Атлантическая премьера (fb2)

- Атлантическая премьера (а.с. Черный ящик-1) 1.21 Мб, 653с. (скачать fb2) - Леонид Игоревич Влодавец

Настройки текста:



Леонид Влодавец Атлантическая премьера

Часть первая. ШАГ ЗА ШАГОМ

Как я во все это влип

А так, как муха влипает в мед. Вкусненького захотелось, сладенького. Правда, муха, угодив в ловушку, чаще всего там и остается. Мне повезло больше: выкрутился. Утешение слабое — в отличие от мухи я влип в дерьмо, и отмыться от него вряд ли сумею. Нет, здесь, на этом свете, я думаю, все будет нормально. Но что будет ТАМ? Сейчас я веду себя по всем правилам, даже хожу в церковь и пытаюсь исповедоваться. Иногда я заглядываю в Священное писание и читаю те фразы, в которых чую какую-то надежду. Однако, едва мой взгляд упирается в Христовы Заповеди, мне хочется захлопнуть Евангелие… Я нарушил их все, без какого-либо исключения, а потому лучше бы мне быть неверующим юным пионером, которым я был когда-то, давным-давно…

Впрочем, все по порядку. Для начала мама с папой меня зачали и родили. Легли дядя с тетей в постельку, чуток построгали: палка-палка, огуречик — вот и вышел человечек. Все на месте: руки, ноги, голова, кранчик с прибором поставили — мужик получился. И пошла раскручиваться обычная советская программа, скучная, но зато надежная: ясли — сад — школа… Поскольку кранчик мне мама с папой привинтили, то следующим этапом, как ни крути, должна была стать армия. Конечно, можно было и в институт сунуться. Но мне было лень чего-то учить. Хотя по спортивным разрядам я бы, наверное, мог проскочить. Их у меня было штуки четыре — я много секций сменил, но выше первого (по стрельбе) подняться не мог. Надоело. Когда я боксом занимался, тренер Петрович — имя забыл! — все нудил и нудил:

— Работай, работай, Николаша! Ты в полутяже наша надежда!

Сделал я им тогда в полутяжке первое по району. А почему-то на область поехал другой. Продул, но съездил. В общем, бросил я это дело.

Но книжечки с разрядами сохранились. Военком, председавший в комиссии, поглазел и сказал:

— Орел! Вот у нас тут одно место есть — как раз для тебя!

И загремел я «под фанфары»! Завезли меня для начала в энскую часть самого хренового назначения. В смысле учебного. Подъем, весь день бегом, ползком, прыжком… То штангу мотаешь, то танковым траком пузо рвешь, то по макиваре кулаками и сапогами, то по тебе тем же самым, чтоб «пресс держал». То мишень из «калашника» дырявишь, то танк через тебя ползет, то ты под стропами висишь и дыхнуть некогда. 22.00 — в койку бух — и бай-бай, как труп, до того, как придет прапорщик Кузяев и заорет: «Подъем! Тридцать пять секунд, последнего — убиваю!» Убивать он, правда, не убивал, но пинок у него был крепкий.

Ротный был и того краше. Кулаком щит из доски-вагонки прошибал запросто. А голос! А глаза! Как в фильме Хичкока! Я их тогда еще не видел, поэтому еще страшнее было.

— Я вас учу убивать! — гудел он своим хриплым рыком. — Замполит может говорить по-другому, но мне на это плевать. Ради защиты социалистического Отечества, которое все время в опасности, надо быть готовым оторвать яйца любому агрессору! Даже если это придется делать зубами, за неимением рук! Коротков!

— Я! — У меня такая фамилия была — Коротков.

— Пять шагов вперед, шагом — марш! Напр-ра-во! Показательный спарринг! Я

— противник. Ваши действия? Докладывать без слов!

Двадцать секунд против него — это подвиг. При росте метр семьдесят пять и весе под восемьдесят, он вырубал всех наших правофланговых, которые были под два метра. Левый фланг он вызывал по трое сразу — разлетались, как мячики.

— Я делаю больно, — предупреждал ротный, — но убиваю и ломаю кости только условно.

Даст в дых — согнешься, начнешь ловить воздух, а он тут же добавит:

— После ужина, в личное время, сорок углов на стенке. Пресс хреновый.

А потом, когда мы всему, чему требовалось, подучились, то есть через полгода учебки, развезли нас, родимых, по боевым частям. Многих в Афган пихнули — там такие нужны были. А я угодил в славную страну Гэдээрию, в передовой окоп родного ОВД. В смысле, Организацию Варшавского Договора.

По немецким понятиям — глушь несусветная. Аж двадцать верст до ближайшего населенного пункта. Горка, поросшая лесом, а на горке — мы, за большим-пребольшим забором. И все то же, что в учебке, только в два раза злее и крепче. Потому что там мы все были шпана и сопляки, а тут, кроме нашего «духовского» племени, были вообще-то очень уважаемые люди — «дедушки» Советской Армии. В принципе, нормальные ребята, но со странностями. Особенно любили, чтоб мы, молодое пополнение, перед отбоем дружно орали: «До дембеля наших „дедушек“ осталось сто тридцать четыре дня! День прошел… Ну, и Бог с ним!» Правда, вместо слова «Бог» говорили другое, но тоже из трех букв. Носки стирать, однако, не заставляли, а били только на занятиях по рукопашке, Вообще, дедовство, оно разное. Меня перед армией уж стращали-стращали, а на самом деле все оказалось куда проще и даже веселее. Посылки не отбирали, а наоборот, смотрели, чтоб кто-либо втихаря не жрал. Надо делиться с товарищами. Сегодня тебе прислали — дели на всех, завтра мне пришлют — я поделюсь. Короче, коммунизм.

Дожил я до второго года службы. Стали считать дни, теперь уже НАМ ту же фигню насчет дембеля орали. И, наверное, все бы вышло как у всех: попрощались бы утречком с боевым знаменем, сели в автобус с чемоданчиками в руках и отпускными билетами у сердца, а затем покатили бы в родной, тогда еще целый и невредимый Союз. И с чувством исполненного долга перед Великой Родиной пошел бы я в родной военкомат становиться на учет как солдат запаса.

А дальше… Хрен его знает! Папы-мамы у меня ведь в натуре не было. Я только и знал, что они должны были меня сделать, но кто это конкретно — неизвестно. Разница в принципе небольшая: дом ребенка — ясли, малолетний детдом — детсад, просто детдом — школа. Все бы хорошо, только возвращаться некуда. Наверное, в общагу бы пихнули, на завод трудоустроили… Родина у нас заботливая была. В менты можно было записаться или в прапорщики — придумал бы, наверное, куда кости бросить…

Однако ничего такого не случилось. Это был мираж и призрак, вся та жизнь, которая мне грезилась после дембеля. И сам дембель тоже оказывался призраком.

А получилось вот что. Как все добрые «дедушки», водил я дружбу с хлеборезом. Алекпер Мусаев — Азербайджанская ССР. Ему всегда как-то удавалось сахар и масло экономить и «дедушек» немножко подкармливать.

Однажды, когда я пришел к Алику разжиться сахарком, он показался мне каким-то странненьким, будто его пыльным мешком слегка вдарили.

— Э, юлдаш, — спросил я, — тебя случаем не обидели?


— Нет, сказал он, — кто меня обидит, а? Я думаю…

На морде у него проступало явное желание поделиться какой-то тайной, но, видать, сомневался он, стоит ли ему это делать.

— Слушай, — сказал Алик, — не продашь, да-а?

— Не умею, — хмыкнул я, — это мы не проходили.

— Идем, — загадочно произнес Мусаев, — показат кой-что надо!

Я последовал за ним в таинственные глубины пищеблока. Повар Кибортас, помню, проворчал:

— Чего здессь лаззитте? Нарьяд усе помыл, сдавать будем…

Может быть, если б я пожалел труды наряда и не пошел, все было бы по-иному. Но я прошел по чисто вымытому кафелю через варочный цех, в направлении лестницы, ведущей в подвал. Там, в подвале, хранились картошка, морковка, лук, свекла, капуста свежая и квашеная. Сюда я много раз ходил с братанами чистить «корнеплоды».

Подвал был старый, сводчатый, строенный еще небось при кайзере, а может, и раньше, при каком-нибудь бароне, который в древние времена поставил на нашей горке свой замок. Должно быть, когда-то этот замок разрушили по ходу феодальной междоусобицы, потом построили на его месте что-то другое, затем перестроили это что-то в казарму для немецких солдат, которую в 1945 году забрали себе советские. А подвал был все тот же. И, небось, хранили в нем все тоже.

В подвале ничего не было. Наряд на ужин картошку начистил, а завтрашнюю должен был чистить уже следующий, который еще только собирался на кухню.

— Чего у тебя тут? — спросил я у Алика. — Привидение увидел?

Вообще говоря, привидениям тут быть прямо-таки полагалось. Хотя под потолком горела в грязном плафоне дежурная лампочка (можно было включить и поярче, но это делали, только когда приходили чистить картошку), свет ее освещал только середину подвала, а углы оставались затемненными. Если долго глядеть, то вполне могло что-нибудь привидеться…

— Какой привидение, слушай? — проворчал Алекпер. — Тут другое дело… Он уверенно протопал в один из темных углов.

— Видишь, да-а? — спросил Мусаев. Я ничего не видел, кроме пола, сложенного из тесаных каменных плит квадратной формы.

— Я тоже не видел, — усмехнулся Алик. — А теперь — смотри!

Он взялся рукой за какой-то небольшой штырек, торчавший из паза между камнями. Что-то щелкнуло и тихо заурчало.

Плита, по виду ничем не отличавшаяся от остальных, почти бесшумно стала опускаться вниз… У меня по спине пробежали мурашки, а заодно в груди застучало сердце: надо же, как в кино!

О том, что вся Германия изрыта туннелями и подземными сооружениями, доставшимися в наследство от рейха, по ГСВГ ходило немало легенд. И о подземных заводах со смазанными и готовыми к работе станками, и о железных дорогах, ведущих под землей чуть ли не от Лейпцига до Берлина… И про «Янтарную комнату», и про старичков эсэсовцев, которые живут где-то в подземельях, дожидаясь второго пришествия фюрера. Все это я слышал, но видеть, конечно, не видел. А что я вообще в Гэдээрии видел? Станции, пока везли на поезде. Городишки с домишками, мимо которых ехали на грузовиках. Трактора и кооперативные поля. А потом — только забор, сосны и все, что внутри забора. Пару раз, правда, вывозили с замполитом в культпоход. Опять

полдня в автобусе и несколько часов в Трептов-парке, Потсдаме и там, где капитуляцию подписывали.

— Ты туда лазил? — спросил я у Мусаева.

— Не-а, — мотнул головой хлеборез, — одному страшно.

— Фонарь есть?

— Есть, — ответил Алик, будто этого вопроса только и ждал. Он пошарил за бочкой с квашеной капустой и вытащил большой черный фонарь с тремя сменными стеклами — простым, красным и зеленым. Такими фонарями пользуются, по-моему, регулировщики.

— Пошли, — сказал я, видя, что Мусаев сразу подбодрился.

— Слушай, — пробормотал он, — чего найдем — все поровну, да-а?

— Заметано, — кивнул я, — лишь бы только там мин не было…

— Как мин? — опешил Алик.

— А так. Если этот ход при Гитлере делали, так наверняка не для того, чтоб по нему советские солдаты лазили. Значит, мину могли поставить…

— Может, не пойдем? — хлеборез явно начал жалеть о своем намерении. — Страшно немножко.

— Ладно, не сопи, сперва глянем, что в дыре. С фонарем в руке я подошел к зияющему в полу черному квадрату. Высветился неглубокий бетонный колодец, по одной из стенок которого тянулась цепочка стальных скоб. По этим скобам можно было спуститься на три метра вниз, на сухое бетонное дно. Фонарь у меня оказался довольно мощным, и я сумел обшарить его лучом весь колодец. Мин, проволочек каких-нибудь, планочек для рычажков, предназначенных для того, чтоб советские солдаты, задев их, взлетели на воздух, вроде бы не просматривалось.

Зато просматривался темный проем в одной из стенок колодца. Противоположной той, что была утыкана скобами. Пристегнув фонарь к ремню, я начал спускаться, успевая поглядывать и под ноги, и по сторонам, и вверх. Когда я поглядел вверх, то разобрался, отчего плита, закрывавшая люк, вроде бы исчезла, хотя мне показалось, что она опускается вниз. В верхней части колодца был паз, куда эта плита задвинулась. Задвигалась и выдвигалась она при помощи телескопических гидравлических штоков, двух горизонтальных и четырех вертикальных. С помощью горизонтальных она выходила из бокового паза, а вертикальные поднимали ее на уровень пола.

Оказавшись на дне колодца, я осмотрел проем. Он был перекрыт тяжелой стальной дверью со штурвальчиком.

Сверху, кряхтя и охая, спускался Алик.

— Чего нашел, а?

— Дверь, не видишь? — проворчал я. — Вот крутанем сейчас, а оно ка-ак… Понял? Всю часть можно на воздух поднять…

— Пойдем к командиру скажем, да?

— Командиры давно по домам, с женами. Дежурного надо позвать.

И это был момент, когда все еще могло вернуться…

— Я сбегаю, а ты подожди, — вызвался Алик. — Я прямо к дежурному по части пойду, а то наш повар — большой дурак!

Он куда быстрее вылез из колодца, чем залез в него. И тут мне, сопляку эдакому, подумалось: чего я себе голову забиваю всякими страхами? Приключение, можно сказать, самое первое за всю службу, хоть будет что после дембеля рассказывать… А ну-ка, попробую!

И я повернул штурвальчик двери против часовой стрелки, хотя всего за несколько секунд до этого прекрасно понимал, что после этого может произойти взрыв.

Взрыва не последовало, но дверь сдвинулась, и это оказалось еще хуже. Передо мной открывалась дорога ко всем смертным грехам.

Я этого, конечно, не знал, и если екнуло у меня сердце в тот момент, то не от страха, а от восторга.

Фонарь высветил ступени, уводящие еще глубже, куда-то в сырой, разящий плесенью мир. Холодный сквозняк тянул снизу и уносился вверх по колодцу.

Направив свет вниз, я осмотрел пол за порогом стальной двери и все верхние ступеньки. На стене были какие-то кабели в толстых резиновых оболочках, но проволочек и рычажков я опять не увидел. Я перешел через порог, не понимая опять-таки, насколько важным окажется этот шаг.

У меня еще в детдоме выработался условный рефлекс: входишь куда-то — закрывай за собой дверь. Я сделал это машинально, почти не глядя, и бронированная штуковина легко захлопнулась с маслянистым лязгом. Лишь через минуту я сообразил, что сделал что-то не то. Со стороны лестницы на двери не было ни штурвальчика, ни какого иного заметного средства, чтобы открыть дверь. Только ручка-скоба — и все.

А я не испугался, потому что знал: примерно через полчаса сюда пожалует дежурный по части со свитой, покрутят штурвальчик, выгонят меня наверх и отправят спать в казарму…

Поэтому мне захотелось, пока не выгнали, пролезть подальше в нутро этого подземного заведения. Когда нельзя, но очень хочется, то можно…

Шаги моих десантных ботинок на лестнице бухали гулко, с каким-то немецким акцентом: штумм! штумм! штумм!

Лестница была винтовая. Чугунные ступени по спирали обвивали мощную железобетонную колонну. Я сделал один виток, другой, третий — конца им не было видно. Становилось страшновато, но азарт тянул дальше. Я уже сбился со счета и не очень помнил, на сколько метров спустился в шахту. Очень хотелось дойти до конца лестницы. И я дошел. Дошел до еще одной двери со штурвальчиком.

Смешно, но я даже тут не побеспокоился, что за мной никто не приходит. Мои руки взялись за штурвальчик и стали его поворачивать.

Здесь тоже не было мин. Во всяком случае, мне так показалось. Переступив через порог, я оказался в туннеле. Фонарь осветил поржавелые рельсы, кабели на стенах, как в метро, матовые плафоны негорящих ламп, вцементированные в бетон. Я посветил в один конец туннеля, потом в другой — конца туннеля видно не было. Правда, метрах в десяти от меня на рельсах стояла вагонетка.

Я сразу сообразил, что это недействующая шахта, где шахтеры братской ГДР дают стране бурого угля. И не берлинский Убан тоже. А потому мне стало жутко интересно заглянуть в вагонетку. Поглядывая под ноги, посвечивая фонарем в разные стороны, я дошел до ржавой, но вполне крепкой тележки, на которой можно было прочитать номер 26.

Заглянув в вагонетку, я ничего интересного не увидел: лужица грязной воды, накапавшая с сырого потолка, — вот и все. Зато туда захотелось залезть. Просто так, от не фига делать. Я оттолкнулся от рельсов, упершись руками в края бортов вагонетки, и запрыгнул в нее. Заскрежетали оси, провернулись колеса, и вагонетка покатилась. Конечно, я думал, что это ненадолго, но вышло совсем не так. Мне казалось, что, прокатившись несколько метров, она замедлит движение и остановится, но она начала ускорять ход! На глаз я не мог определить уклон, но он был. Когда я раскачал вагонетку, она покатилась с этого уклона.

Вначале все было просто забавным. Вагонетка, набирая скорость, катилась по туннелю, а я светил фонарем и даже баловался, меняя свет на красный или зеленый. Постукивая колесами на стыках рельсов, этот драндулет увозил меня все дальше от винтовой лестницы. Аккуратные фрицы разметили на стенах туннеля километраж и стометровые пикеты. Обратил я внимание на эти цифирки поздновато, проехав минут десять-пятнадцать, когда вагонетка уже раскатилась вовсю и прыгать с нее было рискованно. Пикеты мелькали быстро, и я не успел опомниться, как проехал четыре километра.

А вагонетка все мчалась и мчалась. Впереди я увидел стрелку, путь раздваивался. Если бы стрелка была повернута прямо, то я, быть может, не докатился до того, до чего докатился. Там, прямо впереди, был тупик, я увидел его в свете фонаря. В этом тупике стояло три-четыре вагонетки, таких же, как моя. Но стрелка была повернута направо, на главный путь, и, миновав тупик, вагонетка покатила дальше со скоростью не меньше полсотни километров в час.

Наконец вроде бы уклон стал выдыхаться, и чертова тележка заметно сбросила ход. Мне оставалось только ждать, когда она остановится совсем.

И она остановилась. Остановилась, накатившись буферами на целый поезд из таких же вагонеток, стоявших рядом с подземным перроном. Но туннель на этом не заканчивался, главный путь тянулся куда-то дальше, правда, теперь он шел уже в гору…

Я вылез из вагонетки. Фонарь светил заметно тусклее. Батарейки могли сесть окончательно, и тогда меня ждали крупные неприятности. Сомневаюсь, что я смог бы на ощупь пройти по туннелю те двадцать пять — тридцать километров, что проехал за полчаса катания в вагонетке.

О продолжении путешествия мне не думалось. Для первого раза было вполне достаточно. По распорядку уже наступил отбой и пора было в койку. Конечно, Алик уже призвал дежурного, они добрались до туннеля и теперь думают, в какую сторону я направился. Если они пошли искать под уклон, значит, через два-три часа могут со мной встретиться. Если в другую сторону… Хрен его знает!

На подземном перроне была лесенка, чувствовалось движение воздуха. Может, тут и до выхода недалеко? И вместо того чтобы идти по туннелю обратно, я стал подниматься по этой лесенке. Через двадцать стальных ступеней оказалась площадочка, а влево — узкий — двоим не разойтись — сводчатый туннель, откуда тянуло свежим воздухом, и я прибавил шагу, думая, что скоро выберусь… Я

протопал около часу, но туннель что-то не кончался.

Кончился он тупиком, когда на моих «Командирских» было уже часа три ночи, а фонарь светил так, будто вместо лампочки в нем была гнилушка. Одно утешало: в тупиковой стенке были скобы, а свежий — более-менее — воздух тянул сверху. По скобам я и полез, хотя сил у меня оставалось чуть больше, чем у курицы. К тому же организм, который приучили за столько месяцев к режиму, очень не хотел лезть куда-то в четвертом часу утра. Он спать хотел, этот организм.

Я лез. Переставлял правую ногу, опираясь на левую и держась за верхнюю скобу двумя руками. Потом поднимал левую ногу к правой и, опираясь на Них, переносил руки на более высокую скобу, сперва одну, потом другую. Ощущение недоваренности меня не покидало. Как я не заснул, пока лез — трудно сказать.

Фонарь погас, когда скобы кончились, и я очутился на обрезе квадратной шахты, из которой вылез наружу. Я перевалил через бетонную горловину шахты и оказался на полу, но пол этот, судя по всему, был не искусственного происхождения. Под ногами лязгнуло железо; я ощупал железяку и понял, что это была решетка, которой когда-то перекрывали шахту. На мое счастье, тот, кто уже прошел этим путем, вынужден был эту решетку сорвать. Судя по тому, как были искорежены толстые, сантиметровые прутья, из которых была сварена решетка, этот товарищ использовал взрывчатку. «Спасибо» я ему сказал, мысленно, конечно.

Ощупав стены, я уловил: это уже не туннель, а пещера. Будь я способен соображать получше, то, может быть, и вовсе расстроился. Сооружения, которые человек долбит под землей, всегда имеют выход, через который другой человек может вылезти (если его, конечно, не замуруют). А вот природа — главным образом, вода — долбит под землей все, что хочет. Очень могло быть, что на мою фигуру она дырку не рассчитала.

Пошел я туда, откуда тянуло свежим воздухом. Пещера раза три виляла из стороны в сторону, но воздух становился все свежее, а потому я шел, вытянув одну руку вверх, чтобы не треснуться о потолок. И не прогадал. Из-за очередного поворота забрезжил свет.

На часах было 5.32 утра по среднеевропейскому времени. Я выбрался из дыры, через купу можжевеловых кустов на склон лесистой горы и сел на мокрую траву. Сосны, можжевельник, целая куча летних утренних запахов обрушилась на меня. Впечатление было такое, что выпил чего-то очень крепкого, не в меру. Однако время на часах меня немного отрезвило. «Надо хоть к подъему успеть!»

— подумалось мне.

Отчего-то мне казалось, что, поколесив в недрах земли, я далеко от родной части не отошел. Сосны, горки и все прочее выглядели знакомо. Я даже подумал, что, поднявшись на вершину горки, я рано или поздно упрусь в наш забор. А там — дело техники.

Пройдя метров с полсотни вверх по склону, я вышел на дорогу. Неширокую, но гладкую, с аккуратными кюветами. Точно такая же дорога вела к нашему КПП. Мне даже казалось, что я узнаю какие-то детали — наверное, с неспанья. И я пошел по этой дороге в полной уверенности, что с каждым шагом приближаюсь к родной части, к грядущему завтраку и неизбежному дембелю. Но на самом деле я уходил от них все быстрее и быстрее.

Я действительно увидел впереди забор, ворота, но не те. Не наши. И тут я услышал слова, которые отлично знал с самого раннего детства:

— Хальт! Хенде хох!

Я и сам эти слова не раз произносил, когда играл в войну с корешками-детдомовцами. Но тот, кто стоял у меня за спиной, не играл. И произнес он эти слова не кривляясь, как русский Иван, а вполне серьезно. Потому что это был его родной, немецкий язык. И не оборачиваясь, я почуял, что в спину мне глядит не только человек, но и ствол. О том, что гэдээровские «гренцеры» ребята отнюдь не сахарные и всегда готовы бить на поражение тех, кто не выполняет их распоряжений, мы слыхивали. «Залез в погранзону!» — подумал я. Это было хреново. Конечно, измену Родине мне так просто не пришьешь, но бесед с особистами и замполитами впереди светило очень много… Я совершенно четко понял, что сейчас главное — не выступать и вести себя прилично. А раз так, то надо было поднять руки, остановиться и ждать дальнейших указаний.

Но тут из-за кустов на дорогу неторопливо вышел человек в форме. Разумеется, увидеть кого-то в советской форме я не ожидал. Я ожидал увидеть знакомую серо-зеленую — один к одному, как у бывшего вермахта, — форму наших меньших классовых братьев. Однако это была совсем не та форма, а какого-то иного, никогда не виданного мною в натуре оттенка. Правда, мне такую доводилось видеть на одном из учебных пособий… И оружие, которое держал в руках этот парень, я узнал. Это был 9-миллиметровый израильский автомат «узи» под патрон от немецкого «люгер-парабеллума»…

Сердце сжалось, екнуло и чуть не застопорилось. «Бундесы!» — только здесь я понял, что влип капитально и основательно.

Плен без войны

Голова у меня работала плохо. Тот бундес, что спереди, деловито подошел ко мне, охлопал карманы, подмышки, рукава. Второй что-то бубнил, видимо, в рацию. Передний вытащил из моего кармана военный и комсомольский билеты, спрятал их себе в планшетку, а затем ловким движением опустил мои руки вниз, защелкнув на них браслетки. Второй, зайдя сзади, расстегнул ремень у меня на поясе и снял его вместе с фонарем. Подкатил джип с зарешеченными стеклами, мне открыли заднюю дверь и показали автоматом:

— Ком, битте!

В машине бундесы усадили меня посередке между своими плотными задами и всю дорогу молчали. Видно было, что они немного озадачены, но знают, что задавать мне вопросы — не их дело. Они задержали, а спрашивать должны другие. Те, кому по штату положено.

Ехали недолго, а то я бы все-таки заснул. Ночь-то я проболтался, к тому же в машине, да на ровной дороге, да под шум мотора — отчего не поспать? Все равно теперь от меня ничего не зависит.

Но задремать времени не оказалось. Джип подкатил к какому-то обсаженному деревьями забору из металлической сетки, притормозил, чтобы какие-то молодцы в камуфляже могли заглянуть к нам в кузов, а потом покатил дальше, миновав этот ихний КПП. Попетляв по аллеям мимо аккуратно подстриженных кустов, водила подогнал джип к небольшому дому со стеклянными дверями. Мне показали на дверь: мол, вылазь!

Бундесы под ручки ввели меня в какой-то предбанник, где сидел дежурный в рубашке с погонами и серой пилотке. Тот из моих конвоиров, что был постарше, прогавкал какие-то слова и протянул дежурному документы. Дежурный, не глядя на меня, защелкал клавишами компьютера, и на экране дисплея появилась надпись латинскими буквами: «Korotkoff Nikolai Iwanowitsch» — «Коротков Николай Иванович». Потом — моя дата рождения: «1962.03.05». Потом еще пощелкал, компьютер пискнул, хрюкнул, помелькал сменяющимися строчками. Потом выдал что-то короткое. Дежурный сказал понятное мне слово:

— Гут! — и нажал кнопку. Через минуту появился еще один бундесфриц, и меня довольно вежливо отвели в коридор, похожий на вольеру зоопарка, потому что с обеих сторон были решетки, а за решетками сидели мужики в майках, камуфляжах или в форме. Похоже, это была бундесовая губа. Сидело на этой губе немного, человек пять. Меня, однако, провели мимо этих полупустых камер, сняли наручники и впихнули в отдельную, с дверью и узким окошком. Я сел на табурет, прислонился спиной к стене и заснул.

Поспать дали недолго. Опять появились бундесы, опять надели наручники и повели. Но не к дежурному, а куда-то наверх, где была комнатка со столиком, за которым сидел один мужичок, а сзади — второй.

— Привет! — сказал тот, что сидел за столиком. — Меня зовут Курт. А ты Николай Коротков, рядовой солдат Советской Армии. Очень приятно познакомиться. Ты задержан федеральной пограничной службой Германии. Я буду задавать вопросы, ты — отвечать. Имя?

— Николай.

— Отчество?

— Иванович.

— Фамилия?

— Коротков.

— Год рождения?

— 1962-й.

— Место рождения?

— Кажется, Москва. Я подкидыш.

— Так. Теперь объясни, зачем перешел границу?

— Я не знал, что перехожу. Не заметил.

Курт улыбнулся.

— Знаешь, я был бы очень рад, если бы ты был прав. Тысячи людей здесь и в Восточной зоне — тоже. Но не заметить эту границу нельзя. Перейти ее невозможно. Ты прыгал с парашютом?

— Да, — сказал я, не сообразив, что он спрашивает не про то, прыгал ли я вообще, а о том, как я перешел границу.

— Где? — спросил Курт, и я ответил:

— В Союзе прыгал, в ГДР тоже…

— Нет, ты не так понял, — закивал Курт. — Ты сюда с парашютом прыгал?

— Нет. Сюда я пешком пришел. Случайно. Через подземный ход…

И я честно и благородно рассказал Курту про то, как решил прогуляться по подземелью…

— Зер интерессант! — сказал Курт. — Теперь вопрос: ты хочешь остаться здесь или надо вызывать ваше посольство?

— Наверное, надо посольство, — сказал я.

— Ты знаешь, чего тебе будет дома?

— А чего я сделал? Я ж нечаянно.

— Это КГБ будешь говорить. Уголовный кодекс РСФСР, статья 83 — незаконный выезд за границу — от одного года до трех лет лишения свободы. Еще статья 259 — разглашение военной тайны — от двух до пяти.

— Отсижу, — сказал я, — чего пугаете? Прямо как в кино.

— Из комсомола выгонят, в институт не примут, на завод нормальный не возьмут… — начал загибать пальцы Курт.

— Ну и что, — хмыкнул я. — Может, я всю жизнь мечтал тунеядцем быть!

Воровать буду. У воров жизнь клевая, романтика: украл, выпил — в тюрьму. Украл, выпил — в тюрьму!

Как раз в прошлое воскресенье нам в очередной раз крутили «Джентльменов удачи» с Леоновым и компанией.

— Хм, — сказал второй мужик, сидевший за спиной у Курта, а затем встал со своего места и обошел меня со спины. Отчего-то показалось, что он двинет мне чем-нибудь по затылку, сшибет на пол и будет топтать ногами, как в гестапо. Вообще-то в этот момент стало не по себе.

— Шпана детдомовская, — заметил мужик, зашедший со спины. — А как ты думаешь, что будет, если тебя найдут в штольнях, разрезанного пополам вагонеткой, а?

Вот это я как-то не подумал.

— Тебя если и ищут, — пояснил этот второй, — то под землей. Мы тоже не имеем полного плана этих подземных сооружений. Не знаем, что взорвано, а что осталось. Даже мы! А русские — тем более. Даже не знали, что вход в штольни находится в овощехранилище. А ваша часть тут уже двадцать лет стоит, и до нее тут ваши были. Ну, пропал ты без вести — и все. Родителей у тебя нет, похоронку посылать некуда. Несчастный случай! Погиб по собственной дури. Мог ты там угробиться сам по себе? Мог! Вот и угробился…

— Тебя нет, — улыбнулся Курт, — ты пустое место.

— Но вы же протокол пишете, — сказал я, — стало быть, все по закону. В компьютер записали. Полицаи ваши меня видели…

— Это все мелочи, — улыбнулся Курт. — При перевозке бывают катастрофы, нападения неизвестных лиц.

— Вам что, нужно, чтоб я еще раз на весь мир сказал, как у нас в Совке хреново? — спросил я. — Думаете, это у нас никто не знает или во всем мире?

— Странный ты парень, — улыбнулся Курт, — знаешь, что хреново, а поменять местожительство на лучшее не хочешь? Знаешь, сколько пареньков хотят сюда? У вас, у ГДР, у поляков? Миллионы!

— Может, они, миллионы, и хотят, а я нет.

— Коммунистов любишь?

— Да мне они как-то до фени. Я по-русски говорить хочу, а немецкого сто лет не знаю, только «хенде хох!». И что я у вас делать буду? Мусор убирать? С турками на пару?

— Те турки, которые первыми приехали, сейчас уже миллионеры, — ухмыльнулся Курт. — Начинали с мусора, а сейчас очень богатые.

— Он дурак, — сказал второй, — не мечи бисер перед свиньей.

Однако в этот момент появился еще один человек. Он сказал что-то с веселой улыбкой, вроде бы по-английски. Этот язык я учил в школе, но знал на слабый-преслабый трояк.

— О'кей, — кивнул Курт.

Вошедший повернулся ко мне и, улыбаясь, пшикнул мне в морду чем-то вроде нашей «Примы» или «Секунды», которыми пытаются тараканов или мух морить… Только это было покрепче, потому что я потерял сознание.

…Очнулся я совсем в другом месте. Голова немного гудела, но, судя по всему, не от ударов. Наручников не было, но ни рукой, ни ногой я пошевелить не мог. Все накрепко зафиксировано, даже голова. Повернуть ее было нельзя, я мог смотреть только вверх и чуть-чуть скашивать глаза вправо и влево. Пахло какой-то медициной. Пиликали компьютеры и приборы. Изредка в поле зрения попадали люди в белых, голубых и зеленых халатах, с масками на лицах. Они перебрасывались короткими фразами на английском, но ни одной я понять не мог

— трояк не позволял.

Впечатление было, что меня собираются резать. В свое время наши советские врачи удаляли мне аппендицит без наркоза. То есть не совсем без наркоза, а с одним новокаином. Это было очень больно. Но тогда я, хотя мне и было лет четырнадцать, все-таки понимал, что если не отрезать, то будет еще хуже. Сейчас я как раз наоборот догадывался, что резать меня вовсе не обязательно. У меня, тьфу-тьфу, ничего не болело. Операции я не заказывал, жалоб ни на что не делал. Какого хрена эти штатники за меня взялись? Неужели они и впрямь такие суки, как утверждал наш замполит?

— Эй, позвал я, — кто-нибудь по-русски кумекает?

— Кумекает, кумекает, — отозвался из-под маски какой-то мужик. Что-то подсказало мне, что это он плеснул мне в морду газом.

— Чего вы со мной делать хотите? — спросил я.

— Садистские эксперименты, — спокойно сказал мужик. — Ты что, не уловил, что я доктор Менгеле?

— Чего? — не слыхивал я ничего про этого доктора, но кто такие садисты, слышал.

Мужик хихикнул, и я понял, что он издевается.

— Ты не бойся, — сказал он посерьезней. — Ничего тебе не отрежут. И вообще, никакой хирургии не будет. Мы будем изучать твои сны. Что ты увидишь во сне, то нам и расскажешь, понял?

— А если я ничего не увижу?

— Увидишь, увидишь!

— А если совру, скажу, что не то видел?

— Ну, это мы сможем проверить. Ты у нас будешь к детектору лжи подключен.

— Понятно, — сказал я. Мне уже было все ясно. Фрицы передали меня цэрэушникам, а те с помощью всякой химии будут из меня вытаскивать секретную информацию. Такое я в кино видел. В общем, это было ничего. Никакой секретной информации я не знал. Я даже не знал точно, сколько народу у нас в части. Самым секретным, наверное, было то, что я уже рассказал Курту — о том, что к нам на кухню из ФРГ можно пролезть через подвал.

— Сейчас тебе сделают укольчик, — пообещал мужик, — и ты поспишь немного. А потом расскажешь, что видел во сне. Вот и все.

— На иглу посадите? — спросил я, сознавая, что они, гады, могут сделать со мной все, что угодно, а мне останется только подчиняться…

— У нас своих наркоманов хватает, — ухмыльнулся цэрэушник.

Подошла тетка в маске и вколола мне в руку одноразовый шприц. Сперва я ничего не почувствовал, а потом ощутил, что становлюсь каким-то вялым и квелым, ленивым и успокоенным. Глаза сами собой закрылись, и хотя еще некоторое время я не совсем спал, а даже слышал голоса и пиликанье приборов, это продолжалось недолго… Правда, засыпая, я все время думал о том, что увижу во сне, точнее, пытался представить себе, какую пакость они мне приготовили. Я почему-то подумал, что они будут стараться, чтобы во сне я увидел свою казарму, часть, офицеров или что-то еще. Потому что ничего другого интересного для них я не знал. Навряд ли цэрэушников могли заинтересовать детдом, школа или спортивные секции, где я занимался. Больше-то я ничего в жизни не видел, если по большому счету!

Но увидел я во сне совсем другое…

…Светило солнце, небо было синее и безоблачное, а деревья — огромными. А я был очень маленький, потому что рядом со мной шла собака, голова которой была выше моей. И еще шла высокая-превысокая женщина, и ветер раздувал подол ее платья. Мне было страшно, потому что собака была большая. Но женщина, державшая меня за руку, меня не пугала. Это была моя мама. Я чувствовал ее запах, запах духов и, кажется, сирени. Собака повернула ко мне свою огромную морду и высунула страшный красный язык. Я испытал ужас, хотя, наверное, она всего лишь хотела меня лизнуть. Но я заорал, заверещал, а мама взяла меня на руки и стала гладить, шепча:

— Доунт край, доунт край, бэби!

Странно, но я не удивлялся этому. Я понимал эту фразу так, как если бы она говорила:

— Не плачь, не плачь, маленький!

В общем, как родную. И сам я тоже лепетал что-то вроде «Мамми! Мамми!», но вовсе не удивлялся тому, что говорю с мамой по-английски.

Мне было тепло, уютно и нестрашно на руках у мамми, то есть у мамочки. Но тут что-то щелкнуло и я проснулся. Это было необычно быстрое пробуждение. Впечатление было такое, будто я сидел в кино и смотрел фильм, но вдруг экран стал белым и зажегся свет.

— Ты о'кей? — спросил давешний мужик. — Что видел?

Я рассказал как есть. Ну, хотят ребята знать, что я во сне увидел — пожалуйста. Вроде бы во сне я Родину не предавал, не говорил, что Брежнев — дурак, а Андропов — кто-нибудь еще…

— Нормально, — сказал мужик, выслушав все, что я припомнил, от корки до корки. — Продолжаем! Спать!

На сей раз мне никакого укола не делали. Просто слово «спать» подействовало, будто выключатель.

Выключатель, повернув который меня погрузили в сон.

Я почти сразу увидел себя на руках у мамми, в автомобиле, за рулем которого сидел крепкий мужчина в шляпе с широкими полями, в синем комбинезоне и клетчатой рубахе с закатанными рукавами. И я знал — это па. То есть папа, мой отец. Он вел машину по извилистой, неасфальтированной дороге, машину трясло и ворочало.

— Бен, — сказала мама, — не так быстро. Она сказала это по-английски: «Нот coy фаст, Бен». Но опять же я даже не задумался над этим. И все фразы, которые потом говорились, мною понимались без труда, как будто я знал их всегда.

— Я тороплюсь, — ответил отец, то есть Бен. — Мне не хотелось бы, чтоб меня считали подонком.

— Старому Брауну все равно не поможешь, — сказала мама.

— Но он должен увидеть Дика хотя бы за час до смерти.

Дик… Именно это имя было моим! Я — Дик. А старый Браун — мой дед. И я уже знаю, да, знаю, что будет потом, в конце поездки. Я помню это!

Картинка резко сменилась. Я увидел комнату с большой кроватью, на которой лежал седой, бледный старик, с синими пятнами на лице и лиловыми губами. Вокруг него стояли люди, грустные, понурые. Женщины утирали лица платочками. Почти все были одеты в черное. Только мой отец был одет не так. Я сидел на руках у матери и водил глазами из стороны в сторону.

— Хорошо, — сказал старик очень тихо, — хорошо, что ты пришел, Бен. Покажите мне малыша. Подойди сюда, Милли.

И моя мама поднесла меня к этому страшному старику. Я был в ужасе, когда она нагнулась над ним и его страшная, желтая, с зеленоватыми тонкими венами рука медленно потянулась ко мне.

— Ричард Браун… — прошептал дед. Это был мой дед!

Мама всхлипнула, а старик погладил меня по плечику, мне стало совсем страшно, и я заревел.

— Он похож на тебя, Милли, — седая щетина и морщины деда были так ужасны, что я орал как резаный. — Но все же это Браун…

И опять «включился свет».

— Как ты себя чувствуешь, Дик? — спросил джентльмен в маске. Я ответил:

— Олл райт, сэр.

Эту фразу, я, конечно, сумел бы составить и при своем трояке по английскому. Но произнес я ее так, как мне никогда до того не удавалось. И уже произнеся, я с каким-то легким, запоздалым удивлением отметил, что понял фразу, произнесенную цэрэушником по-английски. И притом признал себя Диком… Нет, в этот момент я еще помнил, что я — Коротков Николай Иванович. Но уже очень смутно.

— Рассказывай, что ты помнишь, — велел парень из Си-ай-эй, и я стал рассказывать сон. По-английски, без запинки, совершенно естественно, с интонациями и выговором, которые могли быть у человека, рожденного под звездно-полосатым флагом.

— Спать! — вновь приказал мне парень, и я вновь нырнул во тьму «кинозала», где меня ждал новый клип…

Я сидел на стульчике за большим столом, где устроилось много людей. На мне был бархатный костюмчик, салфетка на шее, а прямо передо мной — торт с четырьмя свечками. Все загорланили:

— Хэппи бефдей ту ю! Хэппи бефдей ту ю!

Хэппи бефдей, диа Дикки! Хэппи бефдей ту ю!

А я дул на свечи, и приторно-сладковатый, смолисто-восковой дымок щекотал мне нос.

И опять я уже знал все, что увижу дальше. Было как бы две картинки: одна яркая, цветная, вторая — блекловатая, такая, какую можно, и бодрствуя, представить в воспоминаниях… Эта картинка все время бежала впереди, а потом на яркой я видел все как бы воочию. Иногда эти картинки хорошо совмещались, иногда на цветной что-то выглядело чуть-чуть не так, но в общем и целом все события проходили именно в том порядке, как предсказывала бледная картинка.

Это был первый день рождения, который я запомнил. За столом были мать, отец, старшая сестра отца, тетя Клер, младший брат отца Уилл, этих я уже хорошо помнил. Остальные лица были, как бы смазаны. Потом я сразу переместился в детскую, где находились мои сверстники: кузен Тедди, сын Уилла, Ник Келли — я сразу увидел его, и четырехлетним на яркой картинке, и тридцатилетним на бледной… Именно тут я почему-то подумал: «Нику сейчас тридцать, значит, мне должно быть столько же». Где-то сидело число «двадцать». Откуда оно взялось? Не понимая этого, я смутно почуял беспокойство. Потом что-то мигнуло, словно вспышка фотоблица, беспокойство по поводу того, что мне двадцать лет, исчезло. Как и само число, которое стало просто комбинацией из двойки и нуля — ничего для меня не значащей. Зато 30 стало значить многое — этими двумя цифрами выражалась протяженность моей прожитой жизни.

Внезапно всплыло какое-то личико с раскосыми, подмазанными глазенками. Вспомнился запах женской голой груди. Да, это было там, в Сайгоне, я был пьян, но все же сил на то, чтобы стать мужчиной, у меня хватило. До этого я только целовался и щупал, в нашем городке нравы были еще не те, что в Нью-Йорке.

А вот это, по-моему, было в джунглях, где-то в районе Плейку. Они били из минометов калибра 82 миллиметра. Надо мной срубило верхушку дерева, и за шиворот попал хвост от рассеченной гадюки. Я думал, что это целая змея, и орал, ожидая, что она куснет меня в задницу. Все стали ржать, потому что думали, что никого не задело, и потешались надо мной до тех пор, пока не заметили, что Джо Бронсон убит.

Так это было там, во Вьетнаме, а это уже Африка. Саванна, марево впереди, пыль и черви, копошащиеся в кишках здоровенного южноафриканца, которого переехала «тридцатьчетверка» МПЛА. Почему я назвал эту старую русскую лоханку «тридцатьчетверкой»? Что это вообще за слово? Его и не выговорить, пожалуй. Откуда оно в моей голове? И опять вспышка, слово начисто исчезает, зато появляется твердая и короткая аббревиатура Т-34-85 — русский танк времен второй мировой войны.

Так, а это что? Похоже, опять Африка. Но уже другая страна. А, это ж Солсбери, в Южной Родезии. Толстенькая фермерская дочка — смуглая от загара, но все-таки белая. В ней все было приятно. Спасибо, Кэсси! Надеюсь, вас не выгнали и не расстреляли ребята Мугабе.

Ну вот, и еще один отрывок из моей жизни. Моей, моей, нет никакого сомнения! Это я прожил, я пережил… Лица в масках с дырами для глаз, закрытых для верности темными очками. И я такой же, я был с ними, я сдавал тесты для какого-то дела, куда меня отбирали наравне с другими кандидатами. Вот-вот, самолет, парашют… Разве он не раскрылся? Ну, это ерунда! Это сон, и все. Не было этого! Вспышка! Да, это приснилось мне накануне того дня, когда я проснулся уже в другом месте. Вспышка, и все пришло в стройную систему.

Краткая автобиография Ричарда Брауна

Сперва я был, видимо, зачат. Подозреваю, что все это происходило не совсем так, как с достопочтенным мистером Тристрамом Шенди, джентльменом из романа Лоренса Стерна. Рассказать об этом историческом моменте в своей биографии может далеко не каждый. Большинство родителей почему-то стесняются рассказывать детям о том, каким образом произошло зачатие. Мне, в отличие от многих несчастных, повезло больше. До сих пор помню, как мой папаша, изрыгая перегар, орал:

— Это все твой проклятый маникюр, Милли! Дело в том, что мое появление на свет не планировалось. Напротив, прежде чем приступить к делу, Милли, то есть моя матушка, передала отцу весьма надежное резиновое изделие, основным назначением которого было предотвратить мое появление на свет. Однако чрезвычайно длинные и острые ногти моей будущей матушки, украшенные прелестным перламутровым маникюром, невзначай нанесли изделию повреждение. При употреблении изделия этот дефект внезапно сказался, что послужило причиной Великой Гонки, в которой, как я позже узнал, было едва ли не один миллиард участников. Впрочем, даже если участников было вполовину меньше, можно с уверенностью сказать, что подобных соревнований между людьми никогда не было и не будет вовеки. В этой Великой Гонке участвовали не люди, а некие микроскопические хвостатые существа. Чемпион Великой Гонки нес в себе ровно половину моего «Я» — цвет волос, форму ушей и рта, а также то, чем я больше всего походил на отца: мой мужской пол. На финише Великой Гонки Чемпион встретился с другой половиной моего «Я», несущей цвет глаз, форму носа, подбородка, бровей и ногтей. Наверное, я упустил еще массу деталей, приобретенных мной от отца и матери, но это несущественно.

После того как Великая Гонка финишировала, я провел еще примерно девять месяцев в чреве матери. Вероятно, это был самый спокойный период в моей жизни, так как никаких сведений извне ко мне не поступало. Впрочем, сам я помню этот период весьма смутно. Как я потом узнал, моя матушка несколько раз порывалась сделать аборт, и моя жизнь висела на волоске. Спасло меня лишь вмешательство бабки со стороны матери, ревностной католички.

Наконец, пришел тот день, когда я заорал во всю глотку, увидев свет в конце не слишком длинного туннеля. Неужели я был таким ослом, что орал от радости? Вряд ли! Судя по всему, я орал от ужаса и неожиданности. Крик мой,

по-видимому, в переводе с младенческого, означал следующее:

«Леди и джентльмены! Я категорически заявляю вам, что очень хочу вернуться обратно! Мне там было так тепло, уютно и приятно. У меня не было никаких забот, я ничего не видел, не слышал, и у меня не было никаких причин оттуда вылезать. Моя мать должна немедленно восстановить статус-кво и взять меня обратно туда, откуда меня так грубо вытащили. Я требую репатриации, господа! Я подам иск в городской суд, а если он не решит дело в мою пользу, то обращусь в кассационный суд штата. Я дойду до Верховного Суда! Если же и это не подействует, то я обращусь к международной общественности, в Комиссию ООН по правам человека! Леди и джентльмены, я хочу обратно!»

Увы, если мой эмоциональный настрой, как мне представляется, вполне соответствовал духу и букве этого заявления, то моя способность к правовой защите в первый день после появления на свет была слишком низка. К тому же, даже располагай я возможностью возбудить иск, он вряд ли был бы удовлетворен, потому что еще никому не удавалось отсудить что-либо у Господа Бога, а именно ему пришлось бы выступать ответчиком по моему иску.

Итак, я ВЫНУЖДЕН был родиться. Так было впервые нарушено мое право свободного выбора, на мой взгляд, важнейшее из всех прав человека.

Второе нарушение моих прав произошло во время крещения. Во-первых, меня окрестили по католическому обряду, и уже этим фактом заставили признать над собой духовную власть римского папы. Во-вторых, меня никто не спросил, нравится ли мне мое имя, данное при крещении. Немудрено, что и во время крещения я орал изо всех сил, но поскольку переводить с младенческого люди еще не научились, то и эта моя речь пропала попусту!

«Леди и джентльмены! — орал я при крещении. — Вы нарушаете право на свободу вероисповедания — одно из основных прав, записанных во „Всеобщей декларации прав человека“! Почему вы убеждены, что я признаю себя принадлежащим к Святой Апостольской Римской Церкви и желаю восприять святое таинство по этому обряду? Я никогда не делал подобных заявлений. Быть может, со временем, когда я начну лучше разбираться в теологии и различных вероучениях, я изберу для себя протестантизм или православие. Но я могу избрать и ислам! Слышите вы, господа?! Я могу выбрать ислам, синтоизм, буддизм, даосизм или даже культ кандомбле, существующий где-то в Бразилии. Я могу стать даже иудеем! Это мое неотъемлемое право, и оно записано в Конституции, в Билле о правах Человека. А вы нарушаете это право! Почему вы решили, что Господу угодно, чтобы я стал Ричардом Брауном? С чего вы взяли, что я не хочу быть Моше Рабиновичем или Субхатом-сингхом? У меня есть право носить любое имя, а вы его грубо нарушаете!»

Поскольку защитить свои права я и на этот раз не смог, то мне пришлось подчиниться, и со временем, годам эдак к двум, я даже смирился с этим и стал отзываться на имя Дик.

В дальнейшем родители, а также и все остальные взрослые только и делали, что нарушали мои права. Мне ограничивали свободу передвижения, когда пеленали или сажали в манеж, а в более старшем возрасте — когда не выпускали гулять. Нарушали мое право на труд, когда запрещали браться за мытье посуды в трехлетнем возрасте. Наконец, нарушали мое право частной собственности, когда отбирали у меня в наказание любимые игрушки. Мое право на образование они нарушили, превратив его в обязанность и, опять же, лишив меня права выбора.

Наконец, я не выдержал и решительно сделал свой выбор, благо для этого был уже вполне зрелым. Я удрал из дома и завербовался в армию.

Многим мой выбор, безусловно, показался идиотским, но это впервые за все двадцать лет жизни был истинно МОЙ выбор, и я сделал его сам. Все это произошло в симпатично оформленном вербовочном офисе, где висел странный плакат с изображением козлобородого старика в цилиндре с полосами и звездами, под которым красовалась вызывающая надпись: «Я тебя хочу!», как будто старикан, тыкавший с плаката пальцем во всех входящих, был сексуально озабочен. Кроме старикана, можно было полюбоваться на отлично отпечатанные цветные фото с изображениями лихих парней в касках, в хаки или камуфляже, ракет, истребителей, авианосцев и другой дребедени, которой я впоследствии насмотрелся по горло.

Завербовавшись, я как-то неожиданно, хотя мне этого и не обещали, потерял все права: и на жизнь, и на свободу, и на стремление к счастью. Кроме того, едва научившись как следует стрелять, я угодил в край, в котором, помимо душного и влажного до плесени тропического климата, прелестных топких болот и джунглей, переполненных ядовитыми змеями, насекомыми и пиявками толщиной в сосиску, имелось неограниченное количество наркотиков, бледных спирохет и коммунистических партизан. Все эти удобства предоставлялись бесплатно, исключение составляли только наркотики и спирохеты. Основное развлечение сводилось к тому, чтобы убить кого-нибудь и при этом остаться живым самому. Это было почти сафари, по крайней мере, так считали вербовщики. Честно скажу, что у меня подобного впечатления не осталось. Я лично предпочел бы охотиться на тигров, слонов, львов и даже на крокодилов, но не на людей, к тому же вооруженных. Хотя эти люди и были коммунистами, то есть, по мнению капеллана Смитсона, теми, от кого Господь отвратил свой взор и лишил всяких надежд на вечное блаженство, нам от этого приходилось не легче. К тому же им, вероятно, помогал Дьявол. Об этом я подумал впервые после того, как остолопы из ВВС вылили на наш батальон канистру с напалмом, предназначенным для Вьетконга. Второй раз я подумал об этом, когда чья-то минометная батарея слишком рано перенесла огонь и накрыла, опять-таки, не коммунистов, а совсем наоборот. Впрочем, несмотря на мой скептицизм в отношении Господа Бога, он от меня не отступился. Я не подорвался на мине, не был проткнут бамбуковым колом в яме-ловушке, не был высосан пиявкой, не получил змеиный укус в шею и даже не заразился сифилисом. Бог не оставил меня и тогда, когда мы удирали на последнем вертолете из маленького городка, уже окруженного со всех сторон коммунистами. Одной рукой я держался за какую-то штуку, прикрученную — очень шатко! — к борту донельзя перегруженной тарахтелки, а второй — за штаны капеллана Смитсона, которые едва держались на его тощей фигуре и были к тому же полны свежего дерьма. Надо сказать, да простит меня Господь, что дерьмо у святого отца пахло совершенно так же, как у последнего рядового. Правая нога у меня стояла на кронштейне вертолетного шасси, а левой я вынужден был дрыгать в воздухе, потому что в нее вцепился один из наших местных союзников, который до того боялся встречи с земляками-коммунистами, что ради этого готов был выдернуть мою ногу из бедренного сустава. Он не отпускал ее до тех пор, пока капрал Бредли, висевший у меня за спиной вместо рюкзака, случайно не долбанул его ботинком по голове. После этого союзник, наконец, отпустил мою ногу, но в это время до земли было уже с полтысячи футов.

В конечном итоге я все-таки прибыл домой, получил какую-то медаль и расчет по контракту. Некоторое время я ничего не делал, ибо таков был мой свободный выбор, а после того, как деньги стали подходить к концу, — потому что не мог найти работы… Дело в том, что я обнаружил — хотя и не без удивления! — что мне чего-то не хватает. Разобравшись в своем внутреннем мире, я обнаружил, что, во-первых, не хватает денег, а во-вторых, тех занятий, к которым я привык на войне. Толковые ребята подсказали мне, куда обратиться, и очень скоро я оказался в Африке.

Здесь мне тоже пришлось защищать цивилизацию от коммунизма. Здешние коммунисты оказались неграми, нахальными и здоровенными, как Мохаммед Али. Если бы они не были идиотами, то давно бы занялись боксом и гребли большие деньги. Кроме того, они еще побаивались белых людей и стреляли, тщательно жмурясь. Поначалу вся война сводилась к тому, что мы ехали по саванне на французских «Панарах» и строчили по всему, что движется, благо патронов было много. И вот, когда сведущие парни утверждали, будто мы вот-вот займем столицу, где, говорят, в свое время было неплохо, нам наконец дали прикурить. Внезапно что-то завыло, засвистело и на нашу колонну градом посыпались 122-миллиметровые снаряды. В такой обстановке к перспективе наложить полные штаны надо относиться с пониманием. Потом выяснилось, что местным неграм помогают люди Фиделя и даже, возможно, русские. Поскольку мы удирали очень быстро, то мне так и не удалось в этом убедиться. Рассказывали, что когда кто-то из наших попадал в плен, местные жители изготавливали из них очень вкусное рагу, отбивные и фрикадельки. Не могу с уверенностью сказать, что это было именно так, ибо блюд этих лично я не пробовал.

Когда до границы оставалось совсем немного, неподалеку от грузовика взорвалась мина калибра 82 миллиметра, и один из осколков угодил мне в зад, да так ловко, что, пробив навылет обе половинки, ничуточки не задел костей. Три недели я пробыл в госпитале, где лежал на брюхе и пытался читать. В здешней библиотеке было полно книг на английском языке, правда, в основном британских писателей. Именно здесь я узнал о том, что, кроме Микки Мауса, Бэтмена, Волшебника из страны Оз, существуют еще Тристам Шенди, Калеб Вильяме, Родрик Рэндом и мистер Пикквик. Хотя их времена давно прошли, но

тем не менее, что-то общее между собой и этими парнями я находил постоянно. Конечно, книги эти были слишком толсты, чтобы я смог прочесть их от корки до корки, но избранные места меня немало позабавили.

Когда я наконец научился сидеть, мне предложили переехать в соседнюю страну, где тоже завелись коммунисты. В той стране, где я получил осколок, делать было уже нечего, нас оттуда выгнали. Честно скажу, что я десять раз подумал, прежде чем дать согласие. Если от Вьетконга я ушел невредимым, от «мувименту популар» заполучил осколок, но выжил, то в следующей стране, по логике событий, меня должны были убить. К тому же у меня появились весьма существенные сомнения относительно эффективности борьбы с коммунистами, поскольку они, словно тараканы по Гарлему, расползались по всему миру. У меня не было никаких сомнений, что и отсюда нас выгонят. Тем не менее, я все-таки поехал.

Оттуда нас действительно выгнали, но весьма корректно и культурно. Здешние белые люди, устав гоняться за партизанами, и партизаны, уставшие гоняться за белыми людьми, договорились провести всеобщие выборы. Все почему-то думали, что выберут здешнего епископа и его партию, но почему-то выбрали бывших партизан. После этого нас тихо рассчитали, впихнули в самолет и отправили в Европу, откуда мы разошлись кто куда.

Прилетев домой, я подсчитал приход и расход, после чего отметил, что рисковал, в общем, не зря. Я уже прикидывал, не обзавестись ли магазинчиком,

но тут мне позвонил один парнишка, которого я знавал еще по самой первой заварушке. Мы встретились в баре и, припомнив прошлое, поразмышляли о будущем. Узнав о том, что я собираюсь заняться делом, приятель усомнился в том, что у меня достаточно стартового капитала. На это я, как помнится, заметил, что не против был бы начать сразу с миллионов, но исхожу из того, что есть. Дружок усмехнулся и заявил, что знает, где можно получить контракт на миллион, но дело, вероятно, уж очень рискованное. То ли я был чересчур хмельной, то ли еще почему-то, но только я расхрабрился и списал у парнишки адресок.

На всякий случай я туда поехал, будучи убежден, что просто узнаю условия, а затем откланяюсь. По адресу оказалось агентство по торговле недвижимостью. Как предупредил парень, там следовало спросить Майка — без всякой фамилии. Милая девушка понимающе кивнула, нежно улыбнулась, а затем нажала кнопку. Явился здоровенный, как шкаф, негр и тоже очень вежливо пригласил меня

следовать за ним. Следовать пришлось в лифт, который увез нас по меньшей мере, на три этажа под землю. Я оказался в комнатушке, подозрительно похожей на камеру пыток, где меня встретили три плечистых молодца, а здоровенный негр, сопровождавший меня, начисто заслонил собой дверь. Парни вежливо обыскали меня, несколько раз сфотографировали и даже сняли отпечатки пальцев с обеих рук. После этого появился Майк. Он предложил мне виски. Подозреваю, что в стакане было какое-то снадобье, развязывающее язык. С разных сторон Майк и трое остальных стали задавать мне разные вопросы. Очевидно, то, что я им наболтал, их устроило, ибо они не стали растворять меня в серной кислоте и спускать в канализацию. Мне налили второй стакан, в котором, надо понимать, было снотворное. После этого стакана я проснулся неизвестно на какие сутки и не в подвале, а на какой-то секретной базе в горах, обросших джунглями.

Путь на Хайди

Когда я проснулся, мне вежливо растолковали, что я принят кандидатом в специальное подразделение особой секретности. Секретность этого подразделения, как мне объяснили, настолько велика, что я не имею права не только задавать какие-либо вопросы относительного того, что мне придется делать в дальнейшем, но и вообще что-либо спрашивать. Никаких гарантий личной безопасности, кроме страховки в миллион долларов, мне не обещали. Сказали только, что, если условия меня не устраивают, я могу отказаться, и тогда меня, опять же в сонном состоянии, вернут туда, куда я пожелаю. При этом вежливо намекнули, что о конторе Майка следует забыть навеки, а если я почему-либо не смогу сделать этого, то мне в этом обязательно помогут.

Последнее, я думаю, означало, что отказываться не следовало.

Я не задавал вопросов. Джентльмены объяснили мне все сами и были весьма предупредительны. Они пояснили, что с того момента, как я скажу «да», моя жизнь перестает мне принадлежать. Если меня после трех недель тестов отбракуют, то опять-таки предстоит усыпление и держание языка за зубами на воле. Однако в том случае, если я буду отобран в подразделение и со мной будет подписан контракт, сумма которого — страшно подумать! — сто тысяч в неделю, я уже не смогу выйти из игры иначе, чем на катафалке. По истечении контракта, то есть через пять лет, я получаю свободу с условием постоянного молчания в течение пятидесяти лет после того, как завершится срок контракта. Это меня вполне устраивало, ибо давало надежду дожить до восьмидесяти.

Три недели я проходил тестирование. Это отнюдь не означало, что я корпел над листами бумаги или шлепал по клавишам компьютера. Кое-что, конечно, я сдавал и письменно, и устно, и на компьютере, и даже на полиграфе «детектора лжи». Однако большую часть времени люди, которые проверяли мои способности, интересовались тем, как я умею убивать и калечить. Во всяком случае, я показал им все, чему научился в Азии и в Африке, и даже почему-то чуть-чуть больше.

Вместе со мной было примерно двадцать человек, которые точно так же маялись с этими играми. Довольно быстро они выбывали из наших рядов. Как они исчезали и куда — неизвестно. Утром, когда мы просыпались, могло кого-то не хватать. Перед занятиями инструктор мог сказать: «А вы, Рыжий, останьтесь в казарме!» После этого Рыжего больше никто не видел. Кстати, следует упомянуть, что никаких имен мы не имели — только клички. Их нам раздали в первый день. Меня звали Капралом — видимо, считали, что это звание ко мне подходит. Инструкторов было три. Все они ходили в вязаных масках и перчатках, с дымчатыми очками-консервами на глазах, и никто из нас ни разу в жизни не видел ни одного участка их тела. Таково было и наше одеяние.

Казарма представляла собой приземистый бетонный бункер без окон, но с кондиционером, водопроводом и канализацией. У каждого в казарме был свой отсек, где имелся необходимый набор удобств, позволяющий оправляться и умываться. Несомненно, там стояла и аппаратура прослушивания, а также скрытые телекамеры. Раздеваться, снимать маску и перчатки разрешалось только здесь. Общаться дозволялось лишь в присутствии инструктора. После выхода на очередные тесты, во время перерывов на завтрак, ланч, обед и ужин инструкторы приводили нас в казарму и запирали каждого в отсеке, где уже стояла еда. Откуда она появлялась и где ее готовили, так и осталось для меня загадкой — ничего похожего на кухню на базе не было, по крайней мере, на поверхности земли, в пределах ограды. Сколько вокруг базы было оград — никто не знал, а задавать вопросы запрещалось. Впрочем, нам ни разу за все время тестов не позволили идти куда-либо без инструкторов. Выйти из отсека без инструктора не мог никто. Дверь запиралась на ночь так же, как и в любой другой момент, когда мы находились там, с помощью электронного замка, код которого знал только инструктор. Где жили инструкторы и откуда они брались, мы не знали.

Через три недели нас осталось трое. Вообще-то говоря, я в этом не уверен, потому что определить точное число было сложно. О том, что вначале нас было двадцать или около того, я догадался по числу дверей отсеков. Однако на одном и том же занятии, редко присутствовало более десяти человек. Время приема пищи для разных групп было разное. Тесты тоже проходили в разных местах и в разное время. Отбой мог быть в три ночи, а мог — ив час дня. Расписание на каждый день знал только инструктор.

Совершенно индивидуальным был и медицинский контроль. Фраза: «Рыжий, останьтесь!» — могла означать и просто вызов к врачу. В дальнем конце нашего бункера-казармы была дверь, за которой имелся диагностический кабинет, оборудованный по самому последнему слову техники. Врач, одетый в противочумный костюм, то есть не менее безликий, чем у нас и инструкторов, самостоятельно брал все анализы, облеплял датчиками, осматривал, но не задавал ни одного вопроса. Никаких сведений о результатах этих тестов мы не имели. Убежден, что очень многие выбыли из игры именно после медицинских тестов.

Итак, до конца выдержали трое. По крайней мере, в конце третьей недели инструктор по завершении занятий сказал: «Завтра тесты кончаются, поздравляю, парни!»

Тем не менее, все продолжилось с утра как обычно. Меня и еще троих погрузили в маленький самолет и заставили прыгать. Я должен был прыгнуть без парашюта, а один из парней — передать мне его во время падения. Не знаю, кому нужен был этот цирковой трюк. У меня лично были серьезные сомнения, что все закончится хорошо. Подготовка к прыжку была довольно слабая, и мое мнение было, что проводить все в реальных условиях рановато. До этого мы два или три раза имитировали прыжок с передачей парашюта — то есть я получал парашют в воздухе, но на случай неудачи у меня имелся другой. А тут я прыгал совсем без парашюта. Никак не пойму, имело ли это какое-то практическое значение или нет.

Вроде бы все сошло неплохо. Во всяком случае, в моем мозгу отпечаталась яркая картинка того, как парень, по кличке Суинг, подплывает ко мне в воздухе, и я точно вдеваю себя в лямки, а затем отлетаю от Суинга и дергаю за кольцо. И дальше все пошло совсем прекрасно: хлопок, рывок, плавное снижение на поляну по спирали, мягкое касание на обе ноги… Однако хотя я ощущал, что жив, здоров и ничего со мной наяву не случилось, в мозгу постоянно крутилась блеклая, словно недодержанная размытая фотография, картинка совсем иного исхода. То ли я переволновался, то ли слишком уж четко представил себе, что могло произойти, но эта картинка не раз и не два всплывала из недр мозга и заставляла меня ежиться от ужаса. Причем, что особенно страшно, я почти физически ощущал тот порыв ветра, который отшвырнул меня в сторону от Суинга футов на шесть. Он не сумел приблизиться ко мне, и я понял, что это все… Может быть, мне пришло это в голову только после приземления, а может — еще до прыжка. Но странно: почему-то мое воображение отказывалось дорисовать к этому альтернативному исходу финал — удар о землю, собственный труп, видимый со стороны. Нет, дальше этого блеклая картинка не шла.

Так или иначе, но тесты для меня действительно закончились именно в этот день, остаток которого я помнил весьма смутно.

На следующее утро я проснулся совсем в другом месте. Куда делись остальные двое — понятия не имею. Здесь тоже были горы и джунгли, но тут мне разрешили общаться с теми, кого я мог бы назвать товарищами. Имен, правда, и здесь не называли, но, по крайней мере, разрешали видеть лица. Итак, в этом месте нас оказалось семеро: шесть мужчин и одна женщина.

Командиром нашей группы был некто Капитан. Впрочем, никто из нас не был уверен в том, что в действительности он не генерал или полковник. Он был больше других похож на супермена. У него было жесткое, резко очерченное лицо с оливковым загаром, правда, слегка испещренное разного рода рубчиками, шрамиками и оспинками. Все зубы у него были искусственные, и улыбался он словно голливудский актер — ослепительно. Впрочем, в этом ослепительном белозубии было что-то угрожающее. Возраст Капитана определить было очень трудно. Ему могло быть и тридцать, и шестьдесят.

Заместителем Капитана был сутулый, высокий парень, с длинными, как у хиппи, волосами, стянутыми тесьмой. Выглядел он весьма беззащитно — студент-интеллектуал, да и только. Он был очень вежлив, говорлив и мог часами рассуждать о высоких материях. Однако хотя дымчатые очки, которые он носил почти постоянно, придавали ему безопасный, успокаивающий вид, как, впрочем, и все остальное его обличье, парень этот был способен с пятидесяти метров из любого пистолета попасть в кружок диаметром в дюйм, причем сделать это десять раз подряд минимум. А удар его кулака запросто разбивал стопу в пятнадцать черепиц. Звали этого парня Комиссаром. Как мне кажется, он был вдвое опаснее для противника, чем Капитан, потому что его сила и ловкость были умело скрыты, а не выставлены напоказ, как у Капитана. Любой, видя Капитана, стал бы его остерегаться, но никто не стал бы остерегаться Комиссара — и поплатился бы, можно не сомневаться.

Третьим по старшинству был я. И здесь меня называли Капралом, поскольку мое положение в группе примерно соответствовало этому званию. Впрочем, все мы получили на редкость прочную и довольно удобную камуфляжную форму без каких-либо знаков различия, а потому похвастаться нашивками я не мог.

Рядовых было четверо: Малыш, паренек, голова которого терялась в облаках, а ботинки напоминали десантные баржи; Камикадзе, невысокий и некрупный парень, способный проделывать некоторые штучки из арсенала японских ниндзя, но не японец, а стопроцентный еврей; Пушка, огромный негр, лопавшийся от мышц, способный запросто поднять над головой Малыша в полном боевом снаряжении, то есть килограммов двести; наконец, единственная дама в нашей компании — Киска. Я бы лично предпочел называть ее тигрицей или пумой. Несмотря на то, что фигура у нее могла бы побороться за звание хотя бы «мисс Техас», а личико было вполне симпатичным, в рукопашном бою она была опаснейшим противником. Когда в первый день Малыш попытался в шутку ее обнять, Киска почти неуловимым, молниеносным движением локтя свалила его наземь, и он пять минут корчился от боли. А когда Пушка, решивший разыграть джентльмена, хотел было добавить лежачему Малышу, пятка Киски точно угодила ему в пах, и бедняга тоже пять минут приходил в себя. После этого Капитан и Комиссар провели с нами первую обстоятельную беседу.

В этой беседе они сообщили, что Киска, в принципе, имеет полное право убить любого из нас в порядке самообороны, но только в том случае, когда мы будем ей надоедать. Это, однако, не означало, что никаких сексуальных контактов с Киской не должно быть. Напротив, в служебные обязанности Киски это входило. С десяти до одиннадцати вечера и с шести до семи утра каждый из шести мог подойти к Киске со своей проблемой.

Жили мы здесь в маленьком домике в комнате десять на двадцать футов. Шесть коек стояли в ряд, изголовьем к стене, а седьмая, Кискина, — вдоль

противоположной стены, между двумя окнами. Никаких ширм или занавесок не было. Киска спокойно и без эмоций раздевалась донага, ложилась на койку и зажигала лампочку, стоявшую на тумбочке. Верхний свет тушили, и в течение часа, каждый, кто недостаточно утомился за день, мог прилечь к Киске и, как выражался Капитан, «сбросить давление в баках», а остальные — полюбоваться на эту процедуру и подождать своей очереди. За порядком смотрели Капитан и Комиссар, спорить с ними никто не решался. Они выкликали желающих, начиная справа или слева. Слева стояла с краю моя койка, справа — Камикадзе, дальше лежали соответственно Малыш и Пушка, а в центре — Капитан и Комиссар. Они, как правило, подходили к Киске последними — и не прогадывали, ибо именно с ними наша благодетельница обычно удовлетворялась сама. Непременным условием было применение презерватива, а также предварительное омовение. Утренний сеанс был для тех, кто решал потратить лишний час сна на усмирение утренней эрекции. Ровно в шесть автоматически включалась лампочка, гасшая в семь, и это означало, что Киска открыта для утреннего посещения.

