загрузка...
Перескочить к меню

Ельцин и его генералы (fb2)

файл не оценён - Ельцин и его генералы 3633K, 603с. (скачать fb2) - Виктор Николаевич Баранец

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Виктор Николаевич Баранец Ельцин и его генералы


В книге использованы фотоматериалы из архива ИТАР-ТАСС, а также из личных архивов Л. Дубининой, Е. Никитенко, Л. Якутина и автора

ПРЕДИСЛОВИЕ

Жизнь Российской армии в последние годы была насыщена интересными и часто драматическими событиями. О них в меру возможного рассказывала пресса. И все же очень многое осталось за кадром. Такова природа военного ведомства, оно всегда стремится хранить секреты и «семейные тайны». Прежде всего те, что касаются конфиденциальных сторон деятельности высшего армейского руководства и его отношений с Кремлем, правительством, парламентом.

За время службы в центральном аппарате «Арбатского военного округа» в качестве советника начальника Генштаба, старшего офицера группы референтов министра, руководителя информационно-аналитического отдела, а затем начальника пресс-службы и пресс-секретаря министра обороны России мне довелось изнутри увидеть жизнь Минобороны и Генштаба. В том числе и те ее стороны, о которых не принято распространяться.

Особый интерес у меня вызывали люди, оказывающие наиболее сильное влияние на судьбу Вооруженных Сил и военную политику, — Верховный главнокомандующий и высшие генералы. Отношения мееду президентом и армией круто изменились: некогда кумир, идол военных, Ельцин сегодня утратил этот имидж. Более того, в последнее время в армии, в том числе и среди высшего командного состава, активно развиваются антипрезидентские настроения. Имея возможность с близкого расстояния наблюдать отношения между Кремлем и Арбатом, я пытался понять суть поступков людей, обладающих доступом к ядерным «кнопкам», в чьих руках судьбы полутора миллионов человек в погонах…

За последние годы на командном мостике Российской армии побывала плеяда известных военачальников: маршал авиации Евгений Шапошников, генералы армии Владимир Лобов, Павел Грачев, Виктор Дубынин, Михаил Колесников, Игорь Родионов, Виктор Самсонов, Константин Кобец, генерал-полковники Борис Громов, Валерий Миронов, Георгий Кондратьев, генерал-лейтенант Александр Лебедь…

По-разному складывались их отношения между собой и с Верховным главнокомандующим. Одни блистали личной преданностью Ельцину и одновременно путались в грязных сетях коррупции. Другие стали жертвами арбатско-кремлевских интриг из-за того, что не любили припадать к кремлевским десницам, умели отстаивать собственное мнение и офицерскую честь не променяли на меркантильную лояльность.

Никогда еще в российской истории не было такого, чтобы в мирное время и за столь короткий период времени у руля государственной военной машины перебывала целая когорта элитных военачальников, для которых по воле президента звездный взлет очень быстро обращался в закат блистательной карьеры…

Логику кадровых игр Ельцина с высшим генералитетом часто невозможно объяснить. Некоторые поднятые им на самый пик военной власти военачальники вскоре смещались, задвигались в тень или сплавлялись в отставку. Некоторые попавшие в немилость президента генералы шли на политические баррикады, в ряды жесткой оппозиции. На их места назначались другие, но и тех нередко постигала та же участь. Были генералы, которые демонстрировали талант верноподданничества, но «не тянули» на своих высоких постах и, пользуясь покровительством Верховного, ударялись в тайный бизнес, обогащались за казенный счет. Иногда таких, будто в насмешку над армией, Ельцин либо повышал в должностях и званиях, либо упорно берег до тех пор, когда можно было их выгодно «сдать» по соображениям политической конъюнктуры или когда вор в лампасах зарывался настолько, что прокурору уже нельзя было не завести уголовного дела или подписать ордер на арест…

Отношение Ельцина к генералам зависело чаще всего от политической ситуации: платил он им должностями и званиями за преданность или карал за строптивость. Политическая карьера Ельцина за годы его пребывания на посту президента России не однажды висела на волоске. И каждый раз в критический момент его спасали генералы. Некоторых спасал и он, иногда закрывая глаза на их «опасные шалости».

Подчас создавалось впечатление, что и президент — Верховный главнокомандующий не властен над некоторыми своими генералами: даже смещенные его указом с поста за серьезные провинности, они оставались в кадрах и вновь пытались прорваться к высоким «доходным» должностям. Бывало и такое, что правоохранительные органы уличали многозвездного генерала в коррупции и крупных преступлениях, но он выходил сухим из воды, несмотря на то что расследование уголовного дела контролировал сам президент…

Иногда понятные всем шаги Ельцина в отношении военной элиты чередовались с непредсказуемыми выпадами в ее сторону. Начиная с весны 1992 года президент пять лет подряд своими указами плодил гигантский генеральский корпус и получал информацию о беспрецедентном дачном «генералстрое» в Подмосковье. И вдруг в мае 97-го, словно ничего не ведая, он стал метать громы и молнии по поводу того, что генералов слишком много, что они разжирели и понастроили себе хоромов. Хотя многие из этих генеральских дворцов стоят вдоль дороги, по которой Верховный главнокомандующий постоянно ездит в свою загородную резиденцию…

Когда долго служишь на Арбате, особенно остро начинаешь понимать, какую огромную роль играет власть президента над армией и ее генералами. Эта власть пронзает Вооруженные Силы не только президентскими указами. Она многообразно отражается в жизни военных людей. Одним она несет царские подарки в виде должностей, званий, орденов и наворованного скарба. Другим — немилость и унижение, крушение надежд, полускотское существование и озлобленность, предвещающую бунт…

И все же, несмотря на все драматические перипетии нашего смутного времени и крутые повороты в судьбах военных людей, осталось много генералов и офицеров, не изменивших кодексу офицерской чести, не пожелавших приспосабливаться к политической конъюнктуре. Для них служение Кремлю и служение России, служение «государю» и служение государству не одно и то же…

Но моя книга не только о Ельцине и его генералах. В своем дневнике я старался запечатлеть то самое важное и характерное, что, на мой взгляд, отражает жизнь нашей армии и ее «мозгового треста» на переломе политических эпох, на склоне уходящего и на пороге грядущего веков.

Я написал об этой жизни так, как ее видел, чувствовал и понимал…

Глава 1. АРМИЯ И ЕЛЬЦИН ПРЕЗИДЕНТСКИЕ СТРАЖНИКИ

ЗИМА 96-го

Я голодный и очень злой. Сегодня опять ушел на службу задолго до того, как проснется семья. Чтобы не смотреть в глаза жене, детям и догине Шерри. Уже который месяц живем без зарплаты. А моего офицерского пайка с осточертевшей говяжьей тушенкой хватает на неделю. В домашнем. холодильнике — пустынная зима. С некоторых пор я стал замечать, что семья каждый вечер встречает меня глазами моей вечно голодной собаки.

Представляю, какой праздник будет, когда принесу домой свои несчастных полтора лимона, хотя к тому времени почти все эти деньги будут уже чужими — долги.

В метро видел сухую старуху. Она держала в руках плакатик: «Подайте Христа ради — хочу кушать». Такой же плакатик мне захотелось повесить на грудь поверх шинели. Я бы только добавил подпись — «Защитник Отечества»…

Скоро уже три месяца как государство не отдает армии долги. А тут еще, как назло, приболела жена и я стал единственным кормильцем в семье. На днях пришлось полдня проторчать в двадцатиградусный мороз на Киевском рынке, чтобы продать комплект зимней военной одежды. Я молил Бога, чтобы меня никто не узнал из своих, генштабовских, или их жен, частенько в последние месяцы забредавших сюда с той же целью. Но случилось именно то, чего я боялся: меня узнал давний знакомый — преподаватель академии Генштаба, отставной генерал. Заметив, что я дымлюсь от стыда, он раскрыл громадную, как танковый чехол, сумку, набитую сантехникой, и сказал:

— Ничего зазорного. Жизнь вынуждает…

У него было отличное настроение. Выгодно загнал два крана, которые зять-офицер припас еще со времен службы в Германии. Предложил «погреться». Выпили. Пошел обмен новостями. Николай Павлович рассказал, что в академию ГШ приехали учиться китайские офицеры и что в альма-матер, в небольшом зале с высокими потолками, оборудуют часовенку — предмет особой гордости начальника академии генерал-полковника Родионова. Подключил художников-добровольцев, уговорил раскошелиться отставника-полковника, председателя какого-то фонда. «А в остальном, как и везде: «Когда же выдадут деньги?»…» Генерал-генштабист вспомнил, как на 23 февраля, в День защитников Отечества, генерал Родионов отказался от ритуального доклада и сказал слушателям и преподавателям: «Невеселый получается праздник. Но будем верить, что доживем до лучших времен». И отпустил людей по домам… А в приемную начальника Генштаба уже в тот же день приполз ядовитый слушок, что Родионов «сорвал торжественное мероприятие». В то время на Арбате служили люди, которые с особой бдительностью присматривали за Игорем Николаевичем. Причины были разные: одни «караулили» должность начальника академии ГШ (Родионову было уже под шестьдесят), другие не без умысла акцентировали внимание министра на том, что он дружит с Лебедем, и коллекционировали его колючие высказывания, свидетельствующие о нелояльности к Кремлю.

Генерал-«сантехник» распрашивал меня о генштабистах, которые были его учениками. Особенно — о начальнике Главного оперативного управления ГШ генерал-полковнике Викторе Михайловиче Барынькине, которого консультировал, когда тот готовился к защите докторской диссертации.

— Кстати, — сказал я генералу, — на 23 февраля Барынькин тоже, вроде Родионова, сказал на торжественном собрании подчиненным, что «невеселый получается праздник»… А накануне попросил министра: «Павел Сергеевич, мне стыдно идти к людям с пустыми руками. Выделите десятка полтора именных часов». Грачев согласился. Дал даже больше, чем просил Барынькин.

В тот день многие офицеры ГОУ ГШ были особенно благодарны министру и своему непосредственному начальнику. Часы «Командирские» шли на старом Арбате нарасхват. Было что выпить, было чем закусить защитникам Отечества… А я представлял, как турист-американец в каком-нибудь Колорадо после возвращения из Москвы будет с гордостью показывать родным и знакомым часы «Командирские» с надписью «От министра обороны России»…

Генерал ушел. Я остался на рынке делать свой бизнес. Чтобы быстрее смыться с места позора, я решил загнать свой товар за 250 водителю таджикского рефрижератора, приехавшему в Москву продавать капусту. Но водила оказался основательным покупателем. Напялив пятнистый ватник, он на своем языке подозвал напарников, и они стали громко обсуждать мой товар. В те минуты мне хотелось быть в черной маске спецназовца…

За последнее время я перебрал много способов левого заработка: после службы собирал мебель в одном из банков на Арбате, разгружал вагоны с древесиной на товарной станции и даже рекламировал «гербалайф» среди пузатых иностранцев у входа в «Метрополь». До тех пор, пока майор ФСБ не посоветовал: «Смойся дальше, чем я вижу». Мои приработки требовали много времени и сил, но были мизерными.

Когда полковникам очень плохо, им в голову лезут очень плохие мысли…

ЖИТУХА

…В дверь моего кабинета кто-то опять стучится. Входит сослуживец. Здоровается, бросает жадный взгляд на пачку сигарет «LМ» (их у нас прозвали «Леонид Макарович»), лежащую на столе.

— Извини, можно стрельнуть?

Слова еще говорятся, а пальцы уже выковыривают сигарету из пачки. Это нормально. Так часто делаю и я. Секунда стыда — зато пять минут кайфа. Лет десять назад я бы скорее пробежал по улице голяком, чем стрельнул у сослуживца сигарету. Сейчас это обычное дело. Убогая жизнь и святые каноны офицерского этикета превращает в условные. Мы опускаемся, сами того не замечая.

Полковник гасит окурок. И смотрит на меня — такие взгляды я каждый день встречаю в пешеходных переходах и в метро…

— Старик, у тебя полтинника до получки не найдется?

Я ничем не могу помочь, поскольку сам рабочий день начал с обхода кабинетов, имея ту же цель. Попытка поправить свое финансовое положение окончилась крахом. Но я не теряю надежды. По лабиринтам узких подземных коридоров, облепленных белоснежным кафелем, бреду в соседнее здание — к другу Валерке, который служит в Центре военно-стратегических исследований Генштаба. На его рабочем столе — огромная секретная карта, усеянная роями цифр и букетами разноцветных стрел, на ней лежит отрывной листок календаря, на котором от руки написано: «Иванову — 100, Петрову — 500, Сидорову — 750»…

— Ты случаем не богат? — опережает меня стратег, озабоченный собственным безденежьем больше, чем коварными замыслами супостатов…

ПРОЛЕТ

По тому же белоснежно-кафельному подземному маршруту возвращаюсь обратно, а навстречу — замминистра обороны генерал армии Константин Иванович Кобец. Неспешная, уверенная походочка, ухоженные вьющиеся волосы, красноватое лицо без признаков недоедания и лукавые тяжелые глаза. Так и хочется сказать: «Дай миллион!»

Каждый раз, когда встречаюсь с этим человеком в коридорах и кабинетах Генштаба, испытываю недобрые чувства. Есть у нас такие генералы, при встрече с которыми в голове мелькают разные нехорошие слова. Уже который год за Кобецом тянется шлейф слухов: его фамилию называют в числе лиц, некогда причастных к деятельности коммерческой фирмы с криминальным душком, в которой тон задавал знаменитый Дима Якубовский. Потом Кобеца уличили в причастности к нечистоплотной сделке, связанной с продажей коммерческой фирме «Люкон» минобороновского 25-этажного дома в Северном Чертанове. В последнее время многие у нас шепчутся о какой-то взятке, якобы полученной генералом от коммерсантов. О его сказочной даче в Архангельском рассказывают легенды… Поговаривали, что у Кобеца надежная «крыша» в кремлевских кругах и потому его пока никто не трогал.

Мы идем навстречу друг другу. На мне нет головного убора, и потому я по уставу обязан прижать руки большими пальцами к бедрам и поворотом головы отдать честь. Честь отдавать не хочется. Я ныряю в ближайший боковой выход… Вернувшись в свой кабинет, начинаю зло рыться в столе в надежде откопать среди вороха бумаг брикет венгерского рыбного бульона — неприкосновенный запас на черный день. Голодная генштабовская мышь уже отгрызла половину моей порции. Стакан, вода, кипятильник. И я уже облизываюсь как кот, нетерпеливо дожидающийся вкусно пахнущей похлебки. С недавних пор из многих кабинетов Генштаба в обеденное время стало потягивать запахами кухни. Поначалу мне это было неприятно. Теперь и в моем кабинете пахнет ухой. И мне уже не противно.

ЭТЮДЫ

…Полковник из «ядерного» отдела Главного оперативного управления Генштаба звонко помешивал супец в широкогорлом китайском термосе, задумчиво поглядывая на таблицу с расчетами по ядерному потенциалу НАТО. Он признался мне, что уже забыл, когда последний раз ходил в нашу столовую.

…Я видел плачущего полковника Генерального штаба: его жена продала любимца семьи — голубого немецкого дога, чтобы купить билет до Хабаровска, — надо было срочно лететь на похороны отца. Мой друг из Питера, помешанный на старинных книгах и собравший за свою офицерскую жизнь редкостную домашнюю библиотеку, сегодня втайне от домашних по выходным дням приторговывает на книжных развалах на Невском. Он рассказал мне о полковнике, которого поймали в библиотеке с «Этюдами о русских писателях» под рубашкой на животе. Книга был редкостная. Типография Сытина. 1903 год…

Во время командировки на Дальний Восток я видел, как американские матросы в Тихом океане со своего корабля показывали нашим военным морякам белые и черные задницы и безудержно ржали вместе с офицерами. А когда-то они отдавали честь нашему Военно-морскому флагу.

В ракетной шахте под Нижним Тагилом я видел майора-дистрофика, который старательно и звонко выскребал алюминиевой ложкой остатки тушенки из консервной банки и рассказывал, что у его детей и жены тушенка эта уже вызывает рвоту.

На Камчатке в магазине Военторга офицеры и мичманы брали продукты «под запись» в долговой книге — до получки. Когда же приходила, наконец, получка, долги в три раза перекрывали ее.

На Арбате ветеран Великой Отечественной войны долго и скандально торговался с чавкающим жевательной резинкой скупщиком наград. Тот предлагал за орден Красного Знамени тридцать тысяч. Старик хотел сто. И кричал на спекулянта:

— Ты еще ссыкун, чтобы давать за добытый кровью орден семь пакетов кефира!

Одно время на станции метро «Площадь революции» рядом с бронзовыми матросами, солдатами и летчиками ежедневно стоял с протянутой рукой инвалид-афганец. Потом он исчез, и однажды я поймал себя на мысли, что в скульптурном оформлении станции чего-то уже не хватает…

…Когда у полковника Крылатова умерла жена, мы скинулись, кто сколько мог. Министерство выделило матпомощь. Полковник приплюсовал свою получку и отпускные. Кое-что прислали родственники. Всего этого еле-еле хватило на похороны и поминки. На оградку уже не хватило — за метр оградки требовали двести баксов… Полковник Крылатое прослужил Отечеству тридцать три года. Имеет два ордена и ранение с афганской войны. Там же был «награжден» гепатитом. До приезда в Москву «намотал» четырнадцать гарнизонов. У полковника Крылатова двое взрослых детей. Он жил с детьми в комнатухе офицерского общежития и платил только за свет и газ — за это его дети по утрам подрабатывали дворниками.

С нами что-то происходит.

В царские времена отставному полковнику полагалась щедрая пенсия, лошадь, высокий светский чин и немалый земельный надел. Во времена советские отставной полковник получал пенсию, равную зарплате высококлассного инженера. Сейчас отставному полковнику кладут пенсию — один лимон триста. А на прощанье — еще 20 окладов (их у нас прозвали «похоронными»). Вместо земельного надела, положенного по закону, он часто получает от государства фигу. За то, что зачастую аж до самых седин не знал, что такое родной дом, что такое нормированный рабочий день. Ибо вся служба — есть ненормированная жизнь на износ. Сегодня по продолжительности жизни офицеры уже почти сравнялись с шахтерами. У нас в Генштабе по этому поводу ходит горькая шутка: по-человечески офицер живет на свете 8 лет. Семь лет до школы и год после пенсии…

За тридцать лет службы я достаточно убедился, что это добровольное рабство, именуемое «священным долгом перед Отечеством», выбирает себе только особая порода людей. А следом идут сыновья, выбирая судьбы отцов.

Есть в этом что-то непостижимое… А может, просто — очень русское? Может, потому, что уже из роддома многие офицеры привозят своих пацанов запеленутыми в неношенные армейские байковые портянки, первой игрушкой становится патронная гильза с запахом пороха, а отцовская офицерская фуражка — любимым головным убором?

Военные династии в России были костяком армии. Иные служили Отечеству почти по 300 лет. Представителей таких военных династий много еще в войсках. Есть они и у нас на Арбате. Но многие сыновья в последние годы все чаще добровольно выходят из строя. То от одного, то от другого полковника или генерала слышу: «Сын бросил академию». «Сын бросил училище». «Сын бросил службу»…

Сыновья уходят. Все чаще уходят и отцы. Кто в коммерцию. Кто на пенсию. Кто на тот свет…

Подполковник Хорьков предпочел добровольную смерть полуживотному прозябанию на службе и послал себе пулю в висок. Его сын, курсант Ленинградского высшего военного командного училища, жутко рыдал и сказал у гроба отца страшные слова:

— Я не хочу быть офицером. Я буду им…

Как-то мой друг полковник Арзамасцев, у которого сын заканчивал школу, сказал мне:

— Не хочу, чтобы мой пацан стал офицером.

И все-таки его пацан стал офицером…

Армия, как и дерево, может засохнуть, если не будут нарастать молодые ветки.

КРАМОЛА

…И опять лезет в голову навязчивая мысль, что все мы живем в каком-то зомбированном состоянии. Сознание не приемлет складывающегося порядка вещей в стране и армии. Но все, на что мы способны, — проклинать этот порядок, возмущаться им в своих прокуренных норах на Арбате и продолжать, подобно стрелкам часов, смиренно и беспрекословно ходить по кругу. Неужели нам только и нужно, чтобы раз в месяц носить домой свои полтора миллиона? Ведь есть же Высший Смысл службы, человеческого существования… Выживать и жить — не одно и то же.

Конечно, когда сосет под ложечкой, когда дочка не хочет идти в школу в штопаных чулках, когда жена сдирает с пальца обручальное кольцо, чтобы снести его в комиссионку, — меньше всего идут на ум высокие слова об офицерском долге, об «особом пути России». Заботы о мешке картошки для семьи становятся гораздо важнее того, в каком направлении развивается государство.

На одной из генштабовских посиделок мой друг и духовный наставник отставной полковник Петрович сказал:

— Мы все очень похожи на героев чеховского «Вишневого сада». Только вздыхаем и треплемся. А «сад» тем временем вырубают…

ВОЙНА

…По кабинетам Генштаба бродит жуткая информация из Чечни. Троих наших пленных дудаевцы распяли на столбах. В аккурат к Пасхе. Гвоздями пробили ладони. Двое сразу потеряли сознание. Третий был покрепче, требовал расстрела. В конце концов чеченцы «сжалились». В этот же день из Кремля пришло сообщение, что Ельцин послал в штаб Дудаева телеграмму — приглашение к переговорам. Еще недавно в Кремле Дудаева называли бандитом. Сегодня он — «сторонник независимости Чечни». Вчера — глава криминально-диктаторского режима и предводитель вооруженных бандформирований. Сегодня — «лидер чеченских сепаратистов»…

В глубокую предгрозовую осень 1994-го Грачев одним из последних наведался к Дудаеву и стало ясно, что дело идет к войне. И все равно президент Ингушетии Руслан Аушев не уставал упорно твердить:

— Борис Николаевич, еще можно договориться!

Как там? «Худой мир лучше доброй ссоры?»

Сегодня послушаешь членов Совета Безопасности того времени — все были против ввода наших войск в Чечню… Войну назвали «восстановлением конституционного порядка». У этой войны уши Степашина, глаза Лобова, усы Шахрая, кулаки Грачева, мозги Ерина, а совесть Ельцина. На их совести — многие десятки тысяч погибших. Средний районный городишко. Шесть полнокровных дивизий по штатам военного времени. Втрое больше — раненых и калек. Ельцин называет это «ошибкой» и просит избрать его преэидентом на новый срок. Чтобы «довести дело жизни до конца». Бывают ошибки, которые больше чем преступление….

Только что по телевизору передали, что на юге Чечни погибло еще два десятка наших солдат.

Юный капитан Дима из генштабовского узла связи чинит мой телефон и голосом храброго правдоискателя, презирающего подслушивающие «жучки», спрашивает у моего друга и духовного наставника отставного полковника Петровича, который служит в ГШ больше, чем Дима живет на свете:

— И у Ельцина хватает совести после всего этого идти в президенты?

Петрович делает вид, что не расслышал вопроса. Он в свое время почти два срока перехаживал в звании за неосторожный анекдот про Хрущева. С тех пор глухота моментально нападала на него, когда речь заходит о первых лицах государства. Но в последнее время Петрович совершает невиданные подвиги. Он все чаще стал говорить вслух слово «Ельцин». Но старые предохранители все еще срабатывают. И потому на вопрос правдоискателя Димы он отвечает так:

— Мой юный друг, совесть и власть несовместимы.

Дима чинит телефон и переваривает крылатые слова Петровича.

Полковник Валера Чебанников отворачивается от компьютера и уточняет:

— Такая власть и такая совесть…

Уже пишется летопись еще одной ратной кампании — чеченской. Хоть бы историки не забыли чего, особенно как десантным полком мы за два часа брали Грозный. А затем вывозили в Ростов, как мороженую говядину, трупы наших пацанов, «умиравших с улыбкой на устах».

На подмосковной военной авиабазе Чкаловской долго не пересыхал ручей цинковых гробов с седыми полковниками и 19-летними юнцами. Уже вся Россия «заминирована» этими неуклюжими и страшными металлическими коробками. «Груз-200» стал единицей измерения «эффективности» нашей политики.

Где-то на северной окраине Грозного в январе 1995-го чеченский снайпер выцелил светлую голову моего друга — полковника Володи Житаренко. Не дай вам Бог входить с похоронной вестью в дом, где жена полковника еще до страшных слов теряет сознание, а дети смотрят на вас живыми глазами погибшего отца, из которых брызжет ужас. Кто хоронил погибших на войне друзей, тот знает, что нет на свете тяжелее ноши, чем гроб друга. Но эта ноша неподъемна, если друг гибнет на бестолковой войне.

Верховный главнокомандующий купался в Черном море, играл в теннис и дегустировал редкостные южные вина, а его полки совсем рядом тупо терзали чеченские села, смутно понимая, какой такой «конституционный порядок» по велению президента они пришли сюда наводить. Слепая жажда мести за погибших товарищей очень часто была двигателем геройства. Еще ни одна армия мира не добивалась победы там, где ее солдаты не понимали, во имя какой идеи они идут на смерть.

Военный хирург, за три чеченских месяца наковырявшийся в человеческом мясе больше, чем за 30 лет службы, рассказывал мне, что чаще всего ему приходилось слышать от искалеченных пациентов крик «За что?». Полковник не знал ответа. Армия не знала ответа. Страна не знала ответа.

…Эта власть неминуемо сталкивает лбами даже родных братьев. Ельцин — сердце власти. Когда-то старушка у нашей церкви в Крылатском сказала мне:

— Борис Николаевич — помазанник Божий.

А на стене автомобильного гаража возле той же церкви огромными буквами кто-то написал: «Господи, покарай Ельцина!»…

БЫЛОЕ

…После того как Горбачев принял «историческое» решение о выводе наших войск из Европы, в частях начался период невиданного морального разложения. Так бывает всегда, когда армия «победно отступает», когда она понимает свое унижение собственной властью. Когда армия чувствует, что сила ее больше не нужна, она разлагается и почти всю свою энергию тратит на то, чтобы успеть поживиться за счет всего, что есть в ее распоряжении…

Я хорошо помню, какую грозную шифровку направил однажды министр обороны главкому Западной группы войск генерал-полковнику Матвею Бурлакову с требованием воспрепятствовать моральному разложению офицерского состава. Формы этого разложения были часто чрезвычайно постыдными. Образ капитана Зубкова, который по ночам снимал с крыш домов телеантенны, а затем продавал их своим же сослуживцам из другого военного городка, остался особой отметиной в моей памяти о тех годах службы в Германии… Армия по исконной своей «оккупационной» традиции заботилась о том, чтобы возвратиться из похода не с пустыми руками. Тем более что ей было известно: дома — безденежье и бесквартирье…

Моральное разложение войск еще больше усугубилось, когда развязали руки «дикому» бизнесу. Сокращение Вооруженных Сил, с их гигантскими и плохо контролируемыми запасами оружия, техники, вещевого имущества и других материальных средств, сращеннное с «разрешенной» в частях коммерцией, породило в армии хищную психологию преступной наживы за счет того, что принадлежало государству…

Самая крупная в мире войсковая группировка — Западная группа войск — в 1991–1994 годах превратилась в Клондайк для военного и гражданского ворья. Вырученные от продажи «излишков» движимого и недвижимого войскового имущества колоссальные валютные средства, которые по указам Ельцина должны были идти на строительство жилья для военных, нередко переводились в российские и иностранные коммерческие банки, где пускались в оборот. Жулики в генеральских погонах в личных целях на всю катушку использовали предоставленное им служебным положением право «управлять» финансовыми и материальными потоками и коммерческими операциями.

Однажды я своими глазами видел документ (копия его потом появилась в печати), на котором начальник Главного управления военного бюджета и финансирования МО наложил резолюцию, которая была, в сущности, рекомендацией подчиненным, как «обойти» указ Ельцина о порядке работы с валютными суммами, вырученными на продаже армейских средств. Суммы были астрономическими. Центробанк настоял тогда на том, чтобы взять под контроль хотя бы половину «военных денег». Его пытались объегорить, скрыть причитающуюся часть. Это делалось под видом патриотической заботы об интересах армии.

Между Москвой и Вюнсдорфом без устали сновали офицеры-челноки, доставлявшие своим начальникам в МО и Генштабе подержанные немецкие машины. Автомобиль, по дешевке купленный в Германии и пригнанный в Россию, для многих составлял одну из жизненно важных целей. В то время, когда у одних командиров день и ночь болела голова о том, как обустроить в России свои «бездомные» части, другие носились по Германии в поисках выгодных партнеров по бизнесу. А часто их и искать было не нужно — они сами появлялись в штабах и предлагали сделки, очень выгодные военным начальникам и крайне невыгодные войскам. Государство и армия несли колоссальные убытки. Чем круче сумма контракта, тем больше «личный доход» того, кто скреплял его собственноручной подписью. Экономить было невыгодно.

Меня поражала наглость некоторых минобороновских генералов: семьи офицеров и прапорщиков частей, выведенных из-за рубежа, ютились в палатках и бараках на пустырях, строительство многих жилых объектов замораживалось «из-за нехватки финансовых ресурсов», а министр обороны и некоторые его замы покупали дорогостоящие иномарки автомобилей, строили роскошные виллы в ближнем Подмосковье, пускали в коммерческий оборот десятки МИЛЛИОНОВ долларов и немецких марок… То было время райской жизни для тех, кто умел «пользоваться моментом». Бесконтрольность и беспринципность государства развращали генералитет и были формой платы власти за лояльность к ней…

Десятки тысяч офицеров и прапорщиков бродили по городам и весям в надежде снять за приемлемую цену угол для семьи, а в это время десятки архитекторов корпели над проектами многоэтажных дач для генералов.

Следователи Генеральной и Главной военной прокуратуры нередко получали «по рукам» за попытку раскрутить уголовное дело, нити которого вели в Минобороны и Генштаб. Тех же, которые были слишком настойчивыми, заменяли на сговорчивых, а уголовные дела «разбивали». В газетах появлялись копии документов, свидетельствующих о преступлениях некоторых высших генералов, назывались российские и иностранные банки, через которые «прокручивались» гигантские суммы минобороновских денег, правоохранительные органы располагали десятками контрактов, говорящих о колоссальном ущербе, который наносится Вооруженным Силам, а Фемида либо отмалчивалась, либо твердила, что «нет состава преступления»…

Когда в «Российской газете» появился первый материал, разоблачающий крупные махинации в Главном управлении торговли МО РФ, Павел Грачев потребовал объяснений от начальника ГУТ МО генерала Виктора Царькова. Тот прислал на Арбат целую кипу «оправдательных документов». На основе их мне было поручено готовить опровержение на публикацию в газете. Поскольку документы были специфическими, я вынужден был обратиться за помощью к специалистам Главного управления военного бюджета и финансирования МО. Нужно было получить ответ на главный вопрос — законно или незаконно на счетах одного крупного московского коммерческого банка оказалось 40 миллионов дойчмарок, полученных из ЗГВ. В ГУВБиФе мне так запудрили мозги, что ни с третьей, ни с десятой попытки даже коротенького текста опровержения нельзя было составить. Оно так и не появилось в газете. В Главном управлении торговли мне упорно и с возмущением твердили, что «Российская газета» врет. Следователь Главной военной прокуратуры «в интересах следствия» отказывался давать какие-либо комментарии. А тем временем преступники в авральном порядке прятали концы…

Генерал Царьков и его сподвижники были арестованы много позже, когда в Генпрокуратуре появились новые руководители… Мой друг, контрразведчик, раскрутил «генеральское дело», за что ему по меньшей мере полагался орден. Оставалось поставить последнюю точку. Но майора отправили в «очередной отпуск по семейным обстоятельствам» — подальше от Москвы. Он был слишком честным офицером…

БЕГСТВО

…В свое время довелось мне сидеть в знатной немецкой пивной с офицерами военной миссии Великобритании. Один из них откровенно покрутил пальцем у виска, когда речь зашла о согласии Горбачева, Шеварднадзе и Ельцина пойти на унизительные условия небывало скорого «бегства» наших войск из Германии.

Когда-то численность английского контингента в ФРГ была в 300 раз меньше советского в ГДР. Англичане уходили более десяти лет. Мы же за три года в авральном порядке вывели 500 тысяч военнослужащих. Почти 70 тысяч из них не имели жилья. Около двух десятков дивизий мы вынуждены были бросить в открытое поле.

В то время я побывал в гарнизоне Богучары, под Воронежем. Строительство городка только начиналось, и офицеры с семьями жили в палатках и кунгах по уши в грязи. Офицеры дивизии не боялись проклинать власть даже в присутствии представителей МО и Генштаба. Никто из них не говорил, что не надо было уходить из Германии. Твердили главным образом о том, что «надо было сделать все толково», планомерно, с достоинством, сопоставляя темпы вывода войск с темпами строительства жилья и военных городков. Истина элементарнейшая. Но на нее, кажется, откровенно начхал Горбачев. Он заработал дешевую популярность у немцев на унижении своих солдат и офицеров. Ельцин пошел тем же путем. И не только не притормозил бегство наших сильнейших дивизий, а, наоборот, ускорил его, пойдя «на более сжатые сроки».

Там, в Богучарах, мы сидели в брезентовой палатке, по которой беспрерывно строчил холодный осенний дождь, пили из минных алюминиевых колпачков разбавленный спирт и смотрели по «видику» любительский фильм о проводах последних российских частей из Германии.

…Явно «уставший» Ельцин, неуверенно дирижирующий военным оркестром и наваливающийся на кого-то из перепуганной дипломатической свиты. Не менее «уставший» замминистра, тайком справляющий малую нужду под трапом самолета. Бывший главком Западной группы войск генерал-полковник Матвей Бурлаков с притуманенным взором. И его замполит генерал Иванушкин, спящий на пресс-конференции своего босса в зале ожидания подмосковной авиабазы Чкаловской 1 сентября 1994 года…

Офицеры штаба некогда элитной танковой дивизии, в ту стылую осень 1994 года сидящей по уши в жирном воронежском черноземе, до слез под ядреный мат ржали над выходками своего Верховного. То был невеселый смех…

Строители постарались на славу. Возвели красивый и уютный городок за «немецкие деньги». На новоселье приехали из ФРГ представители правительства, журналисты. Наши офицеры говорили слова благодарности. Один из них все-таки не удержался, чтобы не «капнуть дегтя в бочку меда», когда стали вспоминать теплые проводы последних советских частей из Германии осенью 94-го:

— Передайте немцам от русских офицеров извинения за неадекватное поведение нашего Верховного главнокомандующего…

…Офицеры из Управления внешних сношений ГШ, регулярно бывающие в МИДе, проведали, что еще зимой 1995 года, накануне празднования 50-летия Победы, Ельцин вел с Клинтоном и Колем нелегкую переписку по поводу того, как проводить Парад Победы в Москве. Будто и Клинтон, и Коль ставили свои условия: одного не устраивал Мавзолей Ленина, другому не хотелось, чтобы по Красной площади маршировали российские войска. Верно ли это, не знаю, но слово «Ленин» на Мавзолее задрапировали, а военный парад с боевой техникой перенесли на Поклонную гору.

Были проблемы у Ельцина по поводу парада и со своими соотечественниками. Фронтовики-ветераны написали ему письмо с просьбой провести парад «по полной схеме» и там, где он был и в 45-м году. Просьбу «виновников торжества» удовлетворили наполовину: парад ветеранов — пожалуйста, военный парад — нет, милости просим на Поклонную гору. Кому трудно — подадим автобусы.

Для «организованных» ветеранов пошили праздничные костюмы. Старики по этому поводу шутили жутко: «Слава Богу, теперь не в лохмотьях в гроб ложиться!» Ветераны в новых костюмах смотрелись прилично. Но внешний вид многих явно портила старенькая стоптанная обувь. Были и потрепанные сандалии на босу ногу…

Кто-то рассказывал, что ветераны просили Ельцина для командования парадом назначить вместо министра обороны другого военачальника. Грачев, дескать, и не фронтовик, и «не та фигура». К этой просьбе в Кремле отнеслись как «старческому бзику» и махнули на нее рукой…

В 1992 году, накануне Праздника Победы, я был поражен одной радиопередачей, в которой утверждалось, что Жуков брал Берлин бездарно, что немецкие летчики были талантливее советских, что некоторые наши военачальники втайне подрабатывали на немецкую разведку…

Меня особенно взволновало безапелляционное утверждение явно «заказного» журналиста, что немецкие воздушные асы намного превзошли наших в количестве лично сбитых самолетов. Я стал звонить на радио, чтобы сделать принципиальное уточнение: в годы войны немцы долгое время вели свои подсчеты по количеству уничтоженных двигателей, а мы — по самолетам врага. Сбив один наш «двухмоторник», они записывали на свой счет две машины…

На радио никто ни о каких уточнениях, и тем более опровержениях, слышать не захотел. Тогда нужна был иная «правда»…

9 мая 1992 года я оказался среди участников так называемого «Марша мира» — какой-то мешанины из российских и иностранных ветеранов великой войны и оркестровых балаганов, заполонивших в тот день Красную площадь. Торжественный Праздник Победы превратился тогда в уродливое шоу: на священной брусчатке главной площади страны, рядом с могилами политиков и полководцев, весело прыгали полуголые дородные девицы и яростно вдувал в медные трубы запах водки и пива забугорный оркестрик «Цеппелин»…

В мае 1995 года после военного парада на Поклонной горе многие ветераны вернулись на Красную площадь. В дальнем углу Александровского сада расстелили на лавках газеты, разложили снедь, плеснули в пластиковые стаканчики.

— За Победу!

Росла гора цветов на могиле Неизвестного солдата. А за поворотом по самые плечи стоял в розах бронзовый Сталин… Закусывали бутербродами и слушали Газманова:

Офицеры, офицеры,
ваше сердце под прицелом
За Россию, за победу — до конца…

Много кругом было чего-то искусственного. Настоящей оставалась только Победа.

…Потом было еще одно торжество — в Олимпийском дворце спорта. Туда председатель комитета ветеранов войны генерал Говоров привез факел, зажженный на могиле Неизвестного солдата. На сцене была сделана большая красная звезда, в середине которой генерал своим факелом должен был зажечь огонь. При его появлении зал встал. Говоров подошел к звезде и наклонил пылающий факел. Но огонь в звезде не вспыхивал.

— Черномырдин, дай газу! — крикнул кто-то в неловкой тишине. Зал засмеялся.

Говоров все еще не мог зажечь звезду и даже издали было видно, что он уже вне себя. Наконец, генерал не выдержал, повернулся к сопровождавшему его полковнику и сунул ему факел в руку. Полковник продолжал тыкать факел в горловину звезды до тех пор, пока высокое пламя не выстрелило оттуда. Грянули аплодисменты.

…А на пятачке возле Большого театра, как и всегда в такие дни, было много народу. Седой подполковник в форме старого образца, на которой позванивал килограмм орденов и медалей, говорил плотно окружавшей его толпе:

— Красная площадь — единственное место в Москве, где Ельцин не дал старому и новому поколениям ощутить себя созидателями и наследниками общей России, общей Истории, общей Победы!

Ему аплодировали…

Я пошел к Кремлю. Там цветами был уже завален не только Сталин. Горы цветов были всюду — у каждой могилы и мемориальной доски с именами полководцев…

Я вернулся к Большому. Подполковник все еще говорил.

— Встаньте на скамейку, вас совсем не видно, — попросили его из толпы.

Он встал.

— Красная площадь — она как священный храм для россиян всех вероисповеданий и идеологических убеждений. Здесь все оставили свои отметины: гении и бездари, творцы и разрушители, гуманисты и деспоты, победители и побежденные, герои и подлецы. Искони площадь эта называлась сердцем Москвы и страны…

Летом 1987 года Войска ПВО, возглавляемые «спящими на должностях» генералами, позволили сопливому немецкому летуну Русту плюнуть в это сердце…

ГЕНЕРАЛ

Накануне 9 мая в Министерстве обороны состоялся торжественный прием известных военачальников — ветеранов Великой Отечественной войны. После банальных праздничных речей и вручения подарков, как водится, — по пять капель. За Победу, за победителей, за не вернувшихся с войны. Не лезла в глотку водка. Не жевалась икра. Что-то противоестественное было в этом совместном застолье старых и молодых генералов и полковников. Герои непобедимой и легендарной, спасшие страну. И «великие стратеги» битвы с депутатами при Белом доме в 1993-м. Киллеры, погрязшие в Чечне… Я чувствовал себя непутевым сыном, промотавшим дорогое наследство отца.

Когда уже был потерян счет тостам во славу именинников и в шумном гомоне невозможно было услышать, о чем с другого конца зала сквозь сигаретный дым лопочет очередной выступальщик, мой сослуживец-полковник сообщил, что предлагается выпить за преемственность традиций. И вновь зазвенел минобороновский хрусталь.

Увидев, что рюмка моего соседа — генерал-полковника артиллерии — не наполнена, я схватил бутылку «Распутина». Генерал накрыл сверху рюмку рукой и угрюмо буркнул:

— Не надо. Я такие тосты не пью. Огоньку позволь?

Мы закурили. Генерал первым нарушил неловкую паузу:

— Как служится, полковник?

— Нормально.

— А как у тебя с совестью?

— Вы о чем, товарищ генерал?

— Я тебе не товарищ. Это Грачев тебе товарищ.

Встреча двух поколений славных защитников Родины грозила перерасти в острый диспут.

— Что вы сделали с нашей армией, полковник?

Генерал шел в атаку. Я не знал, чем ответить.

Тамада с другого конца стола прокричал сквозь балаган:

— Слово предоставляется Герою Советского Союза, почетному гражданину Смоленска и Воронежа… генерал-полковнику… Григорию Алексеевичу…

Мой собеседник резко встряхнул головой и неуверенно встал:

— Налей!

Я налил. Зал притих.

— Мой тост очень краток, — неожиданно звучно и четко сказал мой сосед. — Предлагаю выпить за славную Советскую Армию! Не чокаясь!

После некоторого замешательства публика неуверенно проглотила этот тост. А в сторону «президиума» застолья уже мчался официант, в свободное от основной службы время подрабатывающий стукачом. Минут через пять он вызвал меня в курительную комнату и передал приказ заместителя начальника Генштаба — лично спровадить генерала домой. «Машина у второго подъезда». Я возвратился в зал. Почетный гражданин Смоленска и Воронежа, размахивая нежинским огурчиком, громко пел: «Артиллеристы, Сталин дал приказ»… Нестройному хору ветеранов без явной охоты помогали молодые полковники, настороженно поглядывая в сторону «президиума».

Мой генерал жил на Сивцевом Вражке. В его квартире царил холостяцкий бардак и пахло старой кожаной мебелью. Жена генерала лежала в госпитале. Мы сели на кухне. Хозяин долго вылавливал вилкой помидор в трехлитровой банке. Полоски подсохшего сыра лежали на тарелке, будто маленькие лыжи.

— Ты пей, — сказал мне генерал, — я все равно с тобой чокаться не буду.

Он принес на кухню огромную схему захвата его дивизией плацдарма на Днепре, повесил ее на ручку холодильника и стал читать мне лекцию, то и дело постукивая большой вилкой по стрелам и номерам частей. Где-то за полночь, когда пехотные батальоны уже вырезали фрицев на том берегу Днепра, я заснул и был разбужен негодующим криком:

— Встать! Умыться!

После умывания холодной водой лекция продолжилась, но глаза слипались, и я попросил кофе. После второй бутылки выяснилось, что генерал был ранен в городе, где я родился.

— Если бы я знал, каких засранцев освобождаю, я бы твой город не брал, — сказал мой лектор, сдирая с себя рубашку. — Вот смотри, во что ты мне обошелся.

Его бок был похож на сильно засохшее копченое мясо. Уже светало, когда мы расстались. Генерал стоял на балконе в белой майке и курил. Я махнул ему рукой. Он не ответил. Он со мной так ни разу и не чокнулся…

ЗНАМЕНКА

По узкой улочке Знаменке, проходящей между зданиями Министерства обороны и Генштаба, почти каждое утро Ельцин ездит в Кремль. Примерно в 8.20—8.40 на углу Знаменки и Новоарбатской площади появляется сотрудник ГАИ с радиостанцией и регулировочным жезлом и перекрывает автомобильное движение. В эти минуты, кажется, время останавливается. Что-то очень знакомое чувствуется в этой утренней паузе… Так замирала жизнь на этом перекрестке при Брежневе, Черненко, Андропове, Горбачеве… Замирает она и при Ельцине. Перекрываются километры московских улиц, застывают навытяжку регулировщики и постовые, сбиваются в пробки сотни машин, автобусов, троллейбусов. И народ, опаздывающий на работу, жестоко костерит такое положение и его главного виновника…

Самые нетерпеливые пытаются перебежать через дорогу, и милиционер-регулировщик голосом лагерного надзирателя орет:

— Стоять!!! Назад!!!

Наконец, со стороны кинотеатра «Художественный» на Знаменку, под пронзительный вой сирен и лающие окрики громкоговорителей, врываются «мерседесы», «БМВ» и «форды» с проблесковыми маячками. Затем наступает короткая пауза и — в сопровождении еще нескольких иномарок с охранниками несется длинный «членовоз» с затемненными стеклами и президентским штандартом. Иногда окна «членовоза» открыты и в них видны суровые и упитанные лица телохранителей президента. Если заглянуть в машину с высоты моего генштабовского кабинета, можно заметить в руках охранников маленькие короткоствольные автоматы типа еврейских «узи», очень напоминающие большие пистолеты.

Но даже если президентский кортеж со всем положенным сопровождением промчится под окнами Генштаба, это не значит, что Ельцин был в своей машине. Иногда вместо него в Кремль возят воздух. Верный признак такой хитрости — отсутствие на тротуарах внимательно поглядывающих по сторонам людей в штатском, замаскированных под москвичей со средним достатком.

Однажды я с сослуживцем стоял под красным светофором на пешеходном переходе — пропускали кортеж. Товарищ мой решил закурить, и как-то резко запустил руку в боковой карман (искал зажигалку) именно в тот момент, когда машина с президентским штандартом проезжала совсем рядом. Охранник резко дернулся в окне, а членовоз ошалело прибавил газу. Один из прохожих сказал моему товарищу:

— Такие шуточки иногда начинаются на этом, а заканчиваются на том свете…

Старое и новое здания МО и ГШ на Знаменке — начало длинного каменного коридора, полого спускающегося к Боровицким воротам Кремля. Есть что-то символичное в том, что Ельцин, перед тем как сесть за рабочий стол, минует зону Минобороны и Генштаба — это напоминает ему о том, что у него есть армия.

В марте 1996 года скромная Знаменка могла бы стать всемирно известной улицей: здесь некоторые офицеры Генштаба намеревались задержать кортеж президента и потребовать от него дать указания на выплату обещанного денежного содержания. И только убедительные аргументы одного из бывших сотрудников военной контрразведки, посоветовавшего потенциальным повстанцам не дразнить ельцинскую охрану, остудили их горячие головы…

Глубокой ночью в октябре 1993 года от Кремля до Минобороны президент добирался по узкому бронированному лазу, образованному плотным строем танков и боевых машин пехоты. Такого количества бронетехники Знаменка наверняка не видела за всю свою историю. Как, наверное, не видела она и такого количества охранников, которых нагнали сюда Коржаков, Барсуков и Степашин. В ту ночь Ельцин прибыл в МО, чтобы «выломать руки» высшему генералитету, откровенно тянувшему резину в момент, когда судьба президента висела на волоске. Таким злым, мрачным и бледным я Ельцина еще никогда не видел. На членов коллегии МО он смотрел так, как смотрит голодный удав на обреченных кроликов. Правда, один из замов министра обороны в приватном разговоре со мной нашел другое сравнение: «Мы сидели, как нашкодившие двоечники в школьной канцелярии, куда прибыл разгневанный отец».

…Еще с вечера 3 октября между Кремлем и МО шла интенсивная телефонная перебранка. У меня создавалось впечатление, что тогда от министра обороны и начальника Генерального штаба требовали «экстренных мер» все, кто только имел доступ к «кремлевке». Паникеры так доставали Грачева, что он с трудом сдерживал себя.

— У меня есть только один начальник — Верховный главнокомандующий! — раздраженно кричал он кому-то в трубку.

…Свет в кабинетах, выходящих на Знаменку и Новоарбатскую площадь, был погашен (остерегались снайперов). У приемной министра толпились члены коллегии МО. Несколько попыток министра побудить генералитет к выработке четкой позиции не увенчались успехом. Грачева опять кто-то терроризировал звонками. Генералы тихо переговаривались, курили. По обрывкам их фраз можно было судить, что не армия, а милиция, войска МВД должны были взять на себя наведение порядка в столице. Но Кремль, судя по всему, только на них уже рассчитывать не мог. Кремль звал на помощь армию.

Колебания армейских генералов и их нерешительность в тот период подвигали высшую власть во главе с Ельциным к грани краха… И даже когда президент срочно прилетел сдачи в Кремль на вертолете и стал по телефону раздраженно и жестко требовать от министра обороны решительных действий, коллегия МО все еще колебалась. Перед Верховным возникала реальная угроза потери управления армией и даже ее неподчинения… Весьма вялый ввод войск в столицу, половина которых к тому же остановилась у кольцевой дороги и не решалась (или не хотела?) идти дальше, необъективные доклады Грачева, разоружение большого отряда милиционеров защитниками Белого дома и «пораженческие» настроения руководства дивизии МВД — все это потребовало от президента кардинальных мер по спасению положения (а по большому счету — и себя). Спасти его могли только генералы. Если бы в ту ночь Ельцин не приехал в Минобороны, российская новейшая история могла бы пойти совсем по другому пути…

ИДОЛ

…В конце 80-х мне довелось участвовать в собрании партактива Московского военного округа. Военные встретили Ельцина так, как, наверное, встречали в свое время русские воины появление Кутузова на поле боя. Боже, как же мы тогда его почитали! Казалось, призови нас Бэн вымести Горби из Кремля, мы сделали бы это в мгновение ока. Наверное, после Сталина больше не было у нас политика, к которому бы тогда, в конце 80-х, с таким вожделением относился гражданский и военный люд. Сегодня же в кабинетах и коридорах Министерства обороны и Генштаба я слышу о нем такие слова…

Что же произошло? Почему кумир и надежда армии стал ее противником? Может быть, Россия обречена на то, чтобы сначала слепо молиться на идолов, а затем проклинать их? Знает ли Ельцин, что сегодня офицеры в войсках, сидя за бутылкой водки или разведенного спирта, все чаще задают вопрос: когда же наконец их президент и Верховный главнокомандующий уйдет из Кремля? Бывают уже разговоры и покруче: «А не взять ли нам власть в свои руки?..»

Знает ли Ельцин, что уже в недрах Минобороны и Генштаба некоторые люди поговаривают о создании своей военно-патриотической организации с целью «навести порядок в стране»? Не потому ли специальным представителям ФСБ в МО и ГШ с некоторых пор вменено в обязанность ежедневно докладывать начальству о малейших признаках нелояльности руководства МО к главе государства? Каждый день с Новоарбатской площади на Лубянку улетает краткий и таинственный телефонный доклад: «По «первому» и «второму» все нормально». Это значит, что и министр обороны, и начальник Генерального штаба пока ничего крамольного в голове не держат. Но есть сотни других…

«По результатам социологических исследований, проведенных независимыми армейскими и гражданскими исследователями-учеными, рейтинг популярности Бориса Ельцина в Вооруженных Силах с 42 пунктов (1990 год — 1-е место) упал до 17 пунктов (1994 год — 8-е место)». Это — из «закрытого» социологического опуса. Наверное, не случайно какой-то осторожный минобороновский чиновник написал на нем: «Не для печати»… В 1995 году Верховный по уровню популярности среди военных был уже на 12-м месте…

Для меня же самый точный показатель уровня авторитетности президента в армии — откровения какого-нибудь ротного командира или корабельного мичмана в дальневосточной или северной глубинке. Если восемь войсковых офицеров из десяти костерят Ельцина, то никакими рейтингами такой правды не заменишь.

Наверное, нет в мире такого президента, нет такой власти, которыми бы народ был доволен, как говорится, на все сто. Единодушно «кормчих» люди любят только там, где им приказывают. И тем тяжелее разочарование народа, когда он видит, что жестоко ошибся в сотворенном им же кумире…

В моем архиве до сих пор хранятся ксерокопии дерзких выступлений Ельцина на пленумах ЦК КПСС во время его опалы. Эти материалы пользовались у нас на Арбате популярностью почти такой же, как партизанские листовки в период оккупации… Многие помнят и его выступления на сессиях Верховного Совета СССР. Будущий российский президент до крови драл горло за то, чтобы было введено парламентское утверждение силовых и всех прочих министров, чтобы была исключена возможность использования армии в разрешении внутригосударственных конфликтов. А как яростно он выступал против всяческих привилегий партийной и государственной номенклатуры… Куда же делся тот, бунтующий Ельцин, борец за правду и справедливость?

…Пик авторитета Ельцина в армии пришелся на тот период, когда он был грубо изгнан из состава партийной элиты и оказался на должности руководителя одного из строительных ведомств. К тому времени армия уже разочаровалась «несъедобными» лозунгами Горбачева и, наоборот, — восхищалась смелостью Ельцина, сумевшего бросить дерзкий вызов высшей партийной номенклатуре. Один из сотрудников органов военной контрразведки, полковник Александр Беляев вспоминал:

«В 1991 году в Московском гарнизоне не только младшие, но и старшие офицеры, и даже генералы не боялись открыто говорить друг с другом по телефону о том, за кого они проголосуют на выборах. Мои коллеги не однажды фиксировали случаи, когда в частях, военно-учебных заведениях, в штабах и учреждениях открыто велась агитация за Ельцина, хотя это было запрещено.

А после его победы отмечалось всеобщее ликование. По нашим каналам пошла информация, что почти 80 процентов кадровых военнослужащих и членов их семей проголосовали на открытых избирательных участках за Бориса Николаевича. Некоторые работники политуправления Московского военного округа жаловались: ЦК высказал им резкие претензии за то, что голосование в частях было пущено на самотек и что Кремль крайне недоволен результатами голосования военных в Москве…»

Генерал-майор Вячеслав Трушин, в начале 90-х — ответственный работник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота, рассказывал:

«В ходе выездов наших товарищей в войска и на флоты неизменно отмечался растущий авторитет Ельцина в армии. Мы даже не знали, как об этом докладывать в ЦК КПСС. Ведь легко было предположить, что нас же обвинят в плохой агитационной работе, неумении управлять настроениями военнослужащих… Политуправления некоторых военных округов и флотов провели социологические исследования накануне выборов. Ельцин побеждал безоговорочно. Мы в Главпуре, естественно, велели результаты исследований спрятать с глаз подальше и без нашего разрешения больше никаких исследований и опросов не проводить. Но в ЦК по неведомым каналам информация все-таки просочилась, и наше начальство было вызвано «на ковер» на Старую площадь. Был большой скандал. Перед выборами ЦК нацеливало нас на то, что необходимо ненавязчиво ориентировать военных на голосование «в правильном направлении». Ясно было, что с фигурой Ельцина это направление не связывалось. Мы знали, что такая ориентировка вызовет обратный результат… Было абсолютно ясно, что армия пойдет за Ельциным…»

Уважение — вот то слово, которое, на мой взгляд, лучше всего отражает отношение армии к Ельцину в ту, «дореволюционную» пору… Но уже с лета 1991 года это отношение стало меняться. Еще зимой (особенно после вильнюсских событий) в Министерстве обороны СССР и Генеральном штабе стала бурными темпами нарастать тревога в связи с «вулканическими всплесками» суверенизации республик. Развитие событий в этом направлении означало катастрофу для Вооруженных Сил, поэтому в нашем ведомстве крайне негативно относились к политикам, инициирующим развал СССР.

Мне много раз доводилось быть свидетелем того, как после очередной поездки министра обороны СССР маршала Д. Язова в ЦК КПСС по этажам МО и ГШ тут же начинала распространяться информация о «неадекватной» позиции Ельцина в решении проблемы укрепления единого союзного государства. Такие сведения не только настораживали, но и раздражали военных людей: ведь, в сущности, «пахло» игнорированием итогов апрельского референдума, на котором народ высказался за сохранение Союза. Пожалуй, уже тогда очень многие на Арбате оказались гораздо прозорливее некоторых политиков и предвидели, что развал СССР самый большой удар нанесет по армии. В то время наша военная верхушка уже отчетливо понимала и по многим аспектам неплохо прогнозировала масштабы катастрофы… И чем дальше заходило противостояние между Горбачевым и Ельциным, тем чаще и громче высшие военные чины говорили о том, что Ельцин «ослеп» в своей ненависти к Горбачеву и потому даже там, где Горби предлагал вполне разумные вещи, Бэн «из принципа» выступал против, а порой даже провоцировал «сепаратистские» настроения среди глав республик.

Отношение к Ельцину высшего генералитета, среднего и младшего командного состава Вооруженных Сил, а за ними — и всей армии все больше становилось негативным.

Судя по информации, которую я получал в то время от офицеров, сопровождавших министра обороны СССР во время многочисленных встреч и переговоров Горбачева с республиканскими лидерами, Ельцин тогда явно и скрыто наслаждался незавидным положением президента СССР, пытавшегося спасти Союз, а заодно и свой пост. Горбачев терял стратегическое время в метаниях между теми, кто предлагал ему свои формы устройства государства на новых принципах…

Катастрофа стала особенно зримой в середине лета 1991 года. Мне хорошо запомнилось, как один из высокопоставленных чиновников, близких к аппарату министра обороны и принимавших участие в подготовке военной части переговоров, сказал однажды:

— По сути, идет борьба не Горбачева за спасение СССР, а борьба Ельцина против Горбачева…

Уже тогда образовался клан генералов, явно и скрытно примкнувших к политическому направлению во главе с Ельциным и в предчувствии падения КПСС и Союза определенно рассчитывающих на престижные должности при российском государственном дворе. Подтверждением тому был взлет генералов К. Кобеца, Е. Шапошникова, П. Грачева, Д. Волкогонова, В. Самойлова и многих других.

* * *

Августовские события в Москве, и особенно вокруг Дома российского правительства, стали новой точкой отсчета в отношениях Ельцин — армия. В высшем эшелоне военного ведомства произошло раздвоение: одна часть генералитета считала, что ГКЧП надо было действовать решительнее, а другая не видела необходимости ввода войск в столицу. Но и те, и другие сходились в одном: не было военного путча, просто очень неудачная попытка поддержать ЧП войсками.

Ельцин нарочито акцентировал внимание на том, что удалось подавить именно военный путч. У Белого дома было разыграно грандиозное шоу в честь «победы над врагами демократии» и «военной хунтой». Для «украшения» военными этой массовки нескольким десяткам генералов и полковников МО и ГШ было приказано в форме прибыть на Краснопресненскую набережную. Но больше половины из них явились туда в гражданском…

После того как на белом мраморе Минобороны кто-то огромными красными буквами написал краскопультом «Смерть военной хунте!», в форме появляться на улице стало стыдно… К тому же получалась какая-то глупость — «хунту» звали на праздник. В армии очень тонко чувствовали неискренность этого ликования. В тоже время испытывали и определенную вину за свершившееся, и раздражение из-за того, что были втянуты в политические разборки власть предержащих.

Август стал началом кадровой чистки в армии, в ходе которой самый большой удар был нанесен по генералам, на которых часто без разбору навешивали лейбл «сторонников» ГКЧП и «нелояльных». Комиссию по главе с генералом Д. Волкогоновым (военным советником российского президента) хлестко назвали «президентской». Многие на Арбате недоумевали: почему в Министерстве обороны СССР орудует комиссия, уполномоченная Ельциным, а не Горбачевым?..

Началась активная ловля черных кошек в темной комнате. «Демократически настроенные» члены волкогоновской комиссии вызывали на собеседования генералов и полковников, чтобы определить их дальнейшую судьбу (некоторым сразу объявляли, что они «свободны»), В Минобороны и Генштабе начался бум компромата на «неблагонадежных». Были смещены с должностей многие заместители министра обороны и начальника Генштаба, начальники главных и центральных управлений, начальники академий и военных училищ, командующие войсками военных округов и флотов…

Все это чем-то напоминало 37-й год. Разница была лишь в том, что не было «черных воронков», люди не исчезали бесследно и их не расстреливали… Убирались высочайшие профессионалы, беззаветно преданные Отечеству люди, орденоносцы, ветераны афганской и других войн. В рядах командного корпуса армии образовались «бреши». А на вакантные должности часто назначались генералы, еще не дозревшие до головокружительно высоких постов.

Если внимательно просмотреть некоторые президентские указы 1992–1996 годов, то можно обнаружить любопытную закономерность: самые большие генеральские «звездопады» случались именно тогда, когда это было выгодно Ельцину с точки зрения политической конъюнктуры, удержания власти, усиления лояльности военной верхушки, стимулирования ее рвения или «поощрения» за преданность: накануне октябрьских событий 1993 года и сразу после них, перед вводом войск в Чечню, сразу после парламентских выборов 1995 года (победа коммунистов), незадолго до президентских выборов 1996 года… Таким образом, игра на «генеральской приманке» была для Ельцина способом обеспечения лояльности руководства армии и усиления опоры на него в целях сохранения позиций режима и собственного политического выживания…

ИСТИНА

Знал ли президент о том, что на самом деле происходило в Минобороны и Генштабе, в войсках и на флотах? Уверен, что далеко не всегда и не в полном объеме (не случайно даже пресс-секретарь Ельцина В. Костиков однажды вынужден был признать, что «генералы не доводят до президента всю полноту информации»).

Информация из МО нередко подавалась в Кремль в усеченном либо деформированном виде. Начиная с весны 1992 года долгое время между Ельциным и Грачевым соблюдалось правило: ежедневно (в 10.00) министр обороны докладывал президенту о положении дел в армии. Какими были эти доклады?

По некоторым свидетельствам, Грачев первым делом старался убедить Ельцина, что Вооруженные Силы под его руководством находятся в высокой степени боеготовности и надежно управляемы. Затем сообщалось о текущих проблемах, решение которых чаще всего от Министерства обороны не зависело: финансы, комплектование, жилье и т. д. (министр уже хорошо изучил характер президента и знал, что его раздражали «плакальщики»).

Так продолжалось, пожалуй, до первой половины 1994 года, когда в первом своем послании Федеральному собранию президент давал еще весьма лестную оценку боеготовности армии. Однако явным диссонансом звучали в прессе высказывания некоторых высоких военачальников, которые старались говорить правду о положении дел в войсках.

Пожалуй, острее всех высказывался главком Сухопутных войск генерал-полковник Владимир Семенов. В ряде интервью для прессы он заявил, что боеспособность частей и соединений стремительно падает. Эти откровения Владимира Магомедовича не оставались незамеченными на Арбате. Они, на мой взгляд, стали причиной недовольства руководства МО главкомом. Его начали вроде в шутку называть «оппозиционером», но мало кто не понимал, что подтекст у этого юмора серьезный…

Все громче начинали бить тревогу и другие главкомы и командующие. Они, разумеется, не могли открытым текстом предъявить претензии Верховному главнокомандующему или главе правительства. Но многие в Кремле и на Арбате ясно видели, в чей огород генералы кидают камешки. Думаю, что далеко не случайно президентские аналитические службы во второй половине 1994 года резко усилили внимание к армии…

В то время сослуживец познакомил меня с сотрудником одной из таких служб, который и попросил подготовить предельно честный материал о состоянии боеготовности Вооруженных Сил. Он не скрывал, что официальным документам из МО «уже мало доверия», что в них «много сказок». Даже по одному этому эпизоду можно было сделать вывод, что в Кремле начинают меняться подходы к оценкам боеготовности армии… Вскоре это подтвердилось.

Наверное, впервые за годы своего правления российский президент на совещании высшего руководящего состава армии 14 ноября 1994 года дал весьма жесткую оценку положению дел в Вооруженных Силах, подчеркнув, что располагает информацией по военным вопросам — «не только той, которую предоставляет Минобороны».

До начала чеченской войны оставалось меньше месяца…

ЯДЕРНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК

…В огромном подземном зале Центрального командного пункта Генерального штаба есть одно рабочее место (как войдешь — направо в углу), которое всегда пустует. Хозяин его появлялся тут очень редко. Это место Верховного главнокомандующего.

Если сесть в уютное кресло и открыть дверку левой тумбы стола, автоматически выдвигается полка, на которой стоит телефон цвета слоновой кости. Его называют иногда «ядерным».

Однажды я увидел, что трубка этого телефона примотана к корпусу аппарата красной изоляционной лентой. Сослуживец объяснил:

— Чтобы кто-то ненароком не снял трубку…

Другой полушутя-полусерьезно добавил:

— Особенно если этот «кто-то» будет под кайфом.

И тут же успокоил:

— Без паники: система управления устроена так, что даже если кому-то взбредет в голову потешиться «ядерной трубкой», — сигнал мгновенно пройдет многоступенчатую проверку на пультах управления премьер-министра, министра обороны, начальника Генштаба и т. д.

Время от времени в нашей прессе появляются «страшилки» о «ядерной трубке» или о «ядерном чемоданчике» Ельцина. Эта тема хорошо щекочет нервы. Журналисты, не имея всей информации, часто устраивают между собой «конкурс ядерных сказочников»… Наши генштабисты лишь посмеиваются: пускай дети тешатся, лишь бы народ не пугали. Хуже, если такие сказки начинает рассказывать военный.

В «Комсомольской правде» отставной полковник Роберт Быков поведал читателям, что пуск ядерной ракеты может осуществить какой-нибудь разобидевшийся на всех дежурный офицер… Как-то было, что в роли «ракетного байкаря» выступил президент. А поводом стали события 25 января 1995 года.

