загрузка...
Перескочить к меню

Черная вдова (fb2)

- Черная вдова 4.65 Мб, 248с. (скачать fb2) - Павел Иустинович Мариковский

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Павел Иустинович Мариковский
Черная вдова

Повесть о ядовитом пауке каракурте и других паукообразных

Черная вдова


Неожиданная находка

Все началось совершенно случайно. Через несколько лет разлуки я решил проведать своих родителей. Они жили в Ташкенте. По сравнению с Уссурийским краем и городом Хабаровском, где я родился и вырос, Ташкент мне показался совершенно другим миром. Здесь все было необычно. Значительную часть города занимали небольшие домики, построенные из глины, замешанной на соломенной сечке. Всюду вдоль улиц тянулись глухие заборы-дувалы, аллеи высоких и стройных тополей росли у наполненных журчащей водою каналов-арыков. Светлая почва и яркое солнце слепили глаза. Шумные базары были заполнены овощами и фруктами. По улицам между трамваями и автомобилями двигались тщедушные ослики, они тащили на своей спине непомерно большие грузы. По булыжной мостовой громыхали высокие двухколесные арбы. Иногда степенно проходил караван верблюдов, совершенно равнодушных к городской сутолоке и шуму. Среди пестрой толпы многие одеты в национальные костюмы — длинные халаты, подпоясанные матерчатыми кушаками. На головах мужчин красовались или белые тюрбаны, или маленькие шапочки-тюбетейки, украшенные разнообразными и затейливыми узорами. Иногда мелькали фигуры женщин в парандже. Странное впечатление производили они в этих своеобразных футлярах, полностью скрывавших фигуру. Все это казалось таким необычным…

Стояла осень 1939 года. На деревьях уже пожухли листья, но небо оставалось синим без единого облачка, а солнечные лучи щедро обогревали землю. И еще поражала быстрая смена яркого дня глубоко черной ночью.

Мои родители жили на узкой и извилистой улице за дувалом в небольшом глинобитном домике, в глубине сада среди деревьев. Рядом, пересекая город, бежала стремительная речка Салар. Со всех сторон к ней примыкали такие же, как и наш, маленькие дома с уютными садиками.

Несколько дней я бродил как зачарованный по городу. Во всем и всюду чувствовал совершенно особенный колорит древнего мира Средней Азии, сохранившийся до наших дней. И рядом с этим миром рос и ширился мир другой — больших современных зданий, широких проспектов, покрытых асфальтом. Казалось, будто оба эти мира существовали независимо друг от друга. Потом, как я убедился, впечатление было ошибочным. Старая патриархальная жизнь всюду уступала натиску нового общества большой и многонациональной страны, и этот процесс совершался быстрыми темпами.

Садик моих родителей по-осеннему угасал: яблоки, груши, вишни были сняты. Кое-где еще висели одиночные гроздья винограда, на которых усиленно трудились большие желтые осы. Они жадно выгрызали сладкую мякоть ягод и, насытившись, поспешно улетали.

По земле ползали красные клопики с черными полосками и пятнышками на спинке и брюшке, не обращая на меня никакого внимания, будто уверенные в своей неуязвимости. Иногда проползал большой черный жук и, потревоженный, высоко поднимал заднюю часть тела с длинным отростком, напоминавшем зенитное орудие, угрожая капелькой дурно пахнущей жидкости. В укромных местечках сада прятались пучеглазые жабы. Вечером, вместе со сверчками, они заводили мелодичные трели. По деревьям порхали грациозные маленькие египетские горлинки в нежнейших красновато-коричневых перышках с размытыми голубыми полосками по бокам. Доверчиво поглядывая на меня небольшими черными глазками, горлинки близко к себе не подпускали. С вечера в саду начинали шуршать опавшей листвой большеухие ежики.

Присматриваясь к обитателям сада, я увидел у основания глиняного дувала в небольшой, но глубокой выемке, очевидно, вырытой мышами, блестящие нити паутины. В темноте выемки светлели какие-то аккуратные шарики со слегка оттянутым кверху соском. Я вытащил их палочкой наружу вместе с кучей мусора и множеством сухих трупиков насекомых, перевитых паутинными нитями. Светлые шарики, их было пять штук, меня заинтересовали. Судя по всему это — коконы паука. Я уселся на землю рядом с дувалом, еще немного покопался в выемке, надеясь найти хозяина убежища, но ничего больше не нашел.

К паукам и насекомым у меня давнее пристрастие, и я заинтересовался находкой. Сейчас посмотрю, что в этих коконах. Зацепил ногтем сосок кокона, попытался его разорвать, но его ткань оказалась крепкой. Пришлось пойти за ножницами.

В узком надрезе я сперва увидел рыхлую паутинную пряжу, затем, глубже ее — слой легких белых комочков, оказавшихся линочными шкурками и, наконец, в самом центре в тесном клубке располагалось шаровидное скопление множества маленьких паучков. Каждый из них был немного больше булавочной головки. Потревоженные, они сперва нехотя зашевелили ножками, потом, пробудившись, стали энергично выбираться из кокона, шустро разбегаясь во все стороны. Внешность паучков заметна и красива. Спереди на головогруди (у пауков голова и грудь объединены в одно целое) поблескивало восемь черных глаз, а на брюшке черного цвета несколькими рядками ярко белели пятнышки. Паучки мне очень понравились. Стало жаль тревожить их покой. Очевидно, в коконе, защищенные теплой оболочкой, они должны были провести долгую зиму.

Обитатели кокона мне показались чем-то очень знакомыми, но давно забытыми. И тогда, подумав, я вспомнил, что когда-то прочел небольшую книжку, изданную еще в 1904 году, энтомолога К. Н. Россикова о ядовитом пауке каракурте.

Если бы эти коконы я нашел в пустыне, тогда, наверное, скорее догадался, что это такое. Но здесь, в большом городе, и вдруг — ядовитый паук каракурт!

Отец с сомнением покачал головой, когда я показал ему находку.

— Сколько лет мы живем на нашей Каспийской улице, но никто никогда не говорил, что здесь могут быть каракурты. Впрочем, — добавил он, — надо показать знающим людям. Недавно в газете я прочел о том, что каракуртом занимается узбекский Институт эпидемиологии и микробиологии. Там изготовили сыворотку для лечения людей, укушенных пауком. Руководит этой работой профессор Николай Иванович Ходукин. Обратись к нему.

Институт этот (сокращенное название — УзИНЭМ) находился недалеко от нашего дома. По телефону мне сообщили, что профессора сейчас в институте нет, он болен, но можно позвонить к нему домой. Медлить я не мог, в кармане уже лежал билет на обратный путь.

Когда я сбивчиво и немного волнуясь рассказал профессору по телефону о своей находке, он живо ответил:

— Приезжайте немедленно ко мне. Посмотрим, что у вас такое! — И коротко объяснил свой адрес.

Через полчаса с коконами в стеклянной банке я стоял перед дверью его квартиры, нажимая на кнопку звонка, вдруг засомневался, удобно ли беспокоить больного человека неизвестно чем. Открыла дверь голубоглазая женщина. Заметив мое смущение, она приветливо провела меня через темный коридор в комнату. Навстречу с дивана поднялся высокий и немного грузный мужчина. Серые и слегка прищуренные его глаза смотрели пытливо и зорко. В руках он держал, как я успел заметить, написанную на каком-то иностранном языке книгу.

— Вот приболел и занимаюсь чтением, — как будто извиняясь, сказал профессор. — Давайте взглянем, что у вас. Каракурт — это очень интересно!

В этот момент, наверное, я покраснел от мысли, что принес совсем не коконы знаменитого каракурта, а что-нибудь самое обыкновенное и не заслуживающее внимания.

— Представьте себе, действительно, коконы каракурта! — воскликнул профессор, — Мария Михайловна! — позвал он свою жену. — Взгляни! Необычная находка. И где вы, говорите, нашли коконы? На Тезиковой даче[1]? Совсем близко от нас. Вокруг Ташкента и вообще в Узбекистане, — продолжал профессор, — каракурта много. Часты и случаи укуса этим пауком. Но что он живет в самом Ташкенте, я не слыхал. Да, знаете, не слыхал!..

Как-то незаметно профессор заставил меня коротко рассказать о себе, после чего решительно и просто предложил мне место младшего научного сотрудника в паразитологическом отделе института, которым он руководил, и заняться изучением каракурта, образ жизни которого был плохо известен.

Я охотно согласился, не подумав о том, что собирался ранее посвятить себя изучению природы своей родины — Уссурийского края. Так встреча с Николаем Ивановичем Ходукиным определила всю мою дальнейшую судьбу.

Впоследствии, вспоминая эту встречу, я думал о том, как часто в жизни человека играет роль его величество случай. Крошечный паук случайно, пролетая на паутинной нити над большим городом, опустился на садик моих родителей. Случайно ему посчастливилось стать взрослым, встретиться с самцом своего племени и завести многочисленное потомство, заботливо припрятанное в пяти коконах. Случайно я набрел и на маленькую нишу в дувале и обратил внимание на нее. А далее жизненным обстоятельствам было угодно распорядиться так, что большую часть своей творческой жизни я провел в знойных просторах Средней Азии.

Жалел ли я о своей родине? Пожалуй, нет. Но скучал часто, вспоминая дремучие таежные дебри с их загадочными и многочисленными обитателями.


Трудный эксперимент

Долго и тщательно я готовлюсь к предстоящему эксперименту. По-особенному оттачиваю и шлифую препаровочные иглы. Они должны иметь зеркальную поверхность, иначе к ним будут цепляться ткани препарата. Примеряюсь к паучкам-крошкам, пробую их вскрывать. Нелегкое дело извлечь из тела паучка-каракуртика едва-едва различимые ядовитые железы.

— Я верю тому, что описано Россиковым. Все же это единственное исследование жизни каракурта! — говорит мне Мария Михайловна. — Так что с ядовитостью самки вам придется познакомиться только когда на ее теле появятся красные пятна, то есть в период ее половозрелости. Потом, правда, она будет черной, как бархат. Такими каракуртами мы и пользуемся при изготовлении лечебной сыворотки, которой иммунизируем лошадей.

— А мне что-то не верится в это, — возражаю я. — Представьте себе, вот такому крохотульке, зимующему в коконе, весной придется начать самостоятельную жизнь, и уж яд-то ему, конечно, понадобится для того, чтобы расправиться с добычей. Другое дело, что его ничтожно мало для отравления человека.

— Может быть, может быть… — задумчиво соглашается Мария Михайловна.

Но по выражению ее лица вижу — мои доводы для нее неубедительны и она мне, молодому человеку, недавно вступившему на путь ученого, не верит.

— Яд этот, — продолжает она, — может быть у паучков-малышек совершенно другим, действовать только на насекомых, а вот для человека и домашних животных он становится по каким-то загадочным причинам действенным только когда паук вступает в зрелый возраст.

Почему бы мне не испытать яд паучков каракурта на излюбленных лабораторных животных — морских свинках? Я решаюсь на эксперимент, но молчу о своей затее — вдруг не удастся. Ведь для этого надо отпрепарировать много ядовитых желез…

Два дня я дома не работаю, отдыхаю, и глина, замешанная на мелко изрубленной соломе, начинает подсыхать. Стенка будущей комнаты, которую я решил пристроить к домику родителей, начатая мною, выглядит сиротливо и неприглядно. Отец обеспокоен, но молчит. Мать не выдерживает, спрашивает участливо:

— Что с тобою, сынок? Не заболел ли? Что случилось, почему перестал строить?

— Нельзя мне, мама, сейчас тяжело работать. Буду ставить опыт и нужно, чтобы руки не дрожали. Иначе у меня не получатся точные движения препаровальной иглы.

— Какой же это такой опыт?

— Хочу узнать, ядовиты ли крохотные паучки каракурта для морской свинки, а значит и для человека, домашних животных. Яда у каждого паучка, конечно, ничтожно мало, и он ни для кого не опасен. Но надо узнать, способен ли он действовать на позвоночных животных. Потребуется вытащить ядовитые железы у нескольких десятков паучков, приготовить из них настой и впрыснуть свинке. Это очень трудно. Вот я и готовлюсь к решительному дню.

— Почему же эту работу нельзя растянуть на несколько дней. Вытаскивай каждый день понемногу, пока не накопится сколько надо?

— Не так все просто. За несколько дней прокиснут от бактерий все отпрепарированные железы и пропадет работа. Воспользоваться холодильником нельзя. Неизвестно, как холод влияет на яд.

Ночью перед опытом спалось плохо. Во сне мерещились паучки, бинокулярный микроскоп и многое другое.

Рано утром меня с неохотой пропускает в лабораторию заспанный дежурный. В здании института необычная тишина. Ну что же, начну! Отключаюсь от всего окружающего, вся текущая и обыденная трудовая обстановка лаборатории, будто во сне — далека и нереальна.

— Занят, занят, дорогие мои. Очень занят! — отвечаю тем, кто пытается со мною разговаривать.

Для того, чтобы извлечь ядовитые железы у паучка, надо его поместить в стеклянную ванночку с тонким слоем воска на дне, в который можно вкалывать препаровочные иглы без опасения их затупить. В ванночку наливаю физиологический раствор. Сперва отсекаю крохотные щипчики-хелицеры. В них находятся ядовитые железы. Основание каждого щипчика разрезаю. Среди мышц показывается цилиндрическое тело ядовитой железы с тонким протоком, идущим к коготкам. Манипулировать с хелицерами, размер которых равен едва ли не одной десятой доли миллиметра, нелегко. Иглой в левой руке надо их удержать на месте, в то время как иглой в правой руке — все остальное. Теперь нужна особенная осторожность. Иголкой надавливаю выводной проток, и за него вытаскиваю из тела хелицеры железу. Самое трудное сделано. Остается подцепить железу на кончик иглы и как можно скорее перенести ее в пробирочку с физиологическим раствором. Мышечная оболочка железы, сокращаясь, может вылить яд в ванночку.

Работа идет. За час мне удается отпрепарировать пятнадцать паучков. Напряжение сильное, и я выкуриваю одну трубку за другой.

В последний мирный 1940 год перед Великой Отечественной войной в стране уже чувствовалось тревожное положение. Оно ощущалось и во многих мелочах. Например, появились перебои со снабжением спичками. Позже, во время войны, в армии, мы легко разрешили эту проблему, вспомнив дедовские, если не прадедовские кресала и трут, потом перешли на бензиновые зажигалки. Тогда же в институте кто-то из химиков предложил такой способ: в пробирке смешивали кристаллики марганцевокислого калия с серной кислотой. Тонкой длинной стеклянной палочкой из такой пробирки вынимали кусочек смеси и подносили к фитилю спиртовки. Тотчас же раздавался легкий щелчок, и на спиртовке вспыхивал огонек. Палочку, прежде чем опускать в пробирку за кусочком смеси, полагалось тщательно вытирать тряпочкой. Зажигать спиртовку приходилось часто.

Не отрываясь ни на секунду, я просидел за работой и весь перерыв. До конца работы оставалось два часа. В пробирочке уже было собрано сорок четыре ядовитые железы от двадцати двух паучков. Можно было прекратить препарировать и ставить эксперимент, но произошло неожиданное. Громкий взрыв на моем столе отбросил меня на спинку стула. От пробирки со смесью, которую я держал в руке, ничего не осталось. Она разлетелась вдребезги. Из левой руки хлынула кровь. Потом все куда-то поплыло, я потерял сознание.

Очнулся в кабинете Николая Ивановича на мягком диване. Возле меня хлопотали перепуганные сотрудники.

— Что там с пробирочкой, с железами паучков? — спросил я.

— Да цела ваша пробирочка! — успокоительным тоном сказал Николай Иванович. — Лежите и не беспокойтесь!

Через несколько минут я пришел в себя. Из многочисленных мелких ранок кисти левой руки все еще сочилась кровь. Несколько осколков стекла я вытащил. Два из них, как потом выяснилось, ушли глубоко. По-видимому, не заметив, стеклянной палочкой я подцепил кусочек ватного фитиля со спиртовки и перенес его в пробирку со смесью. Этого было достаточно, чтобы вызвать взрыв. Я сильно устал и, кроме того, был голоден, что и способствовало обмороку. Мне стало неловко перед сотрудниками. Но самое главное — пробирка с ядовитыми железами была цела.

— Прячьте свою пробирку в холодильник. Ничего с нею не случится за ночь. Завтра сделаете опыт! — посоветовал Николай Иванович.

На следующий день, когда я заявился на работу с забинтованной рукой, у меня появились помощники. Морской свинке, безропотно сносившей различные манипуляции, выбрили шерсть на брюшке, содержимое пробирочки набрали в маленький шприц. Удерживая свинку за ноги вниз головой, ввели иглу шприца в брюшную полость и опорожнили его.

Пришла и Мария Михайловна. Работая над созданием противокаракуртовой сыворотки, она много раз ставила опыты с ядом каракурта на свинках и картину отравления знала хорошо. Свинка помещена на стол в широкую банку с низкими стенками. Слегка повизжав, она почесала зубками место укола и успокоилась. Прошло несколько томительных минут. Никаких симптомов отравления на животном не заметно. Какими длинными показались мне эти минуты. Мария Михайловна торжественно улыбалась. Еще несколько минут, и сотрудники стали поглядывать на меня с явным участием. Но вдруг свинка слегка согнулась, нахохлилась, шерстка ее поднялась дыбом. Потом еще больше взъерошилась и вдруг резко вскинула головку. У нее началось характерное для отравления ядом каракурта судорожное сокращение диафрагмы. Выражение лица Марии Михайловны изменилось. Все заулыбались.

— Да, у ваших паучков яд такой же, как и у взрослых! — сказала она. — Сколько было введено ядовитых желез? Сорок четыре? Значит, судя по средней тяжести отравления свинки, каждый паучок уступает в ядовитости своей родительнице примерно в тысячу раз.

Свинка, переболев, выздоровела. Первый мой эксперимент с ядом каракурта закончился. Потом, наловчившись препарировать, я поставил опыты с еще большим количеством яда, от которого свинки тяжело болели.


Почему его так называют?

— Вы знаете, откуда произошло слово — каракурт? — спросил я одного узбека-филолога.

— Ну, слово «кара» известное, означает «черный». И паук этот, как вы говорите, действительно черный. А слово «курт» что-то неопределенное, ни паук, ни насекомое, ни червяк. Пожалуй, в русском языке для него равнозначным будет слово «козявка».

— Но почему же «козявка», когда в тюркских языках существует, насколько я знаю, слово паук-«ормекши».

— Не могу я вам сказать ничего определенного. Образование слов часто имеет сложную и длительную историю. Какая-то загадка кроется в этом слове. За что-то его так называют. «Курт» — и все!

Ладно, думаю я. Когда-нибудь допытаюсь, в чем дело и скорее всего узнаю у местных жителей.

В разных частях земного шара этого паука называют по-разному. В Италии и Франции его окрестили словом «мальмигнато», то есть «зловредный». В Трансиордании зовут «акис», караногайцы называют его «карабия», ногайцы Крыма — «би», иранцы — «бо», даргинцы — «шахлакиска», кумыки — «карамия» и «биймия», аварцы — «ичкал», текинцы — «карамец», арабы — «рутейла», таджики — «гунда». Русские его окрестили чернозадиком, черным пауком, черным ядовитиком, пауком-ядовитиком и даже чернозобиком. Прежде в России некоторые неправильно переводили слово «каракурт» как «черный волк», «черная смерть». Наряду с этим слово «каракурт» было хорошо известно с давних времен первым русским путешественникам — натуралистам и зоологам, посетившим Среднюю Азию, и затем прочно вошло в отечественную литературу.

Казахи, киргизы, узбеки, туркмены, составляющие основное население Средней Азии — все называют этого паука каракуртом, так же зовут его и русские, живущие здесь. Впрочем, старожилы, населяющие Семиречье, ему дали забавное название «карантул». Оно произошло от слияния двух слов — каракурт и тарантул.

В США, где каракурт также хорошо знаком фермерам, его называют «паук черная вдова». Это же название дали ему жители Поволжья. Точно так же звучит в переводе с калмыцкого — «бельбесенхара» или «чимхара». Совпадение названий, возникшее у совершенно различных и не связанных друг с другом народов, к тому же обитающих в различных частях земного шара, не случайно и отражает одну из характерных и метко подмеченных особенностей жизни паука. Самка, якобы, после оплодотворения всегда расправляется с «супругом», убивая его своим ядом и, таким образом, оставаясь «вдовою». Родовое название, данное ему впервые ученым Ц. Валькенером, Latrodectus — означает «кусающий разбойник». Еще пишут — Lathrodectus, то есть с добавлением буквы «h», что означает «кусающий исподтишка». В зоологии на этот счет царит строгий порядок. Наименование, впервые данное ученым, пусть не совсем правильное и не соответствующее по каким-либо особенностям действительности, все же обязательно сохраняется на основании так называемого закона «приоритета».

Каракурта, обитающего в Европе и Азии, впервые описал немецкий зоолог Росси в 1790 году, то есть около двухсот лет назад. Он назвал его аранеа тредецимгуттатус, что означало «паук тринадцатипятенный». Впоследствии эти ядовитые пауки были выделены в особый род, который зоолог Ц. Валькенер в 1937 году и назвал латродектус. Суеверный Росси, насчитав на теле паука тринадцать пятен, решил, что это число дано богом не случайно. Но, как я убедился впоследствии, число и форма этих пятен изменяются при жизни паука. Но образное сопоставление тринадцати пятен и смертельной ядовитости привилось и сказывается до сих пор. Кое-кто из зоологов, поверхностно знакомый с пауком, повторяет эту версию, а художники обязательно изображают каракурта с тринадцатью красными пятнами.