Надо сказать, что подобный порядок, от которого, наверное, уже отвисли челюсти у всех пуритан, готовых разразиться гневом и яростью по поводу сущего разврата и прелюбодеяния, был лишь поначалу непривычен и воспринимался как какое-то развлечение. Когда прошел месяц наших тренировок, которые день ото дня становились все интенсивнее, изощреннее и вызывали все большую усталость, число желающих оказывалось невелико. Да и Киска, хоть и не отказывала, стала еще более безразличной к сексу, чем ранее.

Утро начиналось с того, что мы в семь часов вставали и, надев спортивные костюмы, бежали на стадион, до которого было примерно полмили, а после этого

— десять стандартных кругов по стадиону в среднем темпе.

Пробежавшись, приступали к упражнениям, которые были скомпонованы из разных систем гимнастики: йоги, ушу, цигун и еще чего-то. Потом шли завтракать в столовую, где был накрыт общий стол на семерых. Далее, чтобы дать пище усвоиться, шли заниматься испанским языком. Уже из этого нам стало ясно, что предстоит выполнять задачу где-то в испаноязычной стране, однако где — об этом мы не знали три месяца. После двух часов в лингафонном классе, где роль преподавателя, как почти на всех иных занятиях, выполнял Капитан, мы отправлялись на стрельбище и в течение двух часов практиковались в стрельбе из разных видов оружия и из самых невероятных положений. После ланча начинались тактические занятия. Мы учились захватывать самые разные объекты и участки местности до полного изнеможения, а затем топали обедать. После обеда нас ждал Комиссар, он вдалбливал в нас коммунистическую идеологию. Надо сказать, что мне эта доктрина показалась вполне убедительной, хотя, возможно, дело было лишь в том, что Комиссар отлично умел полемизировать и убеждать. Зачем мы изучали этот предмет, никто не спрашивал — лишних вопросов здесь тоже не поощряли.

После трех месяцев, наполненных различными видами боевой подготовки, где, помимо всего перечисленного, были уроки по вождению всяческой техники, начиная с джипа и кончая вертолетом, прыжки с парашютами разных систем, с разных высот и скоростей, погружения с аквалангом, подрывное дело, радиосвязь, медицинская помощь, ориентирование и выживание в тропиках, навигация и судовождение, — нам наконец-то в общих чертах объяснили, что задачу придется выполнять на острове Хайди. С этого момента нам запретили разговаривать по-английски, общаться мы должны были только на испанском, причем усердно отрабатывали особенности хайдийского произношения. Кроме того, Комиссар объявил, что отныне мы должны называть друг друга «компаньеро» и никак иначе.

Одновременно мы, не ослабляя интенсивности других занятий, стали в подробностях и досконально изучать остров Хайди во всех аспектах. Очень скоро мы узнали, что на острове существует тоталитарный военный режим антикоммунистического толка, главой которого является диктатор — генералиссимус Педро Лопес, а его многочисленная родня составляет местную элиту, которая владеет 95% всей земельной собственности. Диктатор опирается на пять тысяч полицейских и агентов секретной службы, а также на десятитысячную армию, в составе которой самой сильной частью является отдельная бригада коммандос, состоящая из четырех батальонов: «тигры», «ягуары», «пантеры» и «леопарды». Наиболее подготовленный батальон — «тигры». Из тяжелого оружия у армии Лопеса имеется тридцать устаревших истребителей «Ф-4» («Фантом»), двенадцать геликоптеров «Пума», сорок танков «М-48», десять танков «М-60» и тридцать танков «Шеридан». В наличии также тридцать 155-миллиметровых гаубиц на самоходных установках и двести бронетранспортеров «М-114». Судя по составу вооружения, у этого Лопеса были неплохие отношения с нашим правительством.

Что нам предстоит делать на острове, мы не знали до самого последнего момента. А он наступил ровно через год после того, как я вошел в двери «агентства по продаже недвижимости». В тот день, после обеда, Капитан буднично объявил, что нам предстоит ложиться спать, чтобы успеть выспаться до ночи. Такое уже не раз бывало, когда мы отрабатывали ночные действия и стрельбы, поэтому никто не удивился. Мы с радостью завалились спать и проспали до самого ужина, причем выспались прекрасно. После вполне обычного ужина Капитан приказал садиться в джип, за рулем которого был Комиссар. Джип покатил в сторону аэродрома. Ночные прыжки с парашютом тоже были не внове, и когда мы грузились в самолет, то были убеждены, что нас выбросят где-нибудь поблизости, и мы через час-полтора вернемся. Однако едва самолет оторвался от земли и, описав круг над аэродромом, лег на курс, Капитан объяснил, что сегодня мы начинаем выполнение задания, к которому готовились в течение года. Наша задача — высадиться на острове Хайди, организовать там партизанскую войну, свергнуть диктатора и установить коммунистическую диктатуру.

Честно говоря, у меня появились весьма существенные сомнения. Если бы я хотел поменять власть на Хайди, то с учетом тех сил, которые имелись у Лопеса, послал бы к острову авианосец и дивизию морской пехоты. Как-то не верилось, что семи человек будет достаточно. Но поскольку я отвык спрашивать и высказываться, то решил не любопытствовать. Точно так же поступили и остальные. Никто не спросил, зачем нужно свергать дружественного диктатора и устанавливать коммунистическую диктатуру.

Капитан также сказал, что за год у нас на счетах скопились очень круглые суммы с пятью нулями и те, кому повезет остаться в живых, вероятно, увеличат их до семизначных. А те, кому не повезет, могут оставить приличное наследство. Это тоже было сказано своевременно, потому что в этот момент мы тряслись над океаном на высоте примерно в тысячу футов. Хотя Капитан и убеждал нас, что радары Лопеса на такой высоте нас не засекут и, кроме того, специальный корабль радиоэлектронной борьбы ставит устойчивые помехи, я все-таки полагал, что возможность быть сбитыми не исключена. Если бы это случилось, то скорее всего у меня не появилось бы возможности оставить эти записки в назидание потомству. Впрочем, тогда я не пережил бы и массы дополнительных неприятностей, которые выпали на мою долю после того, как нас выбросили на парашютах с высоты в тысячу футов. Надо заметить, что это одна из очень противных высот, падая с которой никогда не знаешь, успеет ли парашют раскрыться полностью. Между тем она вполне достаточна для того, чтобы разбиться в лепешку.

Взятие города Лос-Панчос

К несчастью, мы не разбились и вследствие этого очутились в Сьерра-Агрибенья, месте, несомненно, малопригодном для жизни людей, но зато, как нам объяснили, весьма подходящем для начала партизанской войны. Мы плюхнулись в узкое, поросшее труднопроходимыми джунглями ущелье, между горами высотой в пять тысяч футов. Вместе с нами прилетел контейнер со снаряжением, к которому мы и собрались, спустя полчаса после прыжка. На нем был установлен радиомаячок, а у каждого из нас имелась миниатюрная рация, снабженная автоматическим пеленгатором, с помощью которого мы легко могли найти и друг друга, и контейнер.

Контейнер взвалили на Пушку и Малыша, а затем двинулись к пещере, которая, как объявил Капитан, была в двух милях отсюда. Пещеру мы нашли и, забравшись в нее поглубже, устроились на ночлег. Караулили попарно, разрешив спать всю ночь только Киске.

Утром Комиссар и Камикадзе ушли на разведку, четыре часа где-то шлялись, а затем Капитан и Комиссар, уединившись в дальнем углу пещеры, долго что-то обсуждали. Утряся все между собой, наши начальники, наконец, обратились к нам с речью:

— Компаньерос! — Комиссар напялил зеленый берет с красной звездой и стал похож на Че Гевару. — Что самое главное в партизанской войне? Самое главное

— это найти противника и учинить ему какую-нибудь пакость. Причем сделать это так, чтобы об этой пакости узнало как можно больше народу. Мы уже

несколько часов находимся на Хайди, а этот мерзавец Лопес еще и не догадывается, что в его владениях появились партизаны. И население страны, которое стонет под его кровавым игом, тоже ничего не знает. Чтобы о нас узнали, нужно совершить что-нибудь громкое. Надо срочно, даже очень срочно, что-нибудь взорвать, кого-нибудь убить или похитить. Начальство, которое нас сюда упекло, всю инициативу возложило на Капитана. Разведка, которую мы провели с Камикадзе, установила, что здесь, в горах, нападать не на кого и не на что. Мы не нашли вокруг ничего подходящего: ни маленького гарнизона, ни радиостанции, ни стратегического моста. Остается одно: атаковать город Лос-Панчос, находящийся в тринадцати милях к югу на побережье. О

подробностях доложит компаньеро Капитан!

— Итак, компаньерос, Лос-Панчос — город с населением в пять тысяч человек. Половина не имеет постоянной работы, а следовательно, недовольна режимом. В городе есть полицейский участок, разгромив который можно захватить оружие и, раздав его населению, пополнить отряд местными жителями. Кроме того, там имеется частная радиостанция «Вос де Лос-Панчос», работающая на длинных волнах и более-менее слышимая на всей территории острова. Если мы захватим ее, то сможем оповестить хайдийцев о начале восстания против режима Лопеса. Наконец, в Лос-Панчосе есть два или три отеля, где бывают иностранные туристы, которых очень удобно брать в заложники. Выступаем сегодня ночью!

Вышли мы, впрочем, еще засветло. Тринадцать миль были пройдены относительно быстро. Мы подошли к городу как раз в тот момент, когда солнце, булькнув, исчезло в Атлантическом океане и Лос-Панчос погрузился во тьму, украшенную несколькими десятками тусклых огоньков. Мы хорошо изучили план городка и разработали наикратчайший маршрут для того, чтобы незамеченными выйти к полицейскому участку. Впрочем, если бы мы просто, не прячась, пошли по улицам, эффект был бы такой же. Жители сидели по домам и смотрели телевизоры. Судя по всему, шел какой-то захватывающий детектив местного производства. Телевизоры во всех домах были включены на максимальную громкость и из всех окон слышались одни и те же звуки: автоматные очереди, вопли, зубодробительные удары, а также рев автомобильных моторов. Возникавший в результате стереофонический эффект создавал впечатление, будто по всему городу идут драки, погони и перестрелки…

Полицейский участок мы нашли быстро. Капитан рассчитывал, что в нем будет немного народу, но на деле там не оказалось никого. Когда Пушка и Комиссар резко навалились на дверь, оказалось, что она не заперта. В этой одноэтажной хибарке не было даже мышей. Мы решили поискать оружие, но и его тоже не нашлось, за исключением плетки, которая хранилась здесь, по-видимому, еще с колониальных времен, да пары наручников, возможно, менее древних, но зато гораздо более ржавых. Никакого досье или картотеки на неблагонадежных, которых Капитан хотел набрать к нам в «армию освобождения», тоже не оказалось. Имелся только журнал приема и сдачи дежурств.

Единственной пользой от этого журнала было то, что мы нашли в нем домашние адреса полицейских Переса и Гомеса, а также ночного сторожа Альберто Вердуго. Из этого мы заключили, что никаких иных правительственных сил в городе нет, и мы обладаем над ними более чем двойным превосходством в силах. Капитан уже хотел приказать идти по домам и брать полицию, пока она спит, но тут в полицейский участок вошел ночной сторож с фонарем и бейсбольной битой в руках. Это было все его вооружение. Увидев нас, то есть семерых вооруженных до зубов людей в маскировочной униформе с красными звездами на беретах и кепи, он ничуть не испугался и даже, как нам показалось, не удивился:

— А-а-а! Вот вы и пришли! Вы, должно быть, от Че Гевары? Ой, забыл, ведь Че убили… Значит, вы от Фиделя! Это очень хорошо! У нас давно пора установить какую-нибудь власть… Стало быть, вы эти самые, партизаны? Давно у нас их не было. Лет эдак… сорок, а может, пятьдесят. Да, все пятьдесят! Или около того… Последний партизан, которого я видел сам, был Антонио. Вы про него, конечно, не слыхали, вы мальчики молодые, не помните. Так вот, автоматов у него не было, зато отличный был кольт… Сам дон Хосе Лопес, отец нынешнего президента, был тогда начальником жандармерии в нашем округе. Его люди ловили Антонио пять лет, и что вы думаете? — старик на секунду прервал свой словесный понос и прищурился. — Что вы думаете?

— Он удрал? — на всякий случай спросил Комиссар, ошалев от дедовского темперамента.

— Его поймали! — радуясь тому, что мы не угадали, прохихикал этот рамолик. — Вот так! Вешали его потом в самом Сан-Исидро, на площади, большое уважение оказали. Его приветствовали, как Мариньо… А вы помните Мариньо?

— Это матадора? — припомнил Капитан. — А как же!

— Ты, сынок, небось был еще мальчишкой, а я тогда уже в летах был! А где ты видел Мариньо?

— Где-где! В Сан-Исидро, конечно… — Капитан, да и все прочие, явно уставали от словоохотливого старика.

— Ну да, я опять забыл, ведь у вас на Кубе коррида запрещена, потому что не хватает мяса… Так вот, Антонио приветствовали, словно Мариньо, девушки бросали в него букеты цветов, а полицейские отдавали ему честь саблями. Вот так! — и дед Вердуго, подняв в кулаке бейсбольную биту, положил ее на плечо и выпятил пузо.

— Конечно, если бы народу собралось побольше, его бы не решились повесить. Но была сафра, все рубили тростник, а те, кто не был занят, очень хотели, чтоб его повесили. Все-таки развлечение. Никто не перерубил веревку, на которой висел Антонио! Он так и висел, пока не умер, честное слово, сеньоры! Правда, я уже не очень помню, за что его повесили. Кое-кто говорил, что он ограбил банк в Сан-Исидро и застрелил при этом кассира. Ну, положим, банк он действительно ограбил, но никто сейчас не помнит, зачем он это сделал. Не верьте тем, кто говорит, будто он просто так ограбил, как все банки грабят. Уж я-то знаю, что он сделал это для революции. И поверьте, сеньоры, он настоящий партизан. Ведь партизаны грабят банки, чтобы делать революцию? Верно? А вы скоро сделаете революцию?

— Хватит! — утомленный Капитан произнес это резко. — Веди нас к Пересу!

Старик, услышав в голосе Капитана стальные нотки, заткнул свой фонтан и беспрекословно повел нас по пустынным улицам к дому, где на законных основаниях дрых старший полицейский Перес.

Жилище старшего полицейского оказалось грязным двухэтажным строением, нелепо громоздившимся посреди двора, заваленного разными предметами. Различить, что это были за предметы, было трудно, но вот споткнуться об них и расшибиться — запросто. Кроме того, старик Вердуго вдруг стал изо всех сил чихать и кашлять. Капитан молча показал старику на автомат, и кашель стих. Однако свое черное дело старик уже сделал.

— Эй ты, старый осел! — услышали мы мощное контральто. — Раскхекался тут! Хуан спит и пить с тобой, скотиной, не пойдет! Он и так нализался как свинья!

— Сеньора, — строго сказал Капитан, — нельзя ли потише, черт побери?

Кончита возникла на пороге с фонарем в руках и внушительной скалкой. Массивная, приземистая мулатка была похожа на самоходную бочку. Капитан навел на толстуху автомат.

— Нам нужен ваш муж! Мы — партизаны.

— Святая Мадонна! — ахнула Кончита. — Бандиты!

— Тихо! Где твой муж?

— Да говорю же вам, — резко понизив голос, ответила сеньора Перес, — он пьян. Спит и лыка не вяжет.

— Малыш, — приказал Капитан, — посторожи-ка этих! Остальные — за мной!

Переса мы действительно обнаружили спящим. Ни пинок в зад, ни пара оплеух в чувство его не привели.

— А он не сдох случайно? — спросила Киска, которая стояла ближе к выходу и не слышала сопения.

— Ну да, — хмыкнул Капитан, разглядывая бутылки, стоящие на столе. — Он выдул бутылку рома и не меньше литра пульке. Наверняка после того, как в нем уже было три-четыре литра выпитого на службе. С этим все ясно…

Мы вышли на крыльцо, и Капитан сказал:

— Малыш, останешься пока здесь. Посмотришь, чтобы чета Перес спокойно провела ночь и никуда не бегала… Ты понял?

— Да, компаньеро!

— А ты, старик, отправишься с нами. Покажешь, как пройти к Гомесу.

— Вряд ли вы застанете его дома… — хихикнула Кончита. — Он скорее всего у Сильвы… Дед Вердуго закашлялся.

— Чего кхекаешь, старый хрыч? Ты еще не сознался, что полицейский Гомес твой внук? — съехидничала Кончита.

…Для начала мы все-таки решили заглянуть к Гомесу домой, тем более, что это было совсем неподалеку. У небольшого дома под вполне приличной

черепичной крышей дед Вердуго опять раскашлялся. По знаку Капитана мы заняли вокруг дома боевые позиции, а Капитан приказал сторожу:

— Стучи в дверь и скажи, что это ты, пусть откроют! Дед постучал своей бейсбольной битой по двери.

— Линда, открой, я по делу! Скажи, Марсиаль дома?

— Да нету его… Где ж ему дома быть? Он в полиции, дежурит, — отозвался старческий женский голос.

— Нету его в полиции! — сказал дед, опасливо поглядывая на автомат Капитана. — Открой…

— Да к Сильве он ушел, дедушка, — наябедничал девичий голосок, — там и ищи…

— Где это? — спросил Комиссар. Дед безмолвно указал битой в проулок.

Дом Сильвы мы обнаружили быстро. На сей раз деда оставили под охраной Киски на дальних подступах к цели, чтобы он там кашлял и чихал в свое удовольствие.

— Они на чердаке, — Капитан прислушался к приглушенной возне и смешкам. Телесериал, видимо, закончился, и над городом стояла почти идеальная тишина.

По приставной лестнице мы бесшумно влезли на чердак, и мощный аккумуляторный фонарь, который держал Пушка, осветил весьма любопытную картину. На старинном пружинном диване, в чем мать родила, лежали двое: он и она. По полу были разбросаны различные предметы дамского туалета и полицейского обмундирования. Портупея с «кольтом» 45-го калибра висела на крюке, вбитом в коньковый брус.

— Каррахо! — зарычал Гомес, но вовремя увидел нацеленные на него стволы. Девица ошалело выкатила глаза. Она так напугалась, что даже завизжать не могла и тем избавила нас от лишних хлопот.

— Тихо! — Комиссар поднес палец ко рту и снял с крюка кобуру с «кольтом» Гомеса. — Мы партизаны, юноша. Прошу вас, не надо резких движений…

— Правда? — спросил Марсиаль, удивленно вытаращив глаза. — Откуда ж вы взялись?

— А что, министр безопасности вам циркуляр не присылал? — саркастически осклабился Капитан.

Сильва, закрыв все, что могла, руками и ногами, сжалась в комочек на уголке дивана.

— Одеться-то можно? — проворчал Гомес. Он не очень понимал, что произошло, и смотрелся круглым идиотом. Я, честно сказать, ему немного сочувствовал. Во всяком случае, мне бы не хотелось, чтобы меня когда-нибудь потревожили…

— Одевайтесь, — сказал Капитан, и Пушка, нагнувшись, поднял с пола штаны Гомеса. Наскоро ощупав их и убедившись, что второго пистолета у полицейского нет, он бросил их пленнику.

— К сожалению, отвернуться мы не можем, — извинился Комиссар, галантно собрав экипировку Сильвы. — Сами понимаете, это необходимость…

— Парни, — подтягивая штаны, спросил Марсиаль, — это точно не розыгрыш?

— Нет, — сказал Капитан.

— Значит, вы и застрелить можете? — От этого вопроса даже Капитан улыбнулся.

— Сколько тебе лет, малыш? — поинтересовался наш командир.

— Двадцать пять, — ответил Марсиаль, хлопая глазами. — А что?

— Если б ты на моих глазах не трахал эту стервочку, то я бы подумал, что тебе нет десяти, — покачал головой Капитан. — Пора бы подрасти.

— Ну а что делать-то? — глупо спросил Марсиаль.

— Проводишь нас к мэру.

— Разве я против?

— Марсиаль, внучек, ты жив? — спросил дед Вердуго, когда все спустились с чердака.

— Я военнопленный, — гордо объявил Гомес, держа руки на затылке.

Киска и Камикадзе получили задачу отвести сторожа и Сильву в полицейский участок, где имелась камера, и дать им возможность отдохнуть до утра. После этого нужно было привести туда же Переса с его Кончитой и бабку Линду с сестрой Гомеса, а Пушку и Малыша прислать в распоряжение Капитана.

Они могли понадобиться при штурме мэрии.

Дом мэра находился на единственной площади Лос-Панчоса, напротив церкви, там же находилась и мэрия.

Около запертой калитки в старинной кованой ограде Марсиаль остановился.

— Там раньше была злющая собака, — сообщил он, нажимая кнопку звонка. Собака действительно залаяла.

— Что-то он не идет, — проворчал Гомес, — спит небось уже. А чего сказать-то?

— Скажите, что город занят партизанами и власть перешла к революционному комитету.

— А чего, сами сказать боитесь, да?

— Мы не хотим, чтобы он суетился. Если он услышит из твоих уст, что власть перешла к нам, то сразу поймет, что ему не на кого больше надеяться.

— Конечно, Переса-то ведь не добудиться… Только вы зря боитесь, что он вас застрелит. У него даже дробовика нет. А у вас у всех автоматы… Значит, мне надо сказать, что я уже сдался? А что мне за это будет?

— В живых останешься, — пожал плечами Комиссар.

— И все? — разочарованно протянул полицейский.

— Ты и понятия не имеешь, как это много, малыш! — Капитан отечески хлопнул Марсиаля по заднице. — Кстати, еще лучше будет, если ты скажешь, что перешел на сторону партизан.

— Ну нет, я так не договаривался. Да меня за это с работы уволят, даже посадить, пожалуй, могут… Нет, я человек пленный, подневольный, меня силой заставили — и все. Переговоры — пожалуйста, а к вам — извините. Мне и так достанется за то, что вы кольт сперли. Из жалованья вычтут, а он на базаре полтораста песо стоит.

— А чего ж ты в долю просился? — усмехнулся Капитан.

— Так я думал, что вы партизаны по уголовной части, а у вас политика… Нет, я лучше буду пленный. Вы должны меня арестовать и где-нибудь посадить. Сажать лучше всего к нам в участок. Днем там в камере прохладно, а ночью почти нет москитов. Можете и Переса туда принести, и деда Вердуго… Только сперва пусть он пульке притащит.

Тем временем на дорожке маленького сада, окружавшего дом мэра и мэрию, послышались шаркающие шаги, и перед калиткой, позевывая, появился лысый толстяк в черных очках, в шортах, шлепанцах на босу ногу и голубой майке «Адидас», туго обтягивающей пузо.

— Сеньор мэр, — торжественным голосом объявил Гомес, — честь имею доложить, что вверенный вам город захвачен партизанами. Жертв нет, весь личный состав полиции взят в плен, сторож Вердуго тоже. По поручению вот этих предлагаю вам тоже сдаться.

— Разумеется, разумеется! — закивал мэр, увидев автоматы. — Но неудобно же встречать дорогих гостей на пороге. Прошу в дом!

Мэр проводил нас в свой кабинет и достал бутылку отличного рома.

— Скажу откровенно, сеньоры, — сообщил он, наливая рюмки, — что я еще в университете сочувствовал коммунистам. Да и сейчас я им очень сочувствую. Знаете, я когда-то даже купил портрет Фиделя, и он висел у меня над кроватью в кампусе. Но потом как-то отошел от борьбы. Дела, коммерция, девочки, знаете ли… А вот сейчас увидел ваши бороды, оружие и пожалел, что не смог идти до конца. Эх, где мои тридцать лет! Я бы непременно присоединился к вам. А сейчас, увы, я уже стар. Мне уже сорок пять!

— Должно быть, вы собираетесь на пенсию? Кстати, а почему вас выбрали мэром? Или у вас мэров не выбирают?

— Почему? Выбирают. Господин начальник полиции округа всегда выбирает меня. Он, как приедет, разнесет этих пьяниц Переса и Гомеса, а потом громко так скажет: «Этот старый Фелипе Морено опять будет мэром! Слышите вы, свиньи!»

— После стаканчика такого рома я бы тоже предложил вашу кандидатуру, — заметил Капитан, смакуя благородный напиток.

— Нет, после этого всегда проводились выборы, и все сто процентов голосов

отдавали за меня.

— Понятно… — хмыкнул Капитан. — Но теперь так не будет! Мы проведем в муниципалитет истинных представителей народных масс!

— Конечно, конечно! С проклятым прошлым надо кончать, — заторопился мэр.

— Мы выберем истинных революционеров, самых лучших людей, пострадавших от хунты. Вот, например, мой кузен Кристобаль Морено — очень революционно настроен. В прошлом году жандармы Лопеса, эти кровавые палачи, отобрали у него водительские права, утверждая, что он виноват в превышении скорости. Но мы то знаем, что все это ложь, провокация против борца за свободу. О, если бы вы знали, как мой кузен ненавидит диктатуру! Вы бы назначили его президентом!

— Да, я бы на его месте после этого ушел в партизаны… — с весьма умело сыгранным сочувствием кивнул Капитан.

— Конечно, он только, наверное, не успел купить автомат! — поддакнул и я, слегка икнув. Ром уже действовал.

— Нет, — огорченно вздохнул мэр, — автоматов в этом году нигде не было в продаже.

— До чего же этот Лопес довел страну! — возмутился Капитан. — Даже автоматов народу не хватает!

— Да, да! — скорбно пожаловался мэр. — В прошлом месяце опять выросли цены на французский коньяк, маринованные анчоусы, швейцарский сыр и платиновые зубы. Страна идет к экономическому краху!

— Все это тяжело, — согласился Капитан. — Но мы все преодолеем!

— Да здравствует революция! — воскликнул мэр и поднял рюмку. Мы чокнулись и выпили. Это была уже, по-моему, пятая рюмка. Потом снова чокнулись и снова выпили, а потом еще, еще и еще… Подозреваю, что на душу пришлось не менее галлона. В финале я запомнил какое-то белое облако, которое выплыло откуда-то и окутало меня атмосферой из паров духов, пудры и крема… Вскоре все исчезло. Впору было подумать, что я помер.

Дурацкий сон N 1 Ричарда Брауна

Почему я считаю этот сон дурацким? Да потому, что люди редко видят во сне то, чего они никогда не видели, и уж совсем никогда не видят то, о чем никогда не слышали. Я имею в виду, конечно, нормальных, психически здоровых людей. Вероятно, от чрезмерно большой дозы спиртного что-то сдвинулось у меня в мозгах, и я временно свихнулся. Еще одно подтверждение тому: в обычных снах отсутствуют, как правило, такие ощущения, как запах, тепло, холод, сырость. А здесь они были, пожалуй, самыми главными.

…Я ощущал, что туго связан по рукам и ногам. Нет, это были не веревки. Куски ткани, обмотанные вокруг моего тела, лишали меня возможности шевелить конечностями и поворачивать голову. Лишь рот, нос и часть лба оставались открытыми, и они чувствовали холод. Не прохладу, не ветерок, не освежающую благодать, а злой, щиплющий мороз. Такой я ощущал лишь однажды, когда ездил на каникулы в Канаду. Но этот был сильнее. Я видел пар, который вырывался у меня из ноздрей при каждом выдохе.

Я ощущал, что меня куда-то везут. Характерного гула мотора не слышалось, не чувствовалось вибрации, но что-то заставляло покачиваться то сооружение, внутри которого я находился.

Таковы были самые первые видения, в которых не ощущалось страха или хотя бы чего-то пугающего. Даже мороз меня не сильно беспокоил, потому что опутывавшая меня ткань была сухой и теплой. Глаза у меня то открывались, то закрывались, мне хотелось спать. Во сне!

Наверное, я действительно заснул во сне, потому что некоторое время ничего не видел и не чувствовал, но это продлилось недолго. Во всяком случае, мне так показалось.

Сначала я почуял грубое прикосновение рук, которые меня сцапали — огромных и очень сильных, потому что они мгновенно подняли меня куда-то вверх. Лишь тут я успел открыть глаза и заорать от страха, потому что увидел огромное лицо с вытаращенными темными глазами и ртом, обдавшим меня непривычно вонючим запахом дрянного табака и алкогольного перегара. Кажется, это было женское лицо. Мне запомнились только черные слипшиеся волосы, выбивавшиеся из-под толстого серого платка, и огромный сизый нос с большой царапиной на правой ноздре. Дикий ужас заставлял меня орать нечто невразумительное. Лишь где-то на уровне подсознания я понимал, что надо бы крикнуть: «Помогите! Полиция!» — или что-то в этом роде. Но я не знал, как произносятся эти слова, и просто орал, точнее, визжал тоненьким, поросячьим голоском. Страшная женщина перехватила меня поудобнее, повернула, и на какую-то секунду я увидел голубую детскую колясочку с разноцветными шариками-погремушками, протянутыми поперек кузова, и откидным клеенчатым пологом. Голову даю на отсечение, что колясок такой конструкции я никогда в жизни не видел и не мог видеть. Еще перед моими глазами успело промелькнуть чистое голубое небо и яркое, но совершенно не греющее солнце. Затем я уткнулся лицом в жесткий мех, пахнущий нафталином и какой-то тухлятиной. Кроме того, женщина-монстр так прижала меня к себе, что я едва не задохся. А перед глазами все виделась голубая колясочка, теплая, уютная, привычная… Ни одно живое существо в этот миг не было мне дороже, чем эта бездушная вещь! Тоска по колясочке разрывала мою душу! Кто были те негодяи, что так грубо выдернули меня оттуда?

Задохнуться я не задохнулся, но принужден был долгое время нюхать нафталин и запах прелого меха. Я слышал гомон толпы, шум города, скрип снега под ногами той, что куда-то меня тащила, ее сопящее дыхание. Мои нос и щеки согрелись, зато откуда-то снизу, от ног, ощущались холод и сырость. Потом во

всех этих ощущениях настал перерыв. На какое-то время я погрузился во тьму.

Когда тьма рассеялась, я увидел много — не меньше десятка! — галдящих людей и закашлялся от едкого табачного дыма. То, что этот дым был табачным, а не каким-то иным, понимал тридцатипятилетний Ричард Браун. Тот младенец, которым я был во сне, этого знать еще не мог. Тем не менее, я смотрел на мир его глазами. Я был младенцем!

Люди, толпившиеся вокруг стола, под тусклой лампой без абажура, говорили громко, хохотали и курили, обдавая меня дымом. А я лежал перед ними, распеленутый, голенький, дрыгал ножками и хныкал. По большей части это были женщины, смуглые, в черных косынках с яркими цветами на головах, с огромными серьгами в ушах, бусами и ожерельями из металлических бляшек на шеях. На плечах у них были серые пуховые платки. Все это опять-таки определил капрал Браун, а младенец только таращился на непривычные предметы и повизгивал от страха.

Женщины расступились, и к столу подошел тучный чернобородый мужчина в черном пальто и широкополой шляпе. На его руке сиял огромный золотой перстень-печатка с выпуклым изображением швейцарского креста или знака «+» — этого определить точно даже взрослый Браун не мог. Он прикоснулся перстнем к моему лбу и сказал что-то непонятное. А потом захохотал и сделал «козу», то есть сунул мне — младенцу — два пальца под нос и сказал что-то вроде «утю-тю-тю-тю!».

Я боялся их всех. Потому что они курили трубки, словно индианки, — это сравнение нормального Брауна, разумеется! Потому что гоготали и говорили на непонятном языке, которого и взрослый Браун никогда не слышал. Именно на этом языке мужчина, видимо, он был вождем, отдал распоряжение, после которого меня стали запеленывать. Но это были уже не мои пеленки! Я почуял разницу кожей и, будь у меня возможность говорить, заорал бы: «Вы мошенница, мэм! У меня были отличные, теплые и сухие байковые пеленки, а вы заменили их какой-то сырой дерюгой, которую сто лет не сушили и не гладили утюгом! Немедленно возвратите мне мои личные вещи или я позову полицию!» Увы, если содержание воплей, которые издавал младенец, было примерно таким, то гнусные похитительницы пеленок их не понимали. Они сунули мне в рот какую-то кислую, уже обслюнявленную кем-то пустышку и заставили меня в буквальном смысле заткнуться. В довершение всего они лишили меня нежного теплого ватного одеяльца из голубого атласа и замотали в какое-то тощее, грубое и колючее, не то из верблюжьей шерсти, не то из наждачной бумаги. Поверх него — уж лучше бы наоборот! — накрутили серый пуховый платок, пропахший нафталином и табаком. Затем меня туго стянули какой-то тряпкой или косынкой. Вновь мой носик уткнулся в колючий, шершавый мех воротника. Опять промелькнул сизый нос с царапиной. Я хлюпал пустышкой и молчал, но мне было очень страшно.

Люди, похитившие меня и мои пеленки, гурьбой вышли на холод. Он стал еще злее, потому что дул сильный ветер. Солнца и неба не наблюдалось, кругом был мрак, зловеще подсвеченный желтоватыми пятнами тусклых фонарей и прямоугольных окон невысоких домов. И еще скрипел снег, то синий в тени, то желтоватый под фонарями.

Подъехало что-то большое и страшное. Большой взрослый Браун узнал в нем автобус, но мог бы поклясться, что не знает, какой он марки, и дать голову на отсечение, что никогда таких автобусов не видел. Младенец-«я» перепугался до дрожи, когда этот монстр, светивший фарами и заиндевевшими окнами, утробно рыча двигателем и выпустив из выхлопной трубы облако дыма, приблизился к группе людей, стоявших на снегу у фонарного столба. Пустышка выпала у меня изо рта, и я заорал, но женщина, державшая меня на руках, ловко успела подхватить пустышку в воздухе и вновь запихала ее мне в рот. Я опять вынужден был замолчать… И проснулся.

Борьба продолжается

Проснулся я, видимо, не раньше полудня следующего дня. Из этого следовало, что проспал я часиков десять. На мне не было ничего. Под головой у меня обнаружилась пышная подушка, а под левой рукой — нечто похожее на вымя коровы-рекордистки. Я открыл глаза и попытался приподнять очугуневшую с перепоя голову. Вымя было отнюдь не коровье, а женское. Чуть дальше лежало еще одно такое же. Назвать их как-то благороднее у меня язык не поворачивается. Все остальное, что было приложено к этому чудовищному бюсту, поражало воображение и будило во мне непреодолимый ужас. Мне пришлось собрать остаток сил, чтобы выбраться из-под переброшенной через меня огромной ляжки весом не менее чем в полтораста фунтов.

Я обнаружил, что нахожусь в просторной и со вкусом обставленной спальне, разглядел через щели опухших с похмелья глаз свое оружие и одежду. Я уже успел надеть штаны, когда мое отсутствие в постели было обнаружено.

— Куда же вы, сеньор партизан? Вы же меня национализировали? — невероятно писклявым голосом провизжала супертолстуха.

— Не помню, — честно признался я.

— Боже мой! — всплеснуло руками чудовище. — Я жена мэра, Мануэла Морено, вы вчера объявили меня национализированной, увели сюда и… Это было так прекрасно! Да здравствует национализация женщин! Вива!

Я ощутил, будто подо мной разверзается пол. Точнее, я бы очень хотел этого, но пол оставался целехонек. Проваливаться было некуда. Ощущение было такое, будто мне сообщили о том, что я изнасиловал свиноматку.

— А где ваш муж, сеньора?

— Как, вы не помните? Он же арестован как коллаборационист и сторонник Лопеса!

— Не может быть… — Я поскреб в затылке. — Мы так мило сидели, выпивали…

— Ну да, — кивнула сеньора Морено, совершенно не заботясь о том, чтобы одеться. — Но так было до того момента, когда в комнату вошла я. А как только я пришла, ваш капитан или генерал, точно не помню его чина, объявил меня национализированной. Вы его, кажется, поддержали и требовали немедленно издать декрет о расторжении всех браков и полной национализации женщин. Фелипе это почему-то не понравилось, он сказал, что жена — это не частная, а личная собственность и об этом он даже что-то читал у Карла Маркса. А вы, если я не ошибаюсь, двинули его кулаком и крикнули, что он реакционер. Капитан объявил его арестованным, взял за шиворот и посадил в туалет. Фелипе кричал, что он не виноват, что его должны выпустить, что он сторонник демократического социализма, борец за свободу гомосексуализма, а ортодоксальные коммунисты — сволочи. Тогда вы, сеньор, открыли дверь, но не выпустили Фелипе, а обмакнули его головой в унитаз. При этом вы кричали здравицы в честь Брежнева и Фиделя. Ваш капитан заснул, несмотря на то, что Фелипе в туалете скандировал: «Свободу! Свободу! Свободу!» — а потом кричал,

что нельзя человека за политические убеждения сажать в карцер и поить водой из унитаза. Потом он начал блевать и заснул. А вы взяли меня на руки и отнесли сюда…

— Поверьте, сеньора, мне не хотелось этого! — Я подхватил автомат и как можно скорее покинул дом.

Выскочив на площадь перед мэрией, которую ночью как следует разглядеть не сумел, я завертел своей чугунной головой, будто надеялся увидеть кого-то из своих. Но площадь была пустынна.

Посередине ее стоял памятник какому-то испанцу, который в XVI веке открыл, на нашу голову, этот дурацкий остров. Первооткрыватель стоял, гордо держа в руке обнаженную шпагу, но повернута она была так, будто испанец, проголодавшись с дороги, собирался зажарить на ней курицу. Вероятнее всего, именно о курице и мечтал тот неизвестный мне скульптор, который отлил из бронзы это чудо. Помимо шпаги-вертела, которую конкистадор держал почему-то левой рукой, немаловажной деталью памятника был голубь Мира с оливковой ветвью в клюве. Голубь, рожденный фантазией, как мне казалось, очень голодного скульптора, напоминал перекормленного каплуна, а оливковая ветвь смахивала на связку лаврового листа для приправы. Наконец, правая рука испанца как-то уж очень хищно тянулась к шее голубя-каплуна, хотя по замыслу заказчика конкистадор должен был осенять себя крестным знамением. У подножия монумента были установлены четыре старинные мортиры, в которые местные жители плевали как в урны и кидали туда окурки сигар. Но самым любопытным было то, что лицо памятника было обращено не к церкви или мэрии, а в сторону пивной, или пулькерии, как ее здесь именовали.

Жарища стояла жуткая, и я сунулся в пулькерию. Как-никак, мне необходимо было промочить горло.

В пулькерии, расположенной ниже уровня почвы, оказалось вполне прохладно, работал кондиционер и не было ни одного посетителя. Хозяин открыл для меня банку «Карлсберга», я плеснул прохладную благодать в глотку и понял, что жизнь все еще прекрасна, даже если приходится устраивать коммунистическую революцию.

Я раздавил еще баночку и только тут вспомнил, что у меня нет ни сентаво местных денег, да и долларов тоже. Меня ничуть не удивило, что хозяин и бровью не повел относительно моего вооружения и одежды.

Когда банок из-под пива стало пять, в пулькерию заглянул Комиссар. Он был очень озабочен: Капитан приказал ему созвать митинг. Солнце немного сдвинулось в сторону от зенита, тень от монумента легла на площадь, и стало попрохладнее. На площади появился поначалу дед Вердуго в сопровождении Малыша и Киски. Потом притопал оркестр добровольных пожарных, заигравший «Марш 26 июля». Я подошел к нашим и узнал, что Капитан вчера ночью, оказывается, не только запер мэра в сортире, но и реквизировал пулькерию, объявил ее национальным достоянием и велел кабатчику поить всех желающих за деньги мирового капитала. Именно поэтому, ожидая, когда мировой капитал раскошелится, хозяин пулькерии и не взял с меня ни гроша.

Привлеченный музыкой пожарных, на площадь повыползал народ, и Комиссар объявил митинг открытым; Он трепался почти полчаса, объявил Лос-Панчос освобожденной территорией, призвал жителей записываться в национально-освободительную армию, создать в городе революционный комитет и неустанно бороться с врагами. После этого еще десять минут орал Капитан, сильно охрипший от вчерашнего. Капитан объявил об аресте мэра и смещении всех муниципальных советников, упразднении полиции и переименовании ее в народную гвардию. Начальником народной гвардии, председателем ревкома и командующим национально-освободительными силами города Лос-Панчоса Капитан приказал избрать деда Вердуго. Никто не воспротивился. Комиссар сбегал в ближайшее похоронное бюро и «именем революции» реквизировал там алую ленту с золотыми буквами; «Дорогому и незабвенному», — которая, очевидно, предназначалась для надгробного венка. Ленту повязали деду Вердуго через плечо, а также повесили ему на пояс кобуру из-под кольта, принадлежавшего местному полицейскому участку и попеременно носимого то Пересом, то Гомесом.

Вербовочный пункт для организации национально-освободительной армии мы открыли в школе. Туда сбежались все мальчишки и балбесы повзрослее, которые прослышали, что там будут раздавать оружие. Появилось и несколько весьма подозрительного вида парней-иностранцев. Их обнаружили в гостинице. По рожам они смахивали на англосаксов, но из какой Англии они прибыли, из Новой или из Доброй, Старой, — я, честно скажу, не разобрал. Они говорили на пиджине, причем очень старательно коверкали слова. Оружие у них было с собой: пять «магнумов» и два автомата «узи». Конечно, ребята сказали, что они всегда были политическими противниками Лопеса, но, по-моему, больше всего их беспокоило то, что мы до сих пор не экспроприировали местное отделение Хайдийского Национального банка. Капитан поблагодарил их за подсказку и велел им заняться этим делом.

— Наивные чудаки! — сказал Капитан. — Перес мне сообщил, что отделение банка уже месяц как закрыто.

Парни вернулись через час, злые и нервные, но ругаться с нами не стали, поскольку опасались за свое здоровье. Они записались в национально-освободительную армию в качестве добровольцев-интернационалистов. Кроме них, в армию вступило еще две сотни мальчишек и девчонок в возрасте от десяти до восемнадцати лет. Они вооружились реквизированными по домам дробовиками, мачете, кухонными ножами и прочим дрекольем. Киску назначили заместителем деда Вердуго по боевой подготовке, и она увела все это войско в горы, где решено было устроить тренировочный лагерь. Местная общественность вздохнула спокойно, так как все хулиганье ушло с Киской, и можно было не опасаться, что приличным детям поставят фонарь под глазом.

Нам же предстояло выполнить первую по-настоящему боевую операцию. С собой мы решили взять только троих местных парней, здоровых, малограмотных и молчаливых. Все они работали грузчиками на рыбном складе у бывшего мэра Фелипе Морено, которого к вечеру выпустили из сортира и предложили ему пройти курс трудового перевоспитания. Когда вечером мы выступали в поход, он уже мел центральную площадь под наблюдением председателя ревкома деда Вердуго.

Целью нашего похода была бензоколонка Китайца Чарли. Собственно, бензоколонка принадлежала компании «Тексако», а Чарли был там только арендатором, однако все местные жители называли его главным местным богачом. После того как Капитан окончательно оправился от похмелья, он как следует опросил всех обывателей и узнал много интересного. Выяснилось, в частности, что Китаец Чарли вовсе не китаец, а австралиец японского происхождения по фамилии Спенсер. Китайцем его звали исключительно из-за азиатского разреза глаз, а также потому, что для жителей Хайди не было никакой разницы не только между Китаем и Японией, но даже между Японией и Австралией. Чарли арендовал бензоколонку много лет и превратил ее в невероятно прибыльное дело. Он так отрегулировал оборудование фирмы «Тексако», что, когда счетчик показывал десять галлонов, можно было быть уверенным, что один-то галлон уж наверняка у вас в баке, а сумма оплаты, которую показывает счетчик, минимум втрое выше, чем положено. Поймать Чарли было невозможно, а бойкотировать его заведение — тем более. В этой части острова он был безусловным монополистом. Его бензоколонка находилась на пересечении шоссе, ведущего в Лос-Панчос, с кольцевой автодорогой, опоясывавшей весь остров.

Капитан решил, что бензоколонку следует взорвать, а Китайца судить показательным судом и расстрелять. Навьючив взрывчатку и боеприпасы на грузчиков Морено — им было все равно, что таскать, — в сумерках мы выступили в поход. Перед выходом мы явились на частную радиостанцию «Вос де Лос-Панчос» и оставили там магнитофонную кассету с речью, которую два часа наговаривал Комиссар. Она сводилась к призыву восстать против кровавого Лопеса и обещанию передавать сводки о ходе боевых действий… Боже, если б мы знали, к чему это приведет!

Битва на бензоколонке

Бензоколонку мы атаковали уже в темноте. Она стояла в уютной ложбинке и была ярко освещена. Мы буквально скатились на нее с соседнего холма и без единого выстрела объявили всех заложниками. Народу было немного. У бензоколонки стояло два небольших грузовичка и пять-шесть легковушек. Все машины были заправлены, и трое рабочих в комбинезонах с эмблемами «Тексако» скучали в ожидании новых. Транзисторный приемник был настроен на волну «Вое де Лос-Панчос», которая передавала — вероятно, уже во второй раз — речугу Комиссара.

— Это ж надо такое придумать! — хихикал коренастый коротышка. — Все только и слушают их. А за рекламу наверняка возьмут наценку!

— Это точно! — поддакнул толстяк с отвислыми усами, скромно перебиравший четки.

— Не знаю… Не знаю… — бормотал третий, с крысиной мордочкой. — Очень может быть, что это правда…

Тем временем речь Комиссара подошла к завершению:

— …Мировая антиимпериалистическая революция неизбежна! Мир еще услышит о процветающем и свободном Хайди, идущем по пути к светлому будущему всего человечества — коммунизму!

— Прекрасная перспектива! — дополнил речь Комиссара диктор радиостанции.

— Однако скажу вам, сеньоры, по секрету: «Пейте пиво „Карлсберг“! И пока империализм еще не побежден, требуйте пиво „Карлсберг“ — это доступно, это великолепно!»

— Руки вверх! — заорал разъяренный Комиссар, выскакивая из темноты прямо на бензоколонщиков.

— Я же говорил! — вскричал Крысиная Морда. — Вива Фидель!

Пинок в зад он получил так же, как и остальные. Комиссар загнал представителей рабочего класса в шиномонтажную мастерскую и там запер. Тем временем мы ворвались в бар, где сидело человек девять мужчин и женщин. Вот их-то мы и объявили заложниками. Нам поверили.

Китайца Чарли вытащили за штаны из сортира, где он пытался укрыться. Это был низенький, пузатенький и упитанный деляга, с опереточными усиками над верхней губой и щеками, напоминавшими ягодицы. Глаза у него были действительно узкие, и при большой доле воображения его можно было принять за китайца. Вообще-то рожа его могла бы послужить неплохой моделью для изображения буржуя, каких мы видели на советских плакатах во время подготовки. Заложников заперли в винном погребе под баром, а караулить двери оставили Малыша. Как видно, заложники быстро разобрались, где находятся, и из-под земли уже слышались здравицы в честь новой, истинно народной власти…

Капитан, Комиссар и я уселись в кабинете Чарли на втором этаже его двухэтажного офиса. Чарли сидел на стуле перед нами и громко стучал вставными зубами. Капитан вел себя как председатель трибунала.

— Ваша имя и фамилия?

— Чарльз Чаплин Спенсер.

— Возраст?

— Сорок семь лет, сеньор.

— Место рождения?

— Брисбен, Австралия.

— Подданство?

— Ее Величества Королевы Великобритании.

— Чем можете удостоверить?

— Вид на жительство в правом верхнем ящике моего стола.

Капитан слазил в стоя, раскрыл вид на жительство, хмыкнул и произнес:

— Сеньор Спенсер, мы партизаны, борющиеся против диктатуры Лопеса, иностранного империализма и его приспешников.

— Очень приятно, сеньоры! Я всегда любил коммунистов и готов сотрудничать с новой властью. А столица уже взята?

— Пока нет, — сердито признался Капитан. Его явно раздражало, что в этой дурацкой стране почти все объявляют себя сторонниками коммунистов.

— Вы, конечно, национализируете собственность этих капиталистических акул из «Тексако»? — с надеждой осведомился Чарли. — Эти проклятые эксплуататоры пили кровь из меня и других рабочих!

— Вот как? — выпучил глаза Комиссар, вмешиваясь в допрос. — А я был убежден, что вы неплохо себя чувствовали!

— Сеньор партизан, я несчастный, эксплуатируемый арендатор! Мне не давали жить, обирали с ног до головы, я едва зарабатывал на пропитание!

— …И на кольцо с брильянтом? — съехидничал Комиссар.

— О, это всего лишь подарок моего покойного дедушки, последнее, на черный день! — проникновенно вздохнул Чарли и смахнул слезу.

— В общем, все это хозяйство мы отдадим народу, — объявил Капитан. — Колонку национализируем, а бар — реквизируем.

— Совершенно верно! — зааплодировал Чарли. — И я, как патриотически настроенный элемент национальной буржуазии, готов оказать полное содействие. Можете назначить меня директором! Я не боюсь обвинений в сотрудничестве с коммунистами! Более того: я готов, пока борьба с Лопесом еще не кончилась, рассказать вам о военном гарнизоне, который находится в двадцати милях отсюда. Это город Санта-Исабель, в нем размещен пятый пехотный полк, которым командует полковник Феррера. В нем тысяча двести солдат и офицеров, десять танков М-48 и тридцать бронетранспортеров, шесть гаубиц, двенадцать 80-миллиметровых минометов и шестьдесят три пулемета.

— Откуда у вас такие точные сведения? — спросил Капитан. Как видно, его сведения об этой части были идентичны. — Вы что, специально их собирали?

— Эти сведения от солдат, — застенчиво улыбнулся Китаец. — Дело в том, что они каждый день ездят на стрельбище по дороге мимо бензоколонки. На обратном пути они всегда останавливаются здесь, чтобы немного размяться. Когда ими командует офицер, то они пьют только пиво, а если сержант — то позволяют себе пропустить по стаканчику вина. Поверьте, я не собирался передавать эти сведения иностранным шпионам! Но я знал, что они могут понадобиться для освобождения Хайди!

— Но вы ведь иностранный гражданин, — скромно напомнил Комиссар, — а почему-то называли себя прогрессивным национальным буржуа?

Чарли покраснел и тут же нашелся:

— Хайди моя вторая родина, и мне больно смотреть на страдания ее народа!

— Сегодня солдаты тоже ездили на стрельбище?

— Они должны вот-вот приехать, — поглядев на часы, заметил Чарли, — минут через десять-пятнадцать. Ночные стрельбы они проводят примерно до полуночи, а затем едут обратно…

— Сеньор Спенсер, — объявил Капитан, — ввиду особой ценности, мы вынуждены вас изолировать…

Китайца заперли обратно в сортир и принялись готовиться к бою. Из тюков, которые несли парник грузчики, мы разобрали дополнительное оружие и боеприпасы. Камикадзе и Пушка укрылись в кустах в полутораста ярдах от бензоколонки. Малыш с гранатометом залег у входа в винный погреб. Меня с ручным пулеметом отправили на крышу офиса, а Комиссар со вторым пулеметом пристроился под эстакадой для мойки машин. Капитан с носильщиками остался в кабинете Чарли. Всем нам Капитан велел держать рации на приеме.

Крыша после жаркого тропического дня прогрелась, как сковородка, и, несмотря на то, что давно уже стемнело, остывала слабо. Будь дело днем, я бы уже давно изжарился, как бифштекс. В инфракрасной оптике пулемета была недурно видна дорога. Кроме пулемета, у меня имелся еще небольшой автомат, компактная снайперская винтовка с миниатюрным инфракрасным прицелом, пистолет 45-го калибра и десять гранат. О кинжале, кастете, сюрикенах я уже не говорю. Было просто удивительно, как все это удалось втащить на крышу…

Чарли был точен. Через пятнадцать минут в дальнем конце дороги, огибавшей гору, появился свет фар. Я разглядел две машины: джип и грузовик. Пришлось доложить об этом по рации Капитану.

— Джип не трогать, — велел Капитан. — Бейте сразу по грузовику.

Джип миновал кусты, где прятались Камикадзе и Пушка, и покатил прямо к бензоколонке, точнее, к Дверям бара. А грузовик вдруг остановился прямо у кустов, и с него соскочило несколько солдат.

Разрешающая способность моего прибора не была столь велика, чтобы увидеть, как они расстегивают штаны, к тому же они стояли ко мне спиной. Солдаты приступили к поливу кустов. Радиус действия их естественных шлангов оказался настолько велик, что они оросили заодно и Пушку, и Камикадзе. Выдержать такого надругательства ни тот, ни другой не могли. Тишину разорвали несколько очередей, и бедняги, даже не успев опорожнить как следует мочевые пузыри, отбыли в лучший из миров. Грузовик газанул и помчался в сторону бензоколонки. Почти одновременно я и Комиссар открыли огонь. Две строчки зеленоватых трассеров впились в лобовое стекло кабины. В ту же секунду грохнуло совсем рядом, это Капитан швырнул гранату в джип, и осколки провизжали где-то неподалеку от меня, но не зацепили, слава Богу. Грузовик, в кабине которого уже не могло оставаться ничего живого, некоторое время катил по шоссе, вихляясь из стороны в сторону, но затем благополучно свалился в кювет и взорвался. Человек десять еще до этого выскочили из кузова с поднятыми руками, но Пушка и Камикадзе, с ног до головы облитые мочой, были беспощадны, и через две минуты стрелять было больше не в кого.

В свете горящих машин было хорошо видно, как ребята ходили вокруг дохляков и проверяли, не дышит ли кто-нибудь. Туда подбежал и Капитан с носильщиками. Сняв с горящего грузовика огнетушитель, они сбили с машины пламя, а затем вытащили из кузова ящики с боеприпасами, сняли с солдат оружие и снаряжение.

Я оставался по-прежнему на крыше, размышляя над тем, что все у нас получается уж слишком легко. Ничего хорошего, как подсказывал мне прежний опыт, это не предвещало. Действительно, отсутствие каких-либо иных машин на шоссе, кроме разбитого грузовика и джипа, вовсе не означало, что этих машин нет в кустах поблизости от шоссе. Однако, как я позже узнал из газет, некий дон Мигель де ла Фуэнте, а также сеньора НН, с которой он «находился на автомобильной прогулке», притушив фары, располагались всего в пятидесяти ярдах от засады. Услышав стрельбу, они прервали «дружескую беседу», потому что приняли трассирующие пули, часть из которых пронеслась над кустами, за фейерверк, и выглянули на дорогу. Увидя горящие машины, трупы и наших молодцов, собирающих трофеи, эта пара заподозрила неладное. Вернувшись в автомобиль, они помчались по шоссе в город Сан-Эстебан, находившийся отсюда в двадцати пяти милях. Дон Мигель тут же побежал в полицию и заявил, что на бензоколонку Китайца Чарли напали гангстеры. Начальник полиции сказал, что бензоколонка находится на территории другого округа и по поводу гангстеров надо обращаться в Санта-Исабель. Впрочем, он не преминул позвонить в Санта-Исабель своему коллеге и сообщить ему эту радостную новость.

Начальник полиции в Санта-Исабели решил, что коллега его разыгрывает, и послал начальника полиции Сан-Эстебана к черту. Об этом начальник полиции Сан-Эстебана сообщил дону Мигелю и велел ему, в свою очередь, убираться к дьяволу и не мешать людям работать.

Казалось, дело могло так ничем и не кончиться. Но дон Мигель был горячим и гордым человеком, в его жилах текла кровь испанских конкистадоров, лишь немного разбавленная индейской и негритянской. Он решил сам позвонить начальнику полиции Санта-Исабели и сказать ему все, что следует сказать кабальеро, которого оскорбили. Однако от волнения он набрал вместо последней цифры «3», цифру «4», а потому попал не в кабинет начальника полиции, а в штаб 5-го пехотного полка. Дежурный, скучавший у телефона, обрадовался возможности поговорить с интеллигентным человеком. Он услышал в трубке ливень ругательств в адрес начальника полиции, не прекращавшийся почти полчаса, и слушал их с большим интересом. Из потока ругани он как-то непроизвольно выхватил слова «горят джип и грузовик». Наслушавшись вдоволь дона Мигеля, этот славный лейтенант повесил трубку, но все-таки напоследок обрадовал собеседника сообщением, что тот полчаса изводил свой запас красноречия не по адресу. Лишь после этого лейтенант вспомнил, что третий взвод первой роты уехал на ночные стрельбы как раз на джипе и грузовике. На всякий случай он позвонил в роту и обнаружил, что взвода нет. До него начало что-то доходить. Он позвонил полковнику и доложил, что взвод до сих пор не прибыл с ночных стрельбищ, а дон Мигель видел горящие машины. Полковник в отличие от полицейских страдал манией преследования. Когда лейтенант сообщил ему, что машины горят, полковник решил, что началась война, которую он давно ждал, чтобы получить какой-нибудь орден. Он тут же связался со штабом дивизии и заявил, что на острове высажены крупные силы противника. Каково же было его удивление, когда в штабе этому не изумились, а напротив, обозвали его ослом, ибо уже весь остров знал, что на Хайди высадились крупные силы террористов.

Объяснялось это дело очень просто. Дон Мигель де ла Фуэнте решил после разговора с лейтенантом пустить в дело родственные связи. Он позвонил в столицу Хайди, Сан-Исидро, на квартиру своему двоюродному брату, работавшему в генеральном штабе. Это был уже немолодой холостяк, который имел привычку долго крутить верньер радиоприемника в ночное время. Его мучила бессонница. Совершенно неожиданно на волне «Вое де Лос-Панчос» он услышал уже в третий раз повторяемую запись выступления Комиссара. В тот же самый момент и раздался звонок дона Мигеля. Поскольку два события очень удачно совпали, генштабист тут же позвонил начальнику генштаба, тот тоже настроился на Лос-Панчос и услышал голос Комиссара. Наконец, все дошло до Лопеса, и в три часа десять минут диктатор объявил на острове чрезвычайное положение.

Командир 5-го полка получил приказ выслать разведку к бензоколонке Китайца Чарли.

Я уже говорил, что узнал об этом гораздо позже. Собрав оружие, наши ребята принялись разбрасывать повсюду листовки, которые были размножены на ксероксе в мэрии Лос-Панчоса с привезенного вместе с оружием образца. Потом Комиссар, выпустив из винного погреба всех, кто еще держался на ногах, провел митинг.

— Граждане Республики Хайди! Первое сражение национально-освободительной войны против диктатуры Лопеса выиграно силами революции! — орал Комиссар с эстакады для мойки машин. — Тридцать кровавых палачей народа уничтожены, захвачено оружие и патроны. Мы будем наносить хунте и не такие удары! Долой диктатуру Лопеса!

— Долой! — заорал Китаец Чарли, единственный трезвый из всех, если не считать не слишком пьяных рабочих. Прочие то ли ничего не поняли, то ли просто не расслышали.

— Долой! — еще раз (и намного громче) заорал Китаец, воздевая кверху свой пухленький кулачок, увешанный перстнями. Народ безмолвствовал.

— Ну, что же вы?! — покраснев от натуги, завопил Чарли. — Если сеньор… то есть, если компаньеро партизан велит кричать: «Долой!» — значит, нужно кричать: «Долой!» Только в этом случае нас не расстреляют! Давайте дружно крикнем, и тогда нас всех отпустят.

— Долой диктатуру Лопеса! — прокричал Комиссар.

— Долой! — заорали Чарли и его рабочие, которые были потрезвее, так как сидели не в винном погребе, а в шиномонтажной мастерской и смогли выпить там только одну припрятанную бутылку.

— Уже лучше, — сказал Чарли, — но надо попробовать еще раз. Ну-ка, три-четыре… До-лой! До-лой! До-лой!

Пьяницы вошли в раж и начали, поддавшись стадному чувству, орать так, что можно было подумать, будто их не полтора десятка, а по меньшей мере полсотни.

— Вот так, — просиял Китаец, — теперь вы знаете, как надо делать революции! Главное — кричать громче и дружнее!

Все участники митинга, однако, так разошлись, что, обнявшись и поддерживая друг друга, двинулись по шоссе в сторону Сан-Эстебана, скандируя без умолку: «Долой! До-лой!»

— Ну и слава Богу, — облегченно сказал Чарли. — Они наверняка поднимут в Сан-Эстебане народные массы.

Тут сомнений ни у кого не было: подобный крик мог разбудить даже мертвеца.

Капитан уже хотел было отдать приказ заминировать бензоколонку и уходить, когда воздух совершенно неожиданно прорезала длинная очередь из двадцатимиллиметрового пулемета. Здоровенные трассирующие пули засвистели выше голов ребят, которые тут же поспешили укрыться, и с мерзким мяуканьем стали отскакивать от бетонной стены офиса, на крыше которого я имел честь пребывать. К счастью для нас, пулеметчики 5-го полка, открывшие огонь с бронетранспортеров «М-114», были знакомы со своим оружием значительно хуже, чем с окрестными шлюхами. Жалобно звенели вышибаемые стекла, рикошеты мяукали один за другим, словно какой-то великан наступал на хвосты несметному количеству котов.

Я через свою инфракрасную оптику разглядел три утюгообразные машины, которые двигались по шоссе, молотя из пулеметов наугад. Недолго думая, я начал бить по головному трассирующими пулями. Тем самым я указал цель Малышу, который прицелился из гранатомета.

Бронетранспортеры начали расползаться: один остался на месте, по-прежнему строча по бензоколонке, второй сполз в кювет и начал ползти влево, а третий, брякая гусеницами, прибавил ходу и рванул по шоссе прямо к бензоколонке. Вот тут-то Малыш и долбанул его гранатой. Зашипев и оставляя огненный след, реактивная штуковина понеслась к цели. Малыш отлично умел брать упреждение, и на темном контуре машины сперва мигнула искорка, затем смачно грохнуло, и машина встала. Таких картинок я видел немало. Огонь и дым повалили столбом, стало светлее.

— Капрал, слезай! — велел Капитан по рации. — Надо уходить!

Я стал задом отползать к люку, через который забирался на крышу, но тут произошло что-то невообразимое. Скорее всего шальная зажигательная пуля, выпущенная с бронетранспортера, угодила в одну из больших емкостей с бензином, которые располагались в ста ярдах за бензоколонкой. Грохнуло так, что у меня посолонело во рту. Как я очутился в нужном мне люке — не помню. Бензин полыхал ярко, ночь превратилась в день. Собрав в охапку оружие, я стал спускаться по лестнице на второй этаж, но тут еще раз шандарахнуло, и я, уже стоя на нижних ступеньках лестницы, не удержался и кубарем слетел вниз. Это взлетела на воздух вторая емкость.

Жар стал ощущаться и в здании офиса.

— Капитан, ты где? — спросил я в рацию.

— Спускайся в винный погреб! Осторожнее. Через бар иди ползком!

В погребе собрались десять человек. Кроме нас шестерых, трех носильщиков из Лос-Панчоса, там же находился Китаец Чарли. Он тихо крестился и бормотал молитвы по-английски. Я появился тут последним, как видно, только меня и ждали.

— Из подвала есть выход через водосток, — кратко бросил Капитан. — Этот тип говорит, что можно выбраться за спину лопесовцам.

Сначала пришлось спускаться в колодец, потом, согнувшись в три погибели, топать по колено в воде по бетонной трубе диаметром в четыре фута. Вода, разумеется, была вонючая и смешанная с дерьмом, но это были еще цветочки по сравнению с тем, что мне пришлось испытать несколько позже.

Пока мы двигались по канализации, дыша дерьмом и бензином — вода после мойки машин тоже сливалась сюда, — наверху события разворачивались без нашего участия.

Оба уцелевших бронетранспортера, стараясь держаться подальше от места гибели первого, беспощадно поливали огнем все, что еще уцелело от бензоколонки. Их совершенно не заботило то, что ответного огня не было. Лейтенант, который командовал взводом, не нуждался в этом компоненте боя. Более того, он постарался доложить в полк, что ведет бой против пехотного батальона с танками и артиллерией. Полк начал разворачиваться и занимать позиции для наступления.

Однако в это же время со стороны Сан-Эстебана показалась колонна из трех десятков легких танков «шеридан». Дело в том, что кузен дона Мигеля, работавший в генштабе, так обеспокоился за судьбу своего родственника, что велел аэромобильному батальону «тигры» срочно высадиться с вертолетов в районе Сан-Эстебана и выдвинуться к бензоколонке Китайца Чарли. «Тигры» были ребята исполнительные и хорошо подготовленные. В результате они уже через час после объявления чрезвычайного положения оказались у бензоколонки со своими танками, минометами и базуками. Коммандос заняли господствующую высоту и открыли оттуда замечательный, вполне профессиональный огонь по двум бронетранспортерам разведки 5-го пехотного полка. Прежде чем оба «М-114» заполыхали, лейтенант успел передать полковнику Феррере, что погибает, но не сдается, а также о том, откуда на него нападают.

Над шоссе завыли семидюймовые снаряды и обрушились на высоту 234,7 (так назывался холм, занятый коммандос). Один из снарядов не долетел до цели и ударил по колонне «Шериданов». Там загорелось сразу два танка. Командир «тигров» быстро засек батарею и передал ее координаты авиации. Шесть «Фантомов» зашли на цель со стороны моря — то есть как раз оттуда, откуда их ждали средства ПВО 5-го полка, вооруженные переносными ракетами «Красный глаз». Два «Фантома» были сбиты, а остальные все-таки снесли гаубицы, правда, не все.

Теперь уже полковник Феррера затребовал поддержки авиации, и командир дивизии выслал ему четыре пары боевых вертолетов, которые с малой высоты обстреляли ракетами и высоту, и застрявшую на шоссе колонну «Шериданов»…

Что касается нас, то мы выбрались из трубы под мостом через мутную речку с гордым названием Рио де Санта-Исабель. В нее, по-видимому, сливали всю канализацию с близлежащей округи. Для нас было большим сюрпризом то, что сражение столь усилилось. Ночное небо озарялось вспышками орудийных выстрелов и снарядных разрывов, где-то свистели турбины реактивных истребителей и похрюкивали двигатели вертолетов.

— Черт побери, — сказал Капитан, — похоже, что эти идиоты дерутся друг с другом!

— Народ восстал! Армия присоединилась к народу! — возбужденно пробормотал Китаец Чарли, достал из кармана микрокалькулятор и принялся что-то подсчитывать.

— Чем вы заняты, Спенсер? — спросил Комиссар.

— Подсчитываю убытки и сумму страховой премии…

— И много потеряли?

— Страховка все покроет. Вы, главное, не отменяйте ее сразу. Это одна из тех полезных вещей, которая обязательно должна сохраниться при социализме.

— Но ведь бензоколонка не ваша, Чарли, — заметил Капитан. — Это собственности «Тексако», а вы только арендатор.

— А вы ее национализируйте и отдайте мне в концессию! — невинным тоном предложил Чарли. — Везде так делали…

Из-под моста вылезать не хотелось, а обсуждать планы сотрудничества с Чарли — тем более.

Вертолеты улетели, и над высотой 234,7 встало зарево. Похоже, что там горел напалм. Но с моря опять подошли «Фантомы» и принялись угощать 5-й полк. Впрочем, в равной мере они угостили и «тигров», поскольку те на своих «Шериданах» все-таки сумели развернуться в боевую линию и начать встречный бой с танковым батальоном 5-го полка. Летчикам же приказали наносить удары по танкам, поэтому они били по всему железу, которое ползало у шоссе.

Кое-как мы все же выбрались из-под моста и сумели углубиться в джунгли, выйдя из освещенной пожаром зоны. Война, которую вели между собой части армии Лопеса, нас больше не интересовала. Нам надо было как можно быстрее уйти подальше в горы и желательно до того, как начнется прочесывание местности.

Отмахав миль двадцать, мы совершенно неожиданно вышли из джунглей на просторное маисовое поле. Уже светало, но сумерки еще не рассеялись. Решили передохнуть.

Пока Камикадзе и Пушка делили на порционы галеты, находившиеся в мешке одного из носильщиков, а Малыш приглядывал за окружающей обстановкой, заодно следя за тем, чтобы не удрали Чарли и грузчики, Капитан, Комиссар и я устроили военный совет.

— Здесь гадюк нет? — сам у себя поинтересовался Капитан, опасливо освещая землю фонариком и доставая карту.

— Ты свети меньше, — заметил Комиссар, — такой фонарь с воздуха видно за целую милю.

— Я предпочел бы бомбовый удар, чем укус какой-нибудь жарараки в задницу.

Что касается меня, то я предпочитал не получать ни того, ни другого, а потому промолчал. Слава Богу, ни жарарак, ни вертолетов поблизости не было, и Капитан сумел в спокойной обстановке объяснить нам, куда он нас завел.

— Вот поле, у которого мы находимся, — сказал Капитан, ткнув грязным пальцем в неправильной формы многоугольник. — С одной стороны оно упирается в кольцевую автостраду, с другой — в эту канаву, которая называется Рио де Санта-Исабель, с третьей стороны — банановая роща, дальше — угол джунглей, куда мы и вышли. Если пройти вот так, то мы выберемся на дорогу, ведущую в Лос-Панчос. Но после того как «Вос де Лос-Панчос» объявил о начале революции, я думаю, что там нам нечего делать. Если идти к автостраде, нас наверняка поймают и пристрелят. За банановой рощей дренажный канал, который сливает болотную воду с осушенных полей в эту дурацкую речку де Санта-Исабель. А вот чуть-чуть западнее, за речкой, асиенда «Лопес-23». По-моему, это та самая асиенда, на которой рубил тростник дед Вердуго, в то время как его женой занимался почтальон…

— Понятно, — ухмыльнулся Комиссар.

— Если вся эта кутерьма, — Капитан мотнул головой в сторону бензоколонки, откуда доносился гул пальбы, — продлится еще час, то нам лучше всего идти в направлении «Лопес-23».

— Ну, ты даешь! — усомнился Комиссар. — Это же собственность самого диктатора. Тут на карте помечена проволока и бронеколпаки с пулеметами. Наверняка там найдутся и охранники с овчарками.

— Прекрасно, Комиссар! — саркастически хмыкнул наш начальник, напоминая моего школьного учителя географии, который некогда уличил меня в том, что я пытался искать штат Айдахо в Северной Африке. — Может быть, ты знаешь, что всего в трехстах метрах отсюда есть подземный ход, который ведет прямо на асиенду?

Комиссар посмотрел на Капитана удивленно-влюбленным взглядом. Таким взглядом молодая жена смотрит на более зрелого и умудренного сексуальным опытом мужа, когда тот предлагает испробовать незнакомую ей позицию. Мне даже стало немного неловко, будто я помешал интимной беседе.

— Откуда ты знаешь? — выдавил наконец наш идеолог.

— Мне было видение. Явилась Пресвятая Дева и объяснила, что ход находится здесь, на маисовом поле… Если серьезно, то эти сведения я получил незадолго до вылета.

— Ну и что? На кой дьявол он нам нужен? — Комиссар тряхнул своими чегеваровскими патлами. — Ну, найдем мы этот ход, хотя это проблематично. Так ведь надо еще пролезть в него! Будь я Лопесом, то соорудил бы его так, чтобы им можно было воспользоваться только изнутри, а кроме того, установил бы сигнализацию, чтобы знать, кто и когда хочет пролезть на мою асиенду.

— Молодец! — одобрил Капитан. — Ты уже созрел, чтобы стать диктатором. Когда мы победим, тебя придется поставить Первым секретарем ЦК или даже лучше Генеральным.