Задолго до этого дня наша космическая разведка засекла, что на норвежском ракетодроме на острове Андейя готовится к запуску ракета. Вскоре «другие источники» подтвердили это и успокоили Генштаб: ракета была научно-исследовательской и имела официальное название «Black Brant XII». Подобные ракеты норвежцы запускают регулярно уже более 30 лет и заблаговременно информируют об этом все соседние страны. Еще в декабре 1994 года наш МИД получил из Норвегии такое уведомление. Были оперативно оповещены Минобороны и главные штабы видов Вооруженных Сил РФ. Если я не ошибаюсь, это было еще 15 декабря 1994 года. Таким образом, можно смело утверждать, что запуск норвежской ракеты не был ни для министра обороны, ни для начальника Генштаба неожиданностью.

Москва еще с 1962 года внимательно наблюдала за норвежским ракетодромом. Строго учитывались запуски ракет, которых к декабрю 1994 года насчитывалось уже более 600. Нам было известно также, что запуск «Black Brant» готовился в рамках американского, а не норвежского исследовательского проекта. Научная «боеголовка» тоже была американской, а США к тому же почти полностью взяли на себя финансовую сторону проекта. Задолго до запуска на ракетодром Андейя прибыла большая группа американских специалистов NASA… К наблюдению за запуском и полетом ракеты была готова наша система предупреждения о ракетном нападении (СПРН), которая и без того ведет слежение за воздушным пространством все 24 часа в сутки. Главной заботой специалистов СПРН было лишь не допустить случайного залета «Black Brant» на территорию России (у нас не было полной уверенности, что после почти вертикального взлета ракета не ляжет на курс в сторону нашей границы).

Как и положено, министр обороны заблаговременно проинформировал президента — Верховного главнокомандующего о предстоящем запуске норвежской ракеты и о том, что наши системы к ней готовы и соответствующие «заинтересованные» ведомства в курсе дела. Каково же было удивление генштабистов, когда во время поездки по стране Ельцин на одном из вокзалов вдохновенно рассказывал встречающим «байку» о том, как «неожиданно» поступила информация о норвежской ракете и как он и министр обороны мгновенно и безошибочно «сработали»…

А потом западная пресса подняла шум — мол, российский президент лихорадочно схватился за ядерный чемоданчик! Какой же в этой байке был резон? На мой взгляд, был скрытый сюжет. Тогда пресса особенно яростно чехвостила руководство страны и Вооруженных Сил за бездарные действия в Чечне. А тут и Ельцин, и Грачев показали стране, что армия в боевой готовности и управляема, что благодаря квалифицированным решениям, принятым самим Верховным и талантливо реализованным военным министром, самая сложная задача может быть выполнена блестяще.

В середине февраля 1996 года в связи с 25-летием СП PH министр обороны направил приветствие ее личному составу, в котором, в частности, говорилось: «…благодаря самоотверженному труду, высокому профессионализму воинов СП PH Верховный главнокомандующий, руководство Вооруженных Сил постоянно имеют своевременную и достоверную информацию о ракетно-космической обстановке, необходимую для принятия ответственного решения…»

Грачев не лукавил: информация действительно была своевременной и достоверной…

КОРЕЙСКИЕ «ПЕТУХИ»

…Сведения о том, что в ходе визита в Южную Корею (ноябрь 1992 года) президент России передаст Сеулу магнитные записи, зафиксированные «черным ящиком» сбитого «Боинга-747», стали сенсацией.

Записи были приняты южнокорейской стороной с огромной благодарностью. Передачу их видели по телевидению сотни миллионов людей планеты. Российский президент с особой торжественностью извлекал из чемоданчика кассеты и сооружал из них пирамидку на глазах сияющего Ро Де У. И вот не прошло и трех недель, а мир облетела новая сенсация: пленки были… фальшивыми. Что сделал бы президент любой страны, окажись он в такой ситуации? Он, не исключено, немедленно снял бы с постов руководителей внешнеполитического и военного ведомств. И принес бы публичные извинения корейцам. Наш президент этого не сделал.

В 1993 году я попытался самостоятельно докопаться до истины и вышел на контакты с офицерами одного из управлений МО, которые участвовали в подготовке визита Ельцина в Сеул. После бесед с ними сомнение в подлинности пленки еще больше укрепилось…

Во время визита в Южную Корею Ельцин пустил еще одного «петуха». Чтобы как-то задобрить южных корейцев, страшно обидевшихся на нас из-за сбитого «боинга», президент РФ пообещал, что на Тихом океане российский подводный флот более строиться не будет. Я не знаю, в каком состоянии Ельцин делал это заявление, но зато хорошо помню, что в Министерстве обороны и Генштабе оно вызвало взрыв негодования.

Главком ВМФ РФ адмирал флота Владимир Чернавин на вопрос, кто решил оставить самый большой российский океанический регион без собственной базы строительства подводного флота, заявил, что сам впервые узнал об этом из газет и намерен лично обратиться к Ельцину. Тогда наши морские «сыщики» из военно-морского отдела Главного оперативного управления ГШ обратились за помощью к «своим» в МИДе. Там и узнали, что «идея родилась спонтанно и очень понравилась президенту». Приписывали ее дипломаты своему «хозяину»…

Вскоре из Комсомольска-на-Амуре в Главный штаб ВМФ поступила информация, что руководству завода, строящего атомные и дизельные подводные лодки, прямиком из правительственного аппарата уже поступило распоряжение резать стапеля и недостроенные корпуса кораблей. До сих пор убежден, что от этой катастрофы Россию спас лишь случай: в то время на Дальнем Востоке по приглашению администрации Хабаровского края гостил Александр Руцкой. Его «случайно» завезли в Комсомольск и бросили в разъяренную толпу судостроителей.

Один из военных советников вице-президента позже рассказал мне, что после возвращения из Комсомольска Руцкой «так наехал на Ельцина», что тот в очередной раз стал кричать: «Меня опять подставили». Решение об остановке строительства подлодок на ТОФе все же было отменено. Вернее, спущено на тормозах…

…В тот день в Минобороны было совещание высшего рук-состава, а перед ним Грачев решил показать Ельцину новую форму одежды. Часа за два до приезда президента человек 100, играющих роль «манекенов», выстроили в громадном холле зала коллегии МО и держали под присмотром большой свиты генералов-тыловиков. Минут за 15 до Ельцина появился в черном штатском генерал Барсуков, начальник Главного управления охраны, прошелся по коридору, окинул офицеров и генералов каким-то милицейским, тяжелым взглядом, словно прикидывая, а может ли кто-нибудь на хозяина покушение совершить. Наконец в сопровождении сияющего и чуть ли не подпрыгивающего от радости министра обороны показался Ельцин. За ним — целая армада генералов, с не меньшей, чем у Грачева, печатью восторга на лицах.

Ельцин шел тяжелой ревматической походкой, как-то по-гусиному ставя ноги. Бросалось в глаза, что левая рука его двигалась гораздо меньше правой, иногда она вообще останавливалась и свисала вдоль туловища. Во всем облике Верховного главнокомандующего читалась болезненная усталость: бледный цвет лица, «подушки» под притухшими глазами, характерный наклон спины, цепляющие ковер каблуки туфель…

Еще не так давно на торжественном приеме в Кремле я видел его совсем другим: молодцеватая походка, живое, улыбчивое лицо, яркий блеск глаз — весь он излучал энергию, силу, бодрость, уверенность, — свита еле поспевала за ним.

Глядя, как тяжеловато ступает Ельцин по красной минобороновской дорожке, я думал: «А как же большой теннис, о котором с таким восхищением рассказывал байки Тарпищев?»…

Вот он приближается к очередному «манекену» — генералы вполголоса нахваливают новую форму. «Манекены», вконец уставшие от жары и дикого напряжения, сияют от счастья (так приказано!). Смотрины были недолгими. Президент поинтересовался, не слишком ли сильно новая форма смахивает на западную, и генералы дружно стали утверждать, что нет, обращая внимание Верховного на то, что некоторые элементы заимствованы из военной одежды русской армии. Задав еще несколько вопросов, касающихся, в частности, выразительности эмблем видов Вооруженных Сил и родов войск («Как отличить артиллериста от ракетчика?»), Ельцин то ли сказал, то ли спросил:

— Добро. Утверждаем, Пал Сергеич…

Грачев выпалил:

— Ваше слово решающее, товарищ президент — Верховный главнокомандующий!

— Ну, тогда утверждаем, — сказал Ельцин.

И новую форму уже вскоре запустили в производство.

А когда прошло уже больше года, дотошные журналисты выяснили, что это решение не оформлено на законодательном уровне. Назревал крупный скандал.

Ельцину пришлось задним числом издать указ…

АВАНТЮРА

…Мне кажется, наш военный поход на Чечню с юридической точки зрения можно квалифицировать как бандитизм в особо крупных масштабах. Когда стало окончательно ясно, что оппозиция с помощью русских танков и солдат не способна завалить режим Дудаева, Ельцин поздней осенью 1994 года созвал Совет безопасности (всего лишь совещательный орган при президенте, да и к тому же не было закона о СБ) и поставил вопрос «о восстановлении конституционного порядка». Открытым текстом пошел разговор и о применении военной силы. И вряд ли кто-нибудь из членов СБ не понимал, что дело пахнет войной. Эта война уже шла несколько месяцев. Даже очень наивный человек, и тот никогда не поверит, что «накачивание» стрелковым и тяжелым оружием отрядов чеченской оппозиции, тайная переброска в район их дислокации подразделений спецназа и военнослужащих других частей могли осуществляться без ведома президента — Верховного главнокомандующего. Эмиссары ФСК вели активную вербовку добровольцев в подмосковных дивизиях, Минобороны и Генштаб организовывали их отправку самолетами «на юг»…

Генералы и политики, стоявшие за спинами вооруженного сборища, разгромленного дудаевцами 26 ноября, жаждали реванша. Они и подталкивали Ельцина к тому, чтобы он дал «добро» на проведение силовой операции. Но личную ответственность президента за данную «ошибку» это нисколько не умаляет. Его слово было последним и решающим…

Сейчас некоторые генералы, являвшиеся в то время членами СБ, пытаются доказать, что они были против силовой авантюры. Бывший министр обороны, например, упрекнул Коржакова, что тот «договорился даже до того, что, дескать, Грачев был главным инициатором развязывания боевых действий в Чечне… Сохранились документы в Совете безопасности, свидетельствующие, что Грачев и Ерин, наверное, были самыми ярыми противниками этого»…

Документы действительно сохранились. Вот один из них — выступление министра обороны на заседании СБ 21 декабря 1994 года: «…Мы стеснены в выборе средств и зачастую действуем среди местного населения, жертвы среди которого нежелательны…»; «Мы теряем темп в политических действиях, а отсюда и в применении силы»…

Но главное даже не это. В то время министр ни разу публично не заявил, что он — ярый противник силовой акции в Чечне… Позже выяснилось, что, благословив «карательную операцию», Совет безопасности нарушил более двух десятков российских и международных законов, пактов, соглашений, договоров, конвенций, меморандумов и т. д.

Мне противно было смотреть на одного из наших минобороновских юристов, который в ходе «неформальных» застолий с возмущением перечислял эти документы и говорил о преступном авантюризме инициаторов силовой акции, а потом готовил материалы, в которых не было и тени сомнения в правовой обоснованности их решений…

…Наша Объединенная группировка сшивалась на живую нитку и являла собой уродливое, плохо обученное вооруженное стадо, которое послушно двинулось к чеченским границам, слабо представляя, что его ждет.

На мой взгляд, Грачев совершил преступление, отдав приказ на ввод войск в Чечню. Но не меньшая вина, думается, лежит на совести начальника Генерального штаба генерала, Колесникова, под руководством которого разрабатывался замысел операции. ГШ сводил воедино, координировал по рубежам и времени весь сценарий, он же оценивал результаты разведки и прогнозировал возможный характер развития событий. За спиной Колесникова стояла группа генералов Главного оперативного управления Генштаба — Виктор Барынькин, Анатолий Квашнин, Леонтий Шевцов и другие…

Я помню, какие горячие споры шли в то время между некоторыми генералами и офицерами ГШ. Нечего рассусоливать, говорили одни, прав или не прав Верховный: если есть приказ, его надо выполнять. Их оппоненты стояли на том, что и Ельцин может ошибаться, что министр и НГШ обязаны уберечь его от роковой ошибки, которая обернется бессмысленными жертвами.

Мы, к сожалению, слишком поздно поймем, что слепая генеральская исполнительность тоже может быть преступлением перед народом, перед армией. Перед собственным президентом. Из генеральской беспринципности вызревают сокрушительные поражения. И лишь два тертых афганской войной генерала — Георгий Кондратьев и Эдуард Воробьев, не пожелали пойти на сделку с совестью, отказались возглавить во всех отношениях «сырую» и политически сомнительную операцию.

Чем больше гибло наших солдат и офицеров в Чечне, тем чаще люди задавались вопросом: а по закону ли началась вся эта страшная бойня? Армия хотела быть уверенной, что не совершает заказное убийство, а по всем правовым нормам действительно восстанавливает конституционный порядок в Чечне. И потому ждала, что же ответит Конституционный суд на запрос верхней палаты парламента, усомнившейся в законности применения войск.

И пошел грязный мухлеж среди бела дня. Наблюдая за ним, я думал, что никогда в России не будет ни демократии, ни элементарной справедливости, пока наша Фемида будет чувствовать на себе тугой ошейник власть предержащих и трусливо поглядывать на Кремль…

Суд откровенно топил разбирательство в куче технических и других деталей или же откровенно манипулировал результатами расследований в пользу Ельцина. Армия видела это, и ей было противно от того, что «служители Закона» играли роль наперсточников…

БУДЕННОВСК

Дикие зверства, учиненные бандой Шамиля Басаева в Буденновске, заставили Ельцина устроить небывалый разнос своим силовым министрам. И если раньше яростную критику прессы в их адрес президент воспринимал как происки своих политических противников, то в июне 1995-го он сам убедился, что его силовики — профессионалы хлипкие. Дума потребовала их отстранения. Президенту предстояло сделать нелегкий выбор.

Вероятно, чувствуя реальную возможность вылететь из кресла, министр обороны засуетился: он резко раскритиковал организацию штурма больницы с заложниками, бросил камень и в огород директора Федеральной погранслужбы генерала Андрея Николаева: мол, граница с Чечней была плохо прикрыта. Возмутился тем, что бандиты беспрепятственно проникли в глубину Ставропольского края. И завершил тем, что все это, дескать, результат разобщенности силовых ведомств, надо переподчинить их МО…

Все вроде бы логично. Но те, кого обвинял Грачев, предъявили свои претензии и во всеуслышание сказали о том, о чем «забыл» упомянуть министр обороны: почему Басаев со своей бандой более 50 километров свободно перемещался по тем зонам Чечни, которые контролировали армейские части? Почему банду в Буденновске засекла военная разведка, но при этом никто соответствующим образом не отреагировал? Удары, как говорится, под самый дых.

В Генеральном штабе прикидывали варианты развития событий во время предстоящего «разбора полетов» на Совете безопасности. Первый: «малая кровь» — Ельцин сдает Егорова и Степашина. Второй: «большая кровь» — Ельцин сдает Егорова, Степашина и Ерина. Третий: «прощайте, товарищи» — Ельцин сдает всех силовиков скопом и таким образом спасает правительство, уходит от войны с Думой. Четвертый вариант: «ловись, рыбка, большая и маленькая» — Ельцин сдает Егорова, Степашина или Ерина и кучу ставропольских и чеченских милиционеров-взяточников и их начальников.

Одновременная отставка всех силовиков представлялась нам наименее вероятной. К тому же было ясно, что, устранив Грачева, Ельцин лишался самой мощной опоры в силовых структурах.

Как только стало известно о решении президента убрать, Ерина и Степашина, посыпались комментарии. Бывший «серый кардинал» Ельцина Геннадий Бурбулис сказал, что президент бережет Грачева в качестве «сильного» козыря своей предвыборной борьбы. Трудно было с ним не согласиться. Ведь «сильным козырем» один из самых непопулярных министров России мог стать в руках Ельцина лишь в одном случае: если президент решит его убрать тогда, когда Грачев на политическом рынке будет дороже всего стоить. Было совершенно ясно, что в 1996 году Грачев будет стоить гораздо дороже, чем летом 1995-го. «Павел Грачев столь непопулярен, — писала в те дни одна из газет, — что увольнять его надобно не сейчас, а гораздо ближе к президентским выборам, чтобы неизбежное чувство благодарности и облегчения не было забыто избирателями, когда они подойдут к урнам»…

КОНФУЗИЯ

…После трагедии в Кизляре Ельцин опять собрал Совет безопасности, на котором стал распекать наших силовиков. Это уже превращалось в ритуал. Больше всего досталось главе Федеральной погранслужбы генералу Андрею Николаеву якобы за то, что пограничники пропустили бандитов «аж через две границы».

По большому счету, вина Николаева была наименьшей. Виноваты были все: и Куликов, и Грачев, и Барсуков, и Николаев (в том числе и сам Ельцин, давший «добро» на эту войну). Наша разведка еще 23 декабря 1995 года предупреждала командиров группировки в Чечне о подозрительной активности в Кизляре небольших групп чеченцев. Однако на предупреждение разведки никто всерьез не отреагировал.

На разборке в Кремле перед Ельциным сидели его же выдвиженцы, его силовая команда, каждый член которой получил от Верховного уже немало — высокие звания, должности, маршальские звезды. И в разгневанных словах Ельцина подспудно читался этот упрек: ребята, надо бы платить по векселям…

Но генерала Николаева почему-то было жалко. О несправедливости выпадов Ельцина в его адрес открыто говорили даже те, кто недолюбливал «главного пограничника». То была для него черная полоса…

Накануне в войсках Николаева случилось ЧП: буквально за несколько дней до кизлярской трагедии на границе Чечни с Дагестаном была задержана группа пограничников, якобы намеревавшихся продать большую партию оружия чеченцам. Однако аналитики Генштаба сразу обратили внимание на некоторые странные детали этой мутной истории. Возник целый ряд вопросов, на которые еще следовало поискать ответы:

1. Случайно ли на месте задержания заблаговременно оказалась телесъемочная группа?

2. По какой причине ФСБ «не сумело отследить» получателя груза, хотя имело для этого все возможности?

3. Почему информация о задержании пограничников была выплеснута в СМИ еще до выяснения всех обстоятельств ЧП? (Руководство ФПС заявило, что то была «плановая перевозка оружия» для усиления одной из пограничных комендатур.)

Создавалось впечатление, что Николаев кому-то сильно мешает и его просто подставили. Неправедный и скороспелый гнев президента, обрушенный на директора ФПС, лишь усиливал это впечатление. Уже в день «разбора полетов» на СБ Николаев написал рапорт об отставке, но Ельцин эту просьбу не удовлетворил. Потом главный пограничник объявил, что «обвинения сняты». Но Ельцин публично Николаева почему-то так и не отмыл… Потом был позор Первомайского.

Когда колонна — банда Радуева и заложники — двинулась из Кизляра в сторону Чечни, многие генштабисты дружно заговорили о том, что появилась возможность преподать наконец-то поучительный урок дудаевцам. И хотя Черномырдин в своем выступлении по ТВ заявил, что нельзя жить по принципу «кровь за кровь», профессиональный инстинкт военных подсказывал, что в данной ситуации «добычу» упускать нельзя.

«Сопровождать» банду Радуева прибыл лично начальник Главного управления охраны генерал Барсуков. (По этому поводу у нас на Арбате прошлись: «Осталось только, чтобы группировкой покомандовал еще и повар Ельцина»…) Как одному из «любимых отпрысков царя», Барсукову собрали войско, наверное, раз в восемь превосходящее по численности радуевскую банду. Министр внутренних дел генерал Анатолий Куликов при сем играл роль «правой руки» Барсукова — и это невольно заставляло думать, что уж два генерала армии, которым недавно лично президент вручил в Барвихе еще и маршальские звезды, какого-то там «пастуха Радуева» основательно проучат. Вся Россия, затаив дыхание, следила за движением полководческой мысли Главного охранника. По большому счету, то был не только поединок Барсуков — Радуев, то был поединок Россия — Терроризм. О нашем проигрыше не могло быть и речи.

…Мое воображение уже рисовало картину наподобие той, что случилась с фельдмаршалом Паулюсом под Сталинградом: из глубокой земляной норы генерал Барсуков под пулеметное стрекотание десятков телекамер извлекает сдающегося в плен Радуева. Его банда разгромлена. Президент шлет приветствие войскам и лично руководителю операции. Возмездие наступило! Так будет с каждым!…

Тройным кольцом оцепив Первомайское, Барсуков несколько дней ковырялся подле него, дав возможность Радуеву основательно осмотреться, окопаться, отоспаться. Генштабовские специалисты, уже немало поднаторевшие на уроках чеченской войны, сетовали, что, дав возможность Радуеву забраться в село, Барсуков допустил просчет, не простительный даже для командира взвода, хотя бы неделю повоевавшего в Чечне. Радуева следовало бы вывести на равнину, в удобном месте устроить засаду. Мгновенный бросок спецназа и… Тогда бы боевики бегали бы под нашим огнем с земли и с воздуха, как крысы по ровному столу.

…А Верховный главнокомандующий Ельцин в это время, как заправский охотник-байкарь, рассказывал возле Кремля, как великолепно подготовлена операция, как 38 снайперов день и ночь непрерывно следят за своим целями, сопровождая каждое их передвижение, как будут задымляться улицы села, чтобы заложникам было проще уйти незамеченными. Весть о славной «виктории при Первомайском» с часу на час должна была поступить из Дагестана. Но вместо нее пришло позорное сообщение о том, что Радуев, проскользнув сквозь тройное кольцо стороживших его войск, ушел в Чечню. «Великолепно подготовленная» операция обратилась в конфуз, после которого лучшее, что оставалось сделать Барсукову для сохранения офицерской чести, — немедленно подать рапорт с просьбой об отставке. Но вместо этого была амбициозная пресс-конференция, на которой Барсуков пересказывал ход сражения и искренне удивлялся тому, что бандиты «так быстро умеют уносить ноги по заснеженной пахоте».

…В Минобороны и Генштабе многие ломали головы над тем, как это смог Радуев выскользнуть из тройного кольца с сотней своих бойцов, да еще при этом и вывести почти 100 человек заложников? Рисовали схемы, делали расчеты. И ничего не могли понять: почему боевикам удался прорыв, почему не удалось преследование со стороны федеральной Фуппировки? Ведь у нас были вертолеты, были осветительные бомбы, боевые машины…

Меня жгла и жгла постыдная догадка: а не «расступились» ли наши войсковые командиры перед радуевцами? Отличный повод «кинуть на камни» придворного полководца, отомстить Ельцину за «уворованную победу» по весне 95-го, да и своего министра обороны не дать затмить «викторией» Барсукова…

То были только догадки. Истины никому не узнать…

…В 20-х числах октября Ельцин отправился с визитом в Париж и там на одной из пресс-конференций неожиданно заявил, что Россия не потерпит, чтобы ее миротворческими войсками в Югославии командовали американские генералы.

Это заявление президента повергло в шок многих в МО и ГШ. Ведь не так давно, вернувшись из Женевы, министр обороны сообщил, что достигнуто соглашение с американцами о попеременном командовании международными миротворческими силами и президент России сделает об этом специальное заявление на торжественном заседании Генеральной сессии ООН. Становилось ясно: у президента и министра обороны нет согласованной позиции по этой проблеме. И в Генштабе происходило что-то невообразимое: с утра специалисты, курировавшие наш контингент в Югославии, получали задание проработать вопрос о переброске на Балканы пяти парашютно-десантных полков, днем задача сужалась до двух полков, а вечером — вообще отменялась из-за отсутствия финансовых средств у России. Наутро выяснялось, что необходимые 16 миллионов долларов американцы готовы были за нас заплатить. Но при условии, если мы согласимся предоставить им полное право командовать всем составом миротворческих сил. В том числе, разумеется, и российских. У кого есть деньги, тот и заказывает «югославскую музыку»…

* * *

…Ельцин улетел в Вашингтон на Генеральную сессию ООН. А с чем он туда полетел? Он против того, чтобы нашим миротворческим контингентом в Югославии командовали американцы под натовской «крышей». Но что предложить взамен? Какой конструктивный план был в его голове? Ведь американцы все заранее продумают, силки расставят, только и гляди, чтобы в них не попасть.

Ничего конкретного по миротворцам в Югославии (что могло бы показать самостоятельную позицию Москвы) Ельцин Клинтону так и не предложил. Совсем запутавшись в доводах американской стороны, стремящейся не мытьем, так катаньем встать над русским контингентом, он договорился с Клинтоном «отдать этот вопрос министрам обороны». Таким образом, политическую проблему пытались сделать в каком-то роде военной.

Еще один военно-политический прокол произошел у Ельцина, когда он отвечал на вопросы журналистов. Он очень уверенно заявил, что все вопросы американской стороны по Договору об обычных вооружениях в Европе сняты. И тут, мол, все — поставлена точка. Но Клинтон в тот же день сказал, что до полного решения проблемы еще далеко.

Я вспомнил слова сослуживца: «Иногда там, где не было успеха, Б. Н. его выдумывал»…

Так однажды было и во время визита в США, когда он заявил, что подписана дюжина документов по военным вопросам. А на деле оказалось всего два. Так было, когда президент сказал, что в спорах России и Украины о Черноморском флоте «поставлена последняя точка».

На следующий день после возвращения Ельцина в Москву Грачев собрал огромную свиту генералов и махнул в США выполнять задание президента — решать вопрос о порядке подчиненности российского воинского контингента в Югославии. Задача была прежней — не допустить, чтобы американцы нами руководили…

Пока министр летел за океан, американцы придумали выход — использовать российские парашютно-десантные батальоны в Югославии в качестве «ассенизаторов» военной операции: восстановление мостов, ремонт дорог, разминирование объектов, сопровождение гуманитарных грузов, прием беженцев и т. д.

Собрав вокруг себя сопровождавших его минобороновских и генштабовских генералов и разложив документы, Грачев ломал голову над тем, как быть. Ведь президент даже не успел толком поставить задачу. Сошлись на том, что ни в коем случае не согласимся играть роль вспомогательной силы. С тем Грачев и ступил на американскую землю.

А в это время Ельцина в очередной раз госпитализировали с острым приступом ишемической болезни сердца…

Пожалуй, единственным утешением для нашей военной делегации в США стало то, что без визы российского генерала руководитель миротворческой операции не мог отдать приказ. Ясное дело, что руководитель этот был американцем…

…Наши «разведчики», в тот день побывавшие на Старой площади, доложили: кремлевская свита активно муссирует вопрос о том, кто временно будет исполнять обязанности главы государства в том случае, когда Ельцин на время операции отключится от них. По логике — Черномырдин. Но если случись, что и ЧВС встанет у руля, — многих попросят, как говорится, на выход с вещами. И потому отгонялись даже мысли об этом… Для информационных агентств срочно подготовили заявление — президент продолжает управлять государством.

А Ельцин лежал под капельницей… Несмотря на успокаивающие заключения врачей, вероятность наихудшего варианта развития событий была высокой. В Кремле хорошо понимали, что прежде всего надо подготовиться к долговременной болезни президента. И тут вставал вопрос о передаче управления главным ядерным чемоданчиком главе правительства. Рассказывали, что Александр Коржаков не хотел об этом и слышать. Передача ядерной кнопки главе правительства означала, что к нему автоматически переходила и вся полнота власти. Наши «агенты» рассказывали, что по этому поводу Коржаков якобы сказал: «Если Черномырдин прилипнет к ядерной кнопке, мы его от нее уже никогда не отдерем» (информация об этом уже пошла гулять по западным СМИ).

С той минуты, 26 октября 1995 года, когда из Кремля стали раздаваться противоречивые заявления о здоровье президента, я понял, что правду мы узнаем очень не скоро…

Правды об истинном состоянии здоровья президента у нас в Генштабе и Минобороны никто не знал. Когда же нам из ФАПСИ принесли радиоперехват, в котором говорилось, что в английском парламенте некоторые сенаторы уже потребовали определить новую политику Великобритании по отношению к России «в связи со смертью Ельцина», наше руководство занервничало и бросилось к «кремлевкам» — срочно звонить знакомым чиновникам в президентском аппарате. Чиновники в один голос твердили, что Борис Николаевич быстро поправляется и совсем скоро приступит к нормальной работе…

Для нас, военных, главным был вопрос — кто в Кремле контролирует ядерную кнопку. В то время министр обороны все еще находился в США, и это еще больше обостряло вопрос.

К президенту не пустили даже его первого помощника Илюшина. Было ясно: Ельцин чувствует себя неважно. Некоторое успокоение наступило тогда, когда пришло сообщение, что в Кремлевской больнице находится дежурный офицер с ядерным чемоданчиком. В тот момент это был единственный человек в России, который напрямую мог получить команду от президента в случае ядерного кризиса. Наконец, врачи открыто сказали, что остаток октября и весь ноябрь уйдет на реабилитацию президента. А Коржаков будто бы распорядился сообщить в СМИ, что президент продолжает контролировать ситуацию в стране. Это было грустно и смешно. По этому поводу у нас в ГШ острословы зло шутили: «Не приходя в сознание, президент управляет страной».

Поскольку министр обороны отсутствовал, страховка ядерного чемоданчика президента автоматически переходила к начальнику Генштаба генералу армии Михаилу Колесникову. Для всех дежурных смен и расчетов Стратегических ядерных сил в очередной раз начинались неуютные времена…

5 ноября 1995 года министр обороны РФ генерал армии Павел Грачев сделал «сенсационное» заявление для прессы: он приглашен на беседу к президенту в Центральную кремлевскую больницу. В МО и ГШ многие уже знали, что основная тема предстоящего разговора — Югославия. К тому моменту Грачев уже провел крайне сложные переговоры с Перри по поводу принципов участия российских десантников в миротворческих силах в Боснии. Многие вопросы так и повисли в воздухе, их Грачеву предстояло доработать в ходе очередной встречи с американцами в Брюсселе 8–9 ноября.

В Америке он так и не смог добиться главного — не допустить того, чтобы российский контингент подчинялся натовскому командованию. Россия шаг за шагом уступала инициативу в явном и скрытом соперничестве с США за влияние на Балканах. У Москвы был прекрасный шанс вырвать стратегическую инициативу в развязывании балканской проблемы — провести встречу трех президентов под эгидой Кремля. Но болезнь Ельцина лишила нас этой возможности. Клинтон, затащив югославских президентов на одну из своих военно-воздушных баз, почти принудил их принять американские условия…

Судя по документам, которые готовились в аппарате Грачева для встречи с президентом 5 ноября, речь должна была идти не только о Югославии, но и о Чечне, финансировании армии, участии Вооруженных Сил в выборах и о состоянии их боеготовности. Но Ельцин так и не принял в тот день министра обороны. И это было еще одним подтверждением того, что президент чувствует себя неважно. Настораживало и другое: в какой уж раз без участия президента решался стратегический военно-политический вопрос, от которого зависели позиции России в Европе. И невозможно было понять, кто же будет нести за это ответственность.

Я в очередной раз убеждался в том, насколько же был несовершенен механизм проработки международных военно-политических вопросов. Внешняя политика — прерогатива президента, который опирался на своего помощника по международной политике Дмитрия Рюрикова. При Рюрикове был аппарат, что-то вроде мини-МИДа, с которым «большой» МИД должен был все согласовывать. Самостоятельных решений часто принимать не мог. В отсутствие Ельцина многое мгновенно стопорилось либо попадало в сложные бюрократические сети нижестоящих инстанций, руководители которых, понятно, не решались принимать на себя ответственность.

Гигантская концентрация единоличной власти в руках президента — Верховного главнокомандующего приводила к тому, что нередко не только стратегические, но и тактические проблемы внешней военной политики находились в «инфарктном состоянии». Было абсолютно ясно, что держать в голове сотни сложнейших вопросов Ельцин не мог, да и физически был не в силах в одиночку решать их, имей он даже бычье здоровье.

Чрезвычайно громоздкий и неповоротливый механизм президентской власти устроен так, что он всецело зависел от личной воли Ельцина, его закорючки на указе или распоряжении, из-за чего нередко множество вопросов, в том числе и военных, не могло решаться оперативно. Из-за этого часто возникали «пробки», генералы вынуждены были ждать последнего слова Верховного, а намеченные мероприятия по линии Совбеза и Совета обороны в очередной раз переносились на неопределенный срок.

Даже серые генштабовские офицеры понимали, что нужны серьезные коррективы в Конституции…

…После возвращения в Кремль, 24 января 1996 года, Борис Ельцин за закрытыми дверями встретился с министром обороны.

Вскоре стало известно, что беседа главным образом шла об углубляющемся кризисе в финансовой сфере армии: справка, которую накануне подготовили Грачеву в Главном управлении военного бюджета и финансирования МО, говорила о жуткой ситуации с выплатой денежного содержания военнослужащим и гражданскому персоналу. Во многих гарнизонах задержки уже составляли до 6 месяцев, «тринадцатую» зарплату за 1995 год не выплатили не только в войсках, но и в центральном аппарате Минобороны и Генштаба.

А накануне парламентских выборов Черномырдин в присутствии высшего руководства Вооруженных Сил поклялся, что государство возвратит долги армии по денежному содержанию к «середине декабря». Ложь — родная мать российской политики. Было ясно, что с ее помощью исполнительная власть в очередной раз пыталась задобрить армию за месяц до выборов в Думу.

И вот уже дикторша телепрограммы «Время» несет войскам и флотам архирадостую весть: во время встречи с министром обороны президент России твердо заявил, что все задержки военным по выплате денежного содержания будут «в ближайшее время ликвидированы».

Что-то подобное мы уже слышали осенью 1995 года, когда долги государства по денежному содержанию военнослужащих перевалили за 2,5 триллиона рублей. Тогда Ельцина сумели убедить, что основной виновник такого положения — руководство Главного управления военного бюджета и финансирования МО. В конце ноября вышел президентский указ о смещении начальника ГУВБиФ генерал-полковника В. Воробьева. Ему инкриминировалось невыполнение решений правительства. В чем именно оно заключалось, Кремль умалчивал. Судя по тому, что Воробьева не уволили из армии, а всего лишь «вывели за штат» и стали подбирать ему новую должность, было абсолютно ясно, что идет игра, о которой Ельцин мог и не знать.

Было понятно и другое: тот, кто отважился на столь опасные маневры за спиной президента, явно заинтересован в спасении Воробьева и занимает сильные позиции в Кремле. Вскоре по МО поползли слухи о причастности главного военного казначея к прокрутке бюджетных денег в коммерческих банках, а затем газета администрации президента сболтнула больше положенного… Но всей правды так никто и не сказал.

Наши офицеры, побывавшие в округах и на флотах, тоже сообщали, что там не возлагают больших надежд на твердые обещания Верховного главнокомандующего. Уже не верят в них и очень многие в Минобороны и Генштабе. Время идет — деньги не выдают. Кто попроворнее — ударился в тайный «левый» промысел. Наиболее удачливы те, у кого есть своя машина. Но и им с каждым днем все труднее — слишком много становится конкурентов в Москве. Да и не каждый начальник отваживается систематически прикрывать «извозчиков» — кто-то же должен и вкалывать.

Наш «мозговой трест» день и ночь пашет на всю мощь. Чем хуже становится положение дел в армии, тем напряженнее работа. Здесь никто не работает по восемь часов в сутки. Здесь люди работают столько, сколько нужно. Очень многие уже давно забыли, что такое «нерабочий день». Если ты хоть раз не спал на своем рабочем столе или на поставленных «коробочкой» стульях под шинелью, прогонявшейся сигаретным дымом, — ты здесь не «свой».

После бессонной ночи полковник Генштаба с чувством выполненного долга, с отупевшей головой и воспаленными белками глаз выпадает на Новый Арбат. Он спит на ходу и потому задевает плечом кого-то из прохожих. И слышит:

— Пьянь беспробудная!

Зря ты так, тетя. Сейчас полковник абсолютно трезв. А если и выглядит захмелевшим, так это от счастья служить Родине в кредит.

СКОРОСТРЕЛ

…В октябре и ноябре 1995 года президент был все еще серьезно болен, но тем не менее выполнял функции Верховного главнокомандующего. В Кремлевской больнице решались крупные внутренние и международные военно-политические вопросы. Те генералы и офицеры, которые служили в центральном аппарате Минобороны и Генштаба и по роду служебных обязанностей поддерживали тесные связи с президентскими и правительственными органами, были неплохо осведомлены о том, что теперь судьба многих распоряжений и указов Ельцина почти полностью находится в руках его помощников. Следовательно, уже не глава страны, а его свита начинала определять дальнейшее течение государственной жизни.

В те дни во многих арбатских кабинетах опять заговорили об этом опасно несовершенном устройстве механизма президентской власти. Ведь получалось так, что решение неотложных армейских проблем снова напрямую зависело от частых капризов здоровья Верховного главнокомандующего, у которого нет официального заместителя.

Нередко случалось так, что врачи разрешали Ельцину работать не более сорока минут в день, и тогда ему на рассмотрение и подпись подсовывали самые «горячие» документы, по своему усмотрению отсеивая те, которые «могли потерпеть». А ведь нередко среди них попадались и такие военные материалы, которые требовали оперативного рассмотрения.

Мне кажется, что вообще-то страшно несерьезно говорить о полноценно функционирующей президентской канцелярии в стенах Кремлевки. Ведь ни для кого уже не было секретом, что и врачи, и домашние Бориса Николаевича, и его помощники страсть как пеклись о том, чтобы он не загружал себя работой.

Зная кое-что больше положенного (мой дом — напротив ЦКБ, а некоторые соседи работают там), я никак не мог заставить себя поверить, что президент, ежесекундно прислушивающийся к своему сердцу, способен даже за отведенные ему сорок минут здраво вникнуть в чрезвычайно специфические детали весьма сложных указов, в том числе, разумеется, и военных (некоторые арбатские остряки прозвали их «валидольными»). Даже очень наивный человек никогда не поверит, что президент, оставаясь в больничных покоях один на один с документом, способен за короткое время исключительно точно проанализировать все сонмище аспектов, терминов, цифр, формулировок…

Я много раз был свидетелем того, как у нас в Генштабе готовились некоторые проекты президентских указов по военным вопросам. Они требовали высочайшей профессиональной экспертизы многих десятков специалистов, которые и в здоровом-то виде подолгу «брали на зуб» каждую букву документа и не спешили ставить свою визу даже тогда, когда документ был идеально вылизан.

У меня возникала на лице саркастическая улыбка, когда в прессе появлялось очередное бодрое сообщение о том, что даже в больнице Ельцин интенсивно работает над документами. Чем чаще раздавались бравурные марши в связи с появлением на свет очередной порции «валидольных указов», тем понятнее становилось, что при таком неважном состоянии здоровья Ельцин вряд ли был способен выпускать в день по нескольку десятков директивных бумаг…

Чем больше резвых «уток» о здоровье президента выпархивало из-за высоких кремлевских стен, тем яснее становилось, что кто-то свято верит, что народ за чистую монету примет примитивно сварганенную ложь. Интенсивность появления многих президентских документов на свет в стенах ЦКБ должна была свидетельствовать о несерьезности заболевания Ельцина и о том, что он продолжает твердо держать вожжи управления государством в своих руках. Это было прежде всего жизненно важно для президентского аппарата, пережившего много неприятных минут после ельцинского инфаркта…

В те дни наши спецслужбы часто «пеленговали информацию», что иностранные журналисты ведут по Москве тотальную охоту за малейшими сведениями об истинном состоянии здоровья Ельцина. В западных СМИ все чаще стали появляться сообщения о том, что сфера управления обороной России во время болезни президента — Верховного главнокомандующего фактически перешла в руки его свиты. А глава кабинета остерегался сделать даже малейшее движение, которое свидетельствовало бы о его стремлении «перехватить руль» высшей власти…

И все же, судя по информации, которой я располагал, некоторые кремлевские и правительственные чиновники стремились использовать болезнь Ельцина для решения «замороженных» военных проблем. Тут, наверное, логика была простой: хворого человека лете убедить и подтолкнуть к принятию решений в нужном направлении…

Прекрасно использовал эту ситуацию и глава кабинета министров. Во время посещения ЦКБ он сумел убедить Ельцина срочно издать указ об отстранении нашего главного военного казначея генерала Василия Воробьева от должности. Причем сделано это было так быстро и так скрытно, что удар по своему корешу проворонил даже министр обороны. Прозевали его крестные отцы нашей военной мафии и даже их покровители в президентском аппарате, в правительстве и в парламенте. Они не успели включить «защитные механизмы».

Ельцин подписал один из тех редких указов, которые привнесли в жизнь министерства и Генштаба какую-то редкостную надежду, что справедливость все-таки существует. Словно какой-то очистительный ветерок пробежал по коридорам и кабинетам. Встревожились лишь те, кто имел на душе не меньшие грехи…

В начале 20-х чисел января 1996 года в Москве состоялось очередное заседание глав государств СНГ. На нем обсуждались и военные вопросы. Ельцину подсунули текст выступления, которое оказалось «проходным». Возникало впечатление, что президенту России нечего сказать, ведь и так было известно, что военная интеграция идет с трудом, что более 600 ранее принятых соглашений и договоренностей выполняются со страшным скрипом. По лицам присутствующих в зале глав государств и членов делегаций пробежала легкая усмешка, когда Ельцин заявил, что тенденция к интеграции стран Содружества окончательно сформировалась. В общем, был банальный треп с обязательными «расширить», «наращивать», «усиливать».

Вероятно, сообразив, что его выступление не произвело на присутствующих должного впечатления, Ельцин вдруг ударился в длинный и подробный рассказ о событиях в Первомайском. Многие президенты при этом откровенно позевывали, потому что в газетах и по телевидению обо всем этом уже было подробно рассказано. В манере речи и жестах Ельцина все больше проявлялось то возрастное, что подкрадывается к человеку настолько тихо, что он его и сам не замечает. Он по многу раз повторял одни и те же слова, по-детски восхищался банальными вещами, с сенсационным видом подавал давно всем известное, сопровождая свои байки некорректными движениями рук, что явно свидетельствовало о снижении интеллекта и самоконтроля…

Чем меньше времени оставалось до президентских выборов, тем чаще в кабинетах Минобороны и Генштаба говорили о Ельцине. И это были совсем не те разговоры, которые можно было слышать здесь в конце 80-х и начале 90-х годов. В то время с такой яростной неприязнью говорили чаще всего о Горбачеве. Но и тогда, и сейчас негодование военных имело один знаменатель — унижение армии.

Почти всеобщее неприятие Ельцина в роли следующего президента России подогревалось бурными дискуссиями о Беловежской пуще, августе 1991-го, октябре 1993-го и декабре 1994-го.

Многие теперь признавались, что в свое время голосовали за Ельцина, и не скрывали, что раскаиваются в этом. Разочарование — вот, пожалуй, главное, что становилось характерным в отношении большинства военных к Верховному. Наверное, это естественное настроение людей, надежды которых оказались обманутыми. А может быть, в этом и заключается некий таинственный удел России — сначала сотворить себе кумира, а потом проклинать его? Может быть, в этом и заключается магия одурачивания миллионов — бросить дерзкий вызов власть предержащим, попасть в опалу, бунтовать против несправедливости и привилегий, «кормить» людей «съедобными» лозунгами о лучшей жизни и на этом доверии народа взойти на трон, разоблачить истинное лицо и потом оказаться свергнутым таким же «идолом»?

Когда в «Комсомольской правде» появился материал Ярослава Голованова, газета почти неделю ходила по рукам. Кто-то из наших красным фломастером поставил целую дюжину восклицательных знаков напротив вот этих строк:

«…Ельцин — выдающийся политик уже потому, что, разжалованный, он поднялся «из грязи в князи». Такого в истории России, и тем более СССР, не было. Представляю, как он ненавидел Горбачева, но понимал, что есть только один путь убрать его со своей дороги: развалить СССР, сделать Горбачева президентом несуществующего государства. Это, кстати, вполне устраивало и республиканских лидеров. Власть! Еще вчера надо было вскакивать, когда звонил белый аппарат ВЧ-связи с золотым гербом на крышке и стоять по стойке «смирно». А сегодня? Ты сам царь и Бог! Не надо поддакивать, прикидываться дурачком…

Мог ли, например, Кравчук — политэкономист на уровне Черновицкого финансового техникума, затюканный секретарь по идеологии республиканского ЦК, убежденный атеист, стоявший потом со свечкой в Святой Софии, мог ли Леонид Макарович даже в волшебном новогоднем сне увидеть горящие самоварным пламенем кирасы французских гвардейцев, красную дорожку к распахнутым дверям Елисейского дворца и улыбающегося ему президента Франции? Так скажите, заинтересован был лично Кравчук в развале СССР или нет?»

Некоторые генералы и офицеры, служившие в Свердловске в те времена, когда Ельцин был там первым секретарем обкома КПСС, рассказывали, что у него было прозвище Волшебник Изумрудного города. По его приказу перед очередным ответственным совещанием союзного масштаба все заборы от аэропорта до центра города выкрашивались неизменной ядовито-зеленой краской, а почти весь личный состав Свердловского гарнизона бросали на уборку улиц. В дни «форумов» прилавки свердловских магазинов чем-то напоминали людям сельскохозяйственные и промышленные выставки…

Тогда он смиренно следовал установленным правилам игры. «Прозревшим революционером» он стал уже в Москве, где его нечеловеческому самолюбию сильно намяла бока партийная верхушка, остерегающаяся его энергии и непредсказуемости. И уже тогда трудно было понять, где бунтарь и погорелец действует по глубоким личным убеждениям, а где просто из чувства неукротимой мести «обидчикам».

Из обиженных и лукавых коммунистов вызревали гвардейцы нового режима…

…В начале февраля 1996 года в Москве побывал командующий войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-полковник Анатолий Квашнин. И хотя его визит в столицу принадлежал к категории «нерекламируемых», вездесущие газетчики пронюхали, что генерал за закрытыми дверями встречался с президентом. Просочилась информация, что Ельцин обсуждал с генералом военные аспекты своего плана урегулирования чеченского конфликта. Еще одна новость принадлежала к разряду сенсационных: Верховный якобы предлагал Квашинину на выбор две должности — начальника Генштаба и председателя формирующегося Комитета по координации работы, связанной с реформированием силовых структур. Минобороновские источники в Кремле хотя и отказывались комментировать это событие, но и не опровергали его…

Все это давало повод для новых дискуссий и прогнозов на Арбате. Генерал Квашнин до своего назначения на СКВО ничем особым во время службы в ГШ себя не проявил. Более того, многие еспоминали, что в качестве первого заместителя начальника Главного оперативного управления Анатолий Михайлович «приложил руку» кочень неудачному плану чеченской операции. После ее провала шли разговоры, что он слишком мало покомандовал армией и слишком быстро продвинулся по службе благодаря личной расположенности Грачева…

Зимой 1995 года, когда генералы Кондратьев и Воробьев отказались возглавить «южный фронт», министр и предложил Ельцину кандидатуру Квашнина, отрекомендовав его как военачальника, способного переломить ситуацию. Но после того как Квашнин стал командующим войсками СКВО, шифровок о блистательно организованных и проведенных операциях под его руководством в Генштаб, насколько мне помнится, не поступало. Наоборот, после позорного провала операции по окружению банды Радуева у нас на Арбате стали поговаривать о бестолково построенной системе окружения боевиков, к которой имело причастность и командование СКВО…

Поначалу я был убежден, что президентские предложения Квашнину — очередная кадровая байка, непроверенный слух, каких сотни гуляют в МО и ГШ. Но когда об этом всерьез заговорили генералы из ближайшего окружения министра обороны и начальника Генштаба, стало ясно, что это не анекдот. Информация о встрече Квашнина с президентом свидетельствовала, что Ельцин что-то замышляет на «чеченском фронте». Что именно — держалось в строжайшей тайне. Но уже вскоре по стилю работы командующего кое о чем можно было догадаться…

Возвратившиеся из Чечни во второй половине февраля генералы и офицеры Генштаба в своих рассказах об увиденном то и дело замечали, что были поражены «атомной активностью» командующего войсками Северо-Кавказского военного округа генерала Квашнина.

…С особой тщательностью готовилась операция в поселке Новогрозненский, где якобы окопался весь штаб Дудаева. Туда было согнано огромное количество людей и боевой техники. Многие признаки указывали на то, что организаторам операции страшно хотелось победы над «тысячей бандитов», хотя точно не мог сказать никто, сколько же там боевиков окопалось.

Время шло. Раздолбав поселок всеми имеющимися средствами, руководитель операции победы так и не добился. Более того, дудаевцам удалось уничтожить десятка два российских солдат. Уже шел пятый день операции, а сопротивление дудаевцев не было сломлено. И это — при многократном превосходстве наших сил. Чтобы хоть как-то скрыть этот позор и бездарность тех, кто задумал «новогрозненский котел», министр обороны Грачев поспешил заявить в прессе, что операция закончена…

Многое в тот период указывало на то, что руководство СКВО стремилось поскорее добиться решительного перелома в чеченской войне. Многие в ГШ рассматривали такую боевую активность воинов-северокавказцев в предвыборном контексте. Еще более жестокое сражение произошло в районе Бамута. Главные удары наносились по «осиным гнездам» дудаевских формирований.

Пресса стала жаловаться на то, что ее и на пушечный выстрел не допускают в районы боев. И делала свои выводы: от нее пытаются скрыть методы и последствия сражений… О Квашнине сообщалось, что он якобы во время переговоров с чеченцами даже пообещал «за тридцать минут сровнять поселок с землей», если не будут выполнены условия представителей федеральных властей. Генералы призывали подчиненных поскорее «прикончить гадину в ее логове»…

Когда-то, во времена СССР, страна брала на себя повышенные социалистические обязательства в честь выборов. Теперь в честь выборов мы учились заканчивать войны…

ПИКЕТЧИКИ

Под окнами Генштаба время от времени появляются то большие, то маленькие группы людей со знаменами или плакатами. Пикетчики.

Один раз собирались сторонники скорейшего принятия закона об альтернативной службе. Их было немного, но орали они сильно. Несколько офицеров вышли к ним, пытались объяснить, что ни Минобороны, ни Генштаб эту проблему не решают, к Думе надо идти. К Думе, судя по всему, парням и девчатам было идти лень, они продолжали яростно скандировать:

— Аль-тер-на-ти-ва!!!

Банки с пивом и «бычки» ходили по кругу. Пикет был очень похож на хмельную тусовку.

Подвыпивший патлатик жаловался полковнику: мол, ему, глубоко верующему, призывная комиссия не верит. Он расстегивал рубашку на груди и показывал полковнику большой золотой крест. Вступать в дискуссию с нетрезвыми пикетчиками запрещалось. Но полковник не выдержал и сказал патлатику:

— Я вам охотно верю. — И, оглянувшись по сторонам, добавил: — Если убеждения не позволяют брать. в руки оружие — иди таскать «утки» с говном из-под неподвижных больных. Можно еще устроиться ассистентом хирурга при морге — вскрытие трупов требует настоящих мужчин…

Парень смотрит на полковника лютыми глазами. Офицер явно срывался с «тормозов»:

— Да, можно еще в качестве альтернативы выбрать лопату — строить дорогу через таежные болота. Четыре года отбарабанил — и свободен…

— Тамлаев! Полковник Тамлаев!!!

Генерал в очках со свирепым видом грозит полковнику кулаком из открытого генштабовского окна:

— Тамлаев, ко мне!

Полковнику сейчас достанется за нарушение приказа…

Погомонили, пошумели, разошлись.

…Со стены старого здания Генштаба за всем этим балаганом наблюдает Георгий Константинович Жуков. Его бронзовый бюст обращен лицом к переулку. У груди маршала увядает запыленная красная гвоздика. Когда она совсем засохнет, придет махонькая старушенция с палочкой и попросит кого-нибудь из офицеров положить свежий цветок на место старого. Этот ритуал повторяется уже лет десять.

…На другой день пришли женщины в черных платках с огромным белым транспарантом, на котором черными буквами было написано: «Грачев, где наши дети?» Матери погибших солдат — самые тяжелые пикетчики. К ним страшновато даже выходить. Слезы, крики, проклятия. На беседу с ними снаряжаются самые стойкие офицеры: даже если им будут плевать в лицо — бровью не поведут. Но что может сказать матери погибшего в Чечне солдата простой полковник Генштаба?

Я смотрю из окна своего кабинета на моего мужественного сослуживца и думаю: «Сюда бы сейчас Ельцина или Грачева. Пусть бы отвечали матерям, где их дети».

Среди черных платков замелькало еще штук пять офицерских фуражек. Это полковники из Главного управления воспитательной работы. Им тоже достался черный хлеб — утешать разгневанных женщин. Но нет в природе таких слов, которые могли быть успокоить мать погибшего солдата или офицера. Тем более — на «ошибочной войне»…

…Под окнами Генштаба выросла большая красная клумба — пришли коммунисты.

— Коммунисты разные носят флаги красные! — напевает кто-то из наших, глядя в окно.

Коммунистов много, к ним идут работать наши лучшие гвардейские силы. Среди серьезных лозунгов типа «Долой оккупационный режим!» или «Армия, спаси Россию!» и вот этот: «Вместо Борьки пьяного — изберем Зюганова!»… Коммунисты призывают нас отдать голоса в пользу лидера национально-патриотических сил. В декабре их агитация сработала: многие гарнизоны прислушались. Теперь идет работа на развитие успеха.

Отставник Петрович задумчиво смотрит на пикет и говорит:

— Чует мое сердце, на этот раз дело повернется так, что наши мешки с деньгами возьмут Ельцина напрокат еще на четыре года…

Полковник Чикинов всегда любил выходить к коммунистическим пикетчикам. На этот раз он лежит на подоконнике и скучно смотрит вниз. Я знаю, что коммунисты его обидели: он принес им целый трактат о том, как завоевать армейский электорат, но какой-то высокомерный старичок повертел его в руках, что-то почитал и вернул обратно, сказав, что он сам доктор наук и тоже полковник, на короткой ноге с самим Зюгановым, что у него почти все главкомы знакомые и работа в армии налажена уже неплохо.

…Потом приходили пацифисты — на их огромном флаге была изображена перечеркнутая атомная бомба. Они — то ли пьяные, то ли обкуренные, поорав на нас со стороны переулка, рядком улеглись прямо на тротуар под окнами Управления внешних сношений, да так и лежали, по-братски передавая друг другу «косячок»…

— Эй, ребята, — сказал пацифистам дежурный офицер управления, — вы только в пылу борьбы с милитаризмом групповичок тут не вздумайте устроить!

— Палковник, ложись к нам, — предложила дежурному лахудра в драных джинсах.

— Если я лягу, то ты вряд ли встанешь, — зло огрызнулся полковник.

Приехала милиция и разогнала пацифистов.

Два солдата соскребают со стены крупную красную надпись, сделанную краскопультом: «Офицеры, очнитесь…»

ЛИЦА

У входа в Министерство обороны (со стороны кинотеатра «Художественный») топчется на морозе группа телевизионщиков — проводят опрос: «За кого вы будете голосовать?» Офицеры при виде телекамеры ведут себя по-разному: одни отворачиваются и проходят мимо, другие решаются отвечать. Только ведь надо быть слишком рисковым, чтобы в этой ситуации на вопрос «Вы будете голосовать за Ельцина?» — ответить в камеру: «Нет». И все же таковые находятся… Но тут же франт-генерал то ли в шутку, то ли всерьез поет оду Ельцину.

…Мне почему-то вспоминается июнь 1991 года. Кинотеатр «Октябрь». Встреча с кандидатом в президенты России Борисом Ельциным. Многотысячная толпа, полный аншлаг. Если бы в тот день для встречи был выделен 100-тысячный стадион в Лужниках, и там бы не хватило мест. Мне повезло — я даже сидел. На грязном, затоптанном ковре. И смотрел на Ельцина, как смотрели, наверное, в свое время инфантильные и восторженные курсистки Санкт-Петербурга на Блока и Есенина. Ему почти не давали говорить. Что ни слово — взрыв аплодисментов.

Одному из присутствующих — генералу — с согласия Ельцина предоставили слово. Он встал и проникновенно сказал:

— Борис Николаевич, уважаемые товарищи, я хотел бы проинформировать вас и всех соотечественников, что в армии есть демократически настроенные офицеры, генералы, солдаты, сержанты и прапорщики. Они имеют честь служить вместе с вами на благо нашего Отечества и любимого нашего народа. Мы обращаемся ко всем военнослужащим, к их семьям, близким и друзьям — на выборах по долгу совести, проявив гражданское мужество, проголосовать за независимого главу нашей республики. Мы считаем, что человеку, которому была уготована политическая смерть и сумевшему возродиться, удастся возродить и наше Отечество, его величие и славу…

Если бы во время этой своей «молитвы» бывший начальник кафедры партийно-политической работы Военно-политической академии имени В. И. Ленина генерал Владимир Дудник стоял перед Ельциным на коленях, зал бы принял это как совершенно естественное действо.

Прошло пять лет. И тот же генерал Дудник накануне президентских выборов 1996 года уже не «молился» на своего идола, а метал в него громы и молнии:

— Сегодня ясно, что Ельцину не удалось возродить величие и славу Отечества. Мы свидетели иного: Ельцин вознесся. Вознесся, чтобы забыть клятву, данную на крови павших за него и за Россию, чтобы предать не только свое слово, данное народу и его церкви, но и нашу надежду, и нашу веру. Вместо обещанной демократии мы получили болтовню о ней. Вместо благосостояния — обнищание и без того нищих, вместо просвещения — государственную ложь без меры и конца. Вместо славы и величия — национальный позор. Вместо многажды обещанной военной реформы — бесконечную и бесславную войну, новых вдов, новую кровь и слезы. С одобрения и согласия президента из армии изгнаны реформаторы. Армия на коленях! Имя человеку, предавшему клятву на Конституции и Библии, — клятвопреступник. Сегодня Ельцин вновь готовится стать президентом. У нас один выход — не допустить, чтобы Ельцин вновь баллотировался в президенты России. Скажем ему спасибо за то, что он сделал в начале пути к демократии, и попросим: освободите дорогу другим…

Хорошо, когда к человеку приходит прозрение. Даже с большим опозданием. Он не одинок. Таких — десятки миллионов. Я заблуждался также, как и мой бывший учитель…

…Когда мы избирали Ельцина в первый раз президентом, я бегал с переносной урночкой по квартирам, где лежали неподвижные седоволосые старики, и радовался каждому бюллетеню.

Потом кумир попросил меня «потерпеть до осени». Я терпел. Потом он обещал мне военную реформу. Я верил. Когда-то преподаватели в училище и академии меня учили: можно обмануть человека — нельзя обмануть народ. Теперь я знаю: народ обмануть можно. В том числе и военный. И не однажды…

Еще в то время, когда молодой, опальный и популярный Ельцин летал вокруг американской статуи Свободы, в одной из влиятельных западных газет «Файнэншл таймс» появилась статья публициста Джона Ллойда с мрачными пророчествами:

«…Биография Бориса Ельцина внушает страх. Он не имеет ни программы, ни критического анализа, помимо демагогического осуждения привилегий (об этом он говорит прекрасно), и никаких полезных мыслей о глубинных причинах тяжелого положения своей страны…Возможно, вскоре Борис Ельцин станет президентом Российской Федерации, заняв влиятельный пост, с которого он сможет подвергать обстрелу своего соперника. Советский Союз, или во всяком случае Россия, возможно, когда-нибудь окажется в руках этого хитрого, тщеславного человека с огромной жаждой власти и ловкостью в достижении этой цели. Но его биография не убеждает в том, что России от этого станет лучше, чем было…»

Нас предупреждали. Мы не слушали. «И было нам видение»…

НАКАНУНЕ

…В Министерство обороны и Генштаб по конфиденциальным каналам все чаще и чаще просачивались сведения, что в Кремле денно и нощно идет активнейшая работа по созданию «управляемой системы» выборов президента. Кто-то из наших проговорился, что на прошлых выборах центризбиркомовские шулера упрятали от подсчета почти два миллиона «ненужных» голосов…

Мне вспоминаются слова только что изгнанного из армии генерала:

— Запомни, сынок. Бывают президенты, которые покупают. Но бывают и такие, которых покупают.

…Уже которую неделю страна и армия ждут того дня, когда президент обнародует обещанный им окончательный вариант преодоления чеченского кризиса. Моим сослуживцам по Генштабу этот вариант «до лампочки»: они знают, что пока такого не существует в природе. Генштабовские головы и компьютеры уже перебрали, наверное, миллиона три комбинаций, и ни одна из них не устраивала полностью ни Ельцина, ни Дудаева. Уйти — сдать Чечню. Остаться — продолжать войну. Возникла ситуация, очень похожая на то, если бы человеку предлагали на выбор отпилить руку или ногу. Но если все-таки уходим, то ради чего «приходили»?


Жаркой политической осенью 1993 года президент России зачастил в подмосковные гарнизоны. Справа на снимке — командующий ВДВ генерал-полковник Евгений Подколзин.

В мае 1992 года Б. Ельцин посетил северодвинский военный завод, производящий подводные лодки. Президент облачился в спецодежду и спустился в субмарину.

Весна 1992 года. Президент Б. Ельцин отправляется вместе с маршалом авиации Е. Шапошниковым в поездку по стране.

Осень 1993 года. Тула. Верховный главнокомандующий наблюдает маневры десантников. На снимке (слева направо): командующий ВДВ генерал-полковник Е. Подколзин, президент Б. Ельцин, вице-премьер О. Сосковец и министр обороны генерал армии П. Грачев.

Осень 1993 года. Министр внутренних дел РФ генерал Виктор Брин демонстрирует президенту учения подразделения специального назначения дивизии МВД им. Дзержинского.

23 февраля 1996 года орденом «За военные заслуги» был награжден Главком ВМФ России адмирал флота Феликс Громов…

Сон президента — Верховного главнокомандующего. Может быть, ему снилась армия его мечты — небольшая, мобильная, хорошо оснащенная, а главное — глубоко преданная?

Улыбка последнего министра обороны «империи» маршала авиации Евгения Шапошникова стала знаменитой.

Январь 1992 года. Всеармейское офицерское собрание в Кремле, доставившее Борису Ельцину и Евгению Шапошникову немало неприятных минут.

Февраль 1992 года. Минск. Главком ОВС СНГ маршал авиации Евгений Шапошников, прибывший на совещание министров обороны и председателей комитетов по делам обороны суверенных государств, предпринимал титанические усилия для углубления военно-технической интеграции. С этой целью по его решению состоялся показ военной авиационной техники.

…Когда-то и первый президент России Б. Ельцин и последний министр обороны СССР маршал авиации Е. Шапошников почти в один голос утверждали, что надо сохранить единые Вооруженные Силы…


В МО и ГШ часто звонят из Кремля, вызывают наших на консультации. Генерал, побывавший в Кремле, вернулся мрачный. Сказал:

— По-моему, Ельцин и сам не знает, что делать.

— Ельцин размышляет над генеральным вариантом выхода из чеченского кризиса. — Это пресс-секретарь президента Сергей Медведев объяснял затянувшееся молчание своего патрона. Он напоминал мне адъютанта Петьку, который с крыльца дивизионного штаба кричал бойцам:

— Тихо!!! Чапай думать будет.

Но уже приближался конец марта, а Ельцин по-прежнему молчал.

В Кремле тем временем говорили о важности политических методов урегулирования конфликта в связи с выборами. А в чеченских предгорьях разъяренная армия громила селения. Было ясно: генералам приказано вынудить чеченцев сдаться. О масштабах и интенсивности боев можно было судить хотя бы по тому, что в 20-х числах марта на генштабовских графиках резко поползла вверх кривая гибели наших военнослужащих — за один день 27 трупов…

А Россию и армию продолжали убеждать, что рейтинг Ельцина растет, как на дрожжах…

Один из наших офицеров, поддерживавших контакты с аналитиками президента, однажды услышал в Кремле слова весьма влиятельного чиновника: «Если даже 80 процентов проголосует против Ельцина, мы отсюда не уйдем»… И я вспомнил такую же многозначительную реплику бывшего главы администрации президента Сергея Филатова, который на утверждение одного из собеседников, что «Ельцин все равно вынужден будет уйти» ответил:

— Ну, мы еще посмотрим…

Уже вскоре после парламентских выборов президент вызвал в Кремль на беседу Грачева и в очередной раз обсудил с ним вопрос о финансировании Вооруженных Сил. Вслед за этим Ельцин (тоже — в очередной раз) дал Черномырдину распоряжение немедленно устранить долги армии. Информация об этой отеческой заботе президента активно доводилась руководством Министерства обороны до всех частей в расчете на «положительный отклик».

Кремль возлюбил армию небывало страстной любовью, словно черствый промотавшийся внук обнаружил вдруг «прозрение нежных чувств» к забытой им бабушке, у которой в потаенном сундуке хранился скарб «на черный День»…

Хорошо зная, что в войсках все больше зреет недовольство ходом военной реформы, Ельцин поручил Черномырдину в десятидневный срок представить ему план реформирования Вооруженных Сил (ЧВС в то время находился в отпуске и уговорил президента представить ему план «позже». Потом об этом плане вообще забыли)…

* * *

От досадных мыслей меня отвлекает тихий шорох в углу кабинета. Там, на тумбочке, лежит копия одного из указов о реформировании армии. Огромная генштабовская мышь самозабвенно грызет бумагу. Я боюсь пошевелиться. «Приятного аппетита, коллега…».

Мышь отрывается от бумажного жорева, смотрит на меня малюсенькими глазками и шевелит усами. Она часто стала приходить в гости ко мне в последнее время. Я делюсь с ней бутербродами.

Так и живем.

Какие бы прогнозы ни строили аналитики в тот период, их осевая линия неизбежно проходила через Чечню. Россия ждала: что же предпримет президент? Гражданские и военные ждали главного — мира.