Со времен глубокой древности

Сумма знаний о любом явлении окружающего мира, добытая пытливой мыслью человека, имеет длительную историю и множество последователей. Иногда эти знания обрываются и исчезают из-за каких-либо потрясений, переживаемых обществом, уходят в вечность, бесследно стираются из памяти потомков, иногда же находятся в забвении до тех пор, пока кто-либо не докопается до истоков, возродит забытое и сделает их достоянием гласности. Не случайно родилась летучая поговорка: «Всякое новое есть хорошо забытое старое». Она, хотя и относительна, как и все в мире, но до известной степени права и отражает известную долю скепсиса, особенно в мире ученых.

Нам не известно, что знали о ядовитых пауках «черных вдовах» древние египтяне, вавилоняне, шумеры. Наверное, «черная вдова» не могла бы остаться незамеченной. Но многие духовные ценности древних цивилизаций безвозвратно потеряны.

В Древнем Риме и средневековой Италии хорошо известны массовые отравления, якобы от пауков-тарантулов[2]. По всей вероятности, они были вызваны «черной вдовой», так как до сих пор в этих странах не найдены тарантулы, которые были бы столь ядовиты, чтобы вызвать заболевания.

Цивилизованный мир долгое время ничего не знал о каракурте. В России самым первым его упомянул в книге «Путешествие по России», вышедшей в 1785 г., натуралист С. Гмелин. Но он совершил ту же ошибку, которая, вероятно, бытовала во всей Италии и, описывая слабо ядовитого южно-русского тарантула, приписал ему качества каракурта. Двадцать лет спустя в 1804 году известнейший путешественник-натуралист П. С. Паллас привел калмыцкое название каракурта — «чим». Прошло еще двадцать лет, и о ядовитом черном пауке, обитающем в калмыцких степях, коротко сообщил в 1823 году П. Цвик. В последующие годы о каракурте упоминают большей частью скупо и как бы мимоходом многие ученые. В 1856 году И. Н. Шатилов впервые приводит сведения о массовом размножении каракурта в европейской части России, подкрепляя свое сообщение фактами многочисленных отравлений местного населения и домашних животных. В 1871 году известнейший путешественник А. П. Федченко рассказал о том, что каракурт обитает в Средней Азии.

Пришло время, и вслед за зоологами каракуртом заинтересовались медики и ветеринары. Один за другим почти до 1911 года следуют краткие описания клинической картины отравления от укуса этого паука. В конце 90-х годов XIX столетия в приаральских степях наблюдалось массовое размножение каракурта. О бедствиях, вызванных его укусами, стали доходить сведения до Москвы. Обеспокоенное правительство снарядило первую экспедицию. В нее вошел зоолог К. Н. Россиков и несколько врачей. Россиков собрал сведения о том, что было известно про каракурта местному населению. Он же первый познакомился с основными чертами биологии паука и опубликовал в 1904 году о нем книжку.

Книга К. Н. Россикова облегчила мои первые шаги в изучении каракурта. Но она же и затруднила исследование, так как в ней оказалось много ошибок, допущенных этим исследователем.

Такова поступь науки. Труды ученых через публикации становятся доступными каждому, кто ими интересуется. Начатое им дело продолжается, ученые передают эстафету друг другу и, если кто-либо из них допустил ошибку, то последующие обязательно ее исправят. Наука — это поиски истины, и она всегда пробивает себе дорогу через строй многочисленных заблуждений, случайного или даже умышленного обмана.


Где обитает «черная вдова»

Каждое животное или растение испокон веков приспособилось жить на строго определенной территории земного шара, занимая на ней участки с определенной растительностью, почвами, климатом и т. д. То же и с ядовитыми пауками. В настоящее время известно семь или восемь видов «черных вдов». Зоологи еще окончательно не установили число видов потому, что пауки сильно различаются по внешнему облику в любом возрасте.

Все «черные вдовы», в том числе и наш каракурт, теплолюбивы и населяют открытые пространства тропической, субтропической и южных поясов умеренной зоны земного шара. Они избегают земель, покрытых лесной или кустарниковой растительностью, густо заросших травами. Жаркая пустыня — их любимый ландшафт.

Для того, чтобы очертить распространение «черной вдовы» в мире и в нашей стране, скажу, забегая вперед, — мне пришлось побывать в Зоологическом институте Академии наук СССР в Ленинграде, где сосредоточены все коллекции животных нашей страны. Там я узнал, из каких мест доставлены каракурты. Кроме того, я просмотрел и всю мировую литературу о них.

За пределами нашей страны каракурт обитает в странах Средиземноморья, Малой Азии и, вероятно, в Северной Африке. В СССР область его распространения начинается с запада от Румынии на восток до границы с Китаем у города Зайсан. На юге — по побережью Черного моря и далее проходит по государственным границам с Турцией, Ираном, Афганистаном и Западным Китаем.

Северная граница представляет собою извилистую линию. Начинаясь от Румынии, она проходит вблизи Черного моря немного севернее Одессы через Бореславль, Каховку и Новочеркасск. Далее, слегка отклоняясь к северу, она достигает Волгограда, затем севернее 48° северной широты идет по границе полынных пустынь нижнего течения Волги и Урала. Потом она отклоняется еще севернее до 52° северной широты, после чего проходит южнее через Актюбинск и Тургай и, минуя каменистые участки пустынь Бетпакдалы, вновь направляется к югу к северным отрогам Чу-Илийских гор, откуда уже идет к северу, заканчиваясь у озера Зайсан.

В 1980 году, путешествуя по северному Прибалхашью, я находил каракурта на одну-полторы сотни километров севернее берегов этого озера. До сих пор там его никто не замечал, и местное население о нем ничего не знает. Уж не отражают ли эти находки наступающее потепление климата Земли, вызванное парниковым эффектом из-за увеличения углекислого газа в атмосфере, сопровождающего деятельность человека? Посмотрим, что будет дальше!

В горах, используя южные их склоны, каракурт может подниматься на высоту почти в две тысячи метров над уровнем моря. Но вернемся в Ташкент, к тем дням, когда я начал изучать этого паука…


Кишлак Мурат-Али

В работе с книгами и журналами в библиотеках города незаметно пролетела короткая южная зима. Впрочем, настоящей зимы я не почувствовал. Каждый день ласковые и теплые лучи солнца быстро растапливали небольшой, иногда выпадавший снег. Струйки воды, бежавшие с крыш, навевали ощущение необычно затяжной весны.

Николай Иванович часто болел и все же находил время для нас, своих сотрудников, внимательно следил за нашими успехами. Его мягкую и отеческую опеку чувствовал каждый. Прежде чем отправиться на полевые работы, мне предложили сделать доклад на ученом совете института о том, что я узнал о каракурте из литературы. Это была своеобразная проверка моих знаний и готовности к работе. Предстояло дальнейшее изучение каракурта. Мне выделили небольшую сумму денег, только для оплаты командировочных и одного рабочего. Посоветовали обосноваться в районном селе Пскент в пятидесяти километрах от Ташкента.

Весенний дождик расквасил желтую глинистую почву. По липкой грязи я бродил по Пскенту, разыскивая районный отдел здравоохранения, больницу и эпидстанцию. Главный врач больницы — пожилой человек с очень серьезным лицом в черной бархатной «профессорской» шапочке — сообщил мне, что укусы каракурта имеют место, в общем, по всему району, но, пожалуй, самый близкий будет поселок Мурат-Али, куда мне и посоветовал ехать. Его предложение мне понравилось, так как хотелось быть как можно ближе к природе и к месту полевых работ. Он рассказал мне, что если больного не лечит какой-нибудь местный лекарь — табиб, то привозят к нему в районную больницу. Теперь народными средствами лечения от укуса каракурта население стало пользоваться редко. К тому же каракурта все страшно боятся. В больнице же не произошло ни одного смертельного исхода, все выздоравливали.

Какими средствами лечит табиб, врач мне не сказал ни слова, быстро перевел разговор на другую тему. Это был типичный, обжившийся на одном месте человек, не без усилий заработавший авторитет среди местного населения и, судя по всему, ревниво дороживший им. Поэтому вести дальше разговор на эту тему мне показалось бестактным. По литературным данным я уже знал о всех применявшихся как у нас, так и за рубежом средствах спасения больных. Я постарался убедить доктора, что главная моя задача — изучить биологию ядовитого паука, разузнать сокровенные стороны его жизни.

Во дворе больницы я встретил парнишку лет шестнадцати. Он лихо колол дрова и с увлечением складывал их в аккуратные штабеля. Маркел Ананьев, так его звали, приехал сюда недавно из далекой Мордовии со своими родителями. Здесь он устроился рабочим больницы. Я предложил ему работать со мною, рассказал, что будем делать, чем заниматься все лето. У Маркела загорелись глаза. Он тотчас же с радостью согласился.

На следующий день, наняв подводу, мы уже ехали с немудреным имуществом в кишлак Мурат-Али. Дорога к нему шла то между крутых холмов, изборожденных поперечными светлыми тропинками, проделанными пасущимися овцами, то взбегала на холмы или опускалась с них. Сколько раз потом за лето мне пришлось ездить по этой дороге на велосипеде!

Непогода закончилась, над нами сверкало солнце, откуда-то сверху лились беспрестанные трели жаворонков, к ним вскоре присоединились далекие и такие знакомые трубные звуки — в синем небе без единого облачка летели цепочки журавлей. Я с интересом смотрел вокруг на холмы, покрытые прошлогодней полынью, из-под которой пробивалась свежая и еще очень коротенькая зелень, разукрашенная множеством мелких желтых цветочков гусиного лука. Всюду, поднявшись на задние ножки и вытянувшись столбиками, нас встречали суслики. Подпустив поближе, они, громко пискнув, стремительно бросались в спасительную норку. Кое-где не спеша бродили черепахи. Завидев нас, они останавливались, мигая маленькими подслеповатыми черными глазками, провожая подводу ленивым взглядом и слегка втянув в свой панцирь голову на длинной шее. По земле ползало множество жуков-чернотелок и полосатых жуков-усачей. В воздухе носились пчелы и большие черные мухи. Весна была в полном разгаре и, казалось, приветствовала нас своим пробуждением.

Кишлак Мурат-Али оказался небольшим и типично среднеазиатским поселком старого типа. Все его строения сделаны из глины, глиняные заборы ограничивали небольшие кривые улочки, за которыми среди деревьев находились дома или, как их здесь называли, кибитки. На улицах росли приземистые карагачи, только что начавшие распускать свежие светло-зеленые листочки. Мы сразу направились в касальхану — фельдшерский пункт, с запиской от райздравотдела. Три домика вместе с глиняным дувалом составляли большой, закрытый со всех сторон квадрат, посредине его находилась чистая светлая площадь. В самом большом домике располагались фельдшерский пункт и палата с тремя койками. В другом — жил с семьей рабочий Кадыр, в третьем — пожилая фельдшерица Анастасия Васильевна вместе с племянницей. В фельдшерском пункте для нас нашлась небольшая комнатка, которая служила нам и лабораторией, и спальней, и столовой. Впрочем, как только стало тепло, на ночь мы стали устраиваться вместе со всеми жителями во дворе на деревянных топчанах под марлевыми пологами — масаханами. Случаев укусов каракурта, как нам сообщила Анастасия Васильевна, здесь за лето бывало в среднем пять-шесть. Всех больных она тотчас же отправляла в районную больницу к главному врачу, о котором была высокого мнения.

В маленьком поселке ничто не проходит незамеченным. На следующий день всем стало известно, что приехал «каракурт-доктор» вместе с помощником. Но ко мне, бродившему по полям с полевой сумкой на боку и с лопаткой в руках, в костюме, неизбежно перепачканном в глине, это название не подходило, и жители кишлака решили, что мы оба с Маркелом посланы, чтобы уничтожать злосчастных и всеми ненавидимых каракуртов.


Первый выход в поле

Вот мы и в поле. Вокруг холмы, пологие овраги. На холмах — пастбища или посевы, арыки, обсаженные тутовыми деревьями, и повсюду — ликование природы. Много жаворонков, кажется, нет клочка земли, над которым бы не трепетали в воздухе эти неугомонные птички, славящие весну. Как они ухитряются жить так близко друг от друга, не мешая? Будто каждый старается изо всех сил перещеголять своих соседей пением. Любопытная каменка-плясунья выскочила из норы суслика и, помахивая хвостиком, разглядывает нас черными бусинками глаз. Большая безногая ящерица-желтопузик, очень похожая на крупную змею, притаилась под кустиком полыни и, увидев нас, бедняжка, прижалась к земле. Я не стал беспокоить это миролюбивое создание. Но несчастной ящерице достается от тех, кто считает своим «гражданским» долгом, встретив любую змею, расправиться с нею. Хотя желтопузик и не змея и никакого вреда неспособна принести человеку.

Посмотрели вместе с Маркелом на желтопузика, пошли дальше. Случайно оглянулся — вижу: желтопузик поднял насколько мог голову и внимательно провожает взглядом, будто что-то чувствует и понимает.

После долгой зимней спячки отогреваются на солнце змеи, просыпаются разнообразные жучки, из замерзших на зиму куколок вылетают бабочки, из глубоких норок выползают муравьи. Сонные и вялые, они принимают первые солнечные ванны. Все торопятся, спешат, будто жизнь коротка и надо успеть завершить свои дела, предписанные природой. Лишь черепахи медлительны и не спеша, важно ковыляют, степенно переставляя свои полусогнутые ноги.

Какая же суматоха возле кучи навоза, оставленного лошадью! Жуки — «священные» копры, будто обезумев, мечутся, каждый в спешке готовит себе шар из навоза, торопится поскорее с ним уединиться подальше от конкурентов. И какие сварливые! Казалось бы, что стоит каждому заготовить для себя провиант, пока еще цела куча. Так нет! И среди жуков, оказывается, находятся завистники, любители позариться на чужое добро. Они нападают на счастливых обладателей шара. Хозяин и грабитель вступают в ожесточенную драку, раздаются щелчки от ударов о броню сражающихся рыцарей. Иногда оба неприятеля в пылу сражения незаметно для себя подбираются к краю оврага, и тогда шар укатывается вниз, а оставшиеся забияки с еще большим ожесточением тузят друг друга. Сколько этих шаров, порядком высохших и твердых, как камень, валяется на дне оврагов!

Я знаю, взрослые каракурты погибли все до единого еще в конце лета — начале осени, оставив потомство в коконах. Таков порядок их жизни. Но где же коконы? Мы уже немало побродили по холмам пустыни и еще ничего не нашли. Может, в сусличьих норах? Но туда не заберешься.

— Смотрите! — зовет меня издалека Маркел, показывая себе под ноги. — Что за черная кучка копошится?

Он понял, что меня интересует все живое, и в меру своих возможностей старается показать свои находки.

— Молодец, Маркел! Да это не просто кучка. Это как раз то, что нам нужно, — каракуртята! Видишь, собрались вместе!

На сухой былинке, на общей сплетенной паутинке — не менее сотни крошечных черных малюток с ярко-белыми пятнышками на круглом брюшке. Они застыли, не шевелятся: греются на солнце. От их скопления тянется к кусту паутинная дорожка. Там, оказывается, находятся закрытые оплывшей землей и присыпанные мусором пять крупных коконов. Здесь было логовище «черной вдовы». Среди грязи можно разглядеть остатки панцирей трупиков кобылок и разных жуков. Так вот что, оказывается, происходит! Сейчас наступило время, когда паучки выбираются из своих зимних жилищ наверх, на волю, к горячему солнцу.

— Бедные паучки! — замечает Маркел. — Как им теперь придется ночью. В коконе-то теплее.

— А ты посмотри, как они себя ведут. Когда мы их нашли, кучка была плотной, паучки прижимались друг к другу. Сейчас сильнее пригрело, и они стали расползаться в стороны, чтобы не перегреться. А в коконе, наверное, жарко.


Маленькие аэронавты

По темным скоплениям мы легко находим старые логовища пауков. Они большей частью не видны, закрыты оплывшей от зимних дождей землей. Я радуюсь, что коконов каракуртов сколько угодно и можно, не спуская с них глаз, изучать, что там происходит.

Теперь у нас масса дел, и несколько дней пролетает незаметно. Что же происходит с паучками? Они беспокойно копошатся в коконе. Самые энергичные подбираются к его стенкам, теребя твердую оболочку. Вот появляется маленький просвет, сквозь который уже проникают лучи сияющего весеннего дня. У образовавшегося отверстия царит необыкновенное оживление. Поочередно, сменяя друг друга, паучки, смачивая слюной, мочалят и грызут края образовавшейся дырочки. По-видимому, их слюна, или скорее всего отрыгнутый наружу желудочный сок растворяет прочные нити кокона.

Через крошечную брешь видно, как в темноте кокона поблескивают точечки многочисленных глаз. Отверстие увеличивается. Вот наружу показались передние ноги первого смельчака. За ними высунулась головогрудь. Еще усилие — и пленник на свободе, стремительно бежит вверх, к свету, к солнцу, протягивая на ходу блестящую паутинку. За первым паучком выскакивают другие, спешат по следу-паутинке, проложенному смельчаком. Вскоре невдалеке от кокона на общей паутинке паучки собираются тесной дружной кучкой. В сверкающем солнцем незнакомом мире они как бы боятся расстаться друг с другом, а так как в каждом логовище несколько коконов, то кучки вырастают и становятся большими.

Рано утром паучата жадно пьют мельчайшие капельки росы, оседающей на паутинке. Почти девять месяцев они пробыли в своем шаровидном домике-коконе и, слегка подсохнув, теперь страдают от жажды.

Паучки будто экономят силы и часами неподвижны. Но стоит их потревожить, как они приходят в неописуемое смятение. Одни, выпуская паутинку, поспешно падают вниз, на землю, другие бегут вверх, третьи — в стороны. Невообразимый переполох продолжается долго, прежде чем паучата успокоятся и вновь соберутся вместе. Так, видимо, полагается вести себя при тревоге, и тот, кто быстрее всех, имеет больше шансов спастись от опасности — какой-либо пичужки или ящерицы, вознамерившейся полакомиться обитателями этого «детского садика».

На второй-третий день, после того, как паучки покинули кокон, общая густая паутинка покрывается мельчайшими ярко-белыми точками. Это экскременты паучков. Они освободили кишечник от продуктов обмена, накопленных за долгую жизнь в коконе, и в этом им помогла роса.

Проходят дни. Еще ярче светит солнце. Из земли робко выбираются верхушки побегов трав. Степь кишит полчищами муравьев: большими, маленькими, совсем крошечными, черными, рыжими, желтыми. Они куда-то спешат, что-то тащат, ищут, сталкиваясь, вступают в драку, или, ощупав друг друга, расходятся в стороны каждый по своему пути. Муравьи торопятся не зря: скоро наступит знойное лето, и жизнь многих растений и животных замрет до следующей весны.

Паучки не теряют зря время. Их кучки быстро исчезают, а на их месте остается лишь густо увитый клубок паутинных нитей. Куда же исчезают молодые каракурты? Во что бы то ни стало надо раскрыть эту маленькую тайну. Придется вооружиться терпением и с лупой в руках понаблюдать за ними.

В многочисленном «обществе» паучков царит спокойствие. Одни из них слабо шевелят ногами, другие — совсем неподвижны. Но что это за паучок, суетливо бегающий в сторонке! Иногда он принимает причудливые позы, какие-то странные «па». Вот побежал к высокой былинке, забрался на самый кончик листика, что-то там долго ищет, опустился вниз, вновь поднялся, на самой верхушке листа как-то необычно изогнулся, вытянулся на ногах и приподнял кверху брюшко. В этой позе паучок очень забавен. Теперь с него ни на секунду нельзя спускать глаз, чтобы не потерять из вида. Из конца брюшка паучка появляется тоненькая ниточка паутины. Она удлиняется, пока конец ее не зацепляется за ближайший кустик полыни. Словно почувствовав закрепление нити, паучок быстро проносится по натянутой паутинке к кустику. В это время по его следу-паутинке уже бегут двое других паучков. На конечной веточке самого высокого кустика паучок-первопроходец снова застывает в забавной позе, опять выпускает ниточку. Теперь ей вроде бы не за что зацепиться, и паутинка треплется по ветру. Кустик — самый высокий среди растений. К тому же он на небольшом бугорке. Паучку будто только и надо было убедиться в этом, у него, оказывается, на этот случай существует другой прием: внезапно, съежившись, он бросается вниз, как парашютист с самолета, но не падает. Влекомая воздухом паутинная нить тянет его, и паучок плавно плывет по воздуху. От него к кустику тянется вторая паутинка. Внезапно у самого кустика она отрывается, и подхваченный легким ветерком паучок исчезает в голубизне неба, сверкнув на солнце серебристым отблеском паутинной нити.

Теперь все становится понятным. Паучок отправился в воздушное путешествие. Что ждет его впереди, и куда занесет его весенний ветер?

Точно так же поступают другие паучки. Все они мчатся по проторенному пути к конечной веточке, и она становится чем-то вроде аэродрома. Через некоторое время она густо увивается паутинками. Это концы второй полетной нити. Ее обрывки паучки разыскивают и тщательно сматывают, чтобы избежать помехи на взлете.

Казалось бы, все просто. Но какая четкая деталь! Вторая полетная нить в самом начале в одном месте утончена, а, как известно, «где тонко, там и рвется». Без этого паучку не оторваться от опоры.