— А ты, конечно, станешь президентом, — ухмыльнулся Комиссар, — а заодно и премьер-министром. Капралу придется заняться военным министерством…

— Ребята, — проворчал я вполне серьезно, — если вы собираетесь делить портфели, то я отказываюсь, а если собрались резвиться, то, ей-Богу, не вовремя. И потом я хочу жрать, а не точить лясы попусту. Вы тут болтайте, а я пошел поближе к галетам…

— Капрал, — миролюбиво сказал Капитан, — не торопись. Вся эта болтовня относится прежде всего к тебе. Именно ты пойдешь искать ход, понял?

— Сейчас? — А ты желаешь подождать до того, как взойдет солнце и тебя будет видно как на ладони? — Нет, я просто хочу жрать.

— Вот вернешься и поешь. Или нет, мы тебе дадим с собой провиант… Постарайся не заблудиться и не попасть в лапы службы безопасности. Найдешь — сразу же радируй нам, не найдешь до света — возвращайся. У тебя еще два часа. Вперед!

Утренняя прогулка по кукурузе

Итак, меня выгнали в маисовые джунгли. Небо над головой в просветах между

листьями было каким-то зловещим, лилово-багровым и нагоняло вполне понятные мысли о том, что неплохо бы, выкрутившись из этого бедлама, сменить ремесло на более спокойную профессию: например, заняться уборкой мусора, мытьем стекол или стать санитаром в доме престарелых. Боеспособность в такие минуты у меня резко снижалась. Оторвавшись от коллектива, всерьез игравшего в коммунистических партизан, я не без удивления подумал, как хорошо было бы с ним больше не встречаться. Не будь у меня сильно развитого чувства самосохранения, благодаря которому я предвидел на несколько ходов вперед возможные неприятности — не все, конечно, но многие! — то, возможно, поддался бы искушению и попытался найти способ выбраться с острова в одиночку. До моря было не так уж далеко — миль пять. Я вполне еще до рассвета мог добраться до какой-нибудь рыбацкой деревушки, раздобыть там лодку и с божьей помощью уплыть на какой-нибудь из близлежащих островов, благо в Карибском море этого добра хватает…

Однако, когда я слышал, как бухают пушки и тарахтят пулеметы, авантюрные мысли сразу сменялись трезвыми. Мне было вовсе не жалко хайдийские вооруженные силы, которым взбрело в голову заняться самоистреблением, но мне было жалко себя. Уж слишком мы разворошили этот сонный гадючник, чтобы отделаться легким испугом. Мне было ясно, что, разобравшись, наконец, между собой, разъяренные хайдийские генералы бросятся прочесывать местность и, конечно, прихлопнут меня, как мышонка в мышеловке. Служба безопасности в здешних местах умеет великолепно пытать, прямо-таки артистически. Она применяет не только устаревшие плетки из акульей кожи, но и кое-что поновее: инфракрасные лучи, ультразвук, всякие препараты и наркотики. Причем, как я понял еще во время подготовки к операции, их волнует не столько то, какую информацию надо получить от пытаемого, сколько то, как его больше помучить. Мысль о Лопесовых специалистах, которая так некстати пришла мне в голову, засела в ней крепко, и вышибить ее оттуда я не мог, как ни старался. Другой, послабее, от этой безысходности наверняка застрелился бы, но я, повторяю, обладал хорошим чувством самосохранения.

Задание, полученное от Капитана, безусловно, было не из легких. В принципе, лаз подземного хода мог оказаться под любым из нескольких сотен тысяч маисовых стеблей, торчавших, словно лес, — они были не менее двенадцати футов ростом. Вряд ли можно было рассчитывать, что на поверхности почвы будут какие-то хорошо заметные признаки, по которым удастся что-то определить. Повыдергивать весь маис я смог бы только через месяц — не ранее. Поэтому я решил немного напрячь извилины.

Первое, что мне пришло в голову — это то, что поле засеяно культурой, которую в этих местах убирают два раза в год. Вряд ли этим здоровенным полем занимается сам Лопес единолично, даже если у него или у его родственников есть хобби проводить досуг за рулем трактора. Значит, для уборки кукурузы, да и для других работ нужны рабочие, и в немалом числе. Даже если на сто процентов механизировать труд, то нужно не меньше двух десятков человек. И каждый из них должен быть посвящен в тайну? Опасно! Из всего этого я сделал вывод: либо лаз хода так глубоко укрыт под почвой, что его не может случайно зацепить плуг или культиватор, либо он, этот выход, расположен не на самом поле, а где-то с краю, под каким-нибудь валуном. Такие валуны я видел рядом с нашей недавней стоянкой. Вполне могло быть, что под одним из них — лаз.

Отчего-то мне взбрело в голову, что лаз должен быть где-то у дороги. Воображение нарисовало такую картину: диктатор, спасаясь от народа, бежит из асиенды в подземный ход, вылезает у кольцевой автострады, и верный шофер подгоняет для него вороненый «Кадиллак». Вероятно, это случилось от недостатка извилин, а возможно, от последствий вчерашнего перепоя. Более идиотского вывода я, конечно, сделать не мог. За плохое соображение я был наказан тем, что протопал почти полмили через все поле до кольцевого шоссе. К тому же только случайно я остался незамеченным.

Когда я подошел к дороге, то действительно увидел несколько объемистых камней, под каждым из которых можно было спрятать потайной вход. Но не успел я даже притронуться хотя бы к одному камню, как услышал гул моторов и лязг гусениц — приближались танки. Единственное, что я успел, так это вовремя нырнуть в заросли маиса.

Несколько минут спустя я увидел, как по шоссе пролязгало десять танков и бронетранспортер. Потом на грузовиках покатила пехота. В сумерках я мог различить на бортах грузовиков небольшие желтые кружки с буквой «R» — «Резерв». Это было для меня любопытным известием — Лопес уже успел призвать резервистов. Впрочем, на занятиях мне в свое время говорили, что мобилизационная система на Хайди весьма эффективна, и резервисты первой очереди уже через три часа могут быть брошены в бой.

Замыкающая машина вдруг выкатилась из колонны и съехала к обочине. Я изготовился к стрельбе. Два солдата вышли и принялись копаться в моторе, остальные приступили к поливу кукурузы сеньора Лопеса. Учитывая опыт Камикадзе и Пушки, от которых пахло намного крепче, чем от всех остальных, пробежавших через канализацию, я держался подальше, и меня не облили.

Тут подкатил джип, притормозил, и офицер в каске, сидевший рядом с водителем, заорал во всю глотку:

— Кто старший? Почему стоите? Где офицер?

— Господин майор, — тоскливо заныл какой-то донельзя плаксивый голос, — понимаете, я не мог успеть осмотреть транспорт перед маршем, у меня не хватило времени…

— Как стоите, лейтенант?! Вы что, педераст? Почему вы выставили свой зад перед старшим начальником? Он меня не соблазняет! Мол-ча-ать! Смир-рно! После боевых действий — десять суток гауптвахты! И немедленно сбрить эти штатские пейсы!

— Омерзительно… — пролепетал лейтенант, вероятно, обращаясь к небу.

— Если через десять минут не догоните колонну, я отдам вас под полевой суд! Какой осел вам только повесил офицерские погоны?!

— Его превосходительство господин президент Лопес! — неожиданно бойко ответил офицерик, после чего майор, поперхнувшись очередной порцией ругани, плюхнул зад на сиденье джипа и ткнул в бок своего водителя. Джип рванулся за колонной, а грузовик остался на месте. Солдаты тут же захлопнули капот и столпились вокруг своего офицера.

— Ну, как договорились? — спросил лейтенант совсем не тем голосом, которым беседовал с майором. — Орудие и патроны у нас есть, горы — вот они, а раз есть горы — то наверняка найдутся и партизаны.

— Все верно, Студент, только давай без митинга, — сказал кто-то из солдат. — Революция — вещь скользкая, чья возьмет, неизвестно, но воевать ни за кого не хочется. А в горах при любой власти можно спокойно отсидеться.

Как мне кажется, это был первый здравомыслящий человек на всем Хайди. Тем не менее, я постарался отойти подальше от дороги, потому что путь этих дезертиров в горы неизбежно лежал через кукурузу. Зная экспансивность и революционную настроенность местных жителей, я счел за лучшее с ними не встречаться. Этот лейтенант и его три десятка солдат могли бы перейти на мою сторону, то есть на сторону нашей группы, и сожрать все галеты, которые были у нас припасены на десятерых, включая носильщиков и примкнувшего к нам Китайца Чарли. Кроме того, Капитан, увидев меня во главе отряда из тридцати правительственных солдат, скорее всего заподозрил бы измену и уложил бы меня на месте, не дав произнести ни одного слова.

В общем, я дал возможность войскам Лопеса поискать партизан подольше. Старательно удаляясь от толпы солдат, которые ломились сквозь Лопесову кукурузу, как стадо кабанов, я совершенно неожиданно оказался на берегу речки, точнее — дренажной канавы или канала. Канава эта обросла высокими зарослями, мутная вода едва струилась, источая самую тошнотворную вонь, рой москитов самого кровожадного вида тут же налетел на меня, и не будь у меня десятка разных прививок от самых невероятных тропических болезней, Я был бы ими — болезнями — обеспечен всерьез и надолго.

Здесь же, у канавы, можно было найти, наконец, подходящую змею, чтобы отправиться на тот свет гораздо быстрее, чем положено. Между стеблями плели свою паутину очень мерзкого вида пауки, способные сожрать десяток колибри и имевшие в запасе столько яда, сколько не каждая змея имеет. В довершение всего при моем появлении в канаву торопливо сполз юный жакараре длиной в четыре фута. Этот парень мог в принципе оттяпать мне ногу, но, как видно, испугался автомата.

Так что от канавы я решил держаться подальше и пошел по маисовым зарослям. Вонь, конечно, долетала и сюда, но уже не так сильно. И тут, когда мне уже казалось, что пора удаляться от канавы, поскольку никакого выхода из подземного хода здесь не могло быть, в светлеющем небе послышался гул вертолетов. С треском и свистом надо мной прошли вертолеты «Пума». Их было четыре, и летели они без всякого строя. Было видно, что они не только никого не ищут, но и сами сильно опасаются, как бы их кто-нибудь не заметил. Вдобавок один из вертолетов был явно не в порядке. Мотор его работал с какими-то гнусными хрюками и бульканьем, а сам вертолет выписывал в воздухе такие непристойные фигуры, что любой трюкач удавился бы от зависти. Это означало одно из двух: либо пилот свихнулся, либо вел машину на последнем издыхании. Остальные машины то и дело шарахались от своего окосевшего коллеги. Я тоже несколько минут провожал взглядом вертолеты, так как боялся, что взбесившаяся «Пума» грохнется мне на голову. Кое-как, однако, вертолеты миновали поле и ушли за горы.

Я уже собрался продолжить путь, поскольку гул вертолетов утих, но тут услышал совсем неподалеку тихие шаги. Нет, это были не дезертиры. Те ушли совсем в другую сторону, и их кабаний треск я бы узнал сразу. Это были совсем иные шаги, не более чем двух человек. К шагам добавился вполне различимый шепот и приглушенный смешок.

На всякий случай я залег и выставил вперед автомат. У меня, правда, была вредная привычка сперва прислушиваться, а потом стрелять, которая, как утверждал Капитан, иногда могла стоить жизни. Но когда я прислушался, то понял, что, возможно, стрелять вовсе не обязательно.

— Нет-нет, — игриво прошелестел некий юный, но уже вполне женский голосок, — дон Паскуаль, мне не хотелось бы стать легкой добычей…

— Но что тебе мешает, малютка? — сладострастно-нетерпеливо прогудел некий низкий баритон, который вполне мог бы принадлежать самому дьяволу-соблазнителю. — Неужели я настолько не подхожу тебе? Ну почему ты так неприступна, моя козочка?

— Вы слишком энергичны, сеньор Лопес… — хихикнула дама. — Ваша страсть понятна, но дайте же и моей возгореться…

— О-о, прелестница! — дон Паскуаль Лопес прямо-таки бурлил, как чайник. — Ты, должно быть, совсем замерзла, здесь так прохладно утром… Я согрею тебя, милая Марсела…

Послышалась довольно звонкая оплеуха, а затем мимо меня промчались двое: девица в сиреневой майке и изящных брючках, а следом за ней — упитанный мужчина в белом костюме и сомбреро, которое у него свалилось за спину и висело на подбородочном шнурке. Дон Паскуаль довольно прытко для своей комплекции настиг Марселу, сцапал ее и стал тискать. Конечно, я не был уполномочен вмешиваться в любовные отношения, но фамилия дона Паскуаля была Лопес, а это значит, что на «Лопес-23» он явно не был посторонним человеком. Ну, а раз так, то он мог прояснить мои сомнения насчет подземного хода. Можно было, конечно, сразу гаркнуть: «Руки вверх!» — но я этого делать не стал. Во-первых, следом за Лопесом и его возлюбленной мог топать телохранитель, а то и десяток таковых. Они вполне могли бы добавить мне несколько дырок в теле, а я никогда не страдал от их нехватки. Во-вторых, дон Паскуаль мог иметь при себе что-нибудь стреляющее и в самом благоприятном для меня случае наделать лишнего шума, а в неблагоприятном — опять-таки добавить мне отверстие в голове, без которого я вполне обошелся бы.

Поэтому я потихонечку вытащил рацию и позвал:

— Я — Капрал, ответьте.

— Слышу тебя, — тут же отозвался Капитан.

— Я в пяти метрах от дренажной канавы. Здесь рядышком дон Паскуаль Лопес и его девка.

— С охраной? — спросил Капитан.

— Пока не видно. Включаю маячок.

Теперь Капитан мог в два счета запеленговать меня и привести ребят мне на помощь.

Тем временем девица выскользнула из слишком откровенных объятий Паскуаля Лопеса и пробежала еще два десятка ярдов по кукурузному междурядью. Я тихонько отполз в глубь поля. Это оказалось очень вовремя, потому что появились наконец-то и телохранители. Их было трое, с короткими автоматами и полицейскими кобурами на патронташах. Они неторопливо шли за своим хозяином, стараясь не выпускать его из виду. Этим они как бы использовали служебное положение в личных целях: приглядывали за Лопесом и надеялись взглянуть на «клубничку». Останься я на прежнем месте — они бы меня заметили, но я все-таки оказался предусмотрительней. Пропустив их мимо себя, я решил подождать, нет ли второго эшелона. Однако было тихо. Тогда я рискнул, навинтил глушитель на ствол автомата и переполз обратно на междурядье, по которому шел ближний телохранитель. Спины всех троих были прикрыты бронежилетами, и я предпочел бить им в затылок. С первым все обошлось просто прекрасно. Он даже упал почти без шума. Второй и третий, поглощенные наблюдением за Лопесом, не заметили, что остались вдвоем. Как видно, желание полюбоваться бесплатным секс-шоу у них было большое. Второй тоже мог бы в принципе уйти бесшумно, но на мою беду зацепился за корень или сломанный стебель, а потому упал не точно вдоль междурядья, как первый, а немного наискосок и свалил брюхом несколько стеблей, наделав треску. Третий, недолго думая, бросился наземь и открыл стрельбу.

Он палил веером, не целясь, но в принципе мог в меня попасть. Во всяком случае, справа от меня, дюймах в двадцати, подломился и рухнул стебель кукурузы. Это произошло точно на уровне моей головы, и не будь этих двадцати дюймов, я, вероятно, так и не узнал бы, чем все кончилось.

Я все-таки в него попал, но он так заорал, что у меня мороз пошел по коже. Он не притворялся, в этом я убедился, когда послал ему в голову еще одну пулю.

Итак, без шума не обошлось. Где-то на асиенде завыла сирена, и взлетело несколько красных ракет. Это было примерно в той стороне, куда двигались солдаты-дезертиры во главе со своим Студентом.

Вертя головой на триста шестьдесят градусов, я перебежками двинулся по междурядьям, пытаясь догнать Лопеса и его подружку.

Однако поймали их все-таки Капитан и остальные, которые на звуки стрельбы прибежали как раз вовремя. Капитан приказал мне выключить радиопищалку и идти к нему.

Через пять минут я до них добрался и увидел, что наши парни держат парочку на прицеле.

— Молодец, Капрал! — Капитан хлопнул меня по плечу. — Это то, что нужно. Хотя и неинтересно: мы только-только начали воевать, а уже взяли в плен главнокомандующего армии противника!

— Прошу прощения! — возмущенно воскликнул дон Паскуале. — Это ошибка! Я не Лопес! То есть я, конечно, Лопес, но я не тот Лопес! Я не диктатор, я его брат-близнец. Господи, как я ждал этого освобождения! Вива Хайди либре!

— Господи, — устало вздохнул Комиссар, — если окажется, что и Лопес недоволен существующим строем, то я — пас…

— А почему я должен быть доволен? — вскричал дон Паскуаль. — Я не виноват в том, что наша матушка, да будет ей земля пухом, родила близнецов! Утверждают, что Педро родился на десять минут раньше, и потому стал диктатором, ибо такова была воля отца. Но кто сейчас докажет, что нас трижды не меняли местами? Может быть, это я родился раньше… И вот теперь он диктатор, а я неизвестно кто.

— Простите, — прищурился Капитан, — но нигде не упоминалось, что у Педро Лопеса есть брат-близнец… А может быть, вы просто-напросто сам Педро Лопес?

— В том то и дело, что нет, — возмутился дон Паскуаль, — факт рождения близнецов скрывался пятьдесят три года! Никто, никогда и нигде не видел нас вместе! Но я вынужден был всю жизнь без выезда провести здесь, на асиенде, под контролем охранников, которые были убеждены, что охраняют самого Лопеса. Пятьдесят три года я томился под игом диктатуры! Вива либертад!

— Ладно, — прервал Капитан, — убежден, что мы еще продолжим нашу беседу. Думаю, что сделать это будет удобнее у вас на асиенде.

— О, но ее охраняет целый батальон! — покачал головой дон Паскуаль. — Вам не справиться с ними!

— Но ведь вы вышли не через главный вход, — испытующе произнес Капитан. — Мы знаем, что вы вышли через подземный ход, и знаем, что он где-то здесь.

— Да, да, я и забыл! — кивнул Лопес. — Тут действительно есть подземный ход, это недалеко, я покажу вам…

— Надеюсь, вы будете благоразумны, сеньор? Лопес пошел чуть впереди, за ним Капитан, готовый в любую минуту пристрелить не-диктатора, потом девушка Марсела, которая была так ошеломлена, что не могла говорить, а затем все остальные.

Брат диктатора привел нас на небольшую площадочку у берега дренажной канавы. Затем дон Паскуаль достал из-под пиджака плоскую коробочку из красной пластмассы с клавишами, как на микрокалькуляторе.

— Погодите, — остановил его Капитан, — прежде чем вы нажмете первую кнопку, мой долг вас кое о чем предупредить…

— Сеньоры, — вежливо произнес дон Паскуаль, — я не самоубийца и даже не идиот. Я понимаю: вы хотели меня предупредить о том, что я буду убит при первой попытке дать сигнал охране. Уверяю вас, я вполне здоров.

— Хорошо, — сказал Капитан, — дайте сюда ваш пульт и скажите, что надо делать.

— Договорились! Вам нужно набрать комбинацию из четырех цифр — 1492, год открытия Америки Колумбом. После этого откроется вход в шахту.

Капитан не без волнения нажал четыре кнопки. Я лично был удивлен, скажу прямо. Я предполагал, что какая-то из кочек или неровностей на этой лужайке раскроется или опустится вниз. В действительности же вся лужайка вместе с двенадцатью людьми, которые на ней стояли, плавно съехала в сторону и, словно мостик, повисла над канавой. Наверх поднялась просторная металлическая площадка, на которой стоял вместительный вертолет.

— Лететь мы никуда не собираемся? — невозмутимо произнес Лопес. — Тогда прошу всех встать рядом с вертолетом на платформу и не подходить к краю. Вот за эту белую черту заходить опасно.

Когда все сгрудились у вертолета, Лопес сказал:

— Теперь надо набрать 1776 — год основания США.

Капитан выполнил эту просьбу, и платформа опустилась на десять футов вниз, а лужайка, расположенная, как выяснилось, в неком подобии огромной стальной миски, закрыла шахту, словно крышка — кастрюлю. По сторонам мы увидели три стальных двери.

— Они нам не нужны, — сказал Лопес, — к тому же открыть их будет невозможно. Из этих дверей выходят охранники, сопровождающие меня на прогулки. Я поднимаюсь на лифте, они выходят из дверей. Когда прогулка заканчивается, они уходят в эти двери, и дальше я еду один. Нажмите еще раз 1776.

Лифт опустился на сей раз гораздо глубже — футов на шестьдесят вниз. Здесь была только одна дверь, точнее арка, закрытая стальным щитом.

— 1789, — коротко сказал Лопес. Щит поднялся, открыв проем арки, и мы вышли в облицованный мрамором туннель, нечто вроде станции метро. У небольшого перрона на рельсах стоял вагончик, рассчитанный на двадцать человек. Лопес нажал кнопку у двери, и створки ее бесшумно разошлись в стороны. Когда мы разместились в вагончике, Лопес попросил Капитана набрать 1812. Дверь тут же закрылась, а вагончик сам по себе, без машиниста покатил по туннелю. Ехал он не очень быстро, и можно было полюбоваться мозаичными картинами, выложенными из смальты через каждые десять футов. Минут через десять вагон остановился у такого же перрона. Но здесь не было никакого выхода. Только мраморные плиты.

— И как же дальше? — спросил Капитан, когда вышел из вагона.

— Набираете сначала 1814, а потом— 1861. Капитан набрал первую комбинацию, и в самой середине мраморной облицовки две большие плиты сперва немного углубились в стену, а затем плавно разошлись в стороны, открыв проход. Наши носильщики мелко закрестились… У них в Лос-Панчосе такой техники еще не водилось, и подобные трюки они видели разве что в фантастических фильмах. Один из них шагнул было к проходу, но Лопес удержал его за рукав:

— Нельзя! Нельзя пройти здесь, не набрав 1861.

— А что будет? — поинтересовался Комиссар.

— Извольте, — Лопес снял свое шикарное сомбреро и швырнул его в проход. Оно, вращаясь с большой скоростью, чем-то напоминало летающую тарелку. Вспышка! И, охваченное пламенем, сомбреро сгорело в течение нескольких секунд!

— Прошу прощения, — сказал Лопес, — но это лазеры. Можете бросить одновременно все ваши кепи и убедиться, что в каждом из них будет, по меньшей мере, одна дыра.

— Вы знаете, мы вам верим! — кивнул Капитан и поскорее набрал 1861. Даже после этого никто не решался сделать первый шаг. Слишком неприятно было входить в дом, напичканный подобной техникой. Первым пошел Лопес под руку с Капитаном, а уж затем все остальные. По лестнице из десяти мраморных ступенек мы поднялись к арке, закрытой стальным щитом, и подняли щит, набрав 1865. После этого мы оказались на лифтовой площадке немного меньшего размера, чем та, на которой мы сюда спустились.

— 1898, — объявил Лопес, и площадка стала быстро поднимать нас вверх. Щелкнуло, площадка остановилась, подняв нас не менее чем футов на триста. В окружавшей нас мраморной стене была всего одна дверь, которую открыли, набрав 1917. Пройдя еще одну короткую лестницу, мы уперлись в стальной щит. Он убрался по команде 1918, и мы очутились в уютно обставленной спальне.

Тут можно было бы вполне разместить короля какого-нибудь европейского государства. Здесь стояла просторнейшая — человек на восемь — кровать, застланная шелковым покрывалом розового цвета с золотисто-алыми драконами, розами и рыбами. Над кроватью был устроен высокий балдахин на резных столбах из черного дерева. Тумбочки, пуфики, бра, ночники, зеркала, туалетные столики… Везде позолота, инкрустации, мозаики, мрамор. Пол застлан огромным ковром с восточным орнаментом и таким ворсом, что в нем нога

утопала по щиколотку, как в траве. А мы-то пришли сюда в грязных ботинках, с которых еще не осыпалось кое-что из того, что мы подцепили в канализации.

Щит за нашей спиной закрылся. Прогулку по кукурузе можно было считать законченной. Мы были в гостях у дона Паскуаля Лопеса.

В гостях у Лопеса

— Скажите, сеньор Лопес, — позволил себе поинтересоваться Капитан, — почему вы все-таки столь гостеприимны? У меня нет особой уверенности, что, последовав за вами, мы не окажемся в плену.

— Ну, во-первых, вы сами напросились в гости, — широко и радушно ухмыльнулся Лопес. — А во-вторых, я очень хочу жить.

— В этом мы пока не сомневаемся, — согласился Капитан, — но поверьте, у нас аналогичное желание, Вы можете дать нам какие-нибудь гарантии?

— Только одну — свою жизнь. Я ведь тоже нуждаюсь в гарантиях. Там, у канавы, меня можно было просто убить и спокойно уйти, имея шанс прорваться через военных. Вы захотели пробраться на асиенду «Лопес-23» — пожалуйста. Я привел вас сюда. Вы своего добились, хотя вряд ли предполагали, что тут вас ждут с распростертыми объятиями. И только когда вы увидели лазерную защиту, у вас появились сомнения. Но там, на перроне, было уже поздно возвращаться. Так вы очутились здесь, на асиенде, а точнее — в подземном бункере, который еще мой отец соорудил в шестидесятых годах на случай мировой ядерной войны. Защиту и кое-какое дополнительное оборудование установили мы с братом. Выйти отсюда невозможно. Все комбинации цифр только у меня в голове, но и это не главное. Здесь, во внутренних помещениях, я могу обходиться, словно волшебник, только заклинаниями. Здесь установлен новейший японский компьютер, который исполняет только мои приказы. Хотите убедиться?

— Только давайте без лазеров! — поморщился Капитан.

— Вы не хотели бы вымыться, сеньоры? — спросил Лопес, втянув воздух. Пахло от нас известно чем — канализацией.

— Вообще-то надо, — кивнул Комиссар. — Но вы не устроите нам ванну из серной кислоты?

— Положитесь на мое слово.

— Маловато, — покачал головой Капитан. — Мы даже не знаем, что вы можете обрушить на наши головы, а мы можем вас только застрелить, да и то, если успеем.

Мне стало не по себе. В спальне было светло, сквозь шторы проникал из окон дневной свет, и в то, что говорил Лопес о подземном убежище, мне не верилось. Но вот сомбреро, сожженное лазерами, я хорошо помнил.

Мой тоскливый взгляд в сторону окон не укрылся от Лопеса.

— Вы можете подойти и поглядеть, что там светится, — усмехнулся он. Я подошел, приотдернул штору и увидел, что вместо окон в стене устроены ниши, подсвеченные лампами дневного света.

— Ночь! — вдруг крикнул Лопес. Дневной свет разом сменился призрачным, лунным, серебристо-голубым.

— Утро! — скомандовал дон Паскуаль. И вновь появился розовато-золотистый свет восхода.

— Ночь! — крикнул я, и ничего не получилось.

— Напоминаю, — ухмыльнулся Лопес, — компьютер исполняет только мои приказы. Это же следует делать и вам, если у вас есть желание когда-нибудь отсюда выбраться. Итак, складывайте ваше оружие вот здесь. Ничего не пропадет, ручаюсь.

Я еще раз с тоской обежал глазами комнату. Чего-то в ней явно не хватало. Минута потребовалась, чтобы понять чего — в комнате не было дверей. Даже тот проем, через который мы прошли, не только был задвинут стальным бронещитом, но и замаскирован зеркалом. Одновременно мне бы очень хотелось понять, что думает наш Капитан и что думает, точнее, что задумывает Лопес.

— Знаете, дон Паскуаль, — нахмурился Капитан, — мы еще не готовы быть доверчивыми. Мы согласны мыться, но одного мы все-таки оставим при оружии. А вас и вашу девушку мы привяжем к креслам и используем в качестве щита для нашего парня. Вы не будете в претензии?

— Как вам угодно, — согласился Лопес. Мы с Камикадзе крепко прикрутили его к спинке кресла. Потом то же самое сделали с его Марселой, которая по-прежнему была безвольна и покорна, как кукла. Я примостился с двумя автоматами между спинками кресел, составленных спина к спине, и был готов в любой момент нажать на спусковые крючки.

— Ванная! — крикнул Лопес. Одно из огромных зеркал, находившихся по обе стороны от кровати, вместе с туалетным столиком поднялось вверх. Открылся проем. За ним я разглядел кусочек светлого и богато убранного помещения.

— Пушка, Малыш, носильщики и Чарли — вперед! — сказал Капитан.

— Сеньор, — подал голос Лопес, — к сожалению, я не был готов переодеть вас полностью и могу предложить только майки, трусы и купальные халаты.

— Обойдемся халатами, — махнул рукой Комиссар. — Одежду у вас можно отстирать?

— Справа от входа будет люк в вертикальной трубе. Откройте его и положите весь комплект грязного белья на верхнюю полку, после чего нажмите синюю кнопку. Когда полочка опустится, появится вторая, опять положите комплект и так далее. Через двадцать минут достанете все из люка трубы, что слева от входа, кто первый клал, тот первый и получит…

Первая шестерка ушла в ванную. Капитан, Комиссар, Камикадзе и я в напряжении ждали. Комиссар поставил в проем двери кресло с высокой спинкой на тот случай, если Лопес захочет закрыть проем и отрезать нас от остальных. Я держал ствол у затылков Лопеса и Марселы, Капитан приглядывал за всеми подозрительными местами на одной паре стен, а Камикадзе — на другой. Но ничего не случилось. Спустя примерно сорок пять минут все шестеро вышли из ванной благоухающие, в чистенькой и даже отутюженной одежде и с начищенными ботинками.

— Господи! — вскричал Китаец Чарли с нескрываемой завистью. — Вот буржуй проклятый! Это же чудо было!

Ванная представляла собой солидных размеров зал с бассейном, где можно было бы проводить соревнования по плаванию. Тут были и кабинки для душа, и сауна, и какие-то принадлежности для массажа, и зеркала. Жаль, что мы торопились, поскольку все-таки побаивались всяких штучек со стороны Лопеса, и потому вышли из ванной довольно быстро. Нас просушили фенами, из трубы слева от входа нам довелось вынуть чистое белье и верхнюю одежду, а специальный автомат почистил до блеска наши ботинки.

— Ну что ж, — сказал Капитан, отвязывая Лопеса и Марселу, — первое испытание вы, кажется, выдержали.

— Благодарю за доверие, — хмыкнул дон Паскуаль, разминая руки. — А теперь

— прошу в столовую. Столовая!

Прямо напротив того зеркала, которое скрывало стальной щит, закрывающий вход в спальню, поднялось зеркало на противоположной стене, и открылся ход в столовую.

Здесь был небольшой зал, отделанный в рыцарском стиле. Это означало, что лжеокна были устроены с трех сторон, но иной формы — стрельчатые. В промежутках высились не то статуи рыцарей, не то просто доспехи, на стенах висели щиты, копья, мечи, алебарды и тому подобный металлолом. В общем, было красиво.

— Капитан, — с восхищением произнес Китаец Чарли, — все это надо немедленно реквизировать!

— Давайте сперва покушаем, — предложил Лопес. — Дорогой Капитан, нажмите на пульте кнопки, чтобы получилось 1931.

Тут же над огромным камином в дальнем конце зала открылся солидный телеэкран, на котором засветилась надпись: «Видеоменю».

— Сейчас на экране будут появляться названия блюд и их изображения, — быстро сказал Лопес Капитану, — вы должны будете сказать «да» или «нет». А я повторю их для машины.

Боже, что тут только не появилось! На экране возникло не менее пяти различных супов, семь вторых, одно другого лучше, изысканнейшие сладкие блюда, закуски, вина и фрукты. После каждого видения, от которого у всех нас разыгрывался аппетит, Капитан требовал, чтобы все, кто хочет это есть, поднимал руки, а Лопес тут же кричал компьютеру: «Да! Двенадцать!» или: «Да! Семь!» Столько блюд каждого вида потом и появилось, когда из камина выехал стол.

Даже в чистом обмундировании мы выглядели за такими блюдами как нечто инородное. К тому же почти все держали под рукой оружие. Вероятно, мы все еще ждали подвоха, а особенно Капитан. На сей раз он принял менее серьезные меры предосторожности, но мне от этого было не легче.

— Капрал, — вежливо сказал он, — не садись пока…

Потом все стали жрать паштеты, салаты, крабов и омаров, бульоны и устриц, жаркое и холодную телятину, пить из хрустальных бокалов французские, итальянские и испанские вина… Капитан, Комиссар, Камикадзе, Малыш, Пушка, Китаец Чарли, носильщики, которых звали Хорхе, Хуан и Хосе, не говоря уже о Лопесе с Марселой, — все жрали и пили, а я стоял с автоматом на изготовку, как болван, и глотал слюнки, поскольку больше глотать было нечего. Когда кто-нибудь уж очень смачно чавкал, у меня появлялось желание — и притом горячее! — высадить все сорок пуль из магазина по этим сытым и довольным рожам. Если я не сделал этого, то только потому, что успокаивал себя одним соображением: если бы командир наш поставил бы на мое место кого-нибудь другого, то это он бы держал сейчас всех под прицелом. В том, что у меня хватит сил дотерпеть это издевательство, я сомневался, но в том, что кто-нибудь другой, кроме меня, давно уже порешил бы всю эту жрущую братию, — я не сомневался ничуть.

Наконец ребята стали помаленьку отваливаться от стола и, сыто порыгивая, обмякать на стульях. Кое-кто с ходу начал клевать носом, и я подумал, что Лопес вполне мог накормить их всех снотворным или чем похуже. Последнее опасение возникло тогда, когда Капитан поинтересовался, нет ли в этом доме сортира.

— Наберите на пульте комбинацию 00, — лаконично отвечал Лопес. — Это нетрудно запомнить, Капитан.

Посетив туалет первым, Капитан торжественно объявил, что все, кто желает, могут воспользоваться услугами этого учреждения.

Желающих оказалось очень много, естественно, кроме меня.

— Благодарю вас за прекрасный обед, — церемонно сказал Капитан и пожал Лопесу руку, — впрочем, по времени это был скорее завтрак. Мои люди всю ночь не спали и им необходим отдых.

— Комната для гостей! — После этих слов Лопеса одна из витрин с мейсенскими сервизами, стоявшая между двумя рыцарями, опустилась под пол, и за ней оказался проход в комнату, похожую на нечто вроде уютной казармы с десятью откидными лежаками, на которых имелись простыни, подушки и матрацы. Успокаивающе шумел кондиционер, а псевдоокна немного напоминали тюремные, поскольку на них были решетки.

— Не пытайтесь бежать через окна! — пошутил Лопес, широко улыбаясь. -

Настоящая только решетка.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Капитан, который, впрочем, несколько поморщился при виде этого помещения. Уж очень оно напоминало тюремную камеру. У него в голове опять зашевелились подозрения, и это отрицательно сказалось на моем положении.

— Знаете, сеньор Лопес, — произнес Капитан с нехорошей улыбкой, — мне не хотелось бы с вами расставаться. Поймите меня правильно: я хотел бы, как и мои люди, спокойно отдохнуть несколько часов. Поэтому, как мне кажется, вам придется отдохнуть вместе с нами.

— Вы знаете, я не рассчитывал… — замялся Лопес, и еще более укрепил Капитана в его подозрениях. — Там только десять постелей, я буду вас стеснять…

— Что вы, дон Паскуаль, — все так же улыбаясь, сказал Капитан, — среди моих людей нет гомосексуалистов, и вам нечего опасаться за свою девственность. Кроме того, один боец будет охранять здесь, в столовой, а другой — за стеной, в спальне, где будет находиться ваша дама… Таким образом, здесь, в этой камере, освободятся сразу две койки, и вы сможете спать хоть на обеих сразу!

— Благодарю вас, — был ответ, однако рожа Лопеса приняла при этом весьма кисловатый вид, будто он вместо стакана содовой с сиропом выпил стакан уксуса с перцем.

— А ты что стоишь. Капрал? — сурово спросил Капитан. — Сеньор Лопес, оставьте открытой дверь в спальню из столовой!

— А пожрать? — спросил я безнадежным тоном, потому что уже знал — это мне не суждено. Капитан боялся снотворного в кушаньях и надеялся только на меня.

— Через четыре часа тебя сменит Малыш, — обнадежил Капитан, — вот тогда и поешь. За тобой мы будем как за каменной стеной. А милая девушка, надеюсь, послужит гарантией благоразумия для сеньора Лопеса.

— Вы уж там поаккуратнее, сеньор Капрал, — напутствовал меня Лопес. Марсела скромненько потупилась и пошла в спальню. Лопеса Капитан неотвратимо увел в «камеру», а в столовой оставили дежурить Пушку.

Очутившись в спальне, я первым делом решил оборудовать себе позицию для возможной обороны и для наблюдения. Наилучшим местом мне показался угол между двумя зеркалами слева от двери в столовую. Конечно, в этой чертовой норе противник мог появиться откуда угодно, в том числе и из-под пола и с потолка, но все же я чувствовал себя более уверенно именно между зеркалами, потому что уже знал, что за ними обычно прячутся двери. Кроме того, я знал, что за одним зеркалом — подземный ход, ведущий к вагончику и далее — к маисовому полю, а за вторым — ванная. Куда вели те двери, что были за двумя зеркалами, между которыми я засел, мне было неизвестно, но зато у меня было несколько гранат, которые я легко мог бы бросить в любую из двух дверей, если они, конечно, существовали. Обилие зеркал в этой комнате было очень полезным: это давало возможность видеть все, что скрывалось за различными столиками, креслами, пуфиками и прочим «рельефом». Если бы неприятель вылез из-под пола, то я бы его сразу заметил. Кроме того, это позволяло все время видеть Марселу. В принципе я не ждал от нее особого подвоха, но дать ей возможность исчезнуть я не имел права.

На всякий случай я оборудовал себе в углу нечто вроде баррикады. Два столика с мраморными крышками, вполне способные удержать удар автоматной пули, я повалил набок, сделав из них щит, а несколько пуфиков должны были сыграть роль мешков с песком.

Пока я окапывался, Марсела совершенно неожиданно принялась раздеваться. Разумеется, при этом она ни на секунду не выпадала из поля моего зрения. На ее прелести, которые, впрочем, полностью не показывались, мне было наплевать, ибо я испытывал только желудочный голод и никакого другого. Скажу больше, любоваться этим стриптизом мне было просто тошно. Однако я не знал, насколько хорошо моя подопечная осведомлена об оборудовании этой комнаты. К примеру, в ночном столике у Лопеса мог лежать пистолет или какая-нибудь штуковина, бесшумно стреляющая ножевыми лезвиями. Мог оказаться там и какой-нибудь пульт, включающий лазерный душ… В общем, я не опасаюсь обвинений в том, что вел себя нескромно.

Марсела, как я думаю, была очень раздосадована тем, что ее романтическая прогулка с Лопесом была так грубо прервана. На ее лице читались злость и неприязнь. Она была убеждена, что я рассматриваю ее из чисто плотских побуждений, хотя идея улечься спать раздетой принадлежала только ей и никому больше. К тому же спать она улеглась в таком костюме, что надо было обладать незаурядным зрением, чтобы его заметить. Бюст ее, весьма объемный, был на пределе возможности упакован в такое мизерное количество материи, что я испытывал к нему невольную жалость. К тому же весь ее купальный костюм был телесного цвета и на фоне смуглой кожи креолочки смотрелся, как незагоревшие пятна.

Спать она легла, откинув китайское покрывало на спинку восьмиместной кровати и набросив на себя легонькую бело-розовую простынку. Улегшись, она потянулась к какой-то кнопке, но я скомандовал:

— Нельзя!

— Я только хотела погасить свет… — пролепетала она, испугавшись моего голоса.

— Свет не гасить, балдахин не опускать, никаких кнопок не нажимать, руки держать поверх простыни! — голосом робота отбарабанил я так, что самому противно стало.

— О Боже! — тяжко простонала Марсела. — И на кой черт я только согласилась сюда ехать! Сперва этот старый козел чуть-чуть не изнасиловал, потом вы устроили стрельбу, и я чуть не умерла от страха, потом эта идиотская предосторожность с привязыванием к креслу и приставлением к затылку автомата… Теперь вот еще раз приставили идиота… Руки поверх простыни! Надо же! А если мне надо что-нибудь почесать?

— Тогда сдерни простыню, — сказал я вполне серьезно, — мне надо видеть, что ты там чешешь… Мне вовсе не хочется угодить под лазерный душ.

— Господи, да я сама тут первый раз! — проворчала Марсела. — Мне обещали семьсот долларов за визит. Я — шлюха, но шлюха экстра-класса. Сам начальник тайной полиции Хорхе дель Браво выдал мне удостоверение на право обслуживания высшего эшелона! Меня семь раз проверяли врачи, и я десять раз проходила тесты на полиграфе. А потом привезли с завязанными глазами неведомо куда, заперли и держали часа четыре в полной темноте. И я, злая и невыспавшаяся, должна была сопровождать этого кретина на маисовое поле. Им, видишь ли, овладела фантазия: поиметь меня в кукурузе. Но ведь так обращаются только с портовыми девками! У меня были генералы, адмиралы, прокурор Республики, сам Хорхе дель Браво, наконец, но никто себе ничего подобного не позволял. Ну, даже черт с ним, можно и в кукурузе, но не на глазах же телохранителей! Нет бы привести меня сюда, угостить ликером, кофе, пирожными, уложить вот на эту постель… Но волочь в кукурузу, хватать за все так грубо, будто я резиновая кукла, — извините! Я даже дала ему по морде!

— Понятно, — сказал я, чувствуя носом ароматы еще неубранных кушаний, стоявших в столовой. Через открытую дверь долетало сочное чавканье Пушки. Наш здоровяк явно решил совместить приятное с полезным и немного подкрепиться. А я даже за бутербродом сбегать не мог, потому что верить всему, что наболтала мне эта шлюха, я не имел права. Судя по тому, что она была знакома с местным обер-палачом Хорхе дель Браво, служба безопасности для нее была домом родным. А я вовсе не хотел, чтобы она удрала и вернулась сюда с бандой головорезов. Конечно, можно было опередить события и пристрелить ее «при попытке к бегству». Это сразу сделало бы мою жизнь спокойнее и дало возможность пожрать. Уж слишком бравурные марши звучали у меня в желудке. Впрочем, провести нашего Капитана было трудно. Боюсь, что он прихлопнул бы меня самого, если бы заподозрил, что я без нужды ухлопал заложницу.

Больше всего в эту ночь я завидовал Китайцу Чарли и носильщикам. Они могли не беспокоиться, что Капитан поставит их часовыми. Они вымылись, как следует пожрали и могут спать спокойно. Да и Лопесу можно было позавидовать. Уж он-то мог ни за что не беспокоиться! Все здешние сюрпризы он знал, а при правильном поведении мог не бояться, что Капитан его застрелит. Единственное, что его беспокоило, как я полагал, это разлука с Марселой. Если семьсот долларов было обещано Марселе, то ее сутенеры должны были получить никак не меньше. Вероятно, деньги были уже уплачены, и Лопес считал, что понес убыток.

Марселе вроде бы беспокоиться было нечего. Поскольку, как мне показалось, она не была дурой, то опасаться за свою честь ей не приходилось, а рассчитывать всерьез на то, что я ее убью, она не могла. Тем не менее она не спала. Несколько минут она, правда, имитировала спокойный сон, подтянув простыню до ключиц и вытянув свои гладкие ручки вдоль тела. Поскольку они лежали поверх простыни, я мог не беспокоиться, что она нажмет ими какую-нибудь смертоубийственную кнопку. На ее кофейном личике некоторое время пребывали умиротворенность и покой. В уголках губ играла скрытая улыбка. Было ощущение, что она чего-то ждет.

Сперва я подумал, будто ей что-то снится. Она невнятно застонала, переложила голову с одной подушки на другую, и при этом простыня с нее чуть-чуть сползла, открыв грудь до самого бюстгальтера. Потом она склонила голову на левое плечо, и ее длинные черные как смоль волосы в поэтическом беспорядке рассыпались по груди. Затем у нее плавно приподнялось правое плечо, потом опять левое, и теперь уже весь бюстгальтер со всем содержимым выбрался на свет божий. Как я уже отмечал, бюстгальтер был совсем не заметен, а вот его наполнение так и лезло в глаза. Это убедило меня, что никакого кошмара она во сне не видит и вообще не спит.

Скорее всего она ожидала покушения на свою честь, если применительно к профессиональной шлюхе такое понятие существует. Любой другой на моем месте все понял бы правильно, но я настолько влез в шкуру коммунистического партизана, что оценивал обстановку с чисто военной точки зрения. Дело было даже не в том, что я был голоден и зол. Мне мерещилось, что если я, утратив революционную бдительность, отвлекусь от исполнения долга, то произойдет что-нибудь ужасное.

Несколько томных и протяжных вздохов, казалось бы, не оставляли никаких сомнений в том, чего может желать дама такого рода занятий и темперамента. Несомненно, вздохи при расшифровке означали следующее: «Дева Мария! Как же мне не везет сегодня! Какие же ослы эти партизаны! Ему, кретину, предлагают задаром то, что оплатил не одной сотней долларов дон Паскуаль Лопес, а этот олух залег в угол с автоматом и держит меня на прицеле!» Веки Марселы чуть дрогнули, и я понял, что она еще вдоволь надо мной поиздевается.

По-прежнему изображая сон, Марсела при очередном вздохе плавно и медленно раздвинула ноги, прикрытые простыней. О, профессиональная подготовка у нее была на уровне! Даже марш, звучавший у меня в животе, оборвался на середине такта. Эти ноги явно приглашали в свои объятия… Кроме того, простыня сползла с нее еще ниже и прикрывала ее теперь только до пояса. Эта ведьма еще раз глубоко вздохнула, согнула в колене левую ногу, немного приподняла грудь и легонько повела плечиками, чуть-чуть покачнувшись с лопатки на лопатку… При этом тихонько щелкнула застежка на спине и два жалких треугольничка, с трудом вмещавшие в себя симпатичные кругленькие и весьма пышные мячики, попросту сползли, открыв на мое обозрение всю эту прелесть…

Голод притупился, и я поймал себя на том, что рассматриваю телодвижения этой проститутки не по обязанности, а с большим желанием и интересом. Правда, чисто теоретическим, ибо желание не было подкреплено какой-либо возможностью.

Между тем Марсела продолжала свою атаку. Она поворочалась, приподняла уже обе коленки, потом вновь опустила их, и в результате простыня оказалась лишь покрывалом для коленок. Пресловутые трусики телесного цвета представляли собой лишь два совсем небольших треугольника, соединенных резинками. Я понял, что настает час самых суровых испытаний, и стал лихорадочно вспоминать что-нибудь из учения Карла Маркса, поскольку знал по опыту, что любая цитата моментально гасит сексуальное возбуждение. Но, как назло, все марксистско-ленинские заклинания вылетели у меня из головы.

Марсела чуточку приподнялась, мурлыкнула и повернулась на левый бок, обратив ко мне свою смуглую спину. При этом трусики чуть-чуть сдвинулись вниз. Я мог отметить, что треугольничек не прикрывает и одной десятой части восхитительных по округлости и нежности ягодиц. Впрочем, на тот момент о нежности данных предметов я еще только догадывался.

Полежав на левом боку, Марсела вскоре повернулась на правый. Резинка, соединявшая розовые треугольники, еще больше сползла, и псевдотрусики совсем скомкались, и моему взору предстали темные, чуть-чуть курчавившиеся волосики… Это было уже слишком.

Наверное, оставалась какая-нибудь секунда до того момента, когда я, окончательно обалдев, должен был выпрыгнуть из своего убежища и наброситься на эту пакостницу, чтобы доказать ей, что мое терпение лопнуло. Но в этот самый момент раздалось тихое гудение, легкий шелест, и зеркало, закрывавшее вход, ведущий к лифту, вагончику, вертолету и маисовому полю, стало медленно подниматься!

Битва, которая ничего не решила

— Это ты, стерва, подстроила? — заорал я, разом изменив намерение. — Ты?

Ствол автомата едва не уткнулся ей в нос.

— Ей-Богу, не я! — трясясь от страха, взвизгнула Марсела. — Не я!

Плюнув на нее в прямом и переносном смысле, я в два прыжка пролетел расстояние от кровати до двери, ведущей в столовую, и остолбенел: неведомо откуда в проем спустилось крепкое стальное жалюзи, в которое с яростью долбил прикладом Пушка, а следом за жалюзи неотвратимо опускалось и зеркало, укрепленное сзади крепким пуленепробиваемым щитом. Я был отрезан от своих.

К счастью, я вовремя сообразил, что пора прятаться в свой окоп за мраморные столики. У меня был автомат, шесть магазинов по сорок патронов, восемь гранат, пистолет с девятью патронами и нож.

Марсела в ужасе глядела, как поднимается зеркало. Встрепенувшись, она замоталась в свою простынку и нырнула ко мне в «окоп». Я побоялся, что она разворошит его с перепугу, если начнется стрельба.

— Лежи! — прошипел я ей, свалил на пол и уселся на нее верхом. Сидеть стало удобнее, но голову пришлось пригнуть пониже.

Стальной щит, открывшийся, когда поднялось зеркало, со зловещей медлительностью стал опускаться, открывая проход в комнату. У меня не было никакой уверенности в том, что те, кто собирается войти в спальню, будут дружественно настроены, и потому я решил стрелять первым. Две фигуры в пятнистых комбинезонах с маскировочной краской на лицах симпатии у меня не вызвали, и автомат мой без предупреждения открыл огонь. Кто-то пронзительно завизжал, обе фигуры получили достаточно пуль, чтобы выйти из игры, а потому, крутанувшись на месте, отлетели к стене, где и грохнулись на пол.

Каждый появившийся в проеме был симпатичной мишенью, но те, кто отвлек меня от созерцания Марселиных прелестей, были ребята совсем не глупые. Из-за краев проема высунулись только дула автоматических винтовок, и целые тучи пуль влетели в спальню. Куда целились неведомые враги, мне было неясно, но так или иначе освещение внезапно погасло, и все погрузилось в кромешную тьму, которую озаряли только вспышки выстрелов из прохода. Я вовремя сообразил, что пятнистым ребятам совершенно необходима моя граната. Она взорвалась как раз тогда, когда они собирались выскочить из-за укрытия и ворваться в спальню…

Грохнуло; жалобно зазвенели лопнувшие зеркала, просвистели и прошуршали осколки, вспыхнуло несколько искорок в тех местах, где осколки ударили по стене, и послышался чей-то поросячий визг, смешавшийся с мяуканьем рикошетов. Был еще гулкий грохот, будто кто-то свалился с лестницы. От взрыва занялся гобелен, висевший на стене между зеркалами и изображавший голенькую пастушку в шляпке, плясавшую какой-то идиотский танец на лужайке в окружении ягнят и козлят. Пастушка весело улыбалась, хотя огонь уже поджаривал ее румяную задницу. Тем не менее огонь создал кое-какое освещение, и я перестал опасаться, что кто-нибудь подберется ко мне в темноте и всадит очередь в упор.

На месте этих ослов я бы захватил с собой несколько гранат с газом «си-эс», и тогда у них появились бы шансы взять меня без лишних проблем. Однако вместо этого они принялись поливать внутренность спальни совершенно бесприцельным огнем, ибо опасались высунуть из-за укрытия даже кончик носа. Половина пуль или чуть меньше были зажигательные, а в спальне было чему гореть. Пока мне везло, в пуфики, которые были выставлены перед моим «окопом», ни одна еще не попала. Зато два или три, стоявшие ближе к середине комнаты, уже горели. От гобелена с пастушкой загорелся соседний, наконец, очередь зажгла кровать и балдахин. Появилась перспектива изжариться или задохнуться, поскольку дыма и огня было уже вполне достаточно.

Марсела лежала ничком и сбивчиво бормотала молитвы. По своему опыту я знал, что в подобных ситуациях Господь молитвам не внемлет. Со страху бедняжка напустила лужу, в которую я уже угодил одним коленом. Это было не слишком приятно, но что поделаешь. Гораздо больше меня волновали рикошетные пули. Каски у меня не было, а эти маленькие сволочи, ударившись в одну стенку, отлетали к другой, ударялись снова, летели в потолок и уж оттуда падали на пол. Одна из пуль, слава Богу, совсем потерявшая убойную силу, попала мне за шиворот и грела мне спину где-то в районе поясницы. Обидевшись, я бросил в проем еще одну гранату и обрадовался тому, что после взрыва оттуда вывалились две бесформенные фигуры, похожие на мешки с дерьмом. Мне тоже кинули гранату — наконец-то додумались! — но она ударилась в один из столбов горящего балдахина и взорвалась совсем не там, где нужно, за что я ей, конечно, очень благодарен.

Видимо, этих свиней было еще много, поскольку следом за первой в спальню полетело еще с десяток гранат, которые бросались явно неудачно: никто не выглядывал из проема. Поскольку мне опять-таки серьезно повезло, и ни одна из гранат не упала мне на спину, я сумел отлежаться в своем укрытии, распластавшись поверх Марселы и ее лужи. Не угадай я момент — эти негодяи успели бы ворваться в комнату и сделать из меня великолепное решето. Однако я угадал и бросил свою гранату как раз тогда, когда пятнистые собрались вломиться в комнату. От взрыва наконец-то рухнул горящий балдахин, и кровать заполыхала так, что мне стало ясно — если меня не убьют, то мне придется превратиться в уголечки. От кровати уже занимался паркет, и мог получиться совсем неплохой пожар. Дыму тоже было вполне достаточно, и мне пришлось оторвать от простыни, в которую завернулась Марсела, довольно длинный лоскут, пропитанный мочой. Обмотав его вокруг морды, я получил некоторую отсрочку Пропадать очень не хотелось. Сейчас мне требовался хотя бы небольшой танк, чтобы отодвинуть пылающую кровать чуть-чуть подальше, но танка у меня не было.

Но тут выяснилось, что дом Лопеса — или бункер, черт его знает! — был неплохо оборудован в противопожарном отношении. Из каких-то автоматически открывшихся щелей хлобыстнул целый поток пены, который был столь мощным, что разом задавил огонь и резко изменил освещенность в помещении. Перспектива сгореть сменилась не менее реальной перспективой утонуть, ибо пена в считанные секунды заполнила помещение почти до потолка, а мы с Марселой оказались в кромешной тьме, заполненной липкой и приторно-вонючей дрянью, в которой было пара пустяков захлебнуться. Воздух в пене, конечно, был, кроме того, она постепенно оседала, уплотнялась и, как я понял, с журчанием лилась в открытый проход на лестницу. Видимо, это не входило в планы атакующих, ибо я тут же услышал знакомое гудение — похоже, что они поднимали щит. Где-то работала аварийная вентиляция, отсасывающая дым и угарный газ. Внизу под ногами было уже по колено воды и, похоже, она прибывала. Марсела, закутанная в простыню, поднялась с пола и, мокрая как мышь, держалась за мой левый локоть, мелко дрожа и стуча зубами.

Водичка тем временем журчать перестала, гудение щита прекратилось. Я держал автомат на изготовку, вжавшись в угол между зеркалами, и внимательно вслушиваясь во все шорохи. Пена оседала, воздуху прибывало, но зато снизу вода уже дошла до пояса. В шорохе лопавшихся пузырей никаких иных звуков не прослушивалось. Пока еще было время подумать, я прикинул, что могут придумать мои противники и чего следует опасаться. Кроме того, меня интересовало, как там за стеной мои приятели. Я вытащил рацию, проверил и убедился, что вода вывела ее из строя. Впрочем, она вряд ли помогла бы мне связаться с Капитаном, даже если бы работала.

Но тут внезапно и стена и пол тяжко вздрогнули, будто пьяный великан хватил по ним многотонной кувалдой. Меня вместе с Марселой бросило вперед, словно бы в спальне, на четыре фута залитой водой, начался шторм. Волна швырнула нас через обломки кровати к противоположной стене, а затем, отхлынув, потянула обратно. Я уцепился, однако, за какое-то вцементированное в стену бра, а Марсела — за меня. Темноту прорезала полоса яркого света. Обернувшись, я увидел, что зеркало, дверь в столовую и часть стены отсутствуют, а вода потоком льется в рыцарский зал, унося с собой обгорелые и переломанные пуфики, столики и обломки кровати. Нас не унесло, и слава Богу. Из столовой сразу же ворвался звук пальбы, который после сильнейшего взрыва казался стрекотанием кузнечиков. В грохоте перестрелки я, однако, все-таки уловил звук опускаемого щита, который теперь находился от меня всего в полуметре слева. Отцепившись от бра, я отпрыгнул в ближний угол и утащил с собой Марселу, которая смотрелась в своей простынке, как некая античная богиня. Сделал я это очень вовремя и вовремя же залег с Марселой на еще не освободившийся от воды и пены пол. Щит опустился, и семь-восемь головорезов в пятнистом, выскочив из проема, дали несколько очередей веером. Я промолчал, потому что стреляли они по моему прежнему убежищу и к тому же очень торопились. Все они, шлепая по лужам воды и пены, бросились к пролому. Там, в столовой, судя по воплям, уже шла рукопашная. Будь я уверен, что мой автомат, побывавший в месиве из воды и пены, нормально сработает, я бы, наверное, угостил бы их очередью в спину. Но я этого, слава Богу, не сделал и тем спас себе жизнь. Следом за первой группой пробежало еще десять человек, и уж они-то наверняка изрешетили бы меня снизу доверху, если бы я не проявил благоразумие.

В столовой палили, но чаще оттуда слышались дикие вопли атакующих каратистов, мордобойно-зубодробительные удары, звон разбитого стекла, хруст фарфора и лязг повалившихся рыцарских доспехов. Идти туда мне не хотелось. Судя по тому, какое количество пятнистых ворвалось в столовую — а я не сомневался, что там и до этого их было порядочно — мое вмешательство в этот конфликт существенных изменений не внесло бы. Разве только количество жертв прибавилось бы, ну и разрушений, естественно, тоже. Общая статистика этой битвы меня не волновала, меня беспокоило только одно: не попасть в реестр убитых. Поэтому я как можно теснее прижимался к мокрому, воняющему пеной полу и прижимал к нему Марселу, которая, впрочем, попыток вырваться не делала.

Я даже начал подумывать, не нырнуть ли мне в проем, который вел к лифту, но, вспомнив, что там никуда не денешься без лопесовского пульта управления, от этой идеи отказался. Справа от меня находилась большая часть обгорелых обломков кровати и рухнувшего балдахина — то, что не смог унести с собой поток воды. Как выяснилось, кровать в целом была привинчена к полу.

В это время какая-то шальная пуля влетела в спальню из столовой. Куда она попала — я не видел, но от этого произошло сразу несколько любопытных событий.

Во-первых, зажегся свет. Этого я никак не ожидал, потому что был убежден, что в спальне после пожара, гранатных взрывов и стрельбы зажигаться уже нечему. Однако где-то в потолке были вмонтированы хорошо защищенные бронестеклами лампы, которые разом залили спальню ярким светом.

Второе событие оказалось еще более неожиданным. Избитая и сожженная кровать, точнее, ее остов с закопченными пружинами, покрытый серебристыми хлопьями пены, вдруг стронулась с места и вместе с огромным квадратом прожженного и исковерканного паркета выехала на середину комнаты. При этом открылся здоровенный люк, в который можно было запросто погрузить танк.

Но я даже не успел удивиться. Правду говорят, что если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Я не собирался вмешиваться в рукопашную, но рукопашная переместилась из столовой в спальню. Как раз в тот момент, когда кровать переехала на новое место, в спальню через пролом ввалились из столовой Малыш, Пушка и Капитан. Следом за ними влетела целая свора пятнистых верзил — человек пятнадцать, не меньше. Видимо, боезапас обе стороны уже расстреляли и действовали только холодным оружием, так как перезаряжать в этой свалке то, что стреляло, было невозможно.

Капитан орудовал ножом. Он увернулся от удара штыком и очень ловко вскрыл одному из пятнистых брюхо. Малыш отмахивался прикладом пулемета. Пользуясь своим ростом, он бил своих противников по головам, вминая им их собственные каски в черепа. Пушка, благодаря своей расе, очень похожий на откормленную гориллу, прыгал, как козел, и поминутно влеплял пятнистым сильнейшие удары руками и ногами. Следом за дерущимися приполз на четвереньках Китаец Чарли. Он не был ранен и даже не контужен. Он просто собирал мелочь, выпавшую из карманов дерущихся.

Пользуясь тем, что у меня было чем выстрелить, я не преминул этим воспользоваться. Стараясь не угодить в своих, я саданул в пятнистых несколькими экономными очередями. Пятерых я свалил тут же, а остальные бросились в столовую. Пинком отшвырнув Китайца, о которого чуть не споткнулся, я пустил им вслед еще десяток пуль. Повалилось еще трое, а остальные юркнули в какую-то дверь в дальнем конце зала.

В столовой было чуть получше, чем в спальне, но тоже все перевернуто вверх дном, переломано и перебито. Пятнистых здесь валялось штук сорок, не меньше. Здесь же лежали три наших носильщика, обильно нашпигованные свинцом, нечто дымящееся и окровавленное, похожее на недожаренную баранью тушу, а также месиво из костей и мяса, чем-то напоминавшее Комиссара. Бараньей тушей, судя по всему, мог быть только Камикадзе, так как на остатках черепа были заметны волосы, напоминавшие по кондиции каракуль, а элементом, роднившим месиво с Комиссаром, были странным образом уцелевшие очки.

— Да, это Комиссар, — Капитан сплюнул кровью, — немного поспешил взорваться. Камикадзе рванул взрывчатку у двери, но не слишком осторожно. Носильщики оказались орлами, даже убили кого-то, прежде чем их перещелкали, а Лопес… Вон лежит.

Дон Паскуаль выглядел вполне прилично, если не считать того, что во лбу у

него было две лишних дыры, а затылка не имелось вовсе.

— Это ты его шлепнул? — спросил я у Капитана.

— Нет, он вел себя прилично. Это работа вот этих, — Капитан пнул носком ботинка одного из пятнистых мертвяков.

— Ну и влепит же им Лопес за убийство братца! — предположил Малыш, лихорадочно набивая патронами пулеметную ленту.

— Не думаю, — мотнул головой Капитан, — если бы я был диктатором, то рано или поздно прикончил бы брата-близнеца… Малыш, ты остаешься здесь наблюдателем.

Малыш залег с пулеметом на небольшой баррикаде, которую мы спешно соорудили в столовой из обломков мебели и трупов, заодно перетащив в спальню все оружие и патроны, которые валялись в столовой. Пушка тем временем приглядывал за ходом, ведущим на маисовое поле, но никто оттуда вылезти уже не мог.

Наконец-то обратили внимание на Марселу, которая во время рукопашной упала в глубокий обморок и неподвижно лежала там, где я ее покинул. Капитан даже подумал, что ее убило.

Мы перевернули ее на спину, пошлепали по щекам. Надо сказать, что вид у нее был несколько легкомысленный, и чтобы не отвлекать наших бойцов от службы, Капитан велел мне ее одеть. Поскольку майка и брюки сгорели во время пожара. Марселе пришлось нацепить заскорузлый от крови комбинезон, который я содрал с одного из пятнистых.

Только тут мы смогли обратить внимание на люк. Зная здешние нравы, лезть в него без размышлений было рискованно.

— Там какая-то лестница, — сообщил я Капитану, осторожно заглянув вниз, — может, попробуем спуститься?

— И получим лазерный душ? — скривил губы Капитан. — Надо проверить….

— Хорошо, — согласился я и, подобрав валявшуюся неподалеку каску одного из пятнистых, бросил вниз. Каска благополучно брякнулась о ступеньку и, тарахтя, покатилась вниз.

— Нет, этого мало, — заметил Капитан, — тут может быть ловушка с термолокатором. О такой штуковине мне рассказал Лопес совсем незадолго до нападения этих мерзавцев. Там датчик реагирует только на тепло человеческого тела, в неживое не стреляет… Правда, он говорил не об этом люке, но черт его знает… Эй ты, корова!

Он явно обращался к Марселе.

— И не жалко ее тебе? — спросил Малыш от баррикады.

— Не отвлекайся! — обрубил его Капитан. — А ты, шлюха, шагай вниз, живо! Не то спихну!

— Подчиняюсь силе, — пролепетала Марсела, посмотрев на меня, словно я обязан был как джентльмен взять это дело на себя. Тут она ошибалась, ведь джентльмен, насколько я помнил из литературы, всегда обязан пропустить даму вперед.

Подталкиваемая автоматом, Марсела на подгибающихся коленках вошла на верхнюю ступеньку лестницы и схватилась рукой за что-то напоминающее перила. И тут…

Нет, лазеры не заработали. Просто что-то щелкнуло, заурчало, и лестница вместе с Марселой быстро заскользила вниз.

— Черт побери! — взревел Капитан. — Держи ее! Я закинул автомат за спину и прыгнул следом за Марселой. Промчавшись десять-двадцать ступенек, я сцапал ее за плечи и начал было тащить обратно. Она не упиралась, но сами понимаете, как удобно взбираться вверх по эскалатору, стремительно скользящему вниз. И это было еще не все. Наверху что-то лязгнуло, и участок пола, который сдвинулся вместе с кроватью, когда люк открылся, по-видимому, решил вернуться на прежнее место. Снизу этот участок, оказывается, держался на бронированной плите толщиной в два фута. Капитан, чертыхаясь, пытался ее чем-нибудь заклинить, но неудачно. Свет померк, крышка захлопнулось.

Еще одно подземное путешествие

Темно было какую-то секунду, может быть, — две, потом зажегся свет. Мы ехали вниз по узкой бетонной трубе, освещенной пунктиром из ламп дневного света, нижний конец которой терялся во тьме. Одновременно горело только десять ламп, освещавших примерно сто футов лестницы. Постепенно лампы, которые оставались позади, гасли, а впереди зажигались новые. Хотя угол наклона эскалатора был лишь немногим больше тридцати градусов, у меня все же оставалось неприятное ощущение, что меня везут в преисподнюю. Марсела уселась на ступеньку и выбивала зубами канкан, бормоча что-то о Пресвятой Деве. Я уселся рядом, положив на колени автомат и пытаясь предположить, куда нас вывезет эта дурацкая лестница. Понемногу я начал находить некоторые преимущества в своем положении. Во всяком случае, мне оно казалось более выгодным, чем то, в каком очутились Капитан, Малыш, Пушка и Китаец Чарли. Меньше чем через час по моим прикидкам их должны были перестрелять или взять в плен. Последнее, вероятно, было много хуже первого. Пока я оставался наверху, мне грозила та же участь. Теперь совершенно реальная угроза отодвинулась, и все опасности носили чисто предположительный характер.

Некоторое время я сидел молча, потому что не знал, о чем нужно беседовать с малознакомой шлюхой. После Вьетнама, где бледные спирохеты меня обошли стороной, но стоили здоровья немалому числу моих приятелей, я относился к шлюхам весьма осторожно и старался пореже прибегать к их услугам, хотя и не знал, что перспектива подцепить у них СПИД или сифилис намного менее вероятна, чем у какой-либо любительницы. Обычно я просто расплачивался и уходил. Сейчас, когда платить мне было не за что, тему для беседы я найти не мог. К тому же Марсела выглядела теперь совсем не так, как несколько часов назад, когда демонстрировала свои прелести и почти соблазнила. Смуглые щечки были перемазаны копотью и размытой косметикой, волосы опалены, носик поцарапан, а мешковатый комбинезон хайдийского коммандос сделал ее похожей на крупную симпатичную жабу.

Пока я размышлял, Марсела достала из кармана комбинезона почти полную пачку «Кэмела» и прозрачную зажигалку. Это был посмертный подарок от убиенного мной пятнистого.

— Ты куришь? — спросила она, предлагая мне сигарету.

— Редко, — сказал я, принимая ее дар. Щелкнула зажигалка в руке Марселы, и пламя соединило на секунду наши сигареты, которые одновременно затлели… Стало как-то теплее, хотя здесь, в подземелье, было довольно прохладно, тем более, что одежда у нас была насквозь мокрая.

— Ты сегодня здорово напугалась? — спросил я, затягиваясь.

Марсела смущенно потупилась, очевидно, вспомнив о луже, и проворчала:

— Все мужчины идиоты. Им не живется спокойно. Обязательно нужно стрелять, убивать, делать революции, играть в политику… Я как только вспоминаю все, что сегодня произошло… Даже сказать не могу. А теперь вот едем куда-то, может быть, вообще к дьяволу в зубы.

— Ты веришь в черта?

— Не знаю… Конечно, в ад я когда-нибудь попаду. Хотя я исповедываюсь, хожу в церковь, и наш падре Анастасио сказал, что милость Господа не обходит

даже закоренелых блудниц, если они искренне каются. Магдалина когда-то покаялась и вошла в Царство Божие. Может, и мне повезет. Но я на это не очень надеюсь. А уж тебе, коммунисту, туда прямая дорога.

Я не стал ее разубеждать, это было бы слишком долго и сложно. Наверное, поэтому она спросила:

— А ты русский или кубинец?

— Я здешний, — ответил я, поскольку такова была официальная легенда.

— А откуда ты? — испытующе прищурившись, продолжала допрос Марсела.

— Из Сан-Исидро, — ответил я. На случай, если я буду захвачен в плен, мне еще при подготовке к операции дали определенный набор сведений о себе, который я должен был сообщить службе безопасности перед тем, как она меня прикончит.

— Надо же! — недоверчиво усмехнулась она. — Что-то я тебя не припомню…

— В Сан-Исидро двести тысяч жителей, — хмыкнул я, — неужели все друг друга знают?

— Ручаюсь, что ты будешь говорить, что жил в районе Мануэль Костелло!

По легенде было именно так, ибо этот район столицы Хайди отличался своим жаргоном, который мне особенно удавался.

— Да, — сказал я, пожав плечами, — я жил именно там, на Боливаро-норте.

— Ха-ха-ха! — покатилась Марсела. — Ой, не могу! Я ж знаю там всех, от старика до грудного младенца! Я даже знаю, за кого ты будешь себя выдавать… Ха-ха-ха-ха!

Вот это было неожиданно. Я несколько опешил, но все-таки спросил:

— И за кого же, интересно узнать?

— За Анхеля Родригеса, разумеется, моего родного братца!

Это был точный и внезапный удар — чистый «иппон»! Я быстренько пробежал по своей памяти и вспомнил, что у моего прототипа была сестра и звали ее действительно Марсела!

— Знаешь, девочка, — вздохнул я, — если окажется, что ты работаешь на своего дружка Хорхе дель Браво, то мне придется тебя ликвидировать. Уж очень много ты знаешь…

Это вышло у меня слишком мрачно, и бедная Марсела перепугалась.

— Если б ты знал, кто такой мой братец, ты бы не стал так сердиться, — пролепетала она. — Он хороший парень, но два года назад его застрелили полицейские, когда он вступился за одного паренька, обвиненного в торговле марихуаной. У нас и правда ходили слухи, что он жив и убежал на Кубу. Но я-то знаю, что чудес не бывает. А ты на него и правда чуть-чуть похож.

— Вот-вот, — буркнул я. — Так что ты мне еще расскажешь, сестренка? Все-таки я тебя два года не видел?

— Зачем тебе это?

— Просто, чтобы убить время. Этот дурацкий эскалатор, может быть, закончится где-нибудь в Китае.

— Чего там рассказывать? Как я стала супершлюхой?