Ельцинский план урегулирования чеченского конфликта начал рушиться сразу после ввода его в действие. Уже через сорок минут пополуночи 2 апреля на Центральном командном пункте Генштаба раздался звонок из штаба Объединенной группировки в Чечне, и дежурный доложил о нападении дудаевцев на позиции наших войск. В первый день действия плана жертв с нашей стороны было даже больше, чем в другие дни…

Главный просчет военной части плана заключался в том, что в Кремле надеялись на мирное и одномоментное разъединение противостоящих сторон в предгорных юго-западных районах республики. Тут же стали искать виновных и нашли их, естественно, среди наших генералов, якобы не повинующихся приказам Верховного главнокомандующего. В штаб Объединенной группировки посыпались грозные телеграммы из Москвы. Командующий группировкой генерал-лейтенант Вячеслав Тихомиров вел себя, как карась на раскаленной сковородке…

В конце концов он под надзором помощника президента по национальной безопасности Юрия Батурина сумел с помпой организовать вывод первой части. Это событие широко рекламировалось по всем каналам телевидения и должно было создать впечатление о том, что план Ельцина стал работать на полную мощь.

А в жизни все было иначе: чеченские и русские солдаты продолжали нещадно колошматить друг друга в юго-западных и других районах. Расчеты кремлевских аналитиков на окончание войны до президентских выборов становились все более призрачными…

Иногда мне казалось, что Кремль уже готов заплатить Дудаеву любую цену, лишь бы дать возможность Ельцину отвязаться от войны, которую он начал. На помощь были призваны президенты Татарстана Шаймиев и Турции — Демирель, и даже король Марокко Хасан II. Загадочно-хитрый бизнесмен Боровой рекламировал свою возможность за считанные минуты организовать прямую телефонную связь Ельцина с Дудаевым. Губернатор Нижнего Новгорода Борис Немцов призывал Ельцина поехать в Чечню и лично встретиться с Дудаевым…

Прибывший на Кавказ Ельцин начал заманивать Дудаева последними своими козырями, обещая невиданно широкие права Чечне в составе России. Ельцин в апреле 1996-го делал то, что должен был сделать еще в апреле 1992-го. Войска понимали это и все больше скрежетали зубами.

— Я не удивлюсь, если кто-то из Кремля приползет к дудаевцам на коленях и попросит прощения, — зло сказал мне дежурный по Центральному командному пункту Генштаба. Красным фломастером он подчеркивал в новой шифровке данные об убитых и раненых…

Мой сослуживец, возвратившийся из Чечни, рассказывал:

— Сижу с офицерами в штабной палатке. Смотрю телевизор. Какой канал ни включаем, везде: «В Чечне уже не стреляют». И тут же звонок полевого телефона: начальник разведки дивизии и его зам попали в чеченскую засаду и погибли…

Все остальное известно. О закулисных сторонах чеченской войны — отдельный разговор. Но нам никуда не уйти от ответа на главный вопрос: можно ли было обойтись без войны? Убежден на сто процентов — да. Начать войну — ума не надо. Договориться — очень трудно. Но лучше сто лет Договариваться, чем хотя бы один день воевать.

И еще. Я не думаю, что всю вину за чеченскую войну надо сваливать исключительно на президента. Хотя, безусловно, первый спрос — с него. Но львиная доля ответственности лежит на совести «серых кардиналов» и крупных специалистов в области обострения межнациональных отношений, ловко пристроившихся за спиной Ельцина (некоторые вновь пошли на повышение)…

Но История все равно высветит их. И тогда мы узнаем, кто и как докладывал президенту о ситуации в Чечне, кто и как «подогревал» его до того момента, когда прозвучала роковая команда Грачеву:

— Действуйте!

И когда видишь бессмысленность человеческих жертв, когда в очередной раз слышишь звонкие удары комьев сырой глины по крышке гроба, в котором лежит твой сослуживец, когда крик жены его и детей раздирает душу и при этом все высокие слова твои о долге перед Отечеством насквозь фальшивы и безутешны, — хочется заорать на всю Россию:

— Зачем посылать людей на войну, которой можно избежать!…

И опять я слышу упорный голос Аушева:

— Борис Николаевич, еще можно договориться…

* * *

По мере приближения к выборам нерешенность чеченской проблемы начинала приобретать для Ельцина стратегическое значение. Чечня становилась чем-то вроде большой дырки в мешке, предназначенном для сбора политических очков. Надо было ее срочнейшим образом «зашивать».

Тайные гонцы Кремля в сопровождении наших генералов день и ночь паслись в равнинных и горных районах республики, ища выходы на Яндарбиева. По разведывательным каналам ГШ все чаще просачивалась информация, что Москва предлагает «чеченским боевикам» невиданные политические льготы — лишь бы они согласились прибыть в столицу на переговоры. Из штаба Яндарбиева долгое время сообщали, что ни о каких переговорах не может быть и речи, если Москва не выполнит главное условие — полный вывод войск.

В конце концов им такой вывод был обещан. Поступила соответствующая команда министру обороны. Грачев отрапортовал: с первого июня начинаю вывод войск. Тогда чеченцы составили целый список других условий и после долгих препирательств согласились прибыть в Москву.

А тем временем тайком заполонившие войска представители ГРУ, ФСК, ГУО, ФАПСИ, Службы безопасности президента вовсю «чистили» строго очерченные районы с эпицентром в аэропорту Северный. Нетрудно было догадаться, что давно обещанный приезд Ельцина в Чечню состоится совсем скоро…

В равной степени как Коржакову, так и Барсукову у нас в ГШ приписывали авторство плана: отправить Яндарбиева со товарищи на одну из подмосковных дач, дать им «хорошо отдохнуть» и поработать над предложениями Кремля, а в это время Ельцин совершит неожиданный рывок в Чечню, проведет там комплекс акций и также стремительно вернется обратно. И глупому человеку было ясно, что в этом сценарии чеченцам отводилась роль заложников. Они и сами вскоре поняли это — когда им не дали возможности встретиться с журналистами и пресекали любую попытку выйти за пределы «дачи»…

Поездка Ельцина в Чечню была просчитана до мелочей: встреча с личным составом одного из полков, пронзительное выступление с опорой на выдающуюся роль армии в достижении мира, награждение отличившихся, подписание указов на броне боевой машины пехоты, «случайная» встреча с жителями одного из сел и стремительное возвращение в Москву.

Бросилось в глаза, что площадка, на которой должен был выступать Ельцин, оформлялась явно на американский манер, точь-в-точь так же, как для Клинтона, когда он выступает в своих войсках: флаг, коврик, небольшой подиум, стойка под микрофоны с гербом…

Когда Ельцин объявил военным: «Война закончена», — многих покоробило. В нескольких километрах шел бой. Военная разведка докладывала о новой концентрации боевиков в Веденском и Ножай-Юртовском районах…

…В 00 часов 1 июня 1996 года согласно уточненному плану урегулирования в Чечне должен был наступить мир. Но уже вскоре, как это было и в апреле, на Центральный командный пункт Генерального штаба от оперативного дежурного Объединенной войсковой группировки в ЧР поступил доклад о продолжающихся обстрелах и жертвах с обеих сторон… Большинство средств массовой информации словно по команде оттеснили на самый задний план вести о положении в Чечне. Создавалось впечатление, что эта тема стала полузапретной. Войну замалчивали, но не остановили…

И Ельцин вообще перестал говорить о Чечне. Он опять «давил» на вероятность гражданской войны в случае прихода коммунистов к власти и то, что в этом случае произойдет раскол и в армии. Иногда казалось, что даже теоретическая победа коммунистов на выборах уже значила для него боль ше, чем чеченская война…

За несколько дней до 16 июня решил поучаствовать в раскрутке Ельцина и кинорежиссер Эльдар Рязанов. Он снял очередной фильм-беседу с президентом. Были у него и военные вопросы, в частности почему военная операция в Чечне не получилась «быстрой и красивой». Ельцин ответил: «Реформа в армии идет плохо, ее не видно. Надо что-то решать».

Рязанов посетовал, что многим непонятно стремление президента любым способом защитить министра обороны. Было заметно, что этот вопрос не понравился Ельцину. Он сухо ответил:

— Я думаю…

НОВЕНЬКИЙ

…После смещения министра обороны 18 июня 1996 года армии было уже не до выборов. Она как нищий, попавший в богатый цирк, следила за сценой и ждала, кто же там появится вместо Грачева.

Ельцин медлил с назначением главного силовика, и это было небезопасно. В Кремль и Барвиху пошли донесения о том, что промедление это отрицательно сказывается на управляемости Вооруженных Сил. Некоторые главкомы звонили в Кремль и просили ускорить решение вопроса. Видимо, Батурин сумел убедить Ельцина, что надо как-то отреагировать. И Ельцин отреагировал.

На имя исполняющего обязанности министра обороны России генерала армии Михаила Колесникова поступила шифровка Верховного главнокомандующего.

Ельцин писал:

«…Я знаю, что вопрос о назначении министра обороны Российской Федерации волнует личный состав армии и флота. Однако считаю нецелесообразным принимать решение о назначении нового министра обороны до окончания второго тура выборов Президента Российской Федерации. Прошу Вас в этот период продолжать боевую подготовку, решать вопросы боевой и мобилизационной готовности, вести работу по укреплению воинской дисциплины во вверенных Вам войсках в установленном порядке, а также обеспечить проведение второго тура выборов Президента России.

Новый министр обороны будет назначен после выборов. Конкретная кандидатура будет определена не только исходя из требований обеспечения боеспособности и боеготовности Вооруженных Сил, но и с учетом потребности в проведении реформ и усиления социальной защищенности военнослужащих. Строительство и реформирование Воооруженных Сил будут проводиться планомерно, с учетом обеспечения социальной защищенности военнослужащих…».

Почему президент считал, что нового министра обороны ему лучше назначить именно после окончания второго тура выборов? Ведь оставлять армию без «хозяина» даже на неделю было нежелательно. А до дня второго тура оставалось немало времени…

То была загадка повышенной сложности. Даже генштабовская «агентура» в Кремле и в правительстве не могла получить внятных объяснений. По одной версии, Лебедь согласился возглавить Совбез при условии, что он лично представит президенту кандидатуру нового министра обороны. И Ельцин просто ждал, что ему даст альянс с Лебедем во втором туре.

По другой версии, не все в Кремле одобряли появление Лебедя, рассматривая его как новый «центр силы», который к тому же хочет иметь своего человека на посту министра обороны. И это вынуждало Ельцина «тянуть резину», дабы перед решающей схваткой команда совсем не распалась (к тому времени она уже и так была сильно «почищена»)… Прежде чем назначить министра обороны, президенту надо было найти сильный противовес Лебедю. Ельцин уже знал, кто это будет. Человек этот уже спешил в Кремль, споткнувшись о коробку из-под ксерокса…

А в стране с каждым днем разрастался ажиотаж вокруг кандидатуры нового министра обороны. Чаще всего в сообщениях СМИ стали мелькать фамилии директора Федеральной пограничной службы генерала Андрея Николаева, начальника академии Генштаба генерала Игоря Родионова, главного военного советнику МИДа РФ генерала Бориса Громова… ~

Секретарь Совета безопасности отлично отрекомендовал президенту начальника академии Генерального штаба генерал-полковника Игоря Родионова: «элитный и порядочный генерал». Такое протежирование вызывало у президента, Чубайса и Батурина настороженность: о Родионове говорили как о «человеке Лебедя». Один из главкомов, побывавший в те дни в Кремле, сказал шутя:

— Президент думает, какого министра назначить — умного или «своего».

В МО подхватили: «своих» у президента много, да «чистых» нет.

Тут действительно были проблемы: за претендентами, даже в звании генералов армии, числилось немало грехов, хотя в их верноподданничестве президент мог не сомневаться. В тот момент и всплыла кандидатура главного военного инспектора — заместителя министра обороны генерала армии Константина Кобеца. Но пресса уличала его в причастности к разного рода неприглядным историям, связанным с мутным бизнесом. А тут еще в «Комсомольской правде» появился огромный материал под заголовком «Придет Кобец — реформам конец»…

То был сильный удар по кандидату в министры, и он вознегодовал. Кобец грозил газете судом. Кто-то из его сторонников помог сочинить заявление для прессы: мол, статья в «КП» — злостный поклеп. И потребовал опубликовать опровержение. Возможно, так и случилось бы, если бы вдруг председатель думского Комитета по обороне генерал Лев Рохлин не выступил в парламенте с сенсационным разоблачительным докладом о коррупции в армии. «Достойное место» в докладе отводилось и Кобецу.

Потом стало известно, что еще более сильный компромат был представлен в администрацию президента спецслужбами и правоохранительными органами. На кандидатуре главного военного инспектора Кремль поставил крест…

А репутация Родионова была безупречна. И Ельцин, наконец, решился. 17 июля 1996 года генерал-полковник Игорь Родионов стал министром обороны России.

Поздравляя его с назначением, Ельцин посоветовал:

— Игорь Николаевич, не повторяй ошибок Грачева — не светись в телевизоре…

Совет был странным: пост-то один, да ведь люди очень разные.

Уже через несколько месяцев после назначения Родионова вспыхнула перепалка между руководством военного ведомства и Советом обороны из-за различных подходов к концепции военной реформы. Пресса стала муссировать слухи о скорой отставке министра. Тем более что слишком грозен был тон, с которым президент в унисон с Батуриным оценивал позицию руководства МО. Все это было плохим предвестием для Арбата…

…Ельцин хорошо знал, что отношения между секретарем Совета обороны и министром обороны не заладились уже с первых месяцев службы Родионова на Арбате. Самолюбие Батурина было сильно ущемлено, когда Ельцин «со слезами на глазах» был вынужден еще в ходе своей президентской кампании 1996 года сместить Юрия Михайловича с должности секретаря Совета безопасности и назначить на его место Александра Лебедя. Когда по рекомендации Лебедя министром обороны был назначен Родионов, эта связка и для Батурина, и для Чубайса стала играть роль раздражителя: два ключевых силовых поста оказались в руках политических противников, сплотившихся еще под знаменами Конгресса русских общин…

Лебедя быстро «съели». Валить Родионова было сложнее: он не столь импульсивен, как Лебедь, гораздо осмотрительнее в словах и действиях, у него большой управленческий опыт.

Став секретарем Совета обороны, Батурин получил выгоднейшую командную высоту между Ельциным и Родионовым и на полную катушку использовал преимущества своего положения. Без согласования с Батуриным на стол президенту не ложилась ни одна родионовская бумага. «Допуск к телу» тоже регулировался Батуриным. Многие обращения Родионова, и его неоднократные просьбы встретиться с президентом были проигнорированы.

У многих на Арбате Батурин вызывал, мягко говоря, раздражение. Наверное, прежде всего потому, что он никогда не был военным, слабо знал жизнь армии. Даже во внешне умных его речах профессионалы часто улавливали детали, которые выдавали скольжение по поверхности. Саркастические улыбки у генералов и полковников вызывали сообщения прессы о том, что Юрий Михайлович «между делом» разработал какой-то важный законопроект, что он во время обеденного перерыва на основной работе ходит из Кремля в МГУ читать лекции. И вдобавок к этому — еще и прошел курс подготовки космонавта. А давно обещанное заседание Совета обороны, на котором должен был обсуждаться стратегический вопрос — концепция реформы армии, — все откладывалось… Зато удавалось «мариновать» многочисленные предложения Родионова. Первое же представление на назначение почти двух десятков генералов, которых министр забирал в свою команду, откровенно задвинули в долгий ящик. Ельцин лежал больной и оправдательный мотив был надежный.

Потерпев пару месяцев, Родионов все же пробился на прием к Ельцину, сумев преодолеть плохо замаскированное сопротивление. Вскоре последовали назначения. Начала формироваться команда министра. Но регулярные доклады о положении дел в армии и других силовых ведомствах шли к президенту по-прежнему в основном только через Батурина. И нетрудно было представить, что секретарь Совета обороны работу Министерства обороны, Генштаба и лично Родионова подавал в соответствующих его позициям красках…

То, что Родионов успешно совершил кадровый прорыв, еще не давало ему повода рассчитывать на дальнейший успех в реализации своих замыслов. В руках Кремля были мощные рычаги для того, чтобы не дать Родионову развернуться, — деньги. И без того мизерное финансирование армии в иные месяцы сводилось уже к нулю. Родионов метался и нервничал. Это было то, что нужно: в Кремле знали, что даже Грачев вызывал у Ельцина иногда яростное раздражение, когда просил денег. Однажды президент не выдержал и почти крикнул своему фавориту: «Пал Сергеич, я вам сколько раз говорил, что есть такие участки военной реформы, которые не требуют денег!»

Ельцину докладывали: Родионов требует денег. Ельцин приходил в ярость. То же самое было, когда Родионов прислал в Совет обороны свой проект военной реформы. Она должна была обсуждаться на заседании СО. В телефонных разговорах с президентом Родионов уже не просил, а настаивал, чтобы глава государства изыскал возможность как можно быстрее обсудить основные положения концепции военной реформы.

Ельцин еще в декабре 1996 года пообещал Родионову что обязательно вскоре проведет заседание Совета обороны. Батурин его отговорил. Не состоялся совет и в январе. Так тянулось до самой весны. 19 мая Родионов позвонил Ельцину и уточнил регламент работы СО, назначенного на 22 мая.

Ельцин сказал ему:

— Меня тут пытаются уговорить опять не проводить Совет обороны, передвинуть на более поздний срок. Но проведем его обязательно, как договаривались.

Накануне Батурин докладывал свое мнение о проекте реформы, присланном Родионовым в Кремль для ознакомления.

Легко догадаться, какие были выводы… Министр обороны подвергает недопустимой критике высшее руководство страны за положение в армии, пытаясь переложить на него часть ответственности за собственную бездеятельность. Родионов кардинального сокращения армии в 1997 году не намечает, хотя Верховный главнокомандующий потребовал сократить Вооруженные Силы на 200 тысяч человек. Родионов упорно не хочет понимать экономической ситуации в стране и опять требует денег на реформы, не принимает мер к сокращению генеральских должностей, вместе с начальником Генерального штаба генералом армии Самсоновым ищет пути укрепления контактов с президентской и правительственной оппозицией. И при этом все более мощную поддержку Родионову и Самсонову оказывает «весьма нелояльный» к Кремлю председатель Комитета Госдумы по обороне генерал Лев Рохлин…

Но главная «опасность» в том, что Родионов и Самсонов решили вырвать из рук президента — Верховного главнокомандующего жизненно важный орган контроля над Вооруженными Силами — Совет обороны. Они предложили, чтобы секретариат СО вошел в структуру Генштаба, и таким образом он — Батурин — станет всего лишь подчиненным Самсонова…

На заседание Совета обороны президент отправлялся с уже готовым решением.

Офицеры Службы безопасности президента и Федеральной службы охраны приказали комендату Генштаба отобрать пистолеты у всех постовых по маршруту следования Ельцина в кабинет министра и зал коллегии, где должен был состояться совет. Напуганные прапорщики безропотно сдавали оружие, искренне дивясь этому первому за время службы на Арбате случаю. У меня создалось впечатление, что Служба безопасности собиралась кого-то арестовывать или боялась покушения на Ельцина…

Коридоры опустели. Все замерло. Арбат напрягся.

…В окружении большой свиты генералов во главе с министром и начальником Генштаба появился президент. Он шел медленно, и я вспомнил, как когда-то охрана вприпрыжку еле поспевала за Ельциным, стремительно идущим по этому же коридору, по этому же красному ковру…

По мрачному лицу и холодной интонации голоса Родионов почувствовал, что Ельцин приехал на взводе. Он вошел в кабинет министра, бросил взгляд на то место, где при Грачеве всегда висел его портрет. Там теперь висел золотистый герб. Ельцин еще больше помрачнел. Такую же холодную важность хранил и Батурин. И даже сквозь коричневатые стекла его очков можно было заметить глаза, излучающие зловещую тайну…

Родионов уточнил регламент заседания. Ельцин согласился, не глядя в глаза министру и думая о чем-то своем. Весь его облик — от выражения лица до нервных движений пальцев — излучал какую-то недобрую энергию. Президент словно куда-то опаздывал, и необходимость присутствовать здесь его раздражала.

— Давайте не терять времени, — жестко сказал он и во главе свиты двинулся в зал коллегии, облепленный телекамерами.

Наступал момент, которого Родионов ждал со времени своего назначения на должность министра, — коллективное обсуждение генеральной концепции реформы армии и ее утверждение. Этот документ Министерство обороны и Генштаб готовили почти полгода. Десятки групп минобороновских и генштабовских офицеров побывали во всех военных округах и на флотах. Сам министр «облазил» армию в центре и на самых дальних окраинах России. Его выводы и предложения рождались не на ковре министерского кабинета, а в гарнизонах. И даже когда нетерпеливая пресса стала критиковать его за медлительность в развертывании реформы — не обращал на это внимания. Сначала Верховный должен был утвердить план «генерального сражения». Майскому заседанию Совета обороны по реформе Родионов придавал особо важное значение. И даже считал, что с основным докладом надо выступить бы не ему, а главе кабинета министров. Кремль не согласился…

Поздоровавшись с членами Совета обороны, Ельцин объявил, что первым выступит министр обороны. И добавил так же жестко, обращаясь к Родионову:

— Вам пятнадцать минут.

Родионов сказал, что согласно утвержденному регламенту его доклад рассчитан на тридцать минут.

Ельцин явно заводился:

— Меньше рассуждайте. Вы уже потеряли пять минут. Осталось десять.

— В таком случае я отказываюсь от доклада, — не менее жестко ответил Родионов.

— Тогда послушаем доклад начальника Генштаба.

Генерал армии Виктор Самсонов тоже заметил, что в пятнадцать минут не уложится.

Ельцин закипел:

— У меня есть предложение — освободить министра обороны от занимаемой должности. Кто против?

В ответ — тишина. Опущенные глаза членов Совета обороны.

Для группы высших генералов вновь наступил тот момент «X», когда надо было делать выбор между молчанием и протестом. Все они прекрасно понимали, что даже идиот не мог согласиться за пятнадцать минут изложить содержание документа, который готовился полгода и который на десятилетие вперед должен был предопределить судьбу армии… Но никто из них, ни один, не встал и не сказал об этом Верховному. Ибо даже справедливое слово протеста против такого поворота дела могло грозить тем же, чем и Родионову…

Ельцина понесло. Все больше заводясь с каждым новым словом, он «порол» Родионова и Самсонова, весь генеральский корпус армии, обвиняя их во всех смертных грехах. И чем дольше он говорил, тем становилось яснее, зачем он прибыл на Арбат. Буквально каждый его критический аргумент с таким же успехом можно было обратить и против него самого — за военное строительство и состояние армии Верховный главнокомандующий первым в стране нес личную ответственность. Пять лет подряд Ельцин собственноручно своими указами раздувал гигантский генеральский корпус, а теперь обвинял в этом руководство МО и ГШ. Он негодовал оттого, что «генералы понастроили себе дач», хотя информация о сказочных генеральских виллах, построенных на казенные средства, шла в Кремль уже несколько лет подряд. Причем многие из этих дворцов стояли недалеко от дороги, по которой президент ежедневно ездил в свою загородную резиденцию… Но, казалось, в те минуты даже самые сильные аргументы уже не могли одолеть прямолинейной президентской предвзятости.

Дело было сделано. Министр юбороны России был низложен.

…22 мая 1997 года, после смещения Родионова и назначения генерала армии Сергеева министром обороны, Ельцин своим указом образовал две комиссии, которые возглавили Черномырдин и Чубайс. Первая должна была представить Президенту новую концепцию военной реформы. Вторая — план ее финансового обеспечения. Это решение президента очень многие генералы и офицеры на Арбате восприняли с чувством удивления, смешанного с унынием. Образование очередных комиссий означало, что судьба концепции военной реформы снова попадает в бюрократический круг.

У нас образование очередных комиссий всегда было дурным признаком бюрократического удушения того дела, ради спасения которого они создавались. В России, пожалуй, наиболее конструктивно всегда работали только похоронные комиссии… Генштабовские офицеры по этому поводу говорили, что «произошла смена почетного караула у гроба военной реформы»…

Очень странным выглядело и то, что президент — Верховный главнокомандующий, Совет обороны, Совет безопасности, которые по определению должны были играть главную роль в этом деле, отступали на второй план. Новый министр обороны с группой генералов в авральном темпе готовили проект новой концепции. У меня иногда создавалось впечатление, что новому руководству МО было важно не качество документа, а скорость, с которой он мог быть представлен президенту. Эта спешка была слишком опасной: группа генералов, на которых опирался генерал Сергеев, «втискивала» в концепцию такие новации, которые были очень спорными и вызывали большие сомнения у многих специалистов. Стремление военного руководства побыстрее отрапортовать Верховному о начале реформы было очень похоже на авантюру. Новую концепцию реформы предстояло обсудить на заседании Совета обороны. Но его опять отложили — президент был в отпуске…

Некоторые сотрудники секретариата Совета обороны признавались журналистам, что документ, представленный МО, «страшно сырой» и требует кардинальной доработки. Но их слов, казалось, уже никто не слышал.

Яростная имитация начала реформы, скороспелые бумажные прожекты и бодрые доклады министра о начале нового этапа переустройства армии сделали свое дело: Ельцин похвалил новое руководство МО за энергичную работу. Вместо реформы вновь создавалась ее видимость.

…А на Арбате все оставалось по-прежнему: задерживали выдачу денег, в десятый раз меняли штаты и структуру отделов и управлений, в авральном порядке готовили новые предложения по реформе, писали отповеди «клеветникам» из московских газет, подрабатывали на стороне, пили водку, обсуждали новых пришельцев, которых тянул за собой новый министр обороны, и жалели тех, кого новое начальство изгоняло. Мало кто верил в скорые и зримые перемены. Люди были раздражены тем, что судьба реформы по-прежнему зависит от насморка президента, от капризов Батурина, от личных прихотей Чубайса, от хитрых кружев Черномырдина…

Размышляя об этом, я вышел из Генштаба на Знаменку. Гневно дул в свой свисток постовой. Замерли светофоры и остановилось движение. Белый милицейский «форд» на огромной скорости пронесся мимо. Вдали показался хорошо знакомый мне длиннющий «членовоз» с президентским штандартом на капоте.

Ельцин снова ехал в Кремль.

Я был в форме и стал с бешеной скоростью соображать — отдавать или не отдавать честь Верховному главнокомандующему?..

Глава 2. МАРШАЛ ШАПОШНИКОВ ПОСЛЕДНИЙ МИНИСТР ИМПЕРИИ

«ЛОВЦЫ ЗОЛОТЫХ РЫБОК»

…19 августа 1991 года в 6.00 у нас в Министерстве обороны была неожиданно назначена коллегия. Проведение такого внепланового мероприятия в столь ранний час было беспрецедентным явлением.

Большинство вызванных на службу к 7.00 офицеров центрального аппарата МО и Генштаба только по пути на Арбат услышали о ГКЧП и потому первым делом спешили узнать, что обсуждалось на коллегии. Но даже «по большому секрету» офицеры секретариата министра ничего необычного не сообщили. Просто пришел Язов и сказал, что обстановка в стране складывается тяжелая, что президент СССР заболел и управлять государством в настоящий момент не может. Поэтому обязанности президента в соответствии с Конституцией временно взял на себя вице-президент Янаев.

К тому времени уже все на Арбате знали и другое: 20 августа планировалось подписание Союзного договора. Президент СССР демонстрировал активное стремление найти общий язык с руководителями республик и подвинуть их к выработке окончательного варианта договора.

Сам Горбачев признавался:

— Мне надо было добиться подписания Союзного договора и сохранить страну… Даже прибалты поддерживали его…

Возникал резонный вопрос: почему же вдруг накануне такого события Горбачев отправился отдыхать в Форос? А ведь без Михаила Сергеевича такой документ вряд ли мог быть подписан. Все равно что свадьба без жениха…

В тот день на Арбате никто толком не мог понять, что происходит. Многие люди не подозревали, в какую историческую коллизию их втягивают политики. Горбачев сказал: «Если бы я не улетел в отпуск, оставался в Москве, ничего бы не произошло…»

Произошло. Но осмысление свершившегося придет к нам позже. А тогда, 19 августа, некоторые генералы и офицеры МО и ГШ снова допытывались у наиболее посвященного в ситуацию полковника из секретариата министра, что на самом деле происходит. Он пояснил: дескать, потому и вводится чрезвычайное положение в стране, что неподписание договора может вызвать негативные явления. Потому и образован Государственный комитет по чрезвычайному положению…

И все же вопросов оставалось много. А члены коллегии МО, к которым мы обращались, не могли на них четко ответить. Но уже одно то, что хоть что-то делается, что всех нас вовлекают наконец в «наведение порядка», приподнимало настроение, придавало особую значимость распоряжениям начальства…

После коллегии МО одни генералы еще долго курили в «предбаннике», перешептываясь между собой. Другие топтались в приемной начальника Генерального штаба, надеясь попасть в кабинет генерала армии Михаила Моисеева, — хотелось узнать больше, чем узнали от Язова. Третьи спешили к подъезду, где их ждали служебные машины. Был среди них и Главнокомандующий Военно-Воздушными Силами СССР генерал-полковник авиации Евгений Иванович Шапошников.

Позже он признается, что у него тоже возникло немало вопросов: если Горбачев болен, то почему об этом не объявлено? Почему решение о введении чрезвычайного положения принято не Верховным Советом? Почему в ГКЧП не вошел председатель Верховного Совета СССР Лукьянов?

Поделился своими сомнениями с первым заместителем Главнокомандующего ВМФ адмиралом Иваном Капитанцем. И у того сложилось впечатление, что что-то здесь нечисто…

В то утро представители Ельцина уже ходили по военным штабам и учреждениям, внимательно изучая обстановку и настроения руководящего состава. Появлялись они и на Арбате и в Главном штабе ВВС — у Шапошникова. С ним встречался подполковник Владимир Бурков, известный афганец, в то время председатель Координационного совета по делам инвалидов при президенте РФ, советник Ельцина.

Шапошников сказал в тот день Буркову:

— Передайте Борису Николаевичу, что Военно-воздушные силы против народа не пойдут.

Слова были красивые, но пустые. Потому как «идти против народа» ВВС никто не просил. Да и народ военных летчиков ничем не обижал…

В тот день Шапошников определил свою главную задачу — максимальная помощь президенту России… И в тот же день каждому главнокомандующему видом Вооруженных Сил и родом войск был «нарезан» свой участок работы. Получил его и Шапошников. Заместитель министра обороны СССР генерал-полковник Владислав Ачалов передал ему приказ министра о подготовке самолетов военно-транспортной авиации для переброски нескольких частей Воздушнодесантных войск на подмосковные аэродромы. Уже была вторая половина дня, а самолеты сидели на приколе. Ачалов нервничал. И когда раздался звонок Главкома ВВС, то он не сомневался, что выслушает доклад о ходе выполнения задачи. Вместо этого Шапошников спросил у него, знает ли министр обороны о планирующейся переброске ВДВ.

Ачалов вскипел:

— Ты что, может, проверять меня будешь?!

Шапошников позже утверждал, что он ответил так: «А почему бы и нет?» В это невозможно поверить. Во-первых, потому, что ни один главком в такой вызывающей манере с замом министра обороны не общается. А, во-вторых, Евгений Иванович давно слыл в МО и ГШ человеком очень тактичным и сдержанным. Мне кажется, маршал умышленно сгущал краски, дабы подчеркнуть свое негативное отношение к «заговорщикам». Но так или иначе, а уже через несколько минут после того разговора с Ачаловым Язову доложили, что Шапошников ведет «странную игру».

Но игру вел уже не только Шапошников. Многие высшие военные чины продемонстрировали тогда уникальное искусство организации разведки, к которой было подключено огромное число подчиненных генералов и офицеров (я и сам много поработал «разведчиком»), отслеживающих ситуацию в Доме правительства, на Старой площади, в московском правительстве и Совете безопасности.

Таких генералов у нас на Арбате сразу же прозвали «ловцами золотых рыбок».

Когда Шапошникову доложили, что и командующий Воздушно-десантными войсками «мутит воду» и не спешит в соответствии с уставом выполнять приказ «беспрекословно, точно и в срок», он сразу же связался по телефону с Павлом Грачевым. Тот намекнул Шапошникову, что ситуация смутная и важно не попасть впросак. Его десантники не спешат погружаться в самолеты.

Шапошников обрадовался:

— Очень хорошо, Павел Сергеевич. По-моему, мы мыслим в одинаковом ключе…

Зная, что телефоны прослушиваются, Главком ВВС перешел на эзопов язык:

— Павел Сергеевич, у меня ВТА готова. Но не все благополучно с погодой. На маршрутах полета'грозы. Нам не нужны еще и эти сложности.

— Да, непростой денек, — ответил Грачев. — То мои десантники «резину тянут», то погода не соответствует. А какие виды на погоду в будущем?

— Не самые лучшие. Есть возможность затянуть это перебазирование по метеоусловиям, а там, может быть, и погода улучшится…

Об этом сговоре тогда никто не узнал.

Позже, размышляя о скрытой сути этих действий генералов, я задавал себе вопрос: почему так радеющий за прямоту и честность Шапошников не заявил о своей позиции открыто? Ведь ему ничего не стоило позвонить министру обороны и сказать: «Дмитрий Тимофеевич, ввиду того что я считаю ГКЧП преступной авантюрой, выхожу из подчинения и ваши приказы выполнять не буду». Ясно и по-офицерски достойно. Никакой двойной игры. Почему же он так не сделал?

Ответ дал сам Евгений Иванович:

— В условиях чрезвычайного положения губительность открытой позиции состояла в неизбежном отстранении от должности…

Выходит, остаться при должности было гораздо важнее, чем снять маску.

Потому, когда взвинченный Грачев в одном из телефонных разговоров сказал, что если кто-то вздумает задействовать десантников без его ведома, то он «пошлет их всех подальше», Шапошников ответил:

— Подожди посылать… Это самое простое. Поставят на тебе крест, а дальше что?

ПРОЗРЕНИЕ

…20 августа ситуация в Москве резко изменилась в пользу противников ГКЧП.

Из Главного штаба Военно-воздушных сил к нам на Арбат поступает по «спецканалам» информация, что Шапошников затевает какой-то спектакль с демонстративным выходом из партии. Было странно, что «прозрение» будто специально приурочено к августовским событиям. Очевидно, не волновали Главкома в тот день более важные проблемы…

Вскоре на совещании в Главном штабе ВВС он объявил, что решил собрать Военный совет ВВС и заявить о выходе из партии. Из дальних и ближних гарнизонов съезжаются на Пироговку летные военачальники. Многие недоумевают: если Главком решил выйти из партии, то надо ли это делать публично? Ведь партийные дела на Военном совете не решаются. Напиши заявление в первичку — и будь свободен. Но Евгений Иванович собирался даже выступить с большой программной речью.

У меня тогда создалось впечатление, что ему было очень важно с большой помпой провести «отречение»… Ктому времени такая позиция уже не была «губительной» для должности…

ДЕЗА

…Ельцинские агитаторы и пропагандисты усиленно нагнетали слухи о предстоящем штурме Белого дома. И даже тогда, когда стало абсолютно ясно, что никакого штурма не будет, с Краснопресненской набережной активно «гнали дезу». Без этого все было уже не так героично.

Шла деза и на Пироговку. Шапошников опять звонил единомышленнику Грачеву. Вместе обсуждали, как можно будет повлиять на тех, кто все-таки решит отдать такой приказ. Шапошников говорил:

— Пожалуй, нужно будет лично прибыть к автору приказа и потребовать его немедленно отменить… В крайнем случае, можно будет пару самолетов в воздух поднять, для острастки. И сказать авторам приказа: слышите, мол, если приказ не будет отменен и через 15 минут я не окажусь на своем рабочем месте, то сюда, где мы находимся, прилетят самолеты и могут посыпаться бомбы.

Грачев ответил:

— Принимается!

У нас на Арбате многие генералы уже очищали на всякий случай сейфы, пили водку и то ли в шутку, то ли всерьез прикидывали, кому и сколько дадут, а Главком ВВС яростно боролся с ГКЧП, «продумывая меры», чтобы предотвратить предстоящий «штурм». Он звонил командующему ВВС Московского военного округа генералу Антошкину и ставил задачу привести ВВС МВО в полную боевую готовность. И уточнил: срочно разработать план полетов на малой высоте. Цель — демонстрация силы и психологическое воздействие. Если возникнет необходимость в боевом применении, последует специальный приказ…

Трудно было его понять. Ведь недавно сам уговаривал Язова перевести войска из повышенной в постоянную боевую готовность. Он был явно непоследовательным. Он играл в свои ифы. А в толпе на Краснопресненской набережной говорили об отважном главкоме, который пригрозил путчистам, что будет бомбить даже Кремль, если они не не остановятся.

Красиво.

Но лживо.

20 августа Шапошников посоветовал маршалу Язову разогнать ГКЧП, объявить его вне закона. На совещании в Минобороны 21 августа он убеждал министра обороны выйти из ГКЧП. Язов согласился с предложением членов коллегии, что надо вывести войска из Москвы и перевести их из повышенной в постоянную боевую готовность. А Шапошникову сказал:

— Но из ГКЧП я не выйду. Это — мой крест. Буду нести его до конца…

Маршал не хотел «ловить золотых рыбок».

22 августа на очередном совещании в Минобороны Шапошников поставил вопрос о необходимости департизировать армию. Большинство членов коллегии согласились, что все к тому идет, ко куда важнее сейчас вывести армию из состояния шока.

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

…В тот же день министр обороны СССР маршал Дмитрий Язов после возвращения из Фороса был арестован сотрудниками 9-го управления КГБ во Внуково-2 и спроважен в «Матросскую тишину». Его обязанности возложили на начальника Генерального штаба генерала армии Михаила Моисеева. На Арбате все понимали, что это временно, Моисеев был человеком Язова, а подчиненный ему Генштаб сыграл не последнюю роль в организации ввода войск в столицу. Нельзя было исключать, что за арестом министра последуют и другие…

23 августа 1991 года Моисеева вызвали в Кремль и приказали сдать дела Шапошникову.

— Зря вы так со мной поступаете, Михаил Сергеевич, — сказал Горбачеву Моисеев. — Я вам ничего плохого никогда не делал.

— Нои никаких действий по пресечению этих событий вы тоже не предприняли.

Горбачев пообещал, что никаких несправедливостей в отношении Моисеева не будет допущено. Но в тот же день Моисеев был снят с должности начальника Генерального штаба. Следом за ним были смещены с постов восемь заместителей министра обороны, девять начальников главных и центральных управлений, семь командующих военных округов и флотов…

Я знал всех этих людей. Со многими был знаком лично. Каждый имел по три десятка лет безупречной службы Родине, кучу орденов и медалей. Их покарали за то, что они выполнили приказ. Они были «преступниками». Героями были те, кто имел лисий нюх и втихаря приказ игнорировал…

К большой кадровой чистке приложил руку и Шапошников. Он позже признался: «Пришлось освободить от занимаемых должностей тех представителей армии и флота, которые оказались так или иначе причастными к инициативным попыткам проведения в жизнь установок ГКЧП, не понимали важности реформ и не поддерживали их».

А по сути, то была обыкновенная расправа. К счастью, теперь генералов не расстреливали…

Среди них не было ни одного, который бы не понимал «важности реформ». Это понимали даже генштабовские поварихи.

…У нас на Арбате всегда отменно работала разведка.

Помню, еще до назначения Шапошникова Ельцин вызвал к себе командующего Воздушно-десантными войсками генерала Павла Грачева и предложил ему пост министра (якобы это уже согласовано с Горбачевым). Не успел Грачев выехать из Белого дома, а на Арбате о содержании их разговора уже знали. Мы знали, что Грачев отказался. Возможно, испугался столь высокого поста. В то время, видимо, он был способен трезво себя оценивать и понимал, что прыгать через обязательные служебные ступени рискованно. Ельцин открыл ему свой «запасной вариант» — назначить министром обороны другого «героя августа» — Главкома Военно-воздушных сил Евгения Шапошникова. А Грачева — первым замом. И намекнул:

— С перспективой…

Грачев согласился. Ельцин поехал в Кремль к Горбачеву — договариваться. В тот же день Шапошникова вызвали в Кремль В кабинете президента был и Ельцин. Горбачев сообщил Главкому о своем решении назначить его министром обороны. Шапошников стал вяло отказываться, говорить о других должностях.

— Только министром обороны, — твердо сказал Ельцин.

В считанные минуты об этом узнали на Арбате и недоумевали: почему вопрос о назначении министра обороны СССР инициировался Ельциным, а не президентом Союза?

Арбатским генералам хотелось, чтобы власть с ними советовалась, прежде чем принимать ключевые кадровые решения. В этой связи во многих кабинетах вспоминали тогда, что даже Сталин умел выслушивать мнения высшего генералитета (классическое «А что думает товарищ Жуков?»).

Весьма странной выглядела и позиция Горбачева. Создавалось впечатление, что он настолько подавлен напором Ельцина, что его гораздо больше беспокоила уже собственная карьера.

Вскоре последовал соответствующий указ Горбачева о назначении Шапошникова министром обороны СССР.

Разговоры об этом событии стали муссироваться с новой силой. Не слишком ли рискованно назначать министром Главкома вида Вооруженных Сил, который и дня не работал в министерстве? За что? Вопрос был резонным — военные люди на кадровые назначения первых лиц в армии смотрят несколько иначе, чем политики. У них на первом плане — критерии профессионализма и порядочности.

Армия привыкла к тому, что ею многие десятилетия командовали сухопутные генералы. Этот «стереотип» нельзя было безболезненно выкорчевать. Военный летчик во главе Вооруженных Сил — что-то почти экзотическое. Не зная истинной подоплеки головокружительного взлета Шапошникова, кое-кто активно распространял слух, дескать, такое решение принято по рекомендации Центрального разведывательного управления США. Обоснование: летчик живет только полетами, он по-своему видит мир и потому чем меньше будет знать «министр» о земных проблемах Вооруженных Сил и чем дольше врастать в должность, тем лучше зловредным америкашкам…

Такая аргументация вызывала лишь улыбку.

В арбатских кабинетах шли яростные дискуссии. Не устояв перед естественным соблазном поучаствовать в них, я однажды в ходе спора с сослуживцами напоролся на аргумент, который заставил меня засомневаться в непоколебимости убеждения, что министром обороны может быть исключительно сухопутный генерал. «Что же, по-твоему, — сказали мне, — если человек становится, допустим, морским офицером, то он изначально даже теоретически лишается возможности стать министром?»

Август 91-го многое заставлял переосмысливать.

И хотя сугубо личные профессиональные качества Шапошникова ни у кого сомнений не вызывали, тертые калачи Минобороны и Генштаба, знавшие предысторию этого кадрового назначения с подачи Ельцина, уверенно говорили, что в основе его лежит прямая политическая конъюнктура…

ПРОВИДЕЦ

Примерно через полгода после августовских событий на одной из пресс-конференций я задал маршалу вопрос: игнорировал ли он приказы бывшего министра обороны и что думает об этом с точки зрения офицерской чести.

Вопрос я задавал в нарочито некорректной форме (поскольку был в гражданке), но Шапошников даже не подал вида, что он ему очень неприятен. Без тени малейшего раздражения он стал втолковывать мне, что обозвать человека, сомневающегося в законности приказов старшего начальника, можно как угодно. Что на один и тот же поступок можно смотреть совершенно по-разному. Об одном и том же человеке можно сказать «герой», а можно «предатель», об одном и том же событии «революция» и «государственный переворот»…

Убедительно. Но то была его логика. Я ее не понимал. Тогда я был твердо убежден, что и Шапошников, и Грачев — одного поля ягоды: перебежчики. Тогда я еще не знал, что поведение Шапошникова предопределялось иными мотивами, нежели поведение Грачева.

В службу Шапошникова вносили большой дискомфорт явные и скрытые конфликты с руководством партийно-политических органов армии. К августу они достигли пика, и «путч» спасал Евгения Ивановича от новых неприятностей…

Грачева же, по-моему, ослепляла расположенность к нему Ельцина, и он сполна решил воспользоваться этим, когда настало «удобное время»…

Когда военный человек попадает в сети большой политики, принципы офицерской чести иногда начинают не совпадать с идейными убеждениями. Когда в государстве происходят глубокие политические разломы, они неминуемо порождают «двурушников» и среди военных.

Не изменяя Родине, они изменяют командирам.

ДИССИДЕНТ

…Еще с конца 80-х годов в Минобороны и Генштабе шли разговоры', что Главком ВВС имеет «опасные» политические взгляды, идущие вразрез с позицией руководства МО, что водит дружбу с демократически настроенными московскими политиками…

В то время, когда «крамольная мысль» провести департизацию армии еще только витала в воздухе, состоялась коллегия Министерства обороны СССР. Высшая военная верхушка, приученная к тому, что к такой постановке вопроса преступно даже обращаться (хотя она уже и чувствовала крах КПСС), продемонстрировала свою офицерскую и партийную сплоченность — проголосовала против департизации. «За» был лишь один человек — Главком ВВС Шапошников.

У Евгения Ивановича была давняя и стойкая нелюбовь к партийно-политическим органам.

Помню, Евгения Ивановича в МО и Главном политическом управлении Советской Армии и Военно-Морского Флота замышляли примерно наказать.

И это было очень просто. В армии вообще, а в авиации и подавно, всегда можно найти инспекторские факты, связанные с грубым нарушением безопасности полетов, любую ава Рию, тем более катастрофу, можно ставить в личную вину главному летчику.

И дело шло именно в этом направлении. Шапошникова все чаще, как говорится, начинали дергать за партбилет. В его главкомат стали наведываться инспектора вышестоящих парткомиссий и органов народного контроля. Вал «просчетов» нарастал. Но «компру» в полном объеме собрать не успели. Помешал ГКЧП. Когда «путч» провалился, появилась возможность с наслаждением оттянуться на обидчиках…

СВОЙ

…Ельцин приметил Шапошникова еще с тех времен, когда демократы первой волны только вставали на ноги. О нем хорошо отзывался Гавриил Попов, к мнению которого Ельцин прислушивался особенно внимательно.

А уж когда услышал БН байку о готовности Главкома «бомбить Кремль», если это потребуется во имя полной и окончательной победы демократии над «черными силами тоталитаризма», то вообще воспылал к нему любовью не меньшей, чем к Грачеву.

О Шапошникове и Грачеве в МО говорили, что они в кульминационные дни августа «кинули Язова на камни», поддавшись на уговоры Ельцина «не делать глупостей»… А в Белом доме на Красной Пресне о них же говорили как о «думающих людях».

Тогда генералы разделились, как самолеты, на «свой» и «чужой». Шапошников был «свой». И после ареста Язова не случайно именно на Главкома ВВС обратил свой взор Ельцин, когда занялся подбором нового министра обороны. Он уже чувствовал себя хозяином положения. Многоопытный политический игрок, он отлично знал, что лучший способ приручить генералов — дать им высокие должности…

КРЕСЛО

…Самое яркое впечатление о первых днях пребывания Шапошникова в должности министра — его приемная, битком набитая генералами и офицерами в летной форме. И безостановочное тарахтение телефонов. Все спешили «засвидетельствовать» и поздравить. Так бывает всегда, когда в главном арбатском кабинете появляется новый хозяин. Вслед за ним начинают появляться и новые люди, которых «старые» принимают настороженно.

Была своя причина и прохладного отношения «старых» к самому министру: к нему постоянно являлись члены так называемой президентской комиссии по реформированию МО, которую возглавлял назначенный военным советником Ельцина генерал-полковник Дмитрий Волкогонов. Волкогоновцы часто вели себя как следователи, некоторые из них не скрывали, что им нужен компромат на «неблагонадежных» и «пособников путча». Бывали случаи, когда члены комиссии навязывали свое мнение Шапошникову и он принимал решения под их диктовку.

Мне запомнился случай с генерал-полковником Геннадием Стефановским. Встал вопрос о его назначении начальником одного из главков МО. Члены комиссии яростно воспротивились и стали доказывать, что Стефановский «пособник путчистов». Шапошников заявил, что такие доводы — блеф, генерала в августе даже близко в Москве не было, он в это время находился в отпуске далеко от столицы. И принял решение все-таки назначить Стефановского на более высокую должность. Вскоре подписал документы. И тут началось!

Член волкогоновской комиссии отставной майор Владимир Лопатин усмотрел в решении Шапошникова политическую крамолу и заявил, что представление на Стефановского якобы было подготовлено обманным путем. Он даже сумел пробиться на прием к Шапошникову.

Министр очень болезненно реагировал на такого рода скандалы и во избежание развития склоки пошел на попятную — дезавуировал решение…

Генерал Стефановский был не единственным, с кем министр вынужден был поступить несправедливо. Без внятного объяснения причин был смещен с должности генерал-полковник Николай Бойко. Таким же образом наказали еще несколько десятков генералов… Многие офицеры — специалисты высочайшего класса, были вынуждены уйти из армии под давлением или самостоятельно. Тех, кто не хотел уходить, часто назначали со значительным понижением в должности, им даже толком не объясняли причин.

…Манера общения нового министра с подчиненными поначалу подкупала, она выдавала в нем человека сдержанного, тактичного, воспитанного. Это выгодно отличало его от Язова и некоторых других наших высших начальников. Все министры в первые дни работы — образец благопристойности. Но проходит немного времени — и все становится на свои места: с уст свежеиспеченного шефа такое сорвется, такая кузькина мать!..

Шапошников стал исключением. Даже в минуты сильного негодования он не позволял себе оскорблять и унижать подчиненных.

Сев в кресло маршала Язова, Шапошников начал врастать в новую должность. Ни дня не служивший в МО, он, по признаниям работавших рядом с ним аппаратчиков, поначалу слишком медленно рассматривал проекты директив и приказов, которые следовало утвердить. И его можно было понять: боялся ошибиться. Стоит проколоться на директиве по службе войск и тут же отменить ее — пойдет молва аж до Камчатки.

В то время генштабовские аналитики день и ночь корпели над проблемами сохранения единых Вооруженных Сил, но жизнь военных округов и флотов начинала развиваться уже по иным руслам — все яснее становилось, что Москва не сможет сдержать процесс создания национальных армий, избежать дележки при приватизации и национализации воинских частей и объектов…

Командующие военными округами и флотами, группами войск почти непрерывно обращались в МО с просьбами о помощи. Одновременно в Кремль, в правительство шли протесты и жалобы руководителей союзных республик, стремившихся отхватить куски побольше.

Резко возросло число шифровок правоохранительных органов, органов военной контрразведки о нападениях на наши склады и арсеналы, об участившихся захватах оружия и боевой техники. Министр отправлял грозные телеграммы: усилить, воспрепятствовать, противодействовать, наказывать. Однажды министр отдал распоряжение даже заминировать подходы к арсеналам в тех регионах, где не прекращались бандитские набеги. Но это уже помогало мало. Снаряжаемые министром многочисленные комиссии в военные округа и на флоты не могли приостановить процесс растаскивания вооружений и приватизации объектов на территории суверенных республик…

Во всем этом было что-то несправедливое и роковое: блистательный взлет на пик военной карьеры — и начинающийся развал армии. Растущая известность, желание придать новый облик Вооруженным Силам — и войска, теряющие боеготовность.

На фоне всего этого постоянная улыбчивость Шапошникова иногда выглядела нелепо. Но «секрет» ее мало кому на Арбате был непонятен: после былых суконных министерских лиц и солдатской угловатости их манер маршал стремился создать принципиально новый имидж министра обороны — приятного в общении, доступного, интеллигентного, умного. И очень во многом ему это удалось. Он сумел расположить к себе прессу. Его стали приглашать на телепередачи, рауты московского бомонда. Присутствйе Шапошникова на заметных мероприятиях в Москве становилось чуть ли не модой. Он появлялся не только в маршальском мундире, но и в гражданском платье. Особенно после того, как демократы в очередной раз заговорили о гражданском министре. Шапошников тут же заявил, что готов к такому шагу.

Он рьяно взялся за организацию взаимодействия всех военных структур Центра и республик. Уже 31 августа направил специальную записку на имя Горбачева. Предлагал сохранить единые ВС. Но всем было не до этого… Согласились только с тем, что военным надо повысить денежное содержание…

В первые дни работы Шапошникова Минобороны превратилось в дом жалоб и предложений. Косяками шли все, кто имел какие-то идеи или был обижен. Помню, министр бросил все дела, чтобы встретиться с солдатскими матерями. Только серьезного разговора не получилось: депутаты А. Алексеев и В. Уражцев завели прилюдную свару…

Криком кричали проблемы военной реформы. Свою концепцию реформы армии министр сформулировал так: «Лучше быть худым и сильным, чем толстым и слабым»…

Он брался за все: комплектование, единые вооруженные силы, работа с солдатскими матерями, группа генеральных инспекторов, дачи, бюджет… Наряду со здравыми идеями иногда проскакивала чушь. Например, маршал считал, что расформирование политорганов давало возможность устранить искусственное расчленение обучения и воспитания и «резко повысить качество подготовки войск», «утвердить в воинских коллективах здоровую атмосферу». Были вещи и позабавней. Он предлагал амнистировать всех беглецов и дезертиров, ликвидировать дисбаты и за счет такого пополнения доукомплектовать армию…

Он пишет записку Горбачеву, в которой предлагает обсудить на Государственном Совете вопросы об отношении к процессам, происходящим в республиках в области обороны, о принципах формирования союзного бюджета на оборону, об очередном призыве на службу в ВС… Но его плохо слышат.

Старая власть умирала. Новая азартно делила кабинеты и должности. Было не до армии…

…Через несколько дней после своего назначения Шапошников с семьей побывал на своей служебной даче. Он не мог и предположить, сколько упреков, критики, обвинений в нечистоплотности, использовании служебного положения в корыстных целях придется вытерпеть ему из-за той злосчастной дачи…

Позже он вспоминал:

«…Если человек назначен на какую-то высокую должность, то ему дают служебную дачу и многое другое, то есть, говоря без обиняков, допускают к своего рода кормушке, а он, в свою очередь, должен не только хорошо работать, но и говорить то, что говорят вышестоящие, а если нет — с должностью прощайся и с дачи съезжай… И я решил, что это надо поломать и жить так, как живут все люди…»

И что же он сделал?

Нет, он не собирался продавать все служебные дачи МО, а вырученные деньги направлять на строительство жилья для 180 тысяч бездомных офицеров. Нет, он не отказался от своей дачи.

Ранее проявлявший почти маниакальную чистоплотность во всем, что касалось его морального облика, маршал Шапошников не удержался-таки и за символическую, можно сказать, цену выкупил по остаточной стоимости служебную дачу.

А чтобы это не выглядело слишком нескромным (ведь только сел в кресло министра), Шапошников обратился к Горбачеву и Ельцину с просьбой разрешить приватизацию дачного фонда Министерства обороны наиболее заслуженным маршалам и генералам Вооруженных Сил. Среди наиболее заслуженных значилась и его фамилия… Соответствующее разрешение было получено. Словно не было проблем поважнее. Оценивали его дачу «свои» квартирные органы. Остаточную стоимость явно занизили. Потом эта махинация всплыла в прессе. Сигнал дошел до Генеральной прокуратуры, и была назначена проверка. Факты подтвердились. Шапошникову пришлось дополнительно внести за приватизацию служебной дачи 871 тысячу рублей. Он сделал это по первому же предъявлению претензий. Но и после шли разговоры, что «за такую дачу Шапошникову и всей родней не рассчитаться»…

Первый блин военной реформы получился комом.

Маршал авиации Евгений Шапошников войдет в историю не только как последний военный министр Империи, но и как первый министр, при котором военным было разрешено заниматься коммерцией:

«Зная социальные трудности, переживаемые армией, и не видя должной реакции высших государственных органов на мои обращения, я направил в войска директиву о хозяйственной деятельности в ВС…»

Директивой предусматривалось заключение договоров между воинскими частями и хозяйственными руководителями краев и областей по использованию под сельхозугодья пустующих участков земли, закрепленных за воинскими частями. Выращенную на них продукцию предполагалось направлять на нужды армии. Предлагалось также «для попутного решения народнохозяйственных задач» использовать военный автотранспорт, а заработанные при этом деньги употребить «на решение социальных проблем Вооруженных Сил»…

И когда позже Грачев скажет, что Шапошников стоял у истоков торгашеского развращения армии, он будет во многом прав. Неправ Грачев был лишь в малости — Шапошников, скорее, был не автором, а соавтором. Ибо первые бизнеспроекты и бизнес-планы, первые предложения о необходимости «толково распорядиться» несметными государственными богатствами армии поступили в МО от шустрых ребят из Госкомимущества и коммерческих структур.

Армию захлестнула эпидемия «предпринимательства». В товар превращались не только списанные грузовики или залежавшиеся на складах кирзовые сапоги. В ход шли патроны и пистолеты, автоматы и даже бронетранспортеры.

Дилерами, менеджерами, продавцами и посредниками старались быть почти все, кто носил погоны. Но на армейские счета не поступало и половины вырученных сумм…

Директива как бы узаконивала разгул воровских страстей.

Теперь генералы и полковники прямо из кабинетов Министерства обороны и Генштаба звонили в различные коммерческие конторы:

— Противогазами интересуетесь?

— Парочку вагонов портянок не возьмете?

— Можем предложить две цистерны бензина.

Отложив в сторону приказы и директивы, стратегические исследования и разведывательные данные, наиболее предприимчивые штудировали учебники по коммерции и заучивали, что такое «НДС» и что такое лицензия, пошлина или предоплата.

В ту пору я бы не удивился, если бы где-то посреди Москвы знакомый полковник из Главного штаба Ракетных войск стратегического назначения предложил ядерную боеголовку по сходной цене. На продажу шло буквально все, что могло дать навар, что учитывалось и не учитывалось. Армия явно перепутала бизнес с воровством. На одном из складов, например, крупную партию стрелкового оружия взяли по фальшивой накладной, подписанной должностными лицами штаба военного округа.

Конечно, совсем не на коммерческую лихорадку в армии рассчитывал маршал Шапошников, разрабатывая с благословения власти свою легендарную директиву. Евгений Иванович свято верил, что после продажи всего лишнего громадные денежные суммы мощным потоком польются в армейскую казну…

И маршалы бывают наивными.

Интересно было наблюдать, как овладевали смежными специальностями мои друзья-генштабисты. Один тайком приторговывал газовым оружием, другой организовывал доставку картошки и капусты с Украины, третий следил за прохождением вагонов вина из Молдавии — причитающиеся ему 10 процентов от суммы сделки раз в пять были больше должностного оклада, четвертый с утра до вечера обзванивал управления и отделы и предлагал по сходной цене нижегородскую парную свинину…

А многие из тех, кто носил генеральские лампасы и имел очень высокие должности, вершили делишки покруче: в ход шли самолеты и списанные подлодки. Масштабы генеральского бизнеса все чаще уже не помещались в тесных рамках российских границ…

Те же, кому не хватало коммерческой прыти, брали уроки у бывалых. Негласный университет на общественных началах.

В старом здании Генштаба на втором этаже был большой магазин. Там однажды продавались автомобильные радиоприемники — жалкий ширпотреб «желтой сборки», с трудом берущие даже самую сильную московскую волну. По 5400 за штуку. Бывалый учил «зеленых»:

— Берете один приемник по 5000. Идете на Новый Арбат в коммерческую палатку. И сдаете. По 8 за штуку. Лавочник — он лох. Ему все равно, что на вашем коробке с приемником написано вместо «Панасоник» — «Павасоник». Получаете навар 3000. Снова берете свои 5000, добавляете 2 штуки из навара и покупаете уже два приемника. Снова сдаете в лавку и получаете навар уже 6000…

Генштабисты — люди масштабные. Кто-то вскоре подогнал левый «каблучок» и загрузил все «Павасоники», что были в магазине. Тогда некоторые офицеры стали наваривать на кастрюлях-скороварках…

Коммерческий ажиотаж принял такие угрожающие масштабы, что уже через несколько месяцев Кремль приказал Шапошникову директиву отменить. Но в ту золотую пору многие высшие генералы успели воспользоваться благоприятным моментом и сильно укрепили свое материальное состояние за счет армейских средств…

ЯДЕРНАЯ КНОПКА

…Вскоре после августа 91-го Ельцин начал готовиться к поездке в Белоруссию. Бывший военный советник бывшего вице-президента полковник Василий Филиппович Изгаршев как-то рассказал мне, что об истинной цели декабрьской поездки в Минск до последнего момента не знал даже Руцкой.

Был тогда один очень странный эпизод, к которому имел непосредственное отношение и Шапошников.

…Декабрь 1991 года. Ельцин уехал в Минск на встречу с руководителями Украины и Белоруссии.

Горбачев испытывал острый дефицит информации об этом событии. Предчувствуя, что за его спиной началась опасная игра, он нервничал, позванивал Шапошникову и спрашивал:

— Что слышно из Минска?

Шапошников утверждал, что тоже не располагает информацией. Президент, очевидно, в это мало верил.

8 декабря вечером Шапошникову позвонил Ельцин. Между ними состоялся такой разговор:

Ельцин: Сегодня мы в Белоруссии подписали Договор о тройственном союзе — России, Украины и Белоруссии. Ваше мнение по этому поводу?

Шапошников: А другие республики могут присоединиться к нему?

Ельцин: Да.

Шапошников: Тогда у меня просьба к вам: зачитайте, пожалуйста, все, что касается в договоре Вооруженных Сил.

Ельцин зачитал текст, касающийся Стратегических сил. Однозначно говорилось, что они будут находиться под единым командованием.

Шапошников: А как отнесется к этому Назарбаев? Его авторитет и влияние в обществе не учитывать нельзя, тем более что часть Стратегических сил размещена на территории Казахстана.

Ельцин: Нурсултан Абишевич отнесся к договору положительно. Предварительный разговор с ним был.

Шапошников: В документе что-нибудь сказано относительно обычных Вооруженных Сил?

Ельцин: Здесь сложнее. Ввиду различия мнений этот вопрос не нашел отражения в документе. Но сам я стою на позиции единых Вооруженных Сил. Видимо, в дальнейшем по этому вопросу необходимо будет разрабатывать и подписывать отдельные соглашения…

Ельцин так торопился с договором, что даже «забыл» взять в Минск главного силовика и оставил его в неведении о содержании военной части документа. А он касался не только обычных, но и Стратегических ядерных сил. В голове не укладывалось: как можно было не включить в состав российской делегации Шапошникова, в руках которого находилась одна из ядерных кнопок? Ехали свататься — забыли жениха.

И тем не менее Шапошников не скрывал, что положительно отнесся к инициативе трех президентов, и рассуждал так:

«…Все мои усилия по сохранению Вооруженных Сил едиными наталкивались на все более серьезные препятствия. В Содружестве я увидел шанс спасти то общее, особенно в сфере обороны, что народы могли безвозвратно утратить с распадом Советского Союза, к чему все шло в последние годы…»

В тот день, 8 декабря, снова звонил Горбачев и Шапошников передал ему все, что услышал от Ельцина. А заодно высказал и свое мнение о происшедшем в Минске.

Горбачев рассвирепел:

— Не вмешивайся не в свое дело, предупреждаю! — И бросил трубку…

Потом он снова звонил Шапошникову, извинялся, что погорячился, и намекал, что в Минске слишком поторопились. Но Евгений Иванович был убежден, что в Содружестве есть хоть какая-то определенность.

Вскоре стало известно, что в Ашхабаде собираются руководители государств Средней Азии и Казахстана, чтобы подписать договор о своем Содружестве.

Шапошников возмущался:

— Этого еще не хватало! Веками вместе. А теперь…

Значит, в Минске было можно, в Ашхабаде — нельзя? В этой связи у меня возникали слишком большие сомнения в том, что Ельцин не лукавил, когда говорил маршалу, что Назарбаев к минскому договору «отнесся положительно». Иначе зачем по его инициативе возник проект среднеазиатского Содружества? То была явная «месть» минским договорщикам. В бывшем Советском Союзе образовывались две группировки республик— европейская и среднеазиатская. Даже молодые прогнозисты Генштаба предсказывали, что очередная будет кавказской…

Пройдет не так много времени, и между Москвой и Алма-Атой пойдет грязная возня вокруг казахских ядерных боеголовок. В нее будут вовлечены американцы…

25 декабря 1991 года президент России Ельцин должен был принимать дела у бывшего президента СССР Горбачева. В том числе и «ядерную кнопку».

На эту процедуру в Кремль Ельцин не поехал. Туда отправили Шапошникова. По этому поводу мой сослуживец полковник Владимир Климов сказал тогда:

— Евгений Иванович поехал в Кремль «закрывать глаза» империи…

ПОХОРОНЫ

…30 декабря 1991 года. Минск. Совещание глав государств СНГ. Шапошников выступил с концепцией «переходного периода». Он предлагал в течение трех-пяти лет сохранять единые Вооруженные Силы.

Но руководители Украины, Молдовы и Азербайджана были намерены уже с 1 января 1992 года приступать к созданию собственных вооруженных сил. Тогда Шапошников заявил, что подает в отставку. И положил на стол рапорт.

«Главам Независимых Государств РАПОРТ

В связи с тем что Союз ССР прекратил свое существование, принимая во внимание, что после упразднения Министерства обороны СССР нет единого подхода в строительстве единой обороны и безопасности СНГ, учитывая, что отсутствует переходный период в решении вопросов создания вооруженных сил некоторыми государствами Содружества, что может вызвать взрыв в среде военнослужащих, страдания членов их семей, прошу снять с меня полномочия ГК ОВС СНГ и уволить из рядов Вооруженных Сил установленным порядком. Участвовать в этом не желаю.

Е. Шапошников.

30.12.91 г.»

…Затем Шапошников покинул зал заседаний.

Ельцин вышел следом за ним и почти час уламывал маршала забрать рапорт обратно.

Расставаться с таким преданным опорным игроком Ельцину не хотелось. «Бунт» Шапошникова, по большому счету, становился протестом не только против тех, кто спешил получить свой кусок Советской Армии, но и против инициаторов «тройственного союза», создавших отличные предпосылки для дележа Вооруженных Сил и углубления процесса их развала.