Теперь все стало ясным. Поразмыслив, я решил, что осталась еще загадка: почему, достигнув отчальной мачты, некоторые паучки, приготовившись, не отправлялись в полет, а почему-то медлили, чего-то выжидали. Иногда это ожидание тянется очень долго и я, скучая, досадую. Неужели он боится воздушного путешествия! Но самое забавное, как мне показалось, нерешительному паучку никто не мешал, и возле него собралось немало желающих отправиться в полет, терпеливо ожидая своей очереди. Такое странное бездействие могло тянуться часами.

Тогда, раздосадованный, я сажал на свое место Маркела, наказывал ему не спускать глаз с отчальной веточки. Бедный Маркел, обреченный на скучное времяпровождение, не мог ничего мне сообщить вразумительного. Паучок неожиданно улетал, за ним отправлялись и другие до тех нор, пока снова не находился нерадивый и ленивый…

Можно бы и оставить неразгаданным этот маленький секрет поведения паучков, но я решил, что как в маленьком, так и в большом все следует доводить до конца. И соблюдение этого правила, хотя оно и стоило потери времени, оправдывалось. Все оказалось очень просто. Паучки не могли лететь, когда воздух совершенно неподвижен. Не желали они отправляться в полет при легком усилении ветра, в сильный же ветер для паучков вообще наступала нелетная погода. Маленьких путешественников могло занести невесть куда, в дальние страны или в высокие, покрытые ледниками горы, а то и просто бросить на землю. Им, оказывается, нужен даже не ветер, а плавная тяга воздуха, нагретого от земли и поднимающегося кверху. Они нуждались, как говорят метеорологи, в едва заметных конвекционных токах воздуха. Вот тогда паучок и отправлялся в полет.

По-видимому, большинство паучков не улетает далеко, у них, возможно, существуют особые правила поведения во время полета, предписывающие в зависимости от обстановки продолжать или прекращать путешествие. Об этом мы пока ничего не знаем. Как бы там ни было, но некоторые паучки поднимаются ветром на большую высоту и улетают на многие десятки и тысячи километров. Ученые, ловившие на самолете в специальную ловушку летающих мелких членистоногих, убедились, что выше всех поднимаются паучки-тенетники.

Если ветер не особенно силен, летящий паучок может управлять своим полетом: собирая в клубочек паутинные нити, уменьшая их парусность, он спускается на землю. И все же для многих паучков полет заканчивается гибелью. Одни становятся добычей насекомоядных птиц или летучих мышей, другие — падают в реки, озера и моря или залетают в места, где условия жизни оказываются неподходящими.

Каждое живое существо обладает способностью расселяться. Некоторые это делают пассивно, по воде и ветру, другие — активно, с помощью ног или крыльев. Благодаря способности к расселению, заполняются все участки земли, где только возможно существование. Если бы каракурты не умели расселяться по воздуху, то в одних местах их становилось бы слишком много, им бы не хватало пищи, тогда как пригодные для жизни оставались пустыми.


Странные наклонности

Теперь каждый день, оправляясь рано утром в поле, я с нетерпением жду новостей. Скопления греющихся паучат встречаются все реже. Кое-где от многочисленной и дружной семейки через некоторое время остается небольшая группка. Эти оставшиеся, оказывается, вышли позже остальных, их кокон случайно укатился глубоко в нору или его завалило землею и выбраться наверх стоило большого труда.

Наступало время поисков приземлившихся паучков, но прежде чем их встретить, я увидел необычное. Большая семья, да еще в таком тесном жилище, как кокон, а затем на общей паутинке может существовать только при полном миролюбии и терпимости друг к другу. Здесь, как в космическом корабле, несовместимость характеров должна быть исключена. Несмотря на то, что каждый паучок потом, оказавшись наедине с самим собою, станет хищником и будет нападать даже на себе подобных, но в коконе и выйдя из него, и собравшись кучкой среди братьев и сестер, он должен быть миролюбив и полон родственных чувств. Так думалось.

Как же я ошибался! Оказывается, и в мирной семейке иногда происходила трагедия. Я увидел одного малыша, который, вонзив в своего собрата челюсти и убив его, не спеша и деловито высасывал из его тела соки. Действительно, «в семье не без урода».

Тут кстати сделать небольшое отступление. Пауки не имеют приспособлений для размельчения пищи, ротовое отверстие у них маленькое и ничем не вооруженное. Убив добычу, паук впрыскивает в ее тело пищеварительные соки. Они обрабатывают ткани, переваривают их, после чего пауку остается высосать жидкую пищу. У пауков, как говорят ученые — «внекишечное пищеварение».

Паучок-каннибал сразу же становится крупнее, и если бы не эта особенность, секрет братоубийства не был бы раскрыт. Полнобрюхому паучку уже не приходится отправляться в полет, он остается на месте своего рождения и, отъевшийся, дородный, отъединяется от «общества» и строит свое первое жилище.

Таких хищников, или, как их предложил называть Маркел, «предателей» своей семьи, я находил не во всякой кучке греющихся паучков и не больше одного-двух в каждом скоплении.

Как ошибаются те, кто представляет себе поведение животных стандартным для каждой определенной обстановки и обусловленным хорошо отработанной длительной эволюцией вида. Не так все просто! Даже в одной и той же семье изменчиво не только строение тела, но и поведение. Мне думается, что прежде всего изменчиво именно поведение. Оно и представляет собою благодатный материал для последующего естественного отбора и выживания наиболее приспособленных.

В органическом мире царит удивительнейшая целесообразность: все организмы подчиняются множеству особенностей поведения, приспособленного для выживания. Правда, бывает и так — изменяется обстановка существования и организм оказывается в каком-либо отношении беспомощным, если не способен перестроиться. Какая же польза для каракуртов в таких паучках-отщепенцах?

— Как ты думаешь, Маркел? — спрашиваю я своего любознательного помощника.

— Какая от него может быть польза! — с возмущением парирует Маркел. — Он же убил своего брата или сестричку, и его следовало бы убить.

— Это тебе так кажется с нашей человеческой точки зрения. В мире животных царят другие законы. Паучки обязаны разлетаться во все стороны. Если бы они все остались, им не хватило бы места для гнезда, пищи, они бы невольно мешали друг другу. Этот же паучок-каннибал — определенно счастливчик. Ему не грозит гибель во время полета от ласточек, стрижей и других пичужек, ловящих мелкую добычу в воздухе. Не попадет он и в непригодное для жилья место. Наоборот, он прежде всех уже набрался сил, отлично насытился. Условия жизни для него, конечно, подходящие, раз тут жила его мать.

— Пожалуй, что так, — задумчиво соглашается Маркел. — Только понять не могу, почему среди паучков находится только один или два таких расчетливых?

— А вот этого и я не знаю!


Паучки-строители

После одного очень теплого и тихого дня паучки все разлетелись, многочисленные братья и сестры навсегда расстались. Каждый стал одиночкой, начал новую жизнь, полную невзгод и опасностей. Где же вы теперь, смелые аэронавты, чем вы стали заниматься и каково ваше первое пристанище?

Первое время мы с Маркелом с трудом разыскивали поселенцев-каракуртиков, но вскоре натренировались и стали находить их везде и всюду. Малыш-паучок охотнее всего селится над бугристой поверхностью, чем над ровной, но больше всего предпочитает растягивать тенета над маленькими ямками. Следы копыт домашних животных, оставленные на влажной почве — любимое их место.

Паучок-строитель очень тороплив. Терять попусту и время, и силы нельзя. Он быстро растягивает паутинные нити над землей, крепит их к окружающим травинкам, комочкам земли. Горизонтальные нити перемежаются с вертикальными и наклонными. На самый верх, в центре своего бесхитростного сооружения он натаскивает мелкие соринки, комочки земли, обвивает их паутиной. Получается что-то похожее на миниатюрную и плоскую шапочку. На вертикальных нитях у самой земли поблескивают липкие паутинные шарики. Кое-где на сети висят мелкие комочки земли или камешки. Домик готов, ловчая сеть — тоже. Теперь, спрятавшись в своем жилище, можно ждать добычу.

— Для паучка шапочка — это гнездо, — рассуждает Маркел. — А вот зачем комочки да камешки висят — не понимаю!

— Тебе все надо «зачем и почему». Жизнь иногда ставит такие загадки — ни за что не отгадаешь. Как я убедился, часто какая-нибудь одна особенность имеет много значений. Вот, кстати, ты все время допытывался, почему паучок такой черный с ярко-белыми пятнышками. Теперь сверху его не увидишь под шапочкой, а снизу, не кажется ли тебе, белые пятнышки, будто окошечки в логове, через которые проглядывает небо.

— Похоже! — соглашается Маркел. — Но зачем камешки на ниточках?

— Я думаю, камешки служат резонаторами: зацепит насекомое за ниточку, камешек раскачается, и паучок в шапочке сразу почует: пора приниматься за дело, пришло время решительной схватки. И еще, наверное, камешки натягивают нити, не дают им обвисать, делают сети упругими.

Пока мы так рассуждаем, над горизонтом появляется серая мгла, неожиданно налетает сильный ветер. Он подхватывает с земли пыль, засохшие былинки, мусор и гонит перед собою, ударяя ими о кустики, врывается и в ямку, над которой поселился паучок, и, раскачивая камешки-резонаторы, грозит разрушить все сооружение.

Паучок забеспокоился, стремглав выскочил из логова, бросился к одному камешку, откусил ниточку, на которой он висел, к другому… Несколько секунд работы, и все резонаторы упали на землю. Теперь тенетам не страшен ветер. Что он сделает с тонкими, едва видимыми нитями. Можно вновь забраться в логово.

Паучку, на которого мы засмотрелись, здесь несладко живется. Он сильно похудел, ему, видимо, еще не довелось удачно поохотиться, сидит голодный в своем укрытии. Выживет ли он?


Первая добыча

Проходит еще несколько дней, и в тенетах каракуртиков-счастливцев уже висят высосанные трупики добычи. И все до единого — муравьи. Вот уж никак не ожидал я, что муравьиное племя имеет столь отъявленного врага. Впрочем, чему удивляться! Маленькие муравьи под силу хищнику, к тому же их много.

Интересно посмотреть, как паучок овладевает своей добычей. Но для этого придется немало поползать по земле.

Мимо гнезда паучка, сотрясая паутинки, пробирается большой муравей. Хозяин сети по ее сотрясению определяет направление добычи и быстро мчится к долгожданному посетителю. Завязывается ожесточенная борьба. Осторожно работая задними ногами, паучок пытается обмотать муравья нитями. Маленькими, быстро загустевшими капельками паутинной жидкости он старается залепить ноги и челюсти жертвы. Муравей ожесточенно сопротивляется. В нем много сил и упорства. Он рвет паутинные нити, страшно щелкает челюстями, хочет схватить паучка. Но у маленького каракурта есть замечательный прием борьбы, к которому он прибегает с самого начала. Прикрепляя к добыче нити с одной стороны сверху, он обрывает их снизу и постепенно добивается того, что противник повисает над землей в центре сети, лишенный твердой опоры. Теперь муравью уже не освободиться из плена. Вокруг него черным шариком кружится паучок, все больше запутывая нити. Наступает короткая передышка. Осторожно подбирается паучок к муравью, чтобы укусить его за ногу и выпустить свой смертоносный яд. Но стоит муравью чуть тряхнуть сетью, и маленький хищник в панике отскакивает от добычи на почтительное расстояние. Наконец тихо-тихо приблизился, примерился, укусил. Проходит несколько минут, муравей затих, замер. Паучок стремительно бросается к своей добыче и подтаскивает ее к своему логову-шапочке. Здесь в безопасности он высасывает сперва брюшко муравья, потом головогрудь и после трапезы заметно толстеет.

Первая добыча имеет решающее значение в жизни. Если муравей крупный, а силы паучка малы, битва может затянуться на долгое время. Паучок заметно худеет, его брюшко становится меньше от значительной траты паутинного вещества (в его брюшке паутинные железы занимают более трети объема). Он начинает уставать, чаще делает передышки или пытается прежде времени укусить добычу, рискуя потерять одну из ног в мощных челюстях муравья.

Если охотник ошибся в своих расчетах, переоценил свои силы, почему бы ему не бросить добычу и не подкараулить более слабую? Но где восстановить силы и затраченное паутинное вещество? И паучок, будто понимая решительность момента, еще настойчивей бросается в атаку, бьется до изнеможения. Побеждает он не всегда.

Плохо тому паучку, который не довел до конца сражение. После этого он уже не в силах справиться даже с самым маленьким муравьем. Проходит время, множество насекомых летает в воздухе, снует по земле, задевая паутину неудачника, но паучок не в силах начать новую борьбу и с каждым днем все больше худеет. Потеряв последние силы, он гибнет, застыв бесформенным сухим комочком на паутине.


Весна в разгаре

Исчез блеклый фон пустыни. Ярко-зеленая трава покрывает землю. Пустыня цветет и кишит многочисленными обитателями. Давно прилетели сине-зеленые крикливые сизоворонки. Грациозно порхают золотистые щурки. Озабоченный чекан спешит в нору к своему гнезду с большой гусеницей.

Паучки заметно изменились. Их трудно узнать, так они подросли. Брюшко некоторых уже с горошину, ярче белеют на нем пятна. У самых крупных в центре каждого белого пятна появилось по красной отметинке. Такие паучки очень красивы и могли бы послужить моделью для изящного брелока. Красный цвет появился, пожалуй, неспроста, у паучков теперь много яда, они стали опасными для мелких зверюшек и птиц. Яркая внешность не случайна: знайте, мол, кто мы такие, не связывайтесь с нами, если вам дорога жизнь.

Увеличились и разрослись гнезда. Широко и густо раскинулась паутинная сеть. В центре тенет уже нет комочков земли, связанных беспорядочной кучкой, напоминающей шапочку. Маленькие палочки, крошки глины густо перевиты в глубокую чашечку, похожую на колпачок, опрокинутый кверху донышком. В нем паучок совсем невидим, сидит, тесно прижав к телу ноги. Прибавилось у него силы, ловкости, быстроты и уверенности в движениях. Теперь, нападая на жертву, он смелее наносит укус и всегда выходит победителем.

Когда паучок растет, ему становится тесной его неподатливая одежда. Приходится время от времени ее сбрасывать, линять. Нелегко паучкам расставаться со старой оболочкой. Перед линькой он становится вялым и неподвижным, равнодушным к окружающему, забивается в логовище и оттуда не желает показываться. Через некоторое время можно заметить, как с ним что-то происходит: сперва по краю головогруди появляется трещинка, и верхняя покрышка, запрокидываясь назад, снимает узенькую полоску хитина до самого конца брюшка; затем чехлом снимаются оболочки ног и освобождается брюшко. Линяют также и некоторые внутренние органы, легкие, трахеи, паутинный аппарат.

Вялым и неподвижным остается паучок после линьки. Он нуждается в строжайшем покое. Линька происходит почти всегда ночью. В это время воздух неподвижен, не колышутся травы и вместе с ними спокойны паутинные тенета. Малейшее повреждение линяющего паучка затрудняет смену оболочки, и он погибает.

Чем моложе паучок, тем быстрее он линяет, так как его покровы нежны, тонки и легче сбрасываются с тела. Первая линька тянется около получаса, тогда как у взрослых — почти всю ночь. Одновременно с линькой меняются окраска и строение. Ярче становятся красные пятна, у самца появляются утолщения на ротовых придатках, педипальпах[3], и они становятся похожими на руки боксера в перчатках. А у самки в центре красного пятна проглядывает черная отметинка. Теперь каждое пятно трехцветное: черная отметинка окаймлена красной и белой каемками. Такая яркая пестрота костюма держится недолго, хотя прежде на нее больше всего обращали внимание те, кто поверхностно знакомился с жизнью паука. Вскоре черные отметинки увеличиваются, вытесняют красные и белые цвета, и самка приобретает сплошную черную окраску.

Не случайно паук из нарядного и цветастого становится черным, но об этом позже.


Смена одежды

Каждое насекомое или паук линяют строго определенное количество раз. То же и у каракурта. Перелиняв, он как бы переходит в следующий возраст.

Паучок выбирается из яичка одетым в одну из эмбриональных оболочек. Она плотно и со всех сторон облегает его тело, и когда он сбрасывает ее, она, необыкновенно легкая и тонкая, очень похожа на линочную шкурку, после освобождения от этой оболочки паучок переходит в первый возраст.

Через несколько дней в коконе же у паучка происходит настоящая линька, после которой он становится паучком второго возраста. Вторая настоящая линька наступает весной, после полета по воздуху уже в собственном жилище. Прежде чем стать взрослой, самка линяет восемь раз, а самец — на две линьки меньше. Взрослые пауки никогда не линяют.

Задали мне хлопот эти смены одежды! Время, затраченное на ночные наблюдения за линяющими паучками, оказалось ничтожно малым по сравнению с теми заботами, которые отняли определение числа возрастов и линек. Приходилось содержать пауков в стеклянных банках и за каждым вести тщательные наблюдения. Попутно за неделю мы собирали множество пауков, измеряли их и строили вариационные кривые. Каждый возраст имел свои немного изменчивые размеры. После кропотливой работы стало возможным определить, к какому возрасту относится тот или иной паучок. Отступиться от этой работы никак нельзя. Она шла попутно с определением ядовитости каракурта в течение всей его жизни. Тем более, что по этому поводу ранее публиковались самые разнообразные и противоречащие друг другу сведения. Неизвестно было и число возрастов.


Сила его яда

О ядовитости «черной вдовы» как у нас, так и за рубежом существовали различные суждения. Почему-то считали, что у паучков-малышей яда вовсе нет. Без яда вроде бы должен быть и самец. А самка якобы становится ядовитой, по одной версии — только когда у нее появлялись красные пятна, по другой — только в самое жаркое время года, впоследствии утрачивая силу яда. Высказывались и другие суждения. Но это, по существу, были одни догадки.

Чтобы раз и навсегда выяснить зависимость ядовитости от возраста, пола, сезона года, голодовки или упитанности и тому подобного, нужны были точные опыты. Для опытов необходимо много морских свинок, уже испытанных, безропотных и терпеливых животных. Но ради них потребовалось бы создать в Мурат-Али целый питомник. Ни денег, ни дополнительных помощников у меня не было, а дел нам с Маркелом хватало и без того с излишком. Но выход нашелся. В нашем институте существовал питомник свинок, белых крыс и мышей. На них ставились различные опыты, в том числе и такие, которые не отражались на здоровье животного, но после них свинки считались «отработанными». Таких свинок безвозмездно и передавали мне.

Кончилась спокойная и тихая жизнь в Мурат-Али, да и недолго она продолжалась. Теперь каждую субботу я уезжал в Ташкент на велосипеде и возвращался в понедельник. На багажнике велосипеда со мною из города ехали в клеточке, весело перекликаясь, морские свинки. Много сил отнимали эти еженедельные поездки. Шестьдесят километров с грузом давались нелегко. Тем более, асфальтовых дорог в то время не было.

Сколько хлопот со свинками! Со всего кишлака к нам на фельдшерский пункт сбегались дети, чтобы поглазеть на диковинных животных. Но и «отработанными» свинками следовало дорожить. Помню, как мучительно долго приходилось раздумывать, прежде чем определить дозу яда паука для очередной жертвы. Способ введения яда был тот же: железы отпрепарировались, теперь они стали большими и манипулировать с ними было намного проще, настаивались на физиологическом растворе и впрыскивались в брюшную полость свинки. Казалось бы, проще заставлять паука кусать животное. Но этот способ не точен: каракурт мог произвольно выпускать яд — или мало, или много.

Еще я получил в институте противокаракуртовую сыворотку. Она предназначалась для лечения больных, если такие появятся в кишлаке, а также для испытания ее на отравленных ядом морских свинках.

Вскоре картина отравления морских свинок стала мне хорошо знакомой. Только при появлении первых симптомов отравления я почти безошибочно угадывал, как закончится опыт. На все опыты были использованы 81 морская свинка, 10 белых крыс и 2 белых мышки. К великой радости мальчишек, свинки, благополучно пережившие опыты, попадали в их руки. Какова их дальнейшая судьба, не знаю. С того далекого времени прошло более сорока лет. Может быть, у кого-нибудь в кишлаке сохранились потомки тех, кто тогда послужил науке. Но с одной свинкой я не мог расстаться. Она участвовала в нескольких опытах и приобрела стойкий иммунитет против яда каракурта.

Опыты доказали многое. Уже молоденькие каракурты имеют яд, но, конечно, соответственно своим размерам, очень слабый, отравленные им животные легко излечивались противокаракуртовой сывороткой.

Ядовитость паучков постепенно усиливается по мере того, как они взрослеют и увеличиваются в размерах.

Половозрелые самки больше всего ядовиты в первый период их жизни, затем сила их яда ослабевает, но не намного и сохраняется даже осенью до самой гибели. Те же из них, кто откладывает коконы или остается бездетным, обладают одинаковой ядовитостью, а у долго голодающих ядовитость возрастает. Самки каракурта, кусая животное, расходуют не сразу весь яд, его запасы в железах начинают истощаться только после пятого-шестого укуса, следующих друг за другом.

Американский ученый Амур в 1934 году испытал ядовитость «черной вдовы» на белых крысах. Точно соблюдая его методику опытов, я выяснил, что наш каракурт примерно в два раза ядовитее своей американской родственницы.