— Хотя бы…

— Отца, как ты, наверное, знаешь, у нас не было, мать сбежала с пароходным официантом в Штаты. Присылала по пятьдесят долларов на меня… и на тебя, — при последних словах Марсела криво усмехнулась.

— В неделю?

— В год… К Рождеству Христову…

— Она живет в Оклахоме, во всяком случае, мне так говорили.

— Да, где-то там. Но все деньги забирал ее братец, наш дядюшка Рамон Мартинес, владелец сувенирной лавки, Боливаро-норте, 15, — припомнил я свою легенду.

— А про то, что он старый скряга и сводник, ты тоже знаешь?

— Догадываюсь…

— Пока Анхель был жив, он побаивался меня обижать. Анхель был крутой парень и мог при нужде свернуть ему шею. Может быть, он был и не такой здоровый, как ты, но мог справиться с любым. Его все уважали. Анхель жил отдельно, он работал в порту и был заводилой у докеров, говорят, он там какой-то подпольный профсоюз устроил. Но когда его убили, дядька совсем обнаглел. Я помогала ему в лавке, и он заметил, что многие туристы на меня засматриваются… Дела и так шли неплохо. Лавка у нас была в двух шагах от порта. Как приходит круиз, так сразу толпа. Туристы хотят сувениры. Отделанные ракушки дядька брал у мальчишек по тридцать-пятьдесят сентаво, а загонял по три-пять долларов. Европа брала отлично, янки похуже, но тоже брали. Индейские маски неплохо шли, чучела крокодилов, черепах, игуан, пончо, значки… Иногда удавалось оптом сбыть партию.

Марсела пустила дым через ноздри и со злостью в голосе продолжила:

— А потом появился сеньор Рамирес. Он хотел продать дядюшке свою яхту. Дядюшка, хоть и скряга, но очень хотел иметь яхту — престиж! А это полмиллиона песо, между прочим, хотя она и подержанная, но очень шикарная!

Дядюшка просил Рамиреса, чтобы тот сбросил сотню тысяч. Тогда Рамирес говорит: «Хорошо, я сброшу, Рамон, но твоя Марсела должна принять участие в конкурсе „мисс Хайди“. Если возьмет хотя бы третий приз, то можешь считать, что мы в расчете, а если станет „мисс“, то заработает все, что будет сверх ста тысяч. Ну, „мисс Хайди“ — это же один миллион песо! Вице-мисс — полмильона, вторая вице-мисс — сто тысяч… Конечно, там все было десять раз куплено. „Мисс“, конечно, мне не дали стать. Это уже давно было для Мануэлы Лопес припасено, дочери самого дона Педро, генералиссимуса и президента. А мне, как я понимаю, прикидывали место второй вице-мисс. Рамирес так хотел, чтобы сто тысяч вернуть. Но тут, на втором туре, когда перед комиссией в купальниках ходили, меня углядел Хорхе дель Браво… Это такой кобель! Ночью приезжают агенты, дядюшка чуть не помер, думал, за ним. Даже обрадовался, когда они сказали, что за мной. Я тоже боялась. А меня привезли на виллу к Хорхе дель Браво. Там не так шикарно, как здесь, но тоже неплохо. Он совсем неплохо все обставил, сделал приятно… Драл только очень долго, полчаса, наверно, кончить не мог. Дал пять тысяч песо и сказал, что я могу считать себя „вице-мисс“, и не второй, а первой. Так и вышло! Месяца три он меня держал, потом нашел что-то получше, но и меня не забыл: дал удостоверение, так что мне теперь весь хайдийский генералитет и половина министров знакомы. И все за какие-то полтора года!

— А главного Лопеса ты не обслуживала?

— Видать я его видала, даже несколько раз, но спать меня к нему не водили. У него, кроме жены, три постоянных любовницы есть: одна белая, норвежка, по-моему, яркая такая блондинка — он зовет ее Сан — «Солнце», другая китаянка из Гонконга — Мун — «Луна», а третья, негритянка из самой черной Африки — Стар — «Звезда». Говорят, что он спит со всеми сразу. Как он это делает, я не знаю, не видела, но это так. А жена у него старая карга, от которой даже сержанты охраны шарахаются. Она живет с вибраторами. У нее их целая коллекция, а недавно японцы за полтора миллиона долларов изготовили ей секс-робота, который умеет ласкать и даже говорить ласковые слова. Правда, я его не видела, может быть, это вранье.

— А где живет сам Лопес?

— Никто не знает. У него по всему острову виллы, ранчо, асиенды. Вот эта

— «Лопес-23», а есть еще, по-моему, и «24», и «25», и «30». Они все как-то между собой связаны. Может быть, мы с тобой сейчас переедем куда-нибудь на «Лопес-20» или на «Лопес-27». У него есть дома и в Европе, и в Америке, и в Австралии, и даже в Африке где-то. Но есть одно место, главное, оно называется «Зеро» или «Лопес-0». Только где оно, никто не знает.

— И даже не догадывается? — спросил я.

— У нас пол-острова запретных зон. Которая из них «Зеро» — неизвестно. А те, кто слишком интересуются, — исчезают… Жизнь такая.

Сигареты мы докурили. Эскалатор по-прежнему вез нас по наклонному тоннелю, но наклон теперь был совсем небольшой.

— Слушай, — спросил я Марселу, — но ведь здесь понарыто столько всяких ходов и переходов, ведь нужны были массы народа, чтобы все это построить. Неужели люди не помнят, где чего строили?

— Наивный ты парень! — усмехнулась Марсела и приятельски обняла меня за плечи. — А еще утверждал, что ты хайдиец! Во-первых, здесь в наших горах много старинных штолен, пещер и естественных пустот. Это намного облегчало работу, а во-вторых, у нас примерно пятьдесят тысяч заключенных, почти каждый десятый…

— Ну, а деньги откуда взялись?

— Лопес имеет примерно пятьдесят миллионов только личного дохода, да плюс в его распоряжении вся государственная казна.

Я хотел задать еще несколько вопросов, но тут впереди возникло светлое пятно. Там, в этом пятне, заканчивался эскалатор.

— Куда-то мы приехали? — подумал я вслух.

— Лишь бы там не стреляли… — вздохнула Марсела.

Эскалатор закончился в небольшом, хорошо освещенном зале, отделанном красным мрамором. Прямо перед нами в стене имелась дверь, которая автоматически открылась при нашем приближении. В то же время за нашей спиной сверху опустился щит, отделанный тем же красным мрамором, и мы оказались отрезаны от эскалатора. Перешагивать через порог двери было страшновато — я все время помнил о лазерном душе. Но больше идти было некуда, и я решил, что, возможно, долго мучиться не стоит. Я довольно корректно обнял Марселу за талию и шагнул вперед. Ничего ужасного не произошло. Мы оказались в узком коридорчике длиной примерно в пять ярдов, где при нашем появлении зажегся тусклый свет. Дверь, которая была позади, конечно, тут же закрылась, а вот другая, которая была впереди, почему-то открываться не стала. Даже тогда, когда мы подошли вплотную. В нашем распоряжении, таким образом, осталось несколько десятков кубических футов воздуха, поскольку обе двери закрывались герметически. Никаких иных выходов из коридорчика не было, и я вдруг отчетливо представил себе, что весь остаток жизни мне придется провести здесь, вдвоем с Марселой. Если учесть, что я ничего не ел со вчерашнего дня, то это визави мне не должно было показаться особенно обременительным. Я имел самые смутные представления о том, за какое время мы вдвоем успеем переработать весь кислород в углекислый газ и заполнить это помещение сероводородом, но догадывался, что дожить до седых волос я не успею, даже если съем Марселу до последней косточки.

— Это что, уже все? — произнес я вслух очень глупую фразу, размышляя про себя, стоит ли застрелиться сразу или все же подождать, пока кончится воздух. Решив повременить, я обнаружил на двери замок с десятизначным кодом. Это было неплохо, поскольку придавало смысл всей моей оставшейся жизни. Можно было потратить примерно десять, а то и пятнадцать лет, но так и не найти нужной комбинации. Правда, я слышал, что некоторые замки не любят, когда их слишком долго мучают неправильными комбинациями, и начинают стрелять, пускать ядовитый газ или поливать огнесмесью любителей экспериментов.

— Такой замок я уже видела, — сообщила Марсела, которая, должно быть, и не догадывалась о моих сомнениях и мелькнувшей мысли воспользоваться ею как продуктом питания, — у этого козла Паскуаля был в кабинете сейф с точно таким же замком. Я даже почти запомнила число, которое он там набирал… Год рождения его деда — 1865, потом год рождения его бабушки 1870, а последние две цифры я забыла…

Это было хорошим утешением. Набрав на замке 18651870, я прикинул, что даже комбинацию из двух цифр — если принять, что первые набраны верно! — я буду искать очень долго.

Пока я опять терзался своими сомнениями, легкомысленная Марсела сказала:

— А что, если набрать его возраст? Лопесу — 53.

— Попробуй набери, — равнодушно пробормотал я, надеясь, что замок сожжет нас напалмом или. отравит «ви-эксом» и спасет меня, таким образом, от греха каннибализма.

Произошло чудо — когда замурзанный пальчик, Марселлы с остатками лилового маникюра нажал, сперва на пятерку, а потом на тройку, замок щелкнул, половинки двери с шелестом ушли в боковые пазы. Таким образом, как это ни прискорбно, нам был открыт путь к новым неприятностям.

За дверью оказался почти такой же коридорчик, но в дальнем конце его была прозрачная стеклянная дверь, и сквозь нее отчетливо виднелся точно такой же вагончик, как тот, что привез нас на асиенду «Лопес-23» с кукурузного поля.

Ловушка была что надо! Едва мы с Марселой бросились вперед, убежденные, что уж со стеклянной-то дверью мы как-нибудь справимся, казавшийся неколебимым монолитом пол коридорчика под нами раскрылся, словно створки бомболюка, и мы, дико заорав от неожиданности, полетели в пропасть…

По уши в дерьме

Насчет пропасти я, конечно, сказал слишком сильно. Это только в первый момент показалось, потому что внизу было темно. Мы — ну, я-то уж точно! — решили было, что нам крышка и что нам предстоит разбиться в лепешку, пролетев сотни три футов. На самом деле мы не пролетели и десяти и шлепнулись не на камни, а в самое стопроцентное жидкое дерьмо.

Когда-то, должно быть, еще в доиспанские времена, это была подземная река, которая несла по подземному лабиринту кристально чистые, возможно даже, минерализованные воды. Однако технический прогресс на поверхности земли превратил речку в клоаку, куда естественным или искусственным путем сливались канализационные стоки ближайших асиенд и поселков. Впрочем, об этом мы с Марселой узнали гораздо позже, а в тот момент, когда мы угодили в этот поток дерьма, нам было совершенно неинтересно знать, откуда он начинается и откуда это дерьмо взялось. Значительно больше меня лично интересовало то, как из дерьма выбраться. Скажу откровенно, я подозревал, что это невозможно. Ноги до дна не доставали, наверху серел каменный естественный свод. Впрочем, свод я видел недолго, только несколько секунд после падения, пока еще виделся свет из открытых створок «бомболюка», доставившего нам удовольствие искупаться. Скорость течения была очень велика, и нас быстро унесло за несколько крутых поворотов, куда свет уже не доходил. Мы плыли в кромешной тьме и такой густой вони, что меня не вывернуло наизнанку лишь потому, что я уже более полусуток ничего не жрал.

— Анхель! — услышал я визг Марселы. — Ты здесь?

— Здесь, здесь… — пробормотал я, стараясь поуже открывать рот.

— Боже, какая вонь! — Она была где-то рядом, но я ее не видел.

— Ты хорошо плаваешь? — спросил я.

— Часа четыре продержусь, — ответила она, — если раньше не задохнусь!

Самое смешное, что, падая в дерьмо, я не бросил автомат, висевший у меня на шее. При определенных условиях он мог бы утянуть меня на дно, так же, как пистолет, нож и четыре гранаты, висевшие на поясе вместе с двумя запасными магазинами. Если бы нам довелось проплыть по этой мерзкой реке чуть-чуть дольше, то кто-то из нас должен был утонуть — либо я, либо «Калашников». Однако очень скоро мы ощутили под ногами более-менее твердое дно и затем смогли идти пешком. Уровень зловонной жидкости стал поменьше, должно быть, труба стала шире. Здесь же я, наконец, нащупал в темноте отплевывавшуюся в разные стороны Марселу. Мы взялись за руки, как школьники на прогулке, и двинулись рядышком, чуть-чуть подталкиваемые потоком, который доходил нам до пояса.

— Боже! — бормотала Марсела. — Мои волосы! Они же насквозь пропахнут!

Бедняжка! Мне было так странно слышать, что ее волнуют волосы, когда есть прямая угроза вообще остаться тут навек. И это была серьезная угроза. Мы были по-прежнему во власти потока, и никто не мог поручиться, что где-нибудь за поворотом труба не начнет сужаться, и дерьмо не заполнит ее до потолка. Правда, пока уровень дерьма несколько снижался и доходил временами до середины бедер. Однако минут через десять он начал неуклонно повышаться, опять дошел до пояса и приблизился к груди. К тому же, вытянув левую руку вверх, я нащупал свод, а это был совсем дурной знак.

Марселе было явно проще. Она была воспитана в традициях безоговорочного доверия и подчинения мужчинам. Эмансипированность женщин-янки, летающих на истребителях и командующих десятками мужчин на кораблях, в эти места еще не докатилась. Это дитя природы и обычаев твердо верило, что с таким мужчиной, как я, бояться нечего, и было убеждено, что со мной не пропадешь. Мне надеяться было не на кого, а потому я трусил так, как никогда в жизни. Трусил потому, что от меня, по сути, ничего не зависело. Против тяжелого, неотвратимого потока идти было невозможно, остановиться — тоже. Можно было только идти или плыть по течению. Если бы я был один, то наверняка выл бы и орал от безысходности своего положения, но при Марселе стеснялся. Хотя в то время я был полным идиотом во всем, что касалось глубоких обобщений, моя беспомощность перед потоком дерьма как-то стихийно заставила меня подумать о том, что все мое прежнее существование являлось именно таким же беспомощным барахтаньем в потоке жизни. Несколько раз я действовал самостоятельно, но это приводило лишь к новым неприятностям, и меня еще дальше уносило в клоаку. Было горько и стыдно, что жизнь закончится таким омерзительным образом, но сделать я ничего не мог. Наше путешествие по смердящей реке продолжалось.

Коллектор шел все время под гору, а поток зловеще приближался. Зловоннейшая жижа вновь поднялась до плеч и заметно ускорила течение. Вспомнилось, что в детстве я то ли читал, то ли видел в кино историю, когда какой-то француз, каторжник или революционер, вот так же шел, спасаясь от врагов, по парижской канализации. Отчего-то его путешествие казалось мне увлекательным… Сейчас я так, конечно, не считал. Наоборот, у меня было горячее желание застрелиться, но этого я не сделал по двум причинам: во-первых, как всегда, у меня проявлялось чувство самосохранения, а во-вторых, я не был уверен, что мое оружие после уже двухчасового путешествия по клоаке окажется в состоянии выстрелить.

Одежда была пропитана дерьмом насквозь, до последней нитки. Волосы, вся кожа с головы до пят — тоже. Даже во рту ощущался вкус этой дряни. Но, как ни странно, чем дольше я находился в объятиях смрадного потока, тем больше привыкал к своему положению и смирялся со своей участью. К концу третьего часа нашего путешествия мне стало почти безразлично, чем все кончится. В конце концов рано или поздно умирать все равно придется.

Внезапно скорость потока увеличилась резко, даже можно сказать, стремительно. Уклон явно стал круче, и крутизна его все возрастала. Идти оказалось невозможным, нужно было плыть. Я даже пытался хвататься за потолок туннеля, но зацепиться было не за что.

— Ой! — пискнула Марсела. — Меня уносит! Уносило нас обоих, уклон достиг градусов тридцати, и поток мчался со скоростью быстрой горной реки. Никто не поручился бы, что дело не кончится каким-нибудь жижепадом… Нас действительно с разгона бросило вниз, с головой окунув в жижу, но все же мы вынырнули. Откуда-то сверху низвергались гнусные клокочущие струи, закручивая в потоке водовороты из жижи, но течение нас пронесло сквозь них за какие-то секунды. Теперь нас втянуло в явно искусственную бетонную трубу, на ощупь скользкую и обросшую какими-то наростами. Глубина опять стала такой, что ноги не доставали до дна, и мы с трудом держались на поверхности, изредка цепляясь друг за друга. Наши руки и ноги из последних сил работали, преодолевая тяжесть намокшей одежды, обуви, а кроме того, и моего вооружения, которое я почему-то не пытался бросить. Изредка ладони натыкались на всякую мерзость, плывшую вместе с нами: гнилую кожуру бананов, дохлых крыс, тряпки, экскременты, хлопья пены, щепки… Все эти предметы канализационного обихода, половина из которых в обычное время могла бы вызвать неукротимую рвоту, как ни странно, мало нас волновали. Мы к ним привыкли!

Бог что-то хотел для нас сделать. Неожиданно меня ткнуло в спину что-то твердое. Это был довольно толстый обрубок бревна, причем с большим запасом плавучести. Как его занесло сюда, меня не волновало. Главное, я смог в него вцепиться, и Марсела сделала то же самое. Мы поехали дальше с некоторым комфортом, уже не боясь выдохнуться и пойти ко дну.

Однако автомат, чиркнувший стволом по бетону трубы, навел меня на грустные мысли. Уровень жижи все ближе подходил к потолку. Следом за автоматом по бетону стала чиркать моя макушка. Это могло означать, что наше путешествие подходит к печальному концу. Но заставить дерьмовую реку течь вспять мы не могли.

Чтобы не скрести потолок макушкой, пришлось по самый подбородок окунуться в жижу и держать голову почти вровень с бревном. Но просвет между потолком и поверхностью дерьма сокращался катастрофически быстро. Наконец, его не стало совсем, и я, хватив последний глубокий глоток смеси аммиака, сероводорода и прочей дряни, которую при достаточной доле воображения можно было назвать воздухом, погрузился в отвратительную пучину. При этом я все-таки на всякий случай зажал нос, крепко стиснул зубы и закрыл глаза, хотя был на сто процентов уверен, что уже никогда их не открою…

Говорят, что некоторые ловкачи-ныряльщики умеют задерживать под водой дыхание на пять-шесть минут. Не знаю, насколько сумел это сделать я и насколько — Марсела. Мне лично казалось, что мое пребывание в толще дерьма длилось час, а то и больше. Во всяком случае, я держал в себе воздух до тех пор, пока не почувствовал, что у меня вот-вот лопнут легкие…

И — о чудо! Все-таки Господь Бог проявил великодушие к моей заблудшей душе и счел ее на данный момент не подлежащей призыву. Меня вынесло на поверхность, и я с наслаждением выдохнул ту гадость, которую уже не мог держать в груди, и жадно глотнул порцию свежего канализационного смрада. Более того! Нас вынесло к свету!

Тут я невольно вспомнил момент своего рождения. Тогда, как вы помните, я

не испытывал такой радости. Наверно, тогда я был умнее, поскольку понимал, что избавление от одних страданий есть прелюдия к последующим.

Итак, в конце туннеля появился свет. Вначале это была едва ощутимая, неяркая точка. Потом она вытянулась, расширилась, превратилась в маленький полукруг. Полукруг этот быстро рос: сначала до размера двухнедельной луны, потом — до пол-арбуза, затем — до полкруга швейцарского сыра. И вот свет Божьего дня ослепил, резанул по глазам, заставил зажмуриться! Наше бревно, выброшенное напором воды из трубы, оказалось в густой жиже пруда-отстойника. Вместе с бревном мы благополучно причалили к берегу и, окутанные полчищами мух, протащились несколько шагов через кусты. Вонь, вероятно, и здесь была весьма ощутимой, но что она была по сравнению с той, которой мы надышались в канализации! Мы жадно, полными легкими вдыхали воздух, который нормальный человек назвал бы миазмами…

Пробравшись через кусты, мы обнаружили, что они росли на плотине, отделяющей пруд, где отстаивалось самое крупногабаритное дерьмо, вроде бревна или нас с Марселой, от другого пруда почище. Конечно, он тоже порядком вонял, но для нас там вонь уже и вовсе не чувствовалась. За вторым прудом виднелись какие-то здания, по-видимому, там располагались сооружения для окончательной очистки воды.

— Что ты встал! — рявкнула Марсела нетерпеливо. — Идем туда!

— Больно уж ты быстрая! — ответил я, сразу вспомнив, что я нахожусь не на прогулке, а на войне и что с местными властями у меня весьма неопределенные отношения. Одновременно, глянув на Марселу и на себя, я понял, во что мы превратились. Строго говоря, человеческий облик мы потеряли. Любитель сенсаций, сфотографировав нас в этот момент, мог убедить весь мир, что общался с пришельцами из космоса. Солнце довольно быстро сушило нашу одежду, и она покрывалась не то чешуей, не то коростой из засохшего дерьма. Все открытые участки кожи приобрели омерзительный желто-зеленый цвет и тоже покрылись чешуей или коростой. Волосы, прекрасные антрацитовые волосы бывшей «вице-мисс» Хайди, превратились в странную мешанину из каких-то слипшихся змеевидных косм и запутавшейся в них дряни, а у меня на голове образовался такой «ирокез», что все панки мира сдохли бы от зависти.

Прежде чем куда-либо идти, я все-таки прочистил, насколько возможно, автомат и пистолет. Похоже, что их механизмы работали нормально и застрелить кого-нибудь было вполне возможно. Убедившись в этом, я двинулся вперед, но не к домикам очистных сооружений, а в сторону от них. Марсела, бормоча ругательства, поплелась за мной.

Очень скоро мы оказались у обрыва высотой примерно в двести футов. Обрыв был настолько крут, что без снаряжения или хотя бы хорошей веревки спускаться было бессмысленно. Внизу, под обрывом, торчали огромные камни, на которые время от времени накатывали океанские валы. Справа обрыв уходил к горизонту. Вспомнив карту, которую мы изучали во время подготовки, я определил, что мы находимся на западе острова, на так называемом Лесистом плато. Влево обрыв постепенно понижался и уступами переходил в мыс, который, насколько я помнил, назывался мысом Педро Жестокого. Это было очень кстати, потому что в моей памяти отчетливо сохранилось: от мыса в море на полторы мили выдается песчаная коса, а за ней — цепь необитаемых песчаных островков. Перебираясь с островка на островок, можно было бы добраться до вполне приличного курортного государства на острове Гран-Кальмаро, откуда можно даже улететь в Штаты.

Мухи здесь, на свежем морском ветерке, чуть приотстали, но Марсела ныла:

— Черт тебя подери, что ты все ходишь и смотришь? Меня уже всю искусали, я вся чешусь… От этой грязи у меня будет экзема… Там, в клоаке, мы могли подхватить и сифилис, и холеру…

— А пулю ты не хочешь? — спросил я. — Это быстро, и после уже ничего не чешется!

Она смолкла и посмотрела на меня с ужасом. Если бы я видел свое лицо со

стороны, то, наверное, испугался бы еще больше.

Некоторое время мы молча шагали вдоль обрыва, обходя справа каскад очистных прудов. Обрыв становился все ниже, но пологости в нем не прибывало, а скалы внизу становились все острее и отвеснее. Потом вдоль обрыва потянулась колючая проволока. Это означало, что обрыв стал доступнее, и это кому-то мешало. Наконец появился бетонный забор с проволокой по верхней кромке. Деревья впереди между тем поредели, и вскоре я уже различил впереди несколько белых строений, какие-то емкости, похожие на нефтяные, а также площадку, где стояли два-три автомобиля. За ней в бетонном заборе просматривались решетчатые ворота из проволочной сетки.

— Послушай, — шепотом предложила Марсела, — может быть, мне пойти и поговорить с кем-нибудь? Я женщина, оружия у меня нет…

— А как ты им объяснишь свой вид? Скажешь, что случайно провалилась в канализацию? Тебя арестуют и отправят в психушку, это как минимум. Кроме того, ты еще должна будешь объяснять, почему на тебе комбинезон солдата коммандос.

— Я скажу им, что я любовница Лопеса!

— Во-первых, это не так, во-вторых, о Паскуале Лопесе никто на острове вообще не знает, в-третьих, тебе никто не поверит, а в-четвертых, если Бог ума не дал, то лучше помолчи.

Она умолкла, скорее обиженно, чем испуганно. Тем не менее я тоже понимал, что сидеть в кустах и ждать неизвестно чего — бесперспективно. В тоталитарной стране даже на таком объекте, как очистные сооружения, могла быть серьезная охрана. Правда, если она заступает на пост, то скорее всего ночью. Может быть, тут даже спускают с цепи собак — лай их где-то слышался!

— чтобы террористы не взорвали это дерьмохранилище и не испортили здешние пляжи. Но днем тут, видимо, особой бдительности не проявляли. Во всяком случае, пока. Поэтому я решил не мудрить особенно, а атаковать с ходу.

— Вот что, — предупредил я Марселу, — сейчас я тебя оставлю в покое. Если хочешь, то можешь идти сдаваться и объяснять, что ты бывшая любовница бывшего Лопеса, что у тебя желтый билет высшей категории, что тебя трахал лично Хорхе дель Браво и весь личный состав службы безопасности. Но! Все это ты сделаешь не раньше, чем я проскочу и удеру отсюда. Кроме того, если начнется пальба, то сиди и не рыпайся. Шальные пули убивают не хуже прицельных.

Она только мелко кивала. Я еще раз протер автомат, снял с предохранителя и потихоньку стал подбираться к строениям. Оглядевшись, я в три прыжка перескочил асфальтовую дорогу, отделявшую здания от деревьев, и незамеченным очутился за углом приземистого строения, где, судя по гудению трансформатора, помещалась подстанция. Между двумя глухими стенами каких-то технических построек я вполне спокойно пробрался почти к самой площадке, где стояли две «Тойоты», а чуть поодаль маленький грузовичок. Надо было попробовать укрыться между «Тойотами» и грузовичком. Грузовичок заслонял меня от окон какого-то офиса, где, вероятно, заседал смотритель этого вонючего заведения, а «Тойоты», стоявшие бок о бок, перпендикулярно грузовичку — от глаз охранника, маячившего у ворот. Охранник, судя по всему, был вооружен только «кольтом», висевшим у него на животе в защелкнутой на застежку кобуре. Он сидел на лавочке справа от ворот, где имелась незапертая калитка, вытянув ноги поперек асфальтовой дорожки, и дремал. Я подумал, что обязательно смогу уложить его прежде, чем он успеет расстегнуть кобуру. Но тут за моей спиной послышался шорох…

Атака с ходу

Только чудо спасло Марселу, неслышно подобравшуюся ко мне сзади, от экономной автоматной очереди, которую я мог бы в нее всадить с перепугу. Но я удержался и даже не ругнул ее как следует, а просто сцапал за руку и заставил пригнуться. Мы сидели вдвоем на корточках, укрывшись за тремя пустыми бочками из-под бензина.

— Вот что, — прошептал я в измазанное грязью ухо Марселы, — если ты поперлась за мной, то слушайся, иначе пристрелю и не пожалею. Сейчас мы осторожненько встанем и перескочим вон туда, между грузовичком и легковыми. Если этот осел в шляпе, который сидит и дремлет, должно быть, насосавшись пульке после сытного обеда, услышит, как мы топаем, то я его, конечно, пристрелю. Как только он свалится, ты должна изо всех сил пробежать через калитку и после этого можешь считать себя совершенно свободной. Можешь и никуда не бежать, но только, ради Бога, не цепляйся за меня, а особенно за автомат!

Совершенно не глядя на Марселу, я присел и расшнуровал ботинки, в которых чуть не утоп, но снять так и не решался. Сейчас настало их время. На то, что босой человек ходит почти бесшумно, меня навела Марсела — именно поэтому она и прошла следом за мной совершенно неслышно.

— Ты понесешь ботинки, — приказал я ей и почувствовал, что перегретый асфальт — это не сахар. Солнце накалило его так, что он жег ногу даже через сырые носки. Тем не менее я, не произведя шума, перескочил открытое пространство и спрятался между автомобилями. Следом за мной тихонечко просеменила Марсела, неся на вытянутой руке мои грязнейшие ботинки. Правда, она плохо пригибалась, но ее все равно не заметили. Зато она смогла увидеть важную вещь, которую не успел разглядеть я.

— В той машине, что справа, — ключ зажигания, — сказала она тихо.

Дверь машины была не заперта. Стараясь не высовываться, я нажал ручку, приоткрыл дверцу и кивком головы приказал Марселе лезть в машину. Бедная «Тойота»! Хозяин у нее был заботливый, а в каком виде в нее залезли мы!

Марсела спряталась под приборный щиток справа от меня, а я, положив автомат на сиденье, повернул ключ. Стартер тихо заурчал, охранник даже не повернул головы. Мотор завелся, я, очертя голову, рванул с места, так что бедная «Тойота» завизжала, как атакующий каратист. Вывернув баранку, я с разгона ударил бампером в ворота, которые были сделаны из легкой стальной сетки и некрепко сваренных стальных уголков. Вместе с петлями ворота вылетели, машину тряхнуло, я опять резко крутнул руль и выскочил на шоссе. Сзади послышалась сквозь рев мотора ругань проснувшегося сторожа, но слов я не расслышал.

Честно скажу, захват машины получился неожиданно, прежде всего для меня самого. «Тойота» была теперь в моих руках, но куда гнать эту симпатичную розовую кобылку прошлого года выпуска, я не знал. Стоило ли ее вообще угонять — об этом я тоже как-то не подумал. Но зато Марсела была ужасно довольна. — Как в кино! — восхитилась она. Шоссе уводило меня в сторону от мыса Педро Жестокого, от желанной песчаной косы, видневшейся у горизонта в полуденном мареве, стоявшем над бирюзовыми волнами. Шоссе шло по обрыву и где-то впереди, поднявшись на склон Лесистого плато, должно было соединиться с кольцевой автострадой, опоясывавшей остров.

Дорога шла в гору, но довольно полого, и «Тойота» несла нас вперед не менее чем со скоростью сорок миль в час. Я глянул в зеркальце — погони не было. Это было и хорошо и плохо. Плохо потому, что владельцы машины не пытались сами настичь угонщика, а скорее всего позвонили в полицию. А пост дорожной полиции, как назло, располагался у въезда на кольцевую автостраду. К тому же въезжать на автостраду надо было с серпантина. Полицейские знали, что угонщик мимо них не проедет, и просто поставили поперек дороги здоровенный грузовик-фургон. Вполне уверенные, что имеют дело с хулиганом, полицейские даже не удосужились расстегнуть кобуры и, помахивая жезлами, дубинками и наручниками, стояли в стороне у своей будки.

Я ударил по тормозам, рванул дверцу левой рукой, автомат схватил правой, выпрыгнул на асфальт и высадил в ошалевших от неожиданности полицейских полмагазина. С двадцати ярдов это было не очень сложно, убивать я уже давно умел прилично, и в полиции острова Хайди освободилось четыре вакансии.

Марсела, сжавшись, сидела под приборным щитком и стучала зубами.

Выждав некоторое время, я перебежал к грузовику. Его надо было убирать с дороги. Это была оплошность, и она бы могла мне дорого обойтись, если бы мне в очередной раз не повезло.

В тот самый момент, когда я, забравшись в пустую кабину грузовика, начал поворачивать эту тушу вдоль дороги, из ветрового стекла вдруг брызнули осколки, и едва ли не точно напротив моего лица возникла дырка, окруженная паутиной из мелких трещин. Я выпустил баранку, а затем плюхнулся на пол кабины, стараясь успеть до второго выстрела. Второй выстрел ударил, но новой дыры не появилось ни в стекле, ни в дверце, ни в моей голове. Сделав вид, что хочу выбраться через левую дверцу, я выпрыгнул через правую. Уловка, однако, оказалась ненужной…

— Эй, Анхель! — услышал я совершенно неожиданно торжествующий голосок Марселы. — Я его убила!

— Это ты про меня? — спросил я. Один из осколков стекла рассадил мне подбородок, хотя и не очень сильно.

— Да нет! — нервно хихикнула Марсела. — Я застрелила того, кто в тебя стрелял.

С некоторым недоверием — ибо не мог понять, из чего она могла выстрелить!

— я обошел грузовик и увидел Марселу в позе удачливого охотника, поставившую босую пятку на увесистую тушу пятого полицейского, рядом с которым валялся крупнокалиберный револьвер.

— Чем же ты его уложила? — Я выпучил глаза от обалдения. Марсела сделала самую приятную усмешку, которая только могла появиться на ее личике, испачканном дерьмовой коростой, и показала мне мой собственный пистолет:

— Ты его выронил, когда прыгал из «Тойоты», а я подобрала.

Я хотел спросить еще что-то, но в это время зашелестели придорожные кусты, и доброжелательный голос достаточно вовремя произнес:

— Сеньоры партизаны, меня стрелять не надо! Во Вьетнаме со мной служило несколько парней, которых жизнь в джунглях приучила стрелять на звук сразу, не дожидаясь первых слов или первого выстрела. Один из них едва не пристрелил преподобного отца Смитсона. У меня этой дурной привычки не было, и, прежде чем стрелять, я все-таки поглядел, в кого. Некий плотный, невысокий и очень небритый парень креольской внешности поднял руки вверх и широко улыбнулся.

— Сеньор начальник, — это явно относилось ко мне, — меня стрелять не надо!

— Да, да, я уже слышал, — проворчал я, — но если бы ты очень хотел, чтобы в тебя не стреляли, то тебе лучше было бы сидеть в кустах! Ты мешаешь мне работать!

Зачем я сказал последнюю фразу — убей Бог, не пойму!

— Я все понимаю, сеньор начальник, у каждого свое дело: полицейские ловят, партизаны стреляют. Но вы же, я очень извиняюсь, хотели реквизировать мой грузовик, а он у меня последний…

— А-а! — вскричал я. — Так это ты помог им перегородить дорогу?!

— Меня заставили, сеньор! Они грозили, что отберут у меня права, а вы знаете, какую взятку надо дать, чтобы получить новые?!

— Ладно, — смилостивился я, — забирай свою таратайку и убирайся!

— Да, — парень положительно обнаглел, — но у меня, сеньор, разбито лобовое стекло. Может быть, народная власть возместит мне ущерб?

— А разве это мы разбили стекло? — завопила Марсела. — Нахал чертов!

— Да, но ведь народная власть объявила, что возместит все жертвам диктатуры! Раз полицейские прострелили мне стекло, то это значит, что я тоже жертва диктатуры! Мы люди бедные, сеньор!

«Господи, — мысленно выругался я, — все уже знают, что и как будет делать народная власть, которой еще нет!»

— Если ты так уже доверяешь нашей народной власти, то я разрешаю тебе экспроприировать собственность у этих дохлых служителей кровавого террора! — объявил я вслух. Парень понял меня правильно и тут же полез обшаривать карманы полицейских, разбухшие от взяток, полученных с нетрезвых водителей и лиц, превышающих скорость. Думаю, что там хватило бы не только на стекло, но и на новую кабину.

— Пистолеты, патроны, сигареты и зажигалки отдашь вот этой сеньоре, — строго сказал я, указывая на Марселу, — и не вздумай шутить — она отлично стреляет!

— О да, сеньора отлично стреляет! — закивал парень, выворачивая очередной карман. — Она с двадцати шагов уложила этого полицейского, я видел!

Убедившись, что парня, кроме полицейских карманов, ничего не интересует, я забежал в постовую будку. Там меня ожидал неприятный сюрприз — на столе громко бубнила маленькая рация:

— Седьмой, подкрепления посланы, подкрепления посланы, отвечайте!

Шофер, как мне было видно сквозь стекло, продолжал экспроприацию, а Марсела укладывала на сиденье «Тойоты» кобуры с пистолетами и пачки сигарет. В будке ничего существенного не было, кроме сейфа, опечатанного сургучом. Ключ я нашел сразу, в верхнем ящике стола дежурного. Из сейфа я добыл пять новеньких автоматов «узи» и несколько больших коробок с 9-миллиметровыми патронами. Увешавшись автоматами, запихнув в карман рацию и взяв под мышки коробки с патронами, я поспешил к «Тойоте», чтобы свалить весь этот хлам на заднее сиденье.

Шофер-экспроприатор уселся в кабину своего мастодонта, и фургон освободил нам дорогу. Мы выехали на кольцевую автостраду, по которой за полчаса не проехало ни одной машины. Это было очень странно и могло означать только одно: движение перекрыто, чтобы пропустить автомобили с полицейским резервом. Как я понял из довольно сбивчивого и нервического рассказа Марселы, пятый полицейский выскочил из будки уже после того, как я забрался в кабину грузовика и до этого что-то говорил в рацию, прежде чем бросить ее на стол и побежать навстречу пуле.

— А куда мы едем? — спросила Марсела тоном невинной девочки, угодившей в автомобиль к злодею-маньяку.

— Я завезу тебя в лес и там буду долго насиловать, — сообщил я весьма серьезным тоном, поскольку точно и сам не знал, куда ехать.

— И тебе не будет противно? — по-моему, она приняла это как должное. — Ведь я такая грязная…

— Я шучу, — пришлось спешно исправлять ошибку, — нам надо убраться с автострады раньше, чем сюда явятся солдаты или полиция. Только пожалуйста, поменьше болтай! Если тебе нечем заняться — снаряжай магазины к автоматам.

— Но я не умею…

— Стрелять из пистолета и попадать в лоб за двадцать шагов она умеет, а заряжать магазины нет? Неужели дель Браво тебя не научил этому?

— Он меня учил совсем другому! — обиделась Марсела. — Когда мы отмоемся, я покажу тебе, на что способна…

Это был неплохой аванс, и я бы оценил его в другой обстановке, но сейчас меня больше интересовало не то, сколь высокой сексуальной культурой обладал сеньор Хорхе дель Браво, а насколько прилично были обучены его подчиненные. Между тем я даже не знал, откуда высланы подкрепления на седьмой пост, и удираю я от них, в конце концов, или, наоборот, приближаюсь к ним? Впрочем, поскольку дорога была кольцевая, то, приближаясь к преследователям с одной стороны, я, несомненно, с другой стороны от них удалялся.

Марселе я кое-как объяснил, что нужно делать, чтобы правильно снарядить магазины автоматов «узи». Получалось у нее это очень плохо. Еще хуже вышло, когда мы присоединили магазин к автомату. Как обошлось без случайного выстрела — сам удивляюсь. И это при том, что правой рукой я помогал Марселе, а левой крутил баранку. Автокатастрофы тоже, как ни странно, не случилось.

— Знаешь ли, — проворчал я, когда убедился, что она кое-что поняла и не влепит случайную пулю себе в живот, — я думаю, что, умея так метко стрелять, ты чуть-чуть больше разбираешься в оружии. Я, пожалуй, сомневаюсь, что попал бы в лоб с двадцати шагов…

— Если бы ты стрелял, то не попал бы наверняка, — хмыкнула Марсела, — особенно, если бы так же, как я, зажмурил глаза и отвернулся в сторону…

Ночные похождения начинаются днем

Кольцевая автострада стала взбираться на какую-то большую гору. Серпантин тянулся по живописным зеленым террасам, и будь я в этих местах туристом, а не партизаном, то, безусловно, подобрал бы место, чтобы полюбоваться с возвышенности на красочную панораму острова, пляжей и океана. Увы, пока дело шло совсем плохо: на серпантине ниже нас появились два полицейских грузовика. Им еще предстояло пропетлять мили полторы, чтобы добраться до того места, через которое проезжали мы. Но это было еще не все. Перед полицейскими грузовиками следом за нами мчался знакомый фургон шофера-экспроприатора. Как назло, серпантин пошел вверх намного круче, чем прежде, и я понял, что не успею покинуть подъем и выехать на новый виток серпантина прежде, чем полицейский и шофер-экспроприатор окажутся за нашей спиной и смогут прострелить нам баллоны. Сворачивать было некуда: с одной стороны — почти вертикальный откос вверх, с другой — точно такой же вниз. Грузовик шофера-экспроприатора уже появился из-за поворота. Он жал на газ, и движок у него тянул неплохо. Его роль в деле мне была ясна: он служил полицейским в качестве проводника. Кроме того, что он с моего разрешения экспроприировал у полиции, ему, вероятно, хотелось получить еще и вознаграждение за поимку партизан, а возможно, и страховую премию.

— А у нас бензин кончается, — заметила Марсела, — надо было заправиться у того тяжеловоза.

— У него дизельный двигатель, — отмахнулся я.

Бензина для дальнейшего бегства было явно недостаточно. Стрелка уже легла на «О», и работал мотор только на гарантии фирмы «Тойота». Его даже хватило, чтобы преодолеть максимум крутизны, но после этого он заглох. Сзади, надсаживаясь, взбирался на подъем фургон экспроприатора, а следом еще в двухстах ярдах ниже по склону урчали «Доджи» с полицейскими.

— Стоп! Приехали! — констатировал я. — Вылезай!

Мы выглядели словно опереточные разбойники. Я нацепил на себя две полицейских портупеи, кроме своего пояса с гранатами, пистолетом и ножом. Этим ножом, кстати, я спорол с заднего сиденья «Тойоты» матерчатый чехол и замотал в него трофейные патроны и автоматы. Взвалить его на себя Марселе было не под силу, и она волоком потащила его за собой к краю шоссе.

Шофер-экспроприатор, видимо, разглядел, что я остановился и вылез из машины. Он знал, что я человек строгий и могу обидеться за его некорректное поведение. Поэтому на подъеме он максимально сбавил скорость, ожидая, что полицейские выедут из-за его спины и он останется невредимым. Полицейские, однако, не спешили, а зря.

Сняв «Тойоту» с тормоза, я уперся ей в капот и сильно толкнул. Этого в принципе можно было и вовсе не делать — она бы и так покатилась под уклон. Просто мне очень хотелось, чтобы шофер-экспроприатор не считал меня неблагодарным человеком.

«Тойота», не спеша раскатившись, уже с хорошей скоростью долбанулась багажником о передний бампер фургона. Экспроприатора развернуло поперек шоссе как раз на месте максимального уклона. Он скользнул юзом, залетел передними колесами в правый кювет и классически лег набок. Жалобно зазвенели окончательно выбитые стекла кабины. Шоссе было перекрыто, но мне этого было мало. К месту столкновения уже подкатывали полицейские грузовики. Я собирался бросить им под колеса гранату, укрываясь за кузовом опрокинутой фуры, но тут произошло нечто неожиданное: из кустов, в которые уползла Марсела с узлом, внезапно ударила длиннющая автоматная очередь. Я не видел, что произошло, но лишь услышал хлопок лопнувшего баллона, скрежет колесных дисков по асфальту, жалобный писк тормозов, а затем гулкий лязг столкнувшихся машин. Следом за этим еще что-то задребезжало, взвыло несколько десятков глоток сразу, послышался хруст ломаемых кустов, а затем — два гулких взрыва.

Ошалело высунув нос из-за кузова, я увидел, что на шоссе ничего не осталось, кроме черных следов от шин, а под откос катятся вниз по склону оба полицейских грузовика, объятые чадным бензиновым пламенем. Разбираться, как это получилось, было некогда. Я припустил бегом в кусты, где застал перепуганную Марселу, зацепившуюся автоматом за ветку.

— Я нечаянно! — испуганно завопила она, словно бы я собирался надавать ей оплеух. — Он сам выстрелил, я только зацепилась…

Отцепив автомат, я не без напряга взвалил на себя чехол с оружием и патронами и повлек Марселу подальше от дороги.

Только тут я заметил, что одет немного не так, и вспомнил, что ботинки забыты на очистной станции. Скажу сразу, что по джунглям этого острова ходить босиком не менее опасно, чем по минному полю. Пока мы были рядом с дорогой, главной опасностью были осколки бутылок из-под пива и пепси, которые бросали из окон своих машин мимо проезжающие водители. Но когда мы углубились в лес — в траве то там, то тут начали раздаваться весьма неприятные шуршания. Уходить надо было побыстрее, потому что кое-кто из полицейских мог уцелеть и передать о нашем местонахождении по рации. Но как уходить быстрее, когда из травы то и дело поднимаются симпатичные треугольные головки с раздвоенными язычками, которые иронически шипят тебе вслед нечто вроде приветствия, означающего: «Не беспокойся, парень, ты все равно на кого-то из нас наступишь!» Во время подготовки мне кое-что рассказали о местных пресмыкающихся и особенно обрадовали тем, что здешние островные жарараки значительно крупнее тех, что водятся на континенте, и их порция яда убивает вдвое быстрее. Однако погань ползала не только в траве, но и на деревьях, поэтому требовалось все время приглядываться, чтобы не ухватить за хвост какую-нибудь древесную гадюку, умело замаскировавшуюся под ветку или лиану. Кроме гадюк, можно было познакомиться и с какими-нибудь пауками, ящерицами, колючками, жгучими растениями и еще другой дрянью, имевшейся в великом изобилии.

Не знаю, как нас любил Господь Бог, если позволил благополучно пройти по джунглям почти десять миль, не получив ни одного укуса и даже не порезав пятки об острые листья. Нас, правда, искусали москиты, но змеи явно нами брезговали. Уж слишком сильную вонь мы распространяли. Порычала на нас издали какая-то представительница кошачьих, скорее всего ягуариха, но кушать тоже не захотела, а может быть, побоялась устроить желудочное заболевание своим детенышам.

Так или иначе, но мы все-таки выбрались на какую-то тропку, где уже риск наступить на что-нибудь был поменьше. Тропинка вывела нас на узкую гравийную дорогу, по которой мы пошли в большей безопасности, хотя и с меньшим комфортом. Кто не верит, может пройти три мили босиком по острым мелким камушкам, которые к тому же были здорово прокалены солнцем. Светило между тем понемногу начинало садиться.

Марсела первое время что-то бормотала, потом изредка повизгивала, видя змею, но скоро притихла и шла молча, согнувшись под тяжестью того, что я на нее навьючил. Мешок из «Тойотиных» чехлов я под конец тоже вынужден был волочь. Сил у меня было совсем немного — я ведь почти сутки ничего не ел, если не считать нескольких галет на кукурузном поле. Появись в этот момент солдаты Лопеса, нас можно было бы взять голыми руками: я бы просто не удержал автомат.

Дорога вывела нас из джунглей на берег быстрой и очень чистой горной речки, через которую был переброшен бетонный мост. Боже мой, как мы пили эту воду! Будто хотели разом восполнить всю потерю влаги! Заодно попытались смыть хотя бы часть грязи и унять зуд от комариных укусов.

— Ты не будешь смотреть? — спросила Марсела с весьма неожиданной стеснительностью.

Господи! Да зачем мне это — смотреть на нее! Единственная плоть, на которую я посмотрел бы с удовольствием, было жареное мясо: свиное, говяжье, баранье, птичье… Но от женской мне ничего не требовалось.

Берег был пустынен, я сделал вид, что смотрю в сторону, а Марсела, скинув свой комбинезон, а затем и пресловутые малозаметные детали купальника — они, впрочем, из телесно-розовых стали грязно-коричневыми — полезла в воду. Повизгивая от холода, она присела между камнями, и свежие струи стали сдирать с ее смуглой кожи налипшую грязь. Конечно, трудно было надеяться, что она сумеет отмыться как следует — тут требовалась горячая ванна, душ и два ведра шампуня, но и я, если честно сказать, начал подумывать о том, чтобы полезть в воду… Впрочем, сквозь убаюкивающий шум воды, который начал было погружать меня в дремоту, я вдруг расслышал весьма знакомый, но очень неприятный звук. Он исходил с неба.

Уж чего-чего, а стрекот вертолета я хорошо знал. Даже в сугубо мирной обстановке он напоминал мне далекие времена юности. Тогда в этом звуке обычно было спасение. Когда мы в свое время ползали по мерзким, заболоченным, кишащим змеями и пиявками джунглям дельты Меконга, оторвавшись от своих и ощущая, что вот-вот попадем на мушку к парням в матерчатых шляпах и черных рубахах, то вертолетный стрекот казался райской музыкой. Но сейчас, когда я уже третьи сутки играл роль партизана, причем с успехом, этот звук ничего хорошего не сулил.

— Вылезай! — крикнул я Марселе, одновременно задирая голову вверх и пытаясь определить, откуда ждать появления этой мерзкой железной стрекозы. К сожалению, в горах это не сразу учуешь, эхо может здорово обмануть.

Марсела вздрогнула, с перепугу уронила в реку комбинезон, который пыталась прополоскать, и бросилась ко мне. Я в это время втянул узел с оружием под небольшое нагромождение камней. Обрыв нависал над нами и прикрывал сверху. Вертолет появился совсем неожиданно, он прошел над речкой и скрылся очень быстро. Вряд ли они успели нас заметить, но не исключен был второй облет, и я удержал Марселу за руку, когда она хотела было выскочить из укрытия.

— Погоди!

— Но у меня одежда уплыла! — простонала она.

— Завернешься в чехол, — сказал я, — все равно нам надо разобраться с этим тюком…

Марсела сидела на корточках, прижав колени к груди и обхватив их руками. Тем временем я нанизал все полицейские кобуры на один ремень и застегнул вокруг своей талии, собрал четыре «узи» в плотную вязанку и стянул ее двумя другими полицейскими ремнями. Магазины я с них поснимал и снарядил патронами, раскупорив ради этого одну из коробок. Картонные упаковочки я распихал по карманам. Тем временем Марселе удалось соорудить из чехла нечто вроде хламиды-безрукавки. Хламиду я стянул в талии четвертым ремнем, засунул за ремень магазины, на шею Марселе повесил еще один «узи», а в руки дал непочатую коробку.

— Зачем мы тащим столько железа? — пробормотала она.

Скажу по совести, мне казалось и самому, что я переборщил. Нам вполне хватило бы двух автоматов: ведь я не бросил свой верный «Калашников», который, как выяснилось, и после пребывания в канализации вел себя неплохо. Но отчего-то я не решался бросить трофеи и, как позже выяснилось, не прогадал.

Поглядывая с тревогой на небо, уже явно закатное, мы пошли вниз по течению реки. Она скорее всего текла к морю, а мне очень хотелось оказаться на самом краешке этой идиотской страны, чтобы постараться из нее выбраться, прежде чем меня поймают живодеры Марселиного дружка Хорхе дель Браво.

Марселе, освежившейся в речке и не имевшей такого груза на своих плечах, дорога все же далась полегче. А я уже брел еле-еле, даже приотстал от нее. Шли мы не у самой воды, а укрываясь лесом, по речному обрыву, и я не мог даже ополоснуть лицо. Правда, вскоре стало попрохладнее, когда солнце наконец село, но все же это были-тропики. Сквозь просветы в кронах деревьев уже отчетливо виднелись яркие звезды. И тут, откуда-то сзади, в тихом гуле и шелесте джунглей, я отчетливо уловил звук, который показался мне еще более неприятным, чем стрекот вертолета. Сначала я подумал, что близко какое-то жилье — деревня, поселок или асиенда, где в вечерней тиши мирно гавкают привязанные на цепь собаки. То, что лай долетал из-за нашей спины, меня не встревожило — я уже говорил, что эхо в горных джунглях может преподносить сюрпризы. Однако лай уже спустя пять минут стал отчетливым — он приближался. К тому же, тембр его и ритм говорили не о привязанных дворнягах, а об отлично натасканных служебных овчарках, за которыми, несомненно, следует взвод вооруженных полицейских. Мозг, как компьютер, начал строить варианты: после того как разбились грузовики, часть полицейских уцелела, а возможно, с ними были и собаки. Кроме того, они наверняка имели рации, связались с начальством и вызвали вертолет. Вертолет засек нас на реке и навел пешую погоню. Очень может быть, что нас блокировали и с противоположной стороны. Тогда надо ждать засады и впереди.

Самое лучшее в этой ситуации — перейти реку. Это могло бы сбить со следа собак и позволило бы обойти засаду, которую удобнее всего было высадить с вертолета.

Однако перейти реку было нельзя. Даже если бы нам удалось спуститься с тридцатифутового обрыва, который был здесь куда более крут и неудобен, чем у моста, то пересечь поток без веревки мы бы ни за что не смогли. Нас снесло бы с ног и расшибло всмятку о валуны. Можно было попробовать начать взбираться на горный склон, в сторону от реки. Но скорость нашего движения очень резко упала бы, и собаки настигли бы нас быстрее.

Я сделал одно — прибавил шагу. Марсела — тоже. Но куда там! Сил оставалось не больше, чем у вареной курицы. Если до этого мы ползли, как черепахи, то теперь двинулись вперед со скоростью улитки (не знаю, впрочем, кто из них быстрее бегает).

Темнота давала собакам большое преимущество. Я не имел инфракрасных

очков, чтобы разглядеть их в темноте, а они чуяли меня по запаху, которого от меня шло предостаточно. Лай слышался не более чем в полумиле. Я понял, что они настигнут нас меньше чем через две минуты. Но тут внезапно начался довольно крутой спуск, и мы с Марселой буквально съехали с него на расчищенную от джунглей площадку. К тому же из-за горы начала медленно высовываться яркая, хотя и щербатая луна, и на этом открытом месте, да еще в лунном свете, наши спины могли бы стать прелестной мишенью. Впрочем, я не знал, что автоматы смотрят на нас и с другой стороны вырубки.

Вероятно, те, кто ждал нас здесь, должны были лишь помочь собакам и тем, кто бежал за ними, высунув язык. Однако все получилось совсем по-иному. Марсела зацепилась не то за пенек, не то за корень, торчавший из почвы, и с размаху шлепнулась наземь. «Узи», у которого были свои, специфические привычки, немедленно открыл огонь самостоятельно, так как ставить его на предохранитель Марсела по-прежнему не умела, а я, заряжая, забыл это сделать. Ввиду того, что «узи» имел нехороший обычай попадать в цель без всякого желания хозяйки, кто-то дико завизжал, возможно, прощаясь с физическими признаками мужества, а затем шесть или семь автоматов — точно таких же «узи», какой был у Марселы, открыли бешеный огонь по вырубке. Сделали они это очень вовремя. Поскольку Лопесовы полицейские прежде всего берегли свои головы, а уже потом заботились о том, чтобы прострелить чужую, то ливень пуль миновал меня, скромно прижавшегося к земле и начавшего отползать влево, куда за мной поползла и Марсела. Однако уже упомянутое свойство израильских автоматов и здесь сыграло свою роль. Во-первых, две огромные овчарки, сбегавшие по склону (которые, несомненно, сцапали бы нас, словно гончие зайцев, всего за пять секунд), жалобно завизжали и начали кататься по траве. Во-вторых, кто-то из тех, кто бежал за овчарками, тоже наскочил в темноте на пулю своего коллеги и скатился по склону, ломая кусты. И с противоположной стороны вырубки тоже ударило с десяток «узи», долбивших прямо перед собой. Трассеры носились с одного края вырубки на другой, пули с треском сшибали ветки, вонзались в стволы деревьев…

Повторялась ситуация, уже знакомая мне по бензоколонке. Полиция Лопеса нашла себе занятие и совершенно не обращала на нас внимания. Именно это позволило нам не только благополучно уползти на безопасное расстояние в сторону, но и углубиться в лес. Вот тут-то и взошла луна, которая осветила поляну. Слава Богу, что нас там уже не было.

Позицию полицейских, которые должны были блокировать нас спереди, мы обошли слева: они так увлеченно палили, что не обратили внимания на шум.

Меня-то учили, как надо бесшумно ходить по лесу, а вот Марселу — нет. Она ломила напрямик, как молодая слониха, спешащая на зов самца. (В Африке я был, но половой жизни слонов не наблюдал, так как в той саванне, где мы воевали, слоны предусмотрительно разбежались.) Можно было, конечно, и перебить тех шестерых, которые перестреливались с собачниками, но я очень спешил и, кроме того, хотел дать поразвлечься самим полицейским.

Поэтому я спокойно миновал их линию и, обретя второе дыхание, — скорее, конечно, уже восьмое или десятое, — потащил за собой Марселу.

Пробежав кое-как ярдов сто, мы оказались на окраине еще одной поляны, побольше. На ней, залитый лунным светом, стоял полицейский вертолет, а около него покуривали сигары два полицейских-пилота. Мне было очень жаль, что я не мог им дать спокойно докурить, но автомат вскинулся как-то спонтанно, рефлекторно, если выражаться совсем уж по-научному. Первая же очередь избавила их от вредной привычки курить на рабочем месте, но, к сожалению, навсегда.

Весь план дальнейших действий сложился у меня в течение тех секунд, которые понадобились для того, чтобы пробежать тридцать ярдов до вертолета, впихнуть в него Марселу и захлопнуть дверцу. Дальнейшее было почти как во сне. Я оказался на пилотском сиденье, винт закрутился, а машина, вздрогнув, оторвалась от земли. Все произошло на одном дыхании, и навыки, полученные во время подготовки, проявились сами собой. Правда, подчинив себя одной главной идее — взлететь, я как-то не очень размышлял о том, что делать дальше, после того, как я окажусь в воздухе.

— Вот это да! — прокричала мне Марсела сквозь гул двигателя. — Ты — супермен!

Мне было приятно узнать об этом, особенно оказавшись в ночном небе, освещенном только лунным светом, без карты, которую я забыл снять с убитого полицейского, и с очень смутными представлениями о том, куда лететь.

Прежде всего я постарался убраться подальше от гор и забраться повыше над деревьями. Все это могло повредить моему здоровью. Однако вертолет, при совсем небольшой скорости сто миль в час, уже спустя десять минут, вынес меня в океан, точнее, в небо над океаном.

— А куда мы летим? — весело спросила Марсела, убежденная, что, как и во всяком боевике, дело кончится хеппи-эндом. Мне этот вопрос очень не понравился. В наушниках у меня уже слышалась ругань полицейских чинов, которые препирались по поводу того, кто должен быть предан суду за то, что допустил угон вертолета.

Горючего у меня было на час, следовательно, пролетев примерно сто миль, я должен был найти место для посадки или принять меры, чтобы более-менее безболезненно плюхнуться в океан.

Кое-как я разглядел, наконец, примерные очертания береговой линии, узнал мыс Педро Жестокого и песчаную косу, уходящую в океан.

Но в то же время я обнаружил, что, кроме меня, в воздухе находится еще и пара «фантомов», которые, возможно, намереваются меня сбить. Они описали вокруг тарахтелки огромный круг и начали выходить в атаку. В том, что они не пожалеют на меня «сайдуиндер», я мог не сомневаться, как и в том, что принуждать меня к посадке им без надобности. Ради того, чтобы не быть сбитым, я резко сбросил обороты, машина круто снизилась и тем самым выпала из радарных прицелов истребителей. Они провыли у меня над головой и унеслись описывать очередной круг диаметром в сотню километров. На какое-то время я остался в гордом одиночестве и продолжал ползти над океаном прочь от песчаной косы на высоте всего футов сто. При этом я прикидывал, что еще на уме у тех ребят, что сидели в «фантомах». Если они не извели горючее, то после третьей атаки оно у них наверняка кончится. На их месте я бы попробовал атаковать вертолет с пикирования, ибо был сейчас не более чем надводной целью. Накренив ротор, я по небольшой дуге повернул влево. Истребители опять не смогли найти нужного угла и не сумели прицелиться. Их командная вышка поминала всех чертей и всех святых, но очень непечатно. Кроме того, неким бальзамом для меня было услышать по рации следующее:

— «Гусар-6», передайте вашему папе, что он трижды несчастный рогоносец, если позволил какому-то остолопу выстругать для своей шлюхи-жены такого сына-кретина! У вас есть горючее на третий заход?

— «Вышка», я «Гусар-6», нет у меня горючего. А если вы будете оскорблять, господин полковник, то я снесу вашу вышку к дьяволу вместе с вами!

Истребители больше не появились, зато, как и ожидалось, топлива в баках вертолета осталось мизерное количество. Правда, падать было невысоко, но зато тонуть — достаточно глубоко. Поплавков у этого вертолета не было, как и резиновой лодки.

— Может быть, поднимемся немного выше? — предложила Марсела, которая понятия не имела о сложившейся обстановке.

— Со временем обязательно, — сказал я, кивая, — но туда, — я поднял палец кверху, указывая направление к Престолу Всевышнего, — мы всегда успеем…

Словно бы в подтверждение этих слов вертолет начал «чихать» и «кашлять», будто подхватил вирусный грипп. С этим сделать было ничего нельзя — еще пять минут, и машина плавно плюхнулась в спокойные и лениво-тяжелые волны океана…

Часть вторая. ЧЕТЫРЕ ДАМЫ НА РУКАХ

Ночные похождения продолжаются

В общем и целом нам опять повезло. Во-первых, мы шлепнулись не отвесно, а как бы спланировали на все еще вращавшихся лопастях ротора, во-вторых, когда нос и шасси коснулись волн, нас не перевернуло и не шмякнуло мордами о приборную доску. В-третьих, вертолет тонул не сразу, а постепенно, в-четвертых, там, где он пытался затонуть, глубина оказалась не более четырех футов. Мы сели на отмель, как видно, служившую подводным продолжением песчаной косы, начинавшейся от мыса Педро Жестокого. Конечно, если бы волнение не было близким к нулю, нам навряд ли удалось бы так гладко сесть, да еще и встать, что называется, «на три точки». Даже трех-четырехбалльная волна вдоволь бы покувыркала вертолет и в конечном итоге сделала бы из него дюралевую отбивную. Но волны были такие, что даже не перехлестывали через кабину. Вода, однако, довольно быстро залила весь пол.

— Марсела! — Я дернул за рукав свою спутницу. Она по обыкновению слегка отключилась, и пришлось ее похлестать по щекам.

— Мы тонем?! — завизжала она, выйдя из шока, я пожалел, что вывел ее оттуда.

— Пока нет. — Я уже убедился, что вертолет стоит на дне, но стекла кабины и дверцы находятся над водой. — Мы сидим на мели.

— Ну и слава Богу, — закрестилась Марсела, и я тоже для страховки осенил себя крестным знамением.

Кое-как я открыл дверцу кабины и, стоя по колено в воде, высунулся наружу, чтобы поглядеть, куда же нас принесло. Уцепившись за скобы на борту, я вылез на «верхнюю палубу», к ротору. Луна сияла вовсю, и серебряная дорожка тянулась через океан. Она была дьявольски красива, но, к сожалению, пробежаться по ней было невозможно. Чуть ниже Луны очень хорошо рисовались у горизонта округлые вершины гор на острове Хайди. Мигали на берегу какие-то слабые огоньки. Из-за гор немного правее по горизонту в небе висело какое-то зарево. Кроме того, от острова довольно отчетливо долетали глухие, тяжелые удары. Похоже, что там кого-то обстреливали из пушек. Меня, конечно, это немного удивило. Я никак не мог взять в толк, против кого еще там можно воевать, если я нахожусь так далеко от места событий. По самым скромным прикидкам, от места нашей посадки до острова было миль десять. Уворачиваясь от атак истребителей, я так и не смог удалиться от Хайди достаточно далеко. Повернувшись спиной к острову Хайди, я осмотрел противоположный сектор горизонта. На расстоянии в две-три мили светились какие-то огоньки. По-видимому, там стояло на якоре небольшое судно, а левее огоньков смутно проглядывалось в лунном свете какое-то туманное пятно, вероятно, небольшой островок. По логике вещей надо было добраться до островка или дать сигнал на судно, если тамошние вахтенные не разглядели еще, что рядом с ними на отмель плюхнулся вертолет. Проще всего было пойти вторым путем: дать в воздух пару трассирующих очередей, дождаться, когда с судна спустят шлюпку или моторку, а потом посидеть несколько минут спокойно. Однако силуэт корабля был слишком неясен. Это могла быть безобидная частная яхта, которую нетрудно было бы использовать для бегства с этого дурацкого Хайди, но могло быть и судно, принадлежащее торговцам наркотиками. Это мог быть мирный сейнер, а возможно, и вполне солидный вооруженный катер лопесовских ВМС. Особенно неприятно было бы повстречаться с последним. В этом случае остаток ночи я, вне всякого сомнения, провел бы уже в тюрьме.

Сидеть верхом на вертолете перспективы не имело тоже. Во-первых, ночью или утром мог подняться ветер, и тогда расшибло бы либо нас вместе с вертолетом, либо — только вертолет, а нас унесло бы подальше и утопило.

Оставалось придумать, как добраться до островка. Рассчитывать на то, что отмель идет до самого берега, и мы по грудь в воде сможем дотуда дойти, не приходилось. Как плавает Марсела, я не знал, но зато прекрасно представлял себе, что у меня лично, после суточного голодания, сил хватит, дай Бог, на полмили, да и то без груза. Бросать оружие мне не хотелось, потому что и на островке нас могла поджидать какая-либо интересная встреча, для которой нужен по крайней мере пистолет.

Я влез обратно в залитую водой кабину, где увидел Марселу, восседающую на приборной доске, поджав ноги и упираясь спиной в полушарие огромного лобового стекла. И тут мне пришло в голову, что в эту плексигласовую чашку, пожалуй, можно без опаски погрузить оружие, боеприпасы и одежду, а самим плыть налегке, держась за ее края. Кроме того, можно было свинтить с кресел поролоновые сиденья и спинки, которые добавят плавучести всей системе — по крайней мере, пока не намокнут.

Набор инструментов лежал на своем месте, в ящичке, и я довольно быстро сумел снять с кресел спинки и сиденья. Они действительно неплохо плавали. С помощью проволоки и телефонных проводов, которые нашлись в хозяйстве у покойных пилотов, я соединил сиденья и спинки в своеобразный плот. Потом я примерно два часа выворачивал крепление лобового стекла и наконец, отвинтив последний болт, опустил стекло на воду. Когда я сложил в него все автоматы, пистолеты, патроны, стекло лишь немного погрузилось. Затем я с наслаждением выбрался из одежды, оставшись в одних плавках. После этого, стараясь не упустить груз, мы выбросили в оставшийся после снятия стекла проем свой плотик из кресел. Марсела улеглась животом на правую половину, я — на левую, руками уцепились за стекло и заболтали ногами.

Конечно, только сейчас я как-то осознал, насколько опасно и безрассудно было наше решение. Во-первых, даже небольшой ветер мог унести нас в открытый океан, где мы в конце концов утонули бы или были бы сожраны акулами. Во-вторых, акулы вполне могли бы нас сожрать и тут, если бы случились поблизости. Но, по-видимому, смывавшаяся с меня канализационная грязища сыграла роль репеллента. В-третьих, с воды мы почти не видели, куда плывем — это ведь не с крыши вертолета глядеть! — а потому ориентировались только на едва заметные огоньки судна. Стоило ему сняться с якоря или погасить огни — и мы начисто сбились бы с курса.

Все это, повторяю, я осознал уже много времени спустя. А тогда мы с Марселой были совершенно безмятежны. Чтобы не подвергать испытанию на прочность хлипкие связки из проволоки и телефонных проводов, я попросил Марселу обнять меня за талию и сам сделал то же самое. Свободными руками мы держали стекло, ноги играли роль движителя, а глаза напряженно глядели вперед, на расплывчатые контуры островка, а также на огоньки кораблика.

— Слушай, — неожиданно прошептала она мне в ухо, — никогда не думала, что придется плыть вот так, при луне, по океану… да еще и с мужчиной, которого едва знаю.

— Со знакомым было бы приятнее, — сказал я, — и я бы предпочел бассейн. Здесь слишком много воды…

Едва я это сказал, как зацепил ступней за дно.

— Да здесь всего по колено! — удивился я. — Давай-ка встанем и пойдем, плыть нам еще придется.

Мы встали и пошли, волоча за собой плотик и стекло с грузом. Шли молча, лишь изредка чертыхаясь, когда вода начинала вдруг подниматься. Впрочем, мы несколько раз сходили с отмели. Она шла не прямо, а извивалась змейкой. Первый раз, оказавшись на глубине, мы испугались, что опять придется плыть, но вовремя взяли правее и вновь ощутили под ногами песок. Вода была теплая и ласковая, но все-таки вытягивала тепло, и после первого получаса нашего хождения по морю, аки по суху, у меня уже постукивали зубы. С Марселой было то же самое. Она, пожалуй, мерзла больше, чем я, потому что была закутана в мокрые тряпки от чехла сидений «Тойоты».

— Интересно, там есть где согреться? — спросила она, указывая на заметно приблизившийся берег.

— У нас есть полицейские зажигалки, — выдавил я сквозь стук собственных зубов.

И тут всего в пятистах ярдах от островка наш пеший маршрут закончился. Всего три-четыре фута мы прошли, как окунулись с головой. В воде было теплее, но зато здесь нас сразу же понесло течением. Это был небольшой и узкий пролив, разрезавший подводную косу, но течение в нем было сильное. Мы едва не упустили наше стекло, но, упорно работая ногами, все-таки сумели наискось пересечь этот поток воды и очутиться совсем близко от берега. Здесь мы бросили плот, вцепились руками в края стекла и бегом побежали к берегу. Господи, как мы обрадовались, когда наконец очутились на ровном, песчаном, еще не совсем остывшем от дневной жары пляже!

— Надо же, добрались! — бормотала Марсела и, упав на колени, молитвенно сложила руки. Я больше думал о том, как согреться. Газовая зажигалка, обнаружившаяся среди наших трофеев, работала, но требовалось еще поискать, что ей разжечь. Островок был совсем маленький — примерно сто ярдов в поперечнике, и представлял собой всего лишь оторвавшийся, точнее отмытый, кусочек косы, начинавшейся от мыса Педро Жестокого, затем переходившей в подводную отмель. Лишь где-то в середине островка неведомо как образовалось три десятка квадратных ярдов почвы, на которой росли кустики и трава. Но зажигать их мне не хотелось, и вовсе не потому, что жалко было уничтожать природу. Просто я не хотел, чтобы костер заметили с корабля, от которого досюда было намного ближе, чем до вертолета. Огоньки его все так же мерцали в темноте.

— Снимай ты эту рвань, — сказал я Марселе, — без нее теплее будет, а в темноте я тебя все равно не разгляжу.

— А если и разглядишь, так я не обижусь, — хмыкнула Марсела.

Футах в пятидесяти от воды песок был совсем сухой на глубину в добрых два десятка дюймов. Мы выкопали себе по ямке и присыпались песком. Снаружи остались лишь головы.

— Тепло… — мурлыкнула Марсела, и спустя несколько минут я услышал ее ровное дыхание. Она спала. А я рядом с собой все-таки положил автомат. Впрочем, если бы нас кто-то собрался захватить, то мог бы сделать это легко и просто: от голода и усталости я был легкой добычей, к тому же заснул без задних ног.

Дурацкий сон N2 Ричарда Брауна

Этот сон я считаю дурацким прежде всего потому, что он был прямым продолжением дурацкого сна N1, увиденного мною после попойки в доме мэра Лос-Панчоса Фелипе Морено и национализации его супертолстухи-жены. Сами понимаете, что приключения, пережитые с момента атаки на бензоколонку Китайца Чарли, предрасполагали, как мне кажется, увидеть супербоевик с элементами фильма ужасов на тему перестрелки и рукопашной, которую мне удалось пережить на асиенде «Лопес-23». Ничего удивительного не было бы и в том, если бы мне приснилось плавание по канализации, автогонка по кольцевому шоссе, ночной кросс через шипящие от змей джунгли или, на худой конец, полет на вертолете с падением в океан. Но ничего такого я во сне не увидел. Вместо этого моя черепная коробка показала мне вторую серию «фильма» «Похищение младенца», где я исполнял заглавную роль.