С огромным трудом Ельцин уговорил глав государств Содружества определить двухмесячный срок, в течение которого в республиках примут необходимые законы по вопросам создания национальных армий. Это значило, что идею Шапошникова о переходном периоде вновь проигнорировали. Но рапортов он уже больше не писал…

Один из моих стародавних друзей — полковник Григорий Соколовский, до сих пор работающий в Минобороны Белоруссии, по телефону сообщил мне тогда, что Ельцин сказал Шапошникову:

— Успокойся, Женя, поезд ушел…

Но через пять лет, весной 1996 года, маршал уже принципиально по-новому интерпретировал события, к которым имел личную причастность:

«Жизнь сложнее и многообразнее, чем любые схемы, проекты, прогнозы. Мне тогда думалось, что руководители республик не столько хотят разрушить сам Союз, сколько не воспринимают Горбачева. Инициатива руководителей трех республик, по-видимому, вносила некоторую определенность, помогала обществу выйти из тупика, в котором оно оказалось. Создание СНГ позволяло сохранить стратегическое ядерное оружие в одних руках, избежать его растаскивания по национальным огородам, расширения круга ядерных держав со всеми вытекающими из этого последствиями для международной стабильности и безопасности…

Судьба вовлекла меня в события, связанные с болезненным и трудным завершением существования СССР и возникновением СНГ, свела с людьми, так или иначе причастными к этим событиям, дала понять причины и следствия этой драмы.

Участвуя в заседаниях Госсовета, будучи еще министром обороны «могучего и неделимого», я все больше убеждался в том, что Союза фактически уже нет и ничего подобного ему не будет. Горбачев, очевидно, это чувствовал и, как мне кажется, страдал. Его серьезным упущением в то время было нежелание пойти на конфедеративную форму государственного устройства. А такие предложения выдвигались. Что потом началось — у всех в памяти. И народ вроде бы высказался на референдуме за сохранение Союза, а система так и не удержалась…»

Шапошников абсолютно прав: Горбачев боялся конфедерации. Это предвещало изнурительные политические бои с Ельциным, в которых он, Горби, будет выглядеть вечно обороняющимся.

Когда главные политики грызутся между собой, армия становится похожей на любопытную сторожиху Матрену Ивановну, на глазах у которой пинают друг друга директор колхоза и главный бухгалтер: на чью сторону ни стань — все равно будет плохо… Чем дерьмовее идут дела в стране, чем тяжелее армии, тем более изощренной политической проституткой обязан быть министр обороны. Тут либо принимаешь эту роль, либо протестуешь и вешаешь китель на гвоздик.

Размышляя о весьма путаной линии поведения Шапошникова в тот период, опять прихожу к выводу: военная власть, полученная от власти высшей в качестве вознаграждения за лояльность, рано или поздно начинает разоблачать свою беспринципность. И тут я снова вспоминаю слова Шапошникова:

«Многие республиканские парламенты провозгласили верховенство принятых ими законов над законами общесоюзными. Как в этом случае можно было удержать все в рамках Союза? Силой? Но это значило бы опять танки на улицах, кровь, слезы, страдания людей. Нужны были срочно политические решения. Зимняя охота в Беловежской пуще продлила агонию умирающего Союза созданием Содружества Независимых Государств (СНГ).

Тогда мне казалось, что беловежский акт хотя и означал возникновение принципиально новой военно-политической ситуации, но вместе с тем открывал довольно благоприятные перспективы для создания системы коллективной безопасности, широкой интеграции…»

Ловлю маршала на слове.

Вспомним его рапорт:

«…Нет единого подхода в строительстве единой обороны и безопасности СНГ… отсутствует переходный период в решении вопросов создания вооруженных сил некоторыми государствами Содружества, что может вызвать взрыв в среде военнослужащих, страдания членов их семей».

Какие уж тут «благоприятные перспективы»… Кровь, слезы и страдания людей — в переизбытке. Время от времени появляются и танки…

ЗАГОВОРЩИК ГОРБАЧЕВ

…Незадолго до кончины Союза в декабре 1991 года Горбачев предложил главам республик еще раз собраться и попытаться спасти государство новым договором. И хотя позиции президента СССР к тому времени были сильно подорваны и в общественном мнении, и в политических кругах, он все же сумел добиться от некоторых глав республик, чтобы появился на свет коллективный документ, в котором была зафиксирована необходимость сохранения страны.

Но соотношение сил уже было не в его пользу в борьбе с Ельциным, который продолжал явно и скрыто разрушать союзный центр. Между Горбачевым и Ельциным в присутствии республиканских президентов происходили яростные дискуссионные схватки, иногда доходящие чуть ли не до прямых оскорблений. Некоторые руководители республик, уставшие от этих дебатов и ясно понимающие, что от позиции Ельцина теперь в огромной мере зависит, быть Союзу или нет, говорили Горбачеву: «Вы между собой договоритесь, а мы вас поддержим».

Ельцин не откликался. Ельцин уже вынашивал планы тройственного союза. И тогда Михаил Сергеевич стал искать другие способы своего политического выживания под видом спасения Союза…

Однажды он позвонил Шапошникову и сказал, что три полковника Ракетных войск стратегического назначения прислали ему телеграммму, в которой пригрозили, что если не будет спасен СССР, то они нанесут ядерные удары по всей территории страны…

Серьезно обеспокоенный маршал попросил у президента фамилии шантажистов или хотя бы номер воинской части, в которой они служили. Но ничего этого получить не смог, после чего и сделал вывод, что столь жуткого документа не существовало в природе.

…Поздно вечером в середине ноября 1991 года Горбачев пригласил Шапошникова в Кремль.

Маршал рассказывал, что был удивлён небывалым радушием президента, необычайно теплыми знаками товарищеского внимания. После такой «предварительной подготовки» Михаил Сергеевич стал говорить о серьезном. О том, что Союз накануне развала, что «необходимо что-то делать»… И предложил наиболее приемлемый, по его словам, вариант:

— Вы, военные, берете власть в свои руки, «сажаете» удобное вам правительство, стабилизируете обстановку и потом уходите в сторону…

Маршал хорошо понял, к чему клонил Горбачев. И, наверное, сильно напугал президента, сказав, что при таком варианте тех, кто попытается его реализовать, неминуемо ждет «Матросская тишина».

Горбачев немедленно сделал задний ход:

— Ты что, Женя, я тебе ничего не предлагаю, я просто излагаю варианты, рассуждаю вслух…

Вспоминая об этом эпизоде, Шапошников говорил, что предложение Горбачева могло привести к трагедии с более серьезными последствиями, нежели вытекающие из Беловежского соглашения…

Иногда и маршалы способны делать оговорки, в которых информации гораздо больше, чем в сотне их интервью. Получалось, что Беловежское соглашение — тоже трагедия. Назвать ее инициатора по имени и отчеству он никогда не решался…

ОФИЦЕРСКОЕ СОБРАНИЕ

Уже вскоре после драматических событий декабря 1991 года наступил момент, когда маршалу вновь предоставилась возможность поступить в соответствии с изложенными в его рапорте мотивами.

В Кремле проходило Всеармейское офицерское собрание. Решалась судьба в то время еще единых Вооруженных Сил. Пять тысяч офицеров с мрачными физиономиями оккупировали Дворец съездов. Грозный у них был настрой. Шапошников выступал с докладом.

Его положение было сложным: на Украине, в Белоруссии, в Молдове, Азербайджане и других республиках полным ходом шла национализация частей, техники и имущества бывшей Советской Армии. Некоторые президенты и правительства объявили о принятии военнослужащими присяги на верность своим государствам, даже не обговорив эти вопросы с Кремлем. К тому времени до Шапошников уже доходили слухи, что его первый заместитель генерал Павел Грачев, являвшийся одновременно и председателем Государственного комитета Российской Федерации по обороне (Указ президента РФ № 164 от 29.10.91), имел с Ельциным несколько конфиденциальных бесед, касающихся перспектив создания Вооруженных Сил РФ.

И можно было понять, почему Шапошников в своем выступлении особые акценты сделал на то, что дальнейшее разрушение единых Вооруженных Сил катастрофично для всех государств, стремящихся спешно приватизировать советские оружие, технику, личный состав. «Развитие событий подошло к пределу, — говорил он, — за которым — противостояние, хаос, общенациональная, а то и общемировая трагедия. Не допустить этого — наш патриотический, гражданский, воинский долг».

«Успокойся, Женя, поезд ушел»…

Многие офицеры стали настаивать на том, чтобы Шапошников ушел в отставку «за развал Вооруженных Сил». Такое предложение было встречено аплодисментами.

Тогда Шапошников заявил:

— Раз офицеры хотят, чтобы в отставку ушел Главком, я могу это сделать хоть сейчас!

И опять раздались аплодисменты. Маршал покинул зал… Вслед ему свистели… Группа генералов и полковников кинулась за кулисы следом за маршалом. Его преемник на посту Главкома ВВС генерал-полковник авиации Петр Дейнекин объявил, что если нападки на Шапошникова не прекратятся, то делегация Военно-воздушных сил покинет собрание. Шапошникова стали упрашивать возвратиться в зал. Он вернулся.

Судя по тому, как представители аппарата президента

России, присутствовавшие на Офицерском собрании, мотались в комнату с телефонами, Ельцин внимательно следил за этим драматическим спектаклем.

В какой-то степени разрядить обстановку удалось президенту Казахстана.

Участники собрания в перерывах поговаривали, что Ельцин поступил с Назарбаевым непорядочно, когда решался вопрос в Беловежской пуще Нурсултана Абишевича обошли вниманием. Офицеры считали, что это было сделано специально: Назарбаев мог сильно испортить обедню тем, кто замышлял «на троих».

Суть его речи сводилась к тому, что надо бы всем президентам, порешившим под Минском Союз, самим внятно объяснить армии, что произошло. Назарбаев сказал то, о чем думали пять тысяч людей в зале. Да что там пять тысяч — вся армия.

И тут началось! Разъяренные офицеры с трибуны и с мест стали требовать приезда Ельцина. За ним тут же послали гонцов. Часа через полтора Ельцин приехал, его появление на трибуне офицеры встретили свистом и топотом. Это вместо аплодисментов, к которым Ельцин уже до того привык, что в ожидании их специально делал большие паузы между предложениями. А иногда и бросал реплики: «А теперь можно и поаплодировать».

Шапошников призывал офицеров к порядку. Кого-то из наиболее буйных охранники поволокли из зала.

Когда президент стал говорить о каких-то тысячах долларов, которые смогут получить бесквартирные офицеры, чтобы построить себе коттеджи, его уже вообще не слушали.

Шапошников объявил перерыв.

В кремлевском туалете выстроилась длинная очередь к писсуарам. Кто-то из войсковых острячков спросил:

— Что, ссыте, ребята?

Такой же остряк откликнулся:

— Если не будем ссать, кто-то может обкакаться!

Смех. Все поняли, о чем речь…

Очень ароматные получились разговорчики.

В тот день мне показалось, что еще немного — и офицерские полки начнут захватывать оружие.

Шапошников, издерганный, потерявший свой обычный лоск и совсем уже не куртуазный, выходил из зала в сопровождении охранников, и уже никто ему вслед не подсвистывал… Приходило трезвое осознание реальности: Союза уже нет. Нет уже и нашей общей армии. Конечно, мы могли бы попытаться «навести порядок» от Калининграда до Владивостока. Но очень уж хорошо отпечатался в памяти август — тухлые яичные желтки на зеленой броне танков и красная кожура вонючих помидоров на вороненых стволах автоматов. Россия вступала в эпоху всеобщего и безрезультатного демократического трепа и общенационального «вероисповедания».

В номерах Центральной гостиницы Советской Армии, в этих маленьких музейных комнатах братских офицерских застолий и ненасытных половых боев с нашими московскими любовницами, породненные океанскими походами и войсковыми маневрами, семейной теплотой больших и малых гарнизонов, гранеными стаканами, стоя, мы пили русскую водку за Советскую Армию. А потом полковник Слава Ренькас, наш вечный юморист и душа коллектива, вызвал по телефону дюжину такси и заказал столько же ящиков шампанского. Мы гоняли машины по ночной Москве. Стреляли бутылочные пробки, била в пьяные глотки винная струя. Вино было никакое, как на поминках.

Недобрым словом вспомнили Шапошникова. Кто-то сказал:

— Ребята, перестаньте, он такой же несчастный, как и мы…

И никто не возразил. Командир был такой же беспомощный, как и все войско.

НЕТЕРПЕНИЕ

…К весне 1992 года почти во всех республиках СНГ были сформированы министерства обороны. Были назначены и министры. Ельцин несколько раз обращал на это внимание Шапошникова и намекал ему, чтобы тот занял такой же пост в России.

Шапошников считал, что Комитет по обороне, возглавляемый его первым заместителем генералом Павлом Грачевым, в большой степени играет роль российского военного ведомства. К тому же у маршала еще таилась надежда, что процесс окончательного растаскивания единых ВС удастся остановить. Создание же российского Минобороны будет как бы сигналом другим государствам к окончательному разделу армии.

Но в Кремле уже думали совершенно по-другому… В середине марта 1992 года Ельцин издал указ о назначении министром обороны РФ Б. Н. Ельцина. Функции первых заместителей новоиспеченного министра были возложены на генерала Грачева и Андрея Кокошина.

На Арбате началась генеральская лихорадка. Министерства обороны, как такового, еще не было, а дележ должностных кресел уже шел полным ходом. Небывалую активность при этом проявлял Грачев. Назначение первым заместителем министра обороны РФ говорило о многом. И было совершенно ясно, что Ельцин — министр обороны — явление временное. Павел Сергеевич не терял времени зря…

В начале апреля 1992 года в Москве на очередном Съезде народных депутатов России Шапошников выступил с большой речью, в которой говорил о развале в армии. Мало кто не понимал, что все это — следствие «исторических решений», инициированных Ельциным.

В Кремле заскрежетали зубами и назвали Главкома «банальным плакальщиком», хотя в его речи было много конкретных предложений по выводу армии из кризиса.

Ельцин «маршальским плачем» остался недоволен, тем более что на съезде между правительством и депутатами началась яростная свара. Дело запахло керосином. Назревал очередной политический кризис. Шапошников в те дни улетел во Францию. Ельцину нужна была серьезная моральная поддержка. Оставшийся «на хозяйстве» первый замминистра обороны генерал Грачев не упустил своего шанса. Он собрал приехавших на съезд командующих военными округами и флотами и стал допытываться, готовы ли они поддержать Ельцина в случае, если назреет серьезное противостояние Генералы были «готовы». Об этом тут же торжественно было доложено в Кремль.

Шапошников потом не без сарказма говорил, что в таком совещании не было никакой необходимости. Тем более — обещать президенту помощь армии Но Грачев его переиграл. Маршал оказался менее прытким, менее хитрым. Признавать поражение Евгению Ивановичу явно не хотелось. И он, на мой взгляд, сочинил для себя и для других «версию-сказку» о том, что не проиграл Грачеву министерское кресло, а сам не захотел сесть в него.

Суть сказки в следующем.

…Весной 1992 года Ельцин взял Главкома в поездку по городам России Когда возращались назад, в салоне самолета оказались втроем, президент, секретарь Совета безопасности Юрий Скоков и Шапошников. Там случилась ссора. Скоков, по версии Шапошникова, якобы сказал Ельцину, что Гайдара и Горбачева сегодня-де показывали по телевизору, а его, президента великой страны, — нет. И тогда Шапошников вознегодовал, да так сильно, что окончательно решил: «Пока в окружении Б. Н. Ельцина имеются люди, склонные к интригам, политическим играм и другим нечистоплотным делам, мне в российских структурах власти делать особенно нечего…»

В эту байку я совершенно не верил: так взорваться из-за мелочи? Евгений Иванович не тот человек, который способен из-за пустяковой стычки отказаться от первой должности в армии. Кроме того, мне было известно другое: именно Скоков был против кандидатуры маршала и поддерживал Грачева. Поддерживал Грачева и Руцкой. Шапошников знал это. Судя по всему, это и стало причиной такой реакции маршала.

В начале мая к Шапошникову прибыл Грачев и сказал, что надо бы определиться, так как у него будет встреча с Ельциным и на пост министра обороны он будет предлагать Шапошникова.

Шапошников утверждал потом, что он воспротивился такой идее по двум причинам. Первая была связана с СНГ: «Я не потерял веры в то, что мы способны создать Объединенные Вооруженные Силы, потому я обязан сделать все для этого». Вторая причина состояла в том, что, «изучив некоторых вождей из окружения президента, я не хотел бы солидаризироваться с ними». Поэтому и попросил Грачева не впутывать его в эти игры…

У меня аргументы маршала вызывали сомнения. Его вера в Объединенные Силы, мне кажется, всего лишь благородный тезис. Реализация этой идеи плавала где-то в туманном будущем, а кресло министра обороны было рядом. Неубедительно выглядит и отказ Шапошникова стать министром из-за нежелания быть рядом с некоторыми «вождями» (Скоков) в окружении Ельцина. Это больше похоже на детский каприз, нежели на серьезный довод умудренного жизнью человека.

…Маршал должен был переехать с Арбата в новый рабочий кабинет в Главкомате ОВС СНГ. Уже был обнародован президентский указ, уже были упакованы чемоданы, а Шапошников не спешил убывать к новому месту. Эта маршальская явно умышленная медлительность свидетельствовала не только о том, что он знает себе цену. Мне кажется, она была плохо замаскированной формой мелкого мстительства.

Грачеву соблюдать правила приличия было еще труднее. Он пришел в ярость, когда узнал, что Шапошникову удалось добиться у Ельцина разрешения забрать с собой роскошную служебную иномарку.

Вероятно, Грачев решил отомстить Шапошникову за то, что тот уволок с собой красивую игрушку. Уже вскоре придворная челядь стала прорабатывать вопрос о приобретении еще более престижной машины в Западной группе войск.

И министры обороны бывают завистливы, как дети.

Один из офицеров аппарата министра в ту пору говорил мне, что нетерпение Грачева однажды дошло до того, что он обронил многозначительную фразу:

— Мне что, фугас под кресло Шапошникова подкладывать?

ЛЕНИНГРАДСКИЙ, 41

…Хорошенько потрепав нервы Грачеву своим неспешным отъездом и «приватизацией» служебной иномарки, Шапошников основательно взялся за дела на Ленинградском проспекте, 41, где размещался штаб ОВС СНГ. Он сразу повел дело к тому, чтобы значительно повысить эффективность военной интеграции стран Содружества. И, надо отдать ему должное, немало успел. Создал широкую правовую базу на самом трудном — первом этапе военной интеграции, стал потихоньку оживлять то, что уже на ладан дышало. Сыграл большую роль в том, что в мае 1992 года в Ташкенте был принят Договор о коллективной безопасности СНГ.

Маршала изматывали сотни, тысячи проблем, связанных с амбициями политических и военных руководителей стран Содружества, с вооруженными конфликтами в «горячих точках», с растаскиванием российских вооружений в республиках. Однажды дело дошло до свары Москвы и Киева вокруг ядерного оружия, оставшегося иа Украине. Киев из кожи вон лез, чтобы установить так называемый административный контроль над Стратегическими ядерными силами, дислоцировавшимися на территории республики (а там было 600 ядерных боезарядов). Это грозило блокированием управления ядерными средствами из Центра.

Встал вопрос о перемещении боезарядов в Россию. Киев затягивал решение проблемы. Шапошников написал длинное письмо министру обороны Украины Морозову с просьбой начать планомерный вывоз ядерных боеприпасов в Россию, не дожидаясь конца 1994 года (к этому сроку вывоз должен был полностью завершиться).

В ответ Морозов намекнул, что российское политическое руководство ведет маршала «не туда». Шапошников в долгу не остался, не удержался от реплики: «А вас?! Кто и куда ведет вас?»

Империя после своей кончины забавлялась тем, что постоянно сталкивала лбами предавших ее политиков и генералов…

ДОСЬЕ

…Плохо скрываемая неприязнь между Шапошниковым и Грачевым стала обретать все более острые формы и после того, как президент «развел» генералов по разным углам.

Не желая даже формально подчиняться Шапошникову как Главкому ОВС, Грачев долгое время не считал нужным появляться на заседаниях, которые проводились на Ленинградском проспекте. И посылал вместо себя кого-нибудь из замов (чаще всего генерала Бориса Громова).

Я оказался свидетелем одной интриги Грачева против Шапошникова.

Газета «Красная звезда» опубликовала интервью с Главкомом ОВС СНГ, в котором он довольно толково рассказывал о стратегических задачах военной интеграции, о роли подчиненного ему Главного штаба. Хорошо зная позицию Грачева по этому вопросу, подобострастные слуги министра из Управления военного строительства и реформ подготовили на его имя паническую бумагу, в которой обвиняли газету в том, что она якобы пропагандирует взгляды Шапошникова, которые вредны для Минобороны РФ.

Вскоре появился еще один документ, подписанный заместителем начальника Управления военного строительства и реформ генерал-майором Василием Латой. В этом документе было подробно расписано, какие интеграционные взгляды проповедует Шапошников, почему они «неверны», а самое главное — как с ними надо бороться.

Я был потрясен, прочитав эту «инструкцию по борьбе с Шапошниковым». Руководствуясь исключительно благими намерениями, я позвонил по закрытой связи пресс-секретарю Шапошникова генералу Валерию Манилову и сообщил, что у меня есть «крайне важный для Шапошникова товар».

Манилов догадался, о каком «товаре» идет речь. Минут через двадцать в моем кабинете появился начальник Центра общественных связей Главкомата ОВС СНГ полковник Серафим Юшков, которому я и передал копию документа, не имеющего никакого грифа секретности. Вскоре Манилов поблагодарил меня за солидарность и поддержку.

А через несколько дней в одной из московских газет появилось очередное интервью Шапошникова, в котором он, плохо скрывая негодование, откровенно признался, что располагает достоверной информацией о том, как руководство МО РФ блокирует его усилия, направленные на укрепление военной интеграции в рамках СНГ…

В связи с этим маршал рассказывал:

— …Мне в руки попали документы, подтверждающие мои подозрения о том, что Министерство обороны России проводило целую акцию по снижению авторитета Главного командования и моего лично. Дело дошло до того, что на мои высказывания по поводу военной интеграции было заведено специальное досье…

СОВБЕЗ

У нас в Минобороны и Генштабе в то время часто ворчали: мол, у Москвы и так не хватает средств на собственную армию, а тут еще друзья просят и даже требуют помощи. А Шапошников, дескать, не хочет понимать этого. И тоже требует. Об этом нередко говорил и Грачев. Это под соответствующим «гарниром» подавали и Ельцину. Президент все чаще стал подумывать над тем, как развести сцепившихся героев августовской революции.

В начале июня 1993 года он предложил Шапошникову возглавить Совет безопасности России, мотивируя это известным аргументом: идея Объединенных Вооруженных Сил сейчас вряд ли приемлема, поскольку во многих государствах нет «настоящих армий»…

С середины июня Шапошников приступил к исполнению обязанностей секретаря СБ.

Вскоре стало известно, что Верховный Совет РФ решил обсудить и утвердить кандидатуру секретаря СБ. Шапошников не сомневался, что ВС его утвердит. Но его прокатили.

Обида маршала была безграничной. В своем письме Р. Хасбулатову он написал:

«…Обстановка, в которой довелось оказаться 30 июня, наводит на очень тревожные размышления. Она свидетельствует об устойчивом нежелании некоторых представителей депутатского корпуса преодолеть инерцию конфронтационного мышления, противопоставления законодательной и исполнительной ветвей власти»…

Хасбулатов прислал ему успокаивающее письмо, и даже предложил маршалу идти к нему в военные советники. Маршал ответил:

«…Ну о какой морали могут говорить эти люди, которые только себя и считают людьми, а остальные для них — серая масса. Как страшно, когда такие экземпляры получают властные полномочия!..»

Таким злым я его еще не знал.

А кто-то продолжал «оттягиваться» на нем: вскоре его безо всяких объяснений лишили охраны.

В конце июля 1993 года он написал рапорт с просьбой об отставке. Просьба была удовлетворена…

После очередной отставки Шапошников на некоторое время ушел в тень. Потом его фамилия замелькала в прессе — в связи с созданием Партии социальной демократии, где главенствовал идеолог бывшей КПСС Александр Яковлев.

Свое решение связать судьбу с этим политическим течением маршал Шапошников объяснял так:

«Мировая практика показывает: там, где правит социал-демократия, меньше перекосов, революций, социальных потрясений. В этих странах лучше решаются социальные проблемы большинства членов общества. Мне кажется, что именно социал-демократия в большей степени подходит для России, поскольку даже по православию нам ближе идеи равноправия, внимания к униженным, обездоленным…»

Его размышления о социал-демократии пространны, добросовестно запутанны и туманны. Как говаривал Пал Сергеич Грачев: «Учитывая среднее состояние моего ума, я ничего не могу понять».

«…Социал-демократия — это достаточно динамичный, но длительный и вполне конкретный путь, на котором каждый шаг — это и задача, и цель, и результат…»

Что-то смешное и одновременно грустное было во всем этом.

«Комсомольская правда» ядовито подкалывала: «Будет ли у маршала собственная партия?»

По Шапошникову, в России есть четыре категории чиновников из высших эшелонов власти. При этом «чиновники четвертой категории, вращаясь среди первых и вторых, горячо желают попасть в круг третьих».

Он много размышляет о судьбе России, которая оказалась не на том пути и с разбитым паровозом. Что же делать? Рецепт прост:

«Вывести пассажиров из вагонов, спокойно и правдиво все разъяснить, составить программу действий, довести до каждого его задачу и цель…»

Это сильно напоминает инструкцию Министерства по чрезвычайным ситуациям.

Маршал мечтает о новом поезде:

«В этом поезде обязательно должны быть хорошо оборудованные вагоны для нетрудоспособных, а возможно, и для тех, кто продолжает бредить реваншистскими и экстремистскими идеологиями, но их вагоны по своему оборудованию и обслуживающему персоналу могут отличаться от остальных… Убежден, именно этого и желает наш многострадальный народ…»

В одном из шукшинских рассказов есть сельский мужичок, который изобрел формулу устройства государства в виде перекрытий «X» и «У»…

РОСВООРУЖЕНИЕ

…Пока маршал вместе с Александром Яковлевым безуспешно пытался создать партию с весьма мутными политическими ориентирами, Россия начинала потихоньку забывать его имя.

Один раз его вспомнили в связи с тем, что чеченцы возжелали видеть в качестве представителя президента РФ на переговорах именно маршала, а не секретаря Совета безопасности Олега Лобова. Поговаривали, что эта инициатива исходила от Дудаева, который считал Шапошникова «человеком, с которым можно серьезно разговаривать».

Время шло, серьезного дела не было.

Видимо, он сильно мучился таким своим положением и потому время от времени напоминал о себе Ельцину.

Наконец, его вызвали и назначили. И хотя новая должность звучала громко и впечатляюще — представитель президента Российской Федерации при Государственной компании «Росвооружение», — даже тете Моте, уборщице из Генштаба, было ясно, что это дорога в сторону заката…

Придя в ГК, Шапошников разразился большой статьей в одной из газет, в которой уверял читателей, что «у вооруженцев чистые руки». И получилась неприглядная история. Через некоторое время выяснилось, что у самого директора «Росвооружения» генерала Виктора Самойлова «нечистые руки» (он утверждал, что без его ведома начислялись премиальные в валюте). Вскоре Шапошников вынужден был признать: «Не все в порядке в «Росвооружении»…»

В мгновение ока Ельцин смел Самойлова с должности, и тот был убежден, что это дело рук Коржакова. Причины держались в строжайшей тайне, чтобы контора могла сохранять приличный моральный имидж. Воруем по-русски, уходим от наказания по-английски…

Позже стали просачиваться слухи, что бывшее руководство «РВ» якобы было причастно к какой-то сделке с крупной суммой валюты, помещенной в один из коммерческих банков. Банк прогорел, валюту лишь частично успели спасти, а генерала вышвырнули из директорского кресла.

Проверка для маршала могла плохо закончиться: ему звонили и предупреждали, что пуля для него уже отлита… Шапошников не скрывал, что проверка «Росвооружения» действительно проводилась «при активной поддержке Александра Коржакова». В то время генштабовская разведка в Кремле получала сведения, что Коржаков активно стремится навести порядок в оружейном бизнесе России и перекрывает дыхалку многим из тех, кто уже, наверное, потерял счет зарубежным банкам, где размещал валюту, «наваренную» на левой торговле оружием. Наши «специсточники» сообщали из-за рубежа, что там всплыла копия письма Коржакова Ельцину, в котором Александр Васильевич уведомлял Бориса Николаевича о многих фактах оружейного бизнеса, от которого за версту разило криминалом…

Проверка «Росвооружения» закончилась тихим забытьем ее результатов. Да и сам Коржаков стал проявлять странную заинтересованность в том, чтобы угас шум вокруг компании. Правда, это можно было понять: больше шума — меньше контрактов, выгодных для России. Главное было сделано: Самойлов снят. Друг Котелкин на его место усажен.

Маршал сделал дело. Маршал мог уходить…

…За Шапошниковым прочно закрепился имидж сторонника Ельцина. Несмотря на все перипетии и даже некоторые обиды на президента, маршал по-прежнему оставался членом его команды. Это еще раз показали и октябрьские события 1993 года.

На приглашение Руцкого приехать в Белый дом ответил категорическим отказом. Но когда из Кремля позвонил Бурбулис и стал упрашивать его приехать, с готовностью сказал:

— Высылайте немедленно автомобиль!

И тут он сделал свой выбор… Под этот выбор подводил и всю систему своих зачастую путаных обоснований. Оценивая причины октябрьской трагедии, Шапошников говорил:

— Главное заключается в том, чтобы наши политические лидеры не доводили обстановку до той точки кипения, когда в целях ее охлаждения требуется вмешательство армии… Я глубоко убежден, что Вооруженные Силы не должны применяться для разрешения внутриполитических конфликтов…

Кажется, все ясно: «политики не должны доводить», «армия не должна применяться». Но по такой логике в число осуждаемых маршалом попадает и Ельцин как главный политик. Евгений Иванович признавал, что в трагедии виноваты обе ветви власти. Но словно забыв об этом, Шапошников делает неуклюжий финт:

— Когда есть силы, способные дестабилизировать обстановку, то… кто же, как не армия, должен прекратить разгул…

А Ведь в числе сил, добросовестно дестабилизировавших обстановку в России с весны 93-го, Ельцин был на первых ролях…

— Логика маршала иногда напоминала мне типичную логику идеологического наперсточника: армию применять нельзя, но если очень хочется, то можно…

Он как-то нехотя признавал: «Все происшедшее в нашей стране в течение этих двух дней — это, мягко говоря, потери на пути нашего движения к истинной демократии…»

И справедливо возмущался:

— Почему наш бедный солдат, обездоленный офицер, замороченный генерал должны расплачиваться за ошибки и амбиции политиков?.. Нет, такой «расклад» должен быть полностью исключен…

Он открыто признал, что главной ошибкой военного руководства в последние годы считал молчаливое согласие с втягиванием армии во всякого рода конфликты внутри страны. И без того состояние армии вызывало критику, говорил маршал, — а здесь еще и полицейские функции. В том, чтобы не допустить этого, он видел одну из важнейших задач Минобороны…

Но в октябре 1993-го он уже думал по-другому. Тогда Россия не слышала его протеста против втягивания армии в опасный внутренний конфликт. Он — большой мастер умолчаний.

Однажды маршал рассуждал над причинами развала СССР и утверждал: как только субъекты СССР заговорили о своем суверенитете, руководство Союза начало искать пути прекращения таких тенденций. Но делалось это с большим опозданием, с недостаточной решительностью и негодными методами…

Все верно. Но маршал явно сознательно опускает принципиальный момент: а как эту проблему пыталось решить руководство России?

Плохой вопрос, и потому его лучше не задавать. Ведь кто-то очень знакомый сказал: «Берите суверенитета столько, сколько проглотите.

Сам же Шапошников по этому поводу говорил:

«…Некоторым руководителям автономий эта идея понравилась, и они стали подыгрывать политиканам из центра».

Главным политиканом был Ельцин.

Но… замнем для ясности.

ЧЕЧНЯ

…Когда российские войска, понеся огромные потери, с превеликим трудом захватили зимой 1995 года Грозный, в Москве задумались: откуда у Дудаева такая мощная армия? Где и как чеченцы добыли такие горы оружия?

Несколько раз в связи с этим называли маршала Е. Шапошникова. Будучи министром обороны СССР, а затем и Главкомом Объединенных Вооруженных Сил СНГ он якобы не уберег оружие и передал его Дудаеву.

8 января 1995 года Шапошников решил объясниться с народом. Он дал интервью программе «Вести», в котором утверждал, что окончательную точку в передаче оружия дудаевским формированиям поставил Грачев. При этом сослался на шифровку министра обороны России от 28 мая 1992 года на имя командующего войсками Северо-Кавказского военного округа (к тому времени Грачев уже вторую неделю находился в должности главы военного ведомства и, следовательно, тоже нес ответственность за сохранность оружейных арсеналов российских частей в Чечне).

Вот этот документ:

Командующему войсками СКВО (лично)

Разрешаю передать Чеченской республике из наличия 173 гв. ОУЦ боевую технику, вооружение, имущество и запасы материальных средств в размерах:

— боевую технику и вооружение — 50 %

— боеприпасы — 2 бк

— инженерные боеприпасы — 1–2 %

Автомобильную, специальную технику, имущество и запасы материальных средств реализовать по остаточной стоимости на месте.

П. Грачев.

28.5.92 года.

Вскоре после выступления Шапошникова в «Вестях» и обнародования шифровки Грачева в Генеральном штабе в срочном порядке из архивных папок не без ведома НГШ генерала Михаила Колесникова изымаются все документы, имеющие прямое или косвенное отношение к проблеме передачи российского оружия Чечне.

На квартире Шапошникова отключается правительственный телефон, а Центр общественных связей Федеральной службы контрразведки распространяет удивившее многих генштабистов заявление о том, что сейчас вопрос об оружии не является важным и первоочередным.

Почему ведомство Степашина заняло именно такую позицию — объяснить, думаю, не сложно. Из-за разрушительных последствий частых реформ органы ФСК тогда «сдали» и не сумели предоставить властям полные данные о количестве оружия у дудаевской армии накануне ввода войск в Чечню и опирались во многом на неточную информацию нашей военной разведки (и ФСК, и наши разведорганы в некоторых документах, например, называли одинаковое количество танков у Дудаева — 42. А в мае 1995 года оказалось, что их почти 130).

Степашинская ФСК не была заинтересована в раскручивании проблемы передачи оружия Дудаеву, поскольку и на ней лежал большой грех — «уплывшие» к чеченцам стволы и боевая техника.

Такой промах тоже был одной из причин огромных жертв со стороны федеральных сил. К тому же позже выяснилось, что дудаевцам досталось не 50, а почти 95 процентов вооружений и техники. И ФСК, и МО были повязаны понятным «корпоративным интересом» и дружным фронтом выступали против Шапошникова.

18 января 1995 года в газете «Красная звезда» появилось заявление Минобороны, в котором признавалось наличие шифровки Грачева командующему СКВО от 28 мая 1992 года, но в то же время особо подчеркивалось, что то была вынужденная мера, вызванная бездействием союзного, а затем российского правительства и лично бывшего министра обороны СССР, а в последующем — Главнокомандующего Объединенными Вооруженными Силами СНГ.

Шапошников этот упрек не принял. В своих заявлениях в прессе он подчеркивал, что генерал Грачев был не только первым заместителем министра обороны СССР, но и председателем Государственного комитета Российской Федерации по обороне. Следовательно, он имел ранг члена правительства и именно поэтому и вел переговоры с чеченской стороной об оружии (Грачев выезжал в Чечню в декабре 1991-го и феврале 1992-го).

Еще в декабре 1991-го, после того как Грачев побывал в Чечне в ранге первого заместителя министра обороны СССР и доложил о положении дел, маршал отправил в войска директиву следующего содержания:

Главнокомандующему Сухопутными войсками, командующему войсками Северо-Кавказского военного округа

Прошу совместно с правительством Чечено-Ингушской Республики определить перечень первоочередных взаимоприемлемых мер, направленных на разрешение проблемных вопросов жизни и деятельности войск на территории республики, а также о призыве фаждан чеченской национальности на действительную военную службу в другие регионы страны.

Главнокомандующему Сухопутными войсками дать указание об изъятии запасов оружия и боеприпасов, хранящихся на складах воинских частей, расположенных на территории республики, и выводе их на центральные арсеналы и базы.

О принятых мерах доложить.

Е.Шапошников.

13.12.91 г.

Судя по всему, Шапошников держится за эту свою директиву в споре с Грачевым, словно за козырной туз. Но это — иллюзии. Ибо суть проблемы от этого не меняется: директива все равно осталась невыполненной. И Шапошников, как мне думается, тоже в определенной мере повинен в том, что не сумел добиться ее выполнения.

Хотя, по большому счету, что он мог реально сделать? Тогда все требования Центра в виде решений и директив были похожи уже на писк комара. Когда высшая государственная власть слаба, высшая военная превращается в ее близняшку.

Мне казалось, маршал втайне и сам понимал, что его директива для кого-то может быть неубедительным аргументом. И тогда он стал искать новые средства для спасения чести мундира в юридической сфере. Он ухватился за алма-атинскую декларацию Совета глав государств СНГ от 21 декабря 1991 года, в которой, в частности, отмечалось: «Содружество не является ни государством, ни надгосударственным образованием». Следовательно, с того момента он потерял юридическое право командовать Вооруженными Силами. И вот резюме: если оружие разворовывалось в 1992 году, то это один из субъектов России воровал у России. А тут ответственность ложится на правительство, членом которого был П Грачев. С него, дескать, и спрос…

Позицию маршала по этой проблеме во многом прояснило и его интервью газете «Московская правда» (1996.3 апр.):

«Чечня — это кровоточащая рана на теле и в душе России. И сегодня еще сложно предсказать последствия войны в Чечне… Она в значительной степени способствовала расколу общества. Еще более углубил этот раскол вопрос об оружии. На нем некоторые личности решили заработать политические дивиденды…»

Нетрудно догадаться, о каких именно «некоторых личностях» говорит Шапошников, — это Грачев.

Для оправдания своих позиций по поводу того, кто именно несет главную вину за передачу оружия Дудаеву, маршал оперирует материалами мало известного «журналистского расследования» и, опираясь на него, выстраивает свою версию истоков его конфликта с министром обороны РФ зимой 1995 года.

В России начинается война. В дело введены десятки полков, обещанные «два часа» на взятие Грозного истекли сотни раз, а потери наших войск стали серьезно беспокоить власти. Начался поиск крайних…

В «Красной звезде» в январе 1995 года появляется статья с такими словами:

«…Уже сейчас непреложен, бесспорен факт, что оперившийся хищник Дудаев вылетел из-под крыла авиационного маршала Е. Шапошникова, длительное время пользовавшегося его содействием, в том числе военно-техническим…»

Евгений Иванович прекрасно понимал откуда ветер дует… Сквозь заявление МО РФ в той же «Звездочке» просматри вался Грачев. Пошла еще одна яростная схватка героев российской демократии. Были подняты из архивов горы документов, большая часть из которых наверняка не увидит свет до той поры, когда придет время рассказать всю правду о тайнах чеченской войны. Я уже говорил, что эти документы были собраны и взяты под «особый контроль» в нашем Генштабе.

Когда назревает время больших разборок — бумажный крематорий МО пашет особенно яростно, словно мартен. Так было в 91-м. Так было в 93-м. Так было в 95-м. Так, наверное, будет всегда.

АЭРОФЛОТ

После Главкомата ОВС СНГ и «Росвооружения» Шапошников был назначен генеральным директором авиакомпании «Аэрофлот».

Уже на первой пресс-конференции после назначения вокруг маршала авиации стала завязываться новая детективная история, суть которой в том, что он неожиданно назначил своим заместителем некоего Джабаева.

О Джабаеве из «специсточников» было известно, что он «человек Березовского» и до назначения в «Аэрофлот» работал заместителем генерального директора АвтоВАЗа. Появление Джабаева под крылом Шапошникова вызвало у многих недоумение. На вопрос журналистов, почему он назначил своим замом человека, совершенно неизвестного в мировом авиационном бизнесе, он ответил уклончиво и осторожно:

— Мы все с чего-то начинали.

Начинал свой путь в большой бизнес и сам маршал, так и не ставший большим политиком.

* * *

Однажды у Шапошникова спросили:

— Евгений Иванович, если бы вам удалось в жизни сделать еще один заход, что бы изменили в своем полете?

— Ничего, — ответил маршал. — Летчики-истребители задним ходом не летают.

Ответ был из древнего арсенала летных острот.

И все же, мне кажется, власть поступила с ним несправедливо. Впрочем, о какой справедливости можно говорить? При такой власти даже гениальные военачальники будут жить и работать как временщики. Очередной всплеск околотронной возни или разоблачение проворовавшегося чиновника бросит к ногам монарха очередную жертву интриги, будь она в чине рядового клерка администрации президента или маршалом.

Весной 1997 года маршал Шапошников был назначен помощником президента России. Открылась новая страница его непростой биографии…

Глава 3. ГЕНЕРАЛ ЛОБОВ ЗАГОВОР ПРОТИВ НАЧАЛЬНИКА ГЕНШТАБА

ЗАГАДКА

… В тот день в Кремле проходило внеочередное заседание Верховного Совета. Среди десятка военных, участвовавших в нем, был и генерал армии Владимир Лобов. В перерыве многие депутаты обступили его, пытаясь узнать причины появления указа президента об освобождении начальника Генерального штаба Вооруженных Сил от занимаемой должности. Но Владимир Николаевич ничего определенного сказать не мог. И это делало еще более загадочным неожиданное смещение его с поста…

Появился Ельцин, за ним Бурбулис и еще человек десять свиты. Заметив Лобова, Ельцин поздоровался с ним и спросил:

— Владимир Николаевич, так что там с тобой стряслось?

— Пока и сам не знаю, Борис Николаевич. Никто ничего конкретного не сказал. Как говорится, пользуясь случаем, прошу принять меня…

Ельцин — Бурбулису:

— Геннадий Эдуардович, разберись с человеком, потом доложишь.

Бурбулис — помощнику:

— Запишите генерала ко мне на прием.

Помощник — секретарю:

— Найдите «окно» для генерала…

В назначенный день Лобов приехал в Кремль на прием к Бурбулису. Прождал час — секретарь вышел из кабинета с извиняющейся улыбкой:

— Геннадий Эдуардович просит его извинить — очень много дел. Пообещал через час обязательно вас принять…

Прошел еще час — опять та же слащавая секретарская улыбка и просьба еще немного подождать. Лобов ждал. Спешить ему было некуда. В кармане лежал президентский указ об освобождении от должности. Мерно тикали часы в приемной. Словно отбивали: «За — что?», «За — что?»… Ответа на этот вопросу Лобова не было. О многом передумал он за те несколько часов в Кремле, пока ждал приема. Было что вспомнить…

ДЕКАБРЬ 86-ГО

… 17 декабря 1986 года командующий войсками Среднеазиатского военного округа генерал-полковник Владимир Лобов был на комсомольской конференции в Сары-Озеке, когда его срочно вызвали к телефону. Звонил первый секретарь ЦК компартии Казахстана Геннадий Колбин:

— Прошу вас срочно прибыть в ЦК. Зреет ЧП… На площади имени Брежнева — митинг…

В тот день командующий впервые разрешил водителю своей машины держать на спидометре за сто…

По дороге в Алма-Ату думал о митинге. Причину этой акции было несложно понять. Она в какой-то мере была предсказуема и логически вытекала из того, что в последнее время происходило между Москвой и руководством Казахстана. Командующий САВО был членом Бюро ЦК компартии республики и многое знал о закулисной возне, которая началась еще с ранней осени…

Политбюро ЦК КПСС рассматривало план развития народного хозяйства на 1987 год. Давно было заведено, что в таких мероприятиях участвует весь состав Политбюро. И если даже кто-то находился в командировке или в отпуске, его обязательно вызывали. Первый секретарь ЦК Казахстана Динмухамед Кунаев отдыхал в то время в Сочи. Его на Политбюро не пригласили и даже не объяснили почему. В Алма-Ате на это отреагировали глухим роптанием в кабинетах республиканского ЦК. Пошли недовольные пересуды по городам и селениям…

Это недовольство еще больше усилилось, когда в докладе на ноябрьских торжествах Егор Лигачев ни словом не обмолвился об успехах республики в производстве и заготовке зерна. Будто и не было казахстанского миллиарда. Было только отмечено, что план выполнили Кустанайская и Кокчетавская области. Об успехах только этих областей докладчик сказал, скорее всего, лишь потому, что в них побывал Горбачев.

И вся центральная печать словно в рот воды набрала… Кунаев назвал это «заговором молчания». Он понял, что надо уходить. Поехал к Горбачеву, чтобы сообщить о своем решении. Тот его принял. На прощание Кунаев поинтересовался у Горбачева, кто будет рекомендован на его место. Михаил Сергеевич ответил:

— Позвольте это решать нам самим… В республику будет направлен хороший коммунист…

11 декабря 1986 года без участия Кунаева состоялось заседание Политбюро, на котором было принято решение об освобождении его от работы «в связи с уходом на пенсию»…

Генерал Лобов торопился в Алма-Ату. Ему было абсолютно ясно, что сообщение о митинге связано прежде всего с фигурой Кунаева. А состоявшийся 16 декабря пленум республиканского ЦК, избравший «по рекомендации Политбюро» первым секретарем ЦК Казахстана Геннадия Колбина, стал последней каплей, которая переполнила чашу терпения многих казахстанцев, особенно молодых. Подъехав к зданию ЦК, Лобов сразу приметил, что все окна зашторены. Объехал площадь. Молодежь митинговала. Толпа росла… Зашел к Колбину. Тот сразу заговорил о возможном использовании войск для «наведения порядка в городе». Лобов дал понять, что для принятия такого решения ему необходимы официальные указания Верховного главнокомандующего, министра обороны. Да и необходимости в применении войск он не видит. Колбин мгновенно связался с Горбачевым и протянул Лобову телефонную трубку. Горбачев намекал, что надо быть готовым к худшему варианту развития событий, при котором, возможно, придется использовать армейские части. Лобов повторил то, что сказал Колбину: «Необходимости в этом не вижу». Горбачев рекомендовал «действовать по обстоятельствам»…

Командующий сказал Колбину, что ему надо побывать в штабе округа — получить информацию об обстановке в гарнизонах и отдать распоряжения командирам об усилении охраны военных объектов. Вышел на площадь. Митинг продолжался. В толпе генерал увидел Нурсултана Назарбаева, который что-то объяснял разъяренным слушателям, многие из которых были явно «под парами». Подумал: «Вот где сейчас должно быть все ЦК. А не там, за зашторенными окнами…» А «там» решили, что надо вызвать Кунаева. Ему позвонил второй секретарь ЦК компартии Казахстана Мирошхин и попросил приехать в ЦК. Кунаев удивился:

— Чем это вызвано? Ведь я на пенсии…

Мирошхин ответил:

— На площади собралась группа молодежи. Требуют разъяснить решение вчерашнего пленума ЦК. Было бы хорошо вам выступить перед собравшимися и объяснить суть дела…

Кунаев спросил:

— Согласен ли Колбин?

Мирошхин передал трубку Колбину и тот подтвердил просьбу. Кунаев приехал в ЦК и стал ждать, когда ему разрешат «идти к народу»…

Прибыв в штаб округа, командующий выслушал доклад оперативного дежурного. Тот сообщил, что в одном из военных городков разгромлен детский садик. Через час Лобову доложили, что эта информация не подтверждается. Потом поступили сведения, что на военной кафедре одного из институтов неизвестные пытались захватить оружие из комнаты хранения… Опять деза. Зато подтвердилось, что в пьяной драке нанесены смертельные ножевые ранения прапорщику…

Отдав необходимые распоряжения по усилению охраны военных городков, командующий вновь убыл в ЦК. По дороге встретил колонну — батальон курсантов пограничного училища. Вызвал командира и поинтересовался, кто дал команду поднимать подразделение. Тот доложил: «Заместитель председателя Комитета государственной безопасности СССР», который уже находится в гарнизоне. Прибыв в ЦК, Лобов был удивлен, что Кунаев все еще ждал «разрешения» выступить перед митингующими. А ведь прошло уже часа два. Колбин продолжал консультироваться с Москвой. Наконец, сообщил Кунаеву: «Вы свободны. Мы сами примем меры и наведем порядок»…

Из Москвы в экстренном порядке прибыла «высокая комиссия»: первый замминистра обороны генерал армии Лушев, заместитель председателя Комитета государственной безопасности генерал Бобков, замминистра внутренних дел…

Уже была отдана команда согнать к зданию ЦК десятка Два пожарных машин. Уже поступила информация, что в потасовке у телецентра погиб человек… В воздухе на подлете к Алма-Ате уже было несколько самолетов со спецназовцами МВД из Москвы, Ленинграда, Иркутска… Из этого можно было сделать вывод, что в ЦК либо не слишком доверяют «своим», казахстанским, либо считают, что их будет недостаточно…

За окнами бушевала разъяренная толпа. Колбин «давил» на Лобова, требуя «поднимать войска». Лушев отмалчивался. Лобов сопротивлялся и доказывал, что применение войск может еще больше разжечь страсти, надо наводить порядок прежде всего теми силами, которые для этого предназначены, — милиция, части МВД, спецназ. Их вполне хватало, чтобы держать ситуацию под контролем. Однако многое делалось так, что лишь разжигало страсти. Была дана команда применять пожарные машины для разгона толпы. Но из 25 машин только две смогли «полить» митингующих, остальные заглохли. Облитые холодной водой на морозе люди остервенели. Они перевернули одну из машин, произошло короткое замыкание, и та запылала. Огонь перекинулся на деревья… В ход пошли милицейские дубинки, наручники…

Руководство ЦК продолжало давить на командующего, требуя подтянуть на площадь армейские части. Лобов хорошо понимал, во что это может перерасти… Чутье не подвело его. «Восстание» было локализовано силами органов правопорядка. В те дни в Минобороны уже вовсю гуляли слухи, что за «нерешительность» командующий войсками САВО со дня на день будет снят с должности: казахстанское руководство высказало Горбачеву недовольство генералом…

Пострадавшие люди не разбирались, кто действовал против них, — всех называли «военными» (и спецназовцев, и милиционеров, и солдат МВД). Чохом пошли обвинения и на армейские подразделения, и на руководство САВО. Замелькала фамилия генерала Лобова… И даже Кунаев утверждал, что республиканские власти «поставили под ружье милицию, войска и жестоко расправились с собравшимися. Пострадало множество студентов и молодых рабочих»… И лишь когда улягутся страсти, когда закончит работу комиссия во главе с народным депутатом Мухтаром Шахановым, правда восторжествует…

Вспоминая о тех событиях, генерал армии Лобов скажет:

— Я понимал, что, если на улицах Алма-Аты появятся бронетранспортеры и танки, это будет признание того, что недостаток политической мудрости и гибкости власть стремится компенсировать грубой силой брони. Когда дело доходит до крови, политики часто уходят в тень. А крайними в таких ситуациях чаще всего становятся генералы. Потому, несмотря даже на угрозы отстранения от должности, не допустил втягивания войск в конфликт…

Выдержка и осторожность командующего войсками Среднеазиатского военного округа генерала Лобова хорошо запомнились Горбачеву, который пережил в те дни серьезное потрясение: алма-атинские события 1986 года, в сущности, стали «первой кровью» периода так называемой перестройки…

Поведи себя Лобов по-другому, конфликт мог бы пойти по иному руслу… Уже только то, что командующий всего лишь привел в повышенную готовность части, не выводя их за пределы военных городков, остудило многие одурманенные жаждой «восстановления справедливости» головы. И потому вполне объяснимым выглядело то, что уже вскоре Горбачев вспомнил о генерале и решил продвинуть его по службе…


ИЗ досье:

Генерал армии ЛОБОВ Владимир Николаевич

Родился 22 июля 1935 года в селе Бураев о Бураевского района Башкирской АССР в крестьянской семье. Русский. Окончил Рязанское артиллерийское училище, Военную академию имени М. В. Фрунзе, Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. Служил в Туркестанском, Московском, Забайкальском, Ленинградском, Белорусском, Среднеазиатском военных округах, Группе советских войск в Германии.

За годы службы командовал взводом, батальоном, полком, дивизией, корпусом, армией, войсками округа. Был первым заместителем начальника Генерального штаба ВС СССР, начальником штаба Объединенных вооруженных сил государств — участников Варшавского Договора, начальником академии имени М. В. Фрунзе.

В августе 1991 года назначен начальником Генерального штаба ВС СССР. В декабре того же года без объяснения причин был смещен президентом СССР м. Горбачевым с должности.

Доктор военных наук, профессор, автор и руководитель многих научных трудов.

Награжден многими орденами и медалями.


… В феврале 1987 года командующего войсками CABO генерал-полковника Лобова срочно вызвали в Москву.

Прилетев ранним утром в столицу, он сразу направился в Кремль. Горбачев встретил его приветливо, расспрашивал о житье-бытье, особо интересовался деталями алма-атинских событий.

Потом повел разговор о другом…

Горбачев сказал генералу, что в Генеральном штабе и Министерстве обороны люди в основном в возрасте, нужно готовить смену. Жаловался на то, что в руководстве МО и Генштаба немало генералов с консервативным мышлением, сопротивляющихся «объективным процессам» и даже не понимающих, что такое «ядерный паритет»…

И открыл карты: есть соображения назначить командующего САВО первым заместителем начальника Генерального штаба. '

«Соображения» были лестными. От них было грех отказываться. Лобов согласился. Горбачев посоветовал ему как можно быстрее войти в курс дела и набраться опыта. Как говорится, прямым текстом дал понять, что все это необходимо «для исполнения в будущем обязанностей начальника Генерального штаба». Затем генсек сориентировал Лобова по проблемам, которыми генералу необходимо будет заняться в первую очередь: реорганизация Генштаба, повышение уровня оперативного управления Вооруженными Силами и т. д.

Уже через час после того, как генерал покинул Кремль, состоялось заседание Политбюро, на котором Лобов был утвержден в должности первого заместителя начальника Генерального штаба…

Так он оказался в Москве.

… Работа была очень напряженная, но интересная. Владимир Николаевич потом признавался мне, что «не заметил, как буквально промелькнули два года».

После скандально-позорного приземления Руста на Красной площади Горбачев взялся кардинально чистить высшие военные кадры и вливать «свежую кровь». Министром обороны был назначен бывший командующий войсками Дальневосточного военного округа генерал армии Дмитрий Тимофеевич Язов (лишь немного до этого успевший послужить в должности начальника Главного управления кадров МО СССР).

С августа по декабрь 1991 года генерал армии Владимир Лобов был начальником Генштаба Вооруженных Сил СССР.

…Уже вскоре после вступления в должность начальника Генштаба — первого заместителя министра обороны СССР генерал армии В. Лобов будет неожиданно смещен с поста…

…Застыла рота почетного караула. Через несколько минут министр обороны РФ генерал армии Павел Грачев будет встречать очередного высокого иностранного гостя…

Октябрь 1991-го. Звездный час «героев августа» — министра обороны СССР маршала авиации Евгения Шапошникова и заместителя министра обороны генерал-полковника Павла Грачева…

Февраль 1994 года. Президент Б. Ельцин вместе с министром обороны П. Грачевым посетил Московское суворовское училище.

Таджикистан. 1994 год. Министр обороны РФ генерал армии П. Грачев, прибыв на учения Коллективных миротворческих сил СНГ, был потрясен бедствием, постигшим более пяти тысяч жителей Пархарского района: там свирепствовала эпидемия гепатита. По указанию министра в зону бедствия военная авиация экстренно доставила медикаменты. В знак особой признательности жители района решили присвоить имя П. С. Грачева одному из совхозов. На снимке: П. Грачев у памятной доски Пархара.

В мае 1992 года были образованы Минобороны РФ и Генштаб. Генерал-полковник Виктор Петрович Дубынин — только что назначенный начальником Генштаба — первым замминистра обороны. К сожалению, на этом посту ему не удалось проработать и года…

…Май 1986 года. Афганистан. Район боевых действий. Только что оперативная группа штаба 40-й армии во главе с ее командующим генерал-лейтенантом Виктором Дубыниным вышла из-под интенсивного артобстрела. Командарм — в центре.


Вскоре после его появления на Арбате пошли разговоры, что тогдашний начальник Генерального штаба Вооруженных Сил Сергей Федорович Ахромеев, скорее всего, уйдет в Кремль — главным военным советником Горбачева. Генштаб такое заведение, где быстро выясняется, что слухи — это правда. Ахромеев и сам вскоре признался, что уходит к Горбачеву.

Хорошо помня тот давнишний разговор с генсеком в феврале 1987 года, генерал Лобов был уверен, что Михаил Сергеевич о нем не забыл. И продолжал спокойно служить, совершенно не беспокоясь о том, что все в его арбатской жизни может повернуться совсем не так, как было гарантировано Горбачевым. Но после ухода Ахромеева в Кремль начальником Генерального штаба вместо него неожиданно был назначен генерал армии Михаил Моисеев.

И у генеральных секретарей векселя бывают фальшивыми…

На Арбате не сомневались, что произошло это с подачи Язова. Моисеев был начальником штаба Дальневосточного военного округа. Язов уже вскоре после приезда Горбачева на Дальний Восток был переведен в Москву, оставив Моисееву округ. Эта дружеская связка все и определила.

Вступив в должность, генерал Моисеев сразу же пригласил генерала Лобова к себе в кабинет и без обиняков сказал:

— Владимир Николаевич, я знаю, что ты должен был стать начальником Генштаба, но назначили меня. Этот факт будет над нами, как говорится, довлеть. Вместе работать будет тяжело. Так что, извини, придется подыскивать тебе другую должность…

Офицерская прямота Моисеева не могла не импонировать. Но она, в сущности, была одновременно и пощечиной, нанесенной Лобову Горбачевым.

Лобова вскоре вывели за штат, и он стал ожидать следующего назначения.

ОВД

…В марте 1989 года генерал армии Лобов был назначен начальником Главного штаба Объединенных вооруженных сил Варшавского Договора. Там он и стал свидетелем кончины этой организации, многие десятилетия мощно сдерживавшей НАТО от безоглядного хозяйничанья в Европе и в мире.

Генерал армии Лобов вспоминает:

— Для военных это было драмой вдвойне, поскольку мы оказались бессильны что-либо сделать. Ведь Договор создавался не военными, а государствами, главами государств, у них была прерогатива и роспуска. Разрушение коллективной системы обороны происходило на моих глазах, и это глубокими рубцами ложилось на сердце…

Может быть, как никто другой, начальник Главного штаба ОВД видел, как дает трещины и начинает разваливаться соцлагерь, а вместе с ним и его военная машина. Десятки, сотни секретных шифровок разведки, поступающих на Ленинградский проспект, 41, свидетельствовали о том, что Москва бурными темпами под бесконечное кремлевское лопотание о «новом мышлении» теряет свое политическое, экономическое и военное влияние в Европе. Высшие политики страны тогда пытались доказать генералам, что военные недопонимают «объективные процессы в меняющейся Европе», что жизнь развивается по своим законам и надо отказываться от стереотипов.

Эти слова и мысли были понятны генералу Лобову. Не мог понять он другого: почему эти «объективные законы» постоянно рождаются и проистекают не в самой жизни, а в стенах Центрального разведывательного управления США и в аналитических центрах стран НАТО.

… Спустя шесть лет, роясь в московских архивах Главного штаба Организации Варшавского Договора, я обнаружил многие секретные аналитические документы, в которых уже в ту пору генерал Лобов и его сподвижники предвидели последствия нашего быстрого отступления с позиций ОВД и предсказывали, что все это может закончиться появлением натовских войск у наших государственных границ.

Уже тогда Главный штаб ОВД высказывал опасения, что без соответствующих политических договоренностей, которые должны касаться прежде всего адекватных мер по «симметричному» сворачиванию натовских войск в Европе, Москва может оказаться в глубоком военно-стратегическом проигрыше…

Эти выводы в документах, на которых стоит подпись Лобова, были сделаны задолго до того, как в Вашингтоне и в штаб-квартире альянса под Брюсселем будет разработан и утвержден план продвижения НАТО на восток…

На эти выводы не реагировали не только в Кремле, но и в Генеральном штабе Вооруженных Сил СССР. Генерал армии Лобов, вспоминая тот период, рассказывал:

— Бывало, приедешь в Генштаб — тут тебе сразу: «Ну, ты там еще не разогнал Варшавский Договор?»…

В конце 80-х и начале 90-х годов в государствах Варшавского Договора происходили большие изменения. Многие из них оказались возможными потому, что влияние политического руководства СССР стало в этих странах минимальным.

… ОВД доживала последние дни. Генерал Лобов был поражен отношением Горбачева к системе военной безопасности в новых военно-политических условиях. Об этом отношении свидетельствовало и то, как был произведен сам акт роспуска Варшавского Договора. Про эту процедуру Лобов скажет:

— Никогда не забуду тот черный день… Заседание Политического консультативного комитета проходило в московской гостинице «Октябрьская». Присутствовали все главы государств ОВД. Горбачев только приехал из США и сразу — на заседание. По сути дела, без подготовки.

Председательствовал в тот день венгерский руководитель. Он встал и сказал, что в повестке дня три вопроса. И предложил: давайте обсуждать их не будем, а возьмем только один вопрос — о ликвидации военной организации Варшавского Договора. Все закивали головами. И только румынский представитель возразил: мол, это несвоевременно. Подошла очередь высказаться Горбачеву. Но он стал говорить не о Варшавском Договоре, а о… визите в США.

После этого заседание быстренько закруглилось. Председательствующий предложил поручить подготовку и подписание соответствующих документов министрам иностранных дел и министрам обороны. Комментируя те события, Лобов с горечью говорил:

— Вот вам и политические подходы тогдашнего руководства страны к Варшавскому Договору. Конечно, мы, военные, всячески оттягивали, тормозили этот процесс в наивной надежде на какие-либо изменения. Но к марту 1991 года все было кончено…

Весной 1991-го генерал армии Лобов в очередной раз стал «временно безработным».

Ему тогда шел 56-й год, уволить его по закону было нельзя. Словно в насмешку, предложили должность военного советника во Вьетнаме. Он шутил по этому поводу:

— Еще хорошо, что не в Верхней Вольте!

Он отказался. Хотел серьезной, а не символической работы.

Был разговор с Язовым на очень высоких тонах. Новый удар послал его в нокдаун — генерала свалил сердечный приступ. Он попал в госпиталь…

В июне, когда Лобов находился на реабилитации в санатории, туда позвонили из Кремля и сказали, что генерала армии вызывает Горбачев. Опять вызывает. Вспомнил…

Во время их встречи Михаил Сергеевич в присущей ему «вихляющей» манере сказал:

— Ситуация такая, Владимир Николаевич, что девать тебя некуда. Предлагаю пойти на академию имени Фрунзе, ковать командные кадры.

Лобов согласился. Принял академию во время летнего перерыва. С его опытом месяца хватило для того, чтобы вникнуть в дела. Чтобы начать новый учебный год на рабочем месте, попросил у Главкома Сухопутных войск несколько недель отдыха.

Было время поразмышлять. Часто ловил себя на мысли, что с некоторых пор судьба (а может быть, и не судьба?) стала играть с ним в странные игры: не успевал он толком осмотреться на должности, как его уже перебрасывали на другой участок…

АВГУСТ

Первый рабочий день после отпуска начался 19 августа…

Генерал Лобов вспоминает:

— В газетах, по радио — шум, а я понять ничего не могу, это ж надо знать ситуацию. Собрал людей, тех, кто был, поручил усилить охрану оружия, ни в какие действия не ввязываться. Подождал до вечера — никто не звонит, никаких команд. Ночью уехал в Наро-Фоминск, где шли экзамены наших абитуриентов. Вот туда мне был один звонок 21 или 22 августа, да и то, мягко говоря, странный. Звонил полковник милиции да еще с претензиями: мы, кричит, никак не можем вас найти, почему не прибыли в райисполком, почему не находитесь в Москве? Ну, скажите, что может ответить в такой ситуации генерал армии полковнику милиции? Конечно, ничего хорошего. И все же я решил вернуться в Москву, а в это время оттуда уже войска выводили…

23 августа в 16. 00 в кабинете начальника академии имени М. В. Фрунзе зазвонила «кремлевка».

Звонил Шапошников. С ним лично Лобов не был знаком. Хотя видел не раз. Шапошников попросил его приехать на Арбат, в кабинет министра обороны. Поехал.

Генерал Лобов вспоминает:

— Подъезжаю к Генштабу, а там… Такого бедлама я еще никогда не видел: какие-то гражданские, расхристанные военные, какие-то бумаги валяются в коридорах. В приемной министра — человек двенадцать старших лейтенантов, капитанов, майоров с летными погонами, вооружены автоматами. Один из них мне говорит: «Вас ждет министр обороны». Открываю дверь — навстречу идет генерал-полковник Шапошников, счастливый, радость из него прямо брызжет. Я, сообщает, назначен министром, а ты — начальником Генштаба. Давай, говорит, прикинем, с чего начнем. Э, нет, отвечаю, давай приказ или указ. Кем назначен? Ма основании чего? Так ведь со слов это не делается. Он: «Ну что ты, мне не веришь?» Словом, долго мы так разговаривали. Нас часто прерывали телефонные звонки… После одного из звонков новоиспеченный министр подвел меня к телевизору. Мол, мне сообщили, что сейчас будет транслироваться заседание Верховного Совета России, наверняка там скажут и о тебе. Смотрим. Сидят в президиуме Ельцин, Горбачев. Верховный Совет бурлит. Горбачева донимают вопросами. На один из них он отвечает: «Мы кадровые вопросы уже решили. Министром обороны назначен Шапошников, начальником Генштаба — Лобов». Шапошников мне: «Вот, понял, пойдем работать». Вновь отвечаю ему: «Нет, давай документ, тогда и разговаривать будем». А потом с предостережением добавляю: «Все это как-то сомнительно. Предчувствую: скоро и меня и тебя здесь не будет». Шапошников: «Ну что ты, еще к должности не приступил, а уже…»

Лобов осторожничал не случайно.