Две волны отравления

Рано утром в ворота фельдшерского пункта кто-то громко постучал, я услышал знакомый голос Ассудулы Ибрагимовича, заведующего районным отделом здравоохранения.

— Каракурт, доктор, скорее вставайте, поедем!

Вставать не хотелось, добрую часть ночи я пронаблюдал, как линяет каракурт. Но раздумывать не приходилось, и я, выбравшись из-под масахана, стал спешно одеваться.

Через десяток минут я уже сидел в бричке, которая, поднимая облака пыли, встряхивала нас на ухабах полевой дороги. Ассудула Ибрагимович отправлялся в очередную поездку по медицинским пунктам своего района и по моей просьбе заехал за мною.

Несколько дней, изнывая от жары, мы колесили по пыльным дорогам. Пока мой доброжелатель занимался на медицинских пунктах своими делами, я тщательно просматривал регистрацию заболеваний за несколько лет, выискивая среди множества названий недугов человека, которыми его наделила природа, один единственный, меня интересующий, под названием «укус каракурта».

Местные медицинские работники хорошо знали симптомы отравления каракуртом и всегда ставили безошибочный диагноз, если больной не догадывался сам, что с ним случилось. Мне удалось собрать регистрацию 92 случаев отравлений, произошедших за четыре года. Сложив их вместе, я построил график числа случаев по декадам. Укусы начинались в мае и заканчивались к концу июля, в августе наблюдались только единичные. График оказался двувершинным, то есть заболевания шли как бы двумя, слегка соприкасавшимися волнами.

Но разные годы могли различаться друг от друга по погодным условиям, и поэтому достоверность графика могла быть смазанной, хотя в Средней Азии с мая по август всегда ясно, солнечно и жарко, и никакие циклоны не нарушали климата знойного лета. Тогда я построил график укусов каракуртами только за один год. Двувершинность заболеваний проявилась еще более отчетливо. Случайности быть не могло. В жизни каракурта происходили какие-то события, которые дважды способствовали отравлению человека. Но какие?

Взбудораженный различными предположениями, я возвратился в Мурат-Али с твердым намерением приложить все силы для разгадки тайны двух волн заболеваний. Вершины обеих кривых отстояли друг от друга почти на целый месяц. Первая из них приходилась на середину июня, вторая — на середину июля. В быту местного населения никаких заметных изменений за это время не происходило.

Разгадку следовало искать в образе жизни каракурта.


Кто они такие?

— Вы посмотрите, кого я принес! — С загадочным выражением лица Маркел достает из кармана брюк большую пробирку. — Какой-то забавный каракурт. Такого я что-то еще не видел!

— А я видел такого каракурта вчера вечером! — огорошиваю я своего помощника, — да не успел тебе рассказать. Ты же из Пскента пришел поздно. Где ты его нашел?

— В том-то и дело, что не в гнезде, ни на паутине, а просто он бежал по дороге со всех ног, видать торопился куда-то.

Паук небольшой, темно-коричневый, с поджарым брюшком и очень длинными ногами. Спереди у головогруди на месте маленьких членистых конечностей-педипальп красуются два круглых шарика размером с пшеничное зерно. Брюшко украшено ярко-красными пятнами с белой окантовкой. Он очень элегантен, я бы даже сказал, удивительно изящен и красив.

— Неужели ты не узнал, кто это такой? — спрашиваю я Маркела. — Так это же взрослый самец! Вспомни, ножки у них хотя и без кругляшка, но уже с небольшим утолщением. Через несколько дней они должны созреть. Этот же, как и тот, которого я увидел вчера — самый ранний.

— Все это здорово! Почему же, — недоумевает Маркел, — эти так рано вылупились? Самки-то, вы сами говорите, еще молодые!

— Да, я сам немного удивлен. Видишь ли, в чем дело, я думаю самцы должны созреть на несколько дней раньше. Природа как бы дает им небольшой запас времени для поисков своих невест. У нас в Мурат-Али этот запас вроде как бы ни к чему, каракуртов много, разыскивать их не надо, через каждые десять-двадцать шагов гнезда. Но, знаешь, в природе часто расчет идет не на благополучие, а наоборот, как мы говорим, на черный день. Представь себе, каракуртов стало почему-либо очень мало, ну, допустим, один паук на квадратный километр. Как самцу разыскать свою подругу, сколько надо потратить на поиски времени!

— Здорово рассчитано! — с восхищением восклицает мой помощник, — уж не поэтому ли ноги у него такие длинные и сам он худощавый, чтобы, значит, легко было бегать.

— Вроде бы для этого, — соглашаюсь я. — Но нам с тобой теперь придется раздобыть не меньше сотни этих красавцев, чтобы испытать их ядовитость.

— Разыщем! Обязательно разыщем, — отвечает Маркел.


Домосед становится кочевником

Короткая и бурная весна пустыни закончилась. На синем небе давно уже не видно ни одного облачка, и на землю с утра до вечера безжалостное солнце льет свои жаркие лучи. Высохла земля и стала твердой. Давно отцвели цветы, трава пожелтела. Лишь полынка да кое-какие солянки продолжают зеленеть, добывая глубоко из-под земли своими длинными корнями влагу, выделяясь своим темным цветом на поблекшем светлом фоне пустыни. Выросли многочисленные кобылки и из-под ног идущего человека прыгают во все стороны. Спешно зарываются в норы черепахи, готовятся к долгому сну до будущей весны. Вывели птенчиков жаворонки и кочуют, сбившись стайками. Теперь уже не встретить и змей, греющихся на солнце, слишком жгучи лучи. Все живое ищет спасительную тень и влагу. Зато ночью жизнь пробуждается. Во всех направлениях мчатся жуки-чернотелки, мечутся фаланги, деловито и не спеша, подняв над собою хвост с ядоносной иглой, бродят скорпионы.

Кончилась оседлая жизнь у каракуртов. Один за другим пустеют жилища, где прошло их детство и юность, и заброшенные своими жильцами глубокие шапочки-логовища, висящие на паутине, постепенно разрушаются. Один за другим исчезли и те логовища каракуртов, за которыми мы вели наблюдения.

Мы бродим по холмам, оврагам и убеждаемся: пауки, повзрослев, стронулись с насиженных мест и отправились кочевать, поспешно заселяют теневые места. На склонах сухих арыков, у комлей щелистых тутовых деревьев, в норах грызунов, черепах, на склонах оврагов с нависшим дерном и особенно у оснований мелких кустиков полыни и верблюжьей колючки появляются неряшливые новые тенета. Но днем пауки сидят в своих укрытиях, никуда не отлучаются, будто такие же домоседы, как и прежде, и ничто не говорит о происходящих путешествиях. Впрочем, ранним утром на проселочных дорогах, покрытых пухлой лёссовой пылью, появились странные цепочки чьих-то маленьких следов.

Кое-где объявились самки каракурта какого-то совершенно необычного серого цвета. Почему неожиданно возникла вариация окраски паука? Вспоминаю: Россиков тоже заметил таких пауков и описал их как особенную цветовую вариацию и даже заподозрил в них представителя нового подвида.

Надо рассмотреть серых каракуртов под сильным увеличением бинокулярной лупы. И тогда открывается совершенно неожиданное! Все тело паука между короткими и густыми волосками сплошь забито мельчайшей светлой лёссовой пылью. Попробуем его отмыть в банке с водой. После ванны паук стал, как все, бархатисто-черным. Цветовая вариация исчезла от купания. Наверное, такие выпачкавшиеся пауки и оставили следы на дорогах…

Наш обычный трудовой день с опытами над свинками закончен. Пора готовиться ко сну. Маркел, увидев, что я собираюсь в поле, удивлен. Я его не зову. Пусть сам решает. Он, конечно, не желает оставаться дома. Ему тоже хочется посмотреть на пауков ночью.

— Знаешь, Маркел, — предупреждаю я его, — пауки, видал сам на опытах, стали ядовитыми и опасными, из Пскента сообщили, что появились первые пострадавшие от их укусов. Так что надо быть осторожным.

Но Маркелу так же, как и мне, кажется странным бояться паука. Мы к нему привыкли и хорошо его знаем. Ядовит он, безусловно, но так неловок, когда оказывается за пределами своего жилища и своей родной стихии паутинных тенет, так робок, труслив. Когда подойдешь к его жилищу, он, заметив приближение человека, мгновенно прячется в самое далекое и темное место. На паутине же бегает, слов нет, быстро, но только кверху ногами. Уж слишком грузно его тело и тонки ноги. На земле же передвигается медленно, неловко, часто опрокидываясь на бок и на спину.

В поле мы выбрали место, откуда видно сразу несколько пауков. Найти такой участок нетрудно: в степи много каракуртов, иногда по два-три на квадратный метр. Косые лучи золотят вершины далеких гор. Становится прохладней. Густеют сумерки. Пауки оживлены, выходят из укрытия, протягивают новые нити. Вот взрослая самка спустилась с тенет и взобралась на сухую былинку. Выпустила паутинку, быстро по ней спустилась на землю и, степенно перебирая ногами, поползла дальше. Потухла вечерняя заря. Пустыня наполнилась ночными шорохами. Совсем стало темно…

Прошло более часа, все также, заползая на кустики и комья земли, кочует самка каракурта. Ее движения стали уверенней, смелее. В темноте ночи поблескивают глаза маленькими фосфоресцирующими точками, отражая наш тусклый фонарик. Оказывается, она ползет не как попало, а оставляет на своем пути паутинную нить. Зачем это ей: жилище навсегда покинуто, возвращаться к нему самка, конечно, не будет, да и найти его уже не так просто и паутинная дорожка вряд ли цела. Кругом бегают жуки-чернотелки, фаланги, скорпионы; шелестят сухими листьями ежи. Нет, не проста та нить! Надо к ней внимательно присмотреться.

Разглядывать паутинные нити в сплошной темноте нелегко. Но помогают отблески. Оказывается… Вот уж ни за что не предполагал такое от луча фонарика. По пути самка тянет не одну, а две строго параллельные нити. И самое замечательное — по ней можно узнать направление хода самки, так как от места остановки нить начинается более широким интервалом. Я уже догадался, для кого предназначена эта непростая нить, но молчу. Зато Маркел фантазирует, строит разные догадки, да все невпопад. Дальше ползет самка каракурта. Заползает на дорогу, оставляя на ней те самые характерные цепочки следов, которые я видел днем. Теряя опору в мягкой глубокой пыли, она перевертывается и становится совсем серой. Темнота южной ночи вынуждает прекратить наблюдения.

Рано утром, когда солнечный диск едва показывается над горизонтом пустыни, поверхность ее поблескивает паутинными нитями, а на дороге, еще не разбитой колесами телег, тянутся во всех направлениях узоры следов каракуртов.

Скверно просыпаться днем в жару, после бессонной ночи. Но одной ночи нам мало. Мы еще не видели, как себя ведут самцы. Они тоже, оказывается, кочевники, даже более заядлые, чем женская половина их рода. Самец очень ловок, быстр и подвижен. Его бег иногда так поспешен, что поражаешься, откуда в этом крошечном тельце, нарядно разукрашенном красными в белой каемке пятнами, столько неуемной энергии. Он ничего не ест и не обращает внимания на добычу, попавшую на тенета. Ему не до еды — все существование его направлено на поиски самок. И самцы легко их находят на временных тенетах. Не зря самки, путешествуя, тянут за собою двойную нить-дорожку. Она предназначена будущему супругу. По ней легко узнать, куда направлялась толстая и неловкая паучиха. Догадка моя оказалась правильной.

Теперь днем на тенетах самок мы всюду видим по нескольку самцов. Они неподвижны, будто ожидают предстоящую ночь.

Наступила брачная пора каракурта. Пауки оставили свои жилища юности и отправилась кочевать, чтобы найти для себя теневое местечко, в котором можно было бы основательно устроиться и одновременно облегчить брачную встречу. Уж не этой ли первой волной путешествий вызван пик укусов каракуртом человека?

Посмотрим, что будет дальше!


Сложность брачных отношений

Я знал, когда наступит брачная пора и самки начнут уничтожать самцов, что вызвало множество толков среди ученых, мне придется проводить наблюдения в естественной обстановке. И я готовился к ним, словно к решающему бою. Прежде всего изучил строение половых органов каракурта. Меня поразила их необыкновенная сложность, даже кажущаяся излишней виртуозность. Назначение каждого органа построено по принципу наибольшей простоты, экономии и эффективности. А здесь я не мог понять, зачем природа избрала столь сложную форму прямо-таки изощренного препятствия на пути оплодотворения мужской половой клеткой женскую.

Пауки-самцы оплодотворяют самок маленькой лапкой-педипальпой, на кончике которой во время возмужания появляется шаровидное вздутие. Оно оказалось необыкновенно сложно устроенным. Но и это еще не все! Став взрослым, самец выделяет из полового отверстия капельку семени и засасывает ее в шарообразное вздутие педипальпы. Для этого у него есть особая площадка с зубчиками. Из этой площадки по каналу семя поступает в полость. Видимо, существует какой-то клапан, закрывающий этот канал, идущий от зазубренной площадки. На вершине вздутия расположена особенная спираль. Она прочна, эластична, как пружинка маятника часов. Вначале ее виток идет по принципу правой резьбы, то есть справа вверх направо, затем поворачивается в обратном направлении, идет по «левой резьбе», то есть слева вниз направо. Перед самым сильно утонченным концом на спирали есть маленькая стреловидная зарубка. Спираль эта называется эмболюс.

В теле самки находится два резервуара, в которых хранится семя. Путь к этому резервуару лежит через сложный лабиринт, который вначале идет по правой резьбе, а затем по левой, то есть точно соответствует строению спирали самца. Оплодотворение наступает только когда спираль самца проникает через этот вычурный канал. Кончик спирали обламывается в месте стреловидной зарубки и воспользоваться второй раз спиралью самец уже не может.

Если бы я предварительно не изучил строение полового аппарата каракурта, многое в его брачной жизни и эпидемии отравлений осталось неясным. Подготовка принесла пользу.

Натуралисты давно знали о том, что самцы пауков оплодотворяют самок с помощью видоизмененных лапок-педипальп. Предполагалось, что семя в лапку поступает через особый канал, другого пути, казалось, не должно быть. Но как часто умозрительные заключения, не подкрепленные детальными наблюдениями и доказательствами, оказываются ошибочными.

В конце XIX века было доказано, что паук линифия монтикула выделяет капельку семени на особую паутинку, с которой уже и засасывает ее в лапку. Важно сделать первое наблюдение. Вскоре подобный же процесс был замечен и у нескольких других пауков. Оказалось, что в деталях это явление сильно варьирует для подавляющего большинства видов и еще не изучено в деталях. Оказалось, не так легко заметить его. Неизвестно оно было и у «черной вдовы».

Задал мне загадку самец каракурта! Сколько часов я просидел попусту, надеясь увидеть, что делает нарядный паучок, прежде чем приняться за брачные обязанности. Все напрасно. Может быть, таинство совершается под покровом ночи? Увы, и несколько бессонных ночей ничего не дали. Тогда я снял верхнюю часть бинокуляра, замотал его в платок и отправился в поле, улегся на землю возле скопления самцов на тенетах самки. Все оказалось очень просто, но настолько незаметно, что невооруженный глаз был бессилен.

Мое внимание привлек один из элегантных кавалеров. Он расположился в стороне, долго и тщательно чистил свои ноги, потирая их одну о другую. Потом он выплел паутинку в виде буквы «П» с несколькими перемычками и ухватил ее третьей парой ног. Вскоре его брюшко стало мелко вибрировать, из половой щели на брюшке показалась капелька семени. Паучок быстро подцепил ее поперечной П-образной паутинкой и подвинул к одному шарику педипальпу. Семя перетекало в нее около пяти минут. Затем столько же времени — в другую. Попеременное прикладывание шариков продолжалось около часа, пока от белой капельки семени не осталась едва заметная даже под сильным увеличением точка. Перенос семени в педипальпу завершился.


Брачное время «черной вдовы»

В брачном поведении насекомых и пауков сбегаются все нити их жизни. Без познания брачной жизни, без проникновения в ее подробности не понять всю сложность биологии организма. В нем, кроме того, запечатлен весь тот долгий путь, который прошло животное в течение своей эволюции, исторического развития.

Зоологи привыкли считать все реакции организма на среду строго определенными, стандартными, установившимися испокон веков. Тем более у таких слабо развитых в психическом отношении животных, как пауки или насекомые, поведением управляют незыблемые рефлексы и инстинкты.

Но сколько раз я убеждался в ошибочности подобных суждений. Поведение — самая изменчивая особенность организма. Она и дает материал для естественного отбора. За изменением поведения следуют уже изменения строения тела.

В брачной биологии каракурта я встретил такую широкую гамму изменчивости поведения, что нередко не мог найти ответ на тот или иной поступок.

Итак, напомним: пауки с одной стороны, повинуясь инстинкту встречи полов, с другой — подгоняемые наступившей жарой и необходимостью смены жилища и поисков тени, отправились кочевать и вскоре осели на временных, беспорядочно раскинутых тенетах. В том, что пауков подгоняла жара — сомневаться не приходилось, так как в путешествия отправлялись и неполовозрелые самки, которым полагалось еще один раз перелинять. Возле таких несовершеннолетних «девиц» тоже скапливались «кавалеры». Большая часть из них застывала на тенетах, предаваясь длительному ожиданию. Но некоторые, неразумные, начинали домогаться взаимности, особенно во время линьки самки и ее полной беспомощности. И губили ее. Тут сказывалась бессмысленность и даже вредность для вида раннего созревания самцов в условиях их многочисленности. Потом я понял, какие самцы ошибались, принимая неподвижность самки при линьке за позу каталепсии, предшествующей совокуплению, о которой будет рассказано. Надо полагать, природа поступала мудро, не оставляя потомства от таких же не наделенных жизненным расчетом ухажеров, отрабатывая совершенство инстинкта. Одна из записей дневника полевых наблюдений иллюстрирует сказанное: «По периферии беспорядочной паутинной сети в неподвижных позах расположилось четыре самца. В центре тенет находится самка восьмого возраста: пожирающая убитую ею самку того же возраста. Немного в стороне висит взрослый и тоже убитый ею самец. Мертвая самка осторожно вынута пинцетом из тенет. Некоторое время здравствующая самка каракурта преследует удаляющуюся добычу. В тенета брошена кобылка-прусс. Самка тотчас же кидается на нее, энергично заплетает паутиной, кусает. Эти движения самки взбудораживают самцов, они оживляются и поспешно приближаются к ней. Временами наиболее энергичный прикасается к самке передними ногами. Самка вздрагивает, решительно прогоняет самцов и вновь принимается за еду. Но самцы продолжают ей мешать, настойчиво ухаживают, и самка, бросив добычу, спускается на землю и медленно уползает. Через пятнадцать метров она добирается до свежевыплетенных тенет, принадлежащих тоже самке восьмого возраста. Ее встречает готовая к нападению хозяйка. Оба паука на мгновение застывают. Гостья энергично нападает на хозяйку, стараясь облепить ее паутиной, она поспешно отбегает в сторону, и оба паука успокаиваются на одних тенетах в нескольких сантиметрах друг от друга. Через два часа хозяйка покидает тенета, оставив в них посетительницу, около которой на краю жилища появляется самец, застывший в позе ожидания.

На первых тенетах покинутые самцы вначале неподвижны. Но вскоре наиболее юркий начинает бегать по паутинным нитям. Найдя оплетенного прусса, он обкусывает нити и сбрасывает добычу на землю. Потом между самцами начинается легкая потасовка. На следующий день около самки находится уже пять самцов, а на покинутых ею тенетах — два самца и новая самка».

Быть может, там, где каракуртов очень мало, самки в одиночестве продолжают странствовать до тех пор, пока не находят спасительный от солнечных лучей уголок, удобный для устройства постоянного жилища. Но здесь, где изобиловали пауки, это путешествие не доводилось до конца. Оно прерывалось, едва начавшись. На тенетах появлялись самцы, их присутствие и ухаживание заставляло оседать на месте, чтобы завершить не менее важное дело, связанное с продолжением рода.

Уж не потому ли, что путешествие самок приостановилось, случаев укуса ими человека стало меньше и между двумя волнами этого заболевания наступал разрыв?

Так брачные дела пауков оказывали влияние на человеческие судьбы. Кто бы это мог предвидеть?


В окружении пауков

Трудно приучить себя просыпаться на рассвете, тем более когда так коротки южные ночи! Но иного выхода нет. Надо наблюдать за пауками. На рассвете пауки еще оживленны, пока не пригрело солнце. Днем они отдыхают, неподвижны, вялы. Наблюдать же ночью трудно. Свет от керосинового фонаря слишком слаб. Для электрического фонаря не наберешься батареек, да и сильный свет ночью пугает пауков.

Сначала я просыпаюсь от звона будильника, на Маркела он не оказывает никакого действия, и мне приходится немало времени трясти топчан, прежде чем прервать его крепкий сон. Потом следуют торопливые сборы в поле.

Наблюдая пауков, мы оба сидим рядом, поглядывая друг на друга. Вокруг ползают каракурты. Видимо, они наделены каким-то чувством определения окружающих предметов и обходят нас стороною. Но не всегда — нередко то один, то другой, очевидно, принимая нас за глыбы земли, пытается забраться на нас. Важно своевременно заметить такого ретивого кочевника, отбросить его подальше.