На сей раз действие началось в поезде. Я увидел себя лежащим на руках сизоносой женщины, а над моим собственным носом висела ее огромная грудь. На соске груди сопливилась капля желтоватого молока. Я очень хотел есть, но это была НЕ ТА грудь, она противно пахла, и я запищал, протестуя: «Извините, мэм! Я отказываюсь принимать пищу в таких антисанитарных условиях! С чего вы взяли, что я собираюсь употреблять в пищу ваше молоко? У вас есть сертификат качества? Без предъявления его я не притронусь к молоку! Я обращусь в Общество потребителей, и вас привлекут к суду!» Сами понимаете, что мои вопли никто не понял, да и не собирался к ним прислушиваться. Мне запихнули в рот этот неизвестно когда мытый сосок, молоко капнуло мне на язык, и пришлось, подчиняясь грубой силе, сосать это самое НЕ ТО молоко. Впрочем, оно оказалось достаточно вкусным и пригодным в пищу. Я насосался его вдоволь и, кажется, опять заснул во сне. Взрослого Брауна удивило, что поезд выглядел совсем не так, как те поезда, которые он привык видеть. Ни трехъярусных полок, заваленных людьми, узлами, чемоданами и коробками, ни столь запыленных окон с двойными стеклами я не видывал. И уж, конечно, мне никогда не доводилось нюхать столь убийственного аромата из смеси перегара,

табака, пота и горелого угля. Вентиляция в этом вагоне, видимо, полностью отсутствовала. Судя по тьме за окнами, стояла глубокая ночь, но в вагоне то и дело хлопали двери, кто-то громко разговаривал и орал песни на непонятном языке.

Сколько времени я проспал во сне — неизвестно. Но сон не кончился. Когда во сне «я»-младенец — открыл глаза, то обнаружил, что меня перепеленывают, ибо я несколько замарал и подмочил свою репутацию (главным образом, пеленки). Поезд по-прежнему стучал колесами на стыках рельсов, а страшная обладательница царапины на носу наматывала мне какую-то сомнительной чистоты тряпку вместо подгузника. Причем она даже не удосужилась протереть все как следует. Поэтому у меня появился сильный зуд, все зачесалось и защекотало. Я хотел было заявить, что протестую против такого обращения, но мне вновь заткнули рот соском, и пришлось наполнять свой желудок единственным доступным мне деликатесом. Скорее всего я бы опять заснул, но тут что-то лязгнуло, и поезд остановился. Страшная тетка, подхватив одной рукой меня, а другой какую-то странную сумку или узел, стала, толкаясь, выбираться из вагона по невероятно узкому проходу вместе с толпой других людей. Я заметил в толпе и мужчину-бородача, и женщин, которые похитили мои прежние пеленки вместе с атласным ватным одеяльцем.

Выбравшись из душного вагона на перрон — впору было подумать, что из ада в рай, настолько свежим и приятным показался морозный воздух, — я получил возможность немного посмотреть на окружающий мир. Толпа людей с чемоданами и узлами шла куда-то к большому зданию, стоял неимоверный галдеж, что-то лязгало, гудело, тарахтело… То, что это был не американский вокзал — большой Браун мог сказать сразу и однозначно. Похожий вокзал он видел в Сайгоне, но там было тепло и не было людей в меховых шапках. Канада? Норвегия? Но тут младенец увидел человека в серой шинели и голубоватой шапке с большой красной звездой, на которой золотились серп и молот… Россия! USSR!

Скажите после этого, что сон не дурацкий? Мне, Ричарду Стенли Брауну, никогда и в мыслях не представлялось, что я — младенец, похищенный в России! Я прекрасно знал всех своих предков до четвертого колена — никто из них не касался Советов никаким боком. Но черепная коробка сама по себе разыграла этот сценарий. Самое удивительное, что я очень легко узнавал, где солдат, где матрос, а где милиционер (то есть, строго говоря, полицейский). Словно бы это уже когда-то было в моей памяти. Откуда? Если форму русских военных я еще мог видеть на каком-нибудь учебном плакате в Форт-Брэгге, то полицейских-милиционеров мы, по-моему, не проходили.

Меня внесли, по-видимому, в зал ожидания. Здесь я некоторое время лежал на руках у сизоносой женщины. Поблизости находились и ее спутницы, мужчина с бородой куда-то ушел.

Потом что-то произошло. Сизоносая положила меня прямо на жесткое деревянное сиденье, вскочила и куда-то побежала следом за остальными женщинами. В этот момент у меня в голове неизвестно откуда возникло сперва слово «джипси», а потом его русский перевод — «tsygane» (цыгане). Сто процентов — кроме слов: «Руки вверх! Сдавайся!» — я по-русски ничего не говорил. Однако именно тогда, когда я сумел каким-то образом определить национальность женщин по-английски, мне стало известно и их русское наименование.

«Я» — младенец — несколько минут лежал и орал дурным голосом. Наконец ко мне подошел огромный детина в темно-синей, почти черной шинели с блестящими пуговицами, в черной ушанке с овальной кокардой, перетянутый в талии широким ремнем с портупеей через плечо. Это и был милиционер. Он стал что-то спрашивать у тех, кто был рядом со мной, показывая на меня пальцем в черной кожаной перчатке. Поскольку, как я догадался, никто не мог сказать, чей я ребенок, он поднял меня на руки и куда-то понес. Я продолжал орать, но русский коп только грозил мне пальцем. А пустышку, которую я выплюнул на пол, он подбирать и совать мне в рот, конечно, не стал. Спасибо и на этом.

В конце концов меня принесли в комнату, где стояли шкафы, столы, стулья и висели какие-то картинки с детьми, одетыми в белые рубашки и красные галстуки, а также большой портрет Ленина. Именно тут мне показалось — разумеется, не младенцу, а настоящему Брауну, — что оба дурацких сна — и первый, и второй — есть следствие обучения коммунизму во время подготовки на секретной базе перед десантом на Хайди.

Последним, что я видел во втором дурацком сне, была женщина в темно-синем платье с погонами и черной ушанке с кокардой. Она была большая и толстая. Поговорив с тем полисменом, что притащил меня в ее заведение, она закурила какую-то странную сигарету, набитую табаком лишь на одну треть, пустила облако вонючего дыма прямо мне в нос и начала набирать номер на диске какого-то допотопного эбонитового телефона… И тут я, слава Богу, проснулся.

Новое знакомство

Проснулся я немного раньше, чем Марсела. Усталость ушла, но голод я ощущал очень сильный. К тому же я отчетливо услышал приближающееся гудение лодочного мотора. В плавках и с автоматом я выскочил из своего песчаного лежбища и, пригибаясь, а затем и ползком добрался до кустов. Отсюда, с наивысшей точки островка, я увидел, как к берегу быстро приближается небольшая надувная моторка. Лодка, видимо, отчалила от того самого судна, которое ночью стояло на якоре и светилось огоньками. Теперь, утром, на чуть рябистой, сверкающей под восходящим солнцем поверхности моря, оно было хорошо различимо. Это была прогулочная яхта. Белая, высокобортная, не менее ста тонн водоизмещением, с маленьким вертолетиком на корме. Такая яхта могла бы сделать честь даже самому здешнему диктатору.

Нашего вертолета я не углядел — то ли его накрыл прилив, то ли его просто отсюда не было видно.

Следом за мной, наскоро замотавшись в уже высохший чехол и вооружившись «узи», появилась и Марсела. Лодка между тем уже сбавила ход и вошла в небольшую песчаную бухточку.

Из лодки на мелководье, смеясь, выпрыгнули две девушки: ослепительная блондинка в темно-красном купальнике и крепко сбитая, очень коротко подстриженная шатенка в голубом. Они вытащили лодку на песок и начали выгружать из нее пакеты, надувные матрасы, походную газовую плитку. Обе деятельно принялись за работу: появился тент, раскладные стулья и столик, а затем мой обострившийся нюх уловил запах свежезаваренного кофе, а также тостов — таких ароматных и так нежно прожаренных… что у меня открылось неукротимое слюнотечение.

— Как есть хочется! — простонала Марсела шепотом. — Ей-Богу, я их убить готова, лишь бы поесть…

— Грех, грех великий, дочь моя, — пробормотал я тоном капеллана Смитсона, которого в свое время затащили в один из сайгонских борделей и, напоив, как свинью, подложили к одной общеизвестной красавице по кличке Бледная

Спирохета. Впрочем, речь шла не о грехе убийства или о грехе прелюбодеяния. Я имел в виду, что ей не пришлось голодать столько, сколько мне, а потому грех жаловаться на голод.

Тем не менее мы с Марселой скрытно переползли на новую позицию и оказались теперь практически над головами у состоятельных путешественниц. Теперь нам было прекрасно слышно все, о чем они говорили.

— Эта телеграмма тебя огорчила, Синди? — намазывая паштетом ломтик хлеба, произнесла стриженая.

— Да, конечно. Мне кажется, что он не вправе заявлять такое. Я не мешаю ему жить так, как вздумается, — ответила блондинка, прихлебывая кофе, — но это не значит, что он может требовать от меня невозможного и заставлять жить так, как хочет он.

— Попробуй паштет, это невероятно вкусно. И вообще, надо поменьше думать о неприятных вещах, Конечно, жаль, что нельзя оставаться здесь вечно, но неужели мало других островов? Уйдем отсюда на Гран-Кальмаро, там прекрасные пляжи и очень уютные отели, ты развеешься, там масса развлечений.

— Мне не нужны никакие развлечения, Мэри. Мне вполне хватает всего здесь: и пляжей, и моря, и развлечений…

Блондинка взяла свою подругу за руку и прижала ладонь к груди. Стриженая как-то уж очень не по-женски обняла Синди и страстно поцеловала в губы. Ни один мужчина-обольститель не сделал бы это лучше ее.

— Мэри… — расслабленно простонала Синди. — Ты чудо! Ты все понимаешь с полувзгляда… Ну разве этот козел может доставить такую радость?!

Марсела рядом со мной едва не прыснула в кулак:

— Это лесбиянки! — ухмыльнулась она. — Бесплатное секс-шоу!

— Спасибо, я догадался. Но держи язык за зубами. Тихо!

Это было сказано шепотом, но, как видно, какие-то отзвуки долетели до ушей этих извращенок.

— За нами никто не подсматривает? — встрепенулась Синди. — Я, кажется, слышала шепот. Мэри прислушалась и повертела головой.

— Нет, по-моему, тихо. Кому тут быть в такую рань?

Как видно, следом за поцелуем должно было последовать еще более интересное, но на свою беду девицы выдали одну очень важную тайну, которая резко изменила ход дальнейших событий.

— Но может быть, кто-то с моря подсматривает! — упорствовала стеснительная Синди.

— Кто? — с явным раздражением проговорила Мэри, указывая на океан. — Смотри: только наша яхта, а с нее подсматривать некому.

Вот это и была та самая тайна, узнав которую я понял, что сейчас любой ценой позавтракаю… Нет, завтракать с лесбиянками я не собирался — до этого еще не дошло, — но вот поживиться с их стола я был очень заинтересован.

— Руки вверх! — я спрыгнул с кучи песка и наставил на обеих свой грозный «Калашников». Следом за мной съехала замотанная в тряпки Марсела.

Визг был такой, что я едва удержался, чтобы не прекратить его автоматной очередью, но ограничился тем, что один раз выстрелил в воздух. Это была заодно и проверка, нет ли кого-нибудь поблизости, в частности, на яхте. Но там никаких движений не последовало, а девицы, убедившись, что автомат стреляет, визжать перестали. И руки подняли, не поленились. Оружия у них не было, и я не стал приказывать Марселе проверить, не спрятан ли пистолет у кого-нибудь в трусиках.

— А ты говорила… — тихо ахнула Синди. — Ну, вот — бандиты…

— Позвольте, — решительно сказала Мэри, держа, однако, руки над головой,

— по какому праву вы влетаете к нам и наставляете оружие? Мы американские граждане!

— Что она сказала? — спросила Марсела. — Я ни черта не поняла! У этих гринго не язык, а тарабарщина.

Надо заметить, что «руки вверх» я кричал по-английски, но с заметным испанским и даже хайдийским акцентом, однако акцент обеих красавиц у меня сомнений не вызвал. Передо мной стояли мои соотечественницы, к тому же уроженки того же штата, что и я.

— Вы хотя бы позаботились о приличных плавках, прежде чем идти на дело! — выкрикнула Мэри.

— Что ты мелешь, — в испуге пробормотала Синди. — Он же убьет тебя!

— Какая разница? Он все равно ни черта не понимает, этот цветной! Это дикарь, он позавчера спрыгнул с ветки, а вчера надел штаны. Правда, с дырками…

«Ба!» — когда я поглядел на свои плавки, то и впрямь устыдился. Они лопнули точно по шву и фактически ничего не скрывали. Срочно передвинув наперед пистолетную кобуру, я, старательно коверкая английский, произнес следующие слова:

— Дело в том, леди, что мы не бандиты. Мы партизаны, которые сражаются против диктатуры Лопеса, который довел страну до полной нищеты и упадка…

— Тем не менее большинство людей в вашей стране не разгуливают в дырявых плавках перед дамами! — нахально перебила Мэри. — А многие даже носят штаны!

— Дело не в штанах, — возразил я, — народ поднялся на борьбу с кровавой проимпериалистической диктатурой, и лучшие его представители ушли в леса, чтобы бороться с оружием в руках за построение нового, справедливого общества… и…

Тут я сбился, потому что до покойного Комиссара мне было все-таки очень далеко. Конечно, я кое-что усвоил из всего, чему нас обучали, но говорить речи и агитировать меня специально не готовили. Во всяком случае, это я умел значительно хуже, чем стрелять, но стрелять этих симпатичных и ни в чем не повинных лесбияночек, к тому же моих соотечественниц, я не хотел.

— Так вы еще и коммунист! — с презрительнейшей улыбочкой съязвила Мэри. — То-то я смотрю, что вы выглядите намного противнее обычного бандита!

— Мэри! — в испуге ахнула ее подружка. — Он же все понимает!

— Все равно убьют! — бесстрашно выкрикнула Мэри. — Так пусть знают, что мы свободные люди и умрем, но останемся свободными!

— Не убивайте нас, пожалуйста, а? — с трогательной наивностью в голоске произнесла Синди. — Возьмите нас лучше в заложники.

— Да мы не собираемся вас убивать! — проворчал я смущенно и даже позабыл исковеркать эту фразу хайдийским акцентом. — Мы просто очень хотим есть, нам нужно переодеться и, если можно, умыться… Точнее, вымыться с горячей водой. А если для Марселы у вас найдется фен и гребень, то это будет просто прекрасно.

— Господи, — раздраженно произнесла Мэри, — чтобы попросить такие простые вещи, надо наставлять на людей оружие! Помыться вам действительно не мешает, от вас за целую милю несет канализацией. Правда, горячую воду мы можем предложить вам только на яхте. Из одежды на вашу девочку мы что-нибудь подберем, но мужского у нас нет ничего. Покормить мы вас можем хоть сейчас, но делить с вами трапезу, извините, не будем. Во-первых, я терпеть не могу всех мужчин, вместе взятых, а бандитов и коммунистов — в особенности, а во-вторых, и от вас и от вашей подруги разит так, будто вы только что вынырнули из унитаза!

— Нет, — сказал я, хотя, честно говоря, есть хотел очень. — Здесь я буду себя чувствовать неловко. Надеюсь, мы не стесним вас на яхте?

— Конечно, стесните! Но куда денешься — вы же вооружены…

Примерно через четверть часа, собрав все свои манатки, мы погрузились вместе с девицами на резиновую моторку. Она вполне выдержала бы и еще четверых. Моторка летела со скоростью примерно в тридцать узлов, и вскоре мы уже поднимались на борт яхты, на носу которой сияли золотые буквы: «ДОРОТИ». Первым вылез на палубу я, потом обе хозяйки, а затем, наконец, Марсела. Марселу подняли вместе с лодкой и грузом с помощью небольшой погрузочной стрелы, которой ловко управляла Мэри посредством небольшого карманного пульта управления, немного похожего на тот, которым пользовался дон Паскуаль Лопес.

— Вот что, девочки, — сказал я Синди и Мэри. — Я не посягаю ни на вашу собственность, ни на вашу безопасность, но совершенно не хочу, чтобы вы посягали на мою. Я вижу, что яхта у вас напичкана электроникой и, вероятно, очень дорого стоит. Если вы захотите вызвать на помощь хайдийские сторожевики, береговую охрану США или 6-й флот — помните: яхту я обязательно утоплю и, возможно, вместе с вами. Если вы спокойно дадите нам приют и возможность доехать хотя бы до Гран-Кальмаро, ручаюсь, что я через год выплачу вам все расходы.

— Из кармана Кремля! — понимающе хмыкнула Мэри. — А потом будете шантажировать нас и завербуете в КГБ. У вас, кстати, очень неплохой язык. Вам, наверное, уже приходилось бывать в Штатах?

— Это неважно, — отмахнулся я, — гораздо важнее, особенно для вас, моя уверенность в том, что вы не сделаете нам пакости. Если я чего-нибудь испугаюсь, то могу нечаянно кого-нибудь застрелить. Если окажется, что я это сделал зря, мне будет очень обидно.

— Типичный коммунист! — проворчала Мэри. — Даю вам слово, что если вы не будете покушаться на честь Синди и ограничивать мою свободу сексуальных отношений, то вы можете чувствовать себя в безопасности.

— Очень приятно это слышать. Ни я, ни Марсела на вас покушаться не будем и ограничений на ваши взаимоотношения накладывать не будем. А сейчас мы осмотрим всю вашу яхту, чтобы быть в курсе дела.

— Очень хорошо, — хмыкнула Мэри, — а пока помогите мне снять с лодки мотор и установить его на место.

Мотор весил прилично, и с голодухи я управился с ним не без натуги. Затем приступили к осмотру яхты.

«Дороги» имела не сто, а целых двести тонн водоизмещения, и я, честно сказать, никак не мог поверить, что всего две девушки с ней управляются. Однако пришлось поверить.

На носу яхты располагался застекленный салон. Стекла были прочные и могли бы, наверно, устоять против пулеметного обстрела. Кроме того, они были широкие и давали возможность любоваться всеми морскими красотами и прямо по носу, и по бортам. Однако нажатием кнопки на переносном пульте окна можно было снабдить дымчатыми светофильтрами или вообще светонепроницаемыми щитками, которые позволяли смотреть кинофильмы хоть среди дня. В салоне с удобствами могли обедать, смотреть кино или видеофильмы, слушать музыку или танцевать человек двадцать. Над салоном, на верхней палубе, стояли шезлонги и можно было загорать, а под салоном, на нижней палубе, — практически уже в

трюме — продуктовый и бельевой склад, камбуз и прачечная.

В средней части корабля, непосредственно за салоном, располагались десять жилых кают, каждая на двух человек, небольших, но очень уютных. Над каютами находилась ходовая рубка, которую можно было считать одновременно и штурманской, и радиорубкой.

— В принципе яхта может сама выйти в море, пройти определенный запрограммированный путь и стать на рейде или ошвартоваться, — заявила Мэри с ехидством. — У вас такого, конечно, нет… Вы хорошо делаете ракеты, но в электронике ни черта не смыслите.

— Вы имеете в виду хайдийцев? — спросил я. — Мы даже ракеты делать не умеем. Но научимся, когда построим социализм.

— Я имею в виду русских, к которым вы принадлежите. Вы такой же хайдиец, как я японка.

Теперь я понял, что меня повысили в звании до агента КГБ. Я считал, что подтверждать это не стоит, но и разубеждать — тоже. Если даме хочется, чтоб я был агентом КГБ, — надо сделать ей приятное.

— Это очень хорошо, что вы не японка, — заметил я вслух, — потому что на многих приборах и компьютерах видны японские марки. Вы наверняка не представляете себе, как они устроены, и не сможете выдать никаких секретов.

Патриотическим чувствам этой янки-лесбиянки был нанесен сильный удар мягкой подушкой. Она тут же попыталась все опровергнуть и выложила мне столько, что будь я русский шпион, то записал бы на диктофон двадцать кассет ценнейшей информации. Впрочем, диктофон я не смог бы спрятать даже в плавках, там у меня была дыра. Даже то, чему там полагалось быть по штату, постоянно вылезало наружу, и я стыдливо прикрывал прореху прикладом автомата или кобурой пистолета.

Запомнил я из всей этой лекции немногое. Сложная, почти космическая система управления яхтой связывала в единый пучок данные о местонахождении корабля, полученные от навигационного спутника ВМС, информацию с метеоспутников, непосредственные данные датчиков о скорости ветра и течения, его направлении, силе волнения, данные эхолота и еще черт знает что. Сообразуясь со всей этой информационной стряпней, электронный штурман выбирал оптимальный курс к заданной точке. При этом с учетом возможных и реально меняющих ситуацию факторов в курс автоматически вносились коррективы.

В трюме под каютной палубой располагался небольшой подводный аппарат, который служил для прогулочных целей. На нем, как утверждала Мэри, можно было опускаться на глубину до трехсот футов и любоваться красотами подводного мира при свете прожекторов, а также брать со дна манипулятором какие-нибудь понравившиеся сувениры. Он, этот аппарат, выпускался прямо из люка в днище яхты. В кормовой части трюм занимала мощная пара дизельных установок, обеспечивавших и движение, и всю энергетику корабля. Там же были и компактно встроенные цистерны с горючим. Выше, на уровне носового салона, располагался гараж, где стояли зеленый «Шевроле», «Лендровер» и «Тойота»-микроавтобус. Туда же, видимо, во время шторма опускался на лифте маленький двухместный вертолет со складными лопастями, который стоял сейчас на верхней палубе.

Марсела, когда мы ходили, все ахала и охала. Как видно, таких яхт она еще не видела. Однако желание вымыться у нее было очень сильное, и, обнаружив, что во всех каютах имеются ванные с горячей водой и полным набором принадлежностей для мытья, включая шампуни, фены, щеточки, пилочки для ногтей и прочее, более ничего посещать не стала.

— Хорошо, — сказал я, когда она умоляюще взглянула на меня. — Перетащи в эту каюту все оружие, запри входную дверь и мойся хоть до потери сознания. А мы будем в носовом салоне.

В носовом салоне я велел Мэри и Синди сесть на диванчик напротив меня и, скромно положив автомат на колени, ожидал, когда вернется Марсела. Мэри явно считала, что я ограничиваю ее право на свободу передвижения, но ругаться ей было лень, и она листала газету «Сан-Исидро ньюс» за вчерашнее число. Она читала что-то на третьей полосе, а с первой бил в глаза аршинный заголовок: «Выдающаяся победа правительственных войск в районе высоты 234,7! 1500 партизан убито, 6000 взято в плен!» Это меня весьма заинтересовало, поскольку я был убежден, что к сегодняшнему дню единственными партизанами на острове остались мы с Марселой. Между тем на той же полосе я углядел значительно более скромный заголовок: «Полковник Феррера предан суду за преступное оставление Санта-Исабели повстанческим силам!»

— Да… — вздохнула Мэри, складывая газету. — Дело дрянь! Похоже, что мы зря не послушались начальника порта и не ушли сразу в Гран-Кальмаро. Минимум через неделю эти негодяи возьмут Сан-Исидро. Господи, да неужели это так интересно, устраивать войны? Сейчас тысячи людей воюют, а вы, как я поняла, уносите отсюда ноги… Ваша миссия выполнена, еще пятьсот тысяч человек превратятся в послушное коммунистическое быдло, а вы переедете в Гран-Кальмаро, где тоже устроите революцию. Теория домино, это я уже знаю.

— И как вы только не боитесь! — вздохнула Синди.

— Что ты удивляешься? — проворчала Мэри. — Они же все такие, эти коммунисты: делать деньги не умеют, работать — лень, вот и грабят.

— Мы не грабим, а экспроприируем. Как Робин Гуд, — зевнул я.

— И все равно ходите без штанов.

— Штаны у нас были, — обиделся я, — но мы их испачкали…

— С перепугу, наверно, — еще раз укусила меня эта гадюка с короткой стрижкой и мужицкими ухватками.

Синди эффектно сидела на диванчике. Очень эффектно! Особенно изящно выглядели ее чуть-чуть подрумяненные солнцем ножки, такие длинные и гибкие. Да и то место, откуда они произрастали, обтянутое темно-красными купальными трусиками, говорило о многом. Впрочем, стриженая гадюка тоже не выглядела отталкивающе. Конечно, у нее были широковатые плечи и слишком мускулистые ноги. Но бедра были развиты прекрасно, и бюст в синих чашечках был вполне тугой. Учитывая ее противоестественную склонность, она была, вероятно, весьма загадочным и любопытным партнером в постели…

Наконец вернулась Марсела. Она надела халатик, легкие резиновые тапочки и перепоясалась ремнем с пистолетом. Если учесть, что она высушила и как следует расчесала волосы, то перед нами была теперь весьма изящная, хотя и вооруженная «вице-мисс Хайди». Смуглокожая, антрацитово-черноволосая креолка

— восхитительная смесь Испании и Вест-Индии.

Я заметил, как изменилась в лице Мэри. Это было и удивление, и восхищение, и определенно зависть. Завидовала она, естественно, мне, так как была на сто процентов уверена, что Марсела не только мой боевой товарищ, но и любовница. Это изменение в физиономии стриженой гадюки не укрылось от Синди. Блондиночка бросила быстрый взгляд на свою милую, и я понял, что бедняжка ревнует. Поскольку, разглядывая Мэри и Синди, я как-то не сразу улыбнулся Марселе, то и в ее прекрасных темно-карих глазенках вспыхнул ревнивый огонек. Итак, отношения на борту «Дороти» явно должны были серьезно запутаться.

— Можешь идти мыться, — сказала мне Марсела, с нехорошим прищуром взглянув на Синди и Мэри, — оставь мне автомат.

Последнее я не очень хотел делать. При том, что в руках Марселы оружие начинало стрелять вполне самостоятельно, очень даже просто могло случиться так, что, вернувшись из ванной, я нашел бы Мэри и Синди бездыханными. Меня только утешало, что Марсела попросила у меня «Калашников», из которого она ни разу не стреляла и даже не знала, как он снимается с предохранителя. «Узи» она оставила в каюте и заперла на ключ, который отдала мне, когда я пошел в ванную.

Боже мой, как же я мылся! Я пять раз менял воду, извел массу моющих средств, несколько раз обдавался душем и, лишь когда ощутил, что от меня разит, как от парфюмерной лавки, прекратил сдирать с себя шкуру. Вонь покинула меня, и я наполовину уже стал человеком. Теперь осталось только поесть.

Вернувшись в салон, я с удивлением убедился, что еще никто не застрелен и даже глаза ни у кого не выцарапаны. Марсела, с заметным смущением глядела совсем не на своих подконвойных, а в сторону, беспечно повесив автомат на спинку стула. Синди, с весьма искусственной улыбочкой, под которой пряталась весьма серьезная злость, листала журнал «Плейгерл», а Мэри, поставив локти на стол и подперев подбородок ладонями, глядела на Марселу прямо-таки неприкрыто и откровенно. Будь Марсела моей любовницей или женой и будь Мэри мужчиной, то у меня были бы все основания набить ей морду.

Появился я перед дамами не в самом лучше виде, поскольку ничего похожего на мужскую одежду в каюте не нашел, а прежние плавки, когда я начал их было стирать, просто распались на две независимые половинки и годились теперь лишь на тряпки. Пришлось сделать из полотенца некое подобие набедренной повязки и для страховки затянуть ее пистолетным ремнем.

Когда я вошел, то первой меня заметила отнюдь не Марсела, а Синди.

— О, — воскликнула она, — как вы прекрасно выглядите! Вот только вместо полотенца, если хотите, я найду вам плавки. У меня есть темные, почти мужские… Пойдемте, я покажу?

— Что она там лопочет? — встрепенулась Марсела.

— Она хочет дать мне свои плавки, — сказал я, — не буду же я ходить в полотенце.

— Только передай ей, что, если она захочет хотя бы поглядеть на то, что у тебя под полотенцем, я выверну ей матку! — с очаровательной улыбкой пообещала Марсела.

— Можешь не беспокоиться, — хмыкнул я, — пока не поем, а потом не высплюсь, мужчины из меня не сделает никто. К тому же она влюблена в эту стриженую и просто хочет ее позлить.

— Дай Бог, — с недоверием произнесла Марсела, — а эта стриженая глядит на меня так, будто у нее спереди что-то выросло. Просто неудобно…

— Не забивай себе этим голову, — сказал я. — И учти, она, эта Мэри, похоже, очень крепкая, будь начеку и не отвлекайся, иначе она может обезоружить тебя и даже пристрелить. Ты понимаешь по-английски?

— Очень мало, только когда в магазине у дядюшки работала, несколько фраз выучила, по торговой части.

— Ну вот, они вполне могли сговориться, пока я мылся. Так что не расслабляйся, крошка! — Я потрепал ее по щеке и сказал Синди: — Идем.

Насчет нападения со стороны блондиночки я, само собой, не опасался, но вот насчет Мэри действительно следовало побеспокоиться. Правда, вряд ли она

напала бы на Марселу с целью убийства. Скорее, речь могла идти о покушении на честь…

В каюте, которая, вероятно, служила супружеской спальней для лесбийской четы, стоял дурманящий запах парфюмерии и косметики, которую не успел вытянуть ни кондиционер, ни морской ветер из иллюминатора. Беспорядок был жуткий. Смятые простыни и подушки со следами помады и теней, разбросанные по комнате ночные рубашки и пеньюары — все говорило о том, что этим девочкам не было здесь нужды кого-то стесняться. Прямо на туалетном столике совершенно открыто лежали два женских вибратора и резиновые трусы с синтетическими волосами и великолепно отлитой моделью пениса с мошонкой. Все стены были облеплены фотографиями голых девиц разных комплекций и цветов кожи. Были снятые в одиночку, были снятые попарно, а было и несколько таких групп, где в одном клубке сплеталось шесть, а то и восемь голых красавиц, удовлетворявших себя самыми разнообразными способами, за исключением одного

— при помощи мужчины. Некоторым диссонансом было небольшое фото симпатичного паренька в очках и строгом костюме, приклеенное скотчем в углу зеркала. Оно было крест-накрест перечеркнуто алой губной помадой и той же помадой прямо на стекле зеркала было размашисто написано: «Вонючка!» — и проведена стрелка, указывающая на фотографию юноши.

— Ой, у нас так неприбрано… — засмущалась Синди, пытаясь прикрыть какой-то грязной майкой вибраторы и трусы с пенисом. Затем она открыла гардероб и полезла искать мне трусы.

— Это кто? — спросил я, указывая на фотографию, приклеенную к зеркалу.

— Это мой жених… — вздохнула Синди. — Бывший, наверно…

— Почему «наверно»? — удивился я.

— Потому что я еще не объявила ему о том, что хочу с ним порвать. Сегодня он прислал мне телеграмму, в которой требует, чтобы я как можно скорее приезжала в Нью-Йорк. Наверно, кто-то рассказал ему или намекнул на то, что мы с Мэри… Вы ведь все видели и, наверно, поняли, что мы с ней не просто подруги…

— Я догадливый, хотя многого все-таки не понимаю. Мне кажется, что вы его любите?

— Видите ли, он мне очень нравился еще в колледже, но у него было много поклонниц. Ведь это сам Джерри Купер-младший!

Где-то я слышал эту фамилию, но где — припомнить не мог, а потому сказал с видом знатока:

— Да, это очень серьезно!

— Конечно, конечно! — подтвердила Синди. — А кто была я? Совершенно тупая студентка, родители с годовым доходом семьдесят пять тысяч… Правда, с неплохой мордашкой, верно?

— Да, — кивнул я, мысленно согласившись, что у нее и все остальное было вполне на уровне. Впрочем, поскольку я все еще не пообедал, то прелести Синди были для меня объектом чисто теоретического восхищения.

— Ну вот, — продолжила Синди, роясь в ящике гардероба, — Джерри, конечно, очень задавался, но все-таки я подцепила его на крючок. Я стала приставать к нему с тем, чтобы он помог мне составлять компьютерные программы, в чем он был очень силен и гордился этим, ну прямо как петух. Все эти дуры, которые крутились вокруг него, как мухи вокруг меда, заходили не с того конца. И те, которые приглашали его на пикники, и те, что зазывали на сейшены, и даже те, которые прямо-таки лезли к нему в постель, были для него примитивами. А я делала вид, что меня интересуют только компьютеры. Боже мой, как я вцепилась в эту науку! Конечно, когда он залезал в глубины и дебри, я помалкивала, но в конце концов я уже могла поддерживать с ним беседу на недоступном для других уровне и добилась главного — он перестал считать меня примитивом и счел, что я не только симпатичная девушка, но и полезный член семьи! Мы решили, что поживем вместе год, он снял небольшой домик, и я туда переехала из кампуса… Вот, кстати, по-моему, эти плавки вам подойдут.

— Отвернитесь, — попросил я из вежливости. Плавки были вполне подходящие, только очень уж из тонкой материи. Разглядев себя в зеркале, я нашел, что в общем не выгляжу непристойно.

— Можно? — спросила Синди и, повернувшись, заметила: — Как на вас сшиты! Так вот, я еще не все рассказала. Джерри, конечно, в постели оказался сущим профаном, к тому же интеллект у него явно подавлял все остальные увлечения. Если бы не Мэри, то я была бы в состоянии удавиться от разочарования.

— А она откуда взялась?

— Мы с Джерри готовили программное обеспечение для этой «яхты XXI века», а проект делала Мэри. Конечно, не одна, но она возглавляла целую банду инженеров и механиков. Поэтому весь год, который я прожила с Джерри, мы потратили на эту работу, кстати, хорошо заработали — больше миллиона. Но Мэри, поскольку она постоянно приходила к нам, постепенно стала мне больше нравиться, чем Джерри. То, что не успевал дать он, я получала от нее… это не слишком откровенно?

— Нет, вполне скромно и пристойно, — одобрил я.

— Джерри Купер-старший сказал, что наша затея с автоматизированием двухсоттонной яхты — ерунда, и из этого ничего не выйдет, но, поскольку у него нашлись лишние деньги от заказа ВМС, он решил попробовать — и вот «Дороти» готова! Мы с Мэри решили доказать, что можем вдвоем, без матросов и штурманов, пройти на ней от Сан-Франциско через Панамский канал до Нью-Йорка, и сделали это осенью. О нашем походе даже был снят телефильм, за нами шли вертолеты и суда береговой охраны. Разве вы не слышали?

— Я не интересуюсь тем, что происходит в цитадели империализма, — как можно суше сказал я, вовремя вспомнив, что мне надо иногда говорить что-нибудь коммунистическое.

— Жаль, там бывает много интересного! Ну а после нашего плавания я уже не могла смотреть на него… И это именно тогда, когда он, наконец, заявил, что собирается на мне жениться. Я сказала, что нам с Мэри необходимо еще раз опробовать яхту, но уже не афишируя ничего. И мы поплыли сюда, в Карибское море. Но кто-то из журналистов, конечно, разнюхал и тиснул статейку, где намекнул, что у нас с Мэри — роман. И вот сегодня утром пришел факс от Джерри, где воспроизведена копия статьи, а также его письмо, где он просит меня опровергнуть писаку, то есть приехать в Нью-Йорк и выйти за него замуж. Мэри готова меня отпустить, но я-то знаю, отчего она так смотрит на вашу девушку. Она хочет, чтобы я стала ее ревновать… Вот дурочка, правда?

— Ладно, — сказал я, — идемте в салон, а то и нас в чем-нибудь заподозрят.

Марсела и Мэри поглядели на нас с интересом, а также с явным подозрением.

— Долго же вы искали трусы! — заметила Марсела и взглядом досконально оглядела и меня и Синди, пытаясь рассмотреть следы прелюбодеяния.

— Успокойся, — сказал я ей, — ты ревнуешь меня так, будто мы с тобой уже лет десять, как обвенчаны.

— Ты ее трахнул? — попросту спросила Марсела.

— А какая тебе разница? — вскипел я. — По-моему, я тебе еще не признавался в любви!

— Значит, трахнул… — с ясно выраженной злобой произнесла Марсела. Я понял, что сейчас она кого-нибудь убьет, если сумеет снять автомат с предохранителя.

— Да брось ты, — сказал я примирительно, — я сейчас безобиднее младенца. Мне надо как следует пожрать, потом с часик поспать, а уж потом, возможно, я на что-то сгожусь.

— Идет! — Марсела тряхнула своей гривой. — Ты обедаешь, а потом мы идем спать!

Да, я забыл, с кем имею дело. Все-таки Марсела была не только «вице-мисс Хайди», но супершлюхой для обслуживания персон высшего ранга, с удостоверением, выданным самим Хорхе дель Браво. За то, что Марсела из дружеских чувств и чувства благодарности собиралась предоставить мне даром, прочие смертные платили большие деньги. Этого нельзя было не оценить.

— Да, но сначала надо покушать.

Синди и Мэри не без опаски прислушивались к нашей весьма экспансивной беседе, хотя, конечно, ни черта не понимали.

— Вы отчитывались перед возлюбленной? — мило, но очень похабненько улыбаясь, спросила Мэри. — В ее глазах я прочла горячее желание нас укокошить.

— Вы не ошиблись, Мэри, но ревность ее напрасна.

— Как знать… — и стриженая гадюка очень зло глянула на Синди. — За то время, что вы разыскивали плавки, можно было сделать очень много…

— Для начала, — сказал я сердито, — мне надо поесть. А уж потом я сам выберу, что мне делать и с кем.

— А может быть, вы уже остановили свой выбор на мне? — не преминула съязвить Мэри.

— А почему бы и нет? — усмехнулся я и сделал замечательную, самую нахальную в своей жизни ухмылку. — А может быть, мне вы и впрямь понравились? Ведь это так прекрасно и оригинально — изнасиловать лесбиянку! Да еще с мужскими наклонностями..

— Вы сперва побрейтесь! — вышла из себя Мэри, и я был доволен не меньше, чем какой-нибудь канонир из пиратского романа, которому повезло всадить ядро в пороховой погреб неприятеля.

Но побриться мне действительно не мешало. На лице человека, прошедшего канализацию, автогонку, бег по джунглям и хождение по морю вброд, щетина смотрелась вполне естественно, за три дня она уже отросла так, что напоминала зачаток бороды. Но для человека свежевымытого, благоухающего и одетого в свежие, хотя и женские, плавки, такая растительность была неуместна.

— А вы мне одолжите вашу бритву? — осклабился я, так как заметил над верхней губой Мэри заметный черный пушок — от избытка мужских гормонов.

— Я вам одолжу ту, которой я подбриваю пах. Вас устроит?

— Несомненно. А заодно найдите какой-нибудь купальничек для Марселы.

— Вы опять хотите остаться вдвоем?

— Если хотите, сходите втроем, только я хотел бы поесть.

— Возьмите те пакеты, которые мы брали на остров. По-моему, мы забыли их в лодке, на корме.

Кофе, котлеты, сэндвичи, овощи, пирожки и пирожные — я съел с таким удовольствием и так увлекся, что даже не заметил, когда вернулись дамы. Как они там общались с Марселой, не зная испанского, и как Марсела их понимала, не зная английского, — это великая тайна, которую я и по сей день не знаю. Сожрав весь завтрак, я, однако, не насытился.

— Мы уже минут десять наблюдаем за вашей трапезой, — заметила Мэри, — полюбуйтесь, что мы подобрали для вашей крошки…

— Слушай, это блеск! — восхитился я, увидев Марселу в зеленом купальнике, по покрою точь-в-точь таком, какой был у нее на асиенде, когда она меня совращала, но так и не успела из-за нашествия коммандос.

— А то, что под ним? — многообещающе произнесла Марсела, улыбнувшись и ослепив меня своими зубками. Наверно, это излишняя реклама, потому что под купальником оставалось не более одного процента от того, что мне предлагалось.

— Вы так жадно кушали, — сердобольно произнесла Синди, — что нам тоже захотелось. И, наверно, Марсела тоже хочет?

— Конечно, — кивнул я, хотя знал, что для Марселы сейчас главное — совсем не пища.

С помощью стационарного пульта, встроенного в бар, располагавшийся в салоне, Мэри набрала какие-то коды, и меньше чем через пять минут появилась еще куча сэндвичей, пирожных, бананы и мороженое. Я позволил себе раскупорить баночку холодного «Карлсберга», девицы запивали еду кока-колой. Марсела пыталась хранить приличие, но потом начала уминать еду так, что я понял: чревоугодие ей не чуждо, и в этом у них с Марией Магдалиной еще одна общая страсть.

Когда желудок мой почуял насыщение и свистящая пустота в кишках перешла в умиротворенную, блаженную тяжесть, я нашел в себе силы побриться. Это было одноразовое лезвие, и угроза, высказанная Мэри, была лишь маленькой шуткой. Бриться я пошел в ту каюту, где мылся. Даже ополоснув голову и лицо прохладной водой, согнать медленно подступающий сон я не смог. Я даже подумал, что Мэри или Синди подсыпали мне снотворное, но как-то отвлеченно… Я упал на кровать — точно такую же, как та, что была в каюте у лесбиянок, закрыл глаза и провалился в блаженное небытие…

Не самая неприятная ночь

Когда я размышлял над событиями, которые произошли в ту ночь, и удивлялся, насколько же велика была ко мне милость Божия, а самое главное — чем это я, грешный, такую благосклонность заслужил. И по сей день понять этого я не могу — пути Господни неисповедимы.

То, что я, покушав от души впервые за 36 часов, благополучно заснул, было совершенно естественно и удивляться тут нечему. Не приходится удивляться и тому, что Марсела, тоже разморенная едой и усталостью, не смогла меня разбудить и задремала рядом со мной. Гораздо более удивительно, что мы с ней не проснулись в наручниках или за бортом яхты. Совсем удивительно, что мы вообще проснулись. С точки зрения Мэри и Синди, мы были террористами и пиратами, захватившими чужую частную собственность и мешавшими им проводить свое время так, как они этого желали. Во всяком случае, никто не стал бы осуждать их за то, что они связали бы нас сонных или вызвали из Сан-Исидро полицейский катер, экипаж которого мигом упаковал бы нас в наручники и доставил в ближайшую береговую кутузку. Любые двенадцать присяжных и любой судья вынесли бы оправдательный вердикт, если бы они, не желая вмешивать в дело полицию, просто взяли нас за ноги и за руки и выбросили за борт. Наконец, они могли и пристрелить нас из наших же пистолетов или автоматов. Но ничего этого они делать не стали, ибо Господь — больше некому! — вселил в их души милосердие.

Я проснулся глубокой ночью. Сутки назад, примерно в это же время, мы с Марселой, грязные и вонючие, спали в песчаных могилках, совершенно позабыв о том, что могут делать лишенные предрассудков мужчина и женщина под восхитительным тропическим небом. Сегодня я ощущал невыразимое блаженство от простых чистых простыней, от собственной свежевымытой и еще не успевшее пропотеть кожи, от прохлады, овевавшей меня из иллюминатора, и от нежного, чуть мерцающего, голубоватого лунного света, озарявшего каюту. Благодать!

Рядом, обхватив меня за шею и плечи, — очевидно, чтобы не унесли, — лежала на животе Марсела. Она спала, но спала беспокойно. В ней бродила страсть, которая заставляла ее шумно вздыхать и постанывать, елозить животом и бедрами по простыне.

Не буду врать, что за двое суток совместных скитаний и передряг я ее полюбил до безумия. Я просто не находил в себе сил отделаться от нее, хотя возможно, тогда бы мне пришлось намного легче. Я рисковал и выкручивался не ради нее, а ради себя — тут никаких сомнений быть не может. Впрочем, я не очень обольщался насчет собственной неотразимости — думаю, что и Пушка, и Малыш, и Камикадзе, и уж, конечно, Капитан с Комиссаром вызвали бы у нее ту же страсть, окажись они на моем месте. Просто мы помешали Марселе, когда она готовилась продать свою страсть дону Паскуалю Лопесу, а невостребованный товар, как известно, приносит продавцу великое неудобство и заставляет его снижать цену…

И пища, и сон, разумеется, сделали свое дело — мои нежные женские плавки явно не выдерживали напора той штуки, что оказалась волею судеб в них упакована. Эта дьявольская штуковина не имела ни грамма мозгов в своей гладкой, похожей на крупную и спелую сливу головке, но словно бы чуяла, что рядом, всего в нескольких десятках дюймов, под почти незаметным кусочком материи и кустиком жестких, курчавых, черных как смоль волосков, таится нечто весьма приятное…

Даже не разбудив Марселу, я тихонечко дернул за кончик бантика, который удерживал верхнюю часть купальника. Разбудилась она только тогда, когда я вынул из этих треугольников то, что там находилось, и осторожно погладил…

— Та-ак… — сладко зевнула Марсела и потерлась о меня своей пышной и буйной гривой. — Начинаем?

— Угу, — подтвердил я и, притянув ее полураскрытый пухлогубый ротик, тихонько прикоснулся к нему легоньким, почти шуточным поцелуйчиком. Но ладони у меня, весьма серьезно и не вызывая сомнений в искренности, погладили с боков Марселины грудки. В полутьме они чуть поблескивали от лунного света, от них пахло целым букетом различных шампуней, и когда я стал водить по ним носом, то с ужасом вспоминал наше путешествие по канализации и казался себе преступником, потому что принудил все эти прелести искупаться в дерьме. Впрочем, даже когда я полизал изящные сосочки, такие трогательные и смешные, то не учуял никаких посторонних привкусов, кроме мыльного.

Марсела лежала с довольной улыбкой, прикрыв глаза веками. Однако одна из ее проворных ладошек в это время ползала по моей спине, а вторая тихонечко спускала с меня плавки и, забираясь изредка под мой живот, поглаживала по головке ту самую безмозглую штуковину, о которой говорилось несколько выше.

— Какой славный парень! — прошептала она мечтательно, и я не понял, относится ли это ко мне в целом или только к штуковине в частности. Пальчики у нее были с хорошо подстриженными ноготками, подушечки на пальцах очень нежные и осторожные, а потому каждое точно рассчитанное их прикосновение будоражило душу и заставляло меня плотоядно сопеть. И все же я не стал торопиться, а отправился в довольно продолжительное путешествие, начав с поцелуев, которые еще раз щедро высыпал на глаза, щеки, ушки и губки маленькой бесстыдницы, потом еще раз воздал должное грудкам и опустился к животику, который под воздействием моих прикосновений чутко трепетал, и особенно — когда я описал несколько спиралей губами вокруг пупка…

— Ну ты черт! — промурлыкала Марсела, и с учащенным дыханием закинула руки за голову, прогнулась, упираясь в простыню плечами и задом. Потом ее левая нога ушла в сторону от правой, они обе приподнялись в воздух и оказались у меня на плечах, достав пятками мне до лопаток, а шея моя попала в мягкие тиски из двух очаровательных смуглых ляжек. Теперь перед моим лицом была тонкая зеленая ткань ее плавок, державшихся на двух узелках — справа и слева. Развязав оба бантика, я впервые увидел то, что по высокой стоимости продавалось Хорхе дель Браво и его подручным, а также министрам и генералам самого Лопеса. Желая избавиться от возможной грязи, Марсела выбрила все до последнего волоска, и вся эта таинственная область была у нее гладенькой и голенькой, как у несозревшей девочки. Ну как тут было удержаться от поцелуя? И не одного, а целого десятка! Марселины бедра при этом ходили ходуном и повиливали из стороны в сторону, а ее крутобокая мягонькая попочка, приятно колыхавшаяся у меня на ладонях, несколько раз напряглась и качнулась…

— Ну, хватит, может быть… — истомно пропела Марсела. — Ты все целуешься и целуешься…

Это означало, что пора приступать к настоящей работе. Я почувствовал, как ее ноги сползают с моих плеч и ложатся по обе стороны от моего тела.

— Ух, что я сейчас сделаю! — Мой шепот звучал зловеще, будто я был сказочным людоедом, собирающимся сожрать прекрасную принцессу. Впрочем, людоеды, как я догадываюсь, если и жрали принцесс, то вряд ли не пытались употребить их при этом на более естественные нужды. Поэтому Марсела моего людоедского тона отнюдь не испугалась. В тот самый момент, когда я мягко улегся на это прелестное смуглое тело, маленькие, но очень ловкие пальчики ухватились за безмозглую штуковину и с грациозной точностью пристроили ее гладкую головку так, что лишь нежнейшего нажима было достаточно для того, чтобы совершилось самое прекрасное из событий, которое даровано человеку пережить в жизни. Все состоялось так, как было задумано природой, без каких-либо ненужных пока корректив.

— Мой… — констатировала Марсела, улыбнувшись, и я опять не уловил, относится ли это ко мне в целом. Чтобы быть до конца откровенным, скажу, что из всей этой процедуры — и не конкретно той, что проходила с Марселой, а вообще всех, которые я когда-либо испытывал, — мне в наибольшей степени нравился самый первый момент, когда ляжки женщины с кажущимся бессилием расходятся в стороны, а ты, вползая на горячий и мягкий женский живот, вонзаешь твердый и упругий пенис во влажное и жаркое, ощущая сладостное скольжение в таинственную глубину. Все дальнейшие впечатления, вплоть до самого завершения — менее яркие и волнующие. У меня лично ритмическое ерзание в положении лежа на женщине почему-то вызывало ощущение, что я занимаюсь какой-то весьма полезной, но утомительной гимнастикой, а иногда на ум приходили и сравнения с какими-то бездушными механизмами: например, с отбойным молотком, поршнем автомобильного мотора или паровой машины, наконец, с чисткой оружия шомполом. Более или менее интенсивная работа, краткий всплеск удовольствия, приятная усталость, а затем — опустошение и желание продолжить сон.

Конечно, самым приятным было не просто обладание женщиной, а то, что это была новая женщина. Не могу сказать, что я совсем уж изголодался по сексу: даже если не считать, что в первую же ночь пребывания на Хайди я переспал с супругой мэра Лос-Панчоса (как уже знает читатель, я об этом почти ничего не запомнил), то я обходился без женской ласки всего четыре дня и три ночи. В ночь перед полетом на Хайди мы все, как обычно, отдали дань нашей милой Киске. Но Киска исполняла обязанности нашей коммунальной жены, всего лишь выполняя служебный долг. Она ведь была единственным специалистом по такого рода работе. Для Марселы это тоже была работа, даже скорее источник существования, но в данном случае она делала ее в порядке хобби, а потому несколько удивила и обрадовала меня темпераментом и азартом, по которым я соскучился гораздо больше.

Если первые движения были похожи на плавное скольжение ружейного шомпола по стволу винтовки то ли из осторожности, то ли из желания подольше пожевать сладкую конфетку, то потом их сменил неторопливый ритм паровой машины. Затем речь пошла уже о поршне автомобильного двигателя, а под конец — отбойного молотка. В механике — это я помнил еще из школьных времен — это движение называется возвратно-поступательным. Правда, я еще не знал тогда, что это движение — самое приятное из всех видов движения, которые способен совершать человек.

Кричать и визжать Марсела начала еще на этапе паровой машины — она, судя по всему, была ужасно возбудима. Автомобильная гонка заставила ее царапаться и верещать, стонать и щипаться. Наконец, во время долбежки отбойным молотком она совершенно бесстыдно выла и орала так, будто ее живот был распорот и из него выматывали кишки. Угомонилась она лишь тогда, когда я сам заревел всей утробой и, вдавив Марселу в тюфяк, закончил свое гнусное дело…

Она стала моей женщиной, моей новой женщиной, то есть вошла в тот относительно узкий круг этих маленьких чудовищ, которые по разным причинам оказывались у меня в постели или в чьих постелях оказывался я. Все могло теперь закончиться и более ни разу не повториться, но отныне на Марселе будет как бы незримое тавро — это коровка из стада Дика Брауна! И если бы даже в ту ночь произошло нечто невероятное и нас разнесло друг от друга на тысячи миль, все равно — дело было сделано.

Дело в том, что новая женщина — это всегда загадка, даже если ты перепробовал уже не один десяток. По прошествии времени, конечно, многое стирается в памяти, но в самый первый момент, когда ты еще не знаешь, что там впереди, в непроницаемо-чернеющем отверстии между раскинутыми в стороны ляжками, то одно сознание, что сейчас произойдет то, чего еще ни разу не было, волнует и приносит неизведанные ощущения. В какой-то мере каждый мужчина, овладевая новой женщиной, вновь переживает тот далекий иной раз миг, когда он впервые потерял целомудрие.

Однако пора бы прекратить эту лекцию по психологии секса и вернуться на постель в каюте. Впрочем, поскольку я уже довольно много размышлял об интимных подробностях бытия, возобновить повествование следует с того момента, когда мы с Марселой, изрядно вспотевшие, но несказанно обрадованные друг другом, решили ополоснуть с себя первый грех и полезли вдвоем под душ.

Тонкие струйки горячей воды приятно щекотали кожу, я тер скользкое ароматное мыло по гладкой и нежной коже смуглой Марселы, а она стояла, блаженно зажмурившись, откинув голову и повернув руки ладонями вверх, какая-то беспомощно счастливая и прекрасная. Потом я, словно раб-евнух восточную царицу, вытирал ее полотенцем, и это тоже доставляло мне удовольствие, хотя, вероятно, было приятно и ей тоже. Но тут опять-таки надо сделать одно замечание.

Та любовность, с какой я ухаживал за Марселой после того, как в первый раз с ней совокупился, вовсе не была благоговением безумно влюбленного перед возлюбленной. Просто теперь это была МОЯ женщина, собственная, как бывает собственная собака, собственная лошадь, собственный автомобиль или, скажем, собственный автомат. Я назвал эти несколько наиболее распространенных предметов мужской заботы вовсе не с тем, чтобы как-то унизить прекрасную половину человечества. Нет! Просто любой мужчина, приобретя в собственность или заполучив в пользование ту вещь, которая ему нравится в данное время, будет всю свою заботливость — естественное мужское качество! — вкладывать именно в эту вещь, забывая о всех остальных. Женщина, особенно молодая и неопытная, обычно думает, что она хоть чем-то отличается от любимой кобылы, сеттера, винчестера, «Шевроле» или «Сессны», а потому требует к себе особого внимания. В действительности ее единственным отличием от всех перечисленных предметов является умение говорить, кричать и плакать, но как раз эти-то качества и способствуют тому, что мужчина постепенно переключает свою заботу на яхту, вертолет или виллу. Умудренные опытом женщины обычно более терпимы к подобным страстям мужчины, так как уже знают, что муж, занятый выращиванием цветов или верховой ездой, намного более удобен, чем тот, который все время посвящает женщинам.

Марсела была, конечно, весьма богата опытом по части секса, но в мужской психологии разбиралась еще слабо. До меня о ней заботились только как о вещи, взятой напрокат, — лишь бы не поломать! Ручаюсь, что мое внимание было для нее непривычно, и бедняжка небось даже пожалела меня в глубине души: «Бедный дурачок! Это же надо — так влюбился! Забыл, бедняга, что я шлюха и к тому же высокопрофессиональная…» Впрочем, чисто по-человечески ее вполне устраивало, что я обращаюсь с ней очень нежно.

Когда освеженные и благоухающие мы выходили из ванной, я наконец вспомнил, что нахожусь не на собственной вилле и не в оплаченном вперед гостиничном номере, а на чужой яхте, которую мы с Марселой некоторым образом захватили. Именно в этот момент до меня дошло, что наш послеобеденный сон, продолжавшийся с полудня до полуночи, вполне мог стоить нам жизни по причинам, о которых я упоминал в начале этой главы. Это сразу заставило меня надеть плавки — я не разобрал в темноте, мои или Марселины, ибо они были одного фасона.

— А может быть, продолжим? — спросила Марсела, но я уже схватил «Калашников» и торопливо отщелкнул от него магазин — проверить, не разряжен ли он. Но нет — ни «Калашников», ни все-все «узи», «кольты» и «Макаров» не были разряжены. Гранаты, ножи и даже сюрикены были на месте.

— Что ты всполошился? — спросила Марсела.

— Ты что, забыла, что мы захватили эту яхту?! — проворчал я. — Пока мы с тобой развлекались, они вполне могли вызвать полицию или службу безопасности. Надо проверить, не сбежали ли они.

Марсела посерьезнела — видно, ей вовсе не хотелось встретиться здесь с каким-нибудь знакомым из ведомства Хорхе дель Браво. Она тоже нацепила купальник, взяла «узи» и вместе со мной вышла из каюты.

В коридоре было полутемно, горела только небольшая дежурная лампочка. Дверь каюты, где располагалось любовное логово лесбиянок, была открыта, но хозяек не было.

— Ага, вот видишь! — встревожено пробормотал я и выбежал в тамбур, откуда по лестнице прогрохотал на верхнюю палубу.

К счастью, хозяйки оказались на месте. Они сидели на шезлонгах перед маленьким столиком, Мэри была одета в рубаху и шорты, на Синди белел халатик. От столика доносился запах ликера и пирожных.

— Те же и двое с автоматами, — объявила Мэри, — что вам не спится, господа коммунисты? Разве мы не доказали, что верны джентльменскому соглашению?

— Это в смысле того, что вы не сдадите нас хайдийским властям? — спросил я.

— Ну, положим, вас можно было просто пристрелить во сне, — сказала Мэри,

— ведь ваши автоматы лежали совсем рядом с открытым иллюминатором. Но вы знаете, у нас не поднялась на вас рука. Вы охвачены страстью, а мы это понимаем. У каждого свои идеалы в области секса, тем не менее ваши чувства нам понятны.

— Большое вам спасибо, — вежливо произнес я, — хоть мы и осуждаем гомосексуализм как вредное социальное явление, отвлекающее народные массы от борьбы за освобождение против гнета монополий, но в данном случае вы объективно помогли делу Мировой и Хайдийской революций.

— Я думаю, что нам следовало бы обсудить с вами вопрос о том, как долго вы намерены здесь оставаться, — хмыкнула Мэри. — Не забывайте, что вы находитесь на территории Соединенных Штатов Америки.

— А где тут офис федерального ведомства по иммиграции? Мне могут выдать вид на жительство? — спросил я дурашливо.

— А гражданство вы получить не хотите? Я чуть не ляпнул, что оно у меня уже есть, но в этот момент вовремя вспомнил, что улетел из Штатов без паспорта и вообще без какого-либо удостоверения личности. А это означало, что доказать свое гражданство мне было бы трудновато. Я представил себе, как являюсь в наше консульство на Гран-Кальмаро и рассказываю о том, что выполнял специальное задание на Хайди по свержению там законного правительства и установлению коммунистической диктатуры. Конечно, там поначалу все обрадуются, ибо примут меня за агента КГБ, которые все-таки не так уж часто перебегают на нашу сторону. Но потом, когда я скажу им, что я, как мне кажется, выполнял задание какой-то правительственной спецслужбы, они в лучшем случае направят меня на излечение в ближайший сумасшедший дом. В худшем, то есть если окажется, что я действительно работал на правительство, меня тихо и бесшумно уберут. Во всяком случае, во время подготовки к операции мне не раз намекали, что в случае речевого недержания мое здоровье может резко ухудшиться. Итак, о своем проклятом буржуазном прошлом мне лучше было помалкивать.

— Вы знаете, — сказал я, — гражданство мне пока не требуется, а вот политическое убежище я могу у вас попросить? Естественно, вместе с Марселой.

— Политическое убежище предоставляет правительство, — сказала эта стриженая крючкотворка, — к тому же не под дулами автоматов. Ну, допустим, поскольку эта яхта является частной собственностью, то Синди, как ее фактическая владелица, может предоставить вам право нахождения на борту в качестве гостей. Но нельзя же вечно находиться в гостях! Надо все-таки уточнить, сколько времени вы еще будете сидеть у нас на судне. Вы уже сожрали и выпили сегодня не меньше чем на двадцать долларов, а ведь мы не приглашали вас к обеду, не правда ли?

— Черт побери, — озабоченно сказал я, — при отступлении у меня потерялся бумажник с тысячей долларов наличными и кредитной карточкой. Вы не могли бы поверить мне в долг? После победы Мировой революции, если денежное обращение еще не запретят, я оплачу ваш счет.

— Не думайте, что нам жалко корки хлеба для ближнего своего! — с легкой набожностью произнесла Мэри. — Но ведь у вас тоже должна быть совесть?

— Леди, — сказал я, — если вы сможете завтра утром выйти к поселку Лос-Панчос и выяснить, чья там власть, то, возможно, мы тут же с вами распрощаемся. Конечно, если там еще будут партизаны. А вот если партизан уже не будет, то вы отвезете нас на Гран-Кальмаро, где мы попросим политического убежища у местных властей.

— Ну на кой черт нам идти в этот ваш Лос-Панчос, если вы не уверены, что до утра там останутся ваши партизаны? Уж лучше мы сразу отвезем вас на Гран-Кальмаро, потому что мы и так собирались туда отправиться.

Собственно, этого я и добивался.

Наверно, мы бы, спокойно поговорив, разошлись по каютам и занялись каждый своим сексом, но боюсь, что тогда бы никогда больше не увидели света. Дело в том, что неожиданно я услышал в тишине негромкий, но приближающийся стук лодочного мотора. Потом он непонятно почему стих, и это показалось мне подозрительным.

— Та-ак, — протянул я тоном, который не предвещал лесбиянкам ничего хорошего, — если окажется, девочки, что это вызванная вами полиция, то вам будет очень плохо.

— Никакой полиции мы не вызывали! — возмутилась Мэри. — Во-первых, это, по-моему, обычная рыбацкая лодка с каким-то доисторическим двигателем, во-вторых, полицейские не стали бы глушить мотор, а наоборот, включили сирену и осветили бы яхту прожектором.

— Так или иначе, — рявкнул я, — но вы у меня покуда посидите под замком. Руки за голову!

Девицы повиновались, и мы с Марселой отконвоировали их в каюту, где заперли на ключ. Чтобы они не удрали через иллюминатор, я закрыл его снаружи штормовой крышкой и наглухо задраил. Сквозь слабый шум волн отчетливо долетал мерный плеск весел. Кто-то приближался к яхте с левого борта.

— Марсела, — спросил я, укладываясь с автоматом на верхней палубе, — ты сняла автомат с предохранителя?

Марсела улеглась было рядом со мной, но я жестом велел передвинуться подальше от меня, потому что она попадала в свет, исходивший от топового фонаря на мачте яхты.

Лодка уже была неплохо заметна в лунном свете. Она шла на трех парах весел и сидело в ней человек десять. Вряд ли это могли быть полицейские или агенты секретной службы…

В это время автомат Марселы дал в небо длинную очередь, и череда трассирующих пуль замерцала на фоне звезд.

— Что ты делаешь, идиотка?! — заорал я, но почему-то шепотом.

— Я только проверяла, не стоит ли он на предохранителе… — Марсела, держа палец на спусковом крючке, растерянно развела руками, и «узи» чихнул еще несколькими пулями, да так, что они просвистели всего в десяти дюймах над моей макушкой. Я прижался к палубе, и в тот же момент услышал с лодки крепкую ругань с хайдийским акцентом:

— Эй, Хуан! Твоя мать была свиньей и трижды шлюхой, а сам ты подстилка для педерастов и грязная вонючка! Разве твоя очередь грабить гринго? Ты что, захотел познакомиться с адской сковородкой ранее установленного срока? Немедленно убирайся с яхты или получишь пулю!

— Вот что, — крикнул я, — вы сами вонючки, педерасты и подстилки для педерастов, а матери у вас шлюхи пятикратно и семикратно. Эта яхта захвачена революционными морскими силами Хайди, а вы — проклятые пираты и пособники кровавого палача Лопеса! С вами разговаривает не какой-то траханый Хуан, а Анхель Родригес!

— Да как ты смеешь, сукин сын, — проорал кто-то с лодки, — называться именем такого достойного человека? Да ведь он в доках воровал такие грузы, какие нам и не снились!

И с лодки ударил револьверный выстрел, а потом — несколько автоматных очередей. Пули роем зажужжали у меня над головой. Я инстинктивно отполз от фальшборта — пули с лодки летели снизу вверх, и опасность угрожала лишь поблизости от края палубы. Но лодка в это время под прикрытием огня уже подошла в мертвое пространство, и достать ее, лежа на палубе, я не мог. Где-то у кормы послышался лязг и скрежет — кто-то забрасывал абордажный крюк. Пираты должны были появиться на каютной палубе, и я спустился в тамбур.

Какой-то тип, невидимый мне, распоряжался пропитым голосом, полагая при этом, что говорит шепотом:

— Луис, обойди его с тылу! А ты, Арнальдо, ходи наверх, туда, где у гринго вертолет.

Вот в этого Арнальдо, который, забросив крюк на ограждение вертолетной палубы, уже попытался выйти наверх, я и выстрелил. Пуля из «Калашникова» стукнула его в скулу и вывернула мозги через висок на противоположной стороне черепа. Затем я, повернув ствол автомата и, прячась в тамбуре, дал несколько очередей вдоль каютной палубы. Там заорали, послышался плеск тела, упавшего в воду, а потом кто-то начал стрелять, пытаясь меня нащупать. Но в это время откуда-то сверху простучала очередная очередь из «узи», и сиплый голос взревел:

— Меня убили! Уходим, ребята! — после чего какой-то осел замолотил из автомата, видимо, для прикрытия отхода. Лодка оттолкнулась от борта и

укрылась за кормой яхты. Затукал старенький мотор, и она исчезла в темноте.

— Марсела! — заорал я. — Ты жива?

— Жива, милый, жива! — В восторге оттого, что я поинтересовался ее здоровьем, Марсела спустилась с верхней палубы, наставляя на меня «узи». Палец у нее был на спусковом крючке, и я без всякого сомнения был бы убит, если бы у Марселы в магазине был хоть один патрон. У меня их тоже не было. Бандиты проявили слабость характера, но очень вовремя для нас.

— Слушай, — воскликнула Марсела, — я знаю этих ребят! Это банда «Морские койоты». Вожак у них — Бернардо Сифилитик, очень опасный человек!

— А с ним ты случайно не спала ни разу? — поинтересовался я в профилактических целях.

— Нет, с тех пор как он заболел, ни разу, — утешила меня моя крошка, словно бы забыв об инкубационном периоде. — Да и вообще с этими подонками почти не имела дела. Они тут, видишь ли, орали, что ты… то есть Анхель Родригес, воровал такие вещи, какие и им не снились. Анхель не воровал — он эректировал во имя революции!

Объяснить Марселе разницу между эрекцией и экспроприацией было довольно сложно, хотя первое ей, разумеется, было значительно более знакомо, хотя бы по практической работе.

Опасаясь, что пираты кого-нибудь у нас забыли, мы прошли в коридор, открыли свою каюту и вооружились новыми магазинами. Мне пришлось взять «узи»

— патронов для «Калашникова» больше не было. Мы обыскали и верхнюю и каютную палубу, даже заглянули в носовой салон и гараж, но ничего, кроме Арнальдо с пробитой скулой и выломанным виском, не нашли. При бандите обнаружился только шикарный ножик с выкидным кнопочным лезвием. Ножик я взял себе на память, а Арнальдо спихнул в воду.

— «Койоты» вообще-то могут вернуться, — заметила как бы невзначай Марсела. — Если сейчас они по дороге встретят катер Соледад, то вернутся наверняка.

— «Соледад» — это название катера? — спросил я.

— Ну что ты вообще знаешь о Хайди, — возмутилась Марсела, — если не знаешь Соледад? Соледад — это королева над всеми береговыми ворами и пиратами.

— Господи, спаси и помилуй! — вскричал я. — Да у вас тут какой век на дворе?

— Нормальный, двадцатый, — невозмутимо проговорила Марсела.

— Но пираты — это что, для туристов?

— Именно так, грабят здесь туристов. Правда, не все так нахально, как «Койоты» — с пальбой, а то и с мокрыми делами. Некоторые просто воруют с яхт белье или шлюпки, другие, тихонько высадившись, взламывают судовые сейфы или бумажники уводят. Но все равно — Соледад берет плату со всех, кто здесь работает. Она — королева, и тот, кто здесь ворует, должен платить.

— Она, наверно, жуткая ведьма?

— Ну да! Она была первой вице-мисс Хайди за три года до меня.

— И тоже спала с Хорхе дель Браво?

— Конечно, — невозмутимо ответила Марсела, — все первые вице-мисс с ним спали. И она так понравилась дель Браво, что он поручил ей собирать дань с

пиратов. Сорок процентов она отдает в казну, а шестьдесят берет себе. У нее полицейский катер и группа из тридцати коммандос.

— А чем вооружен катер?

— Там, по-моему, небольшая пушка и пулеметы. Я понял, что отсюда надо убираться подальше. С решимостью идиота я вошел в рубку, поглядел на многочисленные компьютеры, экраны, табло, кнопки и понял, что мне в этом никогда не разобраться. Пришлось идти вниз и выпускать пленниц.

— Вы тут с кем-то перестреливались? — спросила Мэри, как будто речь шла о партии в гольф.

— Вот что, леди, — сказал я очень серьезно, — сейчас нам надо поднимать якорь и уходить отсюда с максимальной скоростью, пока не появилась здешняя суперпиратка Соледад. Мы нехорошо обошлись с ее холуями, одного застрелили, и она может прибыть сюда с минуты на минуту. Вы сможете одна управлять яхтой?

— Ну, я могу запустить программу. Яхта управляется компьютерами, и лишь в крайнем случае можно открыть ручное управление.

— Я не нашел даже штурвала…

— Естественно.

— Марсела, — сказал я, — иди отдыхай. Через два часа сменишь меня, только не забудь запереть Синди.

— Какие вы недоверчивые… — поджала губы Мэри. — Вам мало моего честного слова?

— Так будет спокойнее, — отрезал я. Синди, когда Марсела бесцеремонно втолкнула ее обратно в каюту, скорчила обиженную рожицу, и мне ее даже жалко стало. Марсела, уходя в нашу каюту, сказала:

— Смотри, не увлекайся этой стриженой. Все-таки она баба, хотя и лесбиянка.

Мэри поднялась в рубку и, усевшись за пульт управления, набрала на клавиатуре компьютера нужную программу. На табло, расположенном выше лобового стекла рубки, загорелась надпись: «Конечный пункт — 665724 Гран-Кальмаро. Якорная стоянка — 15ё 20' 03» северной широты, 63ё 54 20» восточной долготы. Запас хода без дозаправки — 185 миль. Скорость — 0. Расход топлива — стояночный. Тест систем — норма. Подать команды на подъем якорей и запуск двигателей».

После того как Мэри нажала еще несколько кнопок, корпус «Дороти» задрожал, а на носу и корме затарахтели автоматические электробрашпили. На табло появились изменения: «Расход топлива — оптимальный. Тест систем — норма. Подать команду на расчет курса».

Мэри подала и эту команду. Включился какой-то экран, где появилось изображение острова, у которого мы стояли, красная мигающая точка обозначала местоположение «Дороти». Где-то лязгнуло — включился редуктор, передающий вращение с вала дизеля на вал винта. Теперь на табло поменялось значение скорости — « — 2 узла».

— Почему минус? — спросил я.

— Потому, что малый назад, — отмахнулась Мэри. Изменились еще несколько цифр, появилась строчка: «Курс — норд-ост 31ё 12' 20"», потом опять щелкнул редуктор, и двигатели заработали на больших оборотах, уже не встряхивая так сильно яхту.