На его глазах проходили «революционные процессы» в армиях Варшавского Договора, когда, бывало, министров и начальников штабов меняли за месяц по нескольку раз. Он понял, что аналогичные процессы дошли и до нас.

Часа через полтора принесли указ президента о назначении генерала армии Лобова начальником Генерального штаба…

В истории этого назначения была своя политическая интрига, связанная с характером отношений между Ельциным и Горбачевым. До сих пор мало кто знает, что между ними 23 августа 1991 года в Кремле произошел некий «бартер, ный обмен». '

Когда Ельцин явился в Кремль и стал напористо выжимать из Горбачева согласие на назначение Шапошникова министром обороны, Михаил Сергеевич сломался не сразу. Даже несмотря на то, что Ельцин щедро разукрашивал Шапошникова комплиментами за то, что тот противодействовал реализации планов ГКЧП.

Горбачев ничего против Шапошникова не имел, но не мог не понимать, что, в сущности, идет речь об откровенном протаскивании на главный военный пост в Союзе человека Ельцина. Это в определенной мере ущемляло его самолюбие. Но в той ситуации, когда от поведения Ельцина могла уже зависеть и карьера самого Горбачева, и дальнейшая судьба Союза, Михаил Сергеевич решил проявить гибкость и уступить президенту РФ.

Соглашаясь на назначение Шапошникова, Горбачев понимал, что теперь армию будет возглавлять не «свой» человек. Это было опасно. И потому, скорее всего, решил, что на втором по значимости посту в армии должен быть военный, на которого он мог бы в полной мере опираться. Таким человеком был Лобов, перед которым у президента СССР был к тому же давнишний «долг» — обещанный еще в 1987 году пост начальника Генштаба…

Мотивируя свое решение о выборе Лобова на эту должность, Горбачев вспомнил и алма-атинские события 1986 года, и то, что Лобов никакой стороной не причастен к той генштабовской команде, которая управляла войсками во время событий 19–21 августа. К тому же Лобов уже имел немалый опыт работы в ГШ и его авторитет как профессионала был высоким.

Настояв на своем, Горбачев таким образом давал понять Ельцину, кто еще в доме хозяин, а главное — оказывал протекцию человеку, на которого рассчитывал опереться…

Ельцин неохотно, но согласился.

… Через несколько дней после августовских событий министр обороны Шапошников давал интервью, в котором высоко отозвался о позиции командующего войсками Ленинградского военного округа генерал-полковника Виктора Самсонова в период «путча» и между строк намекнул, что и российские власти, и новое руководство Минобороны по достоинству сумеют оценить это…

Уже тогда во многих арбатских кабинетах заговорили, что такие комплименты просто так не раздаются.

Говорили и о другом — у генерала армии Лобова нет таких «ярких заслуг» перед демократией, как у Шапошникова, Грачева, Самсонова. И потому его назначение противоречило логике тех, кто праздновал победу над «хунтой» и раздавал высшие посты в армии генералам, успевшим проявить себя в услужении новому режиму…

АРБАТ

… С первых дней работы Лобова в должности начальника Генерального штаба Вооруженных Сил бросалось в глаза, что атмосфера вокруг него (особенно в аппарате министра) была прохладной.

Лишь генерал для особых поручений Владимир Антонович Золотарев да начальник секретариата НГШ работали с искренней самоотдачей, не вступая в аппаратные пересуды.

Потихоньку и я начинал понимать в чем тут дело. На первой же встрече с подчиненными Лобов заявил, что видит ГШ «интеллектуальным трестом» Вооруженных Сил, что здесь должны работать люди с самой высокой степенью профессиональной подготовки. И что балласту лучше бы самостоятельно уйти (а таких было немало).

Старый аппарат ГШ, сложившийся при бывшем начальнике Генштаба генерале армии Михаиле Моисееве, был хорошо спевшейся компанией, в которой существовала своя система ценностей и критериев. В команде Моисеева собрались «свои», притершиеся друг к другу люди. Возникшая после прихода Лобова опасность расставания с престижными должностями раздражала и злила их. Каждого новичка они встречали настороженно и холодно.

Я был одним из таких новичков. Потому старался поменьше контактировать со «стариками», держась в основном за Золотарева.

Как-то так сложилось, что при бывшем начальнике Генштаба Моисееве журналисты часто сетовали на то, что ГШ — слишком закрытая «контора». Моисеев нередко ссылался на то, что он по уши в делах и в рекламе не нуждается. Представителей наиболее зловредных газет никто не хотел пускать на этажи ГШ, дабы не всплыло еще какое-нибудь новое дерьмо, находить которое (или изобретать) московские газетчики большие мастера…

Были и другие причины.

Некоторые наши военачальники просто боялись прессу. Высочайшие профессионалы, умеющие прекрасно работать головой, иногда были совершенно беспомощны при «работе языком».

Лобов с первого дня службы в новой должности коренным образом сломал у прессы представление о начальнике Генштаба как о сверхсекретной фигуре, чиновнике, который боится без бумажки сказать живое слово.

Ни одной газете, теле· или радиокомпании он не отказывал в просьбе подготовить статью, дать интервью.

Во многом эта ноша ложилась на плечи генерала Золотарева, который работал в таком бешеном ритме, что я начинал опасаться за его здоровье. Телефоны в его кабинете звонили с такой частотой, что я, обращаясь к генералу, не успевал даже полностью выговаривать имя и отчество…

Новый начальник Генерального штаба часто печатался в газетах.

Здание Союза все больше расшатывалось, во весь рост вставал вопрос о судьбе армии, и Лобов искал пути ее спасения.

В одной из статей он писал, в частности:

«…Β условиях практического распада СССР, активной суверенизации республик, появившихся в результате этого совершенно новых структур в сфере обороны назрела настоятельная необходимость строить Вооруженные Силы на совершенно иных принципах, не отказываясь при этом от их единства. С политической, экономической, социальной, правовой и сугубо военной точек зрения это единство лучше всего отвечает здравому смыслу, объективно диктуется сложившимися реалиями как внешнего, так и внутреннего порядка»..·

Все его статьи и интервью в то время были на 90 процентов посвящены именно этой теме. Параллельно аппарат НГШ готовил книгу об истории и опыте военных реформ в России и СССР, разрабатывал приемлемые формы существования Вооруженных Сил в посткоммунистический период.

Будучи полностью поглощенным работой, я не догадывался, что активность Лобова в прессе (и особенно его концептуальные взгляды на военное строительство в целом и на разграничение функций М0‘ и ГШ) вызывала не только настороженность, но и раздражение у министра.

Однажды я был поражен тем, что дежурный в приемной министра анализировал очередную статью Лобова, черным фломастером подчеркивая в ней «крамолу». Особенно те места, где речь шла о новой модели Минобороны и ГШ, определении новых функций министра и НГШ…

Осенью 1991 года вспыхнула новая шумиха вокруг реформирования армии. В газетах публиковались десятки статей, в которых маршалы и домохозяйки, пенсионеры и пионеры, кадровые и отставные военные, публицисты и популисты, политики самых разных мастей излагали свое видение нового облика Вооруженных Сил. Часто трезвомыслие соседствовало с откровенным маразмом. Некоторые авторы, очень далекие от сложнейших сфер военного строительства, на полном серьезе поучали руководство МО и ГШ, как надо реформировать армию. Это задело меня, и в одном из журналов я опубликовал статью «Не пора ли Матрене в Генштаб?»…

А пресса продолжала призывать руководство военного ведомства к скорейшему реформированию армии и разработке новой концепции. Шапошников решил поручить это дело начальнику Генштаба. Вот как это было.

Генерал армии Лобов вспоминает:

— Вызвал меня Шапошников, предложил возглавить две комиссии. Одну по реформе Вооруженных Сил, другую — по лояльности офицерского состава. Я отказался. «Но реформами по своей линии ты все же занимайся», — настоял Шапошников. Потом те комиссии возглавил Кобец, а заместителем у него стал Лопатин. Я же со своими специалистами разработку реформ вел параллельно. Достаточно скоро стало известно, что моя работа на посту начальника Генштаба кое-кем воспринимается не так, как хотелось бы… Последним звонком для меня была коллегия Министерства обороны, на которой я докладывал свою концепцию реформ в армии. Она, видимо, оказалась настолько неприемлемой для руководящей группы реформаторов, что председатель этой комиссии и его заместитель покинули заседание, не дождавшись его окончания. Затем был звонок Горбачева: «Что там У вас на коллегии произошло?» Ответил: «Коллегия как коллегия, все нормально». Он мне: «Ты это мне брось! Ко мне тут двое пришли…» Я понял, что все идет, куда надо!..

… В разработке концепции военной реформы Лобов полностью перехватил инициативу у Кобеца и Лопатина. Наверное, иначе и быть не могло: многоопытный военачальник с колоссальным профессиональным опытом и широким военно-теоретическим кругозором по всем статьям переигрывал «главного телефониста» — бывшего начальника связи ВС генерала Константина Кобеца — и отставного начальника вечернего университета марксизма-ленинизма майора Владимира Лопатина. Реформаторские изыски связиста и пропагандиста вызывали немало едких комментариев среди генштабовских профессионалов.

Стремление навязать властям именно свою концепцию реформы было для них принципиально важно по той причине, что оба, на мой взгляд, явно хотели отхватить себе престижные должности.

Самолюбие Кобеца к тому же было сильно ущемлено после того, как Ельцин назначил его «министром обороны России», а через две недели сместил (эта должность была бутафорской — она не предусматривалась Конституцией РСФСР). Кобец был переключен на комиссию по военной реформе. По масштабам, глубине стратегического мышления Кобец никак не мог тягаться с Лобовым. Его высказывания о военной реформе носили самый общий характер.

А в суждениях Лобова очень часто просматривалась та строгая объективность, которая никак не могла нравиться тем, кто ждал от НГШ восхвалений новому режиму. Наоборот, все чаще и чаще Лобов как бы предостерегал новые власти от иллюзий скорой военной реформы. Вот строки, написанные Лобовым в сентябре 1991 года (начальник Генерального штаба предвидел то, что может быть с армией на пятилетие, а, может быть, и на десятилетие вперед):

«…Ибо совершенно очевидно: военная реформа не получит решительного и радикального развития без прочного экономического базиса».

Начиная с 1991 года и вплоть до прихода генерала армии Игоря Родионова в МО в июле 1996 года эту аксиому военной реформы пытались «обмануть»…

В своей книге «Военная реформа: связь времен» Лобов выводит именно ту формулу военной реформы, которую откровенно игнорировали новые политические и военные власти России:

«Любая военная реформа начинается и заканчивается пересмотром и заменой самих основ, фундаментальных принципов комплектования, строительства, функционирования, использования как армии, так и всей военной организации общества. В итоге видоизменяются не отдельные звенья, грани военного организма, а весь его социально-политический, военно-технический, военно-стратегический и духовно-идеологический облик».

Когда я, спустя ровно пять лет, участвовал в подготовке статьи нового министра обороны России генерала армии Игоря Родионова по этой же теме, то был поражен удивительным сходством его вывода: «надо реформировать не отдельные части оборонительной системы государства, а всю систему»…

Наверное, умные люди могут мыслить по-разному, но выводы их очень часто сходятся.

Уже осенью 1991 года не только генерал армии Лобов, многие другие генштабисты открыто поговаривали, что новые российские власти наивно пытаются провести военную реформу на совершенно дохлом экономическом базисе. Новые власти впадали в самообман, стремясь реформировать армию по отдельным звеньям, а не всю в целом.

Лобов продолжал работать над концепцией реформирования единых Вооруженных Сил, выступать со своими взглядами в печати и не знал, что под него уже ведется подкоп. В аппарате министра кое-кто усматривал крамолу в том, что Лобов предлагал «замкнуть» Генштаб на президента СССР, а Министерству обороны придать политико-административные функции.

В той ситуации, которая была в России глубокой осенью 1991 года, это для российского руководства было опасным по двум причинам: во-первых, при такой модели управления армия «уходила под Горбачева». А, во-вторых, в то время Ельцин уже держал в голове далеко идущие планы суверенизации России и Беловежскую пущу. Активная борьба НГШ за сохранение единых Вооруженных Сил вступала в опасное противоречие с его замыслами…

Отношения между министром обороны и начальником Генштаба продолжали осложняться.

Однажды я стал невольным свидетелем весьма показательного разговора двух генералов. Речь шла об очередной статье НГШ в «Красной звезде».

— Ну теперь Шапошников Лобову врежет! — говорил один. — Он как увидел эту статью, аж позеленел.

— Расписался «писатель», — отвечал ему собеседник. — Совсем меру потерял. Один он умный. А министра обороны будто и нет.

— А ты про директиву слышал? Представляешь, звонит он Евгению Ивановичу и намекает, что директиву надо бы отменить и переработать. Умник нашелся…

Лобов вспоминает:

— В конце сентября приносят мне директиву министра обороны. Генштаб ее не готовил. Вызываю тогдашнего начальника ГОМУ (Главное организационно-мобилизационное управление ГШ. — В. Б.). «Вы готовили?» — «Нет». — «Кто же такое состряпал?» А директива была прямо-таки дикая. Она разрешала, начиная от командира батальона и всем остальным, распродавать оружие и технику. Такая гадкая директива! Я к министру. Он выслушал и начал шуметь: это меня подставили! Как могли подставить? Странно слышать. Короче говоря, условились, чтобы я эту директиву другой директивой отменил. И это тоже мне «в зачет» пошло. Было множество других похожих случаев. Естественно, начали травить…

Жизнь генерала Лобова на Арбате становилась все труднее.

Однажды, войдя в кабинет генерала Золотарева, я застал его крайне взволнованным. Перед ним лежала «Красная звезда» с огромной статьей Лобова.

— Я не понимаю, что здесь крамольного, — горячился он. — Ну посмотри еще раз и ты.

Я посмотрел и ничего крамольного не нашел. Но уже многим было известно, что у Шапошникова статья вызвала негодование. Его, рассказывали, возмутила больше всего фраза о необходимости придать Генштабу больше полномочий в руководстве войсками. Шапошникову показалось, что Лобов покушается на его функции. То было продолжение усиливающейся скрытой войны между НГШ и министром обороны.

В эту «войну» начинала втягиваться и московская пресса.

Генерал армии Лобов вспоминает:

— В «Аргументах и фактах» появилась статья «Ядерная кнопка в руках проходимцев». Ко мне сразу масса корреспондентов: «Владимир Николаевич, вас обвиняют, чем можете оправдаться?» Отвечаю: «Первая ядерная кнопка находится в руках Горбачева, вторая тоже не у меня… У меня — шестая. Какие ко мне претензии? Займитесь сначала первыми лицами». Потом появилась провокационная статья «Офицеры Генерального штаба против всех президентов, вместе взятых». Шапошников вызвал: вот видишь, мол, под тебя копают. Я, конечно, знал, что без ведома Шапошникова в «Красной звезде» ничего подобного появиться не могло. Но ответил: сначала меня, потом вас…

Лобов умел предвидеть.

Я рассказал Золотареву о разговоре двух генералов в курительной комнате. Один из них служил в нашем генштабовском аппарате, второй — в аппарате Шапошникова. Моя информация ничего нового Золотареву не давала. Он сказал, что знает обо всех этих интригах, и посоветовал держать язык за зубами.

Ревнивое отношение Шапошникова к своему первому заместителю — начальнику Генштаба, на мой взгляд, очень во многом объяснялось тем, что маршал постоянно чувствовал профессиональное и интеллектуальное превосходство Лобова и мощный авторитет НГШ в войсках и стране. Регулярные выступления Лобова в прессе лишь усиливали это.

Отношения между ними с каждым днем становились все более холодными. Я намекнул как-то генералу Золотареву, что желательно НГШ не светиться так часто в прессе и не придавать огласке прожекты о разграничении обязанностей между МО и ГШ.

Золотарев с ходу обрубил меня:

— Почему это Лобов должен стесняться своего ума?! Почему должен скрывать свои взгляды?

Он был, конечно, прав.

Больше со своими идеями в «битву титанов» я не совался…

ФИЛАТОВ

… Однажды в приемной начальника Генерального штаба я застал генерала Виктора Филатова, бывшего в ту пору главным редактором «Военно-исторического журнала», выходившего «под присмотром» Генштаба.

Приняв весьма слабенький журнал под свое начало, Филатов сумел раз в 10 поднять тираж. «ВИЖ» становился все более популярным в стране и за рубежом.

Главный редактор вел постоянные и скандальные бои с теми представителями иностранного лобби в СССР, которые разваливали государство и армию. Он подвергал беспощадной критике тех руководителей страны, которые своей позицией вредили Вооруженным Силам… Судился с главным редактором «Огонька» Виталием Коротичем, давая ему беспощадные оценки…

При Филатове в журнале все чаще стали появляться материалы, которые вызывали не только повышенный интерес читателей, но и громкие скандалы. Чего только стоила, например, его «задумка» опубликовать гитлеровский «Майн кампф»?!

Язов лишь великодушно улыбался, когда министерские или кремлевские стукачи докладывали ему об очередных выходках Филатова. У Язова были десятки поводов, чтобы размазать Филатова по стенке, отдать его на растерзание прокуратуре и спрятать за решетку где-нибудь на Колыме.

Но Язов этого не делал, хотя постоянно получал письма от некоторых политиков с требованием убрать генерала из армии. Язов, случалось, журил Филатова. В глазах многих генштабистов это кардинально меняло представление о Дмитрии Тимофеевиче как о слишком осторожном военачальнике, способном «сдавать» подчиненных в угоду политической конъюнктуре. Наоборот, Язов часто умел отстаивать людей даже тогда, когда это стоило ему немалых неприятностей…

Когда же маршала и других «путчистов» упрятали за решетку, упоенные победой демократы добрались и до Филатова. Было ясно, что уж теперь они его «растерзают» с превеликим наслаждением…

У нового министра обороны маршала авиации Шапошникова побывало несколько делегаций. Они требовали немедленно отдать ненавистного генерала под суд.

Шапошников на это не решался. Он поручил начальнику Генштаба объявить свой приговор Филатову: куратором «Военно-исторического журнала» был Генштаб. Следовательно, НГШ и должен был принимать меры. Хотя, естественно, решающее слово оставалось за министром.

Филатов был приглашен к Лобову.

Осунувшися и бледный, он ждал приговора.

Порученец Лобова пригласил генерала Филатова в кабинет начальника Генштаба. Было понятно, что через несколько минут к его званию «генерал» добавится слово «запаса»…

Мне хотелось спасти Филатова. Пошел к Золотареву. Владимир Антонович был в курсе дела и переживал не меньше меня.

— Уже ничего не сделаешь, — сказал он. — В аппарате Шапошникова, говорят, заготовлен приказ об увольнении Виктора Ивановича. Лобову министр поручил объявить приговор. Владимир Николаевич и так тянул резину сколько мог…

Парадокс этой драмы состоял в том, что два очень уважаемых в армии человека волею обстоятельств оказались в ситуации, когда они должны были встать по разные стороны баррикады…

О чем они говорили там, в кабинете Лобова?

Хотелось услышать их разговор хоть краем уха. Из кабинета Золотарева я выскочил в приемную начальника Генштаба. Скучал дежурный, глядя в телевизор. Стояла в белом халате медичка, поглядывая на часы.

— Что случилось? — спросил я. — Владимиру Николаевичу плохо?

— Не знаю. Мне пять минут назад позвонили, попросили принести ему таблетки.

У меня появился прекрасный шанс проникнуть в кабинет Лобова.

— Чего же вы ждете, — возмущенно сказал я белому халату, — немедленно давайте сюда таблетки!

Женщина с удивлением протянула мне маленькую пачку. Дежурный открыл рот. Он не успел его закрыть, как я уже нырял в лобовскую дверь.

… Они сидели в дальнем углу кабинета.

Все, что я услышал из уст НГШ: «Надо бы тебе в отпуск…»

Лобов повернул голову в мою сторону и, не дослушав уставного обращения, строго произнес:

— В чем дело, товарищ полковник?

— Таблетки, товарищ генерал армии.

— Я не просил у вас никаких таблеток.

— Медсестра сказала, что от вас позвонили и…

— Положите на стол и будьте свободны.

Я неспешно направился к столу НГШ, надеясь услышать еще хоть фразу, хоть какой-то обрывочек разговора. Но оба молчали.

— Да быстрее же! — раздраженно крикнул Лобов.

Я почти выбежал из кабинета…

В тот вечер поговорить с Филатовым мне не удалось. Позже спросил его о содержании разговора с Лобовым. Генерал взорвался…

То был явный перебор в сугубо филатовском стиле.

Я рассказал Владимиру Николаевичу о мнении Филатова.

— Передай ему, что, несмотря на все его колючие и даже оскорбительные выпады в мой адрес, я его не перестаю уважать как журналиста и как генерала…

МЫСЛИ

… Осенью 1991 года Лобов стал прорабатывать тезисы статьи о военно-политической ситуации в Европе после распада Организации Варшавского Договора. Его волновал «фактор НАТО». Он говорил, что крайне важно предвидеть тактику и стратегию поведения блока в новых условиях и принять упредительные меры…

Я слушал его неспешный рассказ о военно-политических проблемах и ловил себя на мысли, что этот человек словно маковое зернышко держит на ладони земной шар…

Тогда начальник Генштаба сказал мне: «До конца века у России отобьют большинство военных союзников, а НАТО «проглотит» большинство бывших соцстран. Армию наполовину разворуют и от невозможности содержать — сократят. Остальная будет продолжать рассыпаться по мере того, как часто будут кричать о «реформе» и менять министров…»

То была лекция по искусству военного предвидения.

Когда во время первого зарубежного визита в Великобританию Лобов закончил выступление перед генералами и полковниками Королевского военного института, они долго аплодировали ему стоя. Легендарный английский фельдмаршал Винсент в одном из своих интервью скажет:

— Я много читал и слышал, что в России есть умные генералы. Теперь я видел одного из них…

Но это будет потом…

А тогда, осенью 1991-го, я гордился, что у меня такой начальник Генштаба.

Американский генерал из Пентагона, которого я сопровождал до лифта после встречи с Лобовым, сказал мне плохо по-русски:

— У вашего Лобова балшой лобь.

Я знал это гораздо лучше американца.

Тогда я только начинал догадываться, что вокруг Лобова уже плетутся нити заговора.

Его отношения с Шапошниковым становились все холоднее…

В декабре 1991 года Лобов находился за рубежом.

Генерал армии Лобов вспоминает:

— Начальнику Генштаба еще при Моисееве был спланирован визит в Англию… К этому времени обстановка в стране накалилась. Я говорю: не время для визитов. Шапошников настаивает. Звоню Горбачеву: мол, нужно отложить визит. Тот: «Ни в коем случае. Лети!». Полетел. Возвратился из Англии 7 декабря. Ночью. Утром прибыл к министру. Пытаюсь доложить о визите. Он: «Докладывать не надо…»

Я все понял. Говорю: вот видишь, я же предупреждал, что первым «уйдут» меня, потом тебя. Шапошников пропустил мимо ушей, а меня попросил не присутствовать на коллегии министерства, когда будут представлять нового начальника Генштаба — Самсонова. Поначалу я не понял сей ход и согласился. Оказалось, что на коллегии Шапошников взял лист бумаги и зачитал якобы написанный мной рапорт с просьбой об освобождении от должности начальника Генштаба в связи с болезнью. Конечно, никакого рапорта я не писал.

…Ко дню возвращения Лобова из Англии я должен был закончить отработку тезисов его статьи о новой кадровой политике в армии (НГШ сделал расчеты и пришел к выводу, что в наших, тогда еще почти четырехмиллионных Вооруженных Силах, можно на 30 процентов сократить количество генералов. Сейчас же, когда Российская армия насчитывает около 1,7 миллиона человек, количество генералов в ней осталось прежним — более 2 тысяч).

Ровно в 8.45 утра 7 декабря 1991 года я вошел в приемную начальника Генерального штаба генерала армии Лобова, чтобы передать ему тезисы будущей статьи. За столом дежурного по приемной НГШ сидел офицер, которого я не знал. Он высокомерно оглядел меня и спросил:

— Что вам здесь нужно?

— Я пришел сюда работать, — столь же вызывающим тоном ответил я.

— Больше вы здесь не работаете, товарищ полковник. Можете быть свободны.

Меня как током шибануло.

Я попросил разрешения зайти к Лобову и передать докладную.

— Можете этой докладной подтереть себе задницу, — посоветовал мне наглец. — У нового начальника Генштаба будут новые советники. Он, кстати, уже на рабочем месте.

Я без разрешения рванул двери в кабинет генерала Золотарева. Он уже собирал бумаги. Вид у него был похоронный. Мы обнялись. Золотарев сказал:,

— Ночью приехал из Ленинграда новый НГШ — генерал-полковник Самсонов. Командующий ЛенВО… Бывший…

У Шапошникова был еще один тяжелый разговор с Лобовым. Позже Владимир Николаевич рассказывал мне, что последняя его фраза, брошенная на прощание маршалу, была:

— Сегодня ухожу я. Завтра уйдешь ты.

Пророчество сбудется всего через три месяца…

Лобов попытался выяснить, по какой причине его так вероломно свергли. Он позвонил Горбачеву в Кремль…

Лобов вспоминает:

— Дозвонился. Горбачев спрашивает: «Ну что там у тебя?» Докладываю: «Вот прибыл с визита». Горбачев прервал: «Знаю, знаю, хорошо прошел визит!» Я продолжаю: «Визит-то визитом, но пока я там был — с должности сняли». Он опять в курсе: «Знаю, но вокруг меня такая политическая ситуация, а они пришли втроем и надавили, чтобы тебя отстранить». Кто втроем? Не говорит. Я настаиваю: «Михаил Сергеевич, вы Верховный главнокомандующий, я начальник Генштаба. Между нами должна быть ясность. Объясните, в чем дело?» Он опять: политическая обстановка, то да се, иди в отпуск, мы тебя не забудем. Плюнул, ушел в отпуск…

На другой день генерал Лобов узнал о Беловежской пуще…

Именно в этот момент кому-то было очень нужно убрать его с должности начальника Генштаба.

Именно в тот момент…

Начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР не скрывал, что ему не по душе усиливающиеся разговоры о возможном создании национальных армий.

В то время президент СССР Горбачев быстро терял власть. Его обращения к руководителям республик снова собраться в Ново-Огареве и попытаться подписать новый союзный договор хотя бы между теми, кто этого захочет, не встречали откликов со стороны высшего российского руководства.

И чем больше он сознавал, что власть в Центре уходит в руки Ельцина, тем активнее маневрировал, иногда доходя до откровенных заигрываний с российским генералитетом. Все чаще случалось, что уже и указы послушно принимал под давлением Ельцина.

БЫВШИЙ

… В тот морозный декабрьский день к названию должности начальника Генерального штаба Вооруженных Сил добавилось слово «бывший». Он впервые за время службы на Арбате возвращался домой мимо Кремля раньше обычного.

Горластые и раскормленные кремлевские вороны что-то каркали ему вслед, кружа над золотыми куполами…

Лобова указом президента вывели за штат с формулировкой «для дальнейшего назначения на должность».

Его жестоко обманули.

Так может поступать со своими генералами только невежественная власть. Талант и опыт Лобова она не востребовала. Слишком была занята проблемами самоспасения.

После декабря 1991-го я не один раз встречался с Лобовым. И при каждой встрече задавал Владимиру Николаевичу один и тот же вопрос:

— За какие провинности вас сняли?

Это иногда приводило его в ярость. Он не хотел, да и сейчас не хочет, отвечать на него.

Долго молчал и Шапошников.

Лишь много позже он дал свои объяснения тому, что произошло с Лобовым. По словам Шапошникова, главной причиной стали его принципиальные расхождения с Лобовым по концепции военной реформы и структуре Минобороны.

Маршал утверждал, что Лобов был инициатором разработки проекта, согласно которому Минобороны и Генштаб параллельно оказались бы замкнутыми на президента — Верховного главнокомандующего. Этим проектом якобы предусматривалось ограничить прерогативы министра обороны «различного рода хозяйственными функциями, а начальнику Генерального штаба, не подчиненного министру, предоставить возможность руководства Вооруженными Силами».

Маршал сильно грешил против истины, когда говорил о «различного рода хозяйственных функциях». Хотя бы потому, что в проекте Лобова ни разу не упоминались какие-либо «хозяйственные» функции министра, а шла речь об административно-политических функциях (такие проекты выдвигаются и сегодня некоторыми российскими научно-теоретическими центрами).

Шапошников, мне кажется, искажал истину, когда говорил о том, что НГШ претендовал на «возможность руководства Вооруженными Силами». В проекте Лобова было черным по белому написано об «оперативном руководстве» — такое руководство и сегодня осуществляет ГШ.

Чтобы больше не морочить голову читателю тонкостями военных концепций и проектов, относящихся к сути конфликта между Шапошниковым и Лобовым, наверное, надо сказать просто и ясно, что по большому счету тогдашний министр обороны рассматривал проект НГШ как покушение на собственную должность. Это и предопределило конфликт. Лобов твердо придерживался своих взглядов и не собирался менять их.

Переубедить его было невозможно. Устранить — да…

Пройдет не так много времени и новые демократические власти станут обсуждать вопрос об усилении гражданского контроля над армией, выведении Генштаба из структуры МО и необходимости назначения гражданского министра.

И что же Шапошников?

Он с готовностью заявит в прессе, что готов в любой момент надеть гражданский костюм…

Служивший вместе со мной в Генштабе генерал-майор Валерий Чирвин был посвящен во многие тонкости той драматической схватки. У него был свой взгляд на нее. Чирвин тоже считал, что Шапошников очень остерегался усиления роли начальника Генштаба.

Чирвин рассказывал:

— Как профессионал Лобов практически по всем параметрам превосходил министра. Те люди, которых Лобов хотел вытурить из ГШ и МО за бесполезностью, натравливали Шапошникова на Лобова. Чтобы спастись, они откровенно «валили» Владимира Николаевича, собиравшего под свои знамена лучшие военные умы и гнавшего прочь бездарь, которая только и думала о лампасах, должностях и новых звездах. Добавьте к этому лобовские идеи о резком сокращении генеральских должностей, о том, что министр обороны должен стать гражданским лицом, а ГШ напрямую замыкаться на Верховного главнокомандующего. Разве это могло понравиться тогдашнему министру обороны?

Чирвин рассказывал мне, что ни Ельцин, ни Шапошников не питали симпатий к Лобову, рассматривая НГШ как ставленника Горбачева. И потому многое делалось для того, чтобы дискредитировать Лобова в глазах президента СССР, подвести того к решению о смещении НГШ. Горбачева постоянно «в нужном ключе» информировали об «опасных взглядах и проектах Лобова». Такая игра была выгодна и Ельцину: если накануне поездки в Минск лояльность Шапошникова у него не вызывала сомнений, то Лобов был непредсказуем и опасен — он не скрывал, что какие-либо решения, направленные на разрушение единства Вооруженных Сил, — преступление…

Нельзя было исключать, что Ельцину перед его отъездом в Белоруссию было сказано, что если он готовится к подписанию договора о «тройственном союзе», то с Лобовым это не получится. Он-де может поднять армию на дыбы. За ним пойдет большинство командующих войсками военных округов и флотов…

Такая игра против Лобова и привела к успеху в заговоре против него…

АРЬЕРГАРД

… Как оценивает Лобов все, что происходит с армией? За годы после изгнания из ГШ он несколько раз выступал в печати по проблемам военной реформы. На нынешнюю реформаторскую суету он иногда смотрит так, как смотрят отцы на детские шалости своих чад. Он по-прежнему часто задает вопрос: «Какая может быть реформа, если денег нет? Какая может быть реформа, если ею занимаются только сами военные?»

Ему тяжело смотреть, как рушится сердцевина армии — ее народный характер. И он вспоминает о случае, когда в бытность его командармом в Белоруссии одна из дивизий оказалась в чистом поле. Офицеры, их жены и дети жили в палатках, а зима уже стояла на пороге. И тогда пришли к командарму люди, которые за свои деньги выстроили кооперативный дом. И сказали командарму:

— Стыдно нам, товарищ генерал, в тепле жить, когда солдат наших снегом в поле заносит. Выстроили мы на свои, кровные, новый дом, уже и квартиры распределили. Да совесть мучает. Сходом порешили отдать его нашим военным. А мы до следующей зимы как-нибудь новый построим. Да и не в палатках живем.

У Лобова необычайно теплеет голос, когда он рассказывает об этом.

Сейчас он видит и слышит совсем другое. То здесь, то там гремят угрозы местных властей то свет от частей отключить, то дома отобрать.

Лобов не любит быть на виду, не любит, когда его имя треплют. Однажды сбежал в Израиль генерал с похожей на его фамилией. И тут же выпорхнула на газетные полосы и в эфир утка: Лобов к евреям сбежал! Видать, обиделся за то, что его сНГШ сняли. Мне было приказано проверить информацию. Звоню Лобову на квартиру. Трубку снимает жена. Прошу позвать Владимира Николаевича.

— Его нет, — тихо отвечает она. — Но он не в Израиль сбежал, а в магазин за картошкой пошел.

Потом Лобов так врезал мне по телефону, что впредь я боялся говорить с ним на подобные темы.

Для меня до сих пор остается загадкой, почему военный советник Ельцина генерал Дмитрий Волкогонов не сумел спасти Лобова. А ведь высоко оценивал его. Бывая на Арбате, обязательно заглядывал в его кабинет. Даже президент Казахстана Нурсултан Назарбаев посчитал своим долгом позвонить Горбачеву, Ельцину и просил их не делать глупого шага.

Назарбаев очень хорошо знал Лобова еще с тех времен, когда генерал был командующим войсками Среднеазиатского военного округа. Он знал, безусловно, и то, как вел себя командующий во время алма-атинских событий 1986 года…

Но издевательства нового режима над заслуженным военачальником не закончились в тот день, когда его тайком сняли с должности…

ГРУСТНАЯ КОМЕДИЯ

Генерал армии Лобов вспоминает:

— А дальше началась грустная комедия моего увольнения в запас, которая длилась почти три года. Слишком много места заняло бы описание всех чиновничьих глупостей, достойных пера Салтыкова-Щедрина. Скажу только, что было издано несколько приказов о моем увольнении с грубыми нарушениями законодательства. Каждый из них неизменно отменяли и снова пытались найти возможность от меня избавиться. При этом все три года я то находился за штатом, то назначался на совершенно абстрактные должности. Наконец, мне все это порядком надоело, пришел в Главное управление кадров и сказал: «Сам уволюсь. Через госпиталь. По болезни». Так и сделал.

И вот 11 октября 1994 года меня пригласили к начальнику Генштаба. В тот день как раз исполнилось 40 лет моей службы в армии. Грешным делом подумал, что решили меня поздравить. Прихожу. Поговорили с начальником Генштаба о том о сем. Он вручает мне какую-то коробку и красную папку: извини, мол, что без торжеств, там все написано. Позже открыл коробку, там — кортик. А в папке — приказ о моем увольнении из армии. Ладно, прихожу в военкомат. Военком нашел мое личное дело, посмотрел и говорит: «Товарищ генерал армии, да вы же уволены еще в 1992 году, с того времени личное дело ваше у нас лежит». Вот так! Генерала армии уволить нормально и то не в состоянии…

ВСТРЕЧИ

… В последнее время я несколько раз встречал его в Генштабе. Он был в скромной кожаной куртке, как всегда аккуратный и подтянутый. Мне показалось, что уже мало кто из новоиспеченных российских генералов узнавал его.

Я спросил Владимира Николаевича о житье-бытье. Он посмотрел на меня какими-то грустными глазами и сказал хорошо знакомым мне сипловатым голосом:

— Все нормально. Вы только тут держитесь…

Когда-то он был здесь полновластным хозяином. Здесь замышлял «переделать армию по-толковому».

Не дали.

И сами не переделали…

… Иногда в Генштабе офицеры заводят разговор о ветеранах ГШ и вспоминают фамилию Лобова. Нет-нет да и скажет кто-то:

— Это тот начальник Генштаба, которого втихаря сняли? Когда я слышу это, мне хочется вмешаться в разговор и уточнить:

— Не сняли, а свергли.

Так будет точнее…

А что же было на том приеме у Бурбулиса?

После того как генерал армии Лобов четыре часа прождал аудиенции в приемной, ему сказали, что лучше прийти завтра. Больше в Кремль Лобов не обращался…

… Мы сидим с Владимиром Николаевичем в его кабинете в Совете ветеранов Вооруженных Сил, который «дислоци. руется» на Гоголевском бульваре. Говорим о том, о чем, наверное, часто говорят сегодня все военные, — о тяжелом положении армии и его причинах. Лобов берет лист бумаги и чертит на ней хитроумную схему смены высшего руководящего состава российской армии со времен Петра до наших дней. Такой кадровой чехарды, какая пошла при нынешней власти, в стране никогда не было.

— Такое впечатление, что кто-то злонамеренно управляет этим процессом, — говорит Лобов. — Человек садится в кресло, не успеет осмотреться, — его уже «выкуривают»… За шесть лет — шесть начальников Генштаба сменили… Закономерность или умысел?…

Об этом же мне говорил в свое время еще один генерал армии — Игорь Родионов.

Форма мысли была разной — суть та же…

Впрочем, и военные судьбы этих генералов чем-то очень похожи.

ЧАСЫ

…Над этим очерком о Лобове я работал более шести лет. Когда он был готов, решил показать его генералу. После основательного знакомства с текстом Владимир Николаевич сделал немало принципиальных замечаний и даже снабдил меня некоторыми документальными источниками, которые очень помогли мне при доработке материала. Через некоторое время я еще раз повез очерк Лобову и попросил его посмотреть окончательный вариант. Генерал сказал, чтобы я подъехал через несколько дней.

Строго в назначенное время я был возле его кабинета на Гоголевском бульваре. У меня не было никаких сомнений, что после каких-то косметических правок я заберу материал у генерала. И тут началось странное…

Даже не достав мою рукопись из шкафа, Лобов стал спрашивать меня, почему в моей книге нет очерков о маршалах Язове и Ахромееве, генералах армии Моисееве и Самсонове. Я ответил, что моя книга посвящена наиболее известным генералам, занимавшим ключевые посты в МО и ГШ после августовских событий 1991 года. Что же касается Самсонова, то я не успел хорошо присмотреться к нему: близко с ним поработать мне не удалось, да и служил он у нас на Арбате в два захода всего по несколько месяцев…

Было заметно, что Лобова такой ответ не устраивает. Я тактично дал понять ему, что концепция книги и выбор персоналий — личное дело автора. А главное для меня сейчас — поскорее получить оригинал. Но генерал явно тянул резину, заметив между прочим, что ему не по душе «компания» людей, среди которых он оказался в книге. В ответ на это я двинул свой аргумент: в книге наряду с одиозными личностями есть и такие, служить рядом с которыми тысячи военных людей считали за честь.

И в этот раз свой материал из рук Лобова я не получил. Он опять попросил меня зайти позже: «Я еще подумаю». Прошатавшись по холодному Гоголевскому бульвару два часа, я снова предстал пред очи Владимира Николаевича. Была надежда: вот сейчас прочтем вместе материал, сделаем правки и наконец-то эта тягомотная процедура завершится.

Но меня ждало разочарование. Словно забыв о цели моего появления в его кабинете, генерал пустился в пространные размышления о роли офицерства в истории России. Терпеливо выслушав его, я дал понять Владимиру Николаевичу, что пора бы приступить к делу. Он опять медлил. Тогда я в лоб спросил его:

— Может быть, в очерке есть ложь, искажение фактов, оценок?

— Нет, не в этом дело, — ответил он.

— Тогда в чем же? '

— Ты не горячись, я еще подумаю… Зайди часика через Два.

Я не сдаюсь.

— Давайте пройдемся по каждой букве.

— Ты погуляй пока…

…И снова обжигает меня холодный сырой ветер на бульваре.

Идиотизм ситуации бесит. Зачем я приперся к Лобову? Ведь если следовать такой логике, то надо было «носить на утверждение» очерки всем, о ком я написал… Но это этическая, а не законодательная норма… Ситуация странная: написал о человеке добрыми красками, а его не устраивают «соседи» по книге… Я вспоминаю о том, как шесть лет назад пытался спасать реноме Лобова в газете, когда его неожиданно сняли с должности. Тогда Владимир Николаевич сам приходил в редакцию — бегать за ним не надо было..

А теперь вот гоняет он меня, как дворняжку…

Чувство унижения распаляет меня настолько, что я ду. маю: «Вот сейчас зайду к бывшему начальнику Генштаба и скажу с порога: «Товарищ генерал армии, я писал о королях, шейхах, президентах и министрах, но ни один меня в такое дурацкое положение не ставил».

Захожу снова к нему минута в минуту.

Он встречает меня лучезарной улыбкой и говорит:

— Ты по каким часам так точно живешь?

Я показываю ему свои старенькие «Командирские», которыми меня наградил еще маршал Язов.

— Награждаю от лица службы, — говорит мне Лобов и протягивает какие-то сказочные огромные часы. Еще и две запасные батарейки.

Он надевает мне часы на руку. Я благодарю его за королевский подарок и, еле скрывая негодование, говорю:

— Владимир Николаевич, я писал о королях…

— Слушай, — говорит он, сверкая такими чужими лукавыми глазами, каких я у него еще ни разу не видел, — давай-ка пока отложим это дело… Вот напишешь про Самсонова, Язова, Моисеева, тогда и обо мне поговорим…

— Обязательно напишу, — зло бурчу я. Затем снимаю подаренные часы, кладу их на стол и ухожу, не попрощавшись и не подав генералу руки.

На бульваре я почему-то уже не чувствую холода.

И мне так хорошо, что я живу по своим часам…

Глава 4. ГЕНЕРАЛ ГРАЧЕВ И ДРУГИЕ

НОСТРАДАМУС

— Попомните мое слово — Грачев застрелится!

В кабинете, где еще секунду назад стоял гам веселой офицерской пирушки, стихло, будто объявили минуту молчания. Генштабовский Нострадамус в полковничьих погонах победным взглядом обводит компанию собутыльников, ошарашенных его предсказанием, и основательно вгрызается в алую мякоть огромного соленого помидора. Полковник на другом конце стола так и не донес до рта пучок скрипучей гурийской капусты, замер, даже не замечая, как с фиолетового капустного хвостика падают ему на брюки марганцового цвета капли. Нострадамус поймал его перепуганный взгляд и добивает:

— Спорю на пять ящиков коньяку, что застрелится!

Отставной генерал по кличке «Талисман» (он служит в ГШ уже лет двадцать) деловито догрыз сочное кувейтское яблочко и встревает:

— Для того чтобы приставить пистолет к виску, надо иметь слишком много совести.

Офицерские головы, как по команде, дружно поворачиваются в сторону Нострадамуса. Компания ждет его выстрела.

— Для того чтобы приставить пистолет к виску, не обязательно иметь много совести. Достаточно понять, что у тебя ее никогда не было!

— Это все эмоции. Если бы у Грачева не было совести, он бы в октябре резину не тянул. И письменного приказа на Расстрел людей из танков от Ельцина не требовал бы!

Грачев дергался не из-за совести, а из-за трусости!

— Насчет трусости ты брось. Он в Афгане пять лет под лУли ходил. А приказ в октябре все же отдал. И мы его с вами выполняли.

— Ну это еще надо посмотреть, кто выполнял, а кто страусом работал!

— Вы кого имеете в виду?

— Товарищи господа офицеры! Мужики! Вы что! Кончай базар!

— Но при чем здесь Грачев? — вспыхнул друг. — Какая власть, такой и министр обороны.

И мне показалось, что он прав. Легко судить о Грачеве, сидя за стаканом водки. Тяжело быть Грачевым.

СОРОКОВОЙ

Генерал армии Павел Грачев был сороковым главой военного ведомства. Безусловно, в сравнении с такими выдающимися российскими полководцами, как генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай-де-Толли, генерал-лейтенант Дмитрий Алексеевич Милютин, маршалы Георгий Константинович Жуков или Родион Яковлевич Малиновский, фигура Грачева по многим параметрам гораздо меньшего масштаба. И тем не менее его имя уже не вычеркнуть из нашей истории.

Грачев возглавил военное ведомство в переломный для России момент как фаворит главы нового режима. Это определило и его позицию, и характер его действий. Долгое время верой и правдой служивший одному политическому строю, он затем присягнул новой власти и с не меньшим рвением доказывал безграничную преданность ей. И был не одинок…

Грачев — фигура в определенном смысле уникальная. В истории России, пожалуй, нет второго такого генерала, у которого первая боевая операция в роли министра обороны была связана с расстрелом соотечественников.

Грачев — фигура исключительная и по другим параметрам: у нас на Арбате в шутку и всерьез иногда говорили, что его можно смело заносить в Книгу рекордов Гиннесса — как «самого критикуемого и непотопляемого министра». За четыре года пребывания Грачева в должности президенту раз тридцать ближайшее кремлевское окружение предлагало освободиться от непопулярного силовика. Эту же тему почти непрерывно мусолила пресса. Но Ельцин не сдавал Грачева аж до лета 1996 года.

Верность Ельцина Грачеву многих удивляет до сих пор.

Грачеву досталась особая доля: честный и отважный работяга-десантник, достойно прошедший военные испытания в Афганистане, он не выдержал испытания высокой должностью, попав в грязные жернова российской политики…

23 февраля 1996 года, вДень защитников Отечества, один из московских газетчиков спросил Грачева:

— Павел Сергеевич, трудно быть министром обороны?

Грачев ответил:

— Сказать «трудно» — значит ничего не сказать, — архитрудно! Если бы сейчас меня вернули на четыре года назад и сказали: «Грачев, ты должен пройти этот путь», — я бы не согласился.

И уже год спустя после своей отставки он сказал:

— Первая и главная моя ошибка, что согласился стать министром.

Думаю, он был искренен.


Из досье:

ГРАЧЕВ Павел Сергеевич

Родился 1 января 1948 года в деревне Рвы Тульской области. В 1969 году окончил Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище.

Первая офицерская должность — командир парашютно-десантного взвода в Каунасе. Затем — командир учебной роты в Рязанском училище, командир батальона в Литве, начальник штаба учебной Дивизии.

1978–1981 годы — слушатель Военной академии имени М. В. Фрунзе.

1981–1982 годы — Заместитель командира 354-го парашютно-десантного полка в Афганистане. Через полгода стад командиром того же полка.

1983–1985 годы — начальник штаба 7-й воздушно-десантной дивизии (ВДЦ) в Каунасе. С 1985 года — командир 103-й ВДЦ в Афганистане (в общей сложности пробыл в РА 5 лет и три месяца).

1988–1990 годы — учеба в Военной академии Генерального штаба.

1990–1991 годы — первый заместитель, затем — командующий ВДВ, первый заместитель МО СССР, Средседатель Государственного комитета РСФСР по оборонным вопросам.

С января 1992 года — первый заместитель Главнокомандующего ОВС СНГ. С 3 апреля 1992 года — первый заместитель МО России. '

С 19 мая 1992 года — министр обороны РФ.

Звание Героя Советского Союза получил да выполнение боевых задач в Афганистане. Награждение состоялось после принятия решения о выводе войск из РА.

Женат, имеет двоих детей.

ВЗЛЕТ

…Вскоре после назначения министром Грачев проводил в Центральном доме Российской армии пресс-конференцию. Присутствовали журналисты, ветераны, афганцы. Было много поздравлений. То был его звездный час. Он стал министром обороны в 44 года. Молоденькие корреспонденты и с восхищением смотрели на него и задавали детские вопросы. Ветераны недоверчиво поглядывали: по их меркам, министр был явно «зеленоват».

Я сидел близко от Грачева и видел, как ему тяжело формулировать ответы, как он напряженно сжимает пальцы своих сильных рук и как покрывается испариной его лоб. Он выглядел человеком, гораздо лучше умеющим работать, нежели говорить.

После пресс-конференции офицеры и журналисты курили на солнышке в сквере возле ЦДРА. Кто-то сказал:

— Сумасшедший взлет у Паши. Не перегорел бы.

Он и сам как-то признался, что освоение должности давалось ему очень тяжело:

— Первые полтора года я практически не спал по ночам, закрывался в кабинете, изучал, читал…

Слушая его, я тогда подумал: «Ради чего все эти муки, если у нас есть десятки опытнейших генералов, которые без таких жертвоприношений могли бы перехватить руль управления армией у Шапошникова…»

АФГАНИСТАН

…Поздней осенью 1986 года я был в Афганистане. Там впервые и встретился с полковником Павлом Грачевым — командиром 103-й воздушно-десантной дивизии, базирующейся на кабульском аэродроме. Что я знал о нем до встречи? Что он часто «ходит на боевые», неплохо воюет, что устраивает жестокие разносы подчиненным командирам за неоправданные потери солдат. Что душманы за его голову обещают крупную сумму денег. А однажды в горах по громкоговорителю кричали ему:

— Грачев, если не уйдешь домой — поймаем и отрежем яйца!

Комдив-103 умел колоритно отвечать на такие «пугалки», ставя в затруднение даже прилично знавших русский язык душманов.

Он становился все более популярным в 40-й армии, о нем часто писали газеты. Офицеры дивизии рассказывали мне, что в одном из боев под руководством комдива Грачева был захвачен гигантский склад боеприпасов. Когда об этом было доложено в Министерство обороны, там не поверили и приказали прислать фотоснимки. Склад имел для духов стратегическое значение — там было боеприпасов примерно на дивизию. Министр обороны маршал Сергей Соколов затребовал справку-объективку на комдива…

Из воспоминаний Грачева:

«Афганистан… Я же там не пробыл, а провоевал пять с половиной лет. Конкретно тот шрам, что на переносице, появился после падения с подбитого вертолета. У меня и руки раненые и ноги. Добра в виде осколков я нахлебался, можете не сомневаться. И подрывы были, и контузии. Я ведь, повторяю, не сидел по штабам, как некоторые, а служил десантником. У меня даже кончик языка отрублен, если можно так сказать. Вот видите? Рассекло, а потом зашивали…

Но обо всех этих ранениях я стараюсь не вспоминать. Зачем? Я и вам про язык сейчас рассказал просто для примера. Знаете, как бывает? Вы напишете, что я вам язык показывал, а потом какой-нибудь журналист этот факт передергивать начнет, насмехаться. Ему не понять, что такое заместитель командира полка в 1981–1983 годах в Афганистане. Для меня это — горы Гиндукуша, пустыни и «зеленка», которые я знал и знаю как свои пять пальцев. У меня и сейчас перед глазами та афганская картина: из-под какого камня выстрелить могут, где мины понатыканы, что за следующим поворотом ждет…

Эта память навсегда. Афганистан в воспоминаниях ношу, пожалуй, только за исключением западной его части, где особых боев не было. Спросите, что угодно, все расскажу, словно вчера происходило. Это моя жизнь…»

* * *

Еще задолго до приезда в Афганистан я знал, что на войне особенно близко роднятся правда и ложь, чистое и грязное. В грачевской дивизии убедился в этом сам. Война — большая сплетница.

Ходили о Грачеве в Афганистане не только легенды дивизионного масштаба, но и разные слухи. Одни говорили, что был у него одно время роман с госпитальной медсестрой. А когда запахло жареным, комдив-де вызвал к себе командира роты, сохнувшего по медичке, и приказал жениться. И якобы предупредил: если не женишься — отправлю в Союз. Для боевого офицера досрочное откомандирование из Афгана было равно признанию его профессиональной непригодности.

В одном из боев душманы убили сразу пятерых десантников, и Грачев сделал все, чтобы сполна рассчитаться с бандой. Ее он размолотил в пух и прах. Человек десять бородачей взяли в плен. Грачев, говорят, был в такой ярости, что приказал их тут же расстрелять. Сделать это должен был толком необстрелянный старлей, у которого затряслись руки.

Тогда будто бы Грачев взял пистолет и лично показал, «как это делается»…

Слышал я и такое. Вел Грачев колонну на боевую операцию. Вдруг выходит на связь экипаж вертолета прикрытия и сообщает, что душманы готовятся рубить голову и хвост колонны. Надо принимать решение: или быстрее рвануть из ущелья вперед, или скорее откатиться назад. А в арьергарде афганский батальон. Рвануть вперед — значить оставить его на растерзание. Но Грачев думал прежде всего о своих людях. И приказал прорываться вперед. Афганский «хвост» отстал. Его душманы сильно порубили. А десантники выскочили из ловушки без потерь.

В дивизии я долго искал свидетелей этих случаев, пока не понял, что бесполезно. Наивно было рассчитывать, что кто-то из десантников пойдет на это преступление — «заложить» своего командира. Там, в Афгане, стало ясно мне, что на войне правду или легенды не рассказывают только о серых бездарях. Грачев был личностью, многими действиями и словами своими «застревавшей» в человеческой памяти…

Один из бывших сослуживцев Грачева по Афгану полковник Валерий Атамасцев рассказывал:

— Кабульский аэродром. Нещадное солнце, сильный ветер и пыль. Военно-транспортный самолет и раненые на носилках, ожидающие погрузки в Ил-76. Подъезжает грузовая машина, и из нее бойцы споро начинают перегружать в самолет десятки коробок с «шарпами», «панасониками», «грюндиками». Все это богатство предназначалось «для москвичей». Погрузкой руководил холеный и мордастый человек в лайковой куртке поверх военной формы — порученец командующего военным округом. Подошел симпатичный усатый подполковник из штаба 40-й армии и начал крестить «лайкового» на чем свет стоит. А у того, оказывается, приказ — «Аппаратуру в первую очередь!».

Аппаратуры столько, что уже и места для раненых не остается — в грузовом отсеке и без того полно каких-то двигателей, ящиков с техникой. Подполковник хватает один из коробков с «шарпом» и выкидывает его из салона. Приказывает солдатам выгружать все коробки.

— Ты, сука, в тюрьму сядешь! — зло орет порученец на подполковника. — Я тебя сгною здесь заживо!

Садится в «Волгу» и уезжает. Вскоре появляется в сопровождении полковника-пижона в светозащитных очках и такой же лайковой куртке, который с ходу наезжает на усача, требует предъявить удостоверение личности, грозит отдать под трибунал за то, что в боевой обстановке помешал выполнить приказ вышестоящего начальника. Тут и появился полковник Грачев. И так навалился на пижона из штаба армии, что тот только глазами моргал.

Иногда такой поступок требует гораздо большего мужества, чем взятие высоты на поле реального боя…

В 1986-м много было разговоров, что вот-вот Грачев станет Героем, но в тот год Золотая Звезда на его кителе так и не появилась — слишком длинной в 40-й армии в ту пору была «очередь».

Десять лет спустя, в феврале 1996-го, корреспондент одной из столичных газет спросит у Грачева:

— За что вам дали Героя?

Он ответил:

— Наверное, за то, что как командир дивизии не позволял проводить ни одной серьезной операции без своего личного участия. Сам лез в пекло, потому что считал своим долгом быть рядом с солдатами…

Возможно, такой ответ кому-то покажется нескромным. Но в Афгане Павел Сергеевич действительно насмотрелся крови и ел горную пыль вместе со своими солдатами. И не по рассказам знал, что такое заминированная «зеленка» и душманская ловушка в ущелье, когда невидимый вражеский снайпер сидит высоко над колонной в скальных разломах и неспешно, словно дыню на кабульском рынке, выбирает сквозь оптический прицел очередную голову…

* * *

На десантной дивизии Грачев был уже матерым командиром, умел по древней армейской науке иногда работу на копейку продать аж за рубль. Знал кому, как и что именно доложить. Но так бывает на войне: можешь ты быть геройским воякой, через день совершать подвиги, но старшие командиры не будут видеть этого в упор, если не будешь поджидать их приезда у входа в штаб, не прогреешь вовремя баньку и не плеснешь в стакан «ликера шасси»… Дивизию Грачева инспектора различных калибров — и армейские, и московские — обожали проверять. И не только на плацу или учебном поле. Иногда самым подходящим местом для этого становилась знаменитая дивизионная сауна. Этот «объект» в Афгане был обязательным в хозяйстве каждого комдива. Много было тех, кто оставался благодарным Паше за теплый, сердечный прием…

Я ни в коем случае не ставлю под сомнение командирские заслуги Грачева на афганском поле боя. Упаси Бог. Это святое.

В докладах министра обороны маршала С. Соколова в то время частенько мелькала фамилия командира 103-й ВДД…

Известность — единственный вид сильнодействующего наркотика, исходным «материалом» которого является сам человек. Он же и его потребитель. И этим зельем надо уметь пользоваться в строго ограниченных дозах. В Афгане мне иногда казалось, что Грачева кто-то явно «передозировал».

Первый раз я увидел Грачева в его командирском кабинете.

Он расспрашивал меня о Москве. Я его — о боях дивизии. Тогда он и показал мне фотоснимки, сделанные на месте расправы душманов над солдатами одного из строительных отрядов, дислоцировавшегося на окраине Кабула. Отряд напоролся на засаду. Снимки были страшными: разможженные гранатометами головы, отрезанные члены, простреленные руки, выколотые глаза. Я попросил у Грачева несколько снимков. Он мне их дал, но при этом сказал:

— Смотри не попадись на таможне. Лучше всего зашить их в полу плаща, там не шарят.

Я так и сделал. Привез снимки в Москву и предложил их одной из центральных газет. Девушка-секретарь, увидев снимки, упала в обморок… Такую войну Грачев и его солдаты видели каждый день. Такую войну Грачев видел почти две тысячи дней…

* * *

В день моего знакомства с Грачевым из Москвы пришло сообщение, что ему присвоено генеральское звание. Он пригласил меня на дружеское застолье по этому поводу. Вечером в дивизионной столовой собралось человек пятьдесят офицеров. Комдив принимал поздравления. Люди говорили от души простые слова. На войне не любят говорить красиво.

В самом начале пирушки случилась заминка. Перед Грачевым официантка поставила обыкновенный граненый стакан. Комдив остановил ее:

— Где моя командирская кружка?

Подали обыкновенную аллюминиевую кружку на поллитра.

За столом раздался дружный смех.

Начальник политотдела дивизии сказал тост. Тоже сказал по-простому, без выкрутасов и арендованного остроумия.

Выпили по первой.

Потом была бесконечная череда тостов дивизионных офицеров всех рангов. Наверное, каждый командир в тот вечер завидовал бы Грачеву. На войне одно уважительное слово приравнивается к трем. Грачев все время придерживал подчиненных.

Потом, как водится, пошли анекдоты. Известный киноартист Александр Пороховщиков с режиссером Романом Солнцевым на пару укладывали офицерскую компанию московским «свежаком».

Десантники ответствовали солеными армейскими анекдотами.

…Появилась гитара в руках майора-сапера. Потекла неспешная песня. Сидящая рядом с майором собака-миноискатель подвывала хозяину. Песня была самодельная. Суконная и угловатая. В афганской пыли и в солдатской крови. Собака выла. Майор пел. Были в той песне слова о командире, которого солдаты благодарили за то, что он спас им жизнь. Все понимали, кому именно посвящалась она…

К утру в столовой остались самые стойкие. Все набрались до отката. Кто-то спал, уткнувшись лицом в тарелку.

Под звездным кабульским небом, в аэродромной тишине, изредка нарушаемой лишь дальним эхом артиллерийского огня, бравые советские десантники-грачевцы душевно и яростно орали:

— Наш командир боевой, мы все пойдем за тобой!..

Когда мужики крепко выпьют, многих тянет блеснуть тем, в чем они кажутся сами себе непревзойденными.

Грачев и начальник политотдела дивизии пригласили меня сразиться на бильярде, который помещался в отдельном кунге недалеко от столовой. Не успели расставить шары — появился солдат в белоснежном халате с подносом закуски и водки. Пропустили еще по одной и принялись за игру.

У меня шары троились, кий брал то слева, то справа от шара. Иногда шары летели прямо в начальника политотдела, и он их перехватывал с какой-то яшинской прытью. Комдив Грачев и его начпо были почти трезвые. Таким богатырям принять и два литра на фудь — что слону дробина. Мне же стоило нечеловеческих усилий держать себя в вертикальном положении.

Когда Грачев в очередной раз разфомил меня, а я к тому же спьяну прорвал кием ткань на столе, было решено закончить игру.

Мы вышли на воздух, покурили. Попрощались.

Утром мой самолет улетал на Москву.

Было это 1 ноября 1986 года.

Когда Грачев уезжал из Афгана, дивизия дрогнула. Кто воевал, тот знает, что такое расставание с командиром, с которым нахлебаешься и крови, и побед, и смертей. Война роднит людей. Однополчане Грачева уже в Москве рассказывали мне, что у них мурашки ползли по коже, когда комдив в последний раз отдавал честь Боевому Знамени своей дивизии.

— Когда он уезжал, затосковала даже штабная собака, — сказал мне бывший подчиненный Грачева.

ПОСЛЕ АФГАНА

После Афганистана и учебы в академии Генерального штаба Грачев был назначен первым заместителем командующего Воздушно-десантными войсками. А вскоре возглавил ВДВ. Не было ни в МО и ГШ, ни в войсках, пожалуй, ни одного человека, который бы удивился этому назначению. Все знали — он такого повышения достоин. Заработал.

Хотя поговаривали тогда, правда, что в должности первого зама побыл все же маловато, как бы не вскружилась голова. И будто сглазили…

В бытность командующим ВДВ он однажды сильно подпортил славу о себе, как о командире, дорожащем своими подчиненными.

Было это в июле 1991 года. Председатель объединенного комитета начальников штабов вооруженных сил США генерал Колин Пауэлл прибыл с визитом в СССР. Под него была спланирована специальная программа знакомства с нашими войсками. Еще на стадии ее проработки американцы высказали пожелание познакомиться с нашими десантниками.

Министр обороны маршал Язов и его заместитель генерал Ачалов решили, что иностранным гостям надо показать одну из лучших дивизий в ВДВ — Тульскую (командир — генерал-майор А. Лебедь). Оба незадолго до этого побывали в США, где американцы, как говорится, выложились в стельку, чтобы во всем блеске продемонстрировать им мастерство своих десантников. Когда же Язов спросил у Ачалова (недавнего командующего ВДВ, который сдал должность Грачеву), каково его впечатление, тот ответил:

— Дмитрий Тимофеевич, за такую работу вы бы меня с должности сняли…

Генералу Пауэллу наши высшие командиры намеревались продемонстрировать самое острое «фирменное блюдо» — десантирование с техникой.

В день приезда американцев, как назло, пошел ветер такой силы, что о десантировании не могло быть и речи. Командир дивизии доложил об этом командующему ВДВ Грачеву. Тот поначалу согласился: рисковать людьми не будем. Но не проходит и получаса, как Грачев меняет свое решение: «Десантирование готовить!» Потом опять колебания. Но самолеты уже в воздухе. Однако еще есть возможность посадить их. Грачев приказывает десантироваться.

Люди и техника грохались о землю прямо на глазах американского генерала. Пауэлл ошалевшими глазами таращился на Грачева и постоянно восклицал:

— Что вы делаете?!

Грачев улыбался:

— Пусть все видят, на что способны советские десантники!

Генерал Лебедь рассказал об итоге страшного шоу — один труп, восемь поломанных ног, три руки, одна ключица. Остальные десантники в ссадинах разной степени тяжести.

Вспомнилась формулировка: «за выполнение боевых задач при минимальных людских потерях».

Вспомнилось и «как бы не вскружилась голова».

Много раз, размышляя над его судьбой, вспоминал я немудреную «железную» аксиому: каждый командир должен созревать для новой должности.

И когда несколько лет спустя я услышу офицерские споры, что-де это Ельцин «раньше времени сорвал зеленое яблоко», то соглашусь лишь наполовину: прежде Язов и Ачалов сделали это…

…Снова близко я увидел Грачева уже в столице, в Георгиевском зале Кремля, на торжественном приеме в честь выпускников военных академий.

Было крутое застолье. Власти небывало расщедрились — как же, первый выпуск слушателей военных академий и училищ после образования Российской армии. Грачев щеголял в новой форме рядом с вице-президентом Александром Руцким. Когда попойка вошла в пике, они оба ходили между перегруженными яствами столами в обнимку и выкрикивали:

— Без сильной армии не будет сильной России!

И захмелевшие офицеры и генералы в ответ кричали:

— Ура! Да здравствует вице-президент! Да здравствует министр обороны!

И было тогда в том хмельном офицерском гаме под священными сводами Кремля какое-то всеобщее воодушевление, свойственное только военным людям, гордящимся принадлежностью к единому сословию.

Пройдет немногим более года, и этих героев-афганцев, боевых побратимов, судьба сведет в смертельной схватке посреди столицы…

И еще запомнилась горькая деталь торжественного приема в Кремле: лейтенанты и полковники отказывались пить красное молдавское вино. Глотали русскую водку.

В то время на берегах Днестра молдаване били приднестровцев, среди которых было много русских. Там, в Бендерах, лилась кровь. Молдавское вино тоже было красным…

ФАВОРИТ

Ельцин начал приближать Грачева еще на заре своего противоборства с Горбачевым. Он искал опору в армии, и бравый генерал-десантник, руководитель элитных войск, Герой, входил в его расчеты. Ельцинская «разведка» в Минобороны СССР доносила о недовольстве маршала Язова командующим ВДВ, позволявшим себе открыто высказывать несогласие с линией на все более активное использование войск для погашения внутренних конфликтов. И Ельцин, судя по всему, решил сыграть на свойственном любому профессиональному военному инстинкте: он продвинул Павла Сергеевича на должность председателя Государственного комитета РСФСР по оборонным вопросам. По статусу эта должность была почти равна министерской. Борис Николаевич в то время нередко на заседаниях правительства полушутя-полусерьезно стал называть Грачева «министром обороны России». То была отличная приманка, которую хозяин Белого дома регулярно рассыпал у своего бережка перед бравым десантником. Это льстило генералу, которому в то время было чуть больше сорока лет. Он стал чаще появляться в Белом доме. Естественно, Ельцин имел возможность получать всю необходимую информацию об отношениях Кремля и МО. Для Ельцина, уже вынашивавшего планы суверенизации России, то была стратегически полезная информация.