— Спокойно, Маркел, сейчас я сниму с твоей спины каракурта, — говорю я. И мой помощник, нисколько не пугаясь, застыв на месте, ожидает моей помощи. Слово «спокойно» у нас означает «замри», не шевелись на всякий случай. Правило это мы разработали сами и неукоснительно его соблюдаем. Маркел любит пошутить и при случае подражает интонации моего голоса и, когда нужно, говорит тем же тоном:

— Спокойно, Павел Иустинович! Сейчас я сниму с вашей шляпы каракурта.

Случалось и такое, когда пауки заползали до самой головы незамеченными. Но однажды Маркел, побледнев, почему-то произнес полушепотом:

— Что-то у меня под рубахой большое ползает!

— Замри, не шевелись! — приказываю я Маркелу и начинаю поспешно снимать с него рубаху. Сейчас достаточно хотя бы слегка придавить паука, и он сразу же вонзит свои коготки хелицер в кожу. Вот мелькнуло что-то черное в складках рубахи, и показалась самая обыкновенная уховертка.

— Сколько раз я тебе говорил, Маркел, обязательно заправляй рубаху в брюки, когда сидим в поле и наблюдаем каракуртов. Не послушался, а что, если бы действительно забрался каракурт?

— Забыл, забыл, честное слово! — оправдывается Маркел. В его представлении слово «забыл» — самый убедительный аргумент, оправдывающий оплошность.

В утренние наблюдения перед нами разыгрываются самые различные истории паучьего бытия. Некоторые из них никак не укладываются в рамки построенного мною представления об их жизни. Но, в общем, многое становится ясным.

Самцы живут на тенетах возле каждой самки около 3–10 дней. За это время самка много раз оплодотворяется ими, после чего самцы, оставшиеся холостыми, переходят на другие тенета. Распределение самцов на тенетах разных самок неодинаковое: если у одной из них можно встретить до двенадцати кавалеров, то у другой — ни одного. По-видимому, самки, закончившие брачные дела, более не привлекают самцов. Как они об этом узнают — неясно!

На тенетах самцы постоянно конкурируют друг с другом и часто дерутся. Правда, эти турниры носят почти невинный характер, соперники мутузят друг друга своими длинными тонкими ногами. Из дерущихся никто заметно не страдает, но иерархия на право сильнейшего устанавливается удивительно быстро. Бегая по тенетам, самцы постепенно добавляют к ним свои тончайшие, почти невидимые паутинки. Такие тенета невозможно проткнуть даже остро отточенной палочкой без того, чтобы не наткнуться на густую сеть.

Чаще всего оплодотворение происходит так. Наиболее активный самец отгоняет своих соперников на края тенет. Осторожно подходит к самке, своеобразно приседает, исполняя подобие танца и слегка сотрясая паутинные нити. Приблизившись, он притрагивается к ней передними ногами. Постепенно самка складывает ноги и, повиснув на тенетах, впадает в состояние длительной неподвижности. Некоторые самки впадают в своеобразное каталептическое состояние сразу же при первых признаках появления на тенетах самца. Узнает она его по незначительнейшим сотрясениям паутинной сети. Если в то время, когда самка впала в каталепсию, убрать самца, то она вскоре же пробуждается и долго ползает по тенетам, ощупывая нити.

Самец обкусывает вокруг самки нити тенет, обвивает ее едва заметными паутинками, ползает во всех направлениях с величайшим беспокойством и поспешностью. Его паутинки слишком тонки и непрочны, чтобы обеспечить неподвижность самки и скорее всего служат для удобства предстоящих манипуляций. Временами самец обегает вокруг тенет, разгоняет самцов по сторонам, как бы убеждаясь в том, что никто из них не приблизился. Обычно, как только наиболее активный самец начинает подготовительные движения, другие самцы расходятся, занимая позы ожидания. Подготовительные движения самца могут иногда продолжаться очень долго, до двух, трех, иногда пяти часов, и все это время самка неподвижна. Потом самец расправляет спираль эмболюса и начинает погружать его в половые пути самки. В этот момент он совершенно неподвижен. Проходит несколько секунд. Внезапно самка пробуждается, без усилия разрывает паутинные нити, протянутые самцом, схватывает его неподвижное тело ногами, прижимает к хелицерам и кусает. За одну-две минуты от самца остается бесформенный комочек, который остается висеть на нитях или падает на землю. Паучиха становится вдовою. Но надолго ли? Самка чистит ноги, протягивает новые нити, занимается охотой, но при первых признаках появления возле себя очередного смертника тотчас же впадает в каталепсию.

Обычно движение очнувшейся после каталепсии самки пробуждает застывших в ожидании самцов. Они бегают друг за другом, опять дерутся, пока среди них не выделяется вновь наиболее активный.

Иногда самка не уничтожает самца, и прозвище «черная вдова» не оправдывается. Такой счастливчик долго пытается освободить эмболюс, затем пытается оплодотворить самку второй педипальпой, успешно завершает свои попытки и опять избегает печальной участи. Теперь он неспособен более к оплодотворению своей супруги, так как кончик спирали эмболюса обламывается и остается в семяприемнике самки, но с удивительным упорством продолжает за нею ухаживать. Только после нескольких дней бесполезного времяпрепровождения он или погибает от истощения, или оттесняется другими самцами.

Встречаются самки, которые не уничтожают самца, использовавшего одну педипальпу, но убивают его после применения второй. Некоторые самки уничтожают таких самцов на второй-третий день после бесплодных попыток ухаживания. Иногда самцы, затеявшие между собою драку, случайно мешают самке убить своего партнера и тот, избегнув печальной участи, продолжает ухаживание. Уничтожение самцов самками у некоторых пауков вызвало множество различных объяснений. Полагали, что в этом виновен инстинкт хищника, пожирания всего живого, оказавшегося рядом. Кроме того, якобы самка использует самца как дополнительный источник питания, а сама «любовь» паучья носит скорее гастрономический характер и т. п.

Самка каракурта, как я много раз убеждался, если сыта, не ест своего супруга, а, помяв его челюстями и убив, сбрасывает на землю. Дело же, как оказалось, в том, что самец, избежавший гибели, служит изрядной помехой для оплодотворения другими самцами. Таким образом, «черная вдова», совершающая акт насилия над своими супругами, соблюдает интересы продолжения потомства. Запас возможно большего количества семени, к тому же от нескольких самцов, очевидно, оказывает влияние на плодовитость и жизненность ее потомства.


Еще одна кочевка

Пустыня давно выгорела и стала желтой. Засохли бурьяны на пустошах. Поспела богарная пшеница. Днем стоит нестерпимый зной. Исчезли нарядные самцы. Иногда где-нибудь сбоку тенет еще можно увидеть самца, избежавшего гибели. Но какой он стал жалкий и уродливый, с покалеченными ногами, как сильно похудел, и красные пятна его, прежде такие красивые, теперь стали сморщенными бугорками.

Что же сталось с самками? Они благоденствуют, их брюшко совсем черное, лоснится. Кое-кто из них остался на брачных тенетах, если они оказались на месте, пригодном для постоянного жилища, и теперь занят строительством. Остальные же, гонимые зноем, спешно покидают временные тенета, вновь отправляются кочевать в поисках постоянного места для жизни.

Опять появляются самки там, где прежде их не было, дороги снова покрываются узорами паучьих следов, а в логовах встречаются запыленные серые паучихи. В больницы вновь поступают больные, укушенные каракуртами.

Норы грызунов, теневые склоны старых сухих арыков, поросли у комлей тутовых деревьев поспешно занимаются пауками. Иногда в таких местах их скопляется очень много.

При недостатке участков для поселений каракурты особенно активно кочуют, а у населения эти местности слывут опасными: слишком часты там случаи укусов каракуртами.

Но вот вторая кочевка самок закончилась. Паучихи осели в постоянных, заново отстроенных жилищах, сильно отличающихся от тех, в которых протекали юность и брачная пора. Ловчая сеть стала большой — до одного метра в диаметре — она располагается над землей в виде шатра. Паутинные нити в ней переплетены в различных направлениях. Они очень прочны и упруги. Брошенная на них спичечная коробка отскакивает, как мячик. Тенета укреплены за окружающие растения, выступающие над поверхностью комья земли, бугорки, корни кустарников. К земле от них идет множество вертикальных нитей. В тенетах застревают соринки, палочки, сухие листики. Они очень характерны, эти тенета из прочных упругих нитей, и опытный глаз может легко заметить их за десяток метров.

Широко раскинутые тенета постепенно суживаются в своеобразный ход, заканчивающийся шарообразным резервуаром, стенки которого оплетены густой паутинной тканью. Это логовище паука, его основная резиденция, в нем паук скрывается большую часть суток. Логовище каракурта обязательно находится в тенистом углублении: во входе норки грызуна, под нависшим комом земли, под корнем растения, с теневой стороны камня, оказавшегося в поле, или какого-либо другого крупного предмета.

Рано утром паука еще можно застать на тенетах. Но, едва завидев человека, он тотчас же стремглав бросается в свое укрытие. Теперь паук особенно осторожен. Схваченный пинцетом, он прижимает к телу ноги, притворяется мертвым или пытается освободиться, оставив в пинцете ногу, пожертвовав ею ради спасения, и только убедившись в бесполезности своих попыток, защищаясь, обволакивает пинцет каплей липкой паутинной жидкости.

Теперь пауки стали прилежными домоседами и никуда от своих тенет не отходят ни на шаг. Наступила пора заботы о потомстве, охоты за добычей, усиленного питания, изготовления коконов с многочисленными паучатами.

Сразу и прекратились случаи укусов людей пауками.

— Каракурты стали неядовитыми! — в один голос заявляют одни.

— Каракурты просто исчезли в природе! — возражают другие.

Но мы с Маркелом знаем: пустыня полна каракуртов, они также ядовиты, как и прежде, и по-прежнему от их яда быстро гибнут в опытах многострадальные морские свинки.


Ученые заблуждались…

Широкая известность в народе каракурта как ядовитого паука, случаи многочисленных бедствий и страданий, причиняемых им жителям Средней Азии, упрочили за ним славу грозного и смертельно опасного паука. Многочисленные сказания, легенды, суеверия, весь страх человека свидетельствуют о былой беспомощности перед столь маленьким и внешне безобидным созданием. В давние времена калмыки считали, что души обиженных при жизни после смерти переселяются в каракурта, чтобы мстить и наказывать людей за их черствое и злое сердце. Человека, укушенного каракуртом, считали несчастливцем, наказанным богом, и верили в то, что паук кусает не всех, а только особенную, им избранную жертву. Она должна пострадать или за свои тяжкие грехи, или за грехи, совершенные своими давно умершими предками.

Но несмотря на неопровержимые факты вредоносности паука, его ядовитость в ученом мире была признана далеко не сразу. Этому мешало то, что почти все другие пауки, населяющие земной шар, а их очень много — несколько сотен тысяч видов — безвредны. Один из больших специалистов по паукам, немецкий ученый Ташенберг, считал сведения о ядовитости «черной вдовы» пустым суеверием, недостойным внимания, и советовал с воспитательной целью приучать детей брать пауков руками. Как он, всю свою жизнь собиравший пауков только руками, мог поверить в существование среди них опасных для жизни человека! Что же, иногда знания уводят ученого от истины и способствуют заблуждению. Мнению авторитетных ученых верили и остальные, считая, что ядовитость «черной вдовы» — выдумка, заблуждение темных людей. В действительности, заблуждались ученые.

В конце 1890-х годов, когда из Прикаспийских степей стали поступать сведения об угрожающей гибели скота и множестве заболеваний человека от укусов размножившегося каракурта, обеспокоенное царское правительство снарядило небольшую экспедицию. Перед ней была поставлена только одна задача: узнать, ядовит каракурт или нет. Прибыв в Прикаспийские степи, ученые приступили к опытам: брали пауков руками, пускали их себе на голое тело. Пауки упрямо отказывались кусать. Было вынесено решение, что все обвинения против каракурта напрасны. Экспедиция собралась в обратный путь. И тогда произошло неожиданное: случайно сдавленный в руке каракурт укусил рабочего-проводника. Тотчас же наступило сильнейшее отравление, едва не закончившееся смертью пострадавшего. Этот случайный эксперимент на человеке впервые в мире доказал безусловную ядовитость паука-каракурта. Много позже американский ученый В. Берг, не зная об эксперименте русских, повторил его на себе с «черной вдовой» и тоже едва не погиб.

Казалось бы, с ядовитостью каракурта все стало ясно. И все же, несмотря на два эксперимента на человеке, на полное и единодушное убеждение жителей Средней Азии в опасности паука, в 1930 году на съезде зоологов в Киеве один из его участников попытался отрицать ядовитость каракурта. Опыт русской экспедиции он поставил под сомнение, укус паука посчитал укусом блохи, а заболевание пострадавшего — нервным потрясением из-за суеверного страха перед пауком. Ох, уж эти ученые-скептики!

Попытка отрицания столь явного и очевидного факта говорила о том, как еще плохо знали «черную вдову». Теперь уже никто не сомневается в ядовитости каракуртов, да и в литературе существует много описаний случаев смертельного исхода от его укуса.


Как от него защититься?

— Мы не боимся каракурта! — заявил мне молодой узбек, председатель сельского Совета. — Каракурт не полезет через волосяную веревку, я окружаю ею свою кибитку. Он очень боится кошмы, и мы стелем ее под себя. А от шкуры барана сразу убегает, она лежит у самого входа.

— Это вы сами видели? — спрашиваю я.

— Зачем сам. Так старики говорят. Все знают!

Убеждение в действенности этих простых средств против каракурта очень широко распространено среди народов Средней Азии и существует до настоящего времени. Хотя я и не относил себя к породе скептиков, все же в эти рассказы не верилось. Думалось, кусают же каракурты кочевников-скотоводов в юртах. Хотя там и кошмы, и бараньи шкуры, и веревки из конского волоса. Хорошо бы проверить все эти народные способы.

Сейчас, когда пришла пора паучьих кочевок, следовало заняться опытами и как можно более приблизить их к естественным условиям.

Вечером мы собираем с временных брачных тенет в стеклянные банки взрослых пауков. Наш большой и чистый двор становится своеобразным полигоном. Оказавшись на воле, паук чистит свое тело от приставших к нему пылинок и не спеша ползет, останавливаясь и протягивая за собою паутинную нить. На его пути разостлана кошма. Не изменяя направления и не останавливаясь, паук заползает на кошму, пересекает ее, как ни в чем не бывало продолжает путешествие в том же направлении.

Растягиваем перед каракуртом волосяную веревку. Она ему даже как будто нравится. Забравшись на нее, он некоторое время ползет, будто примеряется, не стоит ли здесь остановиться.

Баранья шкура ему определенно понравилась. Он ползает по ней, останавливается возле складок, словно обследует: годна ли она для того, чтобы устроить здесь свои тенета. Нет, днем она не даст достаточно тени! И паук отправляется дальше. Так же ведут себя и все остальные наши подопытные каракурты.

Я думаю, нельзя ли, действительно, уберечь спящего человека от паука полосой рыхлой ткани, слегка скрученным марлевым бинтом или еще чем-либо подходящим, пропитанным отталкивающим вонючим веществом. На фельдшерском пункте есть лизол, нафтализол, креолин, карболовая кислота, у сторожа можно достать деготь — отличные вещества с сильным запахом!

На следующий день, дождавшись сумерек, мы продолжаем опыты. Вначале надо дать пауку разгон, чтобы он прополз не менее двух-трех десятков метров, освоился со своим положением путешественника. Вот он подползает к марле, смоченной вонючим лизолом, сейчас набредет на преграду, повернет в сторону. Паук добрался до полосы, остановился!

— Ага, испугался все же! — ликуем мы.

Но что он там делает? Вижу, как он, видимо, ощутив влагу, сосет мокрый от раствора лизола бинт. Потом переползает через него и важно шествует дальше. И остальные пауки ведут себя так же. Ни лизол, ни нафтализол, ни креолин и карболка, ни деготь не останавливают и не отпугивают каракуртов. Они не боятся запаха, видимо, обоняние их совсем плохо развито…

Я убедился в том, что спать надо в пологах из марли. Нет лучшего способа предохранить себя от ночных визитеров. В нем — и спасение от малярийных комаров, скорпионов и прочей мелкой живности. Какая простая вещь — масахана! Сколько миллионов жизней унесла малярия, сонная болезнь в те давние времена, когда человек не догадывался о столь простом способе безопасности во время сна. Сколько от малярии погибло смелых путешественников, открывавших цивилизованному миру неведомые страны.

Отправляясь на ночь в поле, мы с Маркелом на остаток ночи устраивались в пологах, а, проснувшись утром, заставали каракуртов, мирно подплетавших к нашей постели свои блестящие тенета. И ничего с нами не случилось!


Это трудно забыть

Утомленный многочисленными делами, я спал крепко и безмятежно, до моего сознания не сразу дошло, что кто-то настойчиво и сильно трясет за плечо. Очнувшись, я услышал голос нашей фельдшерицы: «Вставайте! Скорее вставайте! Привезли девочку, укушенную каракуртом, тяжело больна».

Прошло, наверное, не более четверти минуты, как я был на ногах, помчался в свою комнату и схватил ампулу с противокаракуртовой сывороткой. Разговор был недолгим. Узбеки-дехкане — отец и мать — насмерть перепуганные, привезли девочку лет десяти. Отец рассказывал: «Ночью проснулась наша Гуля, заплакала. Что-то ее укусило за ножку. Зажгли свечу, посмотрели — никого не нашли. Сейчас развелось много ос. Садятся на все сладкое, лезут и на мясо, везде суются. Иногда кусаются. „Тебя оса укусила! — сказала мать. — Не кричи, все пройдет. Ложись спать, не мешай другим“. Накричала на нее, напугала.

Девочка пробовала заснуть. Но через несколько минут снова закричала. Кто-то еще раз укусил. Снова зажгли свечу. Пересмотрели всю постель — и вот нашли этого раздавленного черного курта. Тогда закричала мать: „Ой-бай! Пропала наша доченька, совсем пропала!“ И стала на себе рвать волосы. Вот мы и прискакали на лошади».

Трудно забыть лицо девочки: красное, чуть синюшное, с широко раскрытыми глазами, налитыми кровью, с обезумевшим взглядом оно выражало неописуемый страх и величайшее страдание. Она совсем не может стоять на ногах. Несмотря на энергичные движения, дыхание не учащенное, а редкое, тяжелое, с хрипом. Пульс редкий. Брюшные мышцы напряжены и тверды, как доска. Неосведомленный хирург сразу бы поставил диагноз так называемого «острого живота» — явления воспаления брюшины при прободении язвы желудка или кишечника, острого аппендицита, требующих немедленной операции. Настолько обманчив этот симптом! Таких ошибочных диагнозов было немало описано в литературе.

Тело девочки покрыто потом, из глаз льются слезы, изо рта тянутся нити густой слюны. Она ни на минуту не находится в покое, мечется, принимает самые различные позы, пытаясь облегчить страдания, громко кричит и хрипло стонет. На вопросы отвечает с трудом, почти невменяема. Жалуется на сильные боли в животе, во всем теле, онемение ног. Кроме тяжелых физических болей, заметно глубокое психическое страдание. Отравление типичное, точно такое, как его описали врачи-клиницисты в нескольких хорошо мне знакомых журнальных статьях.

Нестерпимо долго, как мне казалось, нагревалась и кипела вода с шприцом. Наконец противокаракуртовая сыворотка введена внутримышечно. Кое-как заставили девочку принять снотворные порошки.

Фельдшерица Анастасия Васильевна нервничала. Ее мучили сомнения: поможет ли эта ампула с сывороткой, не ошибается ли молодой доктор, совсем не похожий на врача, целыми днями пропадающий в поле со своим помощником, не отослать ли пострадавшую девчонку в районную больницу.

Прошел час, девочка успокоилась, забылась тяжелым сном. Забрезжил рассвет. Совсем стало светло. Дыхание больной стало глубже. Успокоилась мать. Повеселел отец. К полудню девочка проснулась, попросила есть. Сражение за ее жизнь было выиграно! Да еще какое сражение! Двойной укус ядовитым пауком маленького человечка, весившего едва ли двадцать килограммов. Замечательной силой обладала сыворотка, изготовленная Узбекским институтом эпидемиологии и микробиологии.

К полудню больная совсем оправилась, повеселела и попросилась домой.

На следующую ночь на нашем фельдшерском пункте — снова переполох. Привезли заведующего магазином. Грузный мужчина метался на бричке и громко вопил о помощи. Немедленно в ход пошла вторая ампула, и я, обеспокоенный тем, что больше у меня противокаракуртовой сыворотки не было, решил завтра ехать в Ташкент за новыми ампулами.

Вместе с пострадавшим заявилась и вся его многочисленная обеспокоенная родня. Используя свое красноречие, я объяснил, что такое противокаракуртовая сыворотка. Мне как будто поверили. Но через полчаса после введения сыворотки больной вместе с сопровождавшими его людьми бесследно исчез. Нашел я его только утром в Пскентской районной больнице под опекой главного врача. Состояние больного не внушало никаких опасений: он крепко спал, на его щеках красовался завидный румянец, а на лице играла счастливая улыбка.

Больше в нашем кишлаке, к счастью, не было пострадавших от каракурта.


Разбитая дыня

Вместе с Маркелом мы бродим по лёссовым холмам, собираем в пробирки каракуртов для очередного опыта. Пауков много, пробирки давно заполнены, и пора домой. Солнце, безжалостное южное солнце, обжигает наши тела. Хочется пить, мучает жажда. Вблизи нас на вершине холма — небольшой огород, хижина-чайля. Около нее белобородый старик копает кетменем землю, пускает на свой участок воду из арыка. Я предлагаю Маркелу купить у старика дыню. Ею мы наедимся и напьемся, до дома еще далеко. Узбекская сладкая дыня очень заманчива в такую жару.