— Ну, все, — сказала Мэри. — Теперь завтра утром мы встанем на рейде Гран-Кальмаро.

— И что, вам больше не нужно вмешиваться в управление?

— Нет. Только в каких-то экстренных случаях, если ситуация не предусмотрена в памяти главного компьютера.

— Тем не менее спать я вас не отпущу до тех пор, пока не выспится Марсела и не приведет вам на смену Синди.

— Ну что ж, посидим вместе. Хотите кофе? Не дожидаясь моего согласия, она нажала какую-то кнопку, и из окошечка на панели приборной доски выехали две пластмассовые чашечки, наполненные ароматным черным кофе.

— Спасибо, — сказал я, отхлебывая бодрящий напиток. — Вы сами все это сконструировали?

— Нет, автомат такого рода был разработан в другом месте, а я просто пристроила его сюда. Мне хотелось сделать яхту, на которой человек будет ощущать себя немножко Богом, Господином вещей.

Я поглядел на нее с интересом. Почему-то мне казалось, что извращении — это малоразвитые и тупые бабы, у которых вся энергия уходит в свой неполноценный секс. А в этой стриженой головке, оказывается, были какие-то мысли, технические и философские идеи.

— А у вас пушинка в волосах, — сказал я с нежностью, какой сам от себя не ожидал, и снял с макушки Мэри невесомое перышко, то ли потерянное чайкой, то ли вылезшее из подушки. Мэри вздрогнула, будто я ее ударил, и, подняв на меня свое грубоватое, немного припухшее от усталости лицо, посмотрела с интересом. Глаза у нее были темно-карие, глубокие. В них была и задумчивость, и искорка озорства.

— Вы что, желаете осуществить свою угрозу? — спросила она.

— Какую? — Я столько раз угрожал сегодня разным людям, что позабыл, что она имеет в виду.

— Вы днем заявили, что изнасиловать лесбиянку с мужскими наклонностями доставит вам удовольствие. Поскольку ваша соратница ни слова не знает по-английски, она об этом не догадывается.

— Вы полагаете, что изнасилование начинается со снятия пушинки? — удивился я.

— Это может быть первым шагом, за которым последуют более решительные действия.

— И вы их, конечно, очень ждете? — съехидничал я.

— Жду, — ответила она, — потому что знаю, с кем имею дело. Конечно, силы у вас немало, но я постараюсь так исцарапать вам морду, что у вашей подружки не будет ни малейшего сомнения в вашей неверности.

— Этим вы подпишете себе смертный приговор. Марсела вас застрелит.

— Но и вам не поздоровится. Она напишет на вас жалобу в Центральный Комитет, и вас расстреляют, как «врага народа».

— Не верьте тому, что выдумывают отщепенцы и подонки, бежавшие из России,

— я мысленно поблагодарил еще раз покойного Комиссара за то, что в моей памяти сохранилось кое-что из его лекций, — все они педерасты и жулики, содержащиеся на деньги ЦРУ и «Интеллидженс сервис». А вам очень идут ваши маленькие сережки с синими камушками. И личико у вас очень милое, даже когда совсем сердитое. А когтей ваших я не боюсь, шрамы только украшают лицо партизана.

— Как ваше имя? — заметно порозовев, сказала Мэри.

— Анхель Родригес, по-английски меня можно называть Энджелом.

— На черта вы похожи больше, точнее — на дьявола-соблазнителя.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

— Тогда, насколько я понимаю, вам надо молиться, чтобы Господь отвратил вас от соблазна. Значит ли это, что вы готовы поддаться соблазну?

Мэри еще больше покраснела и сказала:

— Отпустите меня! Я хочу спать!

— Я не умею управлять вашей чертовой машинкой.

— Но она не нуждается в том, чтобы ею управляли такие идиоты, как вы. Выпустите меня!

— Хорошо, — согласился я, — но не думайте, что вы пойдете спать к Синди. Я подниму ее и посажу дежурить вместо вас…

— Вы сексуальный маньяк? — спросила Мэри. — У вас есть ваша Марсела, а вы пристаете к порядочным женщинам.

— Никогда не считал лесбиянок порядочными женщинами, но, увидев вас, почувствовал, что ошибался. Вам так подходит эта мальчишеская стрижечка, она вас необыкновенно молодит… Очень хорошо, что открыты ушки — они у вас розовые, а в них сережки с голубыми камнями — это так красиво…

Мэри засопела сердито, вскочила и двинулась к выходу из рубки.

— Ладно, зовите сюда Синди, делайте с ней, что хотите, но меня отпустите. И зачем я только напоила вас кофе?

— Никогда не жалейте о добром деле. Так учил нас Карл Маркс, — сказал я так уверенно, что даже сам поверил в точность источника. — Но Синди я звать не хочу. Я хочу, чтобы остались вы. Синди — беленькая домашняя кошечка, а вы страшная, зубастая медведица. Но очень симпатичная!

Она рванулась к двери, но я загородил дверной проем. Мэри попыталась упереться мне в грудь руками, но я сцапал ее за запястье и сказал:

— Прекрасный случай поцеловать вам руку. Я от ваших ручек без ума… — и тут же, не без применения силы, подтянул к губам ее крепкие, довольно крупные кулаки. Поцелуи легли на костяшки, на кофейного цвета загар, под которым, заметно приподняв кожу, пульсировали вены.

— Вы хулиган! — произнесла Мэри. — Маньяк! Насильник!

Она дрожала, лицо было пунцовое, а в глазах было нечто среднее между ненавистью и восхищением. Кулаки разжались, и мои губы прижались к ее белым, теплым ладошкам, для женщины, быть может, и жестковатым, тонко источавшим запах духов. На верхней губе у меня уже успела отрасти после вчерашнего бритья коротенькая щетина, и я позволил себе пощекотать ею впадины ее ладоней, потом бугорки у нижних суставов пальцев, подушечки…

— Энджел… — пробормотала Мэри, и я почувствовал, что она перестала вырывать руки. — Отпустите…

— Ну не лишайте меня этого удовольствия! — попросил я. — Когда еще попадутся мне такие милые ручонки!

Пользуясь тем, что Мэри не вырывается, я отпустил левую руку и чуть-чуть сдвинул рукав ее рубахи. Поцелуи, словно горох, высыпались на обнаженную кожу — от запястья до локтя. Не давая ей опомниться, я отпустил правую руку, схватил левую и повторил ту же операцию.

— Вы чудовище, Энджел… — пробормотала Мэри. — Вы нахал, негодяй, убийца…

Все это говорилось с придыханиями, со вздыманием груди, и у меня не было сомнений, что я на верном пути. Мои руки оказались у нее на талии, и я мягко привлек ее к себе. Сопротивления не было, но губы ее по-прежнему бормотали мне нехорошие слова:

— Ненавижу всех мужчин… Грязные скоты и вонючки… Небритые рожи!

— А мне нравятся небритые женщины, — сказал я, после чего с нежностью, которой не испытывал и к матери родной, коснулся губами темного пушка, росшего над верхней губой Мэри. Я поцеловал ее в уголки рта, в ложбинку под носом, в рдеющие горячие щечки, в испуганно блеснувшие и закрывшиеся глаза. Дьявольски приятно было ощущать, как она трепещет, как дрожит все ее большое, крепкое, но все-таки женское тело.

Пальцы мои пробрались под рубаху, легли на ее гладкие горячие бока, скользнули по влажной, шелковистой коже.

— Сумасшедший… — шепнула она, и ладони ее уперлись мне в живот, но… неожиданно соскользнули и оказались у меня за спиной, на моих лопатках.

— Какое все жесткое, грубое… — проворчала она. — Нарастил мышцы, обормот!

За это я наказал ее еще одним поцелуем в губы, на сей раз крепким, сильным, всосавшим ее язык ко мне в рот. Она обмякла, держась обеими руками за мою спину, а мои пальцы, воспользовавшись моментом, очутились у нее в трусах, на крепких, крупных и прохладных половинках зада.

— Бесстыдник! — прошептала она, делая какую-то попытку вырваться, но, по-моему, чисто демонстративно. Я гладил эту огромную, тяжелую, чуть колышущуюся попку, а спереди меня обдавал жар, исходящий от возбудившегося тела Мэри. Не буду утверждать, что все это было нипочем и мне самому. Штуковина, как видно, не слишком усталая после приключений с Марселой, была готова к новым подвигам. Тоненькие женские трусики были для нее слишком слабой упаковкой, поскольку не доходили мне даже до пупа. Воспользовавшись этим, змей-соблазнитель прополз между резинкой и моим животом, высунувшись наружу. А поскольку Мэри уже прижалась ко мне совсем тесно, то не могла его не ощутить.

— Это… он? — спросила Мэри так, будто не изучала в школе анатомии. Вместо ответа я одним рывком спустил с нее и шорты и трусы. С легким шелестом они упали на палубу, а я с жадностью заелозил руками по ее мягкой спине, добрался до бретелек купального бюстгальтера, развязал их, и купальник вместе с рубахой тоже оказался на полу рубки.

— Нет, нет! — прошептала Мэри. — Тут очень светло…

Я вытянул ее из рубки на залитую лунным светом верхнюю палубу и притиснул к стене рубки.

— Я закричу! — сказала она, обвисая у меня на руках, но мои колени уже втиснулись между ее ляжками.

— Нет! Нет! — бормотала она. — Он не пролезет, он слишком большой! У меня никогда не было мужчин, пусти меня!

Придерживая ее одной рукой, другой я стал поглаживать ей низ живота, ласково приговаривая:

— Маленькая, мохнатенькая… Кисонька моя, курчавочка моя…

Этого хватило. Мэри совсем ослабла, и я, легонько дернув ее за бедра, подцепил рыбку на крючок. После Марселы показалось, что эта дорожка куда более узкая…

— Вошел! — с восторгом в голосе прошептала Мэри. — Он вошел, черт меня подери! Подожди немного, постоим так. Я хочу к нему привыкнуть. Он так приятно греет…

— Послушай, — спросили, — у тебя действительно не было мужчин?

— Нет, только девчонки! И я всегда была за парня…

— Но ведь ты пользовалась вибратором, наверно.

— Да, но это совсем не то…

— Но у тебя нет этого девичьего украшения!

— Я испортила его еще в десять лет сырой сосиской…

От этого сообщения я фыркнул и сделал подряд десять быстрых качаний. Мэри стояла, обнимая меня за спину и опираясь о рубку. Глаза ее были закрыты, рот полуоткрыт, а губы лепетали жадно:

— Еще! Еще! Еще! Еще!

Яхта шла полным ходом, ветер обвевал нас, но не студил страсти. Мэри, внезапно почуяв сладость в собственном естестве, так бухала задом о стальной бок рубки, что я подумал, не будут ли на нем вмятины.

— Ой, жжет! — стонала она. — Жжет! Жжет! Жжет! А-а-а-а-а!

Заорала она так, что у меня зазвенело в ушах, и я испугался, не проснется ли от этого крика Марсела. Впрочем, эти опасения заставили меня интенсивнее приступить к работе, придерживая совершенно ослабевшую и потрясенную Мэри, у которой подгибались ноги. Однако эта интенсивная накачка вновь разожгла уже прогоревший было очаг, и в тот самый момент, когда я хотел отскочить, ощущая, что вот-вот кончу свой нелегкий труд, Мэри опять застонала, по-медвежьи облапила меня и так сдавила, что вырваться из объятий ее мощных рук и ног я не сумел.

— Боже мой! — сотрясаясь от моего последнего натиска, вскричала она. — Энджел! Ай-и-ии!

Справедливо решив, что контрацепция — дело добровольное, я подарил Мэри несколько кубиков липкой и тягучей жидкости, которая требует не менее осторожного обращения с собой, чем бензин или нитроглицерин. До нее это дошло не менее чем через две минуты. Когда я осторожно отошел от нее, изъяв то, что принадлежало только мне, а ей было дано во временное пользование, моя осоловевшая от нормального секса лесбиянка бессильно осела на палубу, откинувшись спиной к рубке. Вдруг она вскочила на ноги:

— Что я наделала! Ой! — и загромыхала по трапу вниз. Я побежал за ней, не понимая, что речь идет всего лишь о желании подмыться. С чего-то мне взбрело в голову, что она хочет утопиться, спрыгнув в море с каютной палубы. Я догнал ее в тот момент, когда она остановилась у двери своей каюты и постучала в нее.

— Ты что, — прошипел я. — Тише! Там заперто! Иди в свободную!

Мэри ткнулась в одну, другую, третью дверь — все оказались заперты, и ключей не было нигде.

— Это Марсела, — сообразил я. — Она специально спрятала все ключи, чтобы мы с тобой не пристроились где-нибудь с удобствами.

— Но что же делать? — проворчала она. — Мне срочно нужна горячая вода!

Дверь в каюту, где спала Марсела, была открыта. Моя верная соратница спала в обнимку с «узи», а ворох ключей лежал на столике. Я вовремя заметил маленькую хитрость: сквозь ключи была продернута нитка, а концы нитки привязаны к большому пальцу Марселы. Я осторожно отцепил один ключ от связки

— это был ключ от каюты Синди.

Марсела не проснулась, а вот Синди не спала. Мэри юркнула в ванную, я последовал за ней. Синди ошеломленно посмотрела на двух совершенно голых людей разного пола, но ничего не сказала.

Мытье с Мэри было не столь любовным, как за несколько часов до этого с Марселой. Каждый заботился о себе. Однако в удовольствии вытереть теперь уже несомненно мою стриженую медведицу я себе отказать не смог. И Мэри, несмотря на свой более солидный, чем у Марселы, возраст, тоже попала впросак. Вероятно, она подумала о том, что красный партизан влюбился по уши в прекрасную представительницу свободного мира. А ей было невдомек, что для мужчины очень важно совершить в жизни нечто необычное или хотя бы редко свершаемое: переплыть через Ла-Манш стилем баттерфляй, выпить двадцать пинт пива, прострелить пикового туза с двухсот ярдов из пистолета или, как в данном случае, овладеть женщиной с мужскими наклонностями. Все это сильно самоутверждает мужчину и делает ему честь. Во всяком случае, в старости, беседуя с более юными приятелями, ты можешь похвалиться: «Ребята, а я, скажу вам по секрету, спал с лесбиянкой!»

Впрочем, спать нам с ней в ту ночь не пришлось. Еще в ванной мы обнаружили, что забыли одежду на палубе, а Синди не спит.

— Синди, крошка моя, — высунувшись из ванны, произнесла Мэри, — отвернись, пожалуйста, на минутку.

— Пожалуйста! — недовольным тоном произнесла белокурая малютка и накрылась одеялом с головой. Мы выскользнули из каюты и поднялись наверх, где нашли каждый свою одежду, то есть лично я — только плавки, а Мэри — купальник, рубаху и шорты.

Обнявшись, мы стояли у фальшборта, глядя вперед, в темноту. Мы ничего не говорили, только Мэри изредка пыталась что-то напевать.

Сзади покашляли. Мы обернулись и увидели Синди. Наша златовласка была в ярости.

— Я пришла сказать тебе, Мэри, что все кончено! Между нами больше ничего нет! Ты сбила меня с пути, а сама, как только тебе подвернулся парень, хватаешься за него, как собака за сосиску! А днем ты ревновала не ко мне, а к нему! Ты старая, толстая и гнусная свиноматка! — и Синди всхлипнула, а затем заревела горькими слезами. Мэри стояла в растерянности, я тоже не знал, как поступить в такой ситуации. Если бы девчонка приревновала меня к Мэри, это было бы для меня более просто, а с фактами, когда женщина ревнует женщину за измену с мужчиной, я еще не сталкивался.

— Успокойся, — сказал я, — уверяю тебя, ничего страшного не произошло.

— Ну да, — хныкала Синди, — эта гадина увлекла меня, из-за нее я мучила своего бедного Джерри, сделала его чуть ли не посмешищем, а сама, как только ей приспичило, лезет под мужчину! А еще врала, что любовь женщины к женщине

— самая чистая и верная…

— Во всяком случае, беременностей зарегистрировано не было, — произнес я, поддакнув Синди.

— Не надо об этом, — проворчала Мэри, которую сильно озаботила последняя фраза.

— Надо! Надо! — злорадно завопила Синди. — Он тебя натянул, напакостил внутрь и у тебя будет пузо! Здоровенное! Брюхатая! Брюхатая!

— Дура! — взревела медведица. — Заткнись, или я вышибу из тебя дух!

— Брэк! — заорал я, пожалев, что оставил автомат в рубке. Хорошая очередь в воздух могла бы их охладить. Рискуя получить ранение ногтями с обеих сторон, я сыграл роль войск ООН и разъединил готовую к драке пару. Они пытались еще пару раз наброситься друг на друга, но я все-таки сумел их остановить и сказал:

— Постойте, девочки. Надо как-то договориться. Мне очень жаль, что все так получилось. Я ручаюсь, что не желал вашей ссоры. Просто нам нужно найти сейчас какое-то уравновешивающее значение, ибо, как сказал великий вождь и учитель товарищ Мао Цзедун, «надо заботиться о том, чтобы солдаты, проходя через сытые районы, не обжирались, а проходя через голодные — не голодали»,

— не знаю, как и когда я смог запомнить эту цитату.

— Ваш Мао — великий осел, — проворчала Мэри.

— Я все поняла! — отряхнув слезы с глаз, воскликнула Синди. — И я согласна!

— Что ты поняла и с чем ты согласна? — пробурчала Мэри.

— А то, что раз он тебя оттрахал, то теперь пусть трахает меня! — выкрикнула Синди. — Это будет справедливо, и солдаты не обожрутся и не будут голодать!

Честно говоря, я не ожидал, что идеи Мао Цзедуна смогут произвести такое революционизирующее действие.

— Ха-ха! — хмыкнула Мэри. — Пожалуйста, можешь попробовать. Он за эту ночь успел поиметь и Марселу, и меня. Если у него еще что-то осталось, то ты проведешь приятную ночь.

— Я попробую! — вызывающе подбоченилась Синди. — Убирайся в каюту и оставь нас вдвоем. Но если ты попробуешь разбудить Марселу, я перегрызу тебе глотку!

— Очень нужно впутывать сюда Марселу, — скорчила рожу Мэри. — Если хочешь, мы можем даже запереть ее в каюте и задраить иллюминатор снаружи. Идем!

Разгоряченные девицы ушли, а я уселся на шезлонг и стал смотреть вперед, туда, куда был устремлен нос яхты. На востоке уже светлело, но до рассвета было еще порядочно. В трусах у меня царило спокойствие и умиротворенность, я был твердо убежден, что никакой любви и тем более секса мне уже не нужно. Больше всего я хотел спать в самом прямом и изначальном смысле этого слова.

Я уже задремал в шезлонге, поскольку никто не возвращался довольно долго. Мне даже казалось, что Мэри и Синди помирились и легли спать вместе. Однако, когда мои глаза уже начали сами собой закрываться, на верхней палубе послышались шаги. Разлепив глаза, я увидел Синди. Точнее, сначала мне показалось, что я вижу призрак. В лунном свете по палубе ко мне приближалась фигура, с ног до головы закутанная в черное. Я протер глаза, сон куда-то улетучился, но фигура не пропала. Глухой голос, лишь отдаленно напоминающий тот, каким разговаривала Синди, сказал:

— Сиди спокойно в своем шезлонге. Я действую, ты не мешаешь, я желаю, ты

— исполняешь, я хочу, ты — любишь!

Эта замогильного тона сентенция была произнесена так, что я испытал какое-то странное, не то гипнотическое, не то магнетическое воздействие. Конечно, пробудить во мне желание подобная фраза не могла, но она пробудила чисто зрительский интерес к спектаклю, который собиралась разыграть малышка Синди.

Она подошла к спине шезлонга, и обе руки легли на мою голову так, что большие пальцы оказались на затылке, а ладони — мягко прижались к вискам.

— Не оборачивайся, не смотри на меня, смотри вперед, на волны, на нос яхты, — вещала Синди. — Ты видишь силу воды, которую побеждает сила корабля, волны стремятся навстречу ему, но он раздвигает их, идет, движется к цели, упрямо и непреклонно. Соберись, забудь прошлое, стремись к новой цели, верь, что она будет лучше и прекрасней, лучше и прекрасней! Что бы ни лезло в голову, думай о новой цели! Думай! Думай! Думай!

Руки ее, маленькие и очень нежные, тревожаще гладили мне волосы, и я думал, что вчера днем, во время поисков трусов, вполне можно было сделать то, что сегодня ночью вряд ли удастся осуществить. Я вспоминал золотистые волосы и стройную, длинноногую фигурку в алом купальнике, покрытую нежным загаром… Да, жаль, что я начал не с нее, но…

— Почувствуй запах ее волос, ее лица, ее рук, — ворковала Синди, — ощути нежность ее души, ее кожи, ее поцелуев…

Чтобы эти слова были мной получше восприняты, Синди, едва касаясь меня, провела ладонями по моему лбу, щекам, шее, плечам, локтям, нависая надо мной, и ее волосы, поблескивавшие в лунном свете, заколыхались у меня перед лицом. И я ощутил их запах, будьте покойны!

— Вообрази себя победителем! Ты можешь! Можешь! Можешь! — почти прорычала златокудрая бестия, и в моей порядком выгоревшей и ни на что уже вроде бы не пригодной душе что-то загорелось, затеплилось… Безо всякого кофе, между прочим.

— Ты Бог и ты Дьявол, ты всесилен! Ты можешь все! — прошептала Синди каким-то свистяще-шуршащим шепотом. От этого у меня по коже прошел сперва какой-то озноб, а потом, наоборот, легкий жар, который постепенно стал спускаться по телу от головы к животу… Не надо долго объяснять, где он остановился. И в это время Синди в своем черном одеянии неслышно выпорхнула у меня из-за спины. Уперевшись мне руками в плечи, она высоко подпрыгнула, перемахнула через спинку шезлонга и мою голову, затем оседлала мои бедра. Полы ее одеяния закрыли от меня лунный свет и небо, зато тело ощутило жар ее нежной наготы. Очень приятной, надо вам сказать! Я почувствовал, как ловкие пальчики спускают с меня плавки, а маленькая ручка подвергает тестированию загипнотизированную штуковину. Синди чуть-чуть привстала и с ловкостью профессиональной медсестры, набившей руку в постановке клизм, ввела себе предмет, который я считал и считаю своей неотъемлемой частной собственностью. Впрочем, Синди использовала его отнюдь не в качестве клизмы. Все, как и в случае с Марселой, было проведено по обычному ритуалу.

Я полулежал на шезлонге, с головой накрытый черной тканью, ощущая приятное давление на живот. На редкость гладкая и мягкая попочка этой юной ведьмочки, подчиняясь азарту необыкновенно пружинистых ножек, ритмично подрагивала. Ладонями она уперлась мне в колени. Упоительное трение, которое происходило где-то в таинственных глубинах, окончательно согнало с меня сон. Я положил руки на невидимые мне скользкие бока Синди, потом провел ими снизу вверх и натолкнулся на прелестные зыбкие полушария, наполнившие влажным жаром мои ладони. Затем я повалил Синди на себя, подогнул колени, оторвав пятки от палубы и уперевшись ими в край шезлонга. Теперь я сам взялся за дело — откуда только силы появились на исходе бессонной ночи.

— Синди, ты прелесть! Ты маленькое прекрасное чудовище! — урчал я, как кот, пожиравший свежую рыбку. — Я съем тебя с потрохами!

Черная ткань уже мешала, в ней можно было задохнуться. Общими усилиями мы сбросили ее и, голые, свободные, подставили тела лунному свету.

— И-и-и-и-йя! — завизжала Синди, сжав меня ляжками, но это был лишь первый раз. Потом она визжала еще раза три или четыре, потому что наше сношение тянулось довольно долго. Едва Синди чувствовала, что я начинаю уставать, как сразу же принималась действовать сама. Наконец она все же сумела заставить и меня издать некий нечленораздельный звук. В глазах пошли круги, сладострастие вышло сухим, жгучим, но очень сильным…

По-моему, я даже потерял сознание на несколько секунд. Нежная спина и ягодицы Синди грели мне грудь и живот, ее растрепавшиеся длинные волосы приятно щекотали лицо и шею. Ладони мои возлежали на ее кругленьких грудках, а между ее восхитительных ножек, устало и бессильно свисавших с шезлонга, все еще был погружен член. Правда, его миссия была явно выполнена, и он уже совершенно ни на что не годился. Медленно остывая и сокращаясь в объеме, он постепенно уходил из гостеприимной норки. Вскоре он, бедняжка, обрел кондицию вареной сосиски и выпал из гнезда, тихонько шлепнувшись на обивку шезлонга.

— А эта кляча Мэри, — самодовольно поглаживая себя по животику, произнесла Синди, — думала, что у меня ничего не выйдет! Черта с два! Я могу даже статую расшевелить!

— Ни чуточки не сомневаюсь! — подтвердил я. — Ты — супердевушка!

— А ты тоже молодец. Я никогда столько не кончала — ни с Мэри, ни с Джерри. Ты лучше всех!

За этот комплимент я поцеловал ее в щеку и еще раз погладил по груди. Мы встали с шезлонга, и Синди точь-в-точь, как Мэри, с некоторым опозданием вспомнила о том, что ей необходимо пробежаться в ванну. Я тоже отправился туда, но уже по дороге услышал бешеные удары кулаками в дверь каюты.

— Вы, дырки вонючие, — вопила Марсела, — откройте дверь, не то я ее взорву!

Я вспомнил, что гранаты лежат в каюте, и испугался, что Марсела, не дай Бог, действительно до них доберется.

Синди проскочила в ванную, а я открыл дверь. Слава Богу, Марсела на сей раз поставила автомат на предохранитель и очередь, которая могла бы выпустить из меня кишки, не состоялась.

Вместо нее я получил замечательную оплеуху сперва по одной щеке, а через секунду — по другой.

— Мерзавец! — взревела Марсела. — Я убью тебя! Она надавила на спусковой крючок, но автомат был явно против моего убийства, поскольку с предохранителя был не снят. Чтобы не дать ей исправить свою ошибку, я отобрал автомат и, прижав Марселу к стене, сказал:

— Что ты сходишь с ума? Я пришел будить тебя на вахту!

— Ты на себя посмотри, грязный кобель! Действительно, я допустил серьезную оплошность. Я как-то стал забывать, что плавки следует надевать вовремя, и прибежал в том виде, в каком родился некогда. Правда, в то время я был, как уже говорилось, много мудрее и целомудреннее. Марсела же имела потрясающую остроту зрения. Она умудрилась разглядеть на мне маленький, скрутившийся в спиральку золотистый волосочек, который на мое несчастье прилип там, где его происхождение не вызывало никаких сомнений.

— Ну да, — кивнул я, — а что тут такого? Ты считаешь, что я твой муж и у тебя есть право на меня, как на приобретенную недвижимость? Между прочим, при коммунизме все женщины и мужчины будут жить вне брака. Так сказал Фридрих Энгельс.

Это произвело на Марселу совершенно неожиданное впечатление. Услышав, вероятно, совсем неизвестное ей имя, она притихла. А я, ободренный этим, проорал:

— Если уж ты потащилась в бега с коммунистом, то, будь добра, не проявляй частнособственнические инстинкты! При коммунизме все будет общее. Разве ты не слышала?

— Вообще-то слышала, — спокойным тоном пробормотала Марсела, — Анхель говорил что-то в этом духе, но я думала, что общими будут заводы, плантации, корабли, дома… А насчет женщин я не слышала.

— Ну что можно от тебя ждать? — вздохнул я. — Ты изуродована миром чистогана и наживы, заморочена церковью, которая, как известно, опиум для народа. Ничего, я тебя перевоспитаю. Ты должна относиться к женщинам, которые близки мне, как к сестрам и товарищам по борьбе.

— Какие же они мне товарищи? — проворчала Марсела. — Они гринго, империалисты-янки, богатые. Их надо экс…пертизиоровать, что ли?

— Экспроприировать, — поправил я, обрадовавшись, что вечноживое марксистско-ленинское учение постепенно проникло в Марселу, правда, не знаю, через какой канал. — Экспроприировать надо, это верно. Но когда собственность у них изъята, и они не являются более эксплуататорами, надо относиться к ним, как завещал великий Сталин: «И возлюби врага своего…»

— По-моему, это сказал Иисус, — Марсела явно это раньше слышала.

— Правильно, — выкрутился я, — товарищ Христос произнес только первую часть фразы, но товарищ Сталин дополнил, углубил и развил учение Иисуса Христа: «…А если враг не сдается, его уничтожают».

— А падре говорил мне что-то совсем другое, — почесала лоб Марсела.

— Все падре, — тут я мысленно попросил Господа простить мне этот грех, — как правило, извращают учение Христа и ставят его на службу контрреволюции и мировому сионизму.

По какой причине я затронул сионистов — черт его знает, наверно, как всегда, под горячую руку попались.

Наслушавшись научных мыслей, Марсела обалдела и стала их напряженно переваривать, а я тем временем успел убедиться, что Синди выскользнула из ванной и спряталась в каюту. Я вошел в душ и с удовольствием окатился в третий раз за эту ночь теплым душем. Когда я вышел, то увидел в коридоре следующую картину: Марсела, Синди и Мэри стояли кружком, и Марсела делала какие-то знаки руками и мимикой, пытаясь что-то объяснить американкам.

— Что она от нас хочет? — с опаской спросила Мэри.

Когда я перевел Марселе этот вопрос, она ответила:

— Я хочу, чтобы они поняли — мы все трое твои владелицы. Монополизм не пройдет!

— Она объявила вам, что с этого момента мы все — одна семья, — разъяснил я, подошел к этой троице и обнял всех сразу.

— Каждый коммунист немного мусульманин, — добавил я, жмурясь от удовольствия, через несколько секунд, — как сказал выдающийся коммунист современности аятолла Хомейни!

— Вам больше подходит роль покойного шахиншаха, — заметила Мэри, — но мне очень любопытно, как вы сумеете со всеми нами справиться!

А скажите, джентльмены, разве вам этого никогда в жизни не хотелось?

— Вот что, — сказал я, — может быть, не будем торопиться в Гран-Кальмаро? В океане так хорошо и уединенно…

Очень спокойный день

Итак, мы решили немного покататься вчетвером по океану и, свернув в сторону с курса на Гран-Кальмаро, позагорать на маленьком островке Сан-Фернандо, примерно в сорока милях восточнее. Как утверждал путеводитель, имевшийся у Синди и Мэри, «это островок дикой природы, такой, какую застал Колумб, прибыв в Новый Свет». По информации того же путеводителя, каждый турист, прибывший на Сан-Фернандо, может почувствовать себя немного Робинзоном, ибо никаких регулярных рейсов из порта Гран-Кальмаро туда не осуществляется, и попасть на остров можно только наличной яхте, вертолете и гидроплане. Я лично этому не поверил.

Тем не менее, когда мы бросили якорь у островка, никого поблизости не было. Как мы пришли на остров, я не запомнил, потому что завалился спать незадолго до рассвета и проспал до полудня. С удовлетворением обнаружив, что сплю я один, и никто меня не может потревожить, я посетил туалет и ванну, проделал несколько разминочных упражнений, надел все те же женские плавки и лишь после этого выбрался на верхнюю палубу.

Все три дамы были уже на ногах и завтракали. Откуда-то из скрытых пазов в палубе выдвинулись и развернулись на специальных кронштейнах солнечные батареи, которые, как видно, подзаряжали аккумуляторную сеть «Дороги». Кроме того, эти батареи создавали тень и играли таким образом роль тента над палубой. В этой благодатной тени Марсела, Мэри и Синди сидели за столиком, трансформировав шезлонги в довольно удобные кресла, и уплетали бутерброды, кукурузные хлопья с молоком и еще что-то.

— Вот и явился наш грозный повелитель, затмевающий солнце в его полуденном блеске! — воскликнула Мэри. — Садитесь, Энджел, вам необходимо восстановить силы. Кушайте побольше!

Есть я хотел ужасно и принялся уминать все, что было на столике. Говорить при этом я не мог и слышал лишь неясное щебетание, которым обменивались между собой лесбиянки, да воркотню Марселы, которая была убеждена, что я внимаю каждому ее слову. Наконец, когда я почувствовал, что начинаю ощущать сытость, то смог повнимательнее прислушаться к тому, что говорилось за столом.

— Нет, Синди, загорать мы пойдем ближе к вечеру, — произнесла Мэри рассудительно, — сначала надо облететь остров на вертолете, а кроме того, поползать по дну на «Аквамарине». Тут я просмотрела распечатку эхолота за время пути к Хайди и обнаружила одну очень интересную штуку. Я даже скопировала ее на ксероксе. Поглядите!

На небольшом кусочке бумаги я увидел какие-то многочисленные серые линии и пятна. Мэри тыкала пальцем в наиболее темное место. Эта область напоминала по форме продолговатую размазанную кляксу.

— Где это? — спросила Синди.

— Всего в двух милях отсюда, во-он там! — Мэри махнула рукой куда-то на юго-запад. — По-моему, это затонувший корабль, и к тому же довольно старый.

— А на нем — пиастры! — подыграл я. — Шикарная вещь — Карибское море: чуть нырнешь, а там галеон, и в нем тысяча тонн золота! Надо бы и на острове покопаться, может быть, Джек Кидд зарыл здесь миллион золотых. Но за это нам придется уплатить кучу налогов!

— Кстати, эта территория спорная, — заметила Мэри. — Она примерно на равном расстоянии от Хайди и Гран-Кальмаро. Когда-то, говорят, острова едва не объявили войну друг другу, но потом договорились, что на Сан-Фернандо ни та, ни другая сторона не должна заниматься хозяйственной деятельностью и содержать военный персонал. Воды вокруг острова нейтральные, ловить рыбу и вести подводные изыскания можно, не обращаясь ни к кому за разрешением. Единственное, что карается, это загрязнение окружающей среды, а также рубка деревьев и охота на острове. Там за этим наблюдает специальный инспектор ООН. Ему помогают шесть солдат из бразильской армии. А больше тут никого нет. Туристы сюда приезжают добропорядочные.

— С удовольствием прокатился бы на вертолете вокруг острова! — сказал я.

— Вы сами-то управляете вашей машинкой?

— Конечно, — усмехнулась Синди, — если хотите, я вас прокачу.

— А это не очень опасно?

— Со мной — нет, — сказала Синди. Решили, что Мэри с Марселой посидят пока на яхте, а потом Мэри покажет мне подводный мир с борта «Аквамарина» — так назывался подводный аппарат.

Чтобы слетать с Синди на вертолете, пришлось нацепить легкий, но хорошо сохраняющий тепло комбинезон оранжевого цвета и оранжево-бело-зеленые пластиковые шлемы. Синди уверенно заняла место пилота и ловко, словно всю жизнь прослужила на авианосце, снялась с палубы «Дороти». Правда, меня больше интересовало то, как она сумеет посадить вертолет обратно. Посадочный круг был всего ярдов восемь в диаметре. Синди с изяществом балерины накренила вертолет и описала пару кругов вокруг острова. Он был похож на большой крендель, уже обкусанный с нескольких сторон. Видимо, когда-то на острове был вулкан с двумя жерлами, и оба они по той или иной причине взорвались — то ли одновременно, то ли по очереди. Гора исчезла, а на ее месте возникли каменные котловины, заполнившиеся морской водой. Потом нанесло ила, песка, появились растения, разросся лес. Обе лагуны — и западная, и восточная — были очень живописны и хорошо защищены от открытого океана естественными молами и волноломами, за сооружение которых надо сказать спасибо мистеру Плутону. Крупные корабли в лагуны войти не могли, но для такого судна, как «Дороти», проход был вполне достаточный. В западной лагуне я увидел большую крейсерскую яхту, стоящую на якоре, а на песчаном берегу три голубоватые палатки. На берегу восточной лагуны виднелся небольшой дом и несколько одноэтажных построек. Тут же стоял флагшток, над которым развевался флаг ООН. От построек в лагуну вдавался пирс, где было пришвартовано несколько небольших моторок и катер покрупнее, с надстройкой и рубкой. Над ним тоже реял флаг Мирового Сообщества.

Никого, кроме тех, кто загорал поблизости от палаток на пляже западной лагуны, не было видно. Было действительно очень жарко, хотя в вертолете это не чувствовалось.

— Надо сесть, — сказала Синди, — засвидетельствовать почтение инспектору.

Тут я убедился, что сажает вертолет она вполне уверенно. Наша тарахтелка-стрекоза благополучно приземлилась на пятачок, даже меньший, чем посадочный круг «Дороти». Здесь стоял выкрашенный в белый цвет вертолет с поплавками и буквами «Ю Эн» на фюзеляже.

Все переговоры с инспектором и его ленивыми бразильцами вела Синди, а я сидел в кабине, пожевывая чуингам, и подставлял морду под вентилятор. Инспектор, тощий, очень вежливый индиец, нежно смягчая английские слова, сказал Синди:

— Рекомендую вам поскорее перевести яхту в лагуну, мисс. В ближайшие трое суток возможно ухудшение погоды. Если вы поставите яхту сюда, то она будет в безопасности, даже если разразится циклон.

Синди сказала, что обязательно этим воспользуется, влезла в кабину, послала инспектору воздушный поцелуй и взмыла вместе со мной в небеса. Прокатившись еще разок вокруг острова на высоте в триста футов, Синди повернула к яхте и блистательно посадила вертолет на посадочный круг «Дороти».

— Ну, как прогулка? — спросила Мэри. Тот же вопрос задала и Марсела, только по-испански.

— Прекрасно, — ответил я на двух языках.

— Тогда продолжим экскурсию в другой стихии, — напыщенно произнесла Мэри.

— Мне не терпится показать тебе подводный мир!

— Скажи лучше, что тебе хочется побыть с ним вдвоем… — съехидничала Синди.

— Начинается… — проворчал я. — Давайте сделаем так: мы с Марселой наверху, а вы вдвоем на вашей субмарине…

— Это не получится, — возразила Мэри. — Вы не умеете контролировать спуск аппарата, и этому так просто не научишься.

— Тогда возьми с собой Марселу, — предложил я, все больше ощущая, что работа шахиншаха весьма трудная и требующая не только физической силы, но и крепких нервов.

— А я бы хотела тебя! — без особого стеснения произнесла Мэри. — Ну,

девчонки, не считайте меня сепаратисткой!

— Марсела, — пояснил я, — она хочет спуститься со мной на подводном аппарате, ты не против?

— Ты все равно сейчас ни на что не пригодный человек, — махнула рукой Марсела. Вчера она перепила прохладительных напитков, и голос у нее звучал, как у бывалой алкоголички.

— Она не против, — перевел я для Синди и Мэри, после чего на полной мордочке последней появилась веселая ухмылка.

В среднем трюме «Дороти», которая уже застопорила ход и автоматически отдала якоря, Мэри показывала мне подводный аппарат. Он был похож на некий гибрид короткой и очень толстой торпеды с вертолетом. Выкрашен он был в ярко-оранжевый цвет, и на цилиндрической части корпуса виднелась надпись «Аквамарин». Кормовая часть была в точности, как у торпеды — четыре лопасти вертикального и горизонтального рулей, а между ними — винт. Носовая часть представляла собой большой прозрачный шар из очень толстого и прочного стекла, сквозь который просматривались два кресла. С боков от кабины, а также под ней располагались фары, судя по всему, очень мощные. Позади кабины, уже на верхней части «торпеды» находилась в сложенном виде телескопическая штанга с механической рукой-манипулятором. Дальше было два люка: круглый — входной и прямоугольный — как пояснила Мэри — грузовой.

«Аквамарин» стоял на четырех лапах, которые можно было при желании убрать под обтекатели внутрь корпуса аппарата. Для того чтобы его при качке судна-носителя не колотило о борта, он был зафиксирован с носа и с кормы облегающими корпус захватами на телескопических штангах. Размещался аппарат в прямоугольном, довольно узком отсеке, в который можно было попасть через герметический люк, завинчивавшийся изнутри. Мэри, закончив краткую лекцию, завинтила его и указала мне на люк в «Аквамарине»:

— Залезай и садись в пассажирскую кабину, где стекло.

Внутри было очень тесно: вдвоем не разойтись. Позади пассажирской кабины стояло еще одно кресло, а также пульт, с которого осуществлялось управление аппаратом. Я уселся в одно из кресел и стал глядеть вперед, слушая, как возится за моей спиной Мэри, щелкая кнопками-тумблерами и перебрасываясь короткими фразами с Синди, которая сидела наверху, в рубке «Дороги», и должна была выпустить нас в океан. Впереди за стеклом тускло горели лампы в водонепроницаемых плафонах, освещавшие шлюзовой отсек. Из динамика долетел глуховатый голос Синди:

— Герметичность в норме. Начинаю заполнение шлюза.

— Вижу, — ответила Мэри.

Действительно, пенясь и клокоча, вода стала заливаться в отсек и вокруг стеклянного шара появилась колеблющаяся линия быстро поднимающегося уровня воды. Внизу медленно возникла сперва узкая, а потом все более расширяющаяся прямоугольная щель. Это отодвигалась заслонка, отделявшая отсек от океана. Вскоре мне уже хорошо была видна зеленая толща воды, пронизанная косыми, золотистыми лучами солнца. Лампы, горевшие в отсеке, погасли.

— Заслонка отошла, — сообщила Синди, — даю команду на разъем захватов.

— Поняла. Начинаю заполнение цистерн, — ответила Мэри.

Прошла минута, мы по-прежнему висели на захватах. Я даже подумал, что возникла неполадка, и обернулся к Мэри.

— Все нормально, — сказала она успокаивающе, — разъемы отходят только при отрицательной плавучести аппарата.

Где-то булькало и шипело. Вода заполняла балластные цистерны. Потом шипение прекратилось, что-то гулко лязгнуло, и сквозь стекло кабины я увидел, что отсек, его потолок и стенки быстро уходят вверх.

— Отошли захваты. Есть погружение! Дифферент на нос три градуса, опоры под обтекателями. Даю нагрузку на винт. Глубина двадцать футов. Горизонтальная скорость полтора узла, — бубнила Мэри. — Курс норд-ост тридцать два-десять.

— Поняла, — отозвалась Синди, — доверни две минуты к норду…

Было захватывающе интересно и, вместе с тем, немного жутко. Толстое стекло шара, в котором я сидел, было почти незаметно, и создавалось ощущение, будто я, совершенно голый и беззащитный, погружаюсь в морскую пучину. Слева, чуть позади над моей головой нависала зыбкая темно-бурая тень

— днище «Дороти». Створка, выпустившая нас, постепенно задвигалась обратно, закрывая проем.

— Скорость три узла, — доложила Мэри. — Глубина тридцать.

Жаль, что я никогда не интересовался ихтиологией, а потому даже не знал названий рыб, которые стаями и в одиночку барражировали справа, слева, впереди, выше и ниже меня. Единственно, кого я мог определить безошибочно, так это акул. Меня они тоже определили безошибочно. Одна бестия, в девять футов длиной, прошла сперва поперек курса аппарата, потом описала вокруг него полный крут и появилась уже заметно ниже и скользнула по стеклу. Пасть она не открывала, но мне и без того было известно, что у нее там за зубки.

— Не бойся, — сказала Мэри. — Это стекло выдерживает двадцать атмосфер давления. Скорее корпус аппарата не выдержит, чем это стекло.

— А вообще здесь глубоко? — спросил я как-то уж очень по-сухопутному.

— Нет, — усмехнулась Мэри, — здесь мелководье. Порог Авес, как его называют. Есть провальчики в две, в три тысячи футов, но в среднем — не глубже тысячи. А вот восточнее — впадина Гренада, там почти четырнадцать тысяч футов, ну а западнее — Венесуэльская впадина — там восемнадцать тысяч с лишним…

— А сейчас какая глубина? — спросил я, задирая голову и пытаясь разобрать, где поверхность океана. Там по-прежнему маячила тень «Дороти», столбом затенявшая воду на большую глубину, а кроме того, сияло зеленовато-желтое расплывчатое пятно, похожее на расползшийся по сковородке яичный желток — солнце.

— Сейчас всего сто футов, совсем мало. Ты не хочешь подкрепиться?

Когда нас учили обращаться с аквалангами, то мы ниже тридцати футов не опускались. Ведь для того чтобы прицепить к борту корабля магнитную мину с часовым или радиовзрывным устройством, глубоко забираться не обязательно.

Целая тройка акул опять появилась в отдалении от «Аквамарина» и снова начала описывать круги, только теперь уже значительно выше, и их длинные, зыбкие, неправильной формы силуэты не раз мелькали вверху, отпечатываясь длинными полосами тени… Большая стая рыбешек, переливаясь радужно-перламутровыми красками на своих полузеркальных чешуйках, промелькнула над головой в косых нитях солнечных лучей, с настырностью все еще пробивавших воду. Несколько рыбин покрупнее, выпучив глазищи и открывая пасти, словно торпеды, пронеслись через эту пеструю стаю и явно кого-то сожрали, потому что вода замутилась бурой мутью, в которой можно было разглядеть кусочки плавников и чешуйки. Но и те, большие рыбины, тоже были под прицелом: одна из акул молниеносно крутнулась кверху пузом, открыла пасть с несчитанными зубами и хапнула.

Таков уж, видно, был здешний обычай: те, что побольше, жрут тех, что поменьше. Впрочем, этот обычай относился к категории всеобщих.

— Ты не хотел бы подкрепиться? — спросила Мэри. — Хочешь шоколада с тонизирующими кубиками?

— Давай! — сказал я попросту. Мэри, поставив управление на автоматический режим, приоткрыла какой-то шкафчик и достала оттуда плитку швейцарского шоколада и целлофановую упаковку, в которой просматривалось нечто похожее на вафли и халву одновременно. Затем моя добрая хозяюшка добыла два пакетика с черничным соком, отрезала уголки и вставила полиэтиленовые соломинки.

— Очень вкусно! — сказала она, подавая мне сок. — Особенно с шоколадом и кубиками!

Действительно, все это давало очень приятное сочетание. Кубики имели вкус и печенья, и халвы, и грецкого ореха, шоколад приятно отдавал топлеными сливками, а терпкий, чуть кисловатый сок устранял ощущение приторности. Именно с этого момента у меня появилось чувство уюта и пропал даже подспудный страх перед глубиной и ее кровожадными обитателями. Мы сидели в удобных креслах, посасывая черничный сок и неторопливо надкусывая сладости. Сидели и вспоминали то, что произошло между нами вчера, но молча, про себя. Убежден, что и Мэри размышляла об этом, потому что, когда наши глаза встречались, она торопливо отводила их в сторону, будто я мог по ним что-нибудь определить.

Когда мы прожевали и кубики, и шоколад, Мэри спросила:

— Ну, как вам нравится западный образ жизни?

— Прелестно, — заявил я с досадой, потому что попытки Мэри повсюду и везде доказывать преимущества того образа жизни, который я с детства испытывал на своей шкуре, были заметным минусом к общему благоприятному впечатлению о ней, которое у меня сложилось. Из вредности нужно было сказать что-нибудь коммунистическое, но, как на грех, все из головы повыветрилось.

— А наверняка все коммунисты втайне завидуют буржуям, верно?

— Обязательно, — кивнул я, — именно поэтому мы покончим с господством империализма янки и утвердим на всей планете идеи Чучхэ! Как сказал великий вождь и учитель товарищ Ким Ир Сен, империализм обречен уже потому, что обречен исторически, а ветер с Востока довлеет над ветром с Запада!

— Вы перепутали, — усмехнулась Мэри, — последнюю фразу сказал не Ким Ир Сен, а Мао Цзедун.

— Товарищ Ким Ир Сен творчески развил и углубил все лучшее, что содержалось в трудах Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Мао и Хо Ши Мина, — сообщил я Мэри, пытаясь сохранить на лице выражение святой веры во всю кучу этих идей и трудов. — Таким образом, произнося любую фразу из трудов предшествующих философов, мы неизбежно цитируем последующего и в конечном итоге можем сослаться на труды Кима.

Мэри посмотрела на меня с заинтересованной миной на лице. По-моему, она силилась постичь смысл той абракадабры, которую я изрек с самым ученым и серьезным видом. Чтобы отбить у нее в дальнейшем охоту вести со мной идеологические прения, я сделал лицо еще более умное и изрек:

— Великий друг всех людей доброй воли, гениальный теоретик плановой экономики периода развитого социализма и постепенного перехода к коммунизму Леонид Брежнев в своей работе «Кем быть?» (эту работу я придумал тут же, на месте, поскольку слышал от Комиссара о работах Ленина «Что делать?» и «С чего начать?») заявляет, что учение марксизма всесильно, потому что оно верно, а если бы оно не было всесильно, то не было бы верно. Буржуазная идеология не в силах дать народу ни целого куска хлеба, ни целостного мировоззрения. Классы и нации находятся в ожесточенном, антагонистическом противоречии с тенденцией развития парадоксальных иллюзий в загнивающей буржуазной поп-культуре, проникнутой духом сексуальной наживы.

Мэри сделала очень широкие и совершенно обалдевшие глаза, но сказать чего-либо не успела. Из динамика прозвенел голосок Синди:

— Мэри, как вы там? До цели триста ярдов.

— Все нормально, крошка, сейчас усилю свет и посмотрю.

О, это было здорово! Мощные, расходящиеся в конусы потоки света хлынули из прожекторов и пробили сгустившуюся вокруг нас тьму на несколько сот ярдов вперед. В разные стороны прыснули рыбы, рыбки и рыбешки. Словно пылинки в солнечных лучах или снег в свете уличного фонаря, замельтешил планктон. И там, впереди, за этой планктонной вьюгой, мы увидели то, из-за чего спускались под воду.

Издали то, что мы увидели, больше всего походило на именинный торт с погасшими свечками, к тому же объеденный многочисленными гостями. Посреди довольно ровного каменисто-песчаного участка дна возвышалось что-то пестрое и бесформенное, обросшее водорослями, раковинами и кораллами. Но тем не менее это был действительно затонувший корабль, конечно, порядочно рассыпавшийся и расползшийся, но все же сохранивший очертания высокой кормы и носа, обызвестковавшиеся обломки мачт, кусок бушприта и даже какой-то надстройки, где вроде бы виднелись позеленелые медные детали.

— Корабль! — восторженно пробормотала Мэри. — Включаю видеокамеру! Смотрите, девочки! Вы видите?

— Ой! — донесся с «Дороти» голосок Синди. — И правда, корабль! Какой он старый…

— Анхель, — спросила Марсела, видимо, забрав у Синди микрофон, — это что такое?

— Фрегат, а может быть, — галеон, — ответил я по-испански, — одним словом, старинное судно, затонувшее триста лет назад.

Мэри взяла управление на себя и медленно подводила аппарат к затонувшему кораблю.

«Аквамарин» опустился на дно, раскрыв все четыре опоры и немного взбаламутив воду. До борта корабля было всего десять футов. Теперь в свете прожекторов было хорошо видно, что в бортах судна зияют многочисленные дыры. Одни из них были, возможно, проломаны пушечными ядрами, другие появились много позже, от трудов подводных червей и моллюсков.

Мэри принесла «Никон» и начала щелкать затвором, нацеливая объектив то на общий план, то на детали.

— По-моему, вон там, ближе к носу, — сказал я, — какая-то бочка… Должно быть, пиратское золотишко или добыча конкистадоров.

Я, конечно, пошутил. Но Мэри уже включила пульт управления манипулятором. С чуть слышным гудением где-то над нашей головой повернулась штанга, раздвинулась и потянулась к бочке. Длины ее не хватило, и Мэри пришлось

пустить в ход «ноги» «Аквамарина». Задняя пара подогнулась, вынесла свои стальные «копытца» вперед, потом то же сделала передняя, потом опять задняя и снова передняя. Три таких шага — и теперь бочка оказалась в пределах досягаемости. Цап! Но древняя дубовая клепка уже давным-давно была изъедена древоточцами, и лишь ветки кораллов, оплетавшие бочку, не давали им рассыпаться, а остатки обручей растворились в морской воде еще двести лет назад. Бочка рассыпалась, словно высосанная яичная скорлупа, сжатая пальцами. Поднятая муть осела быстро, и в луче фар «Аквамарина» блеснуло то, что я никак не ожидал увидеть и лишь иронизировал по этому поводу…

— Золото! — это слово вырвалось и у меня, и у Мэри одновременно.

Всю жизнь, наверно, лет с десяти, я мечтал найти клад. С деньгами у меня никогда не было серьезных проблем, потому что не было самих денег. Именно поэтому я мог надеяться на какое-нибудь чудо. Когда скаутмастер вел нас в поход, мне представлялось, что где-нибудь в дупле или под кустом наверняка может лежать кувшин, в который золотоискатель или гангстер спрятал сокровище. Слава Богу, я был достаточно умен, чтобы не поделиться своими надеждами с приятелями. Они наверняка сделали бы из меня посмешище. Впрочем, мечта о кладе у меня сохранялась и потом, даже когда я воевал во Вьетнаме и в Африке. Конечно, главной мечтой тогда было просто остаться живым, но когда это удавалось и мы выбирались из джунглей на отдых, мне думалось о том, как неплохо бы найти в горах пещеру, где стоит пятьдесят золотых Будд общим весом в десять тонн, или, скажем, отыскать тайник, устроенный охотниками за алмазами…

— Это золото? — просила из динамика Марсела. — Настоящее?

— Настоящее, малышка, — ответил я, — если бы это была медь, то за столь давнее время она бы превратилась в зеленую труху.

Мэри в это время осторожно подводила манипулятор к первому слитку, выпавшему из рассыпавшейся бочки. Цап! «Клешня» крепко схватила прямоугольный брусок и потянула его к грузовому люку.

— Есть! — сказала она удовлетворенно.

— Настраивай его на поиск и автоматический захват аналогов, — посоветовала Синди сверху. — Я вижу их там почти два десятка, этих брусочков… замучаешься, если будешь управлять вручную.

— Сейчас, — ответила Мэри, — только взгляну на снятые характеристики… Ты слышишь, Синди: 98,5% при весе 21 фунт 11 тройских унций и 5 пеннивейтов. Интересно, почем нынче тройская унция?

— Поторапливайся, — сказала Синди, — у вас регенерационные патроны для очистки воздуха проработают еще час, не больше, потом начнете травиться углекислотой.

— Хорошо, — кивнула Мэри, — включаю автоматический поиск и захват.

Механическая лапа потянулась к слиткам, ловко ухватила еще один и намного быстрее, чем в первый раз, уложила в грузовой отсек. Мэри, посасывая остатки сока через трубочку, не вмешивалась в его работу.

— Ты уверена, что он не нахватает камней и раковин? — спросил я с сомнением.

— Ты наивная девочка, Энджел, — хмыкнула Мэри. — В «клешню» встроен датчик, который излучает электромагнитные колебания стандартной частоты. Каждое вещество отражает эти колебания по-своему, золото — так, а базальт — совсем по-другому. Манипулятор не ошибется!

Да, перед этими технократками-лесбиянками я выглядел, точно, полной деревенщиной! А Мэри, при всей своей симпатичности, еще и ляпнула в довершение:

— Техническая отсталость и дремучая тупость — вот что ваш коммунизм несет миру!

Как складно бы я посадил ее в лужу, если бы признался в своем американском происхождении! Но в принципе, я вовсе не собирался всерьез защищать коммунизм, а вот собственной малограмотности было стыдно. Поэтому я сказал очередную порцию чуши, которую выдумал сам:

— Когда лес рубят — летят щепки, нам более важно победить империализм, а уж затем мы создадим условия для нормального образования хайдийцев. Это сказал вождь мирового пролетариата товарищ Сталин!

— Уверена, что о существовании Хайди это чудовище даже не подозревало, — усмехнулась Мэри.

Между тем клешня ловко хватала бруски золота и грузила в отсек. Она даже выдернула несколько штук из песка, куда те зарылись, выпав из раздавленной бочки. Погрузив двадцать брусков, манипулятор вдруг перестал работать, и механический голос сообщил:

— Предельная загрузка.

— Значит, придется еще один рейс сделать! — вздохнула Мэри, глядя на рассыпанные и еще не собранные слитки.

— Неужели тут была всего одна бочка? — подумал я вслух.

— Хм… — Мэри ущипнула свой пухлый подбородок. — Действительно, вряд ли здесь кто-то успел побывать до нас. Бочка выпала скорее всего во-он из той пробоины. Ну-ка, попробуем…

Аппарат сделал несколько шагов по дну, телескопическая штанга, подчиняясь воле Мэри, резко удлинилась и уперлась в обросший всякой живностью борт судна. То же самое проделала и вторая «клешня». Поднялась муть, что-то треснуло. Аппарат сделал еще несколько шагов уже в сплошной мути, которую пробить прожекторами было невозможно. Послышался еще более сильный треск, а затем дно океана под опорами «Аквамарина» слегка вздрогнуло.

— Что вы там ломаете? — забеспокоилась Синди с борта «Дороги». — Конфигурация объекта на сканере эхолота изменилась, а по телевидению одна муть… И вообще, пора готовить всплытие!

— Времени еще двадцать минут, — отмахнулась Мэри. Эта подводная медведица впала в азарт. Десять из двадцати минут мы ожидали, пока осядет муть, а когда вода стала прозрачной, мы увидели, что нос затонувшего корабля отломился и упал на грунт. В образовавшийся пролом были видны десятки бочек, точь-в-точь таких же, как та, содержимое которой мы не смогли погрузить на «Аквамарин» полностью.

— Неужели и там — то же самое? — вскричала Марсела, увидев это на телеэкране. Слово «золото» она произнести не смогла.

— Всплывайте немедленно! — потребовала Синди.

Продолжение спокойного дня

Всплыли мы быстро, примерно в полутора милях от яхты, и Синди подвела «Дороги» к «Аквамарину». Мы поджидали их, восседая на манипуляторе и проветривая отсеки. Потом вновь погрузились ненадолго, чтобы «Дороги» могла нас принять в шлюзовой отсек.

Когда «Аквамарин» был взят на захваты и воду из шлюза выкачали, мы с Мэри принялись выгружать трофеи. В каждом слитке было почти по двадцать два фунта, а всего их, как уже говорилось, набралось двадцать.

Набрав по нескольку слитков, мы с Мэри вылезли из шлюза, и тут нас уже ждали Марсела и Синди. Сгрузив добычу, мы полезли вниз вновь, уже вчетвером, и только со второго захода освободили весь отсек.

Похоже, никто из нас ни разу в жизни не видел, как выглядят четыреста с лишним фунтов золота в слитках. Все четверо стояли и молчали, видимо, припоминая, что там, всего в трехстах футах под нами, лежит еще не один десяток таких бочек…

Первой очнулась Мэри.

— Так! — сказала она повелительно. — На борту есть грузовая стрела и лебедка, а также платформа-клетка для того, чтобы снимать акул и осматривать подводную часть корабля. В клетку можно поставить две бочки. Аппарат можно использовать в беспилотном варианте и в грузовой отсек войдет почти четыре. Мы с Синди идем в рубку, а вы будете работать с лебедкой, ваша задача только принимать груз.

Лебедка находилась на шлюпочной палубе. Управлялась она с пульта, расположенного в рубке, и нам с Марселой оставалось только наблюдать, как, подчиняясь командам оттуда, несколько железных штанг сами собой развернулись в грузовую стрелу, а из-под палубы высунулась крепкая стальная клетка. Одна из ее стенок откидывалась, словно крышка мышеловки. Именно так, с откинутой крышкой, нацепив крюком стрелы за прочное стальное кольцо на верхней части клетки, мы подняли клетку с палубы, а затем — погрузили в океан.

Для связи Мэри выдала мне маленький радиотелефончик, который я повесил себе на шею. Из-под днища «Дороти» вырвались воздушные пузыри — опять открылся шлюзовой отсек, и «Аквамарин», на сей раз уже подчиняясь дистанционному управлению, пошел вниз.

— Мэри, — спросил я в свой «токи-уоки», — а можно разок поглядеть, как вы там грузите бочки?

— Пожалуйста, — ответила она. — Потом у вас не будет времени.

Мы поднялись в рубку. Мэри сидела перед экраном, где проецировалось изображение с бортовых видеокамер «Аквамарина». На сей раз он погружался почти отвесно, и на дисплее компьютера было видно, что у него выпущены «ноги». Камера следила за погружением клетки. Синди наблюдала за направлением погружения аппарата. На сканере эхолота скопление мерцающих точек было заметно иной формы, чем то, что мы видели на распечатке, показанной Мэри. Нос корабля, который мы с Мэри отломили, лежал в стороне от основной кучи обломков.

Погружение шло довольно быстро. Расстопоренная лебедка отматывала стальной трос под действием веса клетки, на дисплее менялись отметки глубины. «Аквамарин» тоже погружался быстро, куда быстрее, чем тогда, когда мы находились на борту. Минут через десять и клетка, и аппарат стояли на грунте в десяти ярдах от потонувшего корабля.

— Вот это точность! — позавидовал я.

— Учитесь, — сказала Мэри, — это вам не ракеты запускать…

Я пропустил мимо ушей очередную порцию буржуазной пропаганды, потому что боялся, что Мэри в конечном итоге привьет мне неистребимую ненависть к моей родной стране и сделает из меня записного большевика.

На экране было хорошо видно, как постепенно приближается развороченный борт корабля-покойника. «Аквамарин» занимал наиболее удобную позицию для работы. На сканере светилось несколько цветных отметок: большая, синяя, — проекция «Дороги» на плоскости дна, поменьше, желтая, — проекция «Аквамарина», наконец, совсем маленький красный квадратик — проекция клетки. Желтая проекция устроилась между потонувшим кораблем и клеткой.

На сей раз работали сразу обе клешни манипулятора. Они всунулись в трюм утопленника и ухватились за бочку с двух сторон. Затем штанга, сопровождаемая оком телекамеры, развернулась и поднесла бочку к дверце клетки, аккуратно поставила на площадку. Клешни отцепились и осторожно придвинули бочку к задней стенке клетки. Точно так же поступили и со второй бочкой. Затем одна из клешней выдернула стальной стопор, удерживавший дверцу в открытом положении, а вторая, после того как дверца опустилась, закрыла стопор, запирающий клетку. Заурчал мотор лебедки, наматывая трос на барабан, и клетка стала медленно, чуть вращаясь, подниматься вместе с бочками. Вверх она шла много медленнее

— Идите к стреле, — велела Мэри, — минут через пятнадцать клетка выйдет из воды.

— Куда будем таскать? — спросил я по-деловому.

— Пока в коридор между каютами. Только кладите поаккуратней, а то завалите себе проход.

Итак, мы с Марселой стали грузчиками. Когда стрела вынесла из воды клетку, а затем достаточно аккуратно водрузила ее на палубу, мы откинули дверцу, и вдвоем, с помощью лома, подрычажив тяжеленную, облепленную известняком и ракушками бочку, выдвинули ее наружу. Повторив то же со второй бочкой, мы разбили слой известки ломами и отковырнули с бочек крышки. В обеих лежали слитки. Я решил таскать по четыре штуки, Марсела — по три. Надо сказать, что девица она оказалась крепенькая, работала усердно. Всего в бочке оказалось сорок два слитка, мы с Марселой сделали по шесть рейсов, прежде чем бочка опустела. Но в то время, когда мы уже добрались до второй, клетка принесла нам две новых бочки. Мы стали работать быстрее, немного приловчились, но все же успели лишь разгрузить полторы из трех и выбросить за борт две опустевших бочки. Стрела принесла нам пятую и шестую. На сей раз мы сумели разгрузить восемьдесят четыре слитка — две полных бочки, но уже заметно устали и вынуждены были сбавить темп. Там, внизу, робот, наоборот, накапливал навыки и действовал все быстрее, поэтому седьмая и восьмая приехали раньше, чем мы ожидали.

— Проклятые железяки! — пыхтя, ворчала Марсела. — Такие маленькие кажутся, а такие тяжеленные…

Благородный металл, добытый некогда на континенте, завоеванном конкистадорами и тревоживший воображение моей юности, начал надоедать и мне. Человек, который алчно смотрит по телевизору на груду золота, лежащего в банковских подвалах Форт-Нокса, весьма отличается от человека, которому приходится таскать или возить на тележке эти металлические кирпичи, к тому же весящие в несколько раз больше, чем обыкновенные. А человек, который таскает «кирпичи» без перчаток, у которого соленая вода жжет руки, а ноги утомляются от беготни туда-сюда, и вовсе начинает думать о том, что из золота необходимо построить сортир, как завещал вождь мирового пролетариата Ульянов-Ленин.

— Мэри! — взмолился я в «токи-уоки» после десятой бочки, — нам надо передохнуть, иначе мы свалимся!

— А может, еще парочку? — предложила медведица.

— Тогда я объявлю забастовку и переведу ее в вооруженное восстание! — пообещал я.

— Ну-ну, — вздохнула Мэри, — отдыхайте. На электронных часах было уже семь вечера. Солнце вот-вот должно было скрыться. Мы с Марселой, ополоснувшись в душе от пота, блаженствовали на верхней палубе. Эксплуататорши принесли нам ужин, и мы как истинные пролетарии ели жадно. Впрочем, технократки тоже проголодались, видать, их труд тоже вышел не менее напряженным. Даже говорить долгое время не начинали. Правда, Мэри, которая, видать, не представляла себе жизни без электроники, притащила транзистор и принялась крутить ручку, разыскивая подходящую станцию.

Внезапно я услышал испанскую речь с хайдийским акцентом и попросил Мэри подержать немного эту волну.

— Говорит «Радио Патриа» из Сан-Исидро. Официальная сводка о ходе боевых действий. Сегодня, после очередного, четвертого, поражения в столкновении с правительственными войсками, банды партизан, возглавляемые садистом и убийцей по кличке Киска, рассеялись по горам Сьерра-Агриббенья и преследуются частями Второго армейского корпуса с участием вертолетных подразделений армии и ВВС…

Далее шло длинное перечисление количества убитых и захваченных в плен партизан, добровольно сдавшихся и явившихся с повинной, а также трофейных танков, орудий и минометов. Даже если бы эти цифры были раз в десять поменьше, все равно поверить я в них не мог.

— Что там мелют? — спросила Синди лениво. Марсела, напротив, внимательно слушала всю информацию со скорбным лицом, как будто стояла у истоков национально-освободительного движения на Хайди.

— Все равно ничего не поймешь, — сказала Мэри и продолжала искать музыку. Вместо нее она нарвалась на хорошо знакомую радиостанцию «Вос де Лос-Панчос».

— Говорит «Радио Популар» — «Вос де Лос-Панчос»! Говорит свободная территория Хайди! — захлебываясь от сознания собственной значимости, орала в микрофон какая-то молодая девица. — Слушайте правду о боевых действиях на острове! Регулярная народно-освободительная армия и партизаны Фронта Освобождения имени Чарли Спенсера нанесли войскам правящей хунты решительное поражение, сорвав их попытки овладеть городами Сан-Эстебан, Санта-Исабель и Ла-Костелло. Революционные войска развивают успех в направлении на город Гуэска де Вест-Индиа, а также населенный пункт Каса де Эспирито Санто на стратегическом кольцевом шоссе!..

После этого партизаны, то ли стараясь переплюнуть своего идеологического противника, то ли исходя из высших интересов революционной борьбы, загнули такие цифры, перед которыми вранье хунты просто поблекло и показалось скучным.

— Оказывается, все не так уж и плохо, — улыбнулась Марсела, и я подумал, сколько хайдийцев сидит сейчас у приемников и слушает попеременно вранье обеих воюющих сторон. Ни один из них, услышав сообщение от одной станции, что «Бока Хуниорс» выиграл 3:0 у «Сантоса», а от другой — что все было наоборот, не сомневался бы: одна из станций ошиблась. Но вот сейчас, как я думал, они убеждены, что истина лежит где-то посередине. Во всяком случае, и я, и Марсела были убеждены в этом. Это все равно, как если бы две футбольные команды сыграли между собой 1,5:1,5.

Но все же меня занимал вопрос: с кем это воюют войска Лопеса? И почему Фронт Освобождения вдруг получил имя Китайца Чарли? Почему Киску считают мужчиной, садистом и убийцей? Что она успела натворить со своим детским садом?

Поэтому я попросил Мэри не сбивать настройку на Лос-Панчос и послушать, что же там еще сбрехнут.

Однако правительство включило радиостанцию-глушилку. Мэри подкрутила дальше и наткнулась, наконец, на блюзы, которые передавало «Радио Гран-Кальмаро». Блюз всегда пробуждал у меня негу и пищеварительную активность. Я уже начал было дремать, но тут Гран-Кальмаро передал на английском языке сводку последних известий, и я понял, что схожу с ума и ничего не понимаю в революциях.

— Информационное агентство «Антила» передает из Сан-Исидро: «Бои с партизанами идут в десяти районах острова. Потери правительственных войск составили уже более тысячи человек убитыми и ранеными. Взорвана и сожжена асиенда „Лопес-23“, при этом погибло восемь партизан и около 20 солдат правительственных войск. Имя одного из участников операции, бывшего предпринимателя, австралийского агента КГБ Чарльза Чаплина Спенсера присвоено Фронту Освобождения приказом Верховного Главнокомандующего Киски. Некоторые информированные источники утверждают, что Киска в действительности является женщиной, но это сообщение опровергается другими, не менее информированными источниками, где утверждается, что Киска — это умело маскирующийся деятель преступного мира по имени Баррильо, обвиняемый в гомосексуальном изнасиловании и убийстве трех подростков и бежавший из тюрьмы, где отбывал пожизненное заключение…»

— Ужас какой! — вздохнула Мэри. — Да что же он, женщину не мог найти?

— «В кругах, близких президенту, — продолжал диктор читать сообщение „Антилы“, — носятся слухи о неэффективности мер по борьбе с партизанами, которые применяет командующий войсками Второго армейского корпуса генерал Хуан Салинас. Утверждают, что действующие против него силы 1-го корпуса народной гвардии Фронта имени Чарльза Спенсера, которыми командует команданте Альберто Вердуго, успешно отразили атаки правительственных сил на стратегически важную деревню Каса де Эспирито Санто. В бою партизаны сбили два вертолета „Пума“, подбили танк М-48 и уничтожили 18 солдат и двух унтер-офицеров. Вчера вечером, выступая по радио „Вое де Лос-Панчос“ команданте Вердуго сказал…»

Дальше захрюкала паршивая магнитофонная запись, но голос ночного сторожа из Лос-Панчоса я узнал сразу же:

— Дорогие братья и сестры, друзья и товарищи! Эти жирные сволочи думали, что старик Вердуго ничего не смыслит в военном деле, и хотели разделаться с ним, как со щенком. Но я, Альберто Вердуго, не щенок! Я старый пес! Гав, гав! (Чье-то многоголосое ржание и хохот.) А у старых псов бывают крепкие зубы! И я порвал им штаны! Гав! Гав! Гав! Эти толстобрюхие генералы думали, что раз в народной массе нет генералов с дипломами, то они смогут с нами справиться. Да, у нас нет генералов с дипломами! Но в нашей народно-освободительной армии каждый осел может стать генералом! Патриа о муэрте!

— Как видно, — заметил комментатор «Радио Гран-Кальмаро», — события на острове будут еще приковывать к себе внимание всего мира. А пока — «Пейте пиво „Карлсберг“!»