Ценность Грачева тысячекратно возросла, когда командующий ВДВ был включен в группу военных специалистов, которые по заданию формирующегося ГКЧП летом 1991 года готовили тайный план противодействия развалу СССР. Если бы маршал Язов знал об истинных отношениях между Ельциным и Грачевым, он наверняка не рекомендовал бы командующего ВДВ в «группу компетентных товарищей», которая должна была выработать силовые меры на случай введения чрезвычайного положения. Лишь потом станет известно, что прославившийся в Афганистане своей решительностью десантник должен был стать ударным кулаком ГКЧП…

Ельцину здорово повезло тогда — у Белого дома стоял Грачев. Звезда неслыханной удачи засветила и Грачеву, потому что в Белом доме был Ельцин.

Чувство благодарности Грачеву после провала «путча» было так сильно, что президент с ходу предложил ему занять пост министра обороны России. Грачеву в то время хватило благоразумия убедить Ельцина не создавать республиканское МО, чтобы не расколоть Вооруженные Силы по национальному признаку. Роль министерства стал играть все тот же Государственный комитет РСФСР по оборонным вопросам — координирующий орган между МО СССР и российскими властными структурами.

Ельцин своим указом определил, что у председателя комитета генерала Грачева должен быть штат сотрудников аж в 300 человек. Это резко повышало его статус по сравнению с председателями других комитетов, и мало кто не понимал, что такая роскошь позволительна только фавориту президента… Павла Сергеевича ждал еще один подарок с барского плеча. Ельцин сумел «выкрутить руки» сникшему Горбачеву и настоять на том, чтобы президент СССР продвинул Грачева по службе. Горбачев согласился. 24 августа 1991 года вышел указ президента СССР, в соответствии с которым Грачев был назначен первым заместителем министра обороны СССР.

Некоторые советники Горбачева тайком звонили в те дни в Минобороны и Генштаб и допытывались, как с точки зрения военных профессионалов выглядит такое резкое продвижение по службе. Одни генералы уходили от ответа, боясь давать честные оценки кадровому волюнтаризму президента (да это было и опасно — Грачев становился их непосредственным начальником). Другие откровенно заявляли, что такой резкий скачок через полдюжины положенных должностей опасен для самого Грачева. Были мнения, что он может «сильно наломать дров», не имея должного управленческого опыта. К тому же и новому министру Шапошникову еще самому многому надо учиться. Одновременная замена сразу двух первых лиц в руководстве военного ведомства была чревата…

Но протестовать не имело смысла — Грачев уже расхаживал по кабинету первого зама министра обороны. К нему валом валили сослуживцы по Афгану, по ВДВ. Беспрерывно звонил телефон. Новоиспеченный замминистра еле успевал принимать поздравления. А Ельцин уже поговаривал о необходимости повысить Грачеву воинское звание…

* * *

Особая расположенность Ельцина к Грачеву была замечена многими у нас в МО и ГШ еще в ту пору, когда готовились выборы первого президента России. Победитель на них легко прогнозировался.

Ельцин должен был посетить Тулу и Тульскую воздушнодесантную дивизию.

В точно установленное время командующий ВДВ генерал Грачев привез Бориса Николаевича на полигон, где должно было проходить десантирование с техникой. Когда с неба посыпались люди и машины, и без того возбужденный Грачев еще больше «нагонял страстей», оживленно комментируя происходящее на ухо Ельцину. Тот даже закрыл от страха глаза, когда боевая машина вместе с экипажем внутри грохнулась прямо перед смотровой трибуной.

Командир взвода, лейтенант, и его зам, сержант, завели БМД и двинулись к трибуне для доклада. Генерал Лебедь, очевидец этого эпизода, позже рассказывал:

— Борис Николаевич поманил пальцем Главного Носителя Кейса. Носитель извлек из дипломата и передал ему двое часов. Борис Николаевич немного подумал, снял с руки и положил в карман пиджака свои собственные часы. На их место надел одни из поданных Главным Носителем. Когда запыхавшийся лейтенант доложил: «Товарищ…(тут лейтенант замялся) кандидат в президенты России, экипаж…», Борис Николаевич отстегнул с руки часы и прочувствованно вручил их лейтенанту: «Сынок, спасибо, от себя, свои». Достал из кармана брюк вторые, точно такие же, и вручил их сержанту с благодарностью. Надо полагать, что лейтенант с сержантом так и ушли в полной уверенности, что кандидаты в президенты имеют минимум по двое одинаковых часов —. одни на руке, другие в кармане. Борис Николаевич вернул часы из кармана пиджака на прежнее место, и все поехали на новую смотровую точку.

Грачев не отступал от Ельцина ни на шаг. Надо сказать, что, оказывая такое внимание кандидату в президенты, командующий ВДВ слишком рисковал своей карьерой. Спецслужбы в ту пору внимательнейшим образом отслеживали каждый шаг Ельцина, постоянно вступавшего в пикировки с Горбачевым и Политбюро.

Чрезмерное внимание Грачева «неугодному» могло дорого ему обойтись. Но командующий ВДВ действовал уже без оглядки. Ставки были сделаны. Он даже превысил намечавшийся в программе «минимум» — заманил Ельцина в баню. Там и произошел эпизод, о котором долго потом говорила вся Тульская область: на виду у прильнувших к окнам официанток, работавших в зале «охотничьего домика», Ельцин с Коржаковым разделись догола и полезли в пруд под восторженные возгласы генералов во главе с Грачевым…

За дружеской рюмкой Ельцин расточал комплименты в адрес десантников и их главного начальника. Сильному и волевому Ельцину явно импонировал столь же решительный крепыш-генерал, прошедший сквозь огонь и кровь Афганистана и получивший за это Звезду Героя. К тому же, отметил Ельцин, командующий ВДВ вышел из самой крестьянской российской глубинки и своими руками добился высокого взлета.

Когда все, что могло наливаться, было выпито, кортеж гостей и хозяев двинулся в город. Но принятого, как всегда, оказалось мало. Было решено продолжить возлияние прямо в пути. Бывший командир Тульской десантной дивизии вспоминает:

— На 700 метрах кортеж трижды останавливался для того, чтоб все еще и еще раз простились друг с другом и заверили друг друга в вечной дружбе и любви. Такая теплая, неформальная получилась встреча. Потом были выборы, и Борис Николавеич стал первым президентом России, а командующий ВДВ генерал-лейтенант Грачев — одним из самых теплых и задушевных друзей президента, одним из самых верных и преданных ему лично соратником…

…Став министром обороны, Грачев очень часто повторял: «Мне президент разрешил», «Борис Николаевич одобрил», «По согласованию с Президентом», «Верховный главнокомандующий дал добро».

Эти фразы он всегда выставлял впереди себя, словно щит, когда в него летели стрелы критики. По этому поводу у бывшего зама Грачева генерал-полковника Бориса Громова в декабре 1995 года спросили:

— Министр обороны очень часто ссылается на мнение президента. Он утверждает, что все свои действия «освящает» советом с президентом. «Президент одобрил», — обычный для министра ответ на любую критику. Что здесь правда, а что — бравада?

Громов ответил:

— Правда все. И в этом зло… Принцип ответственности перед государством подменен принципом ответственности перед президентом. И ни перед кем больше… Прямое подчинение, личная преданность, абсолютное отсутствие общественного контроля как со стороны законодательной, так и со стороны исполнительной власти в лице правительства. Это и есть зло.

ПРАВИЛА ИГРЫ

…С первых дней работы генерала Грачева в должности военного министра России на него навалились проблемы, которые были следствием развала Союза. Одним из его первых распоряжений российским войскам, находящимся в регионах межнациональных конфликтов, разрешалось открывать огонь на поражение в случае нападения на воинские части. Но этот приказ нередко не выполнялся ни в Чечне, ни в Грузии, ни в Азербайджане, ни в Армении. Захваты наших арсеналов продолжались, а часовые иногда боялись оказывать сопротивление — это могло привести к большой крови. Гарнизонные командиры подчас откровенно закрывали глаза на это. Местные власти требовали от них «своей доли» оружия и техники.

Грачев признал тогда, что, например, грузинской стороне некоторая часть вооружений досталась после захватов. Одновременно сообщил, что определенное количество оружия ЗакВО было передано грузинам. И проговорился: дескать, впредь передача вооружений «законная пойдет». Один очень щепетильный турецкий журналист зацепился за эту фразу, позвонил в пресс-службу МО и стал требовать уточнений и комментариев.

— Получается, — говорил он мне, — что уже состоявшаяся передача российского оружия грузинам была незаконнной?

Когда министр допускает ляп, для пресс-службы наступает момент очередного экзамена по искусству «навешивания лапши» на уши страждущих истины. Самый отвратительный вид работы…

Когда Грачев только-только стал министром, ему принесли письмо от матери российского солдата, который пропал в Армении. Павел Сергеевич вместе с измученной горем женщиной сел в свой самолет и полетел в Ереван, чтобы найти исчезнувшего бойца. «Освободительная операция» удалась, и это сыграло на имидж молодого министра. Популярности в войсках ему добавило и то, что он открыто выступил против ускоренного вывода российских войск из Прибалтики. Министр настаивал на том, чтобы начать вывод наших частей в конце 1994 года, после того, как будут полностью выведены соединения с территории Польши и Германии.

Грачев пообещал, что никогда не позволит выводить свои войска из Балтии в чистое поле, на неподготовленные места. Но вскоре смиренно подписывал документы о том, что войска из Балтии будут выведены на полгода раньше — к началу сентября 1994 года. Газетчики поймали его на этом и попросили объяснений.

Он честно признал, что слова своего не сдержал. По-разному реагировали на это в войсках. Не Грачев же, говорили одни, определял сроки «досрочного бегства» из Балтии, а Ельцин с Козыревым. У других был иной взгляд: нам от признаний министра жить не легче, и потому если бы он так переживал за «беженцев», то соглашение не подписывал.

Такой «подвиг» был слишком рискованным для его карьеры.

В его службе нередко наступал момент «X», когда надо было делать выбор между лояльностью президенту и интересами армии. Он чаще всего выбирал первое. Это сулило устойчивую позицию «при дворе»…

Чем дольше я служил в центральном аппарате МО, тем больше замечал, что министр все прочнее овладевает искусством лукавого политического маневрирования. Грачев был далеко не в восторге от того, как финансируется армия, как государство держит ее на голодном материально-техническом и продовольственном пайке (уже в конце августа 1995 года в Вооруженных Силах был почти на 30 процентов съеден неприкосновенный запас).

На одном из заседаний Совета безопасности министр с негодованием говорил о том, что из-за скудного финансирования его подчиненные скоро будут «ложиться на рельсы». И не скрывал, что в этом большая вина правительства. Выступление министра было столь эмоциональным, что Ельцин был вынужден остужать его. Заявление Грачева не вызвало восторга у Черномырдина. Виктор Степанович обиделся на Павла Сергеевича.

Проходит совсем немного времени и новое заявление:

— Мы видим в Викторе Степановиче хорошего руководителя нашего правительства, лично я не знаю другой такой фигуры, которая могла бы в сложившейся обстановке взять на себя груз ответственности за происходящее в стране… Другое дело, что денег у государства нет, чтобы полностью обеспечить армию. И здесь возможности Виктора Степановича ограничены… То, что во власти Виктора Степановича, он делает для армии, для ее финансирования…

Плакать хотелось от умиления. А то, что остались без ответа более 10 писем министра обороны в правительство с просьбой выделить деньги на питание личному составу (в некоторых гарнизонах солдаты уже вместо хлеба ели сухари), было как бы не в счет…

КОМАНДА

Назначив Грачева министром, Ельцин дал ему почти полную свободу в подборе кадров и в стратегии реформирования Минобороны и Генштаба. Расчет понятен: преданный президенту министр подберет преданные кадры.

Грачев окружал себя подчиненными, ориентируясь, на мой взгляд, прежде всего на степень их личной преданности. Очень часто единолично решал, кто и на какую должность подходит.

Так в министерство зачастили «афганцы», бывшие однокашники Грачева по академии ГШ, сослуживцы по Прибалтике и штабу ВДВ. В кабинет министра с утра и до поздней ночи прорывались какие-то генералы, полковники и подполковники. Многие из них заняли вскоре ключевые посты в армии, начиная от должностей заместителей министра, начальников ведущих управлений МО и Генштаба и кончая военторгами, санаториями и госпиталями…

Когда министра стали критиковать за такой подход, он отреагировал: на моем месте так бы каждый поступал.

— Меня критикуют за то, что я привел своих людей, — говорил он. — Интересно, а кто поступает по-другому? На кого мне было опираться, как не на тех, кого я знаю и кто меня знает. Заместителей я выбирал с таким расчетом, чтобы эти люди своим опытом, знаниями помогли мне поскорее встать на ноги… Я не считаю себя очень уж умным, но я окружаю себя умными людьми…

Справедливости ради следует сказать, что наряду со случайными людьми в огромной команде министра оказалось немало истинных профессионалов, порядочных и весьма авторитетных в армии генералов и офицеров. Только по какой-то странной прихоти некоторые были поставлены в такие условия, что, как говорится, чувствовали себя не в своей тарелке.

Значительно превосходящие Грачева по управленческому опыту, вчерашние его начальники по 40-й армии — генералы Борис Громов, Валерий Миронов и Георгий Кондратьев были словно умышленно наделены такими обязанностями, которые отодвигали их в тень. Громову, в частности, доверялась безопасность полетов, хотя он никогда не служил в авиации. Миронову — курирование хиреющих и непрестижных воспитательных структур. Кондратьеву — наблюдение за спортивной работой и военно-оркестровой службой (позже, правда, круг функциональных обязанностей этих замов министра был несколько расширен).

Позже Грачев признается: с некоторых пор почувствовал, что некоторые замы устроили молчаливую обструкцию. Многие на Арбате считали, что то был своеобразный протест против кадровой несправедливости президента, назначившего «зеленого» министра.

Грачев одну из причин видел в том, что впервые за мноrue годы было нарушено «святое» правило: министром становится только сухопутный генерал. Но то был малоубедительный довод. Ибо о достоинствах министра всегда судили не по цвету лампасов на брюках или околыша на его форменной фуражке, а по голове, на которой эта фуражка сидела. Но Грачев усматривал неприятие своей фигуры в министерском кресле и в другом. Он говорил:

— Понимаете, в армии очень болезненно воспринимается, когда бывший подчиненный вдруг становится твоим начальником. Видимо, этот отрицательный момент и сыграл злую шутку с Громовым, Мироновым и Кондратьевым. Вроде они мне явно и не мешали, но в то же время не сильно торопились и помочь. Заняли выжидательную позицию, караулили момент, когда я из кресла слечу и они смогут побороться за министерское место. Вскоре мне стало ясно, что практической отдачи от этих трех представителей ближайшего окружения ждать не приходится. Так я пришел к мысли о необходимости изменения управленческой структуры… Зачем мне балласт, люди, не являющиеся помощниками в работе? К тому же все трое сильно увлеклись политикой, что не дело для военных. Не подумайте лишнего, чисто человеческие отношения у меня со всеми оставались ровные, нормальные. Но ведь нельзя держать должность заместителя министра только из-за того, что ее занимает хороший человек, верно? Прежде всего работа, а затем уже дружба.

Думаю, что Грачев кривил душой.

Ведь это были хорошо известные в армии люди, многоопытные боевые генералы, как говорится, чистые командний и стратеги. И по широте профессионального кругозора, и по авторитету на Арбате и в войсках все они могли дать Павлу Сергеевичу большую фору. Грачев, мне кажется, не должен был опускаться до того, чтобы публично говорить, будто вся «великолепная тройка» только и ждала, когда же он, министр, вылетит из своего кресла.

Суть, по-моему, была в ином. Грачев и его окружение остерегались тех, кто пользовался высоким авторитетом и потенциально мог сменить министра. Ставка нередко делалась на паркетных шаркунчиков, счастливых уже тем, что он, Грачев, ввел их в свой круг. Многим высококлассным специалистам пришлось посторониться или вообще уйти, уступив место блатным варягам…

Одним из наиболее близких к Грачеву людей был генерал Валерий Лапшов, начальник аппарата — помощник министра обороны. Он был знаком Грачеву еще по академии ГШ, служил рядом с Павлом Сергеевичем, когда тот был первым замом Шапошникова.

После указа Ельцина о назначении Грачева министром Лапшов стал почти тенью министра. Он был одним из первых, на ком остановил свой выбор Грачев, и как бы олицетворял эталон подхода министра к подбору людей. Валерий Михайлович сначала показался мне человеком осторожным и остро чувствующим особенности своего высокого положения. А положение это уникально тем, что дает гигантскую служебную власть и открывает океан соблазнов, устоять перед которыми «слабодушным» невозможно. Тем более что почти все высокие военачальники давно усвоили аксиому: путь к сердцу министра часто лежит через его помощника…

Понаблюдав за ним со стороны, я подумал о том, что, наверное, пора педантично скромных помощников министра прошла. Я никак не мог понять, почему, например, у генерала Лапшова в роли адъютанта или порученца появился младший офицер, который разъезжал на служебной «Волге», в то время как некоторым полковникам приходилось делить одну машину на троих.

По своему служебному положению Лапшов очень близко стоял к Грачеву, и было очевидным, что некоторые просчеты министра, приводившие к громким скандалам и «разоблачениям», немалой степени лежат и на его совести. Тем более что ни для кого в центральном аппарате МО и ГШ не было секретом, что Валерий Михайлович пользовался особой расположенностью Павла Сергеевича. Министр часто советовался с ним, прежде чем принять какое-то решение.

Мне кажется, если бы в свое время начальник аппарата министра проявил принципиальность и предупредил Грачева о возможных неприятностях, то никогда бы не было скандалов ни с «мерседесами» (незаконная покупка), ни с разбазариванием наградного фонда министра (незаконное награждение личным оружием гражданских лиц), ни с личной дачей. В конце концов ведь у прессы появилось немало вопросов по истории строительства загородного дворца и самого генерала Лапшова…

Высокое положение помощника министра требует особого искусства корректности в использовании должностной власти. Валерию Михайловичу иногда, на мой взгляд, не хватало в этом чувства служебного такта. Однажды в приемной начальника Генштаба мне довелось услышать весьма соленые слова генерала для особых поручений: оказалось, что для разрешения взлета самолета с аэродрома Чкаловский НГШ должен был получить визу Лапшова, хотя генерал Колесников одновременно являлся еще и первым замом Грачева и по должности имел право на самостоятельное принятие такого решения…

Мне не один год довелось видеть работу Лапшова, и я все больше приходил к убеждению, что с его обязанностями вполне мог бы успешно справиться если не прапорщик, то уж лейтенант наверняка. Много рутинной бумажной возни. Распорядительные звонки. Уточнение графика работы министра. Визирование списка состава военных делегаций, заявок на пропусканії тем не менее Лапшов стремительно дослужился до генерал-полковника. Такое же звание имели заместители министра обороны, главкомы видов Вооруженных Сил и командующие войсками военных округов. В их подчинении были сотни тысяч людей. И несравнимый с лапшовским объем служебных обязанностей…

Осенью 1995 года пресс-служба Минобороны была поставлена в весьма затруднительное положение по весьма интригующей причине. На дежурного офицера обрушился шквал звонков от зарубежных журналистов в связи с появившейся информацией об «официальном визите» помощника министра обороны РФ генерал-полковника В. Лапшова в Грузию. Все допытывались, соответствует ли это действительности, какова цель визита и почему Россию представляет чиновник столь невысокого ранга.

Иностранная разведка оказалась более осведомленной об этом неординарном событии, чем пресс-служба МО. Все мои попытки по заданию начальства подготовить вразумительный комментарий для прессы натыкались на какое-то загадочное молчание людей из аппарата министра. А звонки уже шли не только от иностранных журналистов, но и из зарубежных посольств, от военных атташе. Уже пошли вопросы типа «Не свидетельствует ли визит Лапшова о новой политике Москвы на Кавказе или о подготовке российско-грузинской военной акции против Абхазии?»…

Немало прослужив «при дворе», я был достаточно хорошо знаком с кругом функциональных обязанностей помощников министра.

В истории Министерства обороны еще не было такого, чтобы помощник министра был наделен полномочиями вести переговоры с главой военного ведомства иностранного государства о «совместных широкомасштабных военных учениях». Позвонил дежурному по Главному штабу военнотехнического сотрудничества стран СНГ. И там — полное неведение.

Пришлось связаться с пресс-центром грузинского МО. Оттуда — невнятное подтверждение информации о тех же учениях и еще как упрек: «Слюшай, дарагой, дай челавэку атдахнут»…

Широко прорекламированных учений той осенью не состоялось.

А мой слишком информированный сослуживец сказал:

— По-моему, Валерик с Пашей теряют чувство меры…

Пожалуй, не было больше в министерстве другого такого человека, которому Грачев так широко открывал бы душу. Однажды так случилось, что мы с Лапшовым одновременно оказались в военном госпитале имени Вишневского. Валерию Михайловичу недавно сделали сложную операцию. А у Грачева в тот период пошла полоса очередных неприятностей, к тому же оказался неудачным зарубежный визит, из-за чего президент выразил недовольство. Грачев тяжело переживал эту черную полосу и «ушел в себя» на даче. Оттуда министр стал названивать Лапшову в палату и просить его приехать. Помощник был еще в бинтах и сказал, что ему трудно передвигаться. Проходило некоторое время, и министр звонил вновь…

АГАПОВА

Елена Александровна Агапова была помощником министра по связям с общественностью и прессой и одновременно его пресс-секретарем.

Она сменила первую пресс-секретаршу министра Татьяну Чемоданову, которая не пришлась ко двору: иногда «неадекватно» понимала свои служебные обязанности и не всегда умела «держать дистанцию» с министром. Это стало раздражать и Грачева, и начальника его аппарата. И однажды прапорщик-контролер неожиданно отобрал у Чемодановой пропуск… Такой способ увольнения вызвал у нее справедливое возмущение, но поезд, как говорится, уже ушел.

Вскоре во время посещения «Красной звезды» Грачев положил глаз на симпатичную корреспондентку этой газеты Лену Агапову. Ей и была предложена должность пресс-секретаря министра. После некоторых колебаний она согласилась. По этому поводу на Арбате острили:

— Грачев меняет девочек…

Агапова в сравнении с бывшей пресс-дамой смотрелась во всех отношениях выигрышно: ей нельзя было отказать в тактичности и уме, она быстро схватывала то, что нужно быстро написать для выступления министра, умела выжимать из подчиненных нужные справочные материалы и добросовестно выполняла обязанности члена команды. Главной была обязанность «формировать положительный образ министра». С этой целью Агапова быстро сколотила вокруг себя большой круг «своих» журналистов центральных изданий, привечала их, держала на поводке возможностью бывать в загранкомандировках. Короче, не ела свой хлеб зря. Многие положительные материалы о Грачеве появились в прессе благодаря ее стараниям.

При Елене Александровне начались кардинальные кадровые перестановки в Управлении информации. Был смещен начальник управления генерал Валерий Чирвин, явно под нажимом ушел и его заместитель полковник Владимир Климов, который в присутствии министра заявил, что не согласен с сомнительной идеологией реформирования информационной работы, которую исповедует Е. А. («Я никогда не буду «тампаксом»). По той же причине пост заместителя покинул и полковник Николай Медведев, талантливый журналист-краснозвездовец…

Елена Александровна начала формировать свою команду информационщиков, руководствуясь иногда чисто субъективными критериями. Пожалуй, самым большим ее недостатком было то, что она часто ошибалась в людях и продвигала на высокие должности тех офицеров, которых вскорости сама же просила министра снять с поста. Как-то в разговоре со мной она сама честно признала, что большой ее ошибкой было назначение корреспондента «Красной звезды» полковника Владимира Косарева на должность начальника Управления информации МО.

Косарев как организатор информационной работы, как профессионал, как управленец оказался не на высоте, его амбиции не соответствовали реальным способностям. Пожалуй, уникальным недостатком Косарева было то, что он не мог четко ставить подчиненным задачи. О коренном переломе в деятельности Управления информации говорить не приходилось. Мы продолжали барахтаться между полулживыми опровержениями критических статей и унизительными просьбами к корреспондентам сделать «положняк» о министре.

Агапова сама исправила ошибку: по ее настоянию Грачев убрал Косарева из МО.

Жизнь «при дворе» продолжалась.

Самые неприятные минуты Елена Александровна переживала тогда, когда какая-нибудь газета печатала критическую статью о министре. Грачев негодовал и выражал недовольство: «Плохо работаете с прессой». За четыре года пребывания в кресле министра Павел Сергеевич, по-моему, так и не понял, что самый надежный способ избежать в прессе негативных материалов о себе — не давать к этому повода.

Анализируя свои ошибки после смещения с должности, Грачев скажет, что одна из главных состояла в том, что «не сумел наладить работу с прессой. Не было и хорошего имиджмейкера». И он прав (наверное, я имею право судить так, проработав рядом с министром четыре года). Елена Александровна стремилась создать позитивный имидж министра лобовым, «бартерным» способом: вы, журналисты, хорошо пишете о министре, я беру вас за границу или «кормлю» эксклюзивом.

Конечно, можно «купить» десяток журналистов. Но нельзя было этого сделать со всеми военными обозревателями.

Главная ошибка Елены Александровны заключалась в том, что она более-менее разнообразно работала с прессой и слишком однобоко — с министром…

У меня иногда создавалось впечатление, что Агапова до того бдительно опекала Павла Сергеевича, что не подпускала к нему даже начальника Управления информации полковника Юрия Мамчура, который сменил Косарева. Из-за этого Мамчур часто оказывался совершенно отрезанным от текущей информации по министру. Бывали случаи, когда его не допускали на обычные рабочие совещания у министра. При таком положении, естественно, не могло быть и речи о стратегии и тактике информационной работы.

Вообще существование Е. А. «при дворе» вносило в нашу жизнь особые краски. Мне, например, иногда противно было смотреть, как седые, наделенные огромной властью генералы унизительно лебезили перед пресс-секретарем, боясь впасть в немилость. Были случаи, когда она некоторыми своими жесткими высказываниями доставляла немало неприятных минут и волнений некоторым командующим войсками военных округов — особенно в период чеченской войны…

Безусловно, ее присутствие рядом с министром на совещаниях и в командировках в какой-то степени «облагораживало» мужское общество, в котором не всегда следят за чистотой языка. Но вместе с тем женщина в команде министра долгое время была поводом для скабрезных разговоров и слухов, в которых тесно переплетались правда и ложь…

Агапова добросовестно несла свой пресс-секретарский крест до последнего дня пребывания Грачева в должности. Ушла, как говорится, не с пустыми руками. Грандиозным памятником ее верности министру стала огромная дача в Подмосковье, возведенная за время работы на Арбате…

ИВАНОВ

…Уже вскоре после того, как Грачев возглавил МО, он назначил на высокую должность своего однокашника по академии Генштаба полковника Геннадия Иванова.

Поначалу Грачев намеревался пристроить Иванова на престижные должности в управления МО и ГШ. Но начальники, знавшие, что Геннадий Дмитриевич с Грачевым на короткой ноге, побаивались появления у себя под боком фаворита министра — как бы вскоре не пришлось уступать ему место…

Тогда Грачев специально «под Иванова» создал Управление военного строительства и реформ, которое из-за его некоторых расплывчатых или «притянутых за уши» функций арбатские остряки прозвали «управлением восхода и захода солнца вручную». Грачев замкнул его на себя и поручил дружку всецело заниматься реформой. Иванов стал генералом.

За годы службы на Арбате я не могу припомнить случая, чтобы многие генералы и офицеры МО и ГШ с такой же дружной неприязнью относились к какому-нибудь соседнему коллективу, как к управлению Иванова. И причина была не только в том, что люди всегда и везде не любили фаворитов. Было какое-то «общенародное» неприятие подразделения, которое выдавало продукцию, часто используя интеллектуальный труд специалистов других управлений и отделов. А в Генеральном штабе особенно не привечали «нахлебников».

К тому же раздражение у многих вызвало то, что ивановцы, пользуясь своим привилегированным положением, сумели обойти всех и заполучить земельные наделы в обход комиссии центрального аппарата.

Генерал Иванов производил впечатление человека, умеющего быстро ориентироваться в ситуации, выделять главное, что требовала военно-политическая конъюнктура, и красиво преподносить это министру.

Иногда мне казалось, что Грачев как военного теоретика и универсального специалиста ценит генерала Иванова выше, чем начальника Генерального штаба. Многие долго ломали голову над этим «феноменом» Геннадия Дмитриевича. Он демонстрировал высокую личную преданность министру и умение выжать из своего положения максимальные выгоды. Говорили, что он умеет «заставить министра подписать нужный приказ даже в туалете».

Три года солидное управление, в котором к тому же появилось несколько генеральских должностей, проедало десятки миллионов рублей, сумным видом занимаясь проблемами реформы, которой, по сути, не было.

Ивановцы выдавали за реформу естественное сокращение армии, объективно необходимые перефуппировки войск, носились с умозрительными планами создания территориальных командований и мобильных сил.

Когда Ельцину стало окончательно ясно, что разработанный в военном ведомстве план реформы трещит по швам, то он в весьма резком ключе отозвался о просчетах Министерства обороны в разработке концепции переустройства армии и ее выполнении. Одним из идеологов этой концепции был генерал Иванов. Документ был изначально провальный: концепция военной реформы выглядела материалом для «домашнего пользования» — она не предусматривала крупных мер по линии исполнительных государственных органов, механизмы их реализации. Государство оставалось практически в стороне, реформа сваливалась на плечи самой армии. Грачев концепцию утвердил.

Когда же пришло время подводить итоги, в президентских и правительственных структурах стали искать авторов и требовать отчета от министра. Над управлением Иванова стала нависать черная туча. И тогда был сделан хитрый ход. Министр переименовал Управление военного строительства и реформ в Управление военной политики (опять что-то вроде управления свежего воздуха). После смены вывески Иванова, как говорится, было уже не достать. Многие в Генштабе возмущались: «Зачем же были нужны столь дорогие эксперименты?»

Добился Иванов и другого выигрыша: пользуясь расположением Грачева, он сумел стать одновременно и помощником министра по военной политике, дорос до генерал-лейтенанта…

С Ивановым мне довелось несколько раз тесно поработать при Грачеве и Родионове. Он произвел на меня впечатление веселого, компанейского человека, способного остроумно шутить. Многие за глаза говорили о нем, что «при Грачеве он хорошо пожил».

Вскоре после ухода Грачева управление Иванова расформировали, а самого генерала постигла банальная участь фаворитов ушедших хозяев…

ЗДОРИКОВ

Еще одного однокашника по академии Генштаба полковника Сергея Здорикова Грачев вытянул аж с Сахалина, где он служил в должности заместителя командира корпуса по воспитательной работе. Когда из такого далека на высокую руководящую должность в Москву приезжает офицер, то невольно возникает мысль, что прибыл уникальный специалист в своей области для ликвидации «прорыва». Вроде как Дебейки пригласили в столицу, когда надо было консультировать врачей во время операции на сердце президента…

На такие ассоциации меня наводило то, что ни в Управлении по работе с личным составом, ни во всей златоглавой министр не нашел достойную кандидатуру на должность заместителя, а затем и начальника этого многострадального «департамента», в котором чем хуже обстояли дела, тем чаще меняли руководителей.

Я внимательно присматривался к этому человеку, который по своему должностному положению являлся главным воспитателем в Вооруженных Силах, этаким войсковым Карнеги, Песталоцци или Макаренко. Ожидал увидеть в нем эталон военного педагога: высокая воспитанность, широкий кругозор, культурная речь, тактичность, интеллигентность. Но Уже вскоре пришлось разочароваться: тяжелая сбивчивая речь, незаконченные предложения… Поток сознания.

Особенно запомнилась мне пресс-конференция генерала Здорикова для российских и иностранных журналистов после его возвращения из Чечни. Он иногда выдавал на ней языковые экспромты, которые были похожи на бред нетрезвого человека… Один иностранный журналист сказал мне, что когда сел расшифровывать диктофонную запись, то подумал, что испортилась лента…

Стенограмма выступления генерала словно редкостный детектив передавалась из рук в руки.

Потом из Главного управления воспитательной работы все чаще в центральный аппарат МО стали просачиваться слухи, что «шеф не брезгует крепким словцом». Был как-то случай, когда после очередного разноса начальника подполковник оказался на госпитальной койке с сердечным приступом. Офицеры жаловались на нетактичное обращение шефа с подчиненными. Однажды я сам стал свидетелем, как несколько военных журналистов почти четыре часа торчали под дверями кабинета начальника ГУВРа, а затем им было сказано «приходить после обеда»…

Ожидаемого повышения качества воспитательной работы в армии после назначения Здорикова не происходило. Наоборот, она еще больше захирела. С некоторых пор мне стало бросаться в глаза, что Сергей Михайлович слишком часто бывает в кабинете министра и слишком редко — в войсках. Но даже после нечастых выездов в военные округа и на флоты следом за ним приползали на Арбат настораживающие сведения: то устроил запредельный разнос капитану первого ранга на флоте, то выбросил на совещании руксостава «фортель», который показался людям бестактным…

А его стремление быть почаще на глазах у министра уже бросалось в глаза не только мне. Иногда создавалось впечатление, что Здориков специализируется исключительно на выполнении «спецзаданий особой важности»: то он участвует в замирении главного редактора «Московского комсомольца» и министра, то сопровождает секретаря Совета безопасности во время его поездки в Приднестровье, где особое внимание уделялось информации о Лебеде, то обеспечивает моральную поддержку Грачева на его суде с Поэгли…

Потом в прессу просочилось, что начальник ГУВРа отгрохал себе дачу в Барвихе явно не по зарплате и якобы по подложным документам растаможил привезенный из-за рубежа автомобиль…

Фирменный «джентльменский набор крамол», имевшийся у многих членов команды министра…

…Его необычайно приятельские отношения с министром часто давали повод генералам и офицерам МО и ГШ подозревать обоих в некоторых нечистоплотных делах.

Бурлаков был, пожалуй, первым крупным военачальником, который уже через несколько месяцев после вступления Грачева в должность министра стал фигурировать в неприглядной истории, связанной с незаконной покупкой знаменитого «мерседеса». А уголовное дело, заведенное по машине, было первым, в котором Грачев в качестве министра проходил как свидетель.

Я долгое время занимался этой омерзительной историей, и меня поражало, с какой самоуверенностью был совершен этот «грабеж».

Западная группа войск готовилась к выводу и ударными темпами распродавала излишки войскового имущества. Вырученные деньги, согласно указам и распоряжениям президента, должны были строжайшим образом использоваться на строительство жилья для бесквартирных офицеров. Деньги были гигантские. Соблазнов — множествофамилию генерал-полковника Матвея Бурлакова полоскали в российской и зарубежной прессе. Грачев его защищал от «наветов» и говорил, что «фактов нет». Даже тогда, когда в некоторых газетах стали появляться копии документов, по которым и неспециалисту становилось ясно, что криминал есть (например, статьи Александра Жилина в «Московских новостях»).

Материалы комиссий Контрольного управления при президенте, Генеральной и Главной военной прокуратур, выезжавших на проверку в ЗГВ, уходили словно в песок. Я ничего не мог понять и чувствовал себя человеком в обществе иллюзионистов: видишь фокусы, но не знаешь их секретов…

Разгадки появились позже. Наши офицеры, возвращавшиеся из ЗГВ, рассказывали о потрясающе теплых приемах, которые руководство группы устраивало для проверяющих, о царских подарках им (у некоторых подарков было по четыре колеса). Воры и законники становились одной семьей, которая приватизировала право грабить армию и уводить преступников от уголовной ответственности.

…А генерала Бурлакова газеты продолжали уличать в связях с торгашеской мафией, в подписании экономически невыгодных контрактов с инофирмами, в сомнительных способах приобретения элитной квартиры на Котельнической набережной, в подозрительных методах формирования фонда ветеранов ЗГВ с участием немецких предпринимателей. Ему бы тихо уволиться из армии. Но…

Осенью 1994 года многие генералы и полковники Минобороны и Генштаба были поражены известием о том, что генерал Бурлаков представлен Грачевым к должности заместителя министра обороны. Пресса подняла шум. Стало известно, что решение о назначении Бурлакова замминистра было принято с грубым нарушением процессуальных норм — без учета коллективного мнения Высшей аттестационной комиссии по высшим должностям и званиям при президенте, которая большинством голосов высказалась «против».

Грачев нервничал. Он чем-то напоминал мне человека, который получил крупную взятку и не мог ее «отработать». Он по-прежнему защищал Бурлакова, говорил, что критика в его адрес — злостные вымыслы. Однако скандал приобрел такие масштабы, что Ельцин был вынужден дать задний ход и отстранить замминистра от должности. То была слишком звонкая пощечина и министру.

Чтобы хоть как-то успокоить сильно расстроенного Бурлакова, помощник министра обороны Елена Агапова заявила, что Матвей Прокопьевич не снят с должности, а всего лишь временно освобожден от нее и что он немедленно приступит к работе, как только закончится проверка некоторых фактов…

Проверка фактов затянулась больше чем на полгода. Так бывает всегда, когда не могут или не хотят найти виновников. По Министерству обороны пошли слухи, что в Генпрокуратуре собралось много документов по расследованию коррупции в ЗГВ, которые не раз запрашивали из Кремля. Кое-что из компромата стало просачиваться в печать. Но конкретных решений Генпрокуратура не выносила, а следователи по уголовным делам продолжали меняться. Многие у нас догадывались, что таким образом Бурлакова «ведут на посадку». Так оно и было. Бурлаков ушел, а несколько темных дел, в которых он был одним из фигурантов, канули в Лету…

Заместитель министра обороны генерал-полковник Валерий Миронов был особой фигурой в МО. Он, как и некоторые другие высшие генералы, хотя официально и являлся замом Грачева, но членом его «команды» никогда не был. Военачальник с громадным командным и боевым опытом, обладающий уникальной культурой аналитического мышления, он хорошо знал себе цену, но никогда не выражал это в амбициях. Тихо и надежно выполнял свои обязанности, никогда не встревая в придворные скандалы. Он был одним из тех министерских генералов, которых за несколько десятилетий службы в армии ни разу не уличили даже в мелких нечистоплотных делах. Он берег свою офицерскую честь с той бдительностью, которая была больше свойственна генералам царской и гораздо меньше — новой русской армии…

Вместе с генералами Громовым и Кондратьевым Миронов был отстранен от должности в начале 1995 года — всем в МО и ГШ было известно, что Валерий Иванович отрицательно относился к силовому варианту разрешения конфликта с чеченцами.

Меня мучил тогда вопрос: будь Миронов на месте Грачева, как бы он поступил на том Совете безопасности, где министру обороны Ельцин и члены СБ, как говорится, выламывали руки, требуя «решительных действий»? Думаю, Миронов прежде всего попросил бы дать ему полное юридическое обоснование правомерности ввода войск в Чечню. Но этого ему бы не дали. Финал карьеры был бы предрешен…

Отказавшись участвовать в «конкурсе» на замещение нового вакантного места замминистра, Миронов ушел в тень и долго хранил молчание. Затем стал напоминать о себе в печати. «Московские новости» дали интервью с генералом, в котором он умно, взвешенно и трезво оценил и положение дел в армии, и состояние военной реформы. Суть его ПОЗИЦИИ была видна уже в заголовке: «Требуется диктатура трезвого смысла».

Мне приходилось встречаться с Мироновым, и каждый раз я уходил от него с мыслью, что этим человеком и военачальником судьба распоряжается несправедливо. Так же думали и многие мои сослуживцы по МО и ПІІ.

Еще в бытность Главнокомандующим Северо-Западной группой войск Валерий Иванович умел остужать некоторые слишком горячие головы из руководства Минобороны. Когда Ельцин, например, неожиданно сократил сроки вывода наших войск из Прибалтики, в штаб СЗГВ примчалась группа генералов МО, которые стали требовать от Миронова побыстрее выталкивать части в Россию. Командующий упор, но стоял на своем:

— Мы отсюда будем уходить, но не бежать!

И хотел знать наверняка, что в местах будущей дислокации прибалтийских соединений уже подготовлена база для приема людей и техники. Во многих местах такой базы не было. Он долго не утверждал план ускоренного вывода. Сам летал в районы будущей дислокации своих дивизий, торопил строителей, брал за грудки местных бюрократов, пробивал деньги в высоких московских кабинетах и часто повторял: «Идти на поводу у авантюристов никогда не буду».

В конце концов в Кремле решили, что надо Миронова убрать из Прибалтики, чтобы было проще ускоренным маршем вытягивать оттуда наши войска в Россию. Но боялись поступить неосмотрительно: о нем были высокого мнения многие министры в правительстве, его хорошо знали в Верховном Совете, про него с уважением отзывался начальник Генерального штаба. К тому же Миронов был числе в крупных военачальников, имевших афганский опыт. Его не так просто было «упрятать» на какую-нибудь третьестепенную должность. Ельцин подписал указ о назначении генерал-полковника Миронова заместителем министра обороны РФ. Он стал курировать вопросы кадровой политики, военного образования и воспитательной работы.

Многие в МО и ГШ понимали, что у Миронова явно «не та должность», что ему надо бы заниматься иными проблемами. Но сам он ни разу и нигде открыто не пожаловался на это.

Когда в 1993 году на парламентских выборах почти половина армии проголосовали за партию Жириновского и Ельцин недовольно пробурчал, что «это очень серьезно», что «будут сделаны соответствующие выводы» по Министерству обороны, Грачев уже вскоре нашел «стрелочника»: вывел из-под кураторства Миронова Главное управление кадров и военного образования, оставив на попечении лишь Главное управление по работе с личным составом (бывший ГлавПУР), статус которого был значительно понижен. Такими в армии были выводы из провала гайдаровской партии власти на парламентских выборах…

Однажды в министерстве стало известно, что Миронов будет выступать в парламенте по вопросам воспитания личного состава. Гадали: сломался Миронов после «наказания» или нет? Будет юлить, выкручиваться или врежет правду?

И он врезал. Открыто с высокой трибуны заявил, что значение морального духа войск недооценивается, воспитательные структуры еле теплятся, четкой концепции идейных ориентиров военнослужащих нет, уничтожена система военнопатриотического воспитания в войсках и в стране. Это вызвало недовольство среди тех высших генералов, которые предпочитали отмалчиваться. Но куда было деваться от правды?

О том, что Миронов «никого не боится» и из-за этого ему тяжко, в МО поговаривали часто. Иногда по коридорам и кабинетам расползались «легенды местного масштаба» о поступках генерала. Запомнился такой. Однажды Миронов на коллегии МО осадил даже пресс-секретаря министра, пытавшуюся не допустить правок в тексте заявления МО для печати.

— Это заявление уже согласовано с самим Павлом Сергеевичем, — возмущалась пресс-секретарь Елена Агапова.

— Это заявление делает не министр, а Министерство обороны, — жестко отрезал Миронов, — все члены коллегии несут за него ответственность. За каждое слово!

В период осеннего политического кризиса 1993 года в адрес исполнительной и законодательной властей, руководства МО поступали письма и телеграммы войсковых и флотских командиров с просьбой не доводить дело до крайней точки. Причем было абсолютно ясно, что люди обращаются к обеим конфликтующим сторонам и озабочены перехлестами всех виновников зреющего взрыва. Но с Арбата иногда раздавались иные оценки. Якобы войска полностью поддерживают позицию президента — Верховного главнокомандующего. То были явные передержки.

Миронов даже в этом очень «взрывоопасном» вопросе был честен. Когда у него однажды спросили о содержании тех же телеграмм, поступавших из войск и флотов в Москву, он сказал:

— Личный состав войск через военные советы выражал требования принять исчерпывающие меры к прекращению элементов гражданской войны с применением оружия в Москве… Другой вопрос, правильны ли были неоднократные категоричные заявления руководства Минобороны о том, что армия вне политики…

Не так много в нашей армии генералов, которые способны делать такие заявления.

Миронов щепетилен в словах и поступках. Мне запомнился такой эпизод. Один из сослуживцев Валерия Ивановича, зная о его хобби — коллекционировании военных регалий, однажды ко дню рождения преподнес генералу крохотный знак времен гражданской войны. Миронов с благодарностью подарок принял и тут же настоял на том, чтобы «даритель» принял от него деньги за редкостную вещицу.

— Я знаю, сколько это стоит, — сказал генерал. — У вас же семья, а получку офицерам уже второй месяц не платят…

В те минуты я подумал о других «подарках» — о загородных дворцах других наших высших генералов, которые не стеснялись возводить их за казенный счет с использованием военных строителей…

После устранения Миронова из МО он был назначен главным военным советником при правительстве РФ…

КОНДРАТЬЕВ

…Совершенно неожиданным даже для некоторых лиц из ближайшего окружения Грачева было отстранение от должности заместителя министра обороны генерал-полковника Георгия Кондратьева зимой 1995 года. Его Павел Сергеевич знал еще со времен службы в Афганистане, где Кондратьев был первым замом командарма-40, начальником Грачева. Летом 92-го они поменялись местами: подчиненным стал Кондратьев, и этот щекотливый фактор некоторое время довлел над министром, тем более что другие его замы — генералы Громов и Миронов — тоже в свое время были его «афганскими начальниками».

В отношениях Грачева с Кондратьевым на Арбате длительное время бросалась в глаза какая-то особая уважительность. Иногда создавалось впечатление, что Георгий Григорьевич — фаворит министра. Когда на одном из совещаний у «первого» летом 92-го между замами министра распределялись обязанности и очередь дошла до Кондратьева, Грачев с какой-то особенно теплой улыбкой сказал:

— Побудете пока моим «свободным форвардом».

Когда же Кондратьеву поручили курировать военно-оркестровую службу МО, спорт и выпуск учебных кинофильмов, многие на Арбате стали поговаривать, что это в какой-то мере унизительно для военачальника такого ранга, привыкшего к «серьезной работе». И такую работу ему нашли. Генералу поручили взять на себя весь круг вопросов, связанных с миротворческими операциями в «горячих точках». Тем более что их становилось все больше…

В середине лета 1992 года вспыхнул вооруженный конфликт между Грузией и Южной Осетией. Подтащив артиллерию и танки к пригороду Цхинвала (столица Южной Осетии), грузинские экстремисты нанесли огневые удары по жилым кварталам города. Ельцин в то время находился с визитом в США, «на хозяйстве» в Кремле оставался вице-президент РФ Александр Руцкой. К нему и обратилось за помощью южноосетинское руководство.

Руцкой позвонил Грачеву и спросил, есть ли в его подчинении генерал, который способен быстро разобраться в ситуации на месте конфликта и в случае необходимости принять решительные меры, чтобы загасить его. Грачев назвал фамилию Кондратьева. Вице-президент хорошо знал Георгия Григорьевича и сразу одобрил его кандидатуру. Позже Руцкой так рассказывал о конфликте, в эпиценте которого оказался заместитель министра обороны генерал-полковник Кондратьев:

— По прилете Кондратьев связался со мной и доложил, что идет массированный расстрел Цхинвала грузинскими боевиками. Кроме того, несколько снарядов попали на территорию аэродрома, где базировался наш вертолетный полк. Я дал команду поднять вертолеты и нанести удар по грузинской артиллерии, что и было сделано…

Перед этим Руцкой позвонил Шеварднадзе и просил прекратить бесчинства, на что получил ответ: войска, которые штурмуют Цхинвал, не являются грузинской армией, Шеварднадзе ими не командует и вообще не знает, чьи они. После удара Кондратьев доложил Руцкому, что уничтожены две установки «Град» и танк. Шеварднадзе вознегодовал. Он позвонил вице-президенту РФ и стал обвинять его в том, что тот вмешивается во внутренние дела суверенного государства Грузия. А поскольку бесчинства не прекращались, Руцкой приказал Кондратьеву нанести вертолетами еще один огневой удар…

После возвращения Ельцина в Москву Шеварднадзе нажаловался ему на Руцкого и Кондратьева, обозвав их милитаристами с имперскими замашками. Кондратьев был одним из тех генералов, которым приходилось платить своим добрым именем и карьерой за разгребание завалов, нагроможденных политиками.

В 1994 году Кондратьев опять оказался в эпицентре скандальной истории на Кавказе. Назревал очередной вооруженный конфликт между грузинами и абхазами. Грузины намеревались силой провести в Абхазию беженцев. Абхазы грозили, что пойдут на самые крайние меры, но этого не допустят. Посланный в район стычек Кондратьев повел себя решительно и жестко. Из-за этого по окнам его временного штаба в Гудауте кто-то стрелял. И между конфликтующими сторонами на границе чуть было не началась перестрелка. В Кремль поступила информация под таким соусом, что чуть ли не «провокационные действия» генерала Кондратьева являются главной причиной новой вспышки противостояния (в Тбилиси «имели зуб» на генерала еще со времен грузиноюжноосетинского конфликта). Ельцин выразил недовольство Грачеву. Грачев был вынужден вылететь в Абхазию и все улаживать. Кондратьев на некоторое время оказался отстраненным от руководства миротворческими операциями (слег в госпиталь)…

Я знал его бесстрашным первым замом командарма-40, знал решительным и смелым командующим ТуркВО. Это был командир, способный поломать хребет любому противнику. В бытность свою командующим ТуркВО Кондратьев прослыл крутым и своенравным военачальником. Он умел требовать, но не унижать. О нем до сих пор бывшие его подчиненные говорят с уважением.

От полковника Александра Лучанинова я услышал рассказ о том, как во время «национализации» здания штаба Туркестанского военного округа ретивые узбекские начальники дали команду снять изображение ордена Красного Знамени. Заставший эту процедуру Кондратьев пригрозил рабочим, что расстреляет их, и так гаркнул на «богохульников», что те с мокрыми штанами ретировались, забыв даже инструмент…

Было и другое. Однажды вооруженная группа боевиков остановила на узкой горной дороге машину командующего. Бандиты потребовали выйти из машины и поднять руки. На бедУ> при Кондратьеве и его шофере не было оружия. Тогда командующий предпринял неожиданную «психическую атаку»:

— Вы что, охренели, — крикнул он жутким своим сипловатым голосом, — я же Кондратьев!!!

И те отступили. А он, поднявшись через несколько минут в воздух на своем вертолете, нашел банду и по мегафону приказал немедленно бросить оружие и разбежаться — иначе расстреляет из пулемета. Бандиты рванули кто куда.

В начале 1992 года Кондратьев несколько раз обращался к министру обороны Евгению Шапошникову с предложением взять ТуркВО под российскую юрисдикцию (с таким прицелом, чтобы в будущем образовать группу российских войск в Средней Азии). То был дальновидный и во всех отношениях выгодный для стратегических интересов России ход. Но Шапошников никаких конкретных решений по этому вопросу в Кремле пробить не смог— там были заботы поважнее… Письма командующего ТуркВО до сих пор хранятся в архивах МО…

Но, наверное, Кондратьев не был бы Кондратьевым, если бы мог равнодушно взирать на то, как растаскивались вооружения по национальным армиям республик Средней Азии, нередко попадая в руки непрофессионалов. Иные наши генералы, пользуясь моментом, загружали машины стройматериалами для своих дач и гнали их в Россию. Кондратьев тоже воспользовался моментом: он приказал командиру актюбинского артиллерийского полка вместе с техникой «совершить побег» в Россию. Темной ночью полк вырвался за фаницы Казахстана в Оренбургские степи…

Крутой, страшный во гневе (его жесткий голос бросал в дрожь даже тертых командиров), он напоминал мне военачальника жуковского типа: любая задача должна быть выполнена, чего бы это ни стоило.

Этой решительностью и воспользовался Грачев, когда в октябре 1993 года надо было назначить руководителя командного пункта управления войсками, принимавшими участие в штурме Белого дома. Кондратьев выполнил поставленную задачу. Грачев представил его к ордену.

Кондратьев от ордена отказался…

Информация об этом мигом достигла стен Кремля. Там поступок генерала расценили как серьезный знак неуважения к власти. В Кремле такие вещи никогда не прощали. И несостоявшегося «героя восстановления конституционного порядка» стали тихо и мощно выдавливать на обочину военной жизни, держать в «черном теле». О нем на некоторое время словно забыли. На Арбате такая обстановка всегда была знаком к тому, чтобы человек подыскивал себе иную Должность…

«Вспомнили» тогда, когда понадобился решительный и жесткий военачальник для выполнения задания особой важности.

Грачев пригласил Кондратьева для разговора с глазу на глаз.

— Георгий Григорьевич, давай забудем старое. Ты знаешь, что я тебя ценю. Нас в министерстве осталось двое, кто умеет по-настоящему воевать. Предлагаю возглавить оперативную группу в Чечне…

Кондратьев, еще с афганской поры привыкший основательно готовить операции (типа знаменитой афганской операции «Магистраль», после которой и получил армию) и хорошо знавший толк в этом деле, попросил министра лишь об одном: чтобы все войска, которые задействованы в Чечне, подчинялись бы непосредственно ему.

Кондратьев сказал министру:

— Если все войска будут в моем кулаке, то хоть сейчас звоните Ельцину и докладывайте о моем согласии.

Грачев не согласился, поскольку план операции был уже одобрен им и запущен. Расстались холодно.

…9 февралая 1995 года Георгий Григорьевич был на дне рождения у сына. Веселье было в самом разгаре. Работал телевизор. Шли последние новости. Диктор объявил, что указом президента замминистра обороны России генерал-полковник Георгий Кондратьев освобожден от занимаемой должности…

Его никто не предупреждал. Начальство на Арбате и в Кремле предпочитало наносить удар в спину без предупреждения.

Он сделал несколько острых заявлений для печати, в одном из которых сравнил проведенные кадровые перестановки с теми, что были при Сталине в 1937 году, когда из армии устранялись лучшие командные кадры.

После этого Кондратьев окончательно стал опальным. Он залег в госпиталь. Некоторые подчиненные и сослуживцы боялись навещать его. Остерегались немилости «первого». К тому же стало известно, что дежурные медсестры фиксируют фамилии тех, кто навещал генерала…

Кондратьев, для которого в пору дружбы с Грачевым в военном госпитале имени Вишневского всегда выделялась одна из лучших палат, лежал в обшарпанной комнатенке, в которой одно время отключили даже телефон. Кровать с расшатанными ножками, с потолка сыпалась штукатурка. «Царская немилость» к генералу чувствовалась во всем.

Очень любопытно было узнать, как генерал оценивает и свое положение, и отношения с Грачевым, и ситуацию в армии. Вот что говорил Кондратьев о том, в какое положение поставил его министр накануне чеченской кампании:

— Когда решался вопрос о проведении военной операции в Чечне, я, заместитель министра обороны, не был даже осведомлен об этом. Я не знал об указе президента, о возможности открытия боевых действий. Узнал о его существовании дней через пять, когда «зашевелились» войска. 11 декабря начались бои. Я в МО отвечал за «горячие точки», стал собирать информацию, чтобы владеть обстановкой. Мне сказали: «Не лезь в эти дела».

Когда министр понял, что операция начинает проваливаться, он резко сменил позицию и стал втягивать зама «в эти дела».

Кондратьев нашел свою трактовку информационной блокаде вокруг него. Он считал, что министру выгодно было держать его в качестве резервного козла отпущения:

— Если операция в Чечне пройдет успешно, то лавры победителей найдется кому примеривать. Я же потребуюсь в случае неудачи, чтобы все списать на мою седую голову. Так все и вышло…

Кондратьев давал весьма резкую оценку методам ведения боевых действий в Чечне. Он говорил:

— Что это за война, которая ведется «сводными» полками и батальонами? Что-то «сводное» может быть в одном случае, когда войска потерпели поражение на поле боя. Вот тогда остатки сводятся и получают приказ держаться зубами за землю. Такой приказ отдавал Рокоссовский под Вязьмой, когда терять было нечего. А сейчас что? Нас без войны разгромили? Или армия попросту небоеспособна?

11 августа 1995 года исполнилось ровно шесть месяцев с того времени, как президент зачислил Кондратьева в распоряжение министра (генерал был не у дел и ждал решения дальнейшей своей участи). По закону именно полгода генерал мог находиться в таком положении. Чтобы напомнить о себе министру, он решил дать интервью «Комсомолке». То был знак и Верховному главнокомандующему, чтобы он как-то повлиял на решение дальнейшей командирской судьбы. Свое будущее Кондратьев тогда видел так:

«— Рапортов об отставке писать не буду. Я еще послужу.

— С Грачевым?

— Офицеры служат Родине и народу, — ушел от ответа генерал. — Есть устав, которым определяются должностные обязанности военнослужащих. Я готов их выполнять при любом военном министре…»

Кондратьева не раз спрашивали:

— Не чувствуете ли вы угрызений совести из-за того, что руководили расстрелом парламента?

Он отвечал обычно одинаково:

— Я всего лишь солдат и обязан выполнять приказ. Решение на задействование танков я не принимал. Принимало руководство.

Офицеры, тайком навещавшие Кондратьева в военном госпитале имени Вишневского, рассказывали мне, что генерал в минуты откровения признавался, что его сильно мучает чувство вины за причастность к октябрьским событиям 93-го года…

Указом президента РФ генерал был назначен в Министерство по чрезвычайным ситуациям. Арбатские офицеры, узнавшие об этом, говорили между собою, что, наверное, только в России могут так несправедливо поворачивать генеральские судьбы…

КОКОШИН

Андрей Афанасьевич Кокошин был единственным гражданским человеком в высшем руководстве МО. При Грачеве к официальному названию его должности — «первый заместитель министра» добавилась еще и приставка «статс-секретарь». Загадочная приставка эта мало кому что говорила и только более-менее знающие поясняли, что она предполагает обязанность Кокошина осуществлять связь МО с исполнительными и законодательными структурами власти.

Андрей Афанасьевич пришел к нам из Института США и Канады — учреждения, которое было ненавистно многим в МО и ГШ по той причине, что уже продолжительное время почему-то брало на себя функции аналитического центра по реформированию армии, сокращению стратегических наступательных вооружений и выработке рекомендаций по другим военно-стратегическим вопросам. Все это совершенно не вязалось с проблемами США и Канады, пока еще далекими от Российской армии…

И тем не менее и Арбатов-отец, и Арбатов-сын продолжали упорно поучать Генеральный штаб, как жить на белом свете. Иногда оба с очень умным видом несли в газете или в телевизоре полнейшую военно-политическую ахинею, которую при желании мог в пух и прах разгромить даже самый зеленый аналитик ГШ.

— Опять утюги учат щук плавать! — так иногда комментировали офицеры появление нового арбатовского опуса.

Больше всего генштабовских раздражало, что подчас «кооператив» Арбатовых словно лоббировал военные интересы США… А поскольку Кокошин был выходцем школы Арбатова-старшего, то к нему у нас на Арбате было вполне объяснимое настороженное отношение… Тем более что в МО с некоторых пор стали поговаривать, что после «стажировки» Андрей Афанасьевич станет первым гражданским министром обороны России.

У Кокошина были хорошие связи в президентских, правительственных, парламентских структурах. Все это усиливало настороженность и в ближайшем окружении Грачева. Многим было ясно: если уйдет Пал Сергеич, придется искать новое место.

Кокошин старался работать так, чтобы не создавалось впечатление, будто он претендует на что-то большее. В свары не лез, поводов для них не давал.

Андрей Афанасьевич курировал в МО вопросы военнотехнической политики. Он много и охотно выступал с докладами и сообщениями о том, какие перспективы перевооружения армии нас ожидают. Прошел один год, второй, третий, четверый, и стало ясно, что Кокошин — большой сказочник. Ибо чем больше он рассказывал о прожектах, тем хуже становилось в армии с оружием и боевой техникой. А Андрей Афанасьевич продолжал рассказывать увлекательные байки о технологиях двойного назначения, о системах «выстрелил-забыл», о перспективах военного заказа, о новых программах перевооружений войск и флотов (почти все они оказались, мягко говоря, проваленными).

Когда спускался на воду заложенный еще в советское время корабль, когда проводились очередные стрельбы из нового оружия (которое чаще попадало в иностранную армию, чем в нашу), когда надо было «рекламнуть» новый вертолет, Кокошин мчался туда стремглав. И тут можно было ставить на что угодно — вечером он покрасуется в телевизоре.

Иногда мне хотелось зайти в кабинет Кокошина и сказать ему:

— Андрей Афанасьевич, вот вы уже который год рассказываете бодрые сказки о новом оружии, почему же тогда ар. мия плачется, что у нее в руках одно ржавое железо?

Но такого позволить себе я, конечно, не мог. За годы службы рядом с Кокошиным, я так и не понял, какую же реальную пользу принес этот человек России на своем посту…

Нередко я замечал, что ближайшее окружение министра бдительно следило за линией поведения Кокошина. Особенно — за теми его шагами, которые добавляли ему популярности. Иногда доходило до смешного…

После освобождения заложников, захваченных террористами в Минводах, Кокошин провел вечером пресс-конференцию для российских и иностранных журналистов, на которой предстал в роли одного из героев событий. Узнав об этом поутру, Грачев тут же распорядился вновь пригласить в Минобороны освобожденных заложников, представителей СМИ и сам провел пресс-конференцию по тому же вопросу.

Ситуация была нелепейшая и напоминала мне повторную съемку на телевидении или в кино. Одним приходилось вновь задавать те же вопросы, а другим — повторять рассказанное вчера.

Однажды сослуживец спросил меня:

— Есть у нас в МО начальник вооружений Вооруженных Сил генерал-полковник Ситнов. И есть Кокошин, который тоже занимается вооружениями. Две высокие должности, два огромных аппарата, а вопросы решают одни и те же. Где разница?

Я до сих пор не знаю ответа…

КОБЕЦ

…Главный военный инспектор — заместитель министра обороны генерал армии Константин Кобец занимал своеобразное место в команде Грачева. Его назначение на должность заместителя многие в МО связывали с тем, что министр стремился делать особую ставку на людей, находящихся на короткой ноге с Ельциным и его аппаратом. Кобец был одним из них. Как и министр обороны, он долгое время относился к разряду так называемых непотопляемых генералов.

Старожилы Арбата рассказывали, что еще в бытность Константина Ивановича главным связистом Вооруженных Сил СССР были у него по некоторым причинам морального плана натянутые отношения с партийными органами. Были разговоры, что в свое время начальник Главного политического управления СА и ВМФ генерал-полковник Николай Шляга однажды даже грозился отобрать у него партийный билет…

О «деятельности» Кобеца по Министерству обороны постоянно ходили ядовитые байки, связанные с тем, что он якобы настолько «засекретил» свою работу, что о ее результатах знает только министр…

Очень странным было многое. Например, Кобец как замминистра и главный военный инспектор, казалось бы, должен был бить в колокола по поводу развала армии, сворачивания боевой подготовки, профессиональной деградации офицерского корпуса, буйного расцвета коррупции и воровства в Вооруженных Силах. А уж, казалось бы, о дискриминационном финансировании армии по вине исполнительной власти от Кобеца должно было доставаться правительству и выше…

Но армия имела весьма скудное представление, что Константин Иванович обо всем этом думает.

В былые времена главный военный инспектор считался государевым оком в армии. Из-под его пера ложились на стол царям и генсекам доклады исключительной объективности. Ложь была тягчайшим преступлением и приравнивалась к предательству.

На совещании высшего руководящего состава Российской армии в декабре 1995 года присутствовали представители президента, правительства, Совета безопасности, парламента. На сцене висели гигантские таблицы, в которых отражались результаты итоговых проверок в дивизиях, армиях, полках. В перерыве генералы и полковники толпились у таблиц. Один из заместителей министра обороны сказал мне:

— Хочешь покажу фокус? Вот смотри: напротив одного из полков армии (Калининградский оборонительный район) стоит «удовлетворительно». Чистейшей воды ложь инспекторской выпечки. Этот полк укомплектован немногим более чем на 30 процентов — командир на днях был в Москве и рассказывал. Никакой проверки там проводиться не могло. Проверку можно проводить лишь тогда, когда часть укомплектована не менее чем на 70 процентов…

В тот же день я позвонил в оперативный отдел штаба армии, и там подтвердили, что часть действительно едва-едва укомплектована на одну треть…

Если бы кто-то из президентских структур всерьез занялся этим очковтирательством — все наверняка закончилось бы уголовным делом. В США и других странах подобный обман квалифицируется как злостное государственное преступление. Самое опасное, что то была ложь, касающаяся уровня боеготовности армии.

Потом я еще не раз сталкивался с подобными «фокусами». Подчас они исполнялись первыми лицами в МО. На одной из пресс-конференций Грачева спросили, какой из военных флотов считается лучшим. Министр, не задумываясь, ответил, что Северный. А рядом с ним лежала розовая папка (я только что держал ее в руках) с донесением Главной военной инспекции, подписанным генералом Кобецом: в документе говорилось о таком состоянии боеготовности многих подлодок, что СФ даже с большой натяжкой нельзя было признать лучшим…

На мой взгляд, назначение Кобеца замминистра было продиктовано не только стремлением Грачева укрепить связующее звено между собой и президентским аппаратом, но и «приручить государева надзирателя».

На заре разгула демократии в нынешней России было много требований о том, чтобы Главный военный инспектор подчинялся непосредственно президенту. И некоторое время так и было. Но это вызывало состояние дискомфорта у некоторых высших руководителей МО, всегда страшно ревниво относящихся к тому, что кто-то помимо их докладывает президенту о состоянии армии. Возвысив Кобеца, Грачев добился того, что главный инспектор обязан был согласовывать с министром свои выводы в документах, направляемых в Кремль и правительство…

Кобец был одной из наименее заметных, но в то же время и наиболее влиятельных фигур в окружении министра обороны РФ.