Пока Маркел ушел на переговоры, я просматриваю наш улов, перебираю пробирки, тщательно укладываю их в полевую сумку. С ними нужна осторожность. Вдруг одна из пробирок разобьется, выползет каракурт из полевой сумки, заберется на одежду, а на нас легкие рубашки да брюки. Такое уже было с Маркелом, хорошо, что я вовремя заметил. Вот и Маркел появился с большой дыней.

— Сейчас попируем! Скорее, Маркел, доставай нож.

Маркел перекладывает дыню в левую руку, правой роется в кармане. Неловкое движение, дыня падает, катится в овраг, отскакивает от какого-то бугорка и, ударившись о землю, разлетается на мелкие кусочки. Какая досада! Молча мы собираем свои вещи, готовимся в путь и вдруг слышим — «На тебе еще дыню. Кушай, пожалуйста!»

Старик, оказывается, все видел и пожалел нас. Я люблю таких, как этот, седобородых стариков. Жизненный опыт делает их мудрыми и рассудительными. Старик не берет денег. Это подарок, и от него отказываться не полагается. Тогда я, желая выразить ему нашу признательность, вынимаю пробирки, показываю каракуртов, рассказываю о них.

Я много раз убеждался в том, что местное население, превосходно осведомленное о существовании каракуртов, очень плохо знает, что именно они собою представляют. Этому способствует скрытый образ жизни паука: днем он всегда прячется в своем логовище.

Старик поражен. С величайшим интересом, сперва боязливо, потом смелее, он осматривает наш улов, долго молчит, потом, будто решившись, рассказывает. В молодости, только что поженившись, он пригласил жену вечером посидеть на горке над кишлаком. И вдруг она вскрикнула, кто-то ее укусил. Оказалось, каракурт. Когда он схватил паука, тот успел и его укусить. Жена умерла, а он долго болел. Я не решился расспрашивать подробности несчастья, чувствовалось, что старику тяжело было вспоминать.

Мы показали ему, как легко по тенетам найти каракурта, как вытащить его из логова. Старик очень удивился. Он никак не предполагал, что каракуртов много и возле его чайли. Теперь он задаст им, отомстит за свою трагедию.

Много лет спустя я узнал почти аналогичную историю, происшедшую в городе Алма-Ате в домике, располагавшемся там, где ныне построен Дом правительства. Каракурт заполз в комнату, забрался на постель и, случайно придавленный, укусил сперва жену, а потом мужа. Оба, попав в больницу, благополучно выздоровели, но жена, получившая первую дозу яда, болела тяжелее…

Дома нас поджидал таджик. Он приехал с ближних гор. Услышал, что у меня много каракуртов в банках. Попросил пять каракуртов и пиалу с водой. Ловко ногтями вырвал у одного каракурта хелицеры и, к ужасу всех присутствующих, проглотил его, запив глотком воды. Такая же участь постигла и остальных каракуртов. В те времена было довольно широко распространено заболевание бруцеллезом. Таджик уверял, что от него самое первое средство — съесть пять каракуртов.


Укус каракурта

«Как он, такой осторожный и трусливый, кусает человека?» — задавал я себе не раз один и тот же вопрос. Бросаться на человека, чтобы укусить, он не способен. Не может он, конечно, и произвольно искать человека, чтобы расправиться с ним и отомстить за злое и черствое сердце, как когда-то думали калмыки. И в экспедиции 1890 года многие попытки заставить паука кусаться, были неудачными, и только случайно придавленный к телу человека, он вонзил в него свои ядоносные щипчики.

Укусы каракуртов происходят при различных обстоятельствах: иногда, например, во время уборки копен богарной пшеницы. Пауки селятся под копнами после первой миграции, чему способствует и жатва, во время которой разрушаются тенета молодых пауков. С повсеместным применением в нашей стране механизированной уборки хлеба теперь такие случаи становятся очень редкими. Происходят укусы и во время прополки огородных культур, косьбы клевера. Возможны укусы в самой различной обстановке: при одевании одежды, куда случайно заполз каракурт ночью, во время отдыха на земле, если рядом оказалось логово каракурта. К примеру, рабочий совхоза «Кокарал», убирая помещение, засунул руку между окном и подоконником, придавив забравшегося туда каракурта, был им укушен и тяжело переболел. Один из жителей Пскента, придя домой поздно вечером в нетрезвом состоянии, пытался повесить куртку на сидевшего на стене каракурта, приняв его за шляпку вбитого гвоздя, и, придавив его, был укушен. Заболевание закончилось смертью. Алкоголь, который иногда безо всякого основания рекомендуют при отравлениях, не помог.

После тщательного изучения заболеваний, историй болезни, опроса многих очевидцев и самих пострадавших я пришел к глубокому убеждению, что подавляющее большинство отравлений от каракурта происходит ночью, во время сна, в особенности при ночевке в степи в легких летних постройках или даже в юртах. Каракурта, виновника укуса, обычно спросонья и от испуга так сильно раздавливают, что в нем трудно опознать паука. Перед пострадавшим и окружающими, да еще в темноте, оказывается что-то черное, то ли насекомое, то ли червь, то ли паук, одним словом «курт» — козявка. Вот почему этого ядовитого паука назвали каракуртом.

Как происходит укус? Больные нередко плохо помнят обстановку, предшествующую контакту с пауком. И все же ясно, что каракурт заползает на спящего случайно и кусает его невольно, будучи прижат или придавлен к телу. Поэтому пострадавшие часто утверждают, что почувствовали укус при перемене положения тела или, обнаружив что-то ползущее по телу, прижали паука рукою. Придавленный каракурт, защищаясь, кусает человека и еще выбрызгивает паутинную жидкость, которую в народе и принимают за яд.

Почему эпидемии отравлений от каракурта слагаются из двух волн? Я окончательно убедился, что первой кочевкой каракуртов объясняется первая волна, а временное прекращение укусов тем, что пауки сидят на наспех сооруженных теистах и заняты встречами друг с другом. Вторая волна укусов объясняется второй кочевкой. Как только пауки осели на своих постоянных жилищах и приступили к изготовлению коконов, прекращаются и отравления.

Среди окончательно осевших на постоянное жительство каракуртов очень редко, но встречались непомерно худые самки. Они, как правило, коконы не готовили, хотя и не голодали, так как на их тенетах висело много добычи, убитой и неиспользованной. Когда-то в молодости они перенесли голодовку и теперь стали бесплодными. Этим самкам не сиделось на месте в пустом своем доме, и они иногда, бросая свое жилище, путешествовали. Очень возможно, что в редких отравлениях, происходящих в августе и сентябре, были повинны такие бесплодные самки!


Спасение пострадавших

Тяжелые страдания человека, укушенного каракуртом, производили на окружающих неизгладимое впечатление. Всеми силами они пытались помочь больному. Но если в лечении многих недугов человека народная медицина ценою многочисленных, большей частью эмпирических поисков достигла некоторых положительных результатов, то против отравления каракуртом ничего стоящего не нашли. Каждый народ изобретал множество способов лечения, но ни один из них не приносил пользы. Бесчисленное множество народных способов лечения отравлений — вернейший признак былого бессилия человека в борьбе с этим бедствием. На помощь пришла наука. В 1898 году русский ученый А. С. Щербина приготовил специфическую лечебную сыворотку. Принцип ее изготовления аналогичен получению любой антитоксической сыворотки. Животное, чаще всего лошадь, постепенно приучалось (иммунизировалось) впрыскиванием в тело возрастающих доз яда до тех пор, пока в крови не возникала большая концентрация вырабатываемых организмом веществ, способных нейтрализовать яд паука. От крови такого животного отстаивалась сыворотка, которая и служила лекарством. Приготовленная Щербиной, она уступала по силе действий современным сывороткам, это был первый в мире опыт противоядия против укуса каракурта.

Несколько лет спустя, в 1907 году, уже с большим успехом приготовил аналогичную сыворотку другой русский ученый С. В. Констансов. На этом производство сыворотки приостановилось.

В наше время против укусов ядовитых животных широко применяются специальные сыворотки. Налажено производство лечебной сыворотки и против яда каракурта. Сыворотка, изготовляемая ташкентским Институтом эпидемиологии и микробиологии, обладает мощным лечебным действием. Она вводится внутримышечно в количестве 5–10 кубических сантиметров. Отличным средством оказалось внутривенное вливание 2–3 %-ного водного раствора марганцевокислого калия в количестве 3–5 кубических сантиметров. Также хорошо действует внутривенное вливание 10–20 кубических сантиметров 10–20 %-ной сернокислой магнезии или 10 кубических сантиметров 10 %-ного глюконата кальция. Кроме этих основных средств, очень полезно применение теплых ванн, различных снотворных и обезболивающих лекарств, облегчающих страдания больного. Хорошие результаты дает применение эфедрина при тяжелых отравлениях и симптомах удушья.

Правильное и своевременное лечение уменьшает опасность этого тяжелого заболевания.


Охотник в засаде

У взрослого паука совсем другая добыча, нежели у юного. Да и сам он стал намного крупнее. Если ранее молодь охотилась почти исключительно на муравьев, то взрослые пауки на них вовсе не обращают внимания. О том, чем питается каракурт, можно судить по сухим остаткам насекомых в его логове: тут и жужелицы, выпускающие едкую жидкость для защиты в минуты опасности, и жуки-нарывники, кровь которых настолько ядовита, что не каждая птица решится полакомиться ими, встречаются навозники-копры, жуки-хрущи, клопы-черепашки. Но больше всего под тенетами остатков различных кобылок. И не случайно, так как вокруг скачут, шелестят высохшей травой разнообразная саранча, серые большие и маленькие, зеленые, почти красные с причудливо длинными головками. Порой их так много, что они стайками разлетаются во все стороны из-под ног. Редко среди остатков пиршества каракурта встречаются небольшие ящерички — пустынные гологлазы, молодые гекконы. Однажды в тенетах я даже нашел маленькую землеройку. Многочисленны погибшие от пауков скорпионы, реже — фаланги.

Обычно между скорпионом и каракуртом завязывается ожесточенная борьба. Защищается он храбро, размахивая хвостом, пытается нанести укол ядовитой иглой. Но свободно подвешенное на сетях тело паука легко отскакивает от смертоносного оружия. Как-то, наблюдая такую баталию, я был свидетелем ее неожиданного конца: окутанная паутиной и укушенная пауком, скорпион-самка произвела на свет двенадцать крошечных детенышей: нежных, хрупких, беленьких и беспомощных. Все они, по обыкновению, тотчас же забрались на спину умирающей матери.

Борьба каракурта с фалангой полна драматизма. Представьте себе отвратительное мохнатое чудовище, по внешнему виду напоминающее паука, размерами со среднего рака, вооруженное длинными черными клещами на голове. Фаланга смела и дерзка. Даже при встрече с человеком она принимает оборонительную позу, угрожающе подскакивает вперед, как бы проявляя тем самым желание померяться силами.

Встреча фаланги для каракурта не всегда проходит удачно, да и не всякий паук вступает в сражение с нею, случайно запутавшейся в тенетах. Если же борьба начата, то она продолжается с величайшим ожесточением и упорством. Рано или поздно, но излюбленный прием нападения оказывает действие, и как только противник поднят над землей и повис в воздухе, его участь решена. Но крупное тело фаланги, убитой на тенетах паука, быстро разлагается, от него начинает распространяться зловонный запах, а каракурт, насытившийся недоброкачественной пищей, нередко погибает.

Интересны некоторые детали борьбы паука с кобылками. Задние прыгательные ноги крупных кобылок обладают большой силой, их резкие удары доставляют изрядные хлопоты хищнику. Обычно попавшаяся в тенета кобылка притворяется мертвой. Подбежавший на сотрясение паутины каракурт трогает передними ногами неподвижное насекомое и возвращается обратно в свое темное логово. Наблюдая за подобной картиной, Маркел недоумевает и возмущается: «Ну и дурак же!»

Но кобылке, вначале так мудро проявившей свой замечательный инстинкт, не хватает выдержки, и она выдает себя неосторожным движением. Тогда сомнения паука исчезают: добыча настоящая, живая, упускать ее не в правилах поведения хищника, и он быстро ее приканчивает. Часто кобылка, попавшая в тенета, успевает вырваться, оставив в сетях одну из завязнувших ног. С ногой каракурт обращается как с настоящей добычей: оплетает ее нитями и, притащив поближе к логову, принимается высасывать.

— Нет, все же ты дурак, каракурт! — вновь заключает Маркел.

— Ты все меряешь на свой лад, — поясняю я своему помощнику. — Зрение у него не такое, как у нас, форму предмета он не воспринимает так, как мы. Для него неподвижная кобылка — все равно что соринка или палочка какая-нибудь. Обоняние у него тоже никуда не годное. Помнишь опыты с вонючими жидкостями? Но если добыча стала двигаться — тогда дело другое.

Ловок и искусен каракурт на своих тенетах. Страшен его смертельный яд. И все же у него много врагов. Впрочем, у кого их нет?


Заботливая мать

В начале июля в логовищах каракуртов появляются первые коконы, а через одну-две недели — разгар их изготовления. Нелегко мне достались эти коконы, первое время никак не удавалось подсмотреть, как их готовит паук.

Строение кокона в общем несложное. Почти как шарик, цвета свежей соломы, с одного конца он слегка оттянут в короткий сосочек, который, главным образом, и подвешен на паутине. Впрочем, цвет коконов немного варьирует, встречаются среди них и темные, почти землистой окраски. Если коконы разрезать, то за плотной оболочкой, состоящей из великого множества тесно переплетенных и прилипших друг к другу нитей, открывается его содержимое. В верхней части под сосочком находится колпачок, похожий на шапочку, свитый из белой и слегка просвечивающей ткани. К нему снизу приплетен густой комок из рыхлых и волнистых нитей. В центре этого комка и находятся, прикасаясь друг к другу, розовые яички. Они слегка припорошены тонким белым налетом. Если их высыпать из кокона на стол, то они, подпрыгивая, как мячики, раскатятся во все стороны.

Может быть, не стоит себя мучить, пытаясь подсмотреть процесс изготовления кокона. Впервые о том, как готовится кокон, рассказал Россиков. Вначале паук плетет светлый и нежный колпачок, но донышком книзу, потом в него откладывает, как в корзинку, яички, затем строит общую оболочку и только тогда переворачивает кокон соском кверху и подвешивает на паутине. Откладка яиц и изготовление кокона — ответственный момент в жизни паука, и ничтожные помехи могут его легко нарушить. Поэтому каракурт занимается этим важным делом только ночью.

Опять пришлось приняться за ночные наблюдения при слабом свете керосинового фонаря. Но мне посчастливилось. Отправился в поле до рассвета и встретил каракурта, старательно готовившего кокон, а потом увидел за этим занятием и многих других пауков.

Что же я увидел нового? Оказалось, больше, чем ожидалось. Вначале паук действительно выплетает своеобразную корзиночку-колпачок для яиц. Но вовсе не книзу донышком, а кверху. К корзиночке он подплетает клубок волнистых нитей. Как же он сейчас будет укладывать в корзиночку яйца, если она перевернута кверху донышком? Может быть, паук ее сейчас перевернет? Но каракурт оставляет начатое им сооружение в том же положении. Он подсовывает кончик брюшка под корзиночку, в самый центр клубка волнистых нитей. Брюшко начинает вздрагивать, из его конца появляется и быстро растет студенистая розовая масса, в которой плавают яички. Она легко держится на сплетении волнистых нитей. Паук очень спешит закончить начатое им дело, ни на минуту не прерывает работы. Вот он оторвал брюшко от жидкого розового комочка и энергичными подергиваниями начинает готовить наружную оболочку кокона, вращая его ногами. Подвешенный за тонкий сосок, выплетаемый кокон легко крутится.

Изготовление наружной оболочки кокона отнимает немало времени; когда все закончено, розовая масса, оказывается, высохнув, распадается на отдельные яички, припудренные белой пыльцой.

Изготовление наружной оболочки кокона отнимает немало времени.

А как же описание Россикова? Может быть, первый наблюдаемый мною паук отклонился от принятой схемы? Пришлось пересмотреть немало самок, кладущих яйца. Нет, все они делали так, как та, самая первая, увиденная мною. Да иначе и быть не могло! Россиков не видал, как каракурт готовит коконы! Если бы он знал, что пауки не кладут яйца, как, допустим, большинство насекомых, рождая их одно за другим, а выделяют общей массой в жидкой среде. Как опасно даже в самом простом и очевидном явлении восполнять пробел, казалось бы, самой достоверной догадкой. В науке, как правило, работа одного ученого обязательно рано или поздно проверяется, подтверждается или опровергается, или дополняется другим, и заблуждение уступает место истине.

Коконы отличаются друг от друга по размерам, что зависит от количества находящихся в них яиц: чем их больше, тем крупнее коконы. В первых кладках яиц больше, чем в последующих. Поэтому по размерам кокона можно судить об очередности их изготовления. Как только изготовлен первый кокон, самка становится заботливой матерью, ни на минуту не покидает свое детище, не отлучается более с тенет, все свободное время сидит возле кокона или под ним, охраняя его. Первые пять дней она периодически встряхивает его редкими ударами головогруди. Яйца, тесно лежащие друг к другу, испытывают давление на ограниченных участках, что может сказаться на развивающемся потомстве. Встряхивая кокон, самка добивается перемещения яиц.

Перерыв между изготовлением коконов бывает не меньше пяти дней и зависит от питания. Когда добычи мало, перерыв между кладкой может быть очень длительным. Брюшко голодающей самки уменьшается в размерах, сморщивается. Таким неудачницам удается изготовить всего лишь один-два небольших кокона. Те, кто оказался в обстановке изобилия пищи, откладывают до двенадцати коконов. В годы, когда в степях и пустынях много кобылок, среднее количество коконов на одну самку бывает около шести-восьми, самое большое двенадцать-четырнадцать.


Встреча не состоялась

Незаметно кончилось лето, и подкралась осень. Небо чаще стало закрываться тучами, кое-где перепадают дожди. Давно замолкли птицы, и на опустевших полях появились стайки кочующих жаворонков и скворцов. Высоко в небе потянулись цепочки журавлей, покидающих родину. Закончили свои дела и ядовитые пауки каракурты, погибли, застыв черными, подсохнувшими трупиками на коконах с многочисленным потомством. Пришла пора заканчивать полевую работу. Мы с Маркелом привыкли к паукам, они стали нашими хорошими знакомыми, и к ним появилось даже чувство симпатии. У нас нет к ним ненависти за зло, причиняемое человеку, кроме сожаления. Может быть, для ненависти к паукам надо было выстрадать самому от их укусов? Как обвинить паука, если по чистой случайности в силу сложившихся обстоятельств перекрестились его жизненные пути с человеком. От встречи друг с другом страдают оба: каракурта обычно давят, а человек переносит тяжелое отравление.

Постепенно от дождей стали разрушаться логова каракурта, и вскоре уже ничего не напоминало об их короткой и бурной паучьей жизни. Но в многочисленных коконах затаилась многочисленная рать крошечных паучков. Оцепенев, они приготовились к зиме и встрече с весною.

Я распростился с фельдшерским пунктом, со своим помощником и, собрав небольшое оборудование и пожитки, уехал в Ташкент. Немного было грустно расставаться с маленьким кишлаком Мурат-Али. Здесь я познал радость поиска, а кропотливый труд принес глубокое удовлетворение. Маркелу я обещал приехать снова весною и продолжить работу — нерешенных дел с каракуртом оставалось немало. Но оба мы не подозревали, что этот тоскливый дождливый день моего отъезда стал последним в Мурат-Али. Трудно предугадать дела человеческие!

В обработке полученных летом материалов, в писании научных статей быстро пролетела короткая южная зима, а когда наступила весна, меня снова безудержно потянуло в поле. Но встретить весеннее пробуждение каракуртов не удалось. Высоко в горах, в сотне километров от городка Шахрисябза, в верховьях речки Игрису, в маленьких глухих кишлаках, разбросанных почти под вечными снегами, вспыхнуло какое-то заболевание, и мне пришлось возглавить от института небольшой отряд, чтобы на месте, поставив серологические реакции, попытаться установить диагноз.

Поездка в верховья Игрису была очень интересной и запомнилась на всю жизнь. Но через несколько дней после возвращения грянула Великая Отечественная война, и в первые ее дни я был призван в армию…

Прошло долгих пять лет войны и еще год после ее окончания. В конце 1946 года, демобилизовавшись, я возвратился, но уже не в Ташкент, а в Алма-Ату, где поступил работать в Институт зоологии Академии наук Казахской ССР. Здесь мне предложили заведовать лабораторией энтомологии, и я с рвением принялся за работу. Но заниматься только одним ядовитым пауком каракуртом не мог. Зато в течение нескольких лет побывал в разных местах его обитания, что дало дополнительный материал для сопоставления с тем, что было исследовано в Мурат-Али.


Каракурт и домашние животные

Удивительно, но факт! Впервые в России каракурт обратил на себя внимание как паук, опасный не для человека, а для домашних животных.