И тут из эфира опять выполз голос деда Вердуго:

— Если вы будете пить пиво, то не сможете сделать революцию! У вас вырастет такое же толстое брюхо, как у генералов!

— Спасибо, команданте, это отличная реклама! И заиграла не то самба, не то румба, не то еще что-то…

Я так и не понял, то ли какой-то клоун ловко имитировал голос деда, то ли корреспондент удачно вмонтировал какой-то фрагмент из интервью с «команданте».

— Не сидится им, — проворчала Мэри. — Из того, что каркал по-испански этот старый козел, я не поняла ни слова, кроме «гав-гав», но ручаюсь, что и остальному цена такая же.

— Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, — процитировал я «Коммунистический манифест», но, по-моему, что-то напутал, — потому что они не имеют Отечества и приобретут весь мир!

— А как насчет золота в трюме? — поинтересовалась Мэри. — Как оно, поступит в общенародную собственность?

— Это несущественно. Вообще-то его надо бы реквизировать, но…

Я осекся, потому что из рубки, перебивая музыку, назойливо загудел какой-то зуммер, привлекая внимание. Мэри и Синди встрепенулись и побежали в рубку. Я последовал за ними.

— Какой-то осел идет прямо на нас, — оценила обстановку Мэри. На табло мигала надпись: «Угроза столкновения!»

— Скорость тридцать узлов, по шуму винтов и габаритам — сторожевой катер,

— определила на своем компьютере Синди. — Он нас протаранит через двадцать минут!

— Неужели там идиоты? — воскликнула Мэри. Катер был уже хорошо виден с палубы. Он действительно шел к нам с востока, угрожая ударить в борт, но все-таки изменил курс и кабельтовых в шести сбавил скорость. Видя, что мы стоим и никуда не двигаемся, командир катера заорал в мегафон:

— Что за судно? Кто владелец?

— Частная собственность! — ответила Мэри. — Яхта «Дороти», США, порт приписки Нью-Йорк, владелец Синди Уайт!

Сторожевик подошел почти вплотную, и за это время мы успели надеть купальные костюмы, ибо до этого ужинали без них.

На гафеле катера развевался желто-зелено-белый флаг Гран-Кальмаро с замысловатым гербом из мечей, сабель, старинных пушек и прочего хлама.

— Что за опрос в нейтральных водах? — проворчала Мэри. — У вашего острова три мили территориальных вод, мы в двадцати милях от этой зоны. Никто не объявлял эту акваторию военной или закрытой.

— Простите, мэм, — ответил с мостика катера офицер в синих шортах и белой рубашке, — это забота о безопасности. В десяти милях отсюда яхта, похожая по габаритам на вашу, атаковала шведское научное судно. Это было позавчера. Яхта была тоже под американским флагом и выглядела как прогулочное судно, однако у них под надстройкой была 75-миллиметровая автоматическая пушка и два двадцатимиллиметровых пулемета. Внезапно яхта открыла огонь и тремя снарядами потопила шведов. Шведы только успели передать, что их обстреливает прогулочная яхта под американским флагом. Спасен лишь один человек. Правительство Швеции уведомило наше правительство о намерении совместно расследовать инцидент. Сделан запрос правительству Хайди. Поэтому мы и патрулируем район.

— Мы следуем в Гран-Кальмаро, — сказала Мэри. — Когда придем к вам, можете облазить все судно сверху донизу. А здесь нейтральные воды, и мне плевать на ваше соглашение со Швецией. Любой обыск здесь незаконен и будет рассматриваться как вторжение на территорию США. У меня есть система экстренной связи с 6-м флотом, и у вас может быть масса неприятностей.

— Приятно это услышать, мэм, — согласился гран-кальмарец, — мы просто хотели предупредить вас, чтобы вы были поосмотрительней. Будьте здоровы!

Катер развил предельный ход и вскоре исчез с горизонта.

— Мэри, ты прямо адмирал! — восхитилась Синди.

— Возможно, — хмыкнула Мэри, — имея на борту тысячи фунтов золота, целую кучу автоматов и пистолетов, новейшие электронные и акустические системы, которые можно квалифицировать как шпионские, да еще двух хайдийских партизан

— и пускать на борт досмотрщиков? Я не идиотка.

— А может быть, у вас и пушка спрятана под настройкой? — пошутил я.

— Пушки у нас нет, — усмехнулась Синди, — но она бы не помешала!

— В этом ты права, — озабоченно проворчала Мэри, — вообще, в этом чертовом районе не отдохнешь! Пришли к Хайди — революция, пошли на Гран-Кальмаро — тут пираты. А все вы, коммунисты!

— Ну вот, — обиделся я, — и этих дурацких шведов на нас повесите!

— Конечно! Кому выгодно, чтобы шведы с нами поссорились? Вам!

— Ну, мне лично на это наплевать. А потом, по-моему, дело не в том, что кто-то решил поссорить Швецию и США. Мне кажется, просто кому-то мешало то, что шведы вели здесь какие-то исследования. Может быть, они искали тот галеон, а?

Мэри, Синди и даже Марсела, очень мало что понявшие в моем заявлении, взволнованно переглянулись.

— Я слышала слово «галеон»… — произнесла Марсела. — Шведы искали галеон? Ты так сказал? Вот что! На прошлой неделе в Сан-Исидро заходило шведское судно «Ульрика». Я была на вилле у командующего хайдийскими ВМС. Туда к нему приезжал офицер, который докладывал о заходе «Ульрики» и о том, что профессор Бьернсон собирается искать в районе Хайди испанский галеон, который был где-то в этих местах атакован корсаром Эвансом. Я не помню, что там случилось, но потонули и Эванс, и галеон. Но Эванс, как точно известно, утоп совсем близко от Хайди, а вот галеон, который назывался «Санта-Фернанда» ушел в сторону Гран-Кальмаро, но туда не прибыл. Ограбить его Эванс не успел, потому что галеон отстреливался и продырявил ему весь борт. Пираты тоже много стреляли, отчего и в галеоне получилось много дыр. Вот они оба и утонули. С испанского корабля спасся один матрос, а может, даже офицер, я этого не помню. Его подобрали португальцы, и он уехал в Бразилию. А его правнук, который не так давно помер, женат был на немке, у которой родня была только в Швеции. В общем, наследство от этого семейства перешло к какой-то шведской племяннице, а этот профессор Бьернсон — ее муж. В бумагах этого бразильца нашлась одна записка, там было указано место, где утонула «Санта-Фернанда». Всего на ней было сто пятьдесят бочек золота в слитках. Я про эту историю забыла и вспомнила только сейчас, когда услышала слово «галеон».

— Лучше поздно, чем никогда, — хмыкнул я. — Это значит, что мы будем горбатиться еще неделю, перед тем как наконец-то выудим все полтораста бочек.

Наскоро пересказав скороговорку Марселы, я увидел, как у Мэри и Синди зажегся в глазах такой огонек, что я понял — любовь для них — это маленькое хобби, а настоящее дело — бизнес и авантюры.

— Полтораста бочек! — прошептала Мэри. — Я думала их максимум двадцать… Сорок два слитка в бочке, по двадцать два фунта без малого — девятьсот двадцать четыре фунта, чуть меньше полутонны, итого в полутораста бочках — семьдесят пять тонн!

— Это миллиарды! — выдохнула Синди.

— Я только хочу напомнить, — сказал я осторожно, — что ваша посудина имеет всего двести тонн водоизмещения и лишние семьдесят пять тонн могут сделать ее плавучесть весьма относительной.

Это вовремя притушило энтузиазм крошек. Они начали думать.

— Нужно радировать мистеру Куперу-старшему, — сказала Мэри. — У него есть гидросамолет, который может взять на борт три тонны груза. Через десять часов максимум он будет здесь.

— И попадет в ураган, — заметил я. — Помните, что говорил инспектор ООН?

— Он обещал в ближайшие трое суток, — припомнила Синди.

— Циклон может начаться даже завтра утром, — усмехнулся я, — у метеорологов прогнозы весьма расплывчатые. Перистые облака уже появились, а от них добра не жди.

— Очень не хочется объявлять о том, что мы нашли «Санта-Фернанду», — заметила Синди, — у нас нет на борту юриста, а черт его знает, какие существуют законы и какие у нас права на этот клад? Вдруг придется отдать половину ООН или поделить все с Гран-Кальмаро и Хайди?

— Да, тут призадумаешься! — сказал я. — А если учесть, что где-то шныряет пиратская яхта, которой потопить судно из пушки — раз плюнуть, то и вовсе захочется выкинуть все за борт и удрать.

Девицы как-то непроизвольно оглядели горизонт. Нет, никаких судов в виду острова Сан-Фернандо не появлялось. Закат, однако, приближался, и я прикинул, как хорошо будет входить сейчас во мраке через горловину какой-нибудь из двух лагун.

— Интересно, а этот остров назван не в честь галеона? — спросил я вслух.

— В путеводителе написано, что этот остров получил свое название при открытии, в конце XVI века, а галеон, как я понимаю, потопили в конце XVII,

— сказала Мэри.

— Знаешь, Мэри, — робко заметила ее подруга, — по-моему, нам надо поскорее уходить. Надо поднимать «Аквамарин» и становиться на якорь в лагуну, поближе к посту ООН.

— Малышка, ты боишься пиратов? — спросила Мэри с улыбкой. — Я ведь в два счета могу вызвать помощь от 6-го флота. Авианосная группа всего в пятидесяти милях отсюда.

— Чтобы поднять А-6, им понадобится время, — заметил я, — нас просто потопят, и все. Нет, рисковать не стоит, Синди права. К тому же нас может застигнуть циклон.

— Ладно, — сказала Мэри, — тогда пойдем поднимать «Аквамарин»…

Пока Синди и Мэри занимались с подводным аппаратом, мы с Марселой стояли на верхней палубе и курили. Темнело быстро.

— Эта пиратская яхта, — спросил я, — наверно, принадлежит нашей знакомой Соледад?

— Скорей всего, — кивнула Марсела, — то, как разделались со шведами, очень на нее похоже. Правда, обычно так лихо она с иностранцами не обходилась. Но если она откуда-то узнала о полутораста бочках с золотом — напала бы даже на крейсер.

— Ей мог об этом сказать Хорхе дель Браво?

— Он и сказал, — убежденно кивнула Марсела, — только, конечно, вряд ли он обещал ей, как обычно, шестьдесят процентов. С такого куша он мог дать ей не более двадцати. Но она наверняка потопила шведов не просто из хулиганства. Ей нужно было точно знать место, где лежит галеон. И она, утопив яхту, взяла экипаж в плен и теперь пытает, чтобы те назвали ей координаты.

— Не проще ли было внезапно захватить яхту? — усомнился я. — Ведь у них на яхте могли находиться какие-нибудь бумаги, из которых можно было точно узнать координаты, не прибегая к пыткам.

— Тут все может быть, — ухмыльнулась Марсела, — эта Соледад такая, знаешь ли, штучка… Например, она могла действительно сначала захватить яхту, а потом заставить передать «SOS» и объявить, что яхта, мол, обстреляна.

— Но ведь гранкальмарец сказал, что там кто-то спасся…

— Вот это-то и странно, — хмыкнула Марсела. — Соледад такая зараза, что никого живым не отпускает. Боюсь, что тот, кого она отпустила, работает на нее. Он небось наврал и о месте, где была захвачена яхта, да и вообще специально будет путать следы: назовет неверные приметы яхты, начнет выдумывать разные небылицы насчет судьбы экипажа. Это тоже в духе Соледад. А про нее столько всего рассказывают, что с ума сойдешь… Она, говорят, лично вспарывает животы и съедает сердца, зажарив их на угольях.

— Ну, и конечно, пьет кровь невинных младенцев, — кивнул я, — по чайной ложке до обеда и по столовой ложке после…

— Не смейся! — мрачно сказала Марсела. — Между прочим, мы с тобой у нее тоже не на лучшем счету. Если те ребята, с которыми мы воевали ночью, пожаловались ей, и она почему-либо посчитала обиду, нанесенную им, своей обидой, нам лучше всего удрать из этого полушария подальше. Найдет и убьет. Причем так, что после этого ад раем покажется.

— А мне кажется, что нам пока нечего бояться, — заметил я. — Во всяком случае, в этом районе и на этой яхте. Здесь шастает гран-кальмарский сторожевик, а может, и не один. Они наверняка останавливают все яхты под американским флагом и приглядываются ко всем, которые подходят под описание, имеющееся у гран-кальмарцев со слов того, который спасся.

— Ну да, — скептически произнесла Марсела, — а ее катер может не подходить ни под какое из этих описаний и нести хайдийский флаг. А может идти под турецким или под японским!

Мне стало стыдно: шлюха Хорхе дель Браво соображала более логично, чем я. Вот что значит общение в постели с высшими военными и полицейскими чинами!

— Все может быть, — согласился я. — Пусть Мэри и Синди уведут «Дороти» в лагуну, мне не хочется попасть в ураган и вылететь на скалы. Это может быть опаснее, чем налет Соледад…

За бортом с шипением лопнули воздушные пузыри, лязгнули где-то в недрах яхты захваты. Затем заурчали брашпили, вытягивая из воды якоря, набрали обороты дизели. «Дороти» развернулась и двинулась ко входу в восточную лагуну.

Будь на яхте человек, непривычный к здешней технике, — я уже в эту категорию не входил — он, наверно, был бы очень взволнован тем, как быстро двигалась яхта в темноте. Днем я неплохо разглядел многочисленные скалы и нагромождения подводных камней — с вертолета их было видно прекрасно. Однако компьютер, управлявший всеми механизмами «Дороти», был тертый калач. Он уже наметил курс, прощупал путь своими чуткими эхолотами, определил, когда сбавлять, а когда прибавлять ход, на каких оборотах работать двигателю и на сколько градусов поворачивать перо руля. Не прошло и часа, как «Дороти» вошла в лагуну и отдала якоря. Так закончился этот спокойный и счастливый день.

Ночь в лагуне

Конечно, за день мы с Марселой сильно утомились, пока разгружали бочки. Немногим меньше намучились и хозяйки, которые, как видно, тоже были не железные. Времени было уже около одиннадцати, и все помаленьку позевывали. Тем не менее всем отдохнуть одновременно было нельзя. Наслушавшись Марселиных рассказов о красавице Соледад, я решил, что мне следует подежурить ночь, а днем отоспаться, иначе могут быть разные неожиданности. Марсела уже наполовину дремала и лишь только добралась до постели, как совершенно отключилась. Синди, тоже клевавшую носом, решили отпустить и дежурить вдвоем с Мэри. Я даже рискнул и дал ей один из автоматов.

— Умеешь с ним обращаться? — спросил я.

— Я член Национальной стрелковой ассоциации, — сказала Мэри. — Из «магнума» за двадцать ярдов сбиваю горлышко бутылки. У меня он, кстати, здесь, на яхте. Но эта штука, я думаю, полезнее.

— К сожалению, если Соледад на своем катере имеет пушку и пулеметы, это слабоватое прикрытие.

— Ну, я думаю, здесь она не осмелится применять тяжелое оружие. Все-таки тут пост ООН.

— Не знаю, — пожал я плечами, — одна надежда, что ей каким-то образом придет в голову, что мы нашли золото. Тогда она не станет нас топить. Точнее, не сделает это раньше, чем перетащит все золото к себе. А что касается этих ооновских бразильцев, то их наличие ее не остановит. У них, по-моему, даже пулемета нет. Она из пушки разнесет их домишко в два счета, они и проснуться не успеют.

— Я сообщила нашему старику Куперу о том, что ему следует прибыть сюда как можно скорее, — произнесла Мэри, помолчав, — думаю, что, если он будет в курсе дела, проблем у нас поубавится. Завтра на рассвете его гидроплан прилетит сюда. Он уже в пути я так думаю.

— Но с ним придется делиться, верно?

— Ты же сам сказал, что семьдесят пять тонн золота наша «Дороти» не поднимет. А Купер, если надо, пригонит сюда целый сухогруз. Он джентльмен и не возьмет чужого — только плату за услуги.

— Пару бочек ему придется уступить, верно?

— Когда их полтораста, это немного. Сто сорок восемь прекрасно делится на четыре части, по 37 бочек на каждого. С такими деньгами, я думаю, коммунизм вам уже не понадобится…

Вот тут мне захотелось почесать в затылке. Тридцать семь бочек, по сорок два слитка весом почти в двадцать два фунта каждый. Высшей пробы золото! Если принять, что золотое содержание доллара примерно один пеннивейт — черт его знает, какое оно на сегодняшний день! — то за тройскую унцию будет где-то двадцать долларов, а тройский фунт — двести сорок. Значит, один слиточек в двадцать два фунта будет стоить примерно 5280 долларов. Поскольку в слитке меньше, округлим до 5000 ровно и умножим на 42. За одну бочечку — двести десять тысяч. А их — тридцать семь. Можно смело считать, что семь с половиной миллионов в кармане. Но это исходя из подсчетов, которые я делал, не зная реальной цены на золото, а только ту, которая существовала в то время, когда я учился в школе. А это было давно, и цена на золото наверняка в несколько раз выше, может быть, даже в десять раз, так что на мою долю может прийтись и семьдесят пять…

Да, тут, пожалуй, никакого коммунизма уже не нужно, даже того гонорара, который обещали за выполнение задания на Хайди. Беспокоило только одно: вероятно, тем людям, которые отправляли меня на Хайди, было очень нужно установить там коммунистическую диктатуру, раз они затратили так много денег на нашу переброску и подготовку, пообещав хорошо оплатить нашу работу. Кстати, кому это могло понадобиться? Не на русских же мы работали в самом деле? Тем наверняка было проще пригласить каких-нибудь кубинцев или никарагуанцев, чем набирать янки? Китайцы тоже вряд ли хотели бы пользоваться нашими услугами. Оставалось одно из двух: либо наше правительство завернуло на Хайди какую-то игру с очень дальним прицелом в политике, либо дело было еще проще, и мы работали на какую-нибудь частную фирму с очень крупными финансовыми интересами на этом острове. В обоих случаях мне не следовало рассчитывать на гонорар. В таких играх редко любят платить по счету деньгами, чаще употребляют пули. Так что миллионы со дна моря были очень вовремя. Можно было исчезнуть, приобрести новую фамилию и заняться честной и спокойной жизнью где-нибудь подальше от всяких спецслужб, политики и крупного бизнеса. Если при этом еще и жениться, скажем, на Марселе, то можно обеспечить себе вполне обеспеченное и беззаботное будущее

только за счет банковских процентов. Хотя жениться можно и на Мэри. Синди Куперы вряд ли отдадут, она исключается.

Не знаю, рассчитывала ли Мэри на повторение вчерашнего, но тем не менее кофе она меня напоила снова. Правда, я несколько приободрился и согнал сонливость, но мысли о сексе в ночь, когда на борту лежит несколько сот золотых слитков, мне не шли в голову. Я не знал, какие возможности у сеньориты Соледад, а потому готовился ко всему, начиная от примитивной атаки на шлюпках или моторках и кончая налетом боевых пловцов или воздушным десантом. Чтобы не задремать, следовало перемещаться по кораблю, но при этом поменьше шляться на открытых участках палубы — это на тот случай, если у Соледад имелся снайпер с инфракрасной оптикой. Такому парню, если он разместился на скалах, окружающих лагуну, было бы нетрудно пристукнуть нас обоих бесшумно. Поэтому я велел Мэри сидеть в рубке и перевести сонары в режим ближнего наблюдения. У нее там имелся и радар, с помощью которого можно было наблюдать за обстановкой на море и в воздухе примерно в радиусе полусотни миль вокруг острова. Что же касается меня, то я бродил по яхте не повторяющимися маршрутами, так что если бы какой-то мерзавец смотрел на меня с берега, то не мог заранее угадать, где я покажусь в следующий раз. Все наиболее уязвимые от снайперского огня участки я старался проскакивать быстро, чтобы не давать возможности прицелиться.

Однако время шло, а никаких агрессий не предвиделось. Это расхолаживало, заставляло посмеиваться над собой, как над мальчишкой, играющим в войну. Все это было очень опасно, так как по опыту я знал, что настоящая опасность появляется тогда, когда ее перестаешь ждать. Тем не менее определенная успокоенность уже прочно поселилась во мне, и я был внутренне убежден, что никакая Соледад тут не появится.

Я решил зайти в рубку. Мэри подремывала в кресле у пульта, чуточку гудели экраны, не показывая ничего предосудительного.

— Ну как? — спросил я.

— Все тихо, — зевнула она и ленивенько потянулась, — она не придет, я думаю.

— Напрасно, — хмыкнул я, — я был бы рад новой даме.

— Неужели тебе недостаточно троих? — усмехнулась Мэри.

— Мне бы вполне хватило одной, — ответил я, — но если я кого-то из вас выберу, получится драка.

Разговор на сексуальные темы, как мне казалось, мог бы меня разогреть и в конце концов привести к повторению вчерашнего мероприятия хотя бы с Мэри, однако в это время с воды донесся шумный всплеск, и я, схватив автомат, выскочил на палубу, Мэри — за мной.

Поверхность лагуны была гладкой, как стекло, только в одном месте расходились круги. Мэри навела на это место прожектор, а я сказал:

— Рыба какая-нибудь, а может, дельфин… Но тут в овале света, созданном лучом прожектора, сверкнули брызги, мелькнуло что-то серебристое, окруженное каплями взметнувшейся воды, и вновь исчезло. Звук плеска был точь-в-точь, как раньше.

— Здоровая макрель! — заметил я.

— Скорее, это сирена, — с легким трепетом в голосе пробормотала Мэри. — Я видела женское лицо…

Тут гладь лагуны в световом пятне вновь разорвалась, и действительно, мы увидели на поверхности женское лицо и плечи, покрытые серебристой чешуей.

— Сеньора, — спросил я, — вы, случайно, не Соледад?

— О, гринго говорит по-испански? — ответила дама из воды, сделала несколько баттерфляйных движений и оказалась у самого борта «Дороти».

— Вам не трудно будет спустить трап, сеньор? — спросила гостья. — Это невежливо, если кабальеро начинает задавать вопросы через порог.

Я спустился на каютную палубу и сбросил трап. Леди из лагуны, обтянутая серебристым гидрокостюмом, элегантно уцепилась одной рукой за перекладину веревочной лестницы, а другой сняла с ног длинные ласты. Очень ловко вскарабкавшись на палубу, она откинула капюшон гидрокостюма и, подав мне ласты, сказала:

— Итак, я действительно Соледад. Но я вас не знаю… Неужели мы с вами где-то встречались?

Само собой разумеется, что я не поверил ей ни на йоту. «Скорее всего, — подумал я, — это какая-то туристочка-нимфоманка, которой не хватило пары и захотелось попытать счастья в соседней лагуне». О том, что в западной лагуне стоит крейсерская яхта, и разбили лагерь какие-то туристы, я помнил.

— Так это вы были первой вице-мисс Хайди несколько лет назад? — спросил я, приглашая серебристую сеньору подняться на верхнюю палубу.

— Вы помните? — с изумлением произнесла она. — Мне казалось, что об этом уже забыли все на свете. Боже мой, как это было давно! Я думала, что вы знаете меня как королеву хайдийских пиратов.

— Это, конечно, шутка? — Мы поднялись на палубу, где стояла Мэри с автоматом на изготовку. Мой автомат беспечно болтался на ремне за спиной.

— Нет, конечно, — дама, объявившая себя Соледад, уселась в шезлонг и вытянула свои длинные точеные ножки. Гидрокостюм, отделанный серебристыми блестками, так и переливался на ней. Она и ухом не вела, глядя на автомат Мэри, который с явным недоверием приглядывался к ее груди.

— Увы, я именно та Соледад, которую вы так ждете, — приятно порадовала меня гостья, и я начал ей верить. — Прошлой ночью вы, как известно, негостеприимно встретили некоторых моих служащих, да еще назвались именем Анхеля Родригеса, и я поначалу очень обиделась на вас… Вы такой бяка!

И она игриво потрепала меня по щеке. Мэри стояла, опустив автомат, и явно ничего не понимала.

— Скажите ей, чтобы она приготовила нам кофе, — произнесла Соледад — теперь я в этом уже не сомневался.

— Мэри, — сказал я как можно вежливее, — тебе не трудно будет принести три чашечки кофе?

— Сейчас, — Мэри, вопреки ожиданию, даже не удивилась.

— Вы симпатичный, — сказала Соледад, ослепительно улыбаясь и эффектно отбрасывая за спину примятые капюшоном, но, несомненно, очень пышные и густые черные волосы, — настоящий янки, хотя кто-то усиленно пытался сделать из вас хайдийца. Вчера мне кто-то кричал, что вы партизан. Это правда?

— Да, — ответил я, не зная, хуже это будет или лучше.

— Интересно, интересно… — сказала Соледад, и ее глубокие черные глаза с вниманием поглядели на меня. — Значит, все партизанят, борются за свержение диктатуры проклятого Лопеса, а он катается на яхте в обществе прелестных девочек из клана Купера? Это что, измена революции?

— Сеньора Соледад, — сказал я, — вы тоже боретесь против диктатуры Лопеса, не так ли?

— Я борюсь только с диктатурой дель Браво, — мурлыкнула серебристая змея,

— этот негодяй очень любит лежать сверху, а я предпочитаю то же самое. Правда, наши встречи стали теперь столь редки, что он беспрекословно мне подчиняется. Кто-то мне говорил, что тут с вами еще и Марсела Родригес, которую вы увели у Паскуаля Лопеса? Это правда?

— Вас верно информировали, сеньора.

— Очень симпатичная девочка, я всегда желала ей добра. Когда она стала первой вице-мисс, я была очень обрадована. Хорхе всегда говорил: «В мире есть только два незабываемых влагалища — твое и Марселы Родригес!» Уж в чем в чем, а в этом Хорхе большой специалист.

Мэри принесла поднос с тремя чашками кофе и теплые сдобные булочки.

— Какая прелесть! — это Соледад произнесла по-английски сразу после того, как надкусила булочку. — Вы это сами пекли, душечка?

— Это пек автомат, — к моему удивлению, ни ревности, ни каких-либо других неприятных интонаций в голосе Мэри не было.

— Я видела ваше лицо по телевизору, — заметила Соледад. — Вы Мэри Грин, инженер-конструктор, которая создала эту чудо-яхту на верфях Купера и вместе с будущей невесткой Джерри-старшего Синди Уайт совершила переход из Фриско в Нью-Йорк без матросов и штурманов. Первый в мире полностью автоматизированный корабль. Я не ошибаюсь?

— Нет, — сказала Мэри и улыбнулась Соледад так, что я понял: очаровательная пиратка ее очень заинтересовала. Соледад тоже стрельнула в нее глазками. Я начал подумывать, что могу оказаться третьим лишним.

— Совсем недавно, — прожевав маленький кусочек булки, сказала Соледад, — я прочла, что отношения, которые связывают вас с Синди Уайт, очень тесные и близкие? Надеюсь, мой вопрос не слишком нескромен?

— Нет, почему же, — с легким смущением сказала Мэри, — я не собираюсь это опровергать.

— Вы выглядите удивительно сексуальной, Мэри, — сделала Соледад очередной комплимент, — в вас есть что-то очень обвораживающее и притягательное одновременно для мужчин и для женщин. Это редкое сочетание. Вы, несомненно, рождены для бисекса.

— Я этого не знала… — Мэри склонила голову набок, блеснула сережка с синим камушком.

— Мисс Соледад, — спросил я, — ваше посещение для нас — большая честь, но тем не менее я позволю себе нескромный вопрос: у вас нет намерений предъявить нам какие-либо претензии по поводу того, что мы с Марселой негостеприимно встретили «Койотов»?

— Какие могут быть претензии? — отмахнулась Соледад небрежно. — Бернардо Сифилитик это не джентльмен. В конце концов две пули в ягодицу, которые он получил, — это не смертельно. Парня, которого вы пристрелили, я не знала и уверена, что от его гибели мир не перевернется. В конечном итоге он умер бы все равно, все мы смертны. Вы верите в бессмертие души, мистер коммунист?

— Я верю в победу Мировой Революции и пролетарского интернационализма, — пробормотал я с тревогой, потому что знал: разговор о бессмертии души нередко затевается перед убийством тела.

— Это удобно, — кивнула Соледад, отхлебывая кофе, — но Мировая революция будет еще не скоро. А вот хороший куш вы уже, по-моему, добыли. Верно?

Я чуть не поперхнулся. Откуда она знает?

— Милый Анхель, или Энджел, или Иван Иванович — не знаю вашего имени, — усмехнулась пиратка, — вы, конечно, очень удивлены, но и я не меньше вашего. Мы уже третьи сутки вытряхиваем из несчастных шведов сведения о координатах «Санта-Фернанды», а вы совершенно случайно натыкаетесь на то, что мы довольно давно ищем.

Тут мне стало по-настоящему страшно. Соледад пришла одна, вроде бы без оружия, но была настолько уверена в себе, что играла с открытыми картами. Я словно бы физически ощутил, как на моей спине перекрещиваются риски снайперского прицела.

— И каковы же ваши предложения, мисс Соледад? — спросила Мэри, ничуть не заботясь тем, откуда Соледад узнала про золото.

— Это деловой разговор, — одобрительно кивнула Соледад. — Конечно, если бы на «Санта-Фернанду» наткнулись другие люди, дело обстояло бы проще. Все было бы примерно так, как со шведами, только, конечно, мы не стали бы оставлять каких-либо свидетелей или увозить кого-то с собой. Милях в сорока отсюда, там, где мы утопили «Ульрику», есть замечательная Акулья отмель. Утилизация идеальная, белые акулы работают прекрасно. Но это чисто технические детали. В случае с вами, то есть с «Дороти», этот вариант был неприемлем по ряду соображений. Во-первых, нам не хотелось бы проблем с мистером Джералдом Купером-старшим. Судя по радиоперехвату с вашей яхты, он завтра будет здесь, возможно, вместе с Джерри-младшим. Во-вторых, ваша «Дороти» слишком хорошо оснащена и жалко было бы губить такое шикарное судно, да еще имеющее на борту такой прекрасный подводный аппарат. Вообще я преклоняюсь перед вашим талантом, Мэри. Как всякая глупая женщина, я очарована вашим мастерством инженера. В-третьих, у вас на борту такой симпатичный мужчина, как Анхель Родригес, отъявленный коммунист и партизан, уверенно говорящий по-испански на хайдийском диалекте, но тем не менее стопроцентный янки. Это наводит меня на мысль, что я могу стать на дороге кое-каким политическим, точнее, псевдополитическим силам, с которыми мне, слабой женщине, лучше не сталкиваться. Конечно, если разговор наш не принесет конструктивных решений, положение может осложниться, но я думаю, что в здравом смысле вам не откажешь.

— Но что же вы предлагаете конкретно? — спросила Мэри.

— Сущие пустяки. Вы должны представить меня мистеру Куперу-старшему и дать возможность с ним переговорить.

— На какой предмет? — удивилась Мэри.

Я лично предполагал, что речь пойдет о дележе золота с «Санта-Фернанды» и счел ее вопрос дурацким.

— Приятно побеседовать с интеллектуалом от бизнеса. — Нет, положительно, ее зубы блестели так, что от этого блеска можно было сойти с ума. Прямо жемчуг!

— Речь, конечно, пойдет о вашем долевом участии в разгрузке галеона? -

зевнул я, убежденный, что увижу утвердительный кивок, но ошибся. Соледад отрицательно качнула головой.

— Ну, этот вопрос я бы могла решить сама, поскольку в настоящий момент практически сто процентов золота мною контролируется. Я не блефую, поверьте мне на слово. Если не верите, поглядите на вертолетную палубу…

Прием старый, но как было на него не попасться! Пока мы вели светскую беседу с ослепительной дамой, попивая кофе на верхней палубе перед рубкой, с кормы подошла резиновая лодка и высадила десяток очень симпатичных мальчиков в черных комбинезонах, с закрытыми масками на лицах и вооруженных «Калашниковыми». При любом неосторожном движении мы с Мэри превращались в решето раньше, чем успели бы вскинуть автомат.

— Вы любите эффектные трюки, сеньора? — спросил я.

— Ужасно! — воскликнула она. — Это мой чисто женский недостаток. Люблю странное, экстравагантное, сногсшибательное, не выношу серости и прагматизма.

— Вероятно, в этом придется убедиться и мистеру Куперу? Вы случайно не собираетесь взять его заложником и потребовать с него выкуп?

— Нет, это все примитивно и неинтересно. Вот это как раз был бы серый,

прагматический подход, которого я терпеть не могу. И вообще, обсуждать с вами то, что я намерена сделать предметом беседы с Купером, преждевременно. Скажу только, что ему ничего не грозит, а ваше посредничество будет хорошо оплачено. Во всяком случае, вся ваша доля из груза «Санта-Фернанды» будет сохранена.

— Это касается только Мэри, я вас правильно понял? Ведь я не знаком с мистером Купером…

— У вас будет своя роль в этом маленьком спектакле, милый Анхель, — это было сказано так нежно, с таким красивым поворотом головы и взглядом из-под ресниц, что я не решился спрашивать, какую роль мне собралась отвести эта сверкающая серебристой чешуей змея. Возможно, это была роль Первого Трупа, но хотя разум и предполагал такую возможность, душа верить отказывалась!

— Вам не приготовить еще кофе? — спросила Мэри радушно.

— Благодарю вас, не стоит беспокоиться. Итак, вы согласны представить меня Куперу?

— Я должна посоветоваться с Синди Уайт. Ведь это она его будущая невестка, а я — всего лишь служащая фирмы.

— Мэри, — с легкой укоризной в голосе произнесла Соледад, — зачем вы так жеманничаете? Я прекрасно знаю, что ваше влияние на Синди таково…

— Вы его преувеличиваете, миледи. Она вчера ночью, когда мы с Энджелом остались наедине, устроила мне скандал.

— Она ревнует вас к нему? Или его — к вам? — с азартом старой сплетницы загорелась Соледад.

— Она самоутвердилась вчера, сумев выжать из Энджела остатки лимонного сока… — усмехнулась Мэри. — Так что, думаю, она будет иметь собственное

мнение.

— Как у вас тут все интересно! — сказала Соледад. — Покажите мне вашу яхту. Да оставьте вы ваши ужасные автоматы, никто их не украдет…

Поскольку черные фигуры никуда не исчезли, я счел за лучшее положить свой «узи» на стул, Мэри сделала то же самое.

Соледад легким движением распахнула «молнию» гидрокостюма и, словно змея, выползающая из старой кожи, выскользнула из него, оставшись в апельсинового цвета купальнике.

— Уф-ф, — сказала она, — терпеть не могу резины! У вас где-нибудь можно принять душ?

— Мы вас проводим, — гостеприимно предложила Мэри, взяв суперпиратку под ручку. Я поплелся за ними мимо не шелохнувшихся черных роботов. Впрочем, они при внешнем спокойствии явно внимательно наблюдали за нами. Когда мы спустились на каютную палубу, то в коридоре уже стоял один такой верзила, а едва мы отошли от тамбура на несколько шагов, как следом за нами спустился еще один.

— Вот это, значит, золото? — спросила Соледад, оглядывая штабель из слитков, который мы с Марселой днем выложили в коридоре. — Не впечатляет… Груда металлических кирпичей, и все. Даже не верится, что из этого делают ожерелья, диадемы, перстни, обрамляют этим бриллианты… Ради этого люди совершают ужасные злодейства? Не понимаю!

— Но, по-моему, вы собираетесь у нас его реквизировать, — заметил я.

— Кто вам это сказал? — улыбнулась Соледад. — Это мое золото, а у самой себя я ничего реквизировать не могу. Вот если мистер Джералд-старший окажется умным человеком, я подарю вам и это золото, и то, что еще лежит на дне моря. Я ужасно люблю делать дорогие подарки. Но самый дорогой подарок, который, надеюсь, мне позволят сделать обстоятельства, будет поистине бесценным. Я подарю вам жизнь.

— Да, — вздохнул я, — получить такой подарок от вас было бы очень неплохо!

— Будьте умницей и надейтесь на лучшее! — жемчужные зубки Соледад еще раз блеснули в лучах осветительного плафона. — Так где здесь душ?

— Пожалуйста, — Мэри отворила дверь одной из пустых кают и зажгла свет в душе.

— Вы не поможете мне, Мэри? — сказала Соледад, и в глазах стриженой медведицы загорелся плотоядный огонек. Они закрылись в душе, а я остался в коридоре рядом с двумя автоматчиками в черном, по цвету и фигурам неприятно напоминающими чертей.

— Не двигаться! — сказал один из них, когда я сделал шаг от двери. — Стойте на месте, сеньор, или сядьте на корточки.

— Можно подумать, что у меня в плавках спрятан пулемет! — проворчал я, присаживаясь у двери.

— У нас инструкция, сеньор.

— Господи, скажи на милость, какие строгости! — Тем не менее спорить с этими черными чудовищами я не стал. В плавках у меня не было пулемета, а то, что там имелось, применить против коммандос Соледад было невозможно.

Детины молчали, я помалкивал, рассеянно глядя на золотые чушки и мокрые следы пяток на полу коридора. Дамы все не выходили, хотя за то время, что они провели в душе, можно было протереть до дыр всю кожу и кое-где добраться до костей. Наконец, они выбрались оттуда. Точнее, выплыли, ибо движения их были ленивые, словно это были две отварные сосиски. Смотрели они друг на друга так, будто новобрачные после первой ночи.

— Чудесно! — объявила пиратка. — Я словно заново родилась, очистилась от грехов… Я восхищена, Мэри-и…

Волосы Соледад, подсушенные феном, стали еще пышнее и образовали некое облако, на фоне которого ее смуглое лицо оттенялось очень ярко. Глаза у нее блестели, словно туда закапали эфедрин. Мэри, эта чертова медведица, тоже сияла, словно незатертый дайм. Охранники Соледад не шелохнулись — видать, к чудесам они привыкли.

— Анхель, — произнесла Соледад по-испански, — как мы с ней смотримся? Неплохо, верно?

— Похоже, вам нравится быть женщиной в квадрате? — ответил я вопросом.

— Мне нравится быть свободной, — усмехнулась она, — а уж кем я себя лучше чувствую — женщиной в квадрате, просто женщиной или мужчиной — это зависит от настроения. А теперь я хотела бы видеть Синди и Марселу. Где их каюты?

— Вот здесь Синди, а тут Марсела, — указала Мэри, — только Марселу пусть лучше разбудит Энджел, — у нее там оружие…

— Какой вы милитарист, Энджел, — погрозила мне пальчиком Соледад, — вооружили всех девушек, наверно, для того, чтобы отбиваться от меня. А я ведь, правда, не страшная?

Синди вышла из каюты сама, она, как видно, не спала и подслушивала.

— Здравствуйте, — сказала она, разглядывая Соледад с явным восхищением и завистью, — значит, это вас так боялся Энджел?

— Это его Марсела напугала, — Соледад легонько провела ладонью по плечу Синди, — а так, вы видите, у меня нет ни рогов, ни клыков… ладно, пусть Энджел будит Марселу, а мы пойдем в носовой салон и побеседуем там втроем.

Вся троица удалилась, а я постучал в дверь каюты.

— Марсела! Вставай, пора на вахту.

Минут пять я так стучал, наконец послышалась возня и открылась дверь, из которой высунулась совершенно голая и заспанная креолка.

— Иди ко мне, — пригласила она. — А потом — на вахту.

— Сейчас не до этого, — сказал я, указывая ей на черных автоматчиков, — не видишь — у нас гости.

— Ой, а я не одета! — пробормотала она, начиная просыпаться. — Это чего, Соледад, что ли?

— Да нет, это ее мальчики. А сама она в салоне, с Мэри и Синди.

Марсела ушла в душ, потом вышла оттуда уже в купальнике и шлепанцах. Мы пошли с ней в салон, охранники следовали за нами.

В салоне три сладкоежки сидели за коктейлем и сливочным мороженым с персиковым муссом, еще две порции ожидали нас.

— Марселочка, деточка моя, — всплеснула руками Соледад, — как ты выросла! Сколько же мы с тобой не виделись?

— Не помню, — ответила Марсела без излишнего восторга, — кажется, год, не больше. Тебе сделать такой же комплимент?

— Да, я забыла, что ты уже вышла из возраста, когда женщина взрослеет…

— невозмутимо отпарировала Соледад. — Но — скажу тебе по секрету! — стариться мы начнем еще очень не скоро. Я очень рада тебя видеть, ей-Богу. Ты помнишь, как мы вдвоем ублажали дель Браво? О, Хорхе, какой он выдумщик!

— Распутник он, — проворчала Марсела, смущенно отворачиваясь от меня, — на том свете его за это поджарят черти.

— Магдалина грешила крепче нашего и ничего — вошла в Царствие Небесное, — несколько небрежно обмахнув себя ладошкой, что изображало крестное знамение, произнесла Соледад. — А ты тогда была такая наивненькая, такая деточка — у меня прямо слезы наворачивались! Помнишь, ты спросила Хорхе, как он намерен одновременно иметь нас двоих? Ха-ха-ха! А он ответил: «У меня же две руки, крошка!» Правда, было весело?!

Марсела, видимо, ничего веселого не находила. Впрочем, возможно, в то время, как они забавляли Хорхе дель Браво, ей это тоже казалось веселым, а вот то, что Соледад вспоминала об этом веселье в моем присутствии, ее не порадовало. Девиц она не стеснялась, так как все фразы Соледад выпалила по-испански.

— Не бойся ты, пузанчик! — Соледад игриво глянула в глаза Марселе. — Чего ты стесняешься? Все же знают, что мы с тобой дипломированные шлюхи, шлюхи высшего ранга, для самых высоких чинов. Я думаю, что Анхель ничуть не ревнует к дель Браво, верно, малыш?

— Это была капиталистическая эксплуатация, — сказал я, в очередной раз укрывшись за «железным занавесом» марксизма, — проклятый эксплуататор дель Браво — буржуй, пусть он стесняется! А ты, Марсела, эксплуатируемый элемент…

Дальше я уже позабыл, но мне помогла Соледад.

— Вот, видишь, Марсельчик, мы с тобой — эксплуатируемые элементы. Потаскун дель Браво присваивал себе нашу прибавочную стоимость и не платил за амортизацию наших инструментов, а еще и являлся их собственником.

— Все это болтовня, — проворчала Марсела, — ты ведь здесь не для того, чтобы заниматься воспоминаниями. Ради этого не приводят с собой целую банду.

— Ну, одно другому не мешает! — вновь ослепила всех улыбкой Соледад. — Конечно, я здесь в первую очередь по делу, но раз уж ты здесь, почему бы не вспомнить то, что нас объединяло?

— Это ты про Хорхе? — осклабилась Марсела. — То, что мы одновременно лежали с ним в постели, и он одной рукой чесал тебя, а другой — меня?

— Конечно, — повела плечиками Соледад, — я уж не говорю о том, как приятно было смотреть на то, как его задница качалась у тебя между ног. Я так загоралась от этого зрелища, что, когда он добирался до меня, была уже наполовину готова… А тебе нравилось смотреть на то, как он меня имеет? Признайся, малышка, ведь это было так! А как мы играли на дудочке, ты помнишь? Восторг!

— Фу… — скорчила гримасу Марсела. — Я же ем мороженое. Не порти мне аппетит. Иначе я тоже начну вспоминать кое-что.

— Так это же будет прекрасно! А ты взгляни на Анхеля, который смотрит на меня глазами бычка, он наверняка не прочь послушать еще, верно?

— Особенно про то, как дель Браво приговаривал тебя к посажению на кол…

— хмыкнула Марсела.

— Послушайте, — вмешалась Мэри, — что вы там лопочете? Мы с Синди сидим, как дуры, и ничего из вашей болтовни не понимаем.

— Мы с Марселой вспоминаем одного общего знакомого, — пояснила Соледад, — вы, конечно, слышали о Хорхе дель Браво? Так вот, мы обе безумно рады нашей встрече. Знаете, я просто счастлива, что попала в такую компанию. До рассвета еще порядочно и можно устроить сказочную ночь… Энджел, разумеется, вне игры — он вот-вот заснет. Хотя именно он мне сейчас пригодился бы, ибо вы все уже испытали его в деле, я не ошибаюсь?

— Вы же только что сказали, что я смотрю на вас глазами бычка? Или по-английски вы предпочитаете говорить другое?

— Ну… — прищурилась Соледад. — В глазах у вас, возможно, и есть что-то бычье, а вот в плавках я этого разглядеть не могу. Мы уже полчаса говорим на такие темы, что у любого нормального мужчины все уже было бы заметно. А вы — увы. Наверно, перетрудились, таская золото. Я сегодня видела, как вы с Марселой переносили слитки. Отличная оптика!

— Вы смотрели со скал, окружающих лагуну? — спросил я.

— Конечно, — кивнула Соледад, — вы нас так напугали, когда к вам подошел гран-кальмарский сторожевик… «Ну, — думалось, — все труды прахом! Ни за что утопили шведов, пропустили их через весьма серьезные процедуры, а какие-то проказники обнаружили золотишко буквально под нашим носом, да еще и умудрились его профукать!» И только тогда, когда сторожевик ушел, я успокоилась…

— Кстати, — спросил я довольно беззаботным тоном, — а что вы сделали со шведами?

— О, это интересный вопрос, — хитренько прищурилась Соледад, — ручаюсь, что вам хочется знать, не повторю ли я этого с вами? Могу сразу сказать — нет. Я очень редко повторяюсь, а садизм — это искусство, требующее не меньшей импровизации, чем нормальный секс. Но если вас очень интересует, как я обошлась со шведами, то я вам покажу одну кассету. Я ее прихватила специально для вас!

Соледад звонко, будто кастаньетой, щелкнула пальцами, и одна из черных фигур, стоявших у дверей салона, приблизилась к столу.

— Заряди вчерашнюю съемку и включи видеомагнитофон.

Чудовище только кивнуло и, вытащив видеокассету из нагрудного кармана, втолкнуло ее в приемник видеомагнитофона.

Засветился экран, и мы увидела раздетого догола светловолосого мужчину, привязанного за руки и за ноги к двум стульям, на которых восседали два черных охранника. Соледад, одетая в какой-то карнавальный костюм с блестками, с диадемой в волосах, водила по спине мужчины тоненькой кисточкой и, похоже, что-то рисовала. Несчастный выл, дергался, но на это Соледад только мило улыбалась.

— Это я на нем рисую цветочки, — пояснила Соледад, — концентрированной серной кислотой… Вот, посмотрите, не правда ли, симпатичный орнамент?

Плечи, лопатки, бока, ягодицы бедняги были проедены кислотой в тех местах, где прошлась кисть, и эти узоры были действительно похожи на тюльпаны, гвоздики, ромашки, розы и еще какие-то цветочки, названий которых я не помнил.

Кадр сменился. Сразу же послышался дикий крик женщины, она была распята в позе св. Андрея, но не на кресте, а на столе, так что был хорошо виден вход во влагалище, куда одетая в хирургическую перчатку рука Соледад вставила большую розовую сосиску, а затем выпустила к сосиске огромную серую крысу размером с небольшого кота…

— Не правда ли, оригинально? — явно напросилась на комплимент Соледад, подкручивая регулятор звука на пульте дистанционного управления, чтобы истерика пытуемой не заглушала ее слов.

— Ну ты чудовище! — поежилась Марсела. На следующей картинке мы увидели мужчину лет пятидесяти, которого, подвесив за руки и за ноги, поднимали на блоке к потолку какого-то невысокого помещения. К мошонке несчастного был привязан тросик, а к тросику — солидных размеров гиря.

— Вот это сам профессор Бьернсон, — представила свою жертву Соледад, — к сожалению, на этой пленке не записано, как я его насиловала в задний проход резиновым членом — умопомрачительные ощущения! Мэри, вы, кстати, пользуетесь трусами, когда трахаете Синди?

Я начал уставать. К изнасилованию — а оно могло последовать в любое время

— мне как-то не было случая морально подготовиться, и если к смерти или нормальным пыткам, без всех этих бабских выкрутасов, я был более-менее готов, еще прыгая с парашютом на Хайди, то к перспективе оказаться женщиной для женщины я был не готов совершенно. Любоваться мучениями шведов, которые, вероятно, понятия не имели о реальном местонахождении галеона, мне удовольствия не доставляло, а пистолета или автомата, чтобы застрелить эту гнусную извращенку, у меня не было. Впрочем, ее личико было столь симпатично, а кожа такая нежная и гладкая, что даже при наличии оружия я не сумел бы этого сделать.

Поэтому я сделал вид, что задремал, во всяком случае, закрыл глаза и не стал смотреть на пытки, довольствуясь лишь визгом и стонами пытуемых, которые были все-таки слышны, несмотря на то, что Соледад приглушила звук.

— Вам не интересно? — с сожалением спросила Соледад. Тон у нее был такой, какой бывает у хозяйки, обескураженной тем, что ее любимое блюдо едят через силу.

— А? — спросил я, имитируя пробуждение. — Нет-нет, спасибо, все было очень вкусно!

Все четыре дамы дружно хихикнули, хотя, видимо, показ пыток мало воодушевлял Синди, Мэри и Марселу. Тем не менее мой трюк разрядил обстановку.

— Вы позволите мне пойти поспать? — спросил я у Соледад, вполне натурально зевая.

— Позволю, — улыбнулась Соледад. — Но утречком я вас навещу.

Зачем она меня навестит, она не сказала. Можно было думать что угодно. С одной стороны, это могло означать любовную встречу, с другой — какую-нибудь садистскую штучку, с третьей — вообще отправление на тот свет. Но я, поскольку действительно вымотался, то с благодарностью принял разрешение. Я пошел к двери, за мной было встала из-за стола и Марсела, но Соледад остановила ее:

— Марселочка, радость моя, посиди со мной еще! Я ведь так давно тебя не видела.

Охранник проводил меня до двери каюты, не приближаясь, впрочем, на дистанцию рукопашного боя. Не сомневаюсь, что, если бы я попытался прыгнуть за борт, чтобы поплыть на ооновский пост, или пошел бы не в ту каюту, он открыл бы огонь без предупреждения. Каюта, где в прошлую ночь я приобретал Марселу, была соответствующим образом подготовлена. Ни автоматов, ни пистолетов, ни гранат, никакого иного оружия в ней не оставили. Даже сюрикены забрали. Кроме того, наглухо завинтили иллюминатор снаружи, а на палубе выставили в качестве часового одного из черных. Я его, конечно, не видел, но то, что он там стоял, чувствовалось по дыханию и по скрипу палубы. И в коридоре охранник тоже остался. Поэтому в постель я лег с легким сердцем, убежденный, что до утра, во всяком случае, доживу. Если человека собираются вскорости убить, то не приставляют к нему усиленную охрану.

Джералд Купер-старший

Спал я спокойно. Хотя утром после пробуждения моя убежденность в том, что я доживу до утра, показалась мне весьма наивной. Например, Соледад могла прийти в голову идея подложить мне в каюту жарараку, ядовитого паука, воткнуть мне в зад иголку с кураре или еще какой-нибудь дрянью. Тем не менее, помолившись Господу Богу за то, что он позволил мне прожить до утра, я понял, что нахожусь под арестом, хотя и в весьма комфортабельной камере с ванной, душем и ватерклозетом. Дверь каюты была заперта снаружи, иллюминатор

— тоже. Когда я постучал в дверь, охранник ответил дипломатично:

— В восемь утра сеньора Соледад принесет вам завтрак.

Поскольку электронные часики над дверью каюты показывали 7.45, я понял, что голодать мне недолго, и улегся на постель.

Ровно в восемь охранник отпер дверь и впустил Соледад. Королева пиратов играла очередной спектакль. Она нарядилась в костюм горничной — вероятно, он имелся в ее гардеробе и был принесен на «Дороти» специально для этого случая. Итак, она явилась в коричневом платье с плиссированной юбкой, в белом кружевном фартучке, черных сетчатых чулках, лакированных туфлях и опять-таки кружевной наколкой на прическе. В руках у нее был поднос, на котором стоял стакан апельсинового сока, омлет с беконом, чашка кофе и вполне прилично изготовленные тосты.

— Доброе утро, сэр! — сделала она профессиональную улыбку. — Ваш завтрак, сэр.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, Соледад, — сказал я так, будто был, по меньшей мере, Полем Гетти.

— Благодарю вас, сэр, — Соледад чуть присела в реверансе, а затем поставила завтрак на стол и, сделав шаг назад, застыла у двери.

— У вас не будет никаких приказаний, сэр? — спросила она, опуская свои лукавые глазки.

— Нет, нет, спасибо, Соледад, вы свободны… — произнес я ту партию, которую считал наиболее логичной.

— Ну вот! — обиженно проворчала Соледад, выходя из образа. — Я так не играю. Вы, Энджел, должны были хотя бы ущипнуть меня за попку. Неужели старый миллионер, которого вы изображаете, просто так отпустил бы симпатичную, смазливую горняшку? Во всех фильмах они только и делают, что пристают к горничным. А вначале вы сыграли хорошо! Я думала вас удивить, а вы сразу все поняли. Я уже думала, что вы будете хорошо подыгрывать, а тут — бац! Ошибка.

— Ну, хорошо, — сказал я, — давайте играть дальше. Как я должен вас ущипнуть?

— Я лишаю вас этого удовольствия, — строго сказала Соледад. — Вы сказали, что я свободна, и теперь я ушла.

— Вы еще не ушли, — возразил я, — предположим, что я вернул вас от двери.

— Хорошо, — прищуривая один глаз, будто что-то прикидывая в уме, согласилась Соледад. — Итак, я иду к двери…

Она повернулась и зацокала каблучками к двери.

— Постойте, Соледад, — сказал я, — вернитесь-ка на минутку.

— Слушаю вас, сэр? — «горничная» подошла к кровати.

— Принесите мне, пожалуйста, утренние газеты! Через пятнадцать минут я вас жду, — когда Соледад повернулась, я отвесил ей легонький шлепочек по мягкому заду.

— О, сэр! — хихикнула Соледад. — Я и так буду торопиться!

Тем не менее она торопливо вышла в коридор. Я тут же принялся за завтрак и, поскольку был вполне голоден, съел его очень быстро. Через четырнадцать минут завтрак был съеден, а еще через тридцать секунд явилась Соледад с газетами.

— Ваши газеты, сэр: «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Крисчен сайенс монитор».

Я развернул газету и удивился: «Нью-Йорк таймс» и обе остальные были от сегодняшнего числа…

— Послушайте, Соледад, — спросил я с удивлением. — Это же сегодняшние газеты?

— Завтрашние еще не поступали, сэр, — совершенно серьезно ответила она.

— В том-то и дело, что я не знаю, откуда вы берете «Нью-Йорк тайме» здесь, на этом островке?

— Они получены по телефаксу, сэр, — по-прежнему играя, ответила Соледад,

— у Мэри и Синди есть телефакс, который через спутник может принять любую газету.

— О'кей, — сказал я, — но что дальше делают миллионеры с горничными — я ей-Богу не знаю! По-моему, если я достаточно старый миллионер, то свежие новости должны меня интересовать намного больше, чем молоденькие горничные.

— Хм… — задумалась Соледад. — А кто вам сказал, что вы старый миллионер?

— Вы сами.

— Действительно… — вспомнила она. — Ну, а если вы не очень старый? Скажем так, лет пятидесяти?

— Все равно, — вздохнул я, — я еще не знаю, доживу ли до обеда, а как поведу себя в пятьдесят лет, мне трудно представить.

— Если вы будете кривляться и валять дурака, то не доживете даже до ланча, — пригрозила Соледад, — неужели вам непонятны мои желания?

— Ваши желания и ваши намерения, — проворчал я, — могут быть самыми непредсказуемыми. Вот я съел ваш завтрак, а сам думаю: не подмешала ли мне мисс Соледад какой-нибудь медленно действующей дряни, от которой я буду загибаться в течение трех суток, визжать от болей, блевать и истекать дерьмом? Или наоборот, вы устроите мне колоссальный запор, а потом явитесь в халате медсестры и будете ставить мне клизму. А может быть, вам захочется лечить меня инъекциями и вы будете всаживать мне в зад уколы — от вас можно ждать всего!

— А у вас богатая фантазия, мистер Родригес! — усмехнулась Соледад. — Это поднимает вас в моих глазах. Вы говорите о непредсказуемости, как о чем-то дурном, но ведь именно в ней-то и заключается вся прелесть! Конечно, проще всего было прийти сюда в купальнике, сделать несколько стриптизных па, снять верхнюю часть, потом, извиваясь, выскользнуть из нижней, еще чуть-чуть повертеть задом и после этого сесть на вас верхом… Но это так пресно, так пошло и самое главное — скучно. Секс должен быть театрален, в нем должна быть какая-то экзотика, игра, немного гротеска и баловства, немного страха, пародии, иронии — именно тогда это не просто случка самца и самки, а наслаждение для интеллектуала.

— Особенно для меня, — сказал я, хмыкнув, — никогда не относил себя к интеллектуалам.

— И тем не менее, — настойчиво заявила Соледад, — хотя вы, как и я, строго говоря, не можете считаться интеллектуалом, ощущать им себя хотя бы чуть-чуть очень приятно. Воображать, фантазировать, перевоплощаться, обретать иной облик — разве это не удовольствие?

— В вас погибает актриса, — сказал я вполне серьезно, — вам надо бросать ваш бизнес и ехать в Голливуд.

— Шлюх там и без меня достаточно, — безжалостно отмахнулась Соледад, — но самое главное — они играют за деньги, а я — просто так, ради удовольствия. Это ведь просто понять, не так ли?

— Вообще-то, да, — ответил я, — но если, получая удовольствие, еще и деньги получать — это, по-моему, совсем хорошо.

— Нет, — мотнула головой Соледад, — работа, за которую тебе платят, не может быть удовольствием. В этом случае над тобой всегда висит принуждение:

не сделаешь — не заплатят. Это все равно, что плетка надсмотрщика на плантации. А вот если той же самой плеткой тебя секут по твоему желанию — это больно, но приятно.

— А я думал, вы — садистка, — сказал я недоверчиво.

— Садомазохизм — единый комплекс…

— И где вы только всего нахватались? — спросил я. — Ощущение, что вы по крайней мере «пи-эйч-ди».

— Это просто жизненный опыт плюс чтение на досуге.

Она сидела на моей кровати, всего на расстоянии вытянутой руки, но мне было страшно дотронуться до нее. И не протянуть к ней руку было страшно тоже. Это противостояние внутри длилось очень долго, пока ее язык продолжал ошарашивать меня парадоксами и философствованиями. Наконец она грустно сказала:

— Вы соблазнили меня на болтовню и отвлекли от того, зачем я пришла сюда. Это вам дорого обойдется!

Мне стало страшно, я очень хотел дожить хотя бы до ланча. Я схватил чашку из-под кофе и с силой хватил ее об пол так, что осколки брызнули в стороны.

— Какая вы неловкая, Соледад! — взревел я голосом пятидесятилетнего миллионера. — Немедленно соберите осколки!

Соледад с интересом поглядела на меня, на лице ее натуральный испуг быстро сменился притворным, и она залепетала:

— Простите, сэр, я такая дура, сэр, я сейчас же все уберу, сэр!

После этого она нагнулась и принялась собирать в ладошку маленькие осколочки тонкого фарфора. При этом задний край юбки чуть вздернулся, попка элегантно обозначилась под плиссировкой, к тому же из-под юбки стали видны розовые шелковые панталоны…

Все страхи и сомнения провалились, я выпрыгнул из-под простыни и, подскочив к соблазнительно нагнувшейся Соледад, обеими руками забрался под юбку…

— О, сэр, — пробормотала она, — эта работа не оговорена в контракте… Не кажется ли вам, что вы слишком многого хотите от бедной девушки?

— Будьте покойны, Соледад, — низким голосом сладострастника не первой свежести прогудел я, спуская ей панталоны до колен, — ваша услуга будет хорошо, очень хорошо оплачена…

— Господи, прости мне прегрешение это! — простонала Соледад, упираясь руками в край кровати. — Нет! Нет, не надо, не надо, сэр! Ай!

Последнее было сказано в тот самый момент, который мне больше всего нравился. Влажные и мягкие, большие и нежные ягодицы Соледад прижались к моему животу, а пенис, чуть-чуть сдавленный ее пышными ляжками, просунувшись между ног Соледад, нырнул в нее снизу вверх…

— Браво! — объявила Соледад, переставая играть горничную. — Великолепно! Работайте, сэр!..

Теперь их было четыре, и все они находились на одном, весьма ограниченном пространстве — яхте «Дороти». А я был один-одинешенек, если не считать этих роботов-охранников. Конечно, каждый из них был мужчиной, живым человеком и, вероятно, мог бы не хуже меня справиться с ублажением своей хозяйки, если бы та отдала такой приказ. Вероятно, с не меньшим успехом пошли бы у них дела и с Мэри, и с Синди, и с Марселой, но тоже только в том случае, если бы им приказали. Возможно, эти вооруженные рабы даже подглядывали за нами через какую-нибудь дырку. Скорее всего наверняка подглядывали, потому что должны были обеспечивать безопасность своей госпожи и спасти ее в том случае, если бы мне пришла в голову фантазия ее придушить. Но до того момента, пока ей не приспичило бы позвать их на помощь, — они не тронулись бы с места.

— Спасибо, — сказала Соледад, подтягивая панталоны и поправляя платье, — все было очень вкусно! Теперь я в равном положении со всеми прочими. А ты, дружок, надеюсь, доживешь до обеда. Правда, пока я переоденусь, чтобы встретить мистера Джералда Купера, ты посидишь здесь. Позвольте мне забрать посуду, сэр?

— Да, да… — рассеянно ответил я.

Она забрала поднос с уцелевшей посудой и осколками чашки, столь неожиданно послужившей нашему сближению. Впрочем, над ее заявлением относительно того, что я доживу до обеда, следовало хорошенько подумать. Сказано было тоном, который не выражал ничего. Одинаковая вероятность была и в том, что это означало: ты доживешь по крайней мере до обеда, и в том, что это значило, что я доживу только до обеда. Сами понимаете, это существенная разница.

Итак, я стал обладателем четвертой женщины и с ужасом ожидал, как будут развиваться события дальше. Воспользовавшись тем, что в этой тюрьме можно было валяться на кровати в любое время, я разлегся на постели и принюхался. Пахло здесь как-то по-иному, совсем не так, как до прихода Соледад. Впрочем, и прежний запах — Марселин из каюты не выветривался, несмотря на то, что работал кондиционер. Наложившись один на другой, эти запахи создали какой-то симпатичный букет, и я подумал, что было бы неплохо, если бы все женщины нашли между собой путь к подобному мирному сосуществованию, которое установилось между запахами.

Тем временем снаружи, с вольного воздуха, донесся сперва легкий рокот, потом все нарастающий гул. Сомнений не было — это прибыл самолет мистера Джералда Купера.

Щелкнул замок, и вновь появилась Соледад. Теперь на ней было темно-оранжевое легкое платье с глубоким вырезом, открывавшим крестик на золотой цепочке, массивные серьги с зелеными камнями, браслет, перстень, золотистого оттенка туфли… обручальное кольцо. Под мышкой она принесла пакет, а в руках держала какие-то коробки.

— Так! — объявила она тоном, не допускающим возражений. — Быстро в душ! Вымыться, побриться, причесаться! На все — десять минут.

Не знаю почему, но я бросился выполнять это приказание с такой

поспешностью, будто его отдала не Соледад, а сержант-майор Гриве, с которым мне довелось познакомиться во Вьетнаме. Кличка, которую он получил там, была «Джек-Потрошитель», и поэтому в дальнейшем представлении он не нуждается.

— Плавки оставь там, — распорядилась Соледад через дверь.

Ополоснувшись и смахнув бритвой подросшую щетину, я вылез из ванны в первозданном виде. На кровати виднелся уже распакованный пакет, в котором лежала свежайшая, обернутая в целлофан нежно-зеленая рубаха, бордовый галстук, носки под цвет рубахи и легкий белый костюм. В коробках оказались белые ботинки, массивные черные очки, японские электронные часы на широком металлическом браслете, изящная, штучной работы зажигалка, перстень с темным рубином — правда, возможно, фальшивым, и, наконец, обручальное кольцо. Взамен женских плавок мне выдали мужские, темно-синие с белыми полосками по бокам.

— Одевайся! — приказала Соледад, и меньше чем через десять минут я превратился в некоего преуспевающего сеньора, источник дохода которого наверняка имеет нелады с законом.

— Чего-то не хватает, — озабоченно произнесла Соледад тоном профессионального кинорежиссера. — Может быть, сигары?

Бесшумно появившийся из-за спины Соледад охранник подал ей эмалированный алюминиевый футляр с крупнокалиберной сигарой типа «гаваны». Развинтив футляр, Соледад вставила мне в рот сигару, прищурилась и, отступив на шаг, оглядела меня еще раз.

— Лучше, но нет еще чего-то. Зубы? Вынь сигару, и покажи пасть!

Я с удовольствием ощерился. Зубы я вычистил без приказа.

— Нет, тут все нормально… — задумчиво произнесла Соледад, а затем

озаренно хлопнула себя по лбу:

— Мадонна! Усы! Ему нужны усы!

Все тот же ассистент принес коробку, в которой оказался целый набор бутафорских усов. Соледад прикинула одни, другие, пятые, наконец, остановилась на седьмых и несколькими точными движениями прилепила их мне над верхней губой. Глянув в зеркало, я мог не сомневаться — оттуда на меня глядел крупный наркобарон, который имеет длинные руки и грандиозную мафиозную армию.

— Шляпа не нужна? — спросил охранник.

— Нет, она лишняя, — отвергла Соледад. — Все в порядке… Теперь — инструкции, мистер Родригес. Ваше дело — многозначительно молчать и курить сигару. Ни одного лишнего слова, иначе до обеда вам не дожить. Несколько раз, в течение моего диалога с мистером Купером, к вам, сидящему в углу, будут подходить мои люди, и шептать на ухо какую-нибудь чушь на испанском языке. Ваше дело с достоинством кивать в одних случаях, а в других — подняв два пальца вверх — указательный и средний, вот так, отрицательно качать ими перед собой. Попробуем!

Я показал, как буду кивать и как качать пальцами.

— Сносно, — одобрила Соледад. — Итак, сеньор, вы мой венчаный муж, Анхель Родригес, который ни слова не понимает по-английски и доверяет только одному переводчику — мне, своей жене Соледад Родригес. Еще раз повторяю — ни слова, ни звука! Только солидный вид, сигара, жесты, ну еще можно зевать, кашлять и смотреть на часы. Итак, идем в салон. Возможно, нас уже ждут.

Те несколько ярдов, которые я прошел под ручку с Соледад от двери каюты до салона, были пройдены, вероятно, менее чем за полминуты, но за это время я понял, зачем Соледад играла со мной в «горничную и миллионера». Она проверяла, насколько я подхожу для той роли, которую она мне определила. Возможно, если бы ей показалось, что я ни на что не годен, она изменила бы свой план, и я бы, став ненужной фигурой, исчез, не дожив до ланча.

А все-таки приятно было идти под руку с разодетой красавицей, да еще и будучи сам одет, как богач. И хотя шедшие за нами охранники с автоматами охраняли вовсе не меня, а Соледад, имея в отношении меня совершенно иные инструкции, тоскливого чувства человека, которого ведут под конвоем, я не испытывал.

Проходя через тамбур, я успел бросить взгляд на лагуну и обнаружил, что, судя по всему, «Дороти» перевели в западную лагуну, туда, где стояла крейсерская яхта, и был лагерь туристов. Вероятнее всего, эта яхта и лагерь были маскировкой для людей Соледад.

Двери в салон перед нами открыли два охранника, сделав это с таким подобострастием, что я даже готов был дать им на чай, если бы у меня, конечно, что-то было в карманах.

В салоне было полутемно, на окнах были установлены светонепроницаемые пластины. Свет погасили почти полностью, лишь над столиком в центре салона горела лампа вроде той, какие бывают над столами для игры в бридж. За столом в кресле сидел седовласый, стриженый ежиком джентльмен в белом костюме. Он явно нервничал, ощущая себя в ловушке.

— Потянет руку — сделай вид, что не замечаешь, — велела мне Соледад.

Увидев меня, мистер Купер-старший изобразил на лице подобие той дежурной улыбки, которую умел создавать президент Никсон. Кроме того, он действительно протянул мне руку, но я прошел мимо этой протянутой руки, не удостоив ее даже взглядом. Проворные охранники поставили мне кресло в трех шагах от стола, там, где круг света, падавший на стол, уже кончался. Я представил себе на секунду, как мог бы сесть в кресло при подобных обстоятельствах персонаж, которого мне было приказано играть, и потому, вероятно, заслужил одобрение Соледад.

— Нормально! — шепнула она, улыбаясь. — Теперь сделай вид, будто что-то шепчешь мне на ухо, потом поцелуй мне руку и укажи пальцем на вон то кресло напротив Купера. Там я буду сидеть.

В точности исполнив ее распоряжения, я развалился в кресле, затем, закинув ногу на ногу, достал сигару и чиркнул зажигалкой.

— Ваш супруг не слишком вежлив, миссис Родригес, — заметил Купер, — он ведет себя так, будто я у него в плену.

— В общем, все обстоит именно так, как ему это кажется, — кивнула Соледад. — Вне всякого сомнения, вы попали в трудное положение. Теперь жизни всех ваших людей, вашей невестки и вашего сына, который прилетел с вами сюда, зависят от него и его милосердия.

При этом она указала на меня. Боже мой, как бы мне хотелось, чтобы дело обстояло именно так!

— Вам не кажется, что моральные качества вашего супруга не слишком высоки? — проворчал Купер. — Мне кажется, он ведет себя бесчестно.

— Ваше счастье, сэр, что он не понимает по-английски, — зловеще усмехнулась Соледад, — иначе переговоры велись бы с вами совсем по-иному. Напротив, вероятно, многим из наших людей кажется, что он ведет себя слишком скромно, имея на руках такие козыри. Давайте прикинем, чем он располагает и что есть у вас? Вы деловой человек, у вас должны быть навыки оценки, не правда ли?

— Тем не менее можно было бы вести себя менее вызывающе, — пробурчал Купер. — Хорошо, давайте уточним наши позиции. Итак, Мэри Грин и Синди Уайт вместе с этой яхтой и золотом вами захвачены. С помощью маленького коварства вам удалось заманить меня сюда, разоружить двух моих телохранителей, а затем захватить мой самолет, моего сына и остальных пятерых сопровождающих. Все это преследовало какую-то цель или мне предлагается рассматривать это как неудачную шутку?

— Насчет того, что это преследовало какую-то цель, вы можете быть совершенно спокойны. Шутить Анхель не собирается. Конечно, вы могли подумать, что наша цель — примитивное получение выкупа за ваши жизни, но, уверяю вас, мы будем намного более великодушны. Мы готовы вернуть вам и всем вашим родственникам и служащим свободу, яхту и самолет со всем их содержимым, а также предоставить право беспрепятственно разгрузить с затонувшего галеона «Санта-Фернанда» все золото — а его там почти семьдесят пять тонн! — в обмен на одну небольшую, но дорогостоящую услугу. Вы еще не догадались, о чем пойдет речь, сэр?

— Не имею ни малейшего понятия, миссис Родригес, — мрачно произнес Купер, но я голову даю на отсечение — он уже понял, что с него требуют. И, как мне показалось, он предпочел бы уйти на дно со связанными руками и грузом на ногах, предпочел бы навеки распроститься с «Дороти», Синди и даже собственным сыном, лишь бы не оказывать нам ту услугу, которую имела в виду Соледад.