Для меня загадкой всегда было то, что главный военный инспектор нередко оказывался в эпицентре скандальных дел, которые совершенно не совпадали с профилем его служебных обязанностей. Мне было непонятно, почему он занимается контрактом, связанным со строительством и продажей многоквартирного дома, почему он причастен к каким-то другим коммерческим делам. Ведь все это было страшно далеко от инспектирования войск. И чем чаще я сталкивался с такими фактами, тем яснее становилось, что такое положение дел устраивает и Кобеца, и Грачева…

Странным было и другое: на Арбате часто можно было слышать разговоры, что сомнительная деятельность замминистра давно вызывает интерес у наших спецслужб. След, как говорится, был взят. Но идти по нему долгое время боялись…

Когда летом 1997 года генерал был арестован, один из адвокатов возмущался, что взят под стражу человек, имеющий столь огромные заслуги перед демократией: защищал ее в августе 91-го и октябре 93-го, доказал глубокую преданность президенту…

Но в Уголовном кодексе нет пока льгот для пойманных за руку гвардейцев режима.

ОКТЯБРЬ

Октябрь 1993 года стал особой страницей в биографии министра обороны России. К тому, что Ельцин рано или поздно пойдет на открытую и жесткую конфронтацию с Верховным Советом, Грачев был готов задолго до октября. На президентской даче не однажды проходили тайные совещания, в ходе которых Ельцин, силовые и другие министры дискутировали о способах и сроках «усмирения» парламента. В этих дискуссиях Грачев старался играть первые роли. Это давало возможность еще раз продемонстрировать преданность президенту.

Отъезжая за город, Грачев соблюдал строжайшую конспирацию, не посвящая в цели своего отъезда даже начальника Генштаба генерала Михаила Колесникова и еще одного своего первого заместителя — Андрея Кокошина. Но министру только казалось, что о его интенсивных маневрах в районе президентских дач знает только он, его водитель и самый посвященный помощник генерал Валерий Лапшов.

В центральном аппарате МО и Генштаба, Главном управлении охраны, Службе безопасности президента, МВД, ФСБ и ФАПСИ существует давно устоявшаяся система «неформальной связи», по каналам которой иногда мгновенно передается нужная информация, что очень часто выручает их и не позволяет начальству застать подчиненных врасплох.

…19 сентября 1993 года в президентской резиденции «Русь» сильно повздорили министр обороны и директор ГУО генерал Михаил Барсуков. Два бравых генерала не на шутку сцепились «после ужина» на виду у Ельцина в яростном споре: готовы или не готовы силовые структуры к вводу в действие готовящегося указа президента о прекращении полномочий парламента. Наблюдавшие эту сцену отмечали, что то был явный спектакль, в котором два верных стражника президента демонстрировали «страстный плюрализм» мнений, пытаясь одновременно заработать очки у Ельцина.

При этом Барсуков играл роль эдакого капитального мужичка-прагматика, который умеет сто раз отмерить, а раэ отрезать. Грачев же имитировал решительного, горячего бойца-рубаку. Сытный ужин у президента вскружил голову, генералы плохо подбирали выражения. До хватания за грудки дело не дошло, но все к этому близилось.

Ельцин занял сторону Грачева. А Барсукову даже предложил «отдохнуть» до тех пор, пока все закончится. Грачев был доволен. Он не догадывался, что таким образом Ельцин и Барсуков еще раз проверили позицию министра обороны перед решающим броском на парламент…

Но когда указ был введен в действие и сразу за вспышкой беспорядков в Москве встал вопрос о вводе войск в столицу и их применении, коллегия Минобороны долгое время не принимала четкого решения.

Я был очень близко к эпицентру этих событий и могу свидетельствовать: поддержка ельцинского указа Грачевым натолкнулась на осторожно-рассудительное и даже прохладное отношение коллегии к требованию президента силой покончить с парламентом и поддерживающими его «бандитами».

Между Кремлем и Арбатом шли тяжелые и очень нервные переговоры. Судя по тому что Кремль все яростней требовал от генералов определиться и не тянуть резину, там была жуткая паника. Со стороны Боровицких ворот до МО и обратно то и дело носились на машинах «эмиссары» со страшно озабоченными и перепуганными лицами. По мере того как обстановка осложнялась, многие из них охотно засиживались в арбатских кабинетах за чашкой чая или кофе и не торопясь обратно в Кремль…

Грачеву звонили Гайдар, Бурбулис, Волкогонов — все «давали указания». В конце концов министр не выдержал и раздраженно заявил, что у него есть только один начальник — президент…

Ельцин рвал и метал от нерешительности генералов.

Явившись в Минобороны среди ночи, президент был вынужден «выламывать руки» Грачеву и всей военной верхушке, требуя немедленного использования войск для подавления восстания.

В конце заседания той коллегии МО с участием президента наступила кульминация: план штурма Белого дома был утвержден, а побледневший Грачев, медленно выговаривая слова, спросил Ельцина:

— Борис Николаевич, вы даете мне санкцию на применение танков в Москве?

Ельцин посмотрел на министра злым, испепеляющим взглядом. Повисла тягостная, грозная тишина. Чтобы разрядить ее, Черномырдин неожиданно жестким голосом стал упрекать Грачева в том, что не президенту же решать, какие средства необходимы министру обороны для выполнения задачи, поставленной Верховным главнокомандующим!

Грачев еще больше обмяк и пробубнил в ответ, что он всего-навсего хотел уточнить некоторые детали.

Ельцин стоял у двери хмурый и злой. Потом процедил скозь зубы:

— Павел Сергеевич, я вам письменный приказ пришлю.

Ставя вопрос о письменной санкции президента министру обороны на применение тяжелых вооружений против защитников Белого дома, Грачев стремился заручиться индульгенцией: письменный приказ президента спасал его от ответственности.

Но в Кремле тоже сидели не дураки. Когда Ельцин возвратился туда после ночной коллегии МО, он тут же распорядился, чтобы его помощники готовили письменный приказ Грачеву. В тексте подготовленного ими приказа президента Грачеву… не было и слова о применении против восставших не то что танков или боевых машин пехоты, но даже обычных стрелковых вооружений.

Мне довелось позже собственными глазами видеть копию этого «исторического» документа, в котором значилось, что министру обороны РФ генералу армии Грачеву П. С. поручается командование операцией по освобождению Белого дома от засевших там вооруженных боевиков и формирований.

Тонкая работка. Фаберже.

Если бы, допустим, случился суд и Ельцина стали обвинять в том, что это он своим приказом санкционировал расстрел Белого дома, президент с полным правом мог бы сказать:

— Покажите в моем приказе хотя бы одно слово, которое свидетельствует о том, что я дал добро на ведение огня. Его там нет. Ну а то что министр обороны приказал вести огонь из танков — это на его совести. Методы и способы выполнения приказа я не определял…

И Ельцин был бы абсолютно прав.

Из октября 1993 года Ельцин извлек для себя очень важный военный урок армия должна иметь законодательную базу для действий внутри страны в случае необходимости навести конституционный порядок. Это давало возможность «на законных основаниях» применять армию для защиты президентской власти.

Вот почему уже вскоре после октября Ельцин приказал Грачеву немедленно приступить к разработке проекта военной доктрины России.

Многие высшие генералы МО и ГШ высказывались против использования «Вооруженных Сил для восстановления и поддержания внутренней безопасности страны»

Грачева не однажды вызывали на ковер к президенту и премьер-министру. А когда дело дошло до точки кипения, Виктор Черномырдин был вынужден прибыть в МО для переговоров с генералами

13 октября 1993 года дело было сделано: право властей бросать войска против угрожающих им сил было закреплено в положениях военной доктрины…

ВПЕЧАТЛЕНИЕ

«…Он похож на сержанта 82-й десантной дивизии США», — так однажды отозвался о Грачеве высокопоставленный военный американский чиновник, близко познакомившись с российским военным министром.

..Вот он идет мимо моего кабинета тяжелым десантским шагом — аж кричат под красным ковром паркетины. Идет, твердо ставя ногу и чуть потягивая носки туфель. И во всей его фигуре читается хорошо накачанный десантник: крепкая шея, крутые сильные плечи, распирающие китель, сильные и слегка кривоватые ноги, полусогнутые натренированные тяжестями руки, — так и кажется, что он постоянно готов к рукопашной схватке.

Однажды в порыве откровений Грачев сказал о своем любимом псе:

— У него мой характер — резкий, напористый. Рывок — удар…

Сравнение, конечно же, было некорректным, но многозначительным…

…Я гляжу на Грачева. Крупная голова, гладкая прическа «на бочок», лысеющий лоб, острый наполеоновский нос, жесткий взгляд, который при трудном вопросе становится сразу же испуганно-паническим. И тогда неимоверно морщится и покрывается испариной лоб, берутся в «замок» руки…

Когда Руслан Хасбулатов на внеочередном экстренном съезде нардепов в 1993 году бросил министру обороны колкую реплику, растерянный Грачев развернулся к нему и сказал:

— Я удивляюсь на ваш вопрос, Руслан Имранович.

Как же ему, бедняге, досталось потом от злорадных журналистов!

Он хорошо говорил по бумажке. Но стоило ему на мгновение оторваться — жди перлов. И когда был в ярости и гневе — такое иногда ляпал, что потом и рад уже отступить, да поздно. В такой вот ярости и пришил бывшему председателю Комитета Думы по обороне полковнику Сергею Юшенкову кликуху «гаденыш» (говорят, что после этого для Юшенкова самым большим ругательством стало слово — «граченыш»).

Юшенков подал в суд. На спасение министра были брошены наши лучшие минобороновские правовики. Как обычно водится в таких случаях, стали выискивать аргументы для оправдания выпада министра. Казалось, задача эта неразрешима. Оскорбление есть оскорбление, что тут мудрить-то? Принесите, Павел Сергеевич, публичное извинение Юшенкову, заплатите штраф — и точка. Но наши придворные служители Фемиды свое дело туго знают — министра надо оправдать даже тогда, когда нет никаких оправданий. И что же? Нашли оправдания. Полезли в толковые словари и с радостью обнаружили, что слово «гаденыш» имеет несколько смыслов. Один из вариантов — «гаденыш — сын змеи». Так тут ведь Юшенкову не обижаться, а гордиться надо! В одном из африканских племен, например, кличка «гаденыш» — все равно что у нас Герой России. Постарались и военные историки: вспомнили, что еще в прошлом веке знаменитый генерал Ермолов публично назвал Аракчеева змием… Так и выкрутились.

А Юшенков уже не только извинений ждал от Грачева, но 10 миллионов штрафа за моральный ущерб. Держи карман шире…

В ноябре 1994 года вновь наступил час нелегких испытаний для Грачева. Хорошо зная реальный уровень боевой готовности вверенных ему войск, министр обороны некоторое время проявлял колебания и не выказывал горячего желания бросать дивизии в бой на Кавказе. Через год он признается:

— Я втянут в эту войну не по своей воле… Любые войны начинают политики, а уже ведут их военные. И в этой ситуации я был противником использования армии. Но приказ есть приказ…

Ельцин надавил на него Советом безопасности. Для Павла Сергеевича опять наступил момент «X», когда надо было делать выбор между лояльностью и честью, между отставкой и службой.

И Грачев сдался…

Сделав этот выбор, он начал торопить Генштаб с разработкой плана операции.

Спустя год после начала чеченской войны Александр Коржаков «открытым текстом» упрекнет Грачева в провале «блицкрига». Министр ответит, что такого замысла не было. Коржаков знал, что говорил: по первоначальным замыслам Генштаба силовая акция в Чечне должна была завершиться через три недели. Я был знаком с проектом такого плана…

Тогда я был поражен, что в нашем Генеральном штабе (и особенно в Главном оперативном управлении ГШ) не нашлось ни одного генерала, который бы открыто заявил, что замышляется слишком рискованная авантюра, которая поставит под неминуемый удар высшее военное руководство. Тогда и для Генштаба наступал момент «X»…

* * *

В истории новой Российской армии есть два самых черных дня — 3 октября 1993 года, когда была одержана самая позорная «победа», и 1 января 1995-го, когда мы потерпели самое позорное поражение. Чеченцы в первый день нового года выкосили несколько российских батальонов, пожгли неимоверное количество танков, бронетранспортеров и боевых машин пехоты.

— Ну все, теперь Грачеву хана, — поговаривали в Генштабе. — Или снимут, или сам застрелится.

Не сняли. Не застрелился.

Когда стало окончательно ясно, что военная операция в Чечне проваливается и что ей не видно конца-края, Грачев стал еще больше нервничать. На заседании военного совета Сухопутных войск в июле 1995 года он уже не скрывал своего раздражения и вовсю распекал сухопутных генералов за то, что им он «поручил мелкую операцию, а они уже более полугода там ковыряются».

В ряде заявлений Грачев все чаще давал понять, что он всего лишь исполнитель высшей политической воли руководства страны. И явно затушевывал вопрос о своей личной роли. Грачев говорил:

— В принципе разработка военных операций — задача Генерального штаба. Есть главкоматы, они также небезучастны при планировании и проведении боевых действий. Я принимаю решение на основе сделанных рекомендаций, надо понимать, что Грачев самодеятельностью не занимается. Под любым документом, касающимся той или иной операции с участием войск, стоят две подписи — министра обороны и начальника Генштаба. За нашей же спиной — труд целого коллектива. По-другому и быть не может.

— Значит, по-вашему, операция в Чечне была достаточно проработанной? — допекал министра въедливый газетчик.

И Грачев уверенно отвечал:

— Да, безусловно.

— Вы можете назвать сроки, которые были отпущены армии на подготовку?

— По сути дела, эту операцию мы планировали около месяца. Все началось с решений Совета безопасности.

— Надо полагать, это те самые решения, вокруг которых столько шума?

— Конечно…

— Получается, военная акция в Чечне была намечена еще в середине ноября и все последующие политические шаги изменить уже ничего не могли?

— Политические решения я не обсуждаю, но то, что к войне с Чечней мы стали готовиться заранее, факт. А как иначе? За день такое не делается.

Он явно лукавил, когда соглашался с тем, что войсковая операция якобы была достаточно проработанной. На закрытом совещании высшего руксостава сам говорил о серьезных просчетах. Об этом же свидетельствовали и аналитические документы ГШ, посвященные военным урокам Чечни. И это лукавство министра объяснить было несложно: скажи он по-другому, его мигом обвинили бы в том, что согласился с явно «сырым» планом операции…

…В конце октября 1995 года Грачев со свитой возвращался из Вашингтона в Москву. В самолете, как водится, выпили. Находясь в хорошем настроении, министр пригласил несколько журналистов в свой салон. О только что состоявшихся переговорах с американцами говорить было скучно, и разговор мало-помалу переключился на войну в Чечне.

Казалось бы, эта тема могла Грачеву не понравиться, ведь в Чечне ему нечем было хвастаться. Но генерал вдруг «завелся». «Я настороженно поглядывал на министра, — рассказывал мне сослуживец, летевший в том же самолете, — такая разговорчивость Грачева, да еще под хмельком, была опасна. Не зря же говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

Вот дословные откровения министра:

«Я не председатель партии войны и даже не член такой партии. Я никогда не жаждал ничьей крови, но с тем, что происходит сейчас там, я мириться не могу. Почему все молчали, когда в девяносто первом — девяносто втором годах Дудаев захватил всю технику, вооружение, создал армию и, утвердив все это парламентом, начал набеги в станицы? Где была прокуратура и вы, господа журналисты? Вдруг появилась Чечня, началась война, все разом заголосили — ах, кровь, ах, трупы… Кто виноват?! Грачев?!. Извините, когда все это к нему уходило, были представители федеральных служб, была госбезопасность, были доклады наверх… Все молчали. Сейчас дело подходит к концу, и скоро прокуратура огласит, кто прав, кто виноват… Дальше официально объявили их бандитами, преступниками. Бьем, бьем, бьем, воюем, воюем, воюем, загнали их в горы, осталось две-три недели добить и вдруг — стоп. Переговорный процесс. А с кем разговаривать?! С Масхадовым? А кто такой Масхадов, кем он уполномочен? Бандитом Дудаевым? Поймите меня правильно, я профессионал, я никогда не прощу себе кровь моих солдат и офицеров, но когда после этого за шаг до победы начинается мирный переговорный процесс… й с кем?! Я этого не понимаю. А пока идут переговоры, мне докладывают: каждый день 50–60 обстрелов постов, каждый день убитые и раненые солдаты — и никакой реакции. Я же не могу сделать ни одного выстрела, не могу провести ни одной операции, иначе, видите ли, эти бандиты откажутся вести с нами переговоры. Мириться?! Не могу! Идет уничтожение русского солдата, более того, гибнут гражданские, строители… Два подрыва руководителей переговорного процесса — Лобова и Толика Романова. Теперь спросите прокуратуру: сколько у них заведено уголовных дел на бандитов? Ни одного! А сколько дел на солдат? Сотни! А солдаты мне говорят: «Товарищ министр обороны, до каких пор мы будем погибать в бездействии? Ответьте, нужны мы там или нет? Если нет, то выведите нас отсюда, если нужны, то дайте приказ воевать». И я тут на стороне русского солдата…».

В те минуты в нем было слишком много человека и слишком мало министра.

…Иногда, слушая исповеди Грачева, я испытывал к нему чувство жалости. Но никак не мог понять: то ли его мучает совесть и он ищет моральной поддержки, то ли пытается определить меру личной ответственности за все, что происходило с армией в Чечне. Министр исповедовался тем чаще, чем яснее становилось, какой жуткой ошибкой был ввод войск. В ноябре 1995-го он говорил:

— Решение о вводе войск в Чечню рождалось в больших муках после множества совещаний, консультаций с президентом, правительством, после нескольких заседаний Совета безопасности. Учитывалось соотношение сил и средств, возможные политические последствия. Я был против силовой акции именно в тот момент… В то же время, получив приказ, я как военнослужащий обязан был его выполнить… Но я не сомневался в том, что такая операция нужна, обстановка складывалась таким образом, что были исчерпаны все меры политического воздействия на ситуацию в Чечне… Но в какие сроки проводить операцию — вот это стоило обсудить подробнее…

Грачев путался: то он был против военной операции вообще («Я никогда не был сторонником силовых мер в Чечне»), то был только против сроков ее начала.

Несправедливые войны никогда не выигрываются. Кроме поражений и жертв, они порождают генералов, умеющих талантливо объяснять, почему от них отвернулась победа. Грачев не был исключением:

— Я не отрицаю, что в практическом выполнении этого решения было много шероховатостей. Это в первую очередь связано с недостаточной морально-психологической подготовкой некоторых офицеров и генералов, отсутствием опыта ведения боевых действий на своей территории.

Есть министры, которые идут на войну, чтобы спасти Родину.

Есть министры, которые идут на войну, чтобы спасти должность.

ДУДАЕВ

…В декабре 1995-го Грачева снова потянуло на откровения. Он рассказал о подробностях своей последней встречи (декабрь 1994 года) в Слепцовске с Джохаром Дудаевым. Эта встреча, на которую министр получил согласие президента России, была последней попыткой решить все мирным путем.

…Грачев прилетел в Ингушетию на вертолете в сопровождении десяти охранников. Примерно через час в сопровождении большой колонны вооруженных людей (до 150 человек) прибыл Дудаев.

Вначале встреча проходила в присутствии чеченской делегации. Потом Грачеву дали понять, что Дудаев хочет поговорить с глазу на глаз, и генералы уединились в соседней комнате. Там Грачев сказал Дудаеву:

— Джохар, это твой последний шанс.

Дудаев до конца еще не верил, что российские войска могут начать боевые действия. Он спросил Грачева:

— Неужели вы действительно пойдете на нас?

— Да, пойдем, — ответил Грачев, — решение принято, и готовься к самой настоящей войне. Но еще не поздно признать незаконность всех ваших решений.

— Я не могу отказаться от этих решений.

— Почему? — спросил Грачев.

— Я не принадлежу сам себе. Если я приму такое решение, то меня не будет, — будут другие, которые выполнят принятые нами решения…

Грачев спросил:

— Тогда война?

Дудаев ответил:

— Война…

Через несколько дней российские войска ворвутся в Чечню…

Должность обязывала Грачева быть дипломатом. А это гораздо сложнее, чем командовать войсками. Его угловатость на первых приемах иностранных гостей в МО и в иноземных посольствах, его закомплексованность долгое время бросалась всем в глаза. В конце концов, всем этим тонкостям застольного этикета со временем обучаются. И совсем другое дело — что говорит первое лицо военного ведомства, насколько политически выдержанны и состоятельны его оценки и комментарии.

Первые известия о дипломатических проколах министра обороны РФ поступили из Турции. Одна из турецких газет сообщила весьма «пикантные» подробности поведения Грачева на приеме в Анкаре. В передаче «Парламентский час» народный депутат Валерий Уражцев осенью 1993 года пересказал их на всю Россию:

«…Вот что о Грачеве пишет турецкая газета «Терджюман», автор Армауглу: «Как только русский министр обороны вошел в кабинет своего турецкого коллеги, он тут же поинтересовался, где находится туалет, в котором он мог бы справить малую нужду, что само по себе является уникальным в практике международных отношений.

…В присутствии турецких журналистов он, обращаясь к послу Российской Федерации Чернышеву, громогласно заявил: «Ты здесь долго засиделся. Теперь мы будем тебя убирать». После этого турецкие журналисты отозвались о Чернышеве как о любимом в Анкаре дипломате. Грачев не нашел ничего лучшего, как добавить: «Раз так, мы тебя оставим». Что, в свою очередь, является еще одной бестактностью. После такой сцены Грачева — как будет смотреть посол Чернышев в глаза своих коллег-дипломатов в Анкаре?..

…Теперь вновь о Грачеве: разве не могло наше турецкое правительство прервать визит этого человека, найти способ выставить его вон за пределы…Такого рода типы понимают лишь такое обращение…»

Со временем к Грачеву пришла необходимая дипломатическая сноровка. Он понимал, например, что подаренный какому-нибудь кувейтскому шейху новейший российский автомат — это не просто подарок, это мост к будущему военно-техническому сотрудничеству, это возможность влиять на политику данного государства.

Интересно было наблюдать за Грачевым на его переговорах по Черноморскому флоту. Заведшие в тупик эти переговоры российские мидовцы явно стремились найти козла отпущения и на эту роль утвердили Грачева. Подставка была настолько очевидной, что сам Грачев вряд ли не понимал этого: в делегации, которую он возглавлял, лишь в качестве «наблюдателя» значился опытнейший дипломат Владимир Дубинин.

Ничего конкретного Грачев в Севастополе не добился. На проходившей вскоре в МО пресс-конференции он ошарашил журналистов, сказав, что до сих пор между русскими и украинскими дипломатами нет единого понимания военных терминов, относящихся к Черноморскому флоту (и это было уже на третьем году ведения переговоров).

Сообщение агентства «Итерфакс-Украина» 23 апреля 1994 года: «Переговоры между военными делегациями Украины и России по проблемам Черноморского флота практически сорваны. Министр обороны России Павел Грачев сегодня внезапно отбыл из Севастополя в Москву, не поставив в известность руководителя делегации украинского военного ведомства Виталия Радецкого».

Грачев на переговорах вел себя иногда капризно, словно забыв, что вокруг него не заискивающие поклонники, а политики и дипломаты другой страны, с которыми необходимо вести себя в строгих рамках.

Кстати, генерал Виталий Радецкий (не менее гибкий «дипломат», который тоже чуть не сорвал переговоры с Грачевым из-за того, что табличка на его двери была меньше, чем у российского министра) не упустил случая поиздеваться над Грачевым: он приказал не выпускать в небо самолет с московской делегацией, и все порядком продрогли на аэродроме, пока не было дано «добро» на взлет…

После срыва переговоров президент Украины Леонид Кравчук ехидно заметил: обоим министрам обороны «не хватило ума» вести переговоры и себя прилично.

* * *

В день начала визита Грачева в Китай 15 мая 1995 года Пекин произвел очередной ядерный взрыв. Министр обороны РФ в связи с этим заметил, что «Россия внимательно следит за испытаниями ядерного оружия в Китае, но относится к ним спокойно».

А всего за несколько дней до взрыва в Нью-Йорке состоялась Международная конференция по продлению Договора о нераспространении ядерного оружия (членами конференции являются также Россия и КНР), которая приняла меморандум о прекращении испытаний ядерных видов вооружений.

Грачеву напомнили об этом, и он уже 16 мая решил исправить ошибку. В официальном заявлении для прессы там же, в Китае, министр делает второй непростительный ляп: ни с того ни с сего заявляет, что китайцы… готовы прекратить испытания.

И взорвалась еще одна «бомба» — на сей раз скандальная 17 мая в Пекине в ряде газет была опубликована официальная информация, в которой сообщалось, что «китайское руководство не уполномачивало Грачева делать от его имени подобные заявления».

Уже этого было достаточно, чтобы поставить точку на итогах визита Грачева в Китай…

Стоит вспомнить и его «легендарный» выезд в Объединенные Арабские Эмираты. Наш министр с гордостью рассказывал, как его принимал арабский шейх, как ласково называл «сынком». Шейх якобы давал Грачеву миллиарды долларов, а заодно и списки оружия, которое его страна хотела заполучить от России Грачев также высказался в том плане «и арабы в общем-то народ малопросвещенный и ничего, кроме песка и лошадей, не видели… И выразил глубокое сожаление, что на занимаемой должности не имеет права торговать оружием. Что после этого началось…

25 апреля 1995 года послы стран Персидского залива в Москве потребовали, чтобы их в срочном порядке принял министр иностранных дел Андрей Козырев. А поскольку он был в командировке, эта неприятная миссия досталась заму Козырева Виктору Посувалюку персидские послы в раздраженной форме потребовали извинений от министра обороны России. Но на этом скандал не закончился.

Буквально через час в МИД возвратился посол Объединенных Арабских Эмиратов и еще раз заявил о большом негодовании своего руководства, более того — объявил, что в связи с инцидентом начальник Генерального штаба ОАЭ на празднование Дня Победы 9 мая в столицу России не прибудет.

Самая же большая неприятность заключалась в том, что Эмираты приостановили выполнение договоренностей о поставках российского оружия до тех пор, пока министр обороны РФ не извинится перед руководством ОАЭ. А это значило, что из-за дипломатических проколов Грачева Россия могла лишиться колоссальных прибылей.

Отношения Грачева с МИДом складывались не всегда гладко. Однажды его взбесило развитие ситуации в Югославии и он заявил, что ни одного своего солдата туда не пошлет. Козырева это насторожило настолько, что вскоре он прибыл в МО на совещание высшего генералитета — урегулировать проблему. Грачеву пришлось сделать откат.

Определенные трения между МО и МИДом возникли еще во время, когда только-только формировались новые отношения России с НАТО. Поначалу Грачев смиренно повторял то, что диктовали ему козыревцы. Но по мере того как приходил опыт, он все чаще начинал говорить своим голосом. Тогда и появились его заявления, что все же есть у русских с натовцами некоторые принципиальные расхождения по ряду моментов.

Грачев перестал хвалить программу «Партнерство во имя мира» и в конце концов заявил, что необходимо разработать и другую — «Россия — НАТО». И объявил, что уже дал поручение Генштабу ее разработать. Две недели мы кропали эту программу. Но натовцы отвергли тогда многие ее положения. Слишком мощным был их напор в восточном направлении…

Весной 1996 года случился новый дипломатический казус с участием Грачева. Уже вскоре после успешного, по его словам, визита на Украину и переговоров с министром обороны Анатолием Шмаровым в Карпатах глава МО РФ сообщил, что приостановил дальнейшую дележку Черноморского флота. Через несколько дней после этого в выступлении на Совете Европы президент Украины Леонид Кучма не удержался и язвительно заявил:

— А что там делить-то? Там и так давно все уже поделено!

…Посетив выставку вооружений в Абу-Даби, Грачев дал телеинтервью, в котором утверждал, что России удалось подписать с иностранцами контракты на продажу отечественного оружия аж на 11 миллионов долларов. Это событие подавалось как мощный прорыв РФ на мировой рынок вооружений, откуда нас особенно активно выталкивали американцы. Каково же было мое удивление, когда буквально через неделю-другую бывший советник президента РФ по вопросам военно-промышленного комплекса Михаил Малей чистосердечно признался в одной из центральных российских газет, что на самом деле России удалось подписать контракты на общую сумму… в 1 миллион 900 тысяч долларов.

Кому верить? По закрытому телефону я связался с людьми, которые непосредственно подписывали контракты. Один из них честно сказал:

— Малей абсолютно прав…

…Вскоре после октябрьских событий 1993 года Грачев категорически опроверг сообщения некоторых газет о том, что Министерство обороны якобы планировало применение боевых вертолетов по Белому дому.

— А чьи же вертолеты делали разведку над зданием парламента? — поинтересовались у министра газетчики.

— То были вертолеты МВД, — ответил министр.

Так случилось, что в тот же день и примерно в тот же час корреспондент «Интерфакса» брал интервью у командующего авиацией Сухопутных войск генерал-полковника Виталия Павлова, который чистосердечно признался, что сам вылетал на разведку над Белым домом на боевых вертолетах и убедился, что применение с них неуправляемых реактивных снарядов (НУРСов) невозможно, так как осколки разлетались бы на километр и могли бы поразить ни в чем не повинных людей…

ЛЕБЕДЬ

…Июнь 1995 года. Скандал с Лебедем. Причина — несогласие командарма с порядком реформирования его 14-й армии.

Меня эта история уже тоже начинает раздражать. Неужели у Грачева нет более важных дел, чем сворачивание лебедевской армии? Уже и Ельцин «бил его по рукам», и вроде обещал министр все толково сделать — ан нет, опять за свое.

Лебедь прилетел в Москву и положил на стол Главкома Сухопутных войск генерал-полковника Владимира Семенова рапорт об увольнении из армии. Главком начертал резолюцию — «Ходатайствую по существу рапорта» и отправил министру обороны. Грачев дал рапорту ход.

Пока Кремль темнил, журналисты бросились к Грачеву — что думаете об увольнении Лебедя? Министр ответил:

— Ну кто такой Лебедь? Обыкновенный генерал. Хотел служить в армии 23 года — служил. Теперь написал рапорт — я подписал рапорт. Он хочет стать политическим деятелем — пусть становится им…

Был однажды у Лебедя с одним из журналистов вот такой разговор.

«Вопрос: Александр Иванович, о ваших взаимоотношениях с министром обороны ходят разные слухи. В одном из интервью он признался, что «ранен» вашим решением уйти из армии. Дескать, «тянул» по службе, помогал в жизни, рекомендовал в академию, а вы вдруг в политику ударились, вместо того чтобы «развиваться в военном отношении».

Ответ: Прежде чем читать проповеди, Грачеву следовало бы читать заповеди. А он этого, по моим многолетним наблюдениям, давно уже не делает и еще обиженным притворяется. В холуи я не гожусь и поэтому не служил никогда Ельцину, Горбачеву, Грачеву или еще каким-то дежурным царям. Я служил своей стране, в которой родился и вырос.

Вопрос: Но ведь в прошлом вас с министром обороны связывали дружеские отношения.

Ответ: Я бы сказал, приятельские. Он меня даже в карты научил играть.

Вопрос: И когда же стали расходиться пути-дороги?

Ответ: Приблизительно в 1987 году. В Афганистане. Ему там объяснили, что любому должностному преступлению в этом мире существует денежный эквивалент. Поэтому в 103-й дивизии, которой Грачев командовал, преступлений не было… Зато не переводились послы, посланники, атташе, советники и… холуи, их обслуживающие.

Вопрос: Не совсем ясно, о каких преступлениях речь?

Ответ: Я не хочу бросать дрожжи в помойку прошлого. Про настоящее скажу, что главное преступление Грачева состоит в разрушении армейской школы. Той самой, которую создавали Жуков, Маргелов, другие военачальники с царем в голове. Как бы ни охаивали сегодня Советскую Армию — это была мощная армия, победившая в величайшей из войн, способная в кратчайшие сроки мобилизовать все ресурсы на отпор врагу… При всех издержках воспитания и обучения войск основным критерием всегда была боеготовность. А сейчас это понятие отсутствует. Оно стало анахронизмом. Может быть, с тем «военная реформа» и задумывалась? Но рано или поздно за это придется отвечать…»

Бывшие друзья-десантники со знанием дела отвешивали друг другу увесистые оплеухи.

…Ельцин рапорту Лебедя дал ход. Грачев вышел победителем из долгой и изнурительной схватки, но продолжал бросать в адрес бывшего сослуживца и подчиненного колкие реплики. Бывший командарм наносил контрудары. В июле 1995 года он сказал:

— Грачев слишком быстро — как кот на забор взлетел по служебной лестнице. Продвижение по службе должно быть постепенным потому, что человек, проскакивающий несколько ступеней, может оказаться неподготовленным к тому, чтобы служить в новой должности.

Еще один генерал, немало настрадавшийся от Грачева, — бывший замминистра обороны Борис Громов, развивая ту же мысль, сказал в одном интервью, что проскочивший несколько очень важных служебных ступеней Павел Сергеевич оказался не готовым к должности министра обороны и остался с мышлением командира дивизии…

Неприятие Грачева некоторыми высшими генералами, наверное, было бы слишком прямолинейно объяснять только ревностью или завистью. Тут было много иных причин. Грачев, мне кажется, все свои годы на Арбате прожил в тайном страхе перед тем, что кто-то из более авторитетных, более опытных и более умных генералов подсидит его. Таких он старался держать подальше от своего кресла…

СУД

В сентябре 1995 года разразился очередной скандал. Грачев не явился в суд для разбирательства уголовного дела, связанного с публичным оскорблением министра обороны РФ заместителем главного редактора газеты «Московский комсомолец» Вадимом Поэгли (материал «Паша-мерседес», вор должен сидеть в тюрьме», опубликованный в октябре 1994 года).

Начальник Генерального штаба Михаил Колесников прислал в суд письмо, в котором мотивировал невозможность появления Грачева на слушаниях по уголовному делу тем, что министр занят проверкой подготовки подмосковных гарнизонов к зиме.

Отговорка была настолько примитивной, что Грачев даже не посчитал необходимым придерживаться этой версии и уже на второй день откровенно признался прессе, что в суд умышленно не собирается идти, поскольку там «разыгрывается шоу» (судья Говорова вынесла решение, по которому Грачева должны были привести в суд под конвоем).

У Поэгли было солидное досье с документами (особенно по Западной группе войск, по незаконному приобретению Гречевым «мерседеса» за счет средств, предназначенных для строительства жилья для военнослужащих), и министр обороны мог бы иметь очень бледный вид в ходе серьезного разбирательства.

Ближайшие советчики Грачева ломали голову над тем, как помочь своему шефу побыстрее замять скандал. Ситуация складывалась идиотская: министр обороны, которого публично назвали вором и который был лицом пострадавшим, из обвиняющего мог превратиться в обвиняемого…

Ельцин высказал недовольство поведеним Грачева, и тот все-таки пообещал на суд явиться. В Минобороны стали спешно создавать «группу поддержки министра». Самую активную озабоченность при этом демонстрировали начальник Управления делами МО генерал Владимир Никитин и начальник Главного управления воспитательной работы Сергей Здориков. Была сформирована фуппа минобороновских клакеров. Переодетые в гражданку, они громко и дружно скандировали:

— Павел Сергеевич, мы с вами!

— Мы — победим!

Поэгли суд Грачеву проиграл. Все разбирательство свели к спору — вор или не вор министр и имел ли право журналист так его называть.

Весной 1997 года решение суда будет отменено…

ЧЕХАРДА

В конце сентября 1995 года министр неожиданно даже для самых приближенных персон из своего аппарата убыл на пресс-конференцию в агентство «Интерфакс», где сделал несколько громких заявлений по вопросам внутренней и внешней военной политики.

На этих заявлениях стоит остановиться особо хотя бы потому, что одни из них не соответствовали действительности, другие были неуклюжи, а третьи подтверждали недальновидность военного министра. Были и такие, которые шли вразрез с позицией. Ельцина или подставляли его.

Грачев, в частности, заявил, что президент на предстоящей сессии Генеральной ассамблеи ООН в Нью-Йорке предложит создать объединенные миротворческие силы НАТО и России в Боснии.

Мне поначалу подумалось, что это преждевременное «раскрытие карт» санкционировал сам Ельцин. Но уже на другой день мой сослуживец, прикомандированный к одному из отделов МИДа, сообщил, что на Смоленской площади удивлены заявлениями Грачева, которого никто не просил «бежать впереди паровоза». И тут же последовало сообщение из США, в котором говорилось, что в аппарате Клинтона «ввиду несерьезности» даже не стали обсуждать эту идею.

В 20-х числах октября, находясь с визитом в Париже, Ельцин отверг карт-бланш своего министра обороны и заявил: «Никакого командования НАТО над нашими подразделениями!» Но несостоятельность заявления Грачева заключалась не только в том, что он слишком много взял на себя, «побежав впереди паровоза».

По сути, идея создания объединенного российско-американского командования миротворческих сил НАТО в Югославии могла стать на практике одной из форм практического сотрудничества Москвы и НАТО (что и произошло). Но тогда это не вязалось с недовольством Кремля продвижением НАТО на восток (из-за этого мы отказывались от совместных военных маневров сначала в США, а потом в Чехии в сентябре — октябре 1995 года).

Выступая 8 сентября на пресс-конференции в Кремле (в период активных бомбардировок натовскими самолетами позиций сербов), Ельцин неожиданно заявил о возможном создании военно-политического союза из республик бывшего СССР. Выступая в «Интерфаксе», Грачев отрицательно оценил эту идею и сказал буквально следующее:

— Это мы уже проходили в прошлом. И если скатиться на грань холодной войны, как было раньше, то ни к чему хорошему это не приведет ни для НАТО, ни тем более для нового блока во главе с Россией… Речь сейчас надо уже вести не о блоковом противостоянии, а о единой Европе в системе безопасности…

Заявление было правильным, но опасным. Оно шло вразрез с только что высказанной мыслью Ельцина о возможности создания военно-политического союза.

Пройдет совсем немного времени, и Грачев во время визита в Грецию в конце октября скажет уже совсем другое:

— Хотя мы и против блоковой системы, мы будем вынуждены решать с рядом государств бывшего СССР вопрос о создании какого-нибудь военно-политического блока. Более того, если, игнорируя заявления России, процесс расширения НАТО будет наращиваться быстрыми темпами, то России придется, видимо, искать партнеров в Юго-Восточной и Восточной Азии и в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Таких партнеров, я думаю, найдем…

Пожалуй, самое опасное для военачальника такого ранга — отсутствие принципов.

Единственный принцип, которого Грачев твердо придерживался, — будущая система безопасности в Европе должна создаваться под эгидой Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). И с политической, и с военно-стратегической точки зрения она была верной, и мало кто из аналитиков МО и ГШ с ней не соглашался. Ибо действительно, Европе вполне по силам навести порядок в своем доме без заокеанской помощи. Единая система европейской безопасности «отодвигала в сторону» американцев, а заодно и лидирующую роль НАТО в данном процессе.

В этом и состоял давний и главный тезис нашего подхода к проблеме.

Но американцы постоянно отклоняли его и упорно вели дело к расширению Североатлантического альянса и его функций в Европе и мире. Россия же, кроме недовольства этим, никаких практических действий в ответ не предпринимала.

Мы теряли стратегическое время.

Мы даже не сделали сильных попыток перехватить у американцев инициативу в споре и навязать убедительную систему контраргументов. И тон обязаны были задавать люди не с Арбатской, а со Смоленской площади. Как бы ни был высок Кремль, а из него не всегда далеко видно.

Над западными границами России все явственнее нависала тень НАТО…

В «Красной звезде» 14 октября появилось сообщение, что в адрес министра «поступают обращения от трудовых и воинских коллективов, общественных организаций с просьбой дать согласие баллотироваться кандидатом в депутаты». Далее приводился длинный перечень заводов, фабрик, акционерных обществ и объединений и даже 23 военных совхозов, которые страстно желали видеть министра обороны в Думе.

Нетрудно было догадаться, что идея этой «мыльной оперы» принадлежала одному из руководителей Главного управления воспитательной работы, большому мастеру в сфере политической бутафории…

Кто-то из въедливых генштабистов выяснил к тому же, что в армии уже не было такого количества военных свиноферм, труженики которых горели желанием видеть военного министра в парламенте…

Мой сослуживец полковник Евгений Лукашеня по этому поводу остроумно пошутил:

— В армии все-таки свиней меньше, чем кому-то кажется…

БОСНИЯ

…7 октября 1995 года генерал Грачев в сопровождении большой свиты генералов и офицеров вылетел в Женеву на встречу с Перри, чтобы обсудить с ним ситуацию в Боснии и дальнейшее участие России в программе НАТО «Партнерство во имя мира».

Накануне мне удалось просмотреть документы, которые должны были лечь в основу заявлений Грачева на переговорах, отражающих позицию России. Меня поразило, что почти вся документация была очень сырая, и можно было предвидеть, что американцам не составит большого труда уложить нашего министра на обе лопатки.

Идеи, которые собирался озвучить Грачев, были очень слабо просчитаны с точки зрения последствий. Одна из них, например, заключалась в том, чтобы создать коалиционные миротворческие силы в Боснии. Это значило, что Россия становится по одну сторону с НАТО, самолеты которого продолжали бомбить сербов. Это значило, что Россия согласна идти на поводу у командования НАТО, принимает его условия игры и берет на себя те же жандармские функции.

Но кто мог гарантировать, что в случае неуклюжего поведения миротворческих (читай, натовских) частей и сербы, и хорваты, и мусульмане не сгруппируются и гуртом не станут всех нас бить.

Но и это еще не все. Грачев настаивал, чтобы в составе миротворческих коалиционных сил были не только США и

Россия, но и воинские контингенты других государств — «в первую очередь, граничащие с республиками бывшей Югославии». Когда в конфликт начинают вмешиваться непосредственные соседи, к тому же имеющие пограничные и другие претензии, — это нередко плохо заканчивается…

Встреча в Женеве, по сути, ничего не прояснила. Шла большая игра, в которой американцы жестко преследовали свои цели и добивались, чтобы мы играли по их правилам. К тому же предстояла встреча Клинтона и Ельцина в США, и Перри очень хотелось преподнести своему президенту «подарок» в виде «победы» над русскими, которых удалось одурачить. Но этого не случилось. Российский и американский министры обороны разъехались, лишь в самых общих чертах договорившись о подходах сторон к организации миротворческой акции в Боснии…

25 октября 1995 года Грачев срочно вылетел в США на переговоры с американским министром обороны. Основной вопрос тот же, что и в Женеве, — принципы участия воинского контингента России в международной миротворческой операции на Балканах.

Днем раньше из США возвратился неважно чувствующий себя Ельцин. Из-за этого он так и не смог дать министру подробных указаний, каких позиций надо было придерживаться на переговорах с Перри. Сам он не сумел выиграть у Клинтона ни одного вопроса (за исключением разве что согласия американцев на некоторые уступки по Договору о фланговых ограничениях). И тем не менее еще в США Ельцин заявил, что все вопросы по этому договору сняты, хотя американцы в тот же день бабахнули: такой оптимизм русского лидера «чрезмерный». (Тут уместно сейчас вспомнить откровения бывшего пресс-секретаря президента В. Костикова: «Как всякому человеку, ему (Ельцину Б. Н. — В. Б.) нужны были позитивные эмоции. Когда их долго, мучительно долго не было, приходилось прибегать к паллиативам, иногда рассказывать басни».)

В США Ельцин заявил, что российский контингент в Боснии будет действовать самостоятельно и на свои деньги. Но не успел президент РФ подняться в воздух с американского аэродрома, как представители Белого дома стали говорить, что русским будут поручены вспомогательные задачи в ходе проведения операции натовскими войсками в Боснии — строительство мостов, разминирование, охрана складов, сопровождение грузов, прием и обустройство беженцев и т. д. Ельцин никак на это не отреагировал.

Грачев получил установку — не соглашаться на действия российского миротворческого контингента в Боснии ПОД ЭГИДОЙ натовских генералов. Предписывалось также не соглашаться и на унизительные для России вспомогательные функции. «Мы не можем согласиться и не согласимся здесь со второстепенной ролью, — сказал Грачев в беседе с журналистами. — Таково было поручение президента, такова была и моя позиция».

У Грачева было пять вариантов ведения переговоров, но все они имели свои слабые стороны.

Скорее всего, поэтому много часов пробеседовав с Перри, Грачев настолько запутался сам и запутал американцев, что журналисты в весьма раздраженной форме стали обвинять российскую военную делегацию в отсутствии четких позиций. Но разве в том была вина Грачева? Ельцин «бросил его на камни», послав в Америку разгребать завалы, которые сам не смог преодолеть.

Самостоятельно принимать окончательные решения Грачев не мог, это было слишком рискованно.

Уже шел третий день переговоров, а по-прежнему оставалось неясным — чего же мы добились, чего хотим? Когда же американцы неожиданно пошли на кое-какие уступки, смягчился и Грачев. Но потом, наверное, сообразил, в какой политической мышеловке мы можем оказаться. И сделал единственно верный в той ситуации ход — он стал говорить, что окончательное решение должно быть за президентом (в том и беда, что слишком много у нас «за президентом»).

Американцы синели от негодования. Это значило, что им предстояло опять нестись в Москву и опять «допрашивать»' русских — чего же вы хотите? Да к тому же они помнили и уверение Ельцина, данное при Клинтоне, что все военные вопросы будут окончательно утрясены военными министрами (а военные министры, как бы чего не вышло, брать на себя личную ответственность боялись, оставляя последнее слово «за президентом». Такой «футбол» очень удобен для министров, но ущербен для страны).

Огромное стадо военных и гражданских лиц, сопровождавших Грачева, дружно бродило за ним по США. Что могли эти люди? Что мог сам Грачев? Да ничего, кроме того, что повторять тезисы своего президента и слать в Москву телеграммы с просьбой уточнить тот или иной вопрос. А в Москве тоже не хотели брать ответственность на себя и советовали «действовать по обстоятельствам».

Незадолго до отлета Грачева в США по каналам МИДа поступил документ, в котором говорилось, что, по мнению западных аналитиков, целесообразно использовать российский контингент в Боснии в качестве рабочей силы с тем, чтобы Россия могла таким образом зарабатывать деньги на содержание своих солдат в Югославии…

Офицер ГШ, сопровождавший министра обороны в США, позже подтвердил, что представители нашего МИДа несколько раз апеллировали именно к тому, что «американцы предлагают нам дельные вещи». Имелась в виду «самоокупаемость» российского миротворческого контингента в Югославии. Если Грачев, естественно, согласится на хозработы. Это в какой-то мере демонстрировало нашу независимость от кошелька НАТО.

Прорабатывалась тогда и другая идея: чтобы решить проблему оплаты наших миротворческих войск в Боснии, американцы советовали, чтобы сербы брали наших солдат на продовольственное и иное обеспечение за счет расплаты за российский газ, который РФ перекачивала им. Судя по тому, что во время визита в США Ельцин заявил, что «каждая сторона должна платить за себя», эта идея могла быть реализована, и потому Грачев не отказывался от нее.

Но все члены российской военной делегации помнили и другое заявление Ельцина, сделанное им опять-таки в присутствии Клинтона, — о том, что мы категорически не согласимся на то, чтобы нашими войсками командовали натовские генералы. Однако в ходе грачевского визита о «категорическом несогласии» Ельцина все стали словно забывать…

И судя по тому что все чаще министр обороны начинал говорить о «коалиционном командовании», — американцы сумели уломать его. И это значило, что мы будем вынуждены идти на поводу у американцев.

Происходило то, чего больше всего мы остерегались. Наши генштабисты задолго до переговоров Грачева с американцами денно и нощно прорабатывали возможные варианты участия Вооруженных Сил России в миротворческой операции. Анализ деятельности руководства США и НАТО показывал, что они стремились создать предпосылки для закрепления Североатлантического блока на Балканах, вытеснения России из региона и превращения альянса в единственный инструмент урегулирования кризисных ситуаций в будущем. Одновременно США и их западноевропейские партнеры стремились создать благоприятные условия для расширения блока.

Мы тихо проигрывали «сражение за Европу».

…Полковник-генштабист из состава российской военной делегации рассказывал:

— Встречали нас американцы с традиционным своим понтом — пушечки на лужайке, пальба, музычка.

Уже во время первой своей беседы с Перри Грачев поплыл и задергался. Перри диктовал условия. Грачев отбивался как мог. Все, что он сумел выбить из-под Перри, так это то, чтобы в официальном названии миротворческой операции не присутствовало слово НАТО. На том первый день переговоров и закончили.

Грачев вечером к рюмке не прикладывался — я судил об этом по его свежему внешнему виду на следующее утро. То был красноречивый знак: когда Грачеву было трудно на переговорах, он не позволял себе расслабляться. В том же режиме жили и другие члены военной делегации.

На другой день мне стало абсолютно ясно, что американцы имеют четкий план и пункт за пунктом ведут по нему Грачева. И хотя тот продолжал упираться, все это было лишь жалкой видимостью упорства.

Возвращались в Москву с гадким настроением. Было такое ощущение, что нас обманули. И жутко обидно было оттого, что американцы, когда-то уважавшие нас, сегодня разговаривают как с какими-то папуасами. Комплекс бедности давит нас по всем статьям. Американцев же распирает сознание собственного превосходства. У них деньги — они диктуют условия…

* * *

Результаты переговоров в США невозможно было понять. Я давно заметил, что так случалось почти всегда, когда у нас не было успеха, когда российская сторона шла на явные уступки, которые могли вызвать яростную критику оппозиции. Но уже более-менее ясно было одно: мы начинаем играть по американским правилам, лишь для приличия декларируя самостоятельную позицию на Балканах. Это подтверждалось и тем, что сразу по возвращении из США Грачев должен вылететь в штаб-квартиру НАТО в Бельгии для «проработки деталей операции»…

* * *

До отлета в Брюссель 8 ноября 1995 года Грачев должен был встретиться с Ельциным в Кремлевской больнице. Но эта встреча не состоялась, что еще больше убеждало — со здоровьем у президента худо. Грачев улетел без ельцинских наставлений.

Некоторые офицеры ГШ высказывали в связи с этим догадки: Ельцин не только серьезно приболел, но и не хочет брать на себя ответственность за то, что Россия оказалась в американской мышеловке на Балканах.

Ельцин принял Грачева после Брюсселя. Во время беседы Грачев постоянно акцентировал внимание президента на том, что он четко выполнил его указания и таким образом «достигнут успех». Хотя по большому счету ни о каком успехе не могло быть и речи. Паллиативы.

Российский воинский контингент в Югославии поступал под командование натовского генерала, и, следовательно, главная задача, сформулированная еще во время последнего визита Ельцина в США, не была выполнена.

Ситуация складывалась примерно такая: над нами назначают начальником Ивана Ивановича, имеющего криминальное прошлое. Г1о этой причине мы не соглашаемся, но оговариваемся, что как Ивану Ивановичу ему не подчиняемся, но как генералу — да. Аналогичного «успеха» добился и Грачев.

Не меняло сути проблемы даже то, что заместителем командующего силами НАТО в Европе генерала Джоулвана назначался заместитель начальника Главного оперативного управления ГШ генерал-полковник Леонтий Шевцов (один из идеологов бездарно спланированной войсковой операции в Чечне).

Во время пресс-конференции для журналистов Грачев с гордостью заявил, что все распоряжения до российской бригады намечено доводить за подписями Джоулвана и Шевцова, «минуя натовских руководителей». Логика, рассчитанная на дураков, ибо ни один приказ Джоулвана, как раз и являющегося натовским руководителем, не мог быть отдан без согласования со штабом НАТО.

Еще один грубый просчет Грачева заключался в том, что он дал согласие на то, чтобы зоной действия наших миротворцев стал Посавинский коридор — стык границ всех трех враждующих сторон, самое горячее место. Получалось так: российским войскам вроде бы отводились вторые, «обслуживающие» роли и в то же время они должны были получить боевую задачу на действия в самом пекле боснийской проблемы.

Единственная позиция, с которой не отступил Грачев, — вопрос о том, что контроль за миротворческой операцией должен быть совместным — Россия плюс НАТО.

Наблюдая за стремительными перелетами нашего министра обороны по маршруту Москва — Вашингтон — Брюссель, я часто думал о том, что хорошо бы всю эту энергию да бросить на Кавказ, где вгрызались в мерзлую землю российские войска, готовясь к годовщине «странной войны»…

Во время пресс-конференции, на которой Грачев сообщал журналистам о своем брюссельском визите, министр убеждал газетчиков, что «состояние Бориса Николаевича хорошее, он работоспособен, держит всю обстановку в своих руках, дает четкие, обоснованные указания». И даже «работает очень много».

Но и этого Грачеву показалось мало. Министр посчитал необходимым возвратиться к этой теме еще раз. И он опять делал мощные акценты на том, что Ельцин находится в хорошем физическом состоянии…

Несчастна та страна, в которой ложь о самочувствии «отца нации» становится критерием личной преданности ему…

* * *

Еще до того как Грачев бодро доложит больному Ельцину о своем брюссельском триумфе, неожиданно выяснилось, что все его маневры и решения противозаконны.

Дело в том, что по существующему Закону о предоставлении гражданского и военного персонала для миротворческих контингентов РФ за рубежом любое использование войск за пределами России должно осуществляться только с согласия парламента (ведь даже в США без согласия конгресса Клинтон не имел права посылать своих солдат в Югославию). Эти требование закона откровенно игнорировались.

В середине ноября 1995 года вышла директива Грачева, в которой детально расписывалось, какие части и подразделения, в каком количестве, кому, как и к какому сроку подготовить к отправке в Югославию. Накануне проект директивы просматривал начальник Генштаба Михаил Колесников. В аппарате Грачева предлагали сформировать нашу бригаду из 2 тысяч военнослужащих-контрактников. Колесников сделал свои правки. Он снизил численность до 1,5 тысячи, а слово «контрактников» вообще вычеркнул из проекта директивы, что само по себе уже являлось грубым нарушением закона, поскольку он строго оговаривал, что в миротворческой деятельности должны принимать участие только контрактники. Подобные вольности нашим генштабистам были не в новинку.

В своей директиве министр обороны определил, что несколько десятков офицеров должны быть подготовлены для отправки в Югославию в одной из десантных дивизий. Но Грачев при этом не придал значения тому факту, что части именно этой дивизии готовились на замену тем, кто находился в Чечне.

Это и послужило причиной взрыва ажиотажа в соединении. Быстро сообразив, что Босния — не Чечня, многие офицеры дивизии стремились любым способом попасть в список счастливчиков. В Югославии можно было неплохо заработать. И с минимальным риском для жизни. В Чечне была очень большая вероятность заработать пулю в лоб.

Справка Генерального штаба ВС РФ гласила, что в соответствии с резолюцией 45/258 ГА ООН от 3 мая 1991 года действуют стандартные ставки возмещения расходов государств, поставляющих военные контингенты. На каждого военнослужащего (всех званий) в месяц выплачивается по 988 долларов США. Кроме того, дополнительно выплачивается по 291 доллару США (то есть всего 1279 долларов) на каждого. Это больше чем в 5 раз превышало денежное содержание военнослужащего, находящегося в Чечне. А поскольку желающих поехать в Югославию было гораздо больше необходимого числа, то в ход пошли взятки. Начались скандалы и подсидки. Генштабу пришлось в срочном порядке «оздоровлять ситуацию в воинском коллективе»…

…После Вашингтона Павел Грачев лишь на день появился в Москве и тут же вылетел в Грецию, где должен был провести весьма сложные переговоры со стороной, которая вместе с Турцией и Норвегией наиболее активно выступала против внесения корректив в Договор о фланговых ограничениях.

Судя по тому что греки с удовольствием отозвались о подписанном с Россией соглашении о военно-техническом сотрудничестве, Грачев сумел пойти навстречу их желаниям приобрести некоторые виды новейших наших вооружений. То был хороший ход. Он делался ради того, чтобы никто не мешал нам прикрыть фланги таким количеством боевой техники, какое было необходимо ввиду продвижения НАТО на Восток и угрозы разрастания войны на юге…

СОВЕЩАНИЕ

15 ноября 1995 года состоялось совещание высшего командного состава Российской армии. Грачев открыл его небольшой вступительной речью. Он сказал, что, несмотря на все невзгоды, Вооруженные Силы «в целом» поставленные задачи выполнили. Потом слегка поплакался о кризисе в финансировании армии, очень аккуратно обходя вопрос о том, кто именно не дает денег.

С основным докладом выступал начальник Генштаба генерал армии Михаил Колесников, Грачев несколько раз делал комментарии, вызывавшие повышенный интерес зала. Министр жестко проехался по Комитету Госдумы по обороне, назвав его антиармейским и заявив, что председатель комитета полковник Сергей Юшенков активно блокирует почти все благие намерения Минобороны и Генштаба по ряду важнейших вопросов военной политики. Вот почему, сказал Грачев, военные и идут в Думу: там для армии нужны люди, которые будут способны отстаивать ее интересы и принимать нужные ей законы.

Но, пожалуй, самым острым был грачевский комментарий по поводу того, что «есть определенные люди, ошивающиеся вокруг президента», которые убеждают Ельцина в том, что необходимо более решительными темпами сокращать армию. Министр с возмущением заговорил о том, что ему велено до 1 июля 1996 года довести численность Вооруженных Сил до 1 миллиона 450 тысяч человек. В резко отрицательной форме отметя эту идею, Грачев заявил, что 1 миллион 700 тысяч человек есть тот предельно низкий рубеж, за который отступать нельзя.

Зал одобрительно загудел…

Когда Грачев говорил толковые вещи, отвечающие помыслам не только высшего генералитета, — всех, кто переживал за безопасность России, он на глазах преображался в командира, за которым безоглядно можно было идти в бой. Он снова становился тем, афганским Граневым, который был честен, надежен и смел, рядом с которым каждый чувствовал себя сильнее…

Когда пошли выступления главкомов и заместителей министра, Грачев бросил в зал реплику: «Все у нас плохо, но мы еще продержимся. В каком еще государстве возможно такое, чтобы генералы так оценивали состояние армии и оставались на местах? В других странах они бы давно разбежались».

Люди опять согласно зашумели…

Через час после этого иностранный журналист спросит у Грачева: кого он видит на посту нового президента России и какова будет его позиция, если Ельцин уйдет?

Никого больше не увидев на посту президента, кроме Ельцина, Грачев заявил, что он — член команды президента и ни с кем больше не хотел бы иметь дело.

— Коней на переправе не меняют, — многозначительно сказал министр.

— Но меняют седоков, — бросил кто-то негромкую реплику…

Много раз слыша едкие реплики в его адрес, читая ядовито-критические статьи о нем, я задавал себе один и тот же вопрос: «Почему же его так часто шпыняют?» Ведь Паша вроде свой же мужик в доску…

— Был своим до тех пор, пока в дерьмо политики не влез, — так отвечал на мучивший меня вопрос друг и духовный наставник отставной полковник Петрович.

Я это уже слышал. И когда Грачев уйдет, я снова услышу, что «во времена российской демократии надо быть преданным президенту и воровать так, чтобы этого никто не видел».

— Главная трагедия Грачева в том, — говорил мне Петрович, — что он был министром обороны Ельцина, а не России…

— Министру обороны нельзя любить президента как Грачев и ненавидеть как Родионов, — добавил мой вечный оппонент полковник Цокотухин.

…Я встретил Грачева в коридоре в окружении множества журналистов. Он был явно польщен вниманием к своей персоне. По-клинтоновски держа одну руку в кармане и раскачиваясь с носков на каблуки своих ярко блестящих ботинок, он спросил:

— А почему, ответьте мне, у прессы такое большое внимание к моей фигуре?

Толпа дружно безмолвствовала. Это молчание становилось уже неловким. Наконец, не выдержал корреспондент «Интерфакса» Виталий Джибути и сказал Грачеву:

— Наверное, потому, что вы много знаете.

Это Грачева явно не устроило.

— А почему же тогда пресса уже четыре года бьет меня в хвост и гриву? — спросил Грачев.

И опять — в ответ молчание.

— Ну, тогда я сам отвечу, — с какой-то удивительно человечной откровенностью сказал Грачев. — Потому, что в этом доме я был чужаком.

И тут же ушел…

ПАТРИАРХ

…В середине ноября 1995 года министр обороны встретился в Свято-Даниловом монастыре Москвы с Патриархом Московским и всея Руси Алексием II. За столь пикантным мероприятием легко угадывалась направляющая рука начальника Главного управления воспитательной работы МО генерала Здорикова. Он взял на себя роль человека, курирующего политическую линию поведения министра на людях: то интервью организует, то докладик напишет, то нужного человека к Павлу Сергеевичу заманит, то сразу 20 детишек. Какого-то конкретного повода для встречи министра и Патриарха не было, разве что близящаяся годовщина войны в Чечне.

Грачев взял с собой в монастырь огромную свиту генералов. Все они во главе с министром чувствовали себя в монастырских покоях настороженно и угловато. Ни один из генералов не перекрестился, а сам Грачев супротив элементарных канонов даже не подошел к Патриарху под благословение…

Наверное, все люди, делающие первые шаги к Богу, выглядят столь же неуклюже. Но главное — делают.

Больше в России верить не в кого.

— Что, чеченские грехи отмаливать явились, супостаты окаянные?! — зло сказала мне московская старушенция за воротами монастыря. — Не получится!

Мой знакомый, тоже ставший очевидцем этих сцен в святом месте, делился своими впечатлениями:

— И как горько совпадали два высказывания: министра обороны, поведавшего миру несколько месяцев назад о том, что «мальчики в Чечне умирают с улыбками на устах», и Патриарха, не заметившего у раненых «афганского синдрома»: «Все они были рады, что скоро вернутся домой, исполнив свой долг».

Трудно критиковать его Святейшество, наверное, это грех, однако все очевиднее раздвоение личности: главный пастырь уступает официальному руководителю церкви, одному из винтиков государственной машины…

Да, многие мальчики, которых посылают сегодня на смерть, шепчут молитву. Чаще всего псалом 90-й, который в народе еще называют «Живые помощи». Но если бы Грачев со своей свитой знали, о чем эта молитва, они бы постыдились ехать к Патриарху…

ЧЕРНОМЫРДИН

Тот факт, что премьер-министр российского правительства 15 ноября 1995 года не нашел возможности побывать на совещании командного состава Российской армии и встретиться с высшей военной элитой (хотя пообещал министру обороны «заглянуть минут на сорок»), вызвал негативные отклики среди генералитета. Я слышал очень колкие реплики из уст участников совещания, которые в иные времена стоили бы им должности.

У меня не было никаких сомнений, что сам Черномырдин тогда прекрасно понимал, что в предвыборном контексте его встреча с военными была выгодна по всем статьям. Но в отсутствие больного президента Черномырдин каждым своим шагом давал Ельцину понять, что не делает никаких движений, за которыми бы угадывалось его стремление укрепить свой политический вес.

Тем более в армии, за которой крайне ревностно присматривала вся президентская команда. И появление Черномырдина на совещании высшего руководящего состава кое-кем в Кремле могло бы быть неправильно истолковано… Но не использовать возможность для того, чтобы за месяц до выборов не склонить военных на свою сторону, премьер не мог.

Вице-премьер Большаков, присутствовавший на совещании, доложил «ЧВС» о том, что генералитет серьезно недоволен решением многих проблем, зависящих непосредственно от правительства. Черномырдин, в свою очередь, довел эту информацию до президента и получил «добро» на встречу с высшим генералитетом. Он действовал крайне аккуратно.

17 ноября 1995 года министр обороны Грачев неожиданно протрубил «большой сбор» среди своих заместителей в связи с тем, что все они должны были встретиться с Черномырдиным.

Премьер на встрече с высшим руководящим составом армии торжественно объявил, что все долги государства Вооруженным Силам по денежному содержанию военных (2,6 триллиона рублей) будут уже к декабрю погашены. Генералитет встретил это сообщение восторженно. Чуть ли не до слез расчувствовавшийся министр обороны «заглотил» эту наживку вместе с крючком.

— Нашим командирам теперь ясно, кто есть кто. Раньше военные не высказывали своих предвыборных симпатий какому-либо политическому движению. Сегодня наши симпатии определились — они на стороне «Нашего дома — России». Теперь мы знаем, за кого отдавать свои голоса. Я не стесняюсь заявить об этом прямо в присутствии прессы.

Затем Грачев, обращаясь к подчиненным, сказал о том, что необходимо довести «до каждого лейтенанта» поименно фамилии тех, кто голосовал в Думе за отмену ранее принятого закона, в котором определялись увеличенные сроки службы военнослужащих.

И это прозвучало уже как угроза…

ПРОЗРЕНИЕ

В Государственной думе начался переполох. «Выбор России» и «Женщины России» поставили на голосование вопрос об отставке министра обороны, инкриминируя ему «агитацию в армии».

Для импичмента Грачеву не хватило чуть более 20 голосов. И хотя было абсолютно ясно, что такое голосование никакой угрозы для карьеры министра не несет, поскольку его судьба всецело в руках президента, все же шумиха об «очередной» отставке заставила Грачева и его ближайшее окружение немало понервничать. Министерство пережило в тот день еще одно легкое землетрясение.

Лидер думской фракции «Женщины России» Екатерина Лахова не только инициировала вопрос об импичменте, но и обратилась лично к Ельцину с весьма жестким требованием немедленно сместить министра обороны. В обращении, в частности, говорилось, что министр обороны Павел Грачев, выступая на совещании руководящего состава Вооруженных Сил России 17 ноября 1995 года, со свойственной ему прямолинейностью и простотой приказал личному составу Вооруженных Сил России поддержать на выборах 17 декабря 1995 года политическое объединение «Наш дом — Россия». Похоже, писала Лахова, что г-н Грачев считает армию своей вотчиной, а офицеров и солдат — граждан России, наших мужей и сыновей, — своими холопами, а потому позволяет себе распоряжаться их голосами. Это откровенное неуважение к правам человека и гражданина, пренебрежение действующей Конституцией.

Политическое движение «Женщины России» рассматривало этот маневр министра как очередное проявление его несдержанности и обещало армии и родителям военнослужащих сделать все, чтобы добиться отставки Грачева с занимаемого им поста…

Запахло жареным. Придворные министра в панике соображали, как «заткнуть рот» Лаховой и ее фракции. Было решено использовать старый и испытанный прием — пригласить на «теплую» беседу «Женщин России» и отбить у них охоту добиваться отставки министра. Тем более что среди членов фракции немало было таких, у которых сыновья служат в армии…

И уже на второй день (24 ноября 1995 года) после встречи женщин с Грачевым «Красная звезда» восторженно сообщила:

«Екатерина Лахова: «После встречи с министром для нас многое прояснилось».

Как все просто. Достаточно встретиться с министром лично — и отрицательное мнение о нем тут же становится положительным.

Грачев опять удержался.

ПЛАЧ КОЗЫРЕВА

В 20-х числах ноября 1995 года Грачев был втянут в очередную политическую интригу. Министр иностранных дел Андрей Козырев входе интервью «Интерфаксу» громко «расплакался» и посетовал на то, что российский МИД не располагает информацией о содержании переговоров министра обороны Грачева с НАТО относительно участия российского контингента в миротворческой операции в Боснии. «Судя по сообщениям печати, — сказал он, — Грачев напрямую докладывает президенту Ельцину». Глава МИД отметил также, что его ведомству не только не поручалась координирующая роль, но и его мнение не запрашивалось.

Почти то же самое Козырев сказал и во время встречи с министром иностранных дел Туркмении Борисом Шахмурадовым: «МИД России не в курсе содержания тех позиций и тех предложений, с которыми выступает министр обороны Павел Грачев на переговорах с НАТО».

Это было странно. Ведь буквально на днях мы получили из Брюсселя шифровку от нашего посла с четкими советами, какой именно позиции Грачеву следует придерживаться. Наши генералы-направленцы из Генштаба до этого регулярно бывали в МИДе, где их основательно «прокачивали» по боснийской проблеме.

Однажды меня осенило: Козырева по указке из Кремля просто потихоньку выводят из игры. Но то была лишь догадка. А пресса уже вовсю муссировала вопрос о противоречиях между МО и МИДом.

Вскоре после сенсационных откровений Козырева состоялась коллегия Минобороны. Грачев попросил высших генералов высказать свое отношение к заявлениям главы международного ведомства. Коллегия пришла к выводу, что никаких противоречий между МО и МИДом нет. Это решение мигом было передано в средства массовой информации. Жизнь на Арбате часто требовали от генералов делать хорошую мину при плохой игре…

Еще ранней осенью 1995 года к нам в МО просочилась из Кремля информация о том, что у Ельцина и его окружения уже вызывает раздражение та мягкость, с которой Козырев вел с американцами переговоры по «Партнерству во имя мира» и по проблемам расширения НАТО на восток (весьма жесткую позицию по этому вопросу занимал пресс-секретарь Ельцина Костиков, из-за чего между ним и Козыревым обозначились принципиальные разногласия, повлиявшие на их отношения).

8 сентября на пресс-конференции в Кремле и Ельцин сделал жесткое заявление, что Россия будет вынуждена принять адекватные меры вплоть до создания военно-политического союза.

Козырев уже вскоре смягчил это заявление президента, чем опять вызвал в Кремле недовольство. Советник Ельцина по внешней политике Рюриков четко занимал сторону президента Думаю, не случайно, что именно тройка Ельцин— Рюриков — Грачев в Кремлевской больнице прорабатывала позиции России в бывшей Югославии, не считая необходимым посвящать в эти детали министра иностранных дел…

Самолюбивый Козырев затаил обиду Она выплеснулась из него через несколько месяцев. Уже на исходе 1995 года, имея в кармане мандат депутата Государственной думы и потихоньку «пакуя чемоданы» в своем кабинете на Смоленке, Козырев не упустил случая отомстить Грачеву Он сделал неожиданное заявление для прессы («Интерфакс» 28 декабря 1995 года) в котором обвинил министра обороны в том, что тот якобы во время визита в штаб-квартиру HAT О в Брюсселе вел речь «о слиянии Вооруженных Сил России с НАТО».

— О каком слиянии двух мощнейших военных машин может идти речь, если мы по операции в Боснии еле-еле договорились? — сказал Козырев и добавил, что ничего не знал о намерении Грачева выступить с подобным предложением…

Сотрудники аппарата министра обороны в срочном порядке перешерстили все речи, с которыми выступал Грачев в Брюсселе, и ни в одной из них не нашли слов о «слиянии с НАТО» или объединении.

ТЕЛЬ-АВИВ

30 ноября 1995 года Грачев отправился с визитом в Израиль. За 30 лет службы в армии и почти половину из них — в центральном аппарате МО и ГШ, я не мог припомнить случая, чтобы министр обороны встречал за кордоном день начала нового учебного года в своей армии Но Грачев вместе со своим аппаратом советников на эти «мелочи», кажется, уже не обращали внимания.

Визит Грачева в Тель-Авив — особая строка в отношениях России и Израиля. То был первый в истории визит руководителя военного ведомства в эту страну Он, насколько мне известно, откладывался с 1992 года по меньшей мере раз пятнадцать. С просьбой о визите министра обороны РФ к Ельцину несколько раз обращался еще при жизни Ицхак Рабин. Ельцин не отказывал и даже твердо обещал, но каждый раз в МИДе дальновидные аналитики невидимым движением мыслей и рук уводили Грачева от счастливой возможности быть первым министром обороны России, ступившим на землю Израиля.

А фокус прост: визит Грачева в Израиль мог испортить отношения России с арабами, которые ревниво следили за малейшими движениями Кремля в сторону евреев. Москва почти ничего не теряла, каждый раз мотивируя невозможность появления Грачева в Тель-Авиве его страшной занятостью. И когда началась интенсивная возня с НАТО, такая мотивировка вообще стала выглядеть убедительно.

Осенью 1995 года небо над Тель-Авивом наконец-то открылось, но можно было смело прогнозировать, что дело без скандала не обойдется.

Весьма возможно, что «зеленый» на визит министра обороны РФ был дан не без умысла…

В Израиле евреи разыграли все как по нотам. Они тут же посадили Грачева в гостевой вертолет, который совершил облет оккупированных Галанских высот — самой больной для арабов точки. И это могло читаться по-всякому, в том числе и так: дескать, смотрите, арабы, сам российский министр обороны с нами — мощь-то какая! Так что наматывайте на ус.

Грачев, конечно, не мог не видеть всей политической подкладки этой части своего визита. Он не мог не знать, что Сирия давно и упорно настаивает на возврате высот Израилем. И любое неуклюжее высказывание российского министра обороны могло заставить вновь «заговорить вулкан». Потому сразу же после посадки вертолета, предвидя возможные провокационные вопросы, министр упреждающе заявил журналистам: «Я не занимаюсь политическими вопросами».

Но поезд, как говорится, ушел.

В наш МИД посыпались возмущенные «арабские» телеграммы с просьбой разъяснить позицию России по дальнейшему урегулированию ближневосточной проблемы. Поступали сигналы и покруче — о «предательстве» Москвой интересов арабов и переключении российской внешней политики исключительно на Израиль. Одна из арабских газет раздраженно писала:

«…Москва, когда-то столица великой нации, смотрит теперь на Арабский регион американскими глазами… О каких интересах мечтает руководство государства, если эти интересы проходят, с одной стороны, через израильские ворота, а с другой стороны, через попрошайничество у США?»

Министерство иностранных дел Египта вызвало «на ковер» российского посла, чтобы высказать недовольство Каира. Москву обвиняли в двойной игре.

Сильнее всего возмущалась арабская газета «Аль-Хаят» (1995. 5 дек.):

«Что действительно вызывает иронию, так это тот факт, что российская военная промышленность, которая обычно поставляла вооружения большинству арабских армий, сейчас сотрудничает с Израилем — противником арабов. Что вызывает еще большую иронию, так это тот факт, что Израиль, который имеет доступ к самой современной американской технологии, будет помогать модернизировать российскую военную промышленность».

Ситуация в регионе, и без того взрывоопасная, еще больше накалилась. А в это время генерал добросовестно зачитывал евреям с листочков свои речи, в которых звучали призывы к миру на Ближнем Востоке…

Самое смешное было в том, что, когда арабский мир возмущался неуклюжестью позиции Москвы, наш министр обороны заявлял, что его визит— «проведение сбалансированной политики на Ближнем Востоке»…

Стремясь хоть как-то спасти положение, представитель МИД РФ известный дипломат Виктор Посувалюк, курирующий Ближний Восток, в одном интервью заявил:

— Мы стремимся к дальнейшему развитию военно-технических связей с арабскими странами, включая Сирию…

Но то было слабое утешение.

Я уже говорил, что для освещения визитов министра за рубеж его пресс-секретарь Агапова сколотила группу «своих» журналистов, которые добросовестно отрабатывали возможность покататься с генералом по свету и явно соперничали друг с другом в том, кто лучше напишет о Грачеве. Правда и ложь, быль и небыль, реальность и откровенные вымыслы перли из таких материалов, как дрожжевое тесто из кастрюли:

«…Но именно теперь триумфатору не терпится прокатиться на белом коне под знойным небом Палестины, чтобы заявить о себе не только как о внешнеполитическом миротворце с совещательным голосом в НАТО, способным, возможно, решить «боснийский кризис», но также и…«ближневосточный». Чем черт не шутит?»

И еще — из той же песни:

«…Под занавес визита Грачев одарил коллегу Переса штучной тульской двустволкой, получив в ответ двухтысячелетний кинжал и новехонький «узи». Две великие страны — одна страна Бога, другая страна проявления красоты Божией — начали новый отсчет стратегических и просто человеческих отношений»…

Пользуясь случаем, Грачев решил искупаться в Мертвом море. Он прилично плавал и без труда обставил одного из придворных борзописцев на стометровке вольным стилем. Вылез из воды и объявил захмелевшему «лагерю»:

— Победил Павел Грачев!

Один из охранников вроде бы между прочим, но так, чтобы слышал министр, негромко и восхищенно сказал:

— Ну ни хрена усталости не чувствует!

Грачев сделал вид, что не слышал. Охранник сделал вид, что вроде бы этого и не говорил.

Было очень весело.

Сват Грачева — начальник Главного управления международного военного сотрудничества генерал-полковник Дмитрий Харченко с головы до ног вымазался черной, как сапожный крем, грязью и стал изображать туземца. «Белокожий» европеец Грачев смотрелся рядом с ним просто экзотично. Тут и щелкнул затвор фотоаппарата иностранного корреспондента.

А на следующее утро в Министерстве обороны и Генштабе рассматривали на газетных снимках своих начальников, весело отмечающих начало нового учебного года в хиреющей Российской армии на богатом побережье Мертвого моря…

Наблюдавшая за их весельем эмигрантка из России сказала одному из наших корреспондентов:

— Чтобы увидеть здесь русского министра обороны в чем мать родила — для этого стоило мне уезжать из Союза!

Во время визита произошел серьезный политический казус. И Грачев не был бы Грачевым, если бы этого с ним не случилось.

Чтобы, не дай Бог, не обвинил меня в излишней предвзятости, я приведу лишь две выдержки из официальных сообщений наших средств массовой информации, и вы сами все поймете.

Газета «Красная звезда» — б декабря 1995 года:

«В ходе визита Павел Грачев выступил и с предложением о создании системы региональной безопасности на Ближнем Востоке и в Персидском заливе. При этом было подчеркнуто, что Россия могла бы оказать содействие в реализации этого процесса».

Агентство «Интерфакс» — 6 декабря 1995 года:

«Министр обороны России подчеркнул далее, что «никакой новой системы региональной безопасности российская делегация Израилю во время переговоров не предлагала». Такой концепции, сказал он, пока не существует. Кроме того, нет и государства-инициатора, «которое бы взяло на себя лидерство по созданию подобной системы в этом регионе».

Где же истина? Один из членов нашей военной делегации на переговорах с евреями проговорился позже, что якобы после предложения Грачева о системе региональной безопасности уже через час в Москву по нашим дипломатическим каналам ушла депеша, после чего последовал совет «не соваться не в свое дело и не брать на себя несвойственные функции».

КОРЖАКОВ

15 декабря 1995 года всегда крайне неохотно идущий на контакты с журналистами начальник Службы безопасности президента генерал-лейтенант Александр Коржаков неожиданно появился в почти часовой передаче Познера.

Что-то тайное и загадочное происходило там, в Кремле и в подмосковной Барвихе, где все еще лежал больной Ельцин, если вдруг Александр Васильевич решился на сенсационные откровения перед миллионами соотечественников.

В ходе интервью у Коржакова спросили и о министре обороны. Ответ прозвучал странный:

— Про Пал Сергеича много говорить не хочу. Назову его несколько положительных черт. Пал Сергеич очень любит жену. Пал Сергеич очень любит своих детей. Пал Сергеич очень любит своих друзей. Как полководец Пал Сергеич очень здорово может отдавать рапорта и делать отчеты. Но особенно талантливо устраивает парады…

Что хотел этим сказать Коржаков?

У нас многие уже знали, что Александр Васильевич с некоторых пор стал испытывать неприязнь к министру обороны и даже, поговаривали, несколько раз намекал Ельцину отодвинуть Павла Сергеевича, чтобы «не портил команду». По мере того как затягивалась чеченская война и приближались новые президентские выборы, эта неприязнь становилась все более заметной.

У офицеров пресс-службы МО много знакомых на телевидении. Они и сообщили сенсационную весть: пресс-секретарь Коржакова Андрей Олегов при просмотре пленки с записью интервью шефа вырезал из него фразу: «Грачев втянул Ельцина в чеченскую авантюру, и порядочный человек на его месте застрелился бы»…

А через две недели после телеинтервью «Независимая газета» опубликовала ответы Коржакова на вопросы ИТАР— ТАСС. В нем, в частности, говорилось:

«…Самое негативное — и я действительно очень болезненно это переживаю — продолжение кризиса на Кавказе. Меня удивляет одно: как могут те, кто вводил в заблуждение руководство страны своими «блицкригами» на штабных картах… спокойно спать по ночам»…

Коржаков не называл фамилию автора «блицкрига».

Но не понять, кого он имел в виду, мог только ребенок… Примерно через год после своей отставки Грачев так объяснял причину размолвки с Коржаковым:

— Как ни парадоксально, наши отношения стали портиться после очередного теннисного турнира в Сочи в 1993 году. Коржаков играл в паре с Валентином Юмашевым, я — вместе со своим прапорщиком Грибушем Сережей. И мы в финале на глазах у президента, зрителей их обыграли… Он посчитал себя униженным и оскорбленным. И постепенно начал как-то препятствовать решению моих вопросов, где-то выступать против меня. И договорился даже до того, что, дескать, Грачев был главным инициатором развязывания боевых действий в Чечне. Ну, это он уже далеко зашел. Сохранились документы в Совете безопасности, свидетельствующие, что Грачев и Ерин, наверное, были самыми ярыми противниками этого…

Коржаков считал Грачева виновным не только в том, что министр втянул Ельцина в чеченскую авантюру, но и слишком долго из нее президента «вытягивал»…

КАНДИДАТ

После парламентских выборов в декабре 1995 года многим в МО и Генштабе стало ясно, что изменившийся расклад политических сил в новой российской Думе и предстоящие президентские выборы в июне 1996-го могут поставить большой знак вопроса над дальнейшей карьерой министра обороны России.

Оценивая положение, складывающееся в новой нижней палате парламента, Ельцин уже в день выборов четко дал понять, что кадровые перестановки в правительстве неизбежны. На его взгляд, это не коснется только главы кабинета министров. Ни для кого не было секретом, что первыми кандидатами «на вылет» были Козырев и Грачёв.

Был и еще один важный момент: задолго до начала работы новой Думы лидер «Яблока» Явлинский уже заявил, что будет настаивать на том, чтобы первое же заседание нижней палаты парламента было посвящено положению в Чечне.

Дальнейшее затягивание войны на Кавказе во многом связывалось с фигурой Грачева. А все новые и новые потери, которые несли наши войска, акцентировали внимание властей на силовиках, главным из которых был, естественно, военный министр.

Очень многим демократам-политикам не хотелось, чтобы президентские выборы проходили под орудийную канонаду чеченской войны и похоронные марши. К тому же Международный общественный трибунал именно из-за бойни в Чечне решил осудить президента и министра обороны России…

Но нельзя было исключать, что предстоящая схватка «президент — парламент» может привести к повторению октября 1993-го. И тогда вновь потребуется испытанный «стреляющий костыль» Ельцина.

И хотя президент по Конституции имеет исключительное право на решение судьбы министра обороны, тем не менее судьба Грачева все же очень во многом зависела и от тех сил, которые пришли в новый парламент. Нельзя было исключать, что министр обороны в очередной раз станет предметом политического торга между Думой и президентом…

ПЕРРИ

4 — 5 января 1996 года министр обороны РФ побывал с визитом на Украине, куда одновременно с ним прибыл и глава военного ведомства США У. Перри. По этому поводу у нас в ГШ шутили: «Перри в Киеве проводит установочные сборы подчиненных министров».

Было ясно, что для Грачева этот вояж носит бутафорский характер, и тем более повод больно уж безрадостный — подрыв шахтно-пусковой установки от ракеты СС-19, которая находилась в 285 километрах от Киева.

На церемонии подрыва присутствовали все три министра — России, Украины и США. Первоначально подрыв был назначен на 10 утра, но случилась почти четырехчасовая задержка, вызванная чрезвычайным происшествием. В тот день погода стояла нелетная, и самолет, на котором летели министры обороны РФ и США, вместо аэродрома Вознесенск специалисты ПВО повели на Умань. Садились при сильном попутном ветре. Летчики не рассчитали силу ветра и длину взлетно-посадочной полосы, и машину вынесло за пределы ВПП аж до капроновых страховочных сетей. Удар был настолько сильным, что сети прорвались и министры просто чудом остались живы.

Грачев и Перри выходили из самолета слегка побледневшие, но пытались делать вид, что все о’кей. Чтобы хоть как-то развлечь их, Анатолий Шмаров стал рассказывать, что сам два раза за последние пять месяцев оказывался в ситуации на грани жизни и смерти…

Украинская пресса широко разрекламировала подрыв установки и придала этому событию чуть ли не историческое значение. Судя по содержанию материалов, все это явно делалось в угоду американцам.

А событие для нашей делегации, надо сказать, было грустное. Ибо подрыв ШПУ был еще одним ударом по славянскому воинскому братству. А уж там, где появлялась хоть малейшая возможность «посыпать дуста» между русскими и украинцами, там непременно появлялись американцы, упорно проталкивающие свою доктрину о недопущении единения республик бывшего Союза, особенно в экономической и военной областях.

За многие годы службы на Арбате через мои руки прошла уйма конфиденциальных документов МО и ГШ, в которых наши разведорганы постоянно докладывали руководству страны и армии о формах и методах деятельности американских спецслужб на территориях бывших республик СССР. В последнее время американцы не только откровенно вредили нашим отношениям с бывшими братьями, но и — то явно грубо, то в тонкой форме — демонстративно унижали Москву, а заодно и тех, с кем она когда-то водила дружбу.

Даже там, в Первомайске, американцы не упустили случая лишний раз покуражиться над братьями-славянами: взяли на себя все работы по подрыву, не доверив их украинским или русским пиротехникам. У меня сложилось впечатление, что украинцы сами были согласны на это профессиональное унижение.

Визит Грачева больше напоминал мне поездку на похороны, нежели на именины.

Выступая перед слушателями украинской военной академии, Грачев сделал акцент на проблеме продвижения НАТО на восток, опять повторив, что в случае развития этой тенденции мы будем вынуждены «рассматривать вопрос о создании группировки войск, соответствующей новым реальным угрозам». Там же Грачев сделал почти сенсационное заявление:

— Мы вынуждены будем пересмотреть свои взгляды на роль и место тактического ядерного оружия, пересмотреть наши договорные обязательства в военной области…

Перри при этих словах перестал улыбаться.

…Месяца за полтора до этого визита министра в ряде российских газет появился материал группы исследователей одного из военных НИИ, которые ставили вопрос о тактическом ядерном оружии именно в такой плоскости. Но тогда наш Генштаб прокомментировал это как очередную «дезу». Теперь стало абсолютно ясно, что та «деза» играла просто роль пробного шара, а выводы ученых действительно «имели место».

Но больше всего меня поразило совсем не это. В Киеве Грачев, как бы между строк, открыто признал, что вопрос о политическом контроле над миротворческой операцией в бывшей Югославии «нуждается в дополнительной проработке». А ведь после возвращения из Брюсселя наш министр бодро отрапортовал президенту, что все вопросы решены, «за исключением некоторых шероховатостей». Неясность с методами политического контроля нельзя было отнести к разряду пустяковых «шероховатостей» — то был ключевой вопрос, от ответа на который зависело самое главное: под эгидой ООН или НАТО все же будет проводиться операция?

Но ответа на этот вопрос не было. А 5 января Федеральное собрание должно было дать согласие на отправку войск в Югославию. Наши десантники уже сидели в готовности номер один на аэродроме подскока в Костроме…

Все шло по американскому сценарию.

В начале января 1996 года генерал-лейтенант Сергей Здориков подал министру обороны РФ идею отметить День российской прессы. Идея Грачеву понравилась. Это был еще один способ найти «общий язык» с прессой. Многие газеты уже четвертый год распинали министра. Преследовалась и иная цель Приближались президентские выборы, печать постоянно «подсказывала» Ельцину, от кого ему следовало бы освободиться, чтобы иметь реальные шансы быть «всенародно избранным» на второй срок.

Министра иностранных дел (а за ним и Чубайса), к удовольствию многих СМИ, Ельцин, в конце концов, схарчил. Теперь огонь неминуемо должен был перенестись на Грачева. Нужно было предпринимать упреждающие действия.

Задобрить прессу было решено, основательно выпотрошив наградной фонд министра Поначалу была идея десяток главных редакторов ведущих московских газет наградить… именным огнестрельным оружием, но потом от этой совершенно дурацкой, да и к тому же противоправной, идеи отказались (хотя позже Счетная палата РФ выявит многочисленные факты награждения пистолетами огромного числа челяди из Администрации президента, правительства и других структур) А тогда остановились на офицерских кортиках и биноклях восьмикратного приближения. И здесь был перекос кортик как именное холодное оружие может вручаться исключительно действующим или отставным офицерам за серьезные заслуги По иронии судьбы, «заслуги» некоторых награжденных редакторов заключались в беспощадной критике военного министра…

Боевая шашка, инкрустированная драгоценными камнями, и два охотничьих ружья отменной работы тульских оружейных мастеров соответственно предназначались главным редакторам газет, которые нередко били по министру самыми крупными калибрами, — «Комсомольской правды», «Московского комсомольца» и «Известий».

В Доме приемов МО на Мосфильмовской состоялось щедрое застолье, где Грачев охотно сыграл роль тамады. Столы ломились от яств, захмелевшие редакторы никак не могли понять, почему это их на День прессы пригласило именно Министерство обороны, а не правительство — праздник-то общегосударственный.

Перебравшие корреспонденты лезли к генералам целоваться, гремел отряд ансамбля песни и пляски имени Александрова, а начальник аппарата министра генерал Валерий Лапшов прикладывался к ручке дородной певички… Все клялись в любви друг к другу. Министр в микрофон давил на то, что «период холодной войны остался в прошлом», явно намекая, что в обмен на икру и осетрину, а также щедрые подарки редакторы вспомнят «о совести и долге».

В конце вечера Грачев разоткровенничался и стал жаловаться на должность, на свои тяжкие обязанности, которые «не дают возможности ни лишнюю рюмку выпить, ни по бабам сходить»…

В хмельной компании такая «простецкость» министра обороны многим импонировала.

…Я смотрел на этого широкоплечего человека в темносинем костюме, с редеющим чубчиком «на бочок», с наполеоновским носом и думал: «Неужели это тот Павел Сергеевич, которого когда-то так уважали за умение воевать, за смелость и прямоту, за то, что каждый миллиметр своего служебного роста до августа девяносто первого он оплатил нервами, мозолями и кровью?» А потом кто-то сказал:

— Как лег под Ельцина, так и скурвился…

И вдруг какое-то странное чувство, подогреваемое хмелем, овладело мною, и я, налив до краев огромный фужер водки, ринулся сквозь толпу к Грачеву. Он удивленно взглянул на меня, потом на фужер и с какой-то давно забытой, афганской улыбкой потянулся за своей рюмкой. Но не успел я открыть рот, как стоявший рядом военный обозреватель «Независимой газеты» Олег Блоцкий, воевавший с Грачевым в Афганистане, опередил меня:

— Пал Сергеич, предлагаю выпить за командира сто третьей ВДД!

Грачев чокнулся с ним, потом со мной и сказал:

— А за министра Грачева ты не хочешь выпить?

Блоцкий закусывал бутербродом с красной икрой и почему-то молчал. Потом сказал:

— Выпью.

Мы налили еще. Олег чокнулся с нами и громко отрапортовал:

— За командира сто третьей ВДД!

Грачев поставил невыпитую рюмку на стол и посмотрел на Блоцкого уже без улыбки…

Я оделся и ушел.

Жадно заглатывая тяжелый морозный воздух, побрел от

Дома приемов МО, где бряцала веселая музыка, где красавица-цыганка перед столом обалдевающего «президиума» демонстрировала в танце свою роскошную грудь и где хмельные генералы объясняли не менее хмельным корреспондентам и редакторам, что «армию не надо добивать», а в ответ слышали уверения в любви. Накал этих уверений повышался по мере понижения уровня водки и коньяка в бутылках…

В моих глазах все еще стоял почему-то малюпусенький бутерброд с красной икрой — дома лежала хворающая дочка…

Сидя в грохочущем метровагоне, я размышлял о том, что История помнит всех своих детей — героев и подлецов. Талантливых и бездарных. Чистых и грязных. Она умеет отличать тех полководцев, которые оставили след в ней, и всего лишь наследивших…

АЗИАТСКИЙ КРУИЗ

В конце января 1996 года Грачев посетил Алма-Ату, Ташкент и Душанбе. Усиление активности оппозиции в Таджикистане и резкая критика руководства этой страны на встрече глав государств в Москве 19 января за слабый поиск общего языка с оппозицией, большая вероятность втягивания российской 201-й миротворческой дивизии во внутритаджикские разборки, плюс усиление активности вооруженной оппозиции, прорывающейся через границу из Афганистана, — все это диктовало необходимость поездки министра обороны в Среднюю Азию.

Встретившись с Рахмоновым, Грачев передал горячий привет от Ельцина и его слова: «Мы Таджикистан в беде не бросим».

На следующее утро министр на Ми-8 (плюс еще два вертолета огневой поддержки) отправился в Пархар — Богом забытый райцентр в нескольких километрах от таджико-афганской границы.

На вертолетной площадке огромная толпа встречающих. Гудели трубы, били барабаны. Одна из местных красавиц пригласила на танец Грачева. Он отказался, чем вызвал явное недовольство толпы.

Меня это поразило: сделать хотя бы три-четыре символических движения в паре с красавицей было крайне выигрышно в той ситуации. Отказ — неуважение (он был абсолютно прав, когда позже сказал, что у него не было толкового имиджмейкера). Стало неловко за Грачева. Наверное, не только мне.

Знающий местные обычаи другой русский генерал тут же закрыл собой брешь — пустился в пляс.

Праздничная колонна автомашин с хозяевами и гостями прибыла в центр Пархара. На одном из домов табличка с надписью: «Жилой дом П. С. Грачева». Тут же у всех на глазах режется здоровенный баран. Один из местных аксакалов держит речь:

— Мы избрали вас почетным гражданином района — так потребовал народ. Но тут возник вопрос: а где вы будете жить? Так что решили выделить дом. Теперь он ваш — что хотите, то с ним и делайте.

Шум, смех.

Вероятно, «подставной» таджикский журналист задает Грачеву вопрос, на который давно знает ответ:

— Павел Сергеевич, чем объяснить такое ваше внимание к Пархару?

И Грачев неспешно и с явным наслаждением повел рассказ:

— Так получилось, что с Пархаром меня связали жизнь и судьба. Впервые оказался здесь три года назад, во время жуткой эпидемии гелиотропного гепатита. Картина ужасная: тысяч пять человек болело, а ни медикаментов, ничего. В больницах дети со вздутыми животами, потом поражается центральная нервная система… каким-то ударом это по мне прошло — не мог потом ни есть, ни пить. И было принято решение оказать району помощь — и специалистами, и медикаментами, два самолета мы сюда прислали и эпидемию ликвидировали. С той поры у нас с жителями Пархара и началась дружба. А коли народ так это воспринял, я считаю своим долгом до конца жизни по мере возможности помогать им и приезжать сюда…

То был один из тех редких рассказов министра, в которых он ничего не прибавил и не уменьшил…

ЗОЛОТО ПРЕЗИДЕНТА

23 февраля 1996 года на церемонии в Кремле по случаю Дня защитников Отечества президент России Борис Ельцин вручил министру обороны РФ генералу армии Павлу Грачеву памятную именную золотую медаль. Медаль имела порядковый № 2 (№ 1 был вручен канцлеру Колю), весила 100 граммов, была сделана из золота высшей — 999-й пробы и стоила почти 8 миллионов рублей. На одной ее стороне был изображен Борис Ельцин, а на другой — надпись «От президента Российской Федерации».

Вручая медаль Грачеву, Ельцин сказал:

— Это не государственная награда. Это от меня лично.

Видно было, что Грачев волновался. Он сбивчиво поблагодарил Ельцина и еще сказал что-то невнятное, похожее на просьбу носить награду. Президент с легким недоумением разрешил…

В тот день на Арбате некоторые генералы и полковники стали поговаривать о том, за счет каких средств появилась на свет президентская медаль. Да и ко времени ли она — армии еле хватает на прожитье, а Верховный главнокомандующий министру — золото… И пошло-поехало: «Ельцин разбазаривает золотой запас страны».

Отставной полковник Петрович сказал как-то витиевато:

— Золотой запас — золотому фонду…

МЫШЕЛОВКА

Президент, еще недавно громогласно хвалившийся своими многими вариантами выхода из чеченского кризиса, вдруг замолчал. Пресс-секретарь президента Сергей Медведев объявил в прессе, что «Ельцин раздумывает».

Пока Ельцин раздумывал и молчал, наша войсковая группировка вовсю громила чеченские населенные пункты. У командующего войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-полковника Анатолия Квашнина однажды сорвалось: «Уничтожить осиные гнезда бандитизма»…

Москва торопилась «выпустить кишки» из оставшихся дудаевских отрядов, численность которых все еще оставалась значительной (5–6 тысяч человек без учета затаившихся в селениях боевиков, составлявших резерв ополчения). Это было вызвано не только тем, чтобы к моменту оглашения генерального президентского плана урегулирования конфликта максимально обескровить дудаевцев. В Чечню торопилась еще одна военная весна. Наши стратеги хорошо понимали, что, как только растают снега, дудаевцы уйдут в горные леса на свои базы и тогда война примет еще более тяжелый характер.

Мне казалось, что тогда Грачеву надо было во что бы то ни стало привезти Ельцину «чеченский подарок» в любом виде — будь то разгром самых крупных вооруженных дудаевских формирований или договоренности о прекращении боевых действий.

Не случайно, что именно накануне приезда Грачева в Чечню интенсивность боевых действий наших войск достигла пика. Таким образом замышлялось поставить Дудаева на колени и вынудить его пойти на попятную.

Заявления Грачева о том, что он готов идти на переговоры с кем угодно во имя мира, выглядели красиво, но то были всего лишь слова, которые заглушал грохот войны. Грачев для чеченцев был «не тем человеком», который имел моральное право призывать к умиротворению. Один из пойманных нашими спецназовцами чеченских снайперов признался, что мечтал увидеть голову российского министра обороны в перекрестье оптического прицела…

Грачев метался по Чечне. Таская за собой большую группу войсковых командиров и лощеную минобороновскую генеральскую свиту, он мастерски скрывал растерянность и до гениального правдоподобия доводил игру в свою возможность переломить ход событий. Но нельзя было переиграть правду жизни.

Кремлевские советники, надоумившие президента послать Грачева в Чечню, довольно потирали ручки. Они видели в этом отличный способ рассчитаться с тем, кто «втянул президента в побоище», пообещав быструю победу. Логика их была проста: ты начинал — ты и заканчивай. Не можешь — уходи… Но убирать его так быстро пока не было смысла. Пока ему планировали роль временного «директора мышеловки» с ограниченной ответственностью. Даже те, кто сопровождал министра обороны в поездке, не могли понять его логики: то Грачев заявлял, что готов лично встретиться с Дудаевым где угодно и провести переговоры, то вдруг призывал «забыть» Дудаева.

Генеральный прокурор РФ Юрий Скуратов уже на другой день после «сенсационных» заявлений Грачева о готовности лично встретиться с Дудаевым сказал, что с правовой точки зрения чеченский лидер не может принимать участие в переговорном процессе по урегулированию в ЧР, поскольку в отношении его возбуждено уголовное дело и он находится в федеральном розыске. Заявления Грачева он назвал «неправомочными». Еще дальше пошел один из подчиненных Скуратова: он официально заявил представителям прессы, что к тем, кто встречается с Дудаевым, должны применяться санкции уголовного характера. Прорыва не получилось. Зато получалось другое:

— Хватит смен партий, шараханья вправо-влево, мы пришли к выводу, что нужно поддерживать тот курс, который существует сейчас.

Хорошие слова всегда приятны.

ПУЛЯ ПРОШЛА МИМО

В середине марта 1996 года в российской прессе разом появились десятки материалов о якобы зреющей отставке министра обороны. То был самый сильный «наезд» на Грачева с момента назначения его на пост руководителя военного ведомства. Начиная с лета 1992 года наша пресса постоянно «снимала» Грачева с должности.

Становилось ясно, что Грачев превращается в «разменную фигуру» в предвыборной партии президента. К этому добавлялось и другое обстоятельство: Государственная дума приняла решение о денонсации Беловежского соглашения 1991 года о роспуске СССР, и в своем заявлении для прессы Ельцин не скрыл, что в случае необходимости будет реагировать «самым жестким образом» (это было очень похоже на его угрозу 1993 года устроить своим политическим противникам «жаркую политическую осень»).

В этих условиях освобождаться от Грачева президенту было опасно. И даже кремлевское окружение, еще недавно требовавшее от Ельцина поскорее расстаться с министром обороны, резко замолчало.

Но Грачев пребывал в растерянности. Неуверенно чувствовала себя и команда министра. Несколько наиболее приближенных генералов разрабатывали планы «спасения». Знали: уйдет министр — уйдут и они.

А пресса не переставала мусолить на разный лад быль и небыль о «скорой отставке Грачева»…

В конце концов, было решено сварганить заявление коллегии Министерства обороны, чтобы выразить, так сказать, возмущение армии. Пусть, дескать, знают и Ельцин, и Коржаков, и Сосковец, и Черномырдин: Воооруженные Силы за министра — горой! Так что не трогайте. И хотя на Вооруженные Силы никто не собирался нападать, в заявлении коллегии хитро сместили акценты — мол, несправедливо пресса бьет Вооруженные Силы. А били-то Грачева…

В прессе заявление коллегии появилось. Но вышла неувязочка. Кто-то из членов коллегии позвонил в Кремль и сказал, что к такому липовому заявлению не причастен. Потому как не подписывал (у нас в МО поговаривали, что то был якобы один из двух первых замов Грачева, который давно зарился на кресло министра и проявлял «скрытую заинтересованность» в том, чтобы оно поскорее освободилось).

Стало известно, что эта информация до самого Ельцина дошла. А он разозлился, что же получается? Тут вроде бы, понимаешь, вся армия за любимого министра горой встала, а на самом деле фальсификация?

Грозно прикрикнули на МО из Кремля, дескать, кончайте всенародную поддержку имитировать…

На другой день офицеры секретариата министра обзванивали всех членов коллегии и предупреждали, что надо прибыть на очередное заседание Некоторые главкомы видов Вооруженных Сил недоумевали и допытывались, в чем дело, но никто толком им ответить не мог. Такого никогда еще не было, чтобы ежедневно проводить коллегию. Тем не менее в назначенное время все собрались в специальном зале на пятом этаже. Пригласили и большую группу московских журналистов, в том числе и телевизионщиков. Грачев сообщил присутствующим, что поскольку предыдущее заявление коллегии некоторые СМИ не считают действительным и даже утверждают, что оно липовое то сейчас, дескать, официально все будет повторено для пущей убедительности.

(Мне вспомнилось как после убийства Холодова Грачеву пришлось вот так же защищаться. Тогда тоже докладывали президенту, что армия возмущена подозрениями «МК» и горой стоит за своего министра. Но никто, конечно, не рассказывал, что в войска шифровка ушла: дескать, шлите телеграммы в поддержку. Говорили, мешками поддержка шла. Одна якобы начиналась: «В ответ на ваше указание о поддержке..»)

Вскоре после той коллегии некоторые ее члены стали словно соревноваться в том, кто чаще и громче «выразит возмущение». Побросали все дела, бросились в газеты, на телевидение и радио. «Не допустить расправы с министром обороны!»

Не отставали от них и «придворные денщики», по-своему трактуя очередную кампанию, направленную на смещение министра. Доказывали, что в этом заинтересованы прежде всего коммунисты и даже кто-то из «своих»…

Во второй половине апреля Грачев отправился в Грузию. Снова огромная военная делегация, необычайно теплое радушие хозяев, щедрые застолья, широкая культурная программа. Все это легко объяснялось: грузин продолжал мучить абхазский вопрос, решение которого в огромной степени по-прежнему зависело от позиции Москвы.

Шеварднадзе страшно нервничал и торопил Ельцина и Грачева. И даже грозил, что в соответствии с решением собственного парламента выведет воздушно-десантную дивизию РФ из Гудауты.

Грачева грузины яростно обрабатывали, убеждая занять более жесткую позицию в отношении абхазов, очень аккуратно намекая, что в ином случае Россия может потерять свои военные базы в Грузии. Грачев обещал грузинам почти все, что они просили. Звонко лилось в бокалы старое грузинское вино. Министр обороны республики Надибаидзе не отходил от Грачева ни на шаг. Грачев приехал в Тбилиси очень удачно: впереди было два выходных дня. В понедельник явно переотдохнувший министр устало попросил журналистов:

— Только не задавайте мне сложные вопросы.

Его пожалели.

Российская военная делегация побывала на родине Иосифа Сталина в Гори. Наши полковники и генералы с почтением рассматривали экспонаты и слушали рассказ экскурсовода. Все они были сыновьями тех, для кого Сталин был Вождем в полном смысле слова…

Когда российская военная делегация покидала музей, кто-то из генералов негромко сказал:

— Вставай, отец, страна в беде!

Все заулыбались, хотя юмор был очень серьезный…

— Нам пора кончать быть политическими проститутками! — так резюмировал итоги визита Грачева в Грузию один из высокопоставленных генералов, входящих в состав нашей делегации.

Вопрос о статусе российских миротворцев в зоне грузино-абхазского конфликта так и не был решен.

Отъезд Грачева из Тбилиси сопровождался сенсационным сообщением одной из газет: министр обороны Грузии якобы подарил российскому коллеге дом в пригороде столицы…

Грузия — страна, где даже слухи божественно красивы…

…Вскоре после визита в Грузию началось формирование группы, которая должна была лететь с министром на Урал. Первоначально намечалось около 70 человек, хотя обычно в поездках такого рода свита министра была раза в три меньше. Потом выяснилось: по инициативе руководства Главного управления воспитательной работы МО акция должна была носить скрытый агитационный характер. Таким образом идеологи этой затеи намеревались решить задачу «стратегической важности» — чтобы воины Уральского военного округа не прокатили Ельцина на предстоящих президентских выборах у него на родине.

Но к нам на Арбат дошел слух, будто в штабе по выборам президента недовольны тем, что в такую ответственную поездку вместе с министром направляется генерал Здориков, не отличающийся, мягко говоря, изысканностью воспитательной работы. К тому же были там и другие опасения: как бы и сам министр не наломал дров, слишком откровенно агитируя солдат и офицеров за Ельцина. А лишний шум может запросто докатиться аж до Конституционного суда, что могло дать оппозиции повод уличить президента в запрещенных методах работы его команды.

Поездка на некоторое время была отложена. Затем ее все же капитально закамуфлировали под рабочую инспекторскую в связи с итоговой проверкой. Цель поездки министра формулировалась так: подготовка базы реформирования армии для создания территориальных командований.

Поездка комиссии, как и следовало ожидать, носила явно предвыборный характер. И сам министр, и начальник ГУВР Здориков на встречах с офицерами и солдатами не слишком заботились о «ювелирных» методах агитации за Ельцина — нередко дело доходило до прямых призывов. Статья Закона об обороне, категорически запрещающая предвыборную агитацию в армии, была откровенно проигнорирована…

По ходу своей «инспекторской» поездки Грачев решил еще и малость покуражиться. В отдельной бригаде химической защиты он подал команду «Пожар!» начальнику караула одного из складов. На виду у огромной толпы бледнеющих военных и улыбающихся журналистов началось позорное представление: поначалу полчаса искали ключи, затем решили двери склада вскрывать топором и вконец раздолбали их.

Министр объявил личному составу «неуд», а командиру бригады полковнику Филиппову о том, что он снят с должности. На том мрачное представление под названием «Развал боеготовности» закончился. Спас полковника Филиппова командующий войсками УрВО генерал-полковник Юрий Греков. Уж он-то на своем веку повидал всякое, знал, что такое разносы и как с ними бороться. Он — из тех военачальников, которые судьбу тертого профессионального командира не привыкли решать в зависимости от промашки рядового Пупкина. На товарищеском ужине с министром генерал Греков, улучив нужный момент в настроении Грачева, расписал былые заслуги комбрига в цветах и красках, и раздобревший от вкусных яств и неслабых напитков министр отменил свой «приговор»…

Затем Грачев решил «опуститься в массы». В одном из учебных классов ему представили взвод солдат, предварительно переодев их во все новенькое. Министр предложил им задавать любые вопросы. Солдаты угрюмо молчали. Наконец, Грачев не выдержал и обратился к одному — откуда родом, сколько служит, какие есть проблемы. Осмелевший солдат под взглядами застывших командиров громко сказал:

— Товарищ министр обороны, у меня есть просьба.

Командир части протирал платком вспотевший лоб, а «замполит» имел глаза боксера, попавшего в нокдаун.

— Ну какая у тебя просьба, сынок?

— Можно с вами сфотографироваться на память — мне в дембельский альбом снимок такой хочется вклеить!

Все с облегчением рассмеялись.

— Конечно, сфотографируемся, — по-доброму ответил Грачев, — ну а проблемы у тебя или твоих товарищей какие есть?

Опять гробовая тишина. Опять у командиров предынфарктное состояние.

И тут солдат рубанул:

— Есть проблемы, товарищ министр обороны!

Грачев вмиг посерьезнел.

— Ну говори, какие проблемы?

— Товарищ министр обороны, наши «чеченцы» просятся, чтобы их домой отпустили («чеченцами» в войсках называли военнослужащих, побывавших в Чечне. — В. Б.).

Наступила такая тишина, что, казалось, слышно было, как фохочет сердце бледнеющего командира полка.

Грачев хмуро посмотрел на полковых и окружных командиров.

— Почему «чеченцы» до сих пор не уволены? Я ведь еще в декабре, кажется, директиву подписал?

Командиры и начальники наперебой стали что-то виновато объяснять. Солдаты улыбались до ушей.

— Значит, так, товарищ солдат, — сказал Грачев, — обещаю вам и так вашим «чеченцам» передайте: в ближайшие дни все они уедут домой!

Солдаты громко зааплодировали, и все дружно направились фотографироваться. Кто-то из офицеров тайком показывал храброму воину увесистый кулак…

В тот же день было приказано оформлять некоторых «чеченцев» на дембель.

А в строевых отделах частей округа началась паника, которая мигом дошла до Генштаба. Дело в том, что действие декабрьской директивы министра обороны, изданной на основе соответствующего указа Ельцина, имело так называемое «разовое значение» и на всех военнослужащих-«чеченцев» пока не распространялось. Это значило, что командиры должны были в нарушение указа президента выполнять устный приказ Грачева. В Главном организационно-мобилизационном управлении Генштаба ломали голову над тем, как выбраться из этого лабиринта. Генералам было не впервой изобретать такие формулировки, в которых черт ногу сломит. Короче, вопрос с «чеченцами» был попросту замылен. На высоком профессиональном уровне…

РАССТРЕЛ

16 апреля 1996 года под чеченским селением Ярыш-Марды дудаевские боевики разгромили колонну 245-го мотострелкового полка Московского военного округа.

Ельцин в одном из своих первых заявлений по этому поводу назвал колонну «мирной», поскольку она, дескать, везла продовольствие и товары. Это еще раз свидетельствовало о том, что президента в очередной раз кто-то из военных вводит в заблуждение. Уже вскоре выяснится, что колонна, кроме имущества и продовольствия, везла из Ханкалы оружие и боеприпасы.

В тот же день на центральный командный пункт Генерального штаба поступила информация об огромном количестве убитых в том бою у Ярыш-Марды. Хотя, в сущности, никакого боя не было — был отлично организованный расстрел нашего подразделения чеченцами: российские военнослужащие не успели оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления…

Руководство Генштаба приказало дежурному по ЦКП ГШ все сведения, касающиеся количества убитых, держать в строжайшем секрете. Было запрещено передавать их даже тем должностным лицам, которые имели право располагать ими по роду службы…

Выступая на слушаниях в Думе, Грачев пошел на беспрецедентную дерзость: он подверг открытой (хотя и косвенной) критике ельцинский план разрешения чеченского конфликта, поскольку, говорил министр, «этот план опять дает возможность дудаевцам подлечиться и пополниться». Далее Грачев утверждал, что «никакие действия не принесут результата, пока армия будет находиться в состоянии «ни мира, ни войны». Он, в частности, сказал:

— Армия несет большие потери не когда воюет, а когда выполняет мирные соглашения. Сожалею, что не дали возможности добить бандформирования.

В те минуты мне было его жалко. Министр обороны был обязан воевать по правилам политических игр, а не военного искусства. В таких условиях не то что Грачев — Наполеон был бы беспомощен. Слова Грачева о невозможности «добить бандформирования» прозвучали в какой-то напряженно-траурной думской тишине.

А еще недавно он в одном из своих интервью говорил иное:

— Я высоко ценю роль переговорного процесса в решении чеченского кризиса.

Тогда же Грачев отдал приказ командующему группировкой в Чечне генералу Вячеславу Тихомирову «всеми способами связаться с боевиками и договориться о прекращении огня».

Когда генералы пытаются делать то, что не могут сделать политики, они всегда становятся крайними…

Дума назначила расследование по трагедии 245-го полка и предложила президенту рассмотреть вопрос об ответственности высших должностных лиц. Президент пообещал, что высшие должностные лица в армии будут привлечены к ответственности.

В тот же день Черномырдин дал поручение начальнику Генштаба генералу армии Михаилу Колесникову, министру внутренних дел и директору ФСБ «обеспечить безопасность передвижения федеральных сил в Чечне». Черномырдин распорядился генералам делать то. что они обязаны были делать без чьих-либо указаний.

Прошел месяц. Расследование уголовного дела о гибели колонны продолжалось.

Следственная группа Главной военной прокуратуры денно и нощно собирала показания свидетелей, должностных лиц, изучала место происшествия. Изнурительная и тяжелая работа. Наблюдая за каторжным трудом следователей ГВП, я думал о том, в какое идиотское положение часто попадают эти люди из-за того, что результаты их работы нередко определяются не честной сутью добытых сведений и выводов, а некими «политическими соображениями», исходящими от тех, кто начал эту войну…

За годы войны в Чечне ГВП расследовала многие десятки уголовных преступлений, нити которых вели не только в армейские или дудаевские штабы, но и в высокие московские кабинеты.

Иногда мне казалось, что над Чечней витает какой-то призрак, за которым вынуждены без сна и отдыха охотиться следователи. Таинственные бомбардировки Рошни Чу, Самашек, Урус-Мартана, загадочное нападение на аэропорт Слепцовск…

И я вспоминал слова Клаузевица о том, что существует такое понятие, как «туман войны». На чеченской войне грязи было гораздо больше, чем тумана. На чеченской войне следователей было гораздо меньше, чем преступлений. Наверное, потому, что война была «ненормальной». Иногда я ставил себя на место Грачева и пытался рассуждать так: «Сбит наш самолет. Главком ВВС генерал Дейнекин докладывает министру о потере одного из асов и боевой машины. Заодно — о месте нахождения банды, сбившей истребитель. Разведка подтверждает — да, боевики дислоцируются именно в этом селении. Воздержаться от справедливого соблазна возмездия невозможно. Следует взлет пары МиГов или Су, и на месте лагеря боевиков уже дымятся воронки»… Еще час — и информационные агентства разносят весть о бомбардировке российскими самолетами «мирного селения». В кабинете Грачева дымятся кремлевские телефоны…

Такая была война: когда командиры мстили противнику за гибель своих солдат и офицеров, это нередко квалифицировалось как преступление. Когда чеченские бомбы разрывались в самом центре скопления наших солдат, мирно обедавших в тылу, и сразу гибло человек двадцать — это называлось «справедливое возмездие». Уголовное дело, ясно, чеченцы при этом не заводили…

На апрельских слушаниях в Думе Грачев заявил, что авиация впредь будет делать вылеты и наносить удары только по его личному разрешению. Но прошло буквально 20 дней — и пришло сообщение из Чечни: вертолеты без опознавательных знаков вновь бомбили населенные пункты южнее Грозного. И опять следовало объявление: «По данному факту возбуждено уголовное дело».

Может, вся война была «уголовным делом»…

ХАБАРОВСК

После слушаний в Думе в связи с гибелью колонны 245-го мотострелкового полка над Грачевым вновь нависла темная туча. Я вновь думал о том же: какие титановые нервы, какое железное здоровье. надо было Иметь, чтобы четыре года подряд жить под кинжальным огнем справедливой и несправедливой критики, среди дельных упреков и ядовитой лжи, чтобы то и дело уклоняться от страшного свиста дамоклова меча президентской немилости, маневрировать, ловчить, спасаться, играть, уходить от ударов и снова ступать в этот адский круг?

Его опять тащили на политическую гильотину. Пресса расценила выступление министра в Думе как несогласие с планом Ельцина по мирному урегулированию в Чечне. Не скрывал своего недовольства министром обороны и начальник Службы безопасности президента генерал Александр Коржаков.

Ельцин же пока никак не реагировал на это. Не отреагировал он и на предложение Думы объявить в стране национальный траур в связи с гибелью российских воинов (погибших в апреле было восемьдесят, погибших в августе 91-го было трое…). Ельцин готовился к визиту в Китай.

За несколько дней до отлета президента в Пекин Грачев вылетел в Хабаровск и там стал «поджидать президента». Что-то странное было в этом маневре. Если и президент, и министр обороны летели с визитом в Китай, то почему бы, спрашивается, им не лететь в одном самолете прямо из Москвы?

Тяжелый мужской разговор Ельцина с министром обороны о гибели колонны 245-го полка был неизбежен. И неизвестно, чем он мог закончиться. А уж тем более если заведется он в самолете «под пять капель», да еще с участием Коржакова. Тяжелое общество. Так что был у Грачева резон не показываться Ельцину на глаза до Хабаровска, дать ему возможность остыть.

…Самолет президента приземлился в аэропорту Хабаровска глубокой ночью. Возле трапа выстроился целый батальон местной административной знати и военных. Ельцин еще не появился на трапе, а телеоператор высвечивает из темноты фигуру военного, уже приложившего руку к козырьку. Грачев.

Ельцин идет вдоль строя встречающих и пожимает каждому руку. Президент протягивает руку министру обороны и крепко пожимает ее. Президент улыбчив — никаких признаков недовольства. Бывают у генералов такие моменты, когда по секундному рукопожатию с президентом они понимают — можно спокойно служить дальше или ждать указа об отставке…

Потом был Китай.

Трагедия 245-го полка отступила на второй план.

РАСКЛАД

…До президентских выборов оставалось все меньше времени. В аналитический центр Службы безопасности президента поступала информация, которая свидетельствовала о том, что Ельцин может не выиграть выборы. Коржаков внимательно отслеживал эту информацию и, пожалуй, был единственным в окружении президента, кто знал всю беспощадную правду и мог смело доложить ее Ельцину. Коржаков делал ставку на реальную оценку ситуации и давал понять президенту, что, возможно, лучше как-то обойти выборы, чем идти на них. Однажды, рассказывали, Коржакову кто-то попытался перечить, ссылаясь на то, что рейтинг Ельцина бешено растет — Киселев до того исходил восторгами по этому поводу, что иногда создавалось впечатление, что он искренне верит в то, что ему приказывали озвучивать. Александр Васильевич отозвался об этих рейтингах как о «женькиных сказках» и оставался при своем.

Ельцин побывал в одном из гарнизонов. Не удержался, чтобы не прозондировать армию. Командующий войсками

Московского военного округа генерал-полковник Леонтий Кузнецов заметно волнуясь, отрапортовал:

— Мы за то, чтобы президентом был Ельцин, а министром обороны Грачев.

Нынешний и будущий президент был доволен. Был доволен и министр обороны. Нынешний, но уже не будущий… Хмурился только Коржаков. Вскоре он проговорится о том, что располагал объективной информацией об истинных настроениях избирателей…

Некоторые аналитики ГШ, подключенные к прогнозированию развития ситуации в связи с президентскими выборами, не исключали, что при неблагоприятном для Кремля варианте развития событий дело может дойти до применения силы ради удержания власти. И здесь, безусловно, одна из ключевых ролей отводилась министру обороны. Даже сильно «провинившийся» Грачев был еще нужен.

Ельцин помнил слова, которые не однажды говорил ему министр:

— Борис Николаевич, я вас несколько раз спасал…

Нельзя было исключать, что летом 1996 года Грачев понадобится Ельцину еще раз…

Но еще с весны президент демонстрировал прохладное отношение к министру. И здесь причина заключалась не только в трагедии, связанной с гибелью колонны 245-го полка. Были и другие причины…

Весной в Минобороны и Генштаб из некоего «аналитического центра» просочился чрезвычайно любопытный документ, в котором, в частности, говорилось:

«…Можно также с уверенностью утверждать, что, как только утихомирятся страсти вокруг постановления Госдумы (о денонсации Беловежских соглашений. — В. Б.), оппозиция выдвинет чеченскую проблему в центр избирательной компании. При этом независимо от успешности претворения в жизнь программы урегулирования в Чечне, президенту будет предъявлен счет за все жертвы, материальные и моральные потери.

Вызванные серьезными провалами политики на Северном Кавказе мартовские слухи об уходе О. Лобова с поста секретаря СБ и его замене на этом посту П. Грачевым (что означало бы отставку последнего с должности министра обороны, чего требуют российские радикал-либералы, выдвинувшие тезис о том, что «с Грачевым президент проиграет выборы»), по-видимому, не являются случайными — об этом можно судить и по заметному охлаждению отношений между президентом и министром обороны, и по крайне резкому тону заявления «програчевской» коллегии МО в опровержении этих слухов.

В такой ситуации весьма животрепещущей становится проблема лояльности армии президенту в случае обострения политического процесса в Москве. Симптоматично, что П. Грачев не был приглашен на совещание у Б. Ельцина в связи с обсуждением положения, создавшегося после принятия Госдумой постановлений об отмене решения Верховного Совета РСФСР о денонсации Беловежских соглашений. По сообщению ряда источников, вопрос о возможном нелояльном поведении армии в случае принятия президентом решений о роспуске Думы, запрете КПРФ и переносе президентских выборов был поднят на упомянутом совещании министром внутренних дел А. Куликовым. Последний якобы высказал точку зрения, что в случае широкомасштабного политического кризиса в России, который может быть вызван такими действиями президента, армия расколется, что приведет к непредсказуемым для страны последствиям…»

…Ельцин слишком хорошо знал Грачева и потому не мог не понимать, что министр обороны и коллегия МО — это далеко не одно и то же.

Что бы там ни говорили о колебаниях Грачева в октябре 93-го или в декабре 94-го, он, в конечном итоге, президента не подвел и сполна оплатил по векселям, выданным ему в августе 91-го и в мае 92-го…

АРМЕНИЯ

2 мая 1996 года Грачев вылетел в Ереван.

Предстояло подписать несколько военных соглашений. Армяне имели к российскому министру обороны свои козырные интересы: им надо было «обратить его в свою веру» при выработке позиции по отношению к Азербайджану в связи с конфликтом в Нагорном Карабахе. И еще попросить запасных частей для своей хиреющей военной техники. А заодно решить вопрос о дальнейших расчетах за российские военные базы.

Колонна машин с российской военной делегацией мчалась из аэропорта в Ереван. А под колеса автомобиля, в котором сидел Грачев, на протяжении всего пути от аэропорта до президентского дворца, летели букеты цветов. Так Армения не встречала еще ни одного военного министра (тогда лишь несколько высших генералов знали, чем именно вызвано это безграничное радушие армян: уже второй год сюда шли тайные поставки крупных партий российских вооружений, которые еще предстояло разоблачить Тулееву и Рохлину).

Армяне умеют быть благодарными. Очень благодарными…

Затем все шло по привычному кругу: приемы, высокие слова о российско-армянской дружбе, протоколы, официальные подписи, застолья под разжигающий кровь древний коньяк, мужские клятвы в верности, фешенебельные одноместные номера в интуристовской гостинице и знакомая уже — многозначительная — многозвездная бутылка с коньяком многолетней выдержки на столе в яркой компании фруктов…

Искренность и нарочитость были в каком-то дискомфортном смешении. Грачев держал себя с какой-то упоительной значительностью столичного знатного гостя, заглянувшего ненароком в щедрую, гостеприимную провинцию. Армянские генералы держали себя с достоинством, но при этом в каждом их слове ощущалось, что они помнят о своей роли хозяев теплого дома, в котором все лучшее — гостям.

УРАЛ, СИБИРЬ И ДАЛЕЕ…

…Не успел Грачев сойти с трапа одного самолета, как тут же дал команду готовить другой.

В 20-х числах мая 1996 года он отправился в рабочую поездку по войскам Уральского, Сибирского и Забайкальского военных округов. В УрВО Грачев направлялся уже второй раз за последние 30 дней. Это было похоже на скрытые маневры, ибо только чрезвычайные Обстоятельства могли заставить военного министра повторно отправляться в военный округ, где, как говорится, еще не остыли его следы. Но все оказалось гораздо проще: снова под видом контроля за подготовкой войск к летнему периоду обучения Грачев совершал «агитационный выезд» в войска.

— Личный состав правильно понимает, — говорил министр, — что только Борис Ельцин может обеспечить движение страны вперед.

Он несколько раз взял на себя смелость публично утверждать, что личный состав Вооруженных Сил уже сделал «правильный выбор» в пользу Ельцина… И тут он вдруг допустил грубейшую ошибку: во время очередного интервью ДЛЯ прессы заявил, что не верит в успех предстоящих переговоров между Ельциным и лидером чеченских сепаратистов 3. Яндарбиевым.

Буквально через час после этого в Минобороны и Генштабе затрезвонили «кремлевки» и члены штаба по выборам Ельцина стали требовать «соответствующих объяснений».

Возвратившегося вскоре в Москву Грачева встретил шквал таких же звонков. Масла в огонь подлил комментатор «Итогов» Киселев, который в своей передаче 26 мая 1996 года заявил буквально следующее:

— В успех намеченных на 27 мая переговоров Грачев не верит. Министр обороны где был, там и остается, продолжает гнуть свою линию. Например, в тот момент, когда президент идет на встречу с лидерами чеченских сепаратистов Яндарбиевым, садится с ним за стол прямых переговоров в Москве, явно возлагая на этот шаг большие надежды, как на очередной рывок на финише президентской предвыборной кампании, Грачев вновь демонстрирует удивительную нелояльность по отношению к президенту, к своему Верховному главнокомандующему, говоря, что в успех этих переговоров не верит. После этого невозможно избавиться от ощущения, что Грачев вообще не под контролем президента и входит в какой-то другой, существующий сам по себе, альтернативный центр власти.

Окружение Грачева было вынуждено в очередной раз решать задачу «заднего хода»: министр сделал для агентства «Интерфакс» новое заявление по поводу переговоров Ельцина и Яндарбиева, которое уже в корне отличалось от «забайкальского». Министр заявил о том, что эти переговоры, вне всякого сомнения, послужат делу мира на чеченской земле, что они крайне необходимы и что он, Грачев, не сомневается в их успехе.

Пока Яндарбиев и сопровождавшие его лица под беспрецедентно плотным наблюдением спецслужб и спецназа «отдыхали» в подмосковной Барвихе в Доме приемов МО, Ельцин резко метнулся в Чечню. Грачев был включен в состав президентской делегации. Но слухи о его отставке продолжали циркулировать.

Там, на чеченской земле, поставив на уши почти всю войсковую группировку, министр обороны преподнес Ельцину дело так, что не только в Чечне, но и во всей России только он, Грачев, — самый надежный телохранитель президента. И ему достались в очередной раз комплименты, и он повел себя гоголем: «Если мы победим на предстоящих выборах, — сказал он журналистам, — то противникам Грачева придется терпеть его еще четыре года!» То был одновременно и выпад в сторону извечного оппонента министра — генерал-полковника Бориса Громова. Весть о том, что Ельцин принимал Громова в Кремле и имел с ним продолжительную беседу, сильно переполошила Грачева. Когда возникала угроза смещения с должности, он реагировал с явным сарказмом. Грачев на совещании говорил, что тот генерал-полковник, который приносил Ельцину концепцию военной реформы, на самом деле якобы слямзил ее у Генштаба, где она, концепция, уже давно разрабатывалась.

— Это что происходит! Тут один генерал-полковник, из наших бывших, напросился на прием к президенту. Поговорил с ним о предвыборной кампании, пообещал ему три миллиона голосов, правда, непонятно откуда. А потом говорит: разрешите приступить ко второму вопросу. Какому второму? Реформе Вооруженных Сил. Они там от министра до последнего солдата ничего не делают. И начинает излагать. Причем я потом посмотрел, это наработки нашего Генштаба, один из привлекаемых наших экспертов переписал и отдал ему. А в конце этот генерал говорит: после долгих размышлений я принял решение, что готов возглавить Министерство обороны. Но это же надо до такого опуститься!

В его словах была примесь лукавства. Ибо ни в Генштабе, ни в Минобороны концепции, как таковой, как целостного документа, не было (была бы — давно обнародовали бы). Правда, были отдельные разработки, прожекты, планы, но отличные от тех проектов, которые Громов показывал президенту и которые обнародовал вскоре в «Независимой газете»…

КОНЦЕРТ

…На совещании высшего руководящего состава армии выступил Ельцин. Он появился в зале из боковой двери сцены в сопровождении Грачева. Генералы и полковники дружно встали и начали аплодировать. Аплодировали столько, что уже и самому президенту стало как-то неловко и он стал показывать жестами, чтобы люди заканчивали хлопать и садились. Но Грачев продолжал аплодировать, а вместе с ним и зал.

Наконец, уселись. Я сидел в одном из первых рядов и внимательно рассматривал президента. Он был в прекрасном расположении духа и неплохо выглядел. И все же в нем уже было мало от того, прежнего Ельцина. Движения замедлились, голос потерял прежнюю силу, а глаза стали излучать тот едва уловимый свет, который есть у всех людей, которые носят в себе боль… ’

Его доклад оказался набором известных планов, которые без восторга принял генералитет.

В тот же день Ельцин собрал для кулуарного разговора членов коллегии Минобороны. Уже вскоре один из замов Грачева так прокомментировал эту беседу за закрытыми дверями:

— Министр опять доказывал Ельцину, что армия вместе с ним. А Ельцин высказал недовольство тем, что он «все необходимое дал армии, но отдачи пока не видно».

На следующий день одна из газет опубликовала отчет о совещании, который озаглавила так «Главковерх и его генералы остались довольны друг другом».

Истина же состояла в том, что Ельцин был недоволен своими генералами, а генералы были недовольны им.

ОТКРОВЕНИЯ

В июне в интервью журналу «Огонек» Грачев в очередной раз дал понять, что он — незаменимая опора президента. Основную причину частой критики в свой адрес Грачев видел в том, что он… предан Ельцину:

— Одна из, наверное, главных претензий ко мне состоит в том, что в июне 1992 года, через месяц после того как стал министром обороны, я, может, так сказать, по молодости или по душевному порыву заявил, что свою деятельность в армии связываю с президентом и при мне армия будет верна Верховному главнокомандующему — Борису Николаевичу Ельцину. Вот после этого все беды на меня и посыпались. Пошла просто-напросто охота на волка. Сказали «фас», выдали деньги, определили банки…

Было ясно, что эти слова рассчитаны прежде всего на Ельцина.

Грядут президентские выборы. Ельцин начинает подводить итоги реформирования армии и открыто признает, что реформы не получилось.

Грачев откликнулся так:

— Я, знаете, уже немолодой человек. Не постесняюсь честно признаться: я не знаю, что такое военная реформа, когда у государства нет денег. Не могу себе представить, как проводить ее частично, и потому с каждым днем все больше разочаровываюсь в этой идее. Я никогда и нигде не утверждал, что реформы в армии идут, и идут успешно. В этот переходный период идет строительство или, точнее, достройка Вооруженных Сил. В основном — приведение в порядок хозяйства, которое нам досталось после распада СССР. Нужно было залатать огромные дыры. Поэтому вопрос о какой-то глубокой реформе и раньше стоять не мог, а сейчас тем более…

В последнее время «ритуальное блюдо» журнал