Энтомолог Н. Мочульский впервые сообщил, что в 1838–1839 годах в степях низовий Волги от укусов каракурта погибло около семидесяти тысяч голов скота. Через тридцать лет М. Б. Щеснович подсчитал, что только на небольшом участке северной части киргизских степей в 1869 году от укусов каракурта пострадало 512 верблюдов, лошадей и крупного рогатого скота. Из них погибло 137 животных. О массовой гибели домашних животных от укуса каракурта рассказывает и Россиков. Только в одном Казалинском уезде в 1898 году он насчитал отравленных ядом паука — 738 верблюдов, 192 лошади, 30 голов крупного рогатого скота, 5 овец, 20 коз. В 1904 году С. В. Констасов сообщил, что в Икицохуровском улусе калмыцких степей пострадало от отравления ядом каракурта 312 верблюдов и лошадей, не считая рогатого скота и овец. Примерно четверть отравленных животных погибло. За этот же год в Малодербентском улусе погибло или пострадало 649 животных. Кроме того, отравление животных укусом каракурта нередко оставалось нераспознанным, так как клиника их заболевания была неизвестной.

С давних времен, главным образом со слов местного населения, принято считать, что более всего чувствительны к яду каракурта верблюды. По рассказам чабанов, укушенный верблюд инстинктивно стремится в воду и, упав в нее, лежит двое-трое суток, пока не погибнет или не выздоровеет. Выгнать отравленного верблюда из воды невозможно. Болезненно переносят яд лошади. О крупном рогатом скоте существуют разноречивые суждения.

Интересно было проверить ядовитость каракурта на различных животных. Наблюдения показали, что у кошек отравление выражено нечетко. Но в моих опытах, выздоравливая, они всегда стремились к теплу.

Ушастый еж проявил свою удивительную невосприимчивость к яду каракурта. Шестикратную смертельную для морской свинки дозу яда каракурта он перенес без каких-либо симптомов. Оказались нечувствительными к яду также собаки. Многократные укусы у них вызывали кратковременную и быстро проходящую сонливость и легкие признаки потери равновесия. Невосприимчивость собак к яду паука была подмечена еще в 1903 году А. С. Щербиной, а затем, в 1939 году — М. И. Максимовичем. Описанная Россиковым гибель собаки от укуса каракурта, судя по всему, произошла от яда змеи.

Реакция овец и коз на яд каракурта оставалась тайной. В народе очень широко распространены рассказы о том, как овцы, увидев каракурта или скорпиона, наперебой мчатся к ним и с жадностью их пожирают. Те овцы, которые полакомились каракуртом или скорпионом, быстро набирают в весе, становятся жирными. И одновременно с этим, по официальным данным ветеринарных врачей, овцы — нередкие жертвы ядовитых пауков, и их приходится прирезать при сильном отравлении. Иногда такой убой овец носит массовый характер.

Молодые ветеринарные врачи Алма-Атинского мясокомбината с пониманием отнеслись к моей просьбе и разрешили поставить опыты на овцах и козах, только при одном условии: животное должно быть забито при угрожающих симптомах отравления.

Опыты ставились в июле-августе 1947 года. Паук, посаженный на тело овцы, слегка захватывал хелицерами кожу, но, оставленный в покое, тотчас же пытался сбежать. Если его сильно прижимали к телу, то он, защищаясь, кусал и выпускал яд. У овец и коз на месте укуса всегда появлялось яркое малиновое пятнышко, и чем больше паук выпускал яда, тем сильнее оно разгоралось. Судя по поведению животного в момент укуса, оно не ощущало боли. Но через 20–45 минут овца, слегка сгорбившись и согнув голову, начинала мелко и беспрерывно дрожать. Вскоре она становилась беспокойной, скребла ногами землю, ложилась и вскакивала, настойчиво пятилась назад, стараясь упереться в твердый предмет и найти в нем опору. Вскоре беспокойство усиливалось, попытки лечь на землю учащались. Каждый раз животное вставало с трудом. Затем овца начинала беспрерывно вертеть головой, круто сгибая ее то в одну, то в другую сторону. Через час или два появились симптомы клинических судорог мышц брюшного пресса и диафрагмы. Развивались симптомы асфиксии: животное дышало с трудом, широко раскрывало рот, высовывало язык, вибрировало нижней челюстью, хрипло стонало. Появлялась обильная слизь изо рта и носа. Беспрерывно мечущееся животное, его громкие стоны, льющиеся слезы говорили о мучительных страданиях, но через три-шесть часов животное постепенно выздоравливало.

Насколько опасен укус каракурта для овец и коз? Мне никто не мог ответить прямо на этот вопрос, так как пострадавшее животное обычно тотчас же прирезалось.

Мои опыты показали, что укус одного паука овцы и козы переносят хорошо. Только множественные укусы, что в природе вряд ли возможно, вызывают угрожающее жизни отравление. Таким образом, забой скота, укушенного пауком, вряд ли обоснован, тем более, что пострадавшее животное легко вылечить теми же способами, что и человека — вливанием марганцовокислого калия или глюконата кальция.

Ну, а как быть с рассказами населения о том, что овцы жадно поедают каракуртов?

По пустыне медленно движется отара овец. Впереди важно и степенно вышагивает предводитель — старый рогатый козел. Позади отары дремлет на лошади чабан. Сбоку бежит собака. Вместе с Мишей Оленченко, моим помощником, мы идем навстречу отаре. В наших полевых сумках в пробирках — взрослые каракурты. Заметив незнакомцев, чабан встрепенулся, пришпорил коня, подскакал. Как упустить случай поговорить с людьми, узнать, кто они такие, чем занимаются? Разговор, как полагается, идет сперва издалека, потом я перевожу его на тему о каракурте. Овцы любят каракуртов и едят их… Но когда мы показываем ему каракуртов, он очень удивляется, чувствуется, что видит их он впервые.

— Нет, нет, пожалуйста, не надо давать барану каракурта! — с испугом говорит он.

— Да мы его на землю бросим. Заметят — хорошо, съедят — еще лучше, затопчат — так и надо! — уговариваю я чабана.

— Нет, нет, пожалуйста, не надо давать барану каракурта, — повторяет чабан одно и то же. И, ударив лошадь камчою, поспешно уводит от нас отару овец в сторону.

Так всегда кончались мои попытки полевого эксперимента.

На мясокомбинате дело проще. Голодное животное с жадностью набрасывается на снопик люцерны, купленный на базаре. В него засунуты каракурты. Вся зелень аккуратно съедена, но каракурты целы и листочки растения вокруг них целые. Все овцы отказались есть пауков. Может быть, где-либо овцы, подражая наиболее опытным, и поедают каракуртов и скорпионов. Но мне убедиться в этом не удалось.


Тесная связь

Не везде в пустынях живут каракурты. А в северных пустынях Казахстана — тем более. Поэтому здесь каждая находка интересна.

Лёссовые холмы Заилийского Алатау, весна, зеленые травы, расцвеченные голубыми ляпулями и лиловыми крестоцветными, и первые красные маки. Стрекочат суслики, поют жаворонки. Сквозь зелень всюду проглядывают светлые, кажущиеся почти белыми, пятна земли — холмики у сусличьих нор да выбросы кучек земли неутомимого подземного труженика — слепушонки.

Едва вышел из машины — и сразу увидел над светлым холмиком земли крошечные логовища маленьких паучков каракурта. Оказывается, всюду над голыми участками земли висят гнезда этих паучков. И ни одного нет среди травы. Паучку обязательно необходима хотя бы крошечная площадка, над которой он налаживает свои тенета. Она — непременное условие его жизни, без нее он погибнет в первую же неделю жизни.

Когда в пустыне наступает жара, каракурты, повзрослев, переселяются в норы грызунов. Вот почему здесь на лёссовых холмах я вижу сейчас так много висящих над землей логовищ крошечных паучков. Не будь здесь слепушонки и желтого суслика, не жить и ядовитому пауку.


Каракурт не живет в песчаной пустыне

Почему-то многие, особенно горожане, считают, что каракурт водится только в песчаной пустыне. Наверное, потому, что с горячими, непроходимыми и безводными песками связывается все враждебное человеку. Помню, очень давно, еще перед Великой Отечественной войной в газете было напечатано стихотворение про каракурта. К сожалению, автора его я не запомнил:

Я привез из Каракумов
Очень злого паучка.
Он зовется каракуртом,
Весь из черного песка.
Если кто меня не любит,
Паучок того погубит.

В действительности же каракурт не водится в песках, не живет в них, и сколько я не искал его в песчаной пустыне никогда не находил. «Почему каракурт не живет в песчаной пустыне?» — спрашивал я себя. И не мог найти ответа. И только сейчас нашлась отгадка, и настолько простая, что я удивляюсь, как не смог сразу до нее додуматься.

Каракурт делает тенета из крепких паутинных нитей, которые беспорядочно плетет над самой землей, прикрепляя их к почве и окружающим растениям. Многие нити идут сверху вниз к земле и как бы натягивают продольные нити. Кроме того, эти вертикальные нити липкие. К ним цепляется добыча. В песчаной пустыне каракурт не смог бы плести свою сеть. К песку нити никак не прицепишь, он рыхлый, и песчинки легко отделяются друг от друга. Каракурт, попавший в песчаную пустыню, без ловушки из паутинных нитей совершенно беспомощен, обречен на голод.

Но с очень давних времен в песчаных пустынях все же приспособился жить каракурт. Он стал устраивать свои гнезда не над песком, а на кустарниках. А так как на них найти тень невозможно, то паук, постепенно спасаясь от знойных лучей солнца, стал белым. Так он и живет в песках самых южных районов Средней Азии, и дали ему несуразное название «белого каракурта», то есть «белого черного курта». И «черной вдовой» его не назовешь.

Белый каракурт — ученые дали ему название латродектус паллидус, то есть «бледный» — очень редок и живется ему, видимо, несладко.


Взаимная выручка

Ровно гудит мотор машины, весенний ветер бьет в лицо теплыми струйками. Холмы покрыты кумачом цветущих маков. Вся пустыня багрово-красная: красны обочины шоссе, горизонт, сиренево-красные дали, и только местами кое-где пробивается сочная зелень. Низко над землей плывет белый лунь, и от красной земли его белые крылья становятся розовыми. Алые венчики маков с черным сердечком повернулись к солнцу, тянутся к его теплу. Нежные лепестки их недолговечны. Незаметно один за другим, как осенние листья с дерева, падают они на землю. Но на смену отцветшим цветкам, дожидаясь своей очереди, набухают новые бутоны. В каждом бутоне под тоненьким зеленым чехлом, как бумажный фонарик, сложен красный цветок. Чуть побуреет зеленый чехол, появится трещинка и, расправляя чудесные лепестки, вспыхнет цветок.

Под ветром трепещут колосья пустынного злака-мятлика. Под ногами хрустят крупные листья ревеня. Местами пастушья сумка отвоевала у маков маленький клочок пустыни и пожелтила его своими цветками. В цветущей пустыне, наполненной ароматом растений, в этом буйстве цветков, как-то особенно четко ощущается торопливое биение жизни.

Рано утром все еще спят, а я спешу на разведку, перехожу с одного холма на другой и, забираясь повыше, осматриваюсь. Утренний воздух чист и прозрачен. Далеко внизу светлеет узенькая белая полоска реки Или, за ней высится гряда Заилийского Алатау. В бинокль хорошо различимы округлые очертания его зеленых предгорий, темно-синих еловых лесов и покрытые снегами, ледниками вершины с кое-где проглядывающими острыми зубчатыми скалами.

Далеко над рекой курлыкают журавли. Проносится стая уток. Снежные вершины Заилийского Алатау вспыхивают розовым цветом. Всходит солнце. Утром сильнее ощущается аромат цветов: накопленный за ночь нектар еще не успел испариться.

Возвращаясь обратно, едва нахожу среди низких холмов бивак. Склон холма, у которого мы остановились, еще вчера был покрыт сиреневыми цветами. За ночь будто сменили покрывало, и сиреневые цветы закрылись светящимися на солнце красными маками. Как только я подошел к биваку, мой товарищ сообщил новость: недалеко от палатки в старой норе большой песчанки он нашел взрослую самку каракурта. Находка казалась невероятной. Весною во время цветения маков только заканчивается расселение маленьких паучков, которые, перезимовав в коконах, приступили к самостоятельной жизни. Откуда же могла появиться взрослая самка каракурта? Товарищ упорно настаивает на своем. Мы топчем красные маки, разыскивая нору с пауками. Поднимается солнце, становится жарче, и медлительные жуки-нарывники, гроздьями ночевавшие на цветках, неловко поднимаются в воздух. Но вот нора найдена. Перед ее входом поблескивают беспорядочно переплетающиеся тонкие паутинные нити. Они похожи на ловчую сеть каракурта, только слишком тонка и нежна паутина. Паук где-то затаился в глубине, и в темноте его не видно. Солнечный лучик от карманного зеркальца скользит по шероховатым стенкам норы, освещая подвешенные к ее потолку коконы каракурта. Среди них виден кокон необычно маленький, совсем свежий, светлый, с серебристыми, отражающими свет шелковыми нитями. Из-за кокона выглядывает что-то черное, слегка лоснящееся. Уж не сам ли каракурт? Нет, невозможно, чтобы издавна установившийся ритм его жизни каким-то образом изменился.

Внезапно черный гладкий шарик выскакивает из своего укрытия, быстро мчится к выходу, будто собираясь наброситься на нас, но, как бы одумавшись, тотчас же поворачивается обратно и прячется. Этот бросок вперед явно рассчитан на то, чтобы нас напугать. Но напуганы не мы, а паук. Теперь его не увидишь среди старых, пожелтевших коконов и не вытащишь. Может быть, нору раскопать? Но кто знает, как она глубока и не уйдет ли туда наш паук. Тогда мы ловим маленькую большеголовую кобылочку и подбрасываем в тенета. Она неловко карабкается на нитях паутины, добирается до земли, щелкает длинными ногами и в стремительном скачке уносится в сторону. Паук, видимо, основательно напуган, раз не решился выйти из своего логовища даже за добычей.

Ну что же, подождем! Через десяток минут вновь молодая большеголовая кобылка неуклюже ползает по тонким блестящим нитям. Но вот одна из этих нитей вздрагивает, натягивается, из норы высовывается две черных ноги, показывается головогрудь с восемью блестящими, как бусинки, глазами, потом выскакивает и сам паук, весь бархатисто-черный с ярко-красными узенькими и параллельными полосками на брюшке внизу и красными пятнами сверху. В движении паука, его манере выскакивать из логова и прятаться обратно в случае опасности, способе нападения на добычу и, наконец, сама внешность — все очень напоминает каракурта. Только маленькие размеры да иная форма пятен отличают его от ядовитого паука.

Паучок этот относится к тому же семейству, что и каракурт, но к другому роду. Внешностью он, действительно, очень похож на каракурта, и вводил в заблуждение не одного исследователя. С ним я встречался еще в Мурат-Али, помню, с каким интересом мы с Маркелом ожидали конца опыта. Свинке был впрыснут настой из ядовитых желез пяти таких пауков — доза в двадцать раз больше яда каракурта. Отравление у свинки оказалось самое пустяковое. Подражатель каракурта был почти неядовитым. В старых своих дневниках я нашел и кое-какие заметки про этого паука. Он нередко встречался нам в горах и почему-то чаще всего в тех, где были коконы каракурта. Что влекло его к захламленному панцирями охотничьих трофеев логову каракурта? К наступлению лета пауки-подражатели, отложив яички и коконы, гибли. Но к этому времени как раз созревали взрослые самки каракурта и занимали норы своих предшественников. Не обращая внимания на беленькие коконы паучка-обманщика, каракурты занимались своими делами.

Коконы прежнего хозяина оказывались рядом с опасным каракуртом, и получалось так, что новый хозяин становился невольным сторожем беззащитных паучков в маленьких коконах.

Пока каракурты занимались строительством логовищ, охотились за насекомыми, паучки из маленьких коконов не спеша прогрызали стенки своих жилищ, выползали из норы и разлетались на паутинных ниточках в разные стороны, а к наступлению осени из них подрастали похожие на каракурта паучки, такие, как тот, на которого мы засмотрелись сейчас. Осенью они забирались в норы и охотнее всего в те, в которых висели коконы каракурта, и тогда роли менялись: паучок-подражатель, заменяя своего опасного собрата, становился невольным сторожем его потомства и, видимо, хозяева нор — грызуны, принимая его за настоящего каракурта, опасались трогать жилище. Не случайно потревоженный нами паучок сделал ложный выпад вперед, собираясь нас напугать. Так же часто делает и каракурт.

Известно много случаев, когда ядовитому или несъедобному животному подражают другие, слабые, беззащитные и вполне съедобные животные. Есть совершенно неядовитые змеи, очень похожие на опасных и ядовитых. Немало и насекомых, подражающих осам и пчелам. Животное, которому подражают, получило даже специальное название — «модель». Для паучка моделью явился каракурт. Интересно и то, что сроки развития этих пауков оказались различными. Взрослые пауки живут в разное время, и поэтому как хищники, к тому же заселяющие одинаковые места — норы грызунов, не встречаются и не мешают друг другу. И не только не мешают, но еще, оказывается, обоюдно полезны. Так и получилось что-то вроде взаимной выручки и, конечно, не случайно паучок-подражатель похож на каракурта, кто станет связываться попусту с опасным пауком.


Назойливые визитеры

В пустынных горах Архарлы западных отрогов Джунгарского Алатау недалеко от асфальтового шоссе расположена замечательная долинка. Она скрыта за крутым перевальчиком, подъем на который можно взять лишь сильно разогнав машину, и вся заросла травами и цветами. Небольшой ручеек выбивается из-под красного утеса и течет среди скал. Проезжая эти горы, мы всегда останавливаемся здесь на ночлег на одной и той же полянке.

На этот раз на полянке уже до нас кто-то долго жил. Большие камни, из которых сложен очаг, основательно прокоптились, вокруг валялись консервные банки, битое стекло, обрывки бумаг. На черных камнях очага блестели паутинные нити. Я сразу же узнал эти упругие и беспорядочно переплетенные тенета каракурта. Последние десятилетия он стал очень редким.

Самого паука не видно. Он в глубоком темном логове. Чтобы выманить паука, я подбросил ему кобылку. Но ленивый паук, видимо, был сыт и не пожелал выбираться из убежища. Пришлось разворачивать очаг. В нем оказалась самка, ее раздутое брюшко лоснилось, а тенета сплошь увешаны панцирями жуков-чернотелок. Выбирая это место для поселения, она как бы рассчитала, что на открытой площадке насекомые в поисках укрытия сами заползали в жилище хищницы.

Три аккуратных светло-желтых кокона покачивались на паутинных нитях. Они показались необычными, так как черные пятнышки покрывали их со всех сторон. Под лупой выяснилось любопытное: пятнышки — это муравьи-тетрамориумы. Немало мертвых тетрамориумов торчало и на тенетах, на камнях, окружающих логово, и на высохших трупиках жуков. Видимо, этот не знающий страха муравей-малыш, любящий бесцеремонно совать свой нос всюду, основательно докучал пауку, коли уж он тратил на него паутинную жидкость и припечатывал к окружающим предметам, в том числе и к собственным коконам. Сейчас муравьев не было в жилище паука. Но рядом, под последним камнем очага, располагалось большое гнездо тетрамориумов с многочисленными личинками. Находка казалась необычной. Пауки и муравьи очутились соседями поневоле. Тетрамориумы все же, очевидно, постепенно убедились, что следует уважать права своего соседа, умерили свои притязания на чужую территорию и перестали беспокоить паука. Паук же не пожелал расстаться со своим убежищем.


Три соседа

В одном месте ущелье Кзыл-Ауз гор Чулак западных отрогов Джунгарского Алатау широко расходится, образуя долинку, поросшую разнообразной растительностью. Здесь изобилие кобылок, громче, чем где-либо, звучит хор сверчков и кузнечиков, летают стремительные мухи-ктыри, порхают бабочки. В тенистых уголках под камнями и кустами виднеются похожие на трубу старинного граммофона белые тенета паука агелены. Труба переходит в тоненькую трубочку из плотной паутины, которая ведет в глубокое тенистое укрытие. Там, в полутьме, сидит, поблескивая глазами, серовато-желтый паук средних размеров — агелена.

Бросьте на раструб паутинного жилища кобылку — паук быстро выскочит из убежища. Молниеносный рывок, укус, скачок в сторону от добычи, и в считанные секунды кобылка мертва. Убедившись в ее неподвижности, паук осторожно к ней приближается, хватает ее и тащит в свое логово.

Как быстро действует яд агелены на насекомое! Он вызывает почти молниеносную смерть. Но на млекопитающих, в том числе и на человека, яд агелены не оказывает никакого влияния, и в этом я убедился на опытах.

Где имеются логовища агелены, там почти обязательно обитает и мой старый знакомый каракурт. Места обитания этих двух пауков совпадают, но паутинные тенета агелены для неопытного глаза незаметны.

Чем обусловлена разница в действии яда каракурта и агелены?

В природе существует строгая специализация и редко — всестороннее совершенство. Яд агелены специализирован для насекомых, преимущественно саранчовых, и совершенно не действует на теплокровных животных. Яд каракурта относительно слабо действует на насекомых, но зато сильно ядовит или даже смертелен для многих млекопитающих. Почему так — я скажу потом.

В соседстве с каракуртом и агеленой в маленькой долинке можно увидеть и раскидистые тенета третьего паука — дольчатой аргиопы. Они построены по строгим правилам геометрии, концентрическими кругами. По одному из радиусов сети сплетена ярко-белая зигзагообразная толстая линия, о значении которой существуют пока только одни плохо обоснованные догадки. Паук, распластав цепкие ноги в стороны, сидит в центре тенет брюшной стороной кверху. Серебристая блестящая окраска, обращенная к солнцу, хорошо отражает лучи и предохраняет паука от перегревания. На попавшую в сеть добычу паук бросается моментально и, захватив ногами, начинает быстро ее вертеть, одновременно опутывая широкой лентой из паутинных нитей. За минуту, а то даже и меньше, добыча оказывается плотно спеленутой, как в смирительной рубашке, не может сопротивляться. Только тогда паук ее кусает, окончательно умертвляя. Потревожьте паука — и он начнет раскачиваться на упругих тенетах да так быстро, что контуры его тела исчезают и паук становится невидимкой.

Три паука — три соседа, но какие разные повадки и образ жизни. Дольчатая аргиопа и паук агелена, обитая в тех же условиях, что и каракурт, могут служить как бы его индикатором. К тому же оба паука более заметны, чем каракурт.


Белые пятна

За городом Чилик мы вскоре миновали горное Кокпекское ущелье, выехали на простор обширной Сюгатинской равнины и, свернув с асфальта, медленно двинулись по проселочной дороге к горам Турайгыр. Лето 1974 года выдалось очень сухим, пустыня стояла голая, весной травы не успели подняться, высохли, едва тронувшись в рост. Вокруг пыльно, серо. По проселочной дороге за рулем не особенно посмотришь по сторонам, отвлечешься на секунду и попадешь в ухаб.

До вечера еще далеко, но солнце уже склонилось к горизонту, и косые его лучи выделяют рельеф мелких ложбинок. И все же я заметил на унылой и однообразной поверхности земли небольшие ярко-белые пятнышки. Их много, едва ли не через каждые полсотни метров друг от друга. Вся пустыня сверкает ими. Но видны они только, если смотреть против солнца. Глянешь в обратную сторону на восток, и на земле — ни одного пятна. Надо остановиться, узнать, что бы это могло быть такое! Белые пятна оказались плотной густой, размером с обеденную тарелку, паутиной. Она растянута ровной площадкой над самой землей, едва-едва над ней возвышаясь. Глядя на нее, я сразу же узнал тенета знакомого мне паука агелены лабиринтика.

Сейчас, осенью, пауки должны быть взрослыми и с коконами. Здесь же вместо больших самок я вижу жалких карлиц, бездетных матерей, без каких-либо следов потомства. Стало ясно — пауки голодают, и сил у них закончить свои жизненные цели, предписанные природой, не хватает. Мне интересно, как развиваются пауки, или их развитие приостановилось на одной из стадий, и все пауки остались неполовозрелыми?

Терпеливо разрываю паутинные логовища, нахожу пауков, ловлю и рассматриваю в лупу. Это взрослые самки. Самцов нет, они, судя по всему, погибли, выполнив свое назначение. Ни за что бы не согласился при беглом взгляде на пауков признать в этих юрких крошках-заморышах самок агелены лабиринтика! Неужели на всей большой Сюгатинской равнине пауки не оставили после себя потомства? Чтобы удостовериться в своем предположении, продолжаю рассматривать логовища. Всюду в них неудачницы, бесплодные самки-заморыши. Но когда много ищешь, всегда сталкиваешься с исключениями из правил. У одного паука тенета побольше, чем у других, а логовище идет не в основание кустика, а в норку грызуна. Да и сама хозяйка ловушки сидит во входе, застыла на страже. Нет, не застыла, я ошибся, она мертва. Заботливая мать закончила жизненные дела и погибла не как попало, а с толком, закрыв вход, будто живая, устрашая своим видом возможных недругов.

Вытаскиваю из норы все ее логовище. В густом скоплении паутины вплетены панцири одной из самых неприхотливых и распространенных чернотелок пустыни. Они — единственная добыча. Не будь этих чернотелок, плохо пришлось бы паучихе. В плотном комке паутины завит единственный кокон счастливой матери с темными паучками-малолетками. Оказавшись на свету, они, бедняжки, спасая жизнь, быстро переходят от состояния глубокого покоя к величайшему оживлению и с поспешностью разбегаются во все стороны.

Есть все же среди пауков, терпящих бедствие засушливого лета и сопутствующего ему голода, удачники. Они дадут потомство, продолжат свой род, и когда придут хорошие времена, над пустыней засверкают в лучах солнца, склонившегося к горизонту, большие ловчие сети.

Закончив осмотр остатков жилища счастливой самки агелены, я было собрался идти к машине к моим уже давно потерявшим терпение спутникам, как вдруг меня что-то остановило, и я, заглянув в темень одной норы, увидал то, чего никак не ожидал. Там белели четыре маленьких, меньше обычного, кокона каракурта. Осмотрев подробней свою находку, я заметил, что логово было особенное: сверху располагалась агелена, снизу — каракурт. Как они, оба хищника, поделили такую маленькую территорию — непонятно. Находка интересная. Она объясняла происхождение необыкновенной ядовитости каракурта к млекопитающим. Это предположение я высказал много лет назад в одной из статей.

Пришлось моим помощникам запастись еще терпением. Я же продолжал разыскивать норки грызунов. Их было мало. В бесплодной пустыне голодали и грызуны. И все же почти в каждой норке я находил логовище каракурта.

Ничтожно маленькая капелька яда каракурта, невидимая глазом, способна убить не только человека, но даже и такое большое животное, как верблюд. Яд этого паука приспособлен к организму позвоночных больше, чем к своей исконной добыче — насекомым. Это кажущееся противоречие объясняется тем, что каракурт сформировался как вид в условиях бесплодных пустынь и не раз переживал катастрофы. В такие тяжелые и засушливые годы его выручали только норы грызунов. Туда скрывалась добыча, ищущая спасения от жары и сухости. Но у нор были свои хозяева. В борьбе с хозяевами нор за жилище, за удобное место для ловли добычи и выработалась ядовитость каракурта к позвоночным животным.


Враги и недруги

От чего зависит плодовитость каракурта? Ну, конечно, прежде всего, наверное, от изобилия питания, от наличия в природе мест, пригодных для поселения, от болезней и врагов. Они должны быть обязательно, и кое-кого я уже нашел, когда работал в кишлаке Мурат-Али.

При достатке пищи каракурт кладет примерно по одному кокону каждую неделю. Но в местах заметного перенаселения пауков, когда тенета отдельных самок почти соприкасаются, насекомых явно не хватает. Не хватает еды и во время засух. В местах перевыпаса тоже несладко живется каракуртам, самки голодают, их брюшко уменьшается, сморщивается. Многие из них погибают прежде времени, другие влачат жалкое существование до осени, даже не отложив ни одного кокона или едва изготовив один-два.

В годы, когда в степях и пустынях появляется много саранчовых, среднее количество коконов на одну самку бывает шесть-восемь, самое большее — двенадцать-четырнадцать. Если в среднем одна самка кладет 1200 яиц, то потомство одной самки через пять лет может выразиться поистине астрономической цифрой — 83 312 000 000 000 000 пауков. Но далеко не из всякого яйца вырастает взрослый паук, способный дать потомство. Много паучат гибнет во время полета, вытаптывается копытами пасущихся животных, погибает от недостатка пищи.

На численность каракурта оказывают влияние и различные враги.

Самая крупная птица степей — дрофа, или как ее еще называют — дудак, прежде у калмыков считалась священной, и убивать ее не разрешалось. Дудак, оказывается, поедает в больших количествах каракуртов. Яд паука в кишечнике под действием пищеварительных соков разлагается и не оказывает губительного действия на организм.

На хребте Малайсары (западные отроги Джунгарского Алатау) по следам, оставленным после дождя, я установил, что и лисицы разоряют логовища каракуртов и поедают их хозяев. Наверное, и многие другие птицы и звери пустыни поедают этого паука: ежи, хорьки, крупные змеи и ящерицы. Как говорят: «В пустыне и жук — мясо».

Существует и какая-то болезнь, поражающая каракурта. В окрестностях Мурат-Али некоторые пауки, чаще всего полные, упитанные, становились вялыми, переставали нападать на добычу и вскоре повисали безжизненными комочками на паутине, удерживаясь за нее своими лапками, снабженными специальными коготками и щетинками, или падали на землю, доставаясь муравьям. Тело их превращалось в однородную жидкую массу. Болезнь эта, вероятно, вызывалась грибками, бактериями или вирусами и процветала в то время, когда каракуртов было много и они постоянно соприкасались друг с другом, способствуя распространению заболевания. Возбудителя этого заболевания, вероятно, специфического и свойственного только каракурту, можно было бы выделить путем размножения в искусственной среде и использовать в годы массового размножения паука.

Но самое страшное разорение приносят каракурту поедатели его яиц, проделывая колоссальную работу по уничтожению ядовитых пауков. Кто же они?

Распознать секреты жизни одного из поедателя яиц — наездника, удалось, изучив другого паука — тарантула.


Замечательный наездник

Почему в местности, где живет тарантул, не бывает каракурта и агелены? А если и встречаются, то немного, и затем внезапно исчезают, будто после какой-то повальной болезни. Между собой пауки враждовать не могут: слишком разные у них интересы. Тарантул выбирает места с влажной почвой и почти всю жизнь проводит в норе, которую сам вырывает. Каракурт и агелена, наоборот, — любители самых сухих мест. И все же между этими двумя пауками существует какая-то зависимость. Очень занимала меня эта загадка.

Весной, когда самки тарантула изготавливают себе по одному кокону, плотно забитому яичками, наступает пора прогревания их солнечными лучами. Часами просиживает паучиха у входа в нору, выставив кокон под теплые солнечные лучи. В это время она очень осторожна. Легкие шаги, незначительное сотрясение почвы — и самка тарантула скрывается в глубокую нору. Но все же можно подкрасться к ее норе и, притаившись, дождаться того момента, когда белый кокон, подталкиваемый снизу, снова появится у входа в нору. Иногда тарантул, отцепив кокон от паутинных сосочков своего брюшка, прикрепляет его другой стороной. Этот маневр ясен — яички в коконе нуждаются в равномерном прогревании со всех сторон.

Во время солнечных ванн заботливая мать почти ничего не ест. Насекомые, подползающие к норе, ей только мешают, и она прогоняет их ударами передних ног. Только ночью, проголодавшись, перехватит одного-двух жучков, случайно свалившихся в вертикальную нору.

Особенно досаждают тарантулу везде и всюду снующие муравьи. Их паук прогоняет с ожесточением. Но вот один муравей все же забирается на кокон, копошится на нем и, постукивая усиками, обследует его поверхность. Оказывается, это какой-то необычный муравей! У него сзади торчит едва заметная иголочка — то ли жало, то ли яйцеклад. Вот он как-то странно изогнулся и, направив иголочку вертикально, проткнул ею оболочку кокона, застыл на мгновение, потом, вынув иголочку, перешел на другое место. Через каждые десять-двадцать секунд он старательно прокалывает кокон, и видно, как при этом напрягается его брюшко.

Теперь не может быть сомнений. Мнимый муравей — настоящий наездник, самка с иголочкой-яйцекладом, но почему-то бескрылая. Протыкая кокон, она откладывает в него яички. Она так ловка и осторожна в движениях, что чуткий тарантул не замечает ее присутствия. Далее выясняется, что самка наездника откладывает яйца не во всякий кокон, а только в тот, в котором из яиц еще не развились паучата. И, кроме того, если в кокон уже отложены яички, она, как-то угадывая это, равнодушно проходит мимо. У нее, наверное, отличное обоняние. Она не тратит попусту время и, едва прикоснувшись усиками ко входу в нору тарантула, удаляется, если только нора пуста, или самка тарантула еще не изготовила кокон, или кокон изготовлен, но давно уже с паучатами.

Что же будет дальше с отложенными в кокон тарантула яичками наездника? Вначале в пораженном коконе ничего не видно, и даже при помощи сильной лупы не рассмотреть крошечных яичек наездника. Но потом среди яиц паука неожиданно оказываются маленькие червеобразные розовые личинки. Они прикрепляются к яйцам паука и высасывают их. Интересно, что никогда две личинки не присасываются к одному и тому же яйцу. Да в этом и нет необходимости. Личинок не бывает много, а еды — вдоволь. Личинки быстро растут, скоро становятся большими, а тарантул помогает им в этом, прогревая на солнце кокон. Но как они медленно движутся! Видимо, для того, чтобы не выдавать себя, не беспокоить чуткого хозяина кокона. Вскоре большая часть яиц тарантула выпита, а еще большая — испорчена и склеена в комочки. Личинки же наездника, свив шелковистые кокончики, превращаются в куколок. Они располагаются не как попало, а один возле другого, рядышком, как соты в улье. Иначе не хватило бы им места в тесном коконе паука.

Проходит еще несколько дней. Из пораженного кокона тарантула появляются наездники, но совсем не такие, которые откладывали яйца, а стройнее, длиннее, без яйцеклада и с самыми настоящими прозрачными крыльями. Расправив их, они разлетаются во все стороны. Это самцы, и вылетают они неспроста раньше своих бескрылых самок. Им ведь надо еще немало попутешествовать. Только потом, через один-два дня из кокона появляются похожие на муравьев самки наездника и потихоньку выбираются из норы тарантула.

Что же с коконом? Только несколько случайно уцелевших паучков вышло из него и уселось на спину матери. Но тарантул все еще прогревает обезображенный и дырявый кокон. Как же его бросить. Ведь он не пустой, а инстинкт паука позволяет оставить кокон лишь тогда, когда от него остается одна легкая оболочка.

Проходит много дней. В тщетных ожиданиях паучат самка тарантула худеет. Уцелевшие паучки или сами разбредаются в стороны или, прежде чем это сделать, нападают друг на друга. Жалкая и тощая, самка теряет последние силы и погибает, обняв свое уничтоженное наездниками детище. Впрочем, не все пауки одинаковы и не столь уж однообразны их инстинкты, как принято думать. Некоторые из тарантулов после долгих ожиданий разрывают в клочья пораженные коконы и покидают норы, иногда успевая изготовить еще другой кокон.

Но куда делись наездники? Весна кончилась. Все взрослые тарантулы давно вывели паучат, расселили их, сами погибли, и нет больше в природе коконов с яичками… В это время как раз кончается юность ядовитого паука каракурта, и подросшие пауки переселяются во всевозможные теневые укрытия и готовят постоянное жилище. Здесь из плотной паутины выплетается шаровидное логово, единственный выход из которого ведет к широко раскинутым над землей паутинным тенетам. С этого момента жизнь каракурта становится однообразной: чуткое ожидание добычи, стремительное нападение, потом обжорство, откладка яиц и изготовление коконов. Вскоре все стенки логова паука обвешаны охотничьими трофеями — панцирями убитых и высосанных насекомых.

Паук не терпит присутствия посторонних в своем логове и бросается на все живое, попавшее в сети. Только иногда муравьи безнаказанно забредают в его жилище, растаскивают остатки несъеденной добычи. Разве убережешься от этих надоедливых насекомых, сующих свой нос решительно во все закоулки. Тогда среди муравьев, не отличимая по внешнему виду от них, осторожная и ловкая, появляется самка наездника. Она обстоятельно обследует коконы каракурта и обстукивает их долго и внимательно своими нежными усиками: какой из них с яичками, а не с паучками? И найдя свежий кокон, откладывает в него свои яички.

Теперь сколько бы ни выходили из коконов каракурта наездники, всем хватит дела, так как до самой осени будут появляться новые коконы. А если их не окажется, то выручат коконы агелены, хотя добраться до них гораздо труднее, так как этот паук осторожнее и, кроме того, тщательно укутывает яички в толстый и рыхлый слой паутины.

С наступлением осени окуклившиеся наездники останутся в коконах каракурта и агелены, проведут там долгую зиму. Вылетят они весной, как раз к тому времени, когда начнет изготовлять свои коконы тарантул. Если бы не было тарантулов, наездникам негде было бы развиваться весной, они погибли бы, не дождавшись появления яичек каракурта и агелены. Так, попеременно на трех пауках и развиваются наездники, потребляя их яички. Вот почему в местностях, где одновременно живут тарантулы, каракурты и агелены, не бывает много каракуртов. И население в такой местности живет спокойно, не опасаясь его ядовитых укусов.

Какое замечательное насекомое, этот наездник! Впоследствии он был описан как новый вид энтомологом Б. С. Кузиным и назван гелис мариковский.

Наездников — поедателей яиц каракурта — оказалось несколько видов. Впервые на этих потребителей яиц каракурта обратил внимание Россиков. Из многих собранных им коконов паука описано двенадцать видов и, как полагается в зоологии, каждому даны специальные научные названия.

Помучался я с этими двенадцатью видами немало, пока разобрался. Самки и самцы настолько отличались по внешнему виду, что Россиков отнес их к разным видам, а нескольких даже к разным родам. Так, из двенадцати видов реальными оказались всего лишь только шесть.


Синий сцелифрон — парализатор каракурта

Встретился я с синим сцелифроном весной. Это было очень короткое знакомство. Мы возвращались из песчаной пустыни Сарыишикотрау. До города оставалось около ста километров. Приближалась ночь. Слева от дороги показались угрюмые черные скалы, и между ними далеко в глубине темного ущелья сверкнула багровая от заката река Или. Это место над пропастью очень красивое…

Рано утром я иду с холма на холм по краю пропасти и всюду встречаю знакомых обитателей пустыни. Но вот в воздухе быстро пронеслось что-то большое, темное и село за кустик таволги. С напряжением крадусь к кусту: там ползают чернотелки, скачут кобылки, и кажется, никого больше нет. Может быть, показалось? Но шевельнулась травинка, и на голый глиняный косогорчик выскочила оса-сцелифрон. Но не такая, как все ранее мне известные, а большая, ярко-синяя, сверкающая блестящим одеянием, ловкая, быстрая. Она промчалась среди сухих растений, на секунду задержалась, что-то схватила, взлетела и так же стремительно унеслась вниз в ущелье, к темным скалам, к далекой реке.

В степях и пустынях Средней Азии обитает два вида сцелифронов: черная с желтыми ногами и поменьше — темно-фиолетовая. Но такой красавицы никогда в жизни не видал, и короткая встреча с ней показалась необычной. Это был явно новый и неизвестный для науки вид. Подошел к тому месту, откуда вылетела оса, всмотрелся. На травинках, слегка покачиваясь от ветра, висело логово-шапочка молодого каракурта, сам паук исчез. Неужели синий сцелифрон охотится за каракуртами? Об этом я не подозревал. А ведь раньше, я хорошо помню, с тенет часто таинственно исчезали молодые самки каракурта. И как некстати были их исчезновения: за многими пауками я вел длительные наблюдения. Тогда думалось, что пауков склевывали скворцы или ночью поедали пустынные ежи. Теперь же, после стольких лет, объявилась эта чудесная оса.

Пока я раздумывал, из ущелья вновь прилетела необыкновенная синяя оса и села на землю. Как она быстро нашла каракурта, откуда у нее такое чутье или зрение? Доля секунды — паук вытащен из логова. Несколько ударов жалом по добыче, и оса опять мелькнула в воздухе темной точкой. Теперь я настороже, сачок крепко зажат в руке. Синего сцелифрона нельзя упустить. Этот загадочный истребитель каракурта неизвестен, его надо во что бы то ни стало изловить. Но проходят минуты, час. Быть может, в это время оса уже отложила яичко на свою добычу, заделала ячейку, построила из глины новую и уже вновь готова заняться охотой? А вдруг она нашла еще где-нибудь каракуртов? Все осы-сцелифроны — строгие специалисты, каждая охотится только на определенный вид паука.

Проходит еще час. Солнце нещадно жжет, земля пышет жаром, хочется пить, запасы пищи и воды давно иссякли. Может быть, гнездо здесь, рядом? Но на черных скалах я ничего не вижу. Впрочем, разве я в силах обыскать все ущелье?

Закончилась весна. Прошло лето. Наступила осень. Через ущелье над рекой потянулись к югу утки. Вечерами из каменных осыпей все еще раздавались последние трели сверчков. Пустыня, изнывавшая от сухости, казалось, ждала холода и влаги.

Оставив машину на берегу реки, мы карабкаемся по скалам, ищем сцелифронов, но на скалах, покрытых лишайниками, их нет. Если поверхность камня шероховатая, к ней мокрую глину не прилепить. Темные, черные, коричневые, красные скалы — самые для нас подходящие. На них далеко видно глиняное гнездо. Но все, что мы находим, принадлежит желтоногому сцелифрону. Гнезд синей незнакомки не видно. Постепенно мы приобретаем опыт охоты за осиными гнездами. Их надо искать вблизи воды, возле реки. Осе тяжело далеко носить мокрую глину, а на постройку гнезда ее уходит немало. Некоторые гнезда весят около трехсот граммов, в несколько сотен раз тяжелее самой строительницы.

Сцелифрон бережет свое потомство от жарких лучей солнца. Летом скалы сильно нагреваются. Боятся гнезда и дождей — ведь глина легко размывается водою. Поэтому они спрятаны на теневой стороне и обязательно хотя бы под небольшим навесом. Больше всего осы любят всякие пещерки и ниши. Здесь весь потолок залеплен глиняными комками гнезд. Сюда не проникают ни жаркие лучи солнца, ни потоки воды, ни шквальный ветер, несущий песок и мелкие камешки. И еще интересная черта. Гнезда очень часто располагаются рядом друг с другом скоплениями, будто заботливые матери стремятся строить убежища для своих детей на старых, испытанных временем местах, избранных еще их далекими предками. И не