— Хорошо, — улыбнулась Соледад, — я постараюсь пояснить, о чем пойдет речь. Как известно, на острове Хайди в данный момент развернулись события, весьма неприятные для сеньора Педро Лопеса и моего хорошего знакомого Хорхе дель Браво. Неведомо откуда на нашем вполне благопристойном острове появились коммунисты, которые весьма серьезно взялись за свержение режима. Судя по сообщениям радио, там идут большие бои, и партизаны явно одерживают верх. Неужели вам нечего сказать по поводу этих событий?

— Я не занимаюсь политикой, мэм, — побагровев немного, попытался откреститься Купер, но даже мне было ясно — Соледад бьет в точку.

— А я и не утверждаю, что ваша акция преследует политические цели, — Соледад улыбнулась так мило, что я залюбовался. — Я вовсе не подозреваю вас в сочувствии или сотрудничестве с КГБ. Ваши цели здесь — чисто меркантильные. Правда, речь идет о таких дивидендах, что они обеспечат вам значительно большую политическую власть, чем у всех президентов, вместе взятых. Неужели я ошибаюсь?

В этот момент ко мне подошел один из охранников и, наклонившись к уху, прошептал:

— Рюмку коньяка, сеньор?

Я утвердительно кивнул так, как учила меня Соледад.

Купер покосился на меня, взгляд его был тревожен. Очень могло случиться, что речь идет о решении вопроса, подвергать его, Купера, пыткам или нет…

Коньяк появился через несколько минут, я осушил рюмку и отправил в рот маленький кусочек обсахаренного лимона.

— Знаете, миссис Родригес, — явно беспокоясь за свое здоровье, произнес Купер, — я вижу, что у вас достаточно много информации по вопросу о Хайди, но вы должны понять меня правильно…

— В этом вы можете не сомневаться, сэр, — ухмыльнулась Соледад, — мы уже давно понимаем вас правильно, а вот вы пока еще не понимаете или не хотите понять того, что может вам грозить из-за вашей недальновидности.

Ко мне снова подошел охранник и прошептал в ухо:

— Сейчас покажи, что ты не согласен со мной. Как и было условлено, я со строгим лицом покачал двумя пальцами из стороны в сторону.

Мой жест опять вызвал какое-то беспокойство мистера Купера, и от этого мне стало очень смешно, хотя я и должен был, наверно, прежде всего думать о том, как обойдутся со мной после завершения этой комедии. Не знаю точно, как выглядела моя улыбка со стороны, но, по-моему, она получилась очень зловещей, так как Купер сразу после этого очень сильно сдал.

— Ваш супруг действительно не понимает по-английски? — обеспокоено спросил он, бросая на меня еще один испуганный — это уж точно! — взгляд.

— Ну, кое-что, конечно, понимает, — вальяжно ответила Соледад, — но, к сожалению, не владеет разговорным языком.

— Как вам кажется, миссис Родригес, — с превеликой осторожностью произнес Купер, — ваш супруг до конца сознает, какой контрольный пакет он желает получить?

Черт меня дернул, но я утвердительно кивнул! Охранник, стоявший за моей

спиной, напрягся, я почуял, что могу не прожить даже нескольких секунд, если Соледад моя инициатива не понравится. Но она только мило улыбнулась, и сказала:

— Слова «контрольный пакет» он понимает без перевода.

Я опять улыбнулся, а мистер Купер сказал:

— Я согласен, сэр.

Охранник нагнулся к моему уху и велел:

— Вставай, выходи из салона и иди к себе в каюту! Я утвердительно кивнул, а затем встал и, не глядя на Купера, прошел мимо Соледад. Тут мне пришла в голову фантазия, которая опять-таки, наверно, могла стоить жизни. Я взял Соледад за запястье и поцеловал ее надушенную ручку. Ответом была милая улыбка, но кто знает, что за ней скрывалось?

Кое-что о Соледад

Охранники почтительно сопроводили меня до дверей каюты, но когда я вошел туда, заперли на ключ.

Я снял с себя все одеяние и повесил в гардероб, плюхнулся на кровать в одних плавках и закинул руки за голову. Похоже, моя миссия кончалась и очень скоро сеньора Родригес могла овдоветь. Сеньор Родригес мог умереть от сердечного приступа, от солнечного удара или погибнуть в авиационной катастрофе, правда, так и не узнав, зачем он, собственно, был нужен.

На душе стало препаршиво. Обращаться к Господу Богу, как я понял, для меня было бесполезно, ибо я нагрешил столько, что геенна огненная должна была поглотить меня с головой. Не было, к сожалению, и полной уверенности в том, что Бога не существует, а мои неприятности, начавшиеся со дня рождения, на этом закончатся.

Провалялся я так примерно два часа. Потом услышал, как скрежещет замок, и сердце у меня на секунду остановилось. Очень велика была вероятность того, что пришла мадам с острой и хорошо отточенной косой.

Пришла мадам, но не та. Явилась Соледад. Видимо, она только что закончила переговоры с Купером и была, судя по всему, весьма счастлива от их исхода.

— Победа! — сказала она, сияя. — Ты мне очень помог, Анхель, и я хочу тебя поблагодарить Оранжевое платье она стащила через голову, и через минуту на ней не осталось ни клочка одежды. Даже серьги сняла.

— Как я тебе нравлюсь, бэби? — Соледад отставила одну ногу, уперла руки в бока, крутнулась на одной ноге, изящно подогнув вторую.

— Идем в душ, — она схватила меня за руку и потянула за собой. В душе она спустила с меня плавки и обняла за талию, щекоча курчавыми жесткими волосками тот инструмент, который намеревалась привести в действие. Пустив теплую воду, которая полилась сверху на наши головы и заструилась ручейками по и без того влажной от пота коже, Соледад спросила:

— Ты боишься меня? Скажи честно!

— Боюсь, — ответил я, ничуть не покривив душой, — ты красивая, но опасная змея.

— Это хорошо, что ты боишься, — заметила Соледад, — и хорошо, что не врешь. А я тебя ничуть не боюсь, хотя ты большой, сильный и наверняка можешь убить меня несколькими способами, не выходя из каюты.

— Это потому, что ты уверена в своих ребятах, — предположил я, — ты знаешь, что по первому твоему писку они вышибут двери и сделают из меня… я даже не знаю что.

— Дело не только в этом, — опуская свои пышные волосы ко мне на грудь и припадая щекой, сказала Соледад. — Я вообще не боюсь смерти. Мне интересно, как она приходит к другим, и будет любопытно испытать это самой. Жаль, что это нельзя будет повторить дважды.

Набрав в ладонь темно-зеленого, пахнущего яблоками шампуня, Соледад присела на корточки и стала мылить мои мужские части. Она делала это с явным удовольствием, и нежность ее рук не прошла бесследно.

— В первый раз я стояла к тебе спиной и не разглядела… — Соледад отступила на шаг, положила на ладонь крепкую напрягшуюся трубку, пульсирующую от прилива крови, а потом погладила ее сверху второй ладошкой.

Пена была смыта, и она упала на колени… Влажные губы, легкий укус зубов, небо, пупырышки горячего скользкого языка. Ладони, скользящие по моим бокам, волосы, мокрые и щекочущие живот, — я млел от восторга и, подогнув колени, чуть-чуть покачивался. Она словно бы высасывала из меня леденящий страх перед самой собой.

Но я все равно боялся, пусть где-то очень глубоко, на каком-то десятом уровне подсознания. Кто знает, что будет через секунду? Ведь какой-нибудь парень из ее команды мог неслышно войти в комнату и подойти к той стенке, к которой обращена моя спина, с пистолетом. Они могли заранее обусловить всю процедуру, и Соледад не случайно стоит на коленях. Пластик, из которого сделана перегородка между ванной и туалетом, тонкий, и моя тень сквозь него просвечивает. Один выстрел в абрис моего затылка со стороны туалета — и все!

Тем не менее все это не сказывалось на состоянии пениса. Слишком активно и жадно занималась им Соледад. То ли она любила запах свежих яблок, то ли ей нравился сам предмет, но она не спешила выпустить изо рта эту незажигающуюся сигару. Соледад извивалась, тряслась, дергалась, откидывала или, наоборот, наклоняла голову, причмокивала и в конце концов застонала…

— Прелесть! — пробормотала она, встав на ноги и выключая воду. — Теперь — в постель!

Не тратя времени на то, чтобы хотя бы стереть воду, мы выскочили из душа и упали на простыню. Большая, красивая, розовая лягушка, мокрая и скользкая, но почему-то очень горячая навалилась мне на грудь. Обрушились мне на лицо тяжелые мокрые волосы, проворная ладошка, пошарив у себя под животом, нашла то, что искала. Меня укололи курчавинки уже других волос, потом под легким нажимом ее руки одно воткнулось в другое… Начался сеанс игры на виолончели, в которую вдруг преобразилась розовая лягушка, только смычок я почему-то держал ногами. У обычных виолончелей когтей не бывает, но эта была исключением. Десять жадных неутомимых коготков скребли мне спину. Точно также еще ни один зоолог, начиная с Карла Линнея, про которого я что-то учил в школе, не обнаруживал у виолончелей губ, зубов и языка. Губы виолончели мягко пощипывали мне щеки, шею, грудь, волосы на груди, опять шею, нос, глаз, ухо, рот, опять шею, опять грудь. А зубы чуть-чуть, но очень приятно, прикусывали кожу, цапали меня за совершенно не нужные мне рудиментарные соски, печально напоминавшие мне, что я мог родиться и женщиной, что наверняка уберегло бы меня от многих неприятных приключений… Когда-то матушка говорила мне, что она очень хотела иметь девочку и назвать ее Кармелой. Я никогда не страдал транссексуальностью, но все же не раз пытался представить себе, как бы я вел себя, если бы родился Кармелой Браун. Единственным минусом, с моей точки зрения, была возможность забеременеть, — все остальное — чистые плюсы. Ведь мне, чтобы влиять на дела в родном графстве или городе, пришлось бы учиться, пробиваться, зарабатывать деньги, а Кармеле Браун для этого пришлось бы сделать самую малость — выйти замуж за мэра или шерифа, банкира или владельца колбасной фабрики. Причем, если Ричард Браун даже чисто теоретически выше этих постов и положений вряд ли сумел подняться бы, то Кармела вполне могла стать супругой генерала, верховного судьи штата, сенатора, президента, наконец.

Впрочем, положение мужчины, в некоторых случаях, все же предпочтительнее. Правда, я не совсем понимал, что происходит: то ли я играю своим ножным смычком на этой гладкой и когтистой виолончели, то ли это виолончель играет на мне. Чтобы разобраться наконец, я подмял свою музыку под себя и заиграл что-то очень быстрое — я в жизни не прикасался к настоящим смычковым инструментам, даже к фидлу, а потому ни одной пьесы, разумеется, не знал.

— А ты зверь… — прохрипела Соледад, и ее зубы впились мне в плечо, правда, не очень больно, но след остался. Оторвавшись от моего мяса, она зажмурилась, напряженно стиснула зубы, сжала крепче объятия, задержала дыхание и наконец заорала.

Там внутри все было словно в оливковом масле, смычок словно ездил взад-вперед, будто мальчишка по ледяной горке, привязанный за пояс резиновым амортизатором. Такой аттракцион я видал в Канаде, куда однажды ездил на Рождество…

В этой проклятой Соледад все было прекрасно. Волосы, черными струйками застывшей нефти стекавшие по подушке, временами казались щупальцами какого-то странного и опасного, но манящего к себе животного. Тонко вздрагивавшие ресницы над закрытыми глазами, ноздри и рот, обдававшие меня теплым и тревожащим ароматом каких-то цитрусовых дезодорантов для зубов, сами зубы, наконец, поблескивавшие из-под больших влажных губ, которые она время от времени обмахивала кончиком алого языка — все это было нацелено на одно: будить жгучую, сводящую с ума страсть. Но при этом, как ни парадоксально, вовсе не хотелось, разогнавшись до бешеной скорости, полететь

в пропасть. Напротив, хотелось как можно дольше, может быть, даже вечно, лежать на этом смуглом, танцующем, играющем, извивающемся теле, в объятиях этих ритмично вздрагивающих ляжек. Хотелось, чтобы эти гибкие, ласковые, обманчиво-ленивые руки, то бессильно падавшие в стороны, то вползавшие мне на плечи, то вдруг с жаром скользящие по спине и бокам, никогда не прекращали этой непредсказуемой игры. А груди — с моей точки зрения самое великолепное, чем располагала Соледад! Утром, когда мы играли в миллионера и горничную, я их не видел и ощущал лишь сквозь платье. Сейчас они были подо мной, нагие, свободные, дышащие зноем и поблескивающие от пота, украшенные высокими коническими сосками. Боже мой! Изначальное назначение этих чудных наростов на теле всякой женщины точно такое же, как у коровьего вымени! Я уже сравнивал однажды женскую грудь с коровьим выменем, когда описывал пробуждение после взятия Лос-Панчоса. Но у супруги мэра Мануэлы Морено, этой суперписклявой супертолстухи, действительно были такие груди, что впору было спрашивать о суточном надое, к тому же дряблые и украшенные какими-то прыщами и бородавками. Вероятно, если б я был не пьян так сильно, то застрелился бы, но не полез к ней в постель. Что же касается Соледад, то мне казалось, наоборот, чудовищной несправедливостью, что эти упругие, ласкающие глаза, руки и губы предметы, источающие дурманящий аромат (в подборе букета запахов Соледад была неповторима!), так чутко вздрагивающие от прикосновения пальца, щеки, носа — всего лишь молочные железы человеческой самки! Точно так же меня оскорбляло сознание того, что вообще весь этот фейерверк, каскад, водопад наслаждений, низвергнутых на меня Соледад, — всего лишь естественная случка двух приматов, акт полового размножения! Я не

сомневался, конечно, что Соледад приняла все меры контрацепции, но ведь именно деторождение, убогий, животный процесс и ничто другое лежит в основе любви и страсти между мужчиной и женщиной. Вот это осознание несоответствия ощущений реальной значимости процесса меня угнетало всегда. С одной стороны, по тебе пробегают волны высоких чувств, с другой — ощущаешь грубость и низменность всего этого. Впрочем, случай с Соледад имел существенную особенность. Все женщины, которые мне встречались до этого (Мэри, Синди, Марсела не составляли исключения), даже очень красивые и почти не уступающие в этом Соледад, во время сношения менялись не в лучшую сторону. Проще сказать, они дурнели, лицо приобретало какой-то иной, грубый вид, на лице появлялись какие-то пятна, морщины, ложбины, отчего партнерша выглядела на десять лет старше, чем на самом деле.

У Соледад лицо тоже менялось, но… в лучшую сторону. Она хорошела, хотя куда уж дальше ей вроде бы хорошеть. Лицо становилось более тонким, его озарял какой-то дополнительный, почти потусторонний, из глубин души идущий свет. Позже я понял, отчего это происходило. В обычное время Соледад все время кого-то играла, держала на лице маску того персонажа, которым хотела казаться. Предаваясь страсти, она становилась естественной, теряя эту маску на то время, пока шло сношение. Едва же все кончалось, как она опять обретала контроль над своим лицом и превращалась в один из бесчисленного множества типажей, которые у нее были в запасе. И хотя актерский дар у нее, несомненно, был неплохой, лживость маски, вероятно, ощущалась подсознательно, а фальшь на лице всегда заставляет воспринимать его менее красивым, чем оно кажется в естественном состоянии.

Сколько бы ни хотелось мне продлить все это сладкое, бесстыдное удовольствие, кончиться оно все же должно было. Соледад разряжалась уже пять раз и каждый раз угощала меня залпом порывистых, жадных поцелуев и укусов, крепкими объятиями рук и ног. Ее шестой раз точно совпал с моим единственным, но долгожданным, а оттого очень сильным. По-моему, я даже на секунду потерял сознание…

… — Вам понравилось быть моим мужем, мистер Родригес? — спросила Соледад, когда я, все еще лежа у нее между ног, тихо гладил ей волосы и прикасался губами к липким от пота плечам.

— У меня нет слов, — пробормотал я, проводя ладонями по ее выбритым подмышкам и ласковой коже рук.

— Нет слов сказать, что вам не понравилось? — Соледад чуть сдвинула ноги, вероятно, для того, чтобы подольше не отпускать пенис, который постепенно слабел.

— Наоборот, — произнес я, кое-как восстанавливая дыхание.

— Значит, понравилось все-таки?

— Конечно… — я подул ей в ухо.

— Тогда выдерни его… — лениво приказала она. Это был подвох: она не отпускала. Видно, она умела так управлять мышцами на входе во влагалище, что они, сжимаясь, не давали вынуть головку.

— Отдай! — попросил я, ощущая, что скорее я разорву свой самый ценный орган, но не вытащу его из плена.

— Ишь ты, чего захотел! — самодовольно заявила Соледад. — Это судорога, теперь ты навечно составишь со мной единое целое. Ты раб моей дырки, понятно? Тебе не освободиться иначе, как путем ампутации.

— Судороги бывают только со страху, — сказал я, — например, когда кто-то внезапно застает нас за этим делом. Ты это нарочно сделала. Да и когда случаются такие судороги, все исправляется каким-то расслабляющим уколом.

— Хорошо, — ухмыльнулась Соледад, — пусть так. Но я тебя все равно не отпущу.

— А если я захочу пи-пи?

— Тогда я позову своих парней, и они отрежут тебе эту штуку, — в этот момент мне припомнились страшные россказни Марселы, и я с большой внутренней тревогой, но внешне очень беззаботно произнес:

— Я и забыл, что твой любимый деликатес — это пенис, зажаренный на угольях с луком, перцем и под острейшим томатным соусом.

— Кто тебе это сказал? — спросила она очень серьезно, и тут я ощутил уже самый настоящий страх.

— Об этом говорит весь Хайди, — пробормотал я.

— Самое смешное, что это правда, — сказала она и отпустила меня на волю. Я поспешно лег рядом с ней.

— Ты действительно… — пробормотал я, не решаясь договорить.

— Да, — сказала Соледад, обвивая рукой мою шею, — я грешу каннибализмом, это правда. Я хочу попробовать все мыслимое и немыслимое. А мои люди, ужасаясь, одновременно видят во мне сверхчеловека. К тому же я удовлетворяю естественную женскую страсть — приготовить блюдо, которое никто не готовил. И еще — мне хотелось превзойти в жестокости самого Хорхе дель Браво. Его называют «людоедом», но он не съел ни куска человеческого мяса, а я съела фунтов двести. Ты просто не представляешь, какое наслаждение побеседовать с человеком, очаровать его, а потом убить, разделать и съесть!

— Со мной будет то же самое? — поинтересовался я на всякий случай.

— Не знаю! — лукаво улыбнулась Соледад. — Я еще не решила. Женское мясо вкуснее, мягче, особенно филейные части, прямо тают во рту. Немного напоминают молодого поросенка. Ты пробовал кочинильяс? Вот если приготовить с теми же приправами попку от Марселы или Синди, ты пальчики оближешь!

— А от Мэри не подойдет? — спросил я.

— Она жестковата. Когда мы баловались с ней в душе, я все время испытывала чувство, что это мужчина. Мышцы — их у нее много. Из нее получился бы неплохой фарш, из которого можно было бы сделать котлеты или колбаски. А кровяные колбаски из человечины — это просто объедение! Только надо уметь приготовить!

Странно, но меня не тошнило. Соледад рассуждала о людоедстве так, будто это было самое обычное дело, и у меня, как это ни ужасно, даже появилось подсознательное желание… попробовать.

— Когда приготавливаешь пенис, — продолжила свою кулинарно-каннибальскую лекцию Соледад, — очень важно, чтобы он был наполнен кровью и надо не дать ей стечь, когда отрезаешь его у живого человека. А резать надо обязательно у живого! Перед тем как его отрезать, надо возбудить его, затем перевязать натуго у самого корня, после чего просунуть сквозь мочеиспускательный канал спицу так, чтобы конец спицы просовывался чуть выше места перевязки. Резать надо много выше перевязки, а потом сразу же стянуть узел. С помощью спицы можно промыть и прочистить канал…

Вот эти подробности мне не понравились. Уж очень явственно я представил себе, как Соледад будет приготовлять свое фирменное блюдо из моего материала.

— А отчего ты такая кровожадная? — спросил я, проводя кончиками пальцев по остриям сосков ее грудей.

— Во мне течет кровь одного из индейских племен из группы караибов, которые очень любили кушать побежденных врагов. От этого и я люблю тоже. Это дурная наследственность, — поглаживая меня по груди, ответила Соледад. — Кроме того, у меня было очень бедное и жестокое детство. Меня бросили родители, я никогда не видела ни отца, ни матери. В приюте была жуткая и очень суровая дисциплина, сестра Долорес, которая им заведовала и обучала нас грамоте, зверствовала, как настоящая садистка. Правда, у нее не было

богатой фантазии, но она страстно любила сечь девочек розгами. У нее даже румянец появлялся, глаза блестели, как масляные, и она все обставляла очень торжественно. Обреченную приводили непременно в большой зал, где все воспитанницы стояли вдоль стен с молитвенниками, горели свечи, освещая тусклым светом скамью. Туда ложилась наказуемая, а сестра Долорес вымачивала розгу в морской воде, сладострастно улыбалась, а потом била… По-моему, она кончала от этого, потому что с каждым разом все больше зверела, хлестала чаще, а последний удар наносила со стоном. Самое интересное, что, хотя почти все девчонки боялись ее, я была в нее влюблена! Все ходили по струночке, боялись сделать лишнее движение, а я назло делала всякие поступки, о которых ни одна воспитанница и подумать не смела. Мне нравилось, когда меня пороли, поскольку это делала Долорес. Когда мне было уже двенадцать, Долорес заметила эту страсть, и я призналась ей в любви. Тогда она стала сечь меня в своей комнате, один на один, очень больно и жестоко, до крови. Но потом однажды ей захотелось самой испробовать, и тогда она приказала мне высечь самое себя. Я испугалась, но выполнила и почуяла сама, какое наслаждение причинять боль… Потом она заставляла меня вводить ей во влагалище свечку и дергать взад-вперед, целовать груди и тискать их. А она в это время почесывала мне пальцем половую щель… Мне было приятно и стыдно, но по-настоящему я ничего не понимала. А Долорес, которой было лет тридцать пять, напротив, каждый раз бурно кончала и зажимала самой себе рот, чтобы ее крики не услышали дети. Она, по-моему, очень привязалась ко мне, перестала меня сечь на людях, прощала мне все, и тогда наши глупые девчонки решили, что я доношу на них. Боже, как они меня избили! Я была вся в синяках, от лба до пяток. Я болела очень долго, все думали, что я умру, а многие думали, что если я выживу, то стану калекой или уродом. Но мне было тринадцать лет, я не только выжила, но и не стала уродом. Пока я лежала в больнице, мне пришла в голову идея отомстить всем тем, кто меня бил. Я знала, что в подвале нашего монастыря травили крыс и осталось много маиса, протравленного мышьяком. Я набрала этого маиса в целлофановый пакет, а потом, пробравшись на кухню, подсыпала его в котел. Мне удалось отравить насмерть пятнадцать человек сразу, но при этом, как ни странно, я ни чуточки об этом не пожалела. К сожалению, меня очень легко вычислили. Одна девочка из тех, кто отделался только легким отравлением, узнав, что их отравили мышьяком, вспомнила, что видела, как я лазила в подвал… Меня арестовала полиция. В тюрьме Сан-Исидро меня держали в одиночке, камере предварительного заключения. В первую же ночь меня изнасиловал надзиратель! Когда я пришла к следователю, вся избитая и разодранная, он сказал: «Бедная девочка! Мне тебя так жалко! Я обязательно разберусь с этими скотами!» А ночью меня насиловали уже пятеро подряд, и я едва осталась жива. Я все подтвердила, все, что ни спрашивал следователь, даже подписала какие-то совсем лишние и не относящиеся к моему делу показания, по обвинению некого Гаспаро Гомеса в принадлежности к коммунистам. Его потом повесили. А мне навесили как несовершеннолетней, вместо смертной казни, десять лет тюрьмы. Тут я сидела в общей камере с десятью девками от тринадцати до двадцати лет. Это был сплошной лесбос и жестокие драки. Я стала любовницей Марион, ее кличка была «Вампир». Она сразу взяла меня под опеку — я уже знала, как надо ублажать сильных. Три

года я спала с ней и привязалась так, как жена к любимому мужу. Но потом появилась Мерседес, новенькая. Марион бросила меня, и тогда я ночью зарезала их обеих черенком ложки. Ух, как меня стали бояться! Правда, никто меня не выдал, хотя тюремная администрация долго разбиралась в этом убийстве. Всех тех, кто сидел в камере по моем прибытии, уже освободили, а к тому моменту, когда мне исполнилось восемнадцать и я отмотала уже половину срока, в камере не было никого с большим тюремным стажем: какие-то воровки, проституточки, хулиганки, торговки наркотиками с рук — сущая ерунда. Я стала всеми командовать и сама завела любовницу, а потом даже двух. Одна из них тайком стала сожительствовать еще с одной заключенной, и я задала им перцу! Ту, изменницу, я окунула головой в парашу и держала до тех пор, пока она не умерла, а вторую, совратительницу, избила табуреткой до того, что она через три дня сдохла. Но это уже не сошло, и мне вынесли смертный приговор. Вешать меня должны были на тюремном дворе, я уже сидела в камере смертников и видела, как готовят виселицу. На казнь приехал посмотреть сам Хорхе дель Браво. Меня вывели во двор, подвели под петлю, стали зачитывать приговор… Я стояла уже с петлей на шее, когда вдруг священник, напутствовавший меня, вспомнил, что перед казнью, по обычаю, надо было спросить у приговоренной последнее желание. Хорхе дель Браво строго посмотрел на начальника тюрьмы — он очень не любит, когда нарушают обычаи. С меня сняли петлю и спросили, чего бы я хотела пожелать перед казнью. Я ответила, что хотела бы наконец по-настоящему переспать с мужчиной. Хорхе это понравилось, и он сказал: «Повесить мы ее успеем! Отведите ее ко мне!» Меня отвезли на одну из его вилл, вымыли в трех водах, выбрили все волосы, осмотрели и проверили анализами на все венерические и не венерические болезни, а потом подарили Хорхе дель Браво. После той ночи он сказал: «В тюрьме тебе не место! Приговор можно привести в исполнение когда угодно, а пока ты станешь вице-мисс Хайди!» И я стала ей всего через год после того, как стала дежурной любовницей дель Браво. Когда я выиграла корону первой вице-мисс — ты, наверно, знаешь от Марселы, что мисс Хайди неизменно становится дочь Лопеса, — Хорхе познакомил меня с многими военными и полицейскими, даже с самим Лопесом и с его братом — секретным Паскуалем. Среди всех этих обезьян был один крупный негодяй, который в обход Хорхе дель Браво создал систему сбора дани с пиратов. Это был контр-адмирал Ордоньес, начальник береговой охраны. Хорхе поручил мне кое-что выведать у него, а самое главное — предложить ему побег за границу, чтобы он попался с поличным. Все вышло о'кей, и Ордоньес попался. После этого Хорхе сказал, что дань с береговых воров и пиратов буду собирать я, ибо больше он никому не верит. С тех пор я и работаю в этом бизнесе. Сорок процентов плачу в казну — то есть Хорхе дель Браво, а остальное беру себе. Могу сообщить по секрету, что чистая прибыль чуть более миллиона долларов в год. Но самое главное — я получила власть над людьми — я могу убивать, пытать, съедать их, и мне ничего не грозит! Во всяком случае, по линии закона. Пока у власти в стране Лопес, а Хорхе дель Браво — пророк его, пока у меня дружеские отношения с этими юношами, меня никто не сможет вновь притащить на виселицу. На Хайди у меня полно своих людей, которые без меня — ничто. Они у меня есть и на других островах Антил, и в Штатах, и в Бразилии, и в Венесуэле, и в Колумбии. Но вот мистер Джералд Купер-старший…

— Как я понял, он хочет свергнуть Лопеса, и следовательно, я выполнял его задание в конечном итоге?

Соледад грустно усмехнулась, задумчиво глядя на меня. Я только поежился — опять сболтнул лишнее.

— Да, — ответила Соледад, — вы все, кто был заброшен на Хайди, играли в его команде. Но, конечно, вам ни черта не сказали и не собирались говорить. Вы — только запал к заранее подготовленной бочке с порохом. Сколько вас было в группе?

— Семь человек, шесть мужчин и женщина.

— Эта та, которую зовут Киска?

— Да.

— Знаешь, мне до ужаса хочется рассказать тебе все, — Соледад потянулась, вытянув руки за головой, — это обычное женское качество — болтливость. Но если я это сделаю, то мне придется тут же тебя убить. Понимаешь, тут же! Или покончить с собой.

— Ты считаешь меня своим врагом?

— Хм… А ты хотел бы стать мне другом?

— Вообще, был бы не против.

— Неоригинально! Каждый, кого прижмешь, хочет быть другом.

— Поступи оригинальней: предложи дружбу тому, кто прижат.

Соледад усмехнулась, как видно, она любила всякие словесные выверты. Не думаю, чтобы она всерьез задумалась над моим предложением, но тем не менее сказала:

— Друг — это человек, который может тебе чем-то помочь. Я могу тебе даровать жизнь. Могу подарить десяток или сотню золотых брусков, которые сложены в коридоре. Могу сделать хозяином этой яхты и вообще всего золота, могу выйти за тебя замуж, могу женить тебя на Синди, Мэри, Марселе… Все это — дружеские услуги с моей стороны. А что я могу ждать от тебя? Ты неплох в постели, поскольку еще довольно молод, но неизвестно, насколько тебя хватит. Ты хороший солдат, я знаю, что Хайди для тебя не первая война, но у меня немало хороших бойцов, наверняка найдутся и те, что получше. Ты можешь мне рассказать о том, как вас готовили, как набирали для этой операции, — но это я знаю лучше тебя. Можешь рассказать о том, как вы действовали на Хайди в первые три дня после десанта, как сцапали Паскуаля Лопеса и Марселу, наконец, как тебе удалось выбраться вместе с ней оттуда, где все прочие погибли…

— Все погибли? — спросил я.

— Да, все, кроме одного, не считая вас с Марселой. Его зовут Капитан. Он был командиром вашей группы, верно? Твоя кличка — Капрал. Малыш, Пушка, Камикадзе, Комиссар, перешедший на вашу сторону Китаец Чарли и трое носильщиков из Лос-Панчоса погибли на асиенде «Лопес-23». Кстати, именно Чарли взорвал асиенду. Он, по словам Капитана, вырываясь из рук схвативших его коммандос, наступил ногой на пульт, которым Паскуаль управлял своей асиендой, и все взлетело на воздух. Капитана нашли живым. Сейчас он в госпитале службы безопасности… Ему вкололи специальный препарат, и теперь мы знаем все то, чем ты мог бы нас порадовать. Вот видишь, я опять оказала тебе дружескую услугу, а чем ответишь ты? У тебя же ничего нет за душой… Ты мне можешь пригодиться, конечно, как сегодня пригодился. Но это я придумала тебе роль в своем спектакле, а могла бы и не придумать. А зачем, как ты думаешь?

— У меня на это логики не хватит, — пробормотал я, чувствуя какой-то стыд оттого, что Соледад так легко сбросила меня в грязь и поставила на место.

— Поясню. Хорхе дель Браво — известная фигура. Все, что вокруг него — мужчины и женщины, старики и дети — все это отслеживается спецслужбами, у которых есть интерес на Хайди. Я для мистера Купера не загадка — он знает, что я любовница дель Браво и всего хайдийского генералитета. Он знает, чего хочу я, знает, чего ждать от Хорхе. Но он не знает тебя. Ты темная лошадка, неведомая фигура! Если бы он был убежден, что я работаю только на дель Браво, то наверняка отказался бы выполнить мои условия. Потому что есть еще один тип, который сразу поймет, откуда дует ветер. И узнав, что Купер исчез где-то в районе Хайди, он сразу бросится искать его у дель Браво. Тогда ему оставалось бы только тянуть время на переговорах, не говоря ни да, ни нет, потому что он был бы убежден, что минимум через сутки дель Браво вынужден будет его отпустить и расшаркаться от извинений. А тут появляешься ты — фамилия Анхель Родригес ему ничего не говорит, к тому же она совершенно не обязательно подлинная. Есть загадочный, разодетый тип, с замашками аристократа, со спортивной фигурой и здоровенными кулаками, вокруг которого все, и даже сама Королева Соледад, танцуют на задних лапках… Обо мне-то Купер знал, а вот о тебе — нет. Да еще оказывается, что ты — мой муж! Психологический удар в солнечное сплетение или в пах — вот что мы ему приготовили. И сработало! Он не продержался и часа!

— Да, — покачал головой я, — такую хитрость может придумать только женщина! Если за него кто-то может похлопотать перед дель Браво, то перед этим страшным мафиози Родригесом у него защиты нет. А если ты ему прокрутила пленки, которые показывала нам вчера, то у него возникла повышенная забота о своем здоровье.

— Увы, он совершил свою последнюю сделку! — с притворной скорбью в голосе сообщила Соледад. — Через десять минут, — она поглядела на мерцающие стенные часы, — его самолет поднимется в воздух и возьмет курс на Хайди. Наш пилот выведет его на Акулью отмель и выпрыгнет на планирующем парашюте с маленьким воздушным винтом за спиной. Парапланист через полчаса приводнится в нашей бухте, а самолет Купера вместе с его подручными врежется в воду. Примерно к ночи начнется ураган — и концы в воду, а Акулья банка трупов не отдает.

— А этот тип, который знает дель Браво, он не вмешается?

— Вмешается. Но будет уже поздно, — уверенно ответила Соледад, и мне вдруг стало не по себе оттого, что я так просто, спокойно беседую с этой красавицей жараракой о делах подлых, мерзких и вероломных.

Видно, в моих глазах что-то такое промелькнуло, потому что Соледад поглядела на меня очень неласково.

— Все. Больше ничего не спрашивай. Иначе — убью! Ты узнал ровно столько, чтобы висеть между жизнью и смертью. Я здесь вовсе не затем, чтобы говорить о делах. Я получила редкую возможность поразвлечься и расслабиться. Впереди три дня урагана, это только по прогнозам синоптиков, которые врут безбожно. Нам придется стоять здесь безвылазно, пока океан не уймется.

Из-за окна каюты донесся рев моторов взлетающего гидроплана. Бедный Купер!

Соледад послушала, как эти моторы несут Купера на съедение акулам, и сказала:

— Сейчас я уйду, мне нужно будет проконтролировать, как все это закончится. А к тебе пришлю Марселу, по-моему, уже время ланча. Больше двух раз ее не трахай, а то к вечеру останешься пустым.

Соледад оделась, предварительно ополоснувшись в душе, и, шелестя волосами, долго причесывалась, суша волосы феном. Потом ее выпустили из каюты, а я остался сидеть взаперти. Минут через пятнадцать в каюту пропустили Марселу с подносом, на котором стояла бутылка кока-колы, гамбургер с булкой, мороженое с накрошенным бананом.

— Привет! — сказала Марсела с сочувствием. — Ты сидишь под арестом, и проклятая тюремщица Соледад подвергает тебя изнасилованиям?

— Вроде того, — кивнул я, — хотя насчет изнасилования — это слишком сильно сказано.

Марселочка прибыла в своем (точнее, позаимствованном у Мэри и Синди) зеленом купальничке, на нее мне было смотреть приятно, но — не более того. Кока-кола и гамбургер привлекали меня много больше, мороженое — тоже.

— Тебя кормили? — спросил я, пытаясь быть джентльменом, но слава Богу, делиться гамбургером мне не пришлось.

— Мэри сидит на компьютере, словно нанятая, и ругается, потому что ее под охраной заставили готовить завтрак, а потом ланч на всю эту банду, которая у нас на борту. Их тут десять, не считая Соледад. Завтраком накормили и Купера, который только что улетел. Соледад отпустила их всех на гидроплане, кроме Купера-младшего. Его и Синди заперли в каюте напротив нашей. Пост ООН разоружен, этих бразильцев вместе с комиссаром поймали на заре, без единого выстрела. Их держат в вертолетном ангаре. Рядом, метрах в пятидесяти от нас, стоит яхта Соледад. Там держат пленных шведов с «Ульрики», — Марсела шепотом выпалила мне всю известную ей обстановку.

— А ты где сидишь? — спросил я.

— Вообще-то в соседней каюте, ближе к корме. А Мэри — через каюту, ближе к носу. Но нас постоянно выводят. Мэри — потому что работает на компьютерах, без нее к ним никто не может подойти. А меня — потому что Соледад считает меня самой глупой и думает, что я ее больше всех боюсь. Я ее и правда боюсь, но не настолько, насколько она думает. А я, между прочим, пока хожу туда-сюда по яхте, кое-что подмечаю. Вся банда разделена на три группы. Одни на берегу, сторожат бразильцев. Другие — на яхте Соледад, которая называется «Орион». На носу у нее стоит пушка, которая убирается под палубу, а ближе к середине — два больших пулемета, они тоже убираются под палубу. Просто я видела, как их поднимали и чистили, а потом опускали. Соледад знает, что мы с Мэри не сможем договориться. Она хитрая.

Пока она тараторила, я съел все, что было на подносе, не тронув только стекло и фарфор. Жизненный тонус прибыл, поднялся.

— Ну, как тебе Соледад? — спросила Марсела с плохо скрываемой ревностью.

— Только не говори, что у вас ничего не было и вы два часа беседовали о Священном Писании…

— А я и не буду этого утверждать, — ответил я. — Тебе обстоятельно рассказать, с подробностями?

— Но она не могла тебе не понравиться, — Марселочка явно настырничала, — я знаю эту гадину, она кого угодно сведет с ума. Но не потому, что ей кто-то нравится, а потому, что ей от кого-то что-то нужно.

— Она же профессионалка, — сказал я, пожав плечами, — ей положено использовать секс в целях производства прибыли и создания прибавочной стоимости… Так сказал наш великий учитель Карл Маркс.

— Я тоже шлюха, — проворчала Марсела, — заработок есть заработок, но если клиент мне выплачивал оговоренную сумму, я никогда не высасывала из него больше, чем нужно. А она со всех тянула подарки, очаровывала тех, кого не только что не любила, а ненавидела смертной ненавистью. Вот эти изумрудные сережки, которые она носит сегодня, — подарок дона Паскуаля Лопеса. Им цена

— не одна тысяча долларов. Гонорар, который мне предлагали — семьсот за визит. Она же мне сама рассказывала, какой этот Лопес зануда и слизняк, однако так его охмурила, что он в буквальном смысле вылизывал ей языком промежуток между ягодицами…

— Фу, — сказал я, передернувшись, — зачем ты мне после еды рассказываешь такие гадости?

— Это для того, чтобы ты не очень задирал нос, после того как за сутки переспал с четырьмя подряд. Я одна отношусь к тебе бескорыстно. Мэри просто захотелось попробовать, что такое мужчина, Синди приревновала к тебе Мэри и решила ее наказать, а Соледад — для каких-то своих грязных делишек. Кроме того, она очень тщеславна, ей всем хочется утереть нос…

Я очень по-хозяйски развязал бантик на спине и снял с Марселы зеленый бюстгальтер.

— Ты свежее ее… — сказал я, сдергивая трусики и поглаживая прохладную попку Марселы. Она повисла у меня на шее, подцепила пальцами своих ножек мои плавки и сдернула их с меня так ловко, что я даже опомниться не успел.

Мы шлепнулись на ту же самую простыню, где я лежал с Соледад, и Марсела брезгливо проворчала:

— Все своими духами провоняла!

Тем не менее уже через секунду, сладко ойкнув от нежного предмета, вонзенного с надлежащей осторожностью, она жадно обвила меня руками и затряслась, словно подключенная к установке для пытки электричеством.

Мы уже порядочно разогрелись, как вдруг за моей спиной щелкнул дверной замок и появилась Соледад. Она тут же закрыла за собой дверь, и «ой!», которое вырвалось у Марселы от неожиданности, прозвучало уже не для охранников.

— Вы уже забавляетесь? — спросила Соледад без малейшего неудовольствия и стала опять снимать свое оранжевое платье.

— Ты не могла прийти попозже? — проворчала Марсела. — Между прочим, я тебе не мешала!

— А кто сказал, что я тебе мешаю? — развела руками Соледад. — Я что, беру Анхеля за ноги и стаскиваю с тебя? Нет! У него тоже пенис не обмяк. Продолжайте!

Времена, когда я был очень стыдливым, прошли уже давно, поэтому я продолжил, не обращая внимания на Соледад.

— Противная, — проворчала Марсела, — ты мне мешаешь…

— Ты скажи еще, что стесняешься, — хмыкнула Соледад. — А я вот ничуть не стесняюсь и сейчас залезу к вам. Анхель, ты не против, надеюсь?

— Не отвлекай, — прорычал я.

Соледад перешагнула через нас и уселась на постель, а затем вытянулась на спине рядом с Марселой. Марсела отвернулась от нее и покрепче обвила меня руками.

— Ух, как он тебя… Ух, как он тебя… — проурчала Соледад в такт моим движениям. — Дай ручку! Ну дай мне ручку!

Она сцапала мою ладонь и стала водить ей по своему животу.

— Ты никогда не бывал сразу с двумя? — тоном змея-соблазнителя промурлыкала Соледад. — А Хорхе дель Браво бывал, и именно с нами…

— Не вспоминай ты его, — Марсела обернулась, и Соледад, обхватив ее рукой за шею, привлекла к себе и поцеловала в губы.

— Бесстыжая, — пробормотала Марсела, — лесбиянка!

— Нет, это не про меня! — ухмыльнулась Соледад, очень довольная тем, что моя ладонь уже самостоятельно скользила по ее животу и ляжкам. Наконец, рука моя оказалась на шерстяном кустике, а два пальца нырнули в щель, нащупали упругий бугорок и принялись его массировать…

— О-о-о! А-а-а! У-у-у! — Соледад принялась извиваться и корчиться, Марсела стала чаще дышать — видно, то, что происходило с Соледад, ее возбуждало. В такт толчкам, она стала коротко вскрикивать, словно собиралась перекричать Соледад:

— А-я! А-я! А-я! — и спустя минуту пронзительно завизжала от восторга. Стало скользко, словно от мыльной пены, и я, неожиданно для самого себя оторвавшись от Марселы, перескочил на живот Соледад и воткнул на место пальцев нечто более существенное. Теперь все было наоборот. Левая рука залезла к Марселе, а та, корчась точь-в-точь, как Соледад, жадно глядела на то, как колышется моя спина и дергаются раскинутые ноги Соледад.

— О-а-а-а! — громко и бесстыдно закричала пиратка, я выдернул из нее пенис и вновь всадил его Марселе. Не прошло и минуты, как мне пришлось сменить позицию еще раз, потом еще… На счете 3:3 обе, кажется, были опустошены, но я, поскольку все время прыгал туда-сюда, оказался неудовлетворен.

— Вы в детстве, конечно, занимались онанизмом? — прошипела Соледад, отдуваясь. — Мы поможем вам это вспомнить…

Две мягкие ручки вцепились в мой скользкий, одеревеневший пенис. Я сидел, вытянув ноги, лицо к ним, но между ними. Марсела обнимала меня правой рукой, Соледад — левой, а мои пальцы были погружены к ним в дырки. Временами мне казалось, что эти мерзавки вырвут все с корнем. Я никогда не позволял себе так обращаться с моим любимцем. Наконец, они заорали по четвертому разу, а я

— по первому, но этот один ожог стоил десяти…

Кровать была достаточно просторной, втроем тесно не было. Хайдийские супершлюхи лежали по бокам от почти супермена-янки, ощущавшего необоримое желание послать всех в мире женщин к дьяволу, уйти в глухую пустыню и там предаваться посту и молитвам. Такого сеанса было бы вполне достаточно, чтобы напрочь отбить охоту к сексуальным удовольствиям и сделать гнусного распутника безнадежным аскетом.

— Соледад, — пробормотала Марсела, — мне было хорошо, как никогда… Я сошла с ума! Без тебя так хорошо не было бы…

— Вот видишь, дурочка, — потрепав свою юную коллегу по щечке и накрутив прядь ее волос себе на палец, произнесла Соледад, — мы с тобой созданы для тандема. Как видишь, две умелые, профессиональные женщины могут не только выдоить никудышного мужчину, но и получить несказанное удовольствие.

— Идемте освежимся, — сказала Марсела.

— Да, попотели мы с ним! — согласилась Соледад тоном старого рудокопа.

— Но там — только мыться! — предупредил я. Меня пошатывало. Все только что происшедшее казалось сном из разряда приятных кошмаров. Первый сон такого рода я видел во Вьетнаме после двух дней блужданий по джунглям и вьетконговским минам. Из двадцати трех вернулось двенадцать живых и семь трупов. Куда делись прочие — не знаю. В частности, был убит приват Брайт, здоровенный детина лет двадцати. Мы волокли его вчетвером пять миль, пока не вышли на прогалину, где вертолет смог совершить посадку и забрать всю нашу компанию. Не знаю почему, но следующей ночью мне приснился этот Брайт. Приснился таким, как есть, с мозгами, вывороченными пулей, к тому же вылезающим из своего звездно-полосатого гроба. Поначалу стало очень жутко, но Брайт — живым он был очень добрый и веселый парень! — широко улыбнулся и сказал мне: «Дик, слушай! Давай ты вместо меня поедешь в рай?! Забирайся на мое место в гроб, а я еще повоюю немного! Ты ведь одолжил мне пятьдесят долларов, а я их тебе не успел отдать. Я с этим дурацким долгом на совести буду жить в раю, а тебе еще неизвестно сколько придется мучиться на земле, ползать по джунглям и болотам. Ей-Богу, мне будет стыдно!» У него это получилось очень приятно, располагающе, и я во сне, конечно, уже пошел было к звездно-полосатому гробу, чтобы поменяться с Брайтом местами, но тут меня разбудил этот чертов сержант-майор, тот самый «Джек-Потрошитель». Сколько раз потом, когда меня здорово припекала жизнь, я сожалел о том, что Гривс не дал мне забраться в гроб и отправиться в рай вместо симпатяги Брайта. Таких снов в жизни я видел немало и определяю их именно как приятные кошмары. После душа мне полегчало.

— Идемте загорать, — сказала Соледад. — Мне надоел этот спертый воздух.

Мы надели только самое необходимое, то есть я — плавки, а дамы — купальники. Свое оранжевое платье Соледад водрузила на вешалку рядом с моим шикарным костюмом. Затем она приказала охраннику отпереть дверь и, взяв меня под руку с одной стороны, позволила Марселе уцепиться с другой.

— Выглядим мы весьма неплохо! — заметила Соледад, останавливаясь в коридоре у большого зеркала, висевшего на стене. — Вообще-то, при хорошей фантазии, тебя можно принять за креола, загорел неплохо.

Мы не стали подниматься на верхнюю палубу. За борт спустили резиновую лодку с мотором, ту самую, при посредстве которой Синди и Мэри привезли нас на яхту. С нами уселись три охранника с автоматами, четвертый управлял мотором.

Пока лодка, подпрыгивая на небольших волнах, чуть рябивших поверхность окруженной скалами лагуны, неслась к берегу, я успел рассмотреть флагманский корабль Соледад — яхту «Орион». С воздуха она смотрелась, как крейсерская парусная, но с воды было видно, что это скоростное моторное судно, а мачта явно фальшивая. Конечно, никаких пушек и пулеметов, которые видела Марсела, на «Орионе» заметно не было, их убрали под палубу.

— Красивая штучка, верно? — прищурилась Соледад. — Конечно, электроники у нас поменьше, чем на «Дороти», но зато какой ход! Пятьдесят узлов! Уйдем даже от торпедного катера.

— Газотурбинный двигатель? — спросил я.

— Да, — кивнула Соледад, — но есть и обычный дизель для крейсерского хода. Конечно, это класс, но «Дороти»… Там душа отдыхает! Судно XXI века!

Соледад испытующе ждала, что я начну спрашивать о ее «Орионе». Возможно, ей просто хотелось похвастаться — она ведь была очень тщеславна. Но я, догадываясь о том, чего она ждет, боялся, что мой интерес будет принят за попытку выведать тактико-технические данные этого пиратского корабля. Поэтому я промолчал и спокойно доехал до берега, где стояли туристические палатки. Охранники спрыгнули на песок раньше нас и гуськом перебежали к опушке леса, где залегли цепью, держа под прицелом весь пляж. На палубе «Дороти», а затем и на палубе «Ориона» появились две фигурки с чем-то продолговатым в руках и быстренько укрылись, так что с берега их не было заметно. Марсела на них не обратила внимания, Соледад только бросила взгляд, убедившись, видимо, что все меры безопасности приняты. Я понял, что она велела снайперам взять под прицел берег и прилегающую к нему акваторию лагуны.

— Какое симпатичное, жаркое солнце! — сказала Соледад, вновь подцепляя меня под локоть. Марсела восстановила равновесие, и в обществе этих цветущих розочек я направился по пляжу к группе людей, лежащих на животах под палящим солнцем. Время для загара было выбрано, на мой взгляд, не лучшее. В такую погоду, по-моему, неплохо, поплавав вволю, забраться под тент. Однако, когда Соледад подвела нас с Марселой к лежащим на песке людям, то я понял, что они уже не боятся получить солнечный удар.

— Это шведы? — спросил я, приглядываясь к трупам и пытаясь определить, чем их пристукнули.

— Да, — сказала Соледад, — это лишние шведы. Я оставила пока только профессора Бьернсона и его ассистентку Астрид Спарре, а эти — члены экипажа, мне не нужны. Им сделали уколы ядом кураре, и они почти не мучились. Сейчас с «Дороти» прилетит вертолет, который выгрузит сюда Синди и Мэри, а этих

ребят отвезет на Акулью отмель… А пока пойдемте в палатку. От этих чудаков уже здорово припахивает.

Марсела, крепко вцепившись в мою руку, мелко дрожала. Мне тоже многое не нравилось. Натешившись, Соледад вполне могла предложить солнечные ванны после укола кураре в задницу.

— Когда ты предлагала нам позагорать, — спросил я у Соледад, — ты не имела в виду присоединить нас к группе «ненужных шведов»?

— Нет-нет, — успокоила меня Соледад, — когда я решу от вас избавиться, то не стану играть в прятки, а скажу все честно и открыто. Например: «Анхель, ты выходишь из игры. Через полчаса тебе вспорют живот, и я зажарю твое сердце, чтобы оно навеки растворилось в моей плоти…» Неплохо, правда? По-моему, даже поэтично! Или: «Марселочка, птичка, моя дорогая подружка, к сожалению, всему приходит конец. Я срежу мясцо с твоих окорочков, а чтобы ты не жалела об утраченной красоте, всуну тебе в попку заряд пластиковой взрывчатки с детонатором, который разнесет тебя на мелкие кусочки». Видите, я не люблю лжи и вероломства!

— «Через полчаса», — поинтересовался я, — это буквально?

— Нет, — мотнула головой Соледад, — это было сказано к примеру. На самом деле ты, может быть, проживешь час, сутки, неделю, а может быть — месяц или даже десять лет. Смерть должна приходить к человеку неожиданно. В этом вся прелесть. Я еще не сделала окончательного выбора.

В палатке с поднятыми краями полога было прохладно. На столике, в вазочке, обложенной тающим льдом, лежала горка фруктов. Симпатичный негр в шортах поставил на стол переносной холодильник с десятком банок «Карлсберга». Мы уселись на раскладные стульчики, и я с удовольствием, дернув за колечко, раскупорил первую банку. В это время с «Дороти» поднялся вертолет. Пролетев совсем немного, он опустился на воду рядом с пляжем. Два парня в черном вывели из вертолета Синди, Мэри и какого-то паренька в очках и с длинными волосами. Их быстренько провели мимо «загорающих» шведов. По-моему, Синди и Мэри даже не сообразили, что это трупы.

— Вперед! Не оборачиваться! — командовал конвоир. Несколько черных фигур выбежало из джунглей, и пока Синди, Мэри и парень шли под конвоем к палатке, быстренько перебросали трупы шведов в вертолет. Двое влезли в кабину, остальные вернулись в свои укрытия, и вертолет, завертев лопастями, снялся с воды, круто развернулся над лагуной и направился, очевидно, в сторону Акульей отмели…

— Разрешите представить вам, мистер Родригес, нашего гостя, мистера Джерри Купера-младшего! — объявила Соледад. — Вы ведь не знакомы?

Джералд Купер-младший

Сынок папаши Купера, уже час-другой, как покойного, произвел на меня хорошее впечатление. Это был тихий, безобидный очкарик, судя по всему, очень редко занимавшийся спортом Я не мог бы себе представить его даже за столом для пинг-понга или с клюшкой для гольфа. Представить его в роли мужа Синди Уайт было нетрудно, но от этого я начинал испытывать к нему жалость. Малышка Синди, попади она под венец с этим сутулым и тощим яйцеголовым, вне всякого сомнения, так прочно оседлала бы его, что он и пикнуть бы не смел. К тому же при его отвлеченности от мира — он и сейчас пребывал где-то далеко отсюда, в каких-то размышлениях на математические темы — ему грозила бы участь хронического рогоносца. Впрочем, вероятно, он этого просто не заметил бы. Синди вовсю краснела, поскольку вспоминала, возможно, позапрошлую ночку и умоляюще смотрела на меня: «Ради Бога, не показывай виду, что ты меня близко знаешь!» Точно так же Мэри поглядывала на меня: «Помалкивай, помалкивай, пожалуйста, о наших отношениях с Синди!»

Последнее было не очень понятно, потому что Джерри уже был уведомлен через прессу о подозрительно близких отношениях своей невесты с Мэри Грин.

— А это, мистер Купер, мой законный супруг, мистер Анхель Родригес, полновластный хозяин здешних мест и не только их…

Вот это была проверочка! Если бы я в присутствии красавиц и Джерри отказался признать себя мужем Соледад, не сомневаюсь, что негр, угощавший нас пивом, тут же всадил бы мне в тело иголку с кураре. В кармане шортов у него торчала маленькая металлическая авторучка. Точно такую мне когда-то показывали на занятиях при подготовке к операции на Хайди. В нашей группе такие авторучки были у Капитана и Комиссара. Каждая из них была миниатюрным духовым ружьем, заряженным пятью отравленными иглами, бесшумно убивавшими с расстояния в десять метров. Вероятно, именно иглами были уничтожены шведы. Очень может быть, что симпатичный негр являлся у Соледад крупным специалистом по такого рода обслуживанию.

Но я, обладая умением понимать Соледад с полуслова, ничуть не удивился и сказал:

— Мне очень приятно, мистер Купер. Ваш отец произвел на меня самое благоприятное впечатление, и надеюсь, я не буду разочарован и в его сыне.

Соледад, на лице которой чуть-чуть намечалось беспокойство, прямо-таки просияла. Она совершенно не обратила внимания на вытянувшиеся лица Синди, Мэри и даже Марселы, не понявшей ничего. Я тоже постарался сохранить невозмутимость и, когда обретшая дар речи Мэри спросила: «Когда же вы успели?» — ответил:

— Своевременно, мисс Грин, или несколько позже. Не всем же знать наши маленькие тайны, верно, Солли?

Марсела, видя, что североамериканки дико удивлены, терялась в догадках. Соледад, пристально взглянув на нее, сказала:

— Искупайся, девочка, не суйся в разговор, которого не понимаешь. Варгас, проводи ее и поразвлекай, пока мы беседуем…

— Пойдем ополоснемся, Марселита? — ухмыльнулся негр, обнимая Марселу за талию и уводя к воде.

— Так вся эта история с партизанами, побегом от Лопеса и прочим была враньем? — выпучила глаза Мэри. — Энджел — твой муж, Соледад?

— Конечно, деточка, — улыбнулась пиратка, — мы обвенчаны десять лет назад. А Марсела — моя старая подруга. Неужели вы до сих пор не поняли, что вас дурачили?

— Боже мой… — остолбенела Синди. Джерри Купер, который только что пожал мне руку своей слабенькой ладошкой, выглядел совершенно отсутствующим. Его занимали какие-то совсем иные мысли. Впечатление было такое, что он пересматривает всю теорию относительности Эйнштейна и создает новую теорию Купера. Рукопожатие не вывело его из сомнамбулического состояния, и лишь когда я чуть встряхнул его руку, он механическим голосом произнес:

— Очень приятно было познакомиться, сэр.

— Мы вас на минуточку покинем, — сказала Соледад, беря меня под руку. — Вы будьте как дома, вот ананасы, манго, бананы, пиво… А мы с Анхелем искупаемся и потом потолкуем с вами.

Взявшись за руки, мы с Соледад, словно маленькие дети, с визгом и хохотом вбежали в воду, а навстречу нам улыбающийся Варгас выносил из воды визжащую и хихикающую Марселу.

Соледад блестяще плавала, и я с трудом успевал за ней.

— Тут в лагуне нет акул? — спросил я с опаской.

— Бывает, заплывают, — улыбнулась Соледад, — но здесь, где мы купаемся — защищенный участок, протянута сеть. Успокойся, я не дам акулам съесть то, что принадлежит мне. Уверяю тебя, если тебе на роду написано быть съеденным, то только мной. Впрочем, поскольку ты очень умный мальчик, то съем я тебя еще не скоро.

Мы доплыли до большого камня, торчащего из воды ярдах в двухстах от берега. Это был, собственно, не камень, а верхушка подводной скалы, уходящей в глубину футов на двадцать. Над водой же эта верхушка возвышалась не более чем на два фута, И мы без труда забрались на нее.

— Здесь нам не помешают кое-что обговорить, — сказала Соледад. — Ты молодец, хорошо помнишь свою роль. Вкратце объясняю, что от тебя потребуется сейчас. Покойничек Купер-старший оставил нам доверенность, передающую управление всеми предприятиями и прочей недвижимостью на время его отсутствия мистеру Джералду-младшему. Зачем нам это нужно, тебе знать не следует. Там все оформлено честь по чести, никто не придерется. В доверенности, в частности, есть пункт, где старший Купер дает младшему полномочия подписать соглашение с фирмой «Родригес АнСо Инкорпорейтед», совладельцами которой мы с тобой являемся. «АнСо» — значит «Анхель-Соледад». Это я сама придумала. Фирма зарегистрирована на Хайди, но можешь быть уверен

— это все очень надежно…

— Даже если бы это было на сто процентов подделкой, — пожал плечами я, — меня бы это не волновало. Я ведь статист, и все…

— Нет, сынок, — ухмыльнулась Соледад, — ты уже не статист. Тебе можно доверить маленькую роль со словами. Возможно, что ты подымешься даже до роли второго плана. А если все пойдет хорошо, то я сделаю из тебя суперзвезду. Это я говорю тебе почти серьезно, ибо тебе нужно иметь какую-то более светлую перспективу, чем просто остаться в живых. Итак, ты, пока фиктивно, становишься президентом корпорации с капиталом более трехсот миллионов долларов «Родригес АнСо Инк». Но это — сущие мелочи по сравнению с тем, что ждет тебя, если все пойдет хорошо.

— Но я по-прежнему, как и утром, должен играть втемную?

— Пока — да. Со временем ты узнаешь больше, а пока тебе следует исполнять

все, что я прикажу. Безукоризненно! В этом твоя жизнь. Маленькая ошибочка — и наш счастливый брак будет расторгнут, а тебе придется совершить экскурсию на Акулью отмель… Ты уже видел «лишних шведов» и убедился, что я не только болтаю и валяюсь в постели — у меня строгие правила.

— Это все преамбула, Солли, — сказал я, — все-таки ты очень многословна. Я солдат, «дубленый загривок», мне надо точно приказать: что взять, кого уничтожить, на какую позицию выйти.

— Хорошо, итак первая задача: ты должен убедить малыша Джерри подписать соглашение с «АнСо». Соглашение предусматривает совершенно невинную вещь: передачу нам нескольких компьютерных программ за умеренную цену. В их разработке принимали участие Синди Уайт и сам Джерри. Думаю, в этом проблемы не будет.

— Что это за программы?

— Это программы, облегчающие поиск необходимых абонентов по компьютерным сетям. Самое главное — упирай на то, что мы поступили честно — отпустили его отца на самолете, оставив Джерри заложником до подписания соглашения, и отпустим Джерри, Синди, Мэри и яхту сразу после того, как он подпишет все, что нам нужно.

— Ничего себе честно! — хмыкнул я. — Сперва скормим акулам папу, а потом

— сынка? Ты это имеешь в виду?

— Не рисуйся своей смелостью, — посоветовала Соледад, — то, как я поступлю с Джерри, — моя забота, а вот как поступлю с тобой — твоя. Так что думай прежде всего о себе. А может, я ошиблась в тебе?

Нет, мне явно не хотелось опередить Джерри в гонке, финиширующей на Акульей отмели. Я сказал:

— Насчет честности я просто так заметил.

— Ладно. Теперь вторая задача! Она касается уже не Джерри, а шведов. Они сидят в трюме «Ориона» и даже не знают, где находятся в настоящее время. Мы посадим тебя к ним сегодня ночью.

— Предварительно избив для маскировки? — хмыкнул я.

— Нет, обойдемся без этого. Ты будешь американским яхтсменом, случайно появившимся рядом с местом гибели «Санта-Фернанды», где мы, то есть пираты, вылавливали из воды золотые бруски. Тебя захватили вместе с твоей маленькой яхтой — назовем ее, скажем, «Синди». Ты скажешь им точные координаты места, где вы с Мэри нашли золото. Скажешь, что мы передали тебе один брусок, чтобы они могли убедиться в нашей правоте. Покажешь брусок — пусть порадуются… Еще передай им, что они находятся на острове Сан-Фернандо. Все это им будет приятно узнать, ибо мы их долгонько мучили и, как оказалось, зря. После этого ты скажешь, что скорее всего вас всех троих убьют — так тебе показалось. Все это будет психологической подготовкой. После этого, когда они будут смяты, попробуй потихоньку вытянуть из них сведения о том, как они получили координаты, как они вообще добрались до всего этого. В общем, делай все, чтобы узнать от них как можно больше. Можешь избрать любой способ.

— А утром их утопят?

— Не знаю. Я еще ничего не решила. Соледад соскользнула с камня в воду, и мы поплыли на берег. Там, в палатке, пригорюнившись, сидели перед вазой с фруктами все те же лица. Не было Марселы и Варгаса, они брызгались водой у берега.

— Прекрасно искупались, верно, милый?! — сияя, сообщила Соледад. — А что вы так грустите, дети мои? И фрукты почти не тронули…

— Скажите, миссис Родригес, — спросил Джерри, поправив очки на длинном и тонком носу, — вы отпустили отца?

— Он улетал на ваших глазах, Джерри, — Соледад прикинулась овечкой, — к вечеру он доберется до Ямайки, там переночует или, дозаправившись, тут же полетит в Штаты.

— Да, но почему вы не позволили нашему пилоту сесть за штурвал, а посадили своего?

— Да об этом просил нас ваш отец, Джерри! — всплеснула руками Соледад, и я подивился ее способности лгать и не краснеть. — Если б мы были такие нехорошие, то кто помешал бы нам, посадив вас всех в машину, пристроить вам под центроплан заряд пластиковой взрывчатки, который разнес бы ваш гидросамолет через пять минут полета? А так мы дали вашему отцу человека в заложники. Он вернет мне пилота сразу же, как только я освобожу вас, вашу невесту, Мэри Грин и яхту «Дороти». Да еще со всем погруженным на нее золотом.

— А что, ваш человек так дорого стоит? — прищурился Джерри. Нет, он вовсе не был интеллектуалом «не от мира сего»! У него в голове было и кое-что прагматическое.

— Ну, не совсем так… — Соледад шлепнула меня ладошкой, и я понял — мой выход.

— Да, — сказал я, сделав значительное лицо, — дело не только в пилоте. Ваш отец составил доверенность на ваше имя, которая предоставляет вам право заключать сделки от его имени. На основании этой доверенности вы должны подписать с нами соглашение о передаче нам нескольких компьютерных программ, облегчающих поиск информации в сетях, — и вы свободны.

— Вы имеете в виду программы X-456, X-457, X-672 и Y-35? — спросил Джерри, испытующе глядя на меня. Я не успел даже замешкаться, как Соледад ответила:

— Не только их. У нас есть полный список всех программ, которыми снабдил нас мистер Купер-старший. Мне, например, запомнились XC-32, Y-38 и еще несколько, которые вы не перечислили. Всего их, если я не ошибаюсь, четырнадцать.

Джерри насупился. Видимо, он не думал, что отец его отдаст так просто эти программы. А я подумал, что программы, должно быть, стоят изрядно, если Джерри так надулся.

— Кстати, золото, которое на дне, тоже в ваших руках, — сказала Соледад и опять не покраснела, — мы сообщили вашему отцу координаты места, где затонул испанский галеон.

— Вы очень любезны. Скажите, а зачем вам мои программы?

— Разве вы сами не знаете их назначения? — ответил я вопросом на вопрос, и Соледад погладила меня по заднице.

— Ну… — юноша наморщил лоб. — Их применение может быть разное. Например, можно прорывать блокирующие шифры, залезать в чужие каналы и брать информацию из любых компьютерных источников, не платя за нее… Вы же наверняка будете использовать ее в преступных целях.

— А в каких целях вы, Джерри, создавали эти программы? — прищурился я. — Ведь это вы их разработали, не правда ли?

— Я… — Джерри замялся. — Ну, я случайно обнаружил кое-какие свойства и применил их на практике. Это была игра…

— Сколько вам лет, Джерри? — поинтересовался я.

— Двадцать восемь, — ответил он, поняв, куда я клоню.

— Вообще, в этом возрасте игры требуют ответственного подхода, — сказал я так умно, что чуть не лопнул от собственного интеллектуализма.

— Ну, конечно, — виновато насупился Джерри, — я сообщил отцу, что нашел универсальные ключики, и он сказал, что теперь мы сможем творить чудеса… За три года наше состояние утроилось только за счет того, что мы пользовались информацией бесплатно.

— Так вы с отцом преступники, Джерри! — сказал я безжалостно. — Вы компьютерные пираты! Вам самое время избавиться от этих программ, пока о ваших делишках не догадались. Ведь вы, возможно, попросту переводили деньги с чужих счетов на свои, а? Это ведь возможно, не так ли?

— Нет, нет! — испуганно воскликнул Джерри. — Я только пользовался информацией, и все.

— Возможно, — стараясь говорить как можно безжалостнее, произнес я, — но вы могли не знать о том, что делает ваш отец, сидя вечером за своим терминалом? Имея такие «прорывные» программы, можно, не вылезая из-за стола, стать миллиардером. Вам может грозить даже пожизненное заключение, плюс вам предъявят иски о возмещении ущерба на такие суммы, что вы лишитесь всего состояния и еще будете должны до скончания века!

— Боже мой! — простонал Джерри — нервишки у него были слабоваты. — Неужели все это так?

— Да ваш папочка, — сказал я с презрением, — сам был рад избавиться от программ. Хотя почему избавиться? Вы же их придумали и можете пользоваться ими, сколько хотите. Это ведь тот случай, когда проданный товар остается у продавца и приносит доход. Мы ведь не запретим вам пользоваться этими программами, верно, Солли?

— Конечно! — улыбнулась моя «супруга». — Пусть воруют, как воровали.

— Я не воровал! — с легкой истерикой выкрикнул Джерри, как будто его уже уводили в камеру.

— Я тебе верю, малыш! — заявил я покровительственно. — Но для того чтобы все было о'кей, надо подписать с нами соглашение о том, что разработанные вами программы приобретены нами у вас. Тогда у тебя не появится шанс шантажировать нас. Ведь с возрастом люди меняются, верно? Сейчас ты совершенно благороден, завтра — немного жуликоват, а послезавтра — подлец из подлецов.

— Я готов, — сказал Джерри хмуро. — Давайте ваше соглашение.

— Умница! — сказала Соледад и поцеловала Джерри в щеку. Вслед за этим она щелкнула своими пальцами-кастаньетами, и из соседней палатки вышел парень в шортах с атташе-кейсом. Он раскрыл кейс, выдернул из папки листок бумаги и подал Джерри раскрытую авторучку. Джерри подписал, потом подписал я, потом подписали еще экземпляр. Один вручили «моему секретарю», другой Джерри сложил вчетверо и сунул в шорты.

— Шампанского! — велела Соледад, и неведомо откуда возник Варгас с бутылкой и фужерами. Выпили все: Соледад, я, Джерри, секретарь, Синди и Мэри.

— Теперь вы можете отправляться на яхту и плыть, куда угодно! — объявила Соледад. — Не правда ли, дорогой?

— Вне всякого сомнения, — сказал я. — Правда, сейчас усиливается ветер, насколько я помню, приближается сильный циклон.

— Да, — подтвердила Мэри, — если мы сейчас же выйдем из лагуны, то можем попасть под ураган на переходе в Гран-Кальмаро. Я бы задержалась с выходом в море.

— Но мы никого не гоним, — сказал я. — Надеюсь, ураган не продлится долго. Здесь, в лагуне, можно укрыться и переждать. Она защищена от ветра практически со всех румбов.

— Единственное, с чем следовало бы пока повременить… — начала фразу Соледад, но тут, вдруг что-то вспомнив, махнула рукой: — Ерунда… Можете садиться в моторку и ехать к себе на яхту. Сейчас я прикажу снять охрану с вашей палубы.

Варгас подал ей «токи-уоки», и Соледад распорядилась. Черные охранники моментально зашевелились на палубе «Дороти», на «Орионе» спустили шлюпку.

— Теперь вы сами по себе, а мы сами по себе, — сказала Соледад. — Но если соскучитесь — милости прошу в гости на «Орион»!

— Спасибо! — проворчала Мэри. Она пошла к резиновой лодке, следом за ней, рядом, но не в обнимку, поплелись Синди и Джерри. Мне было их жалко, потому что моя «дорогая половина» наверняка приготовила им какую-нибудь пакость.

— Ты их и вправду отпустишь? — спросил я у Соледад. — А то они ведь могут уйти прямо сейчас. До Гран-Кальмаро у них есть шанс дойти. Кому охота сидеть в компании с тобой сутки, а то и трое…

— Нет, они не уйдут. Думаешь, мои мальчики теряли время даром? Они очень культурно, по-научному, испортили систему связи и навигации. На этой электронной яхте может плавать даже ребенок, если он чуть-чуть подучится нажимать кнопки. Но! Только в том случае, если исправны компьютеры. А если нет, то эта лоханка ни на что не годится. Причем найти повреждение будет очень трудно, и выглядеть оно будет совершенно естественно…

Лодка, которой управляла Мэри, рванулась к «Дороти». Соледад щелкнула пальцами и приказала:

— Сворачивайте палатки! Все перевезти на «Орион»!

Шведы

Головорезы Соледад по-прежнему не спускали с меня глаз, хотя сама их вожачка, искренне или нет — не знаю, выказывала ко мне самые нежные чувства, поминутно чмокала и поглаживала.

На «Орионе» комфорт был, конечно, на порядок ниже, чем на «Дороти». Каюты тесноваты, бытовая автоматика почти отсутствовала. Только каюта Соледад казалась попросторней остальных, но и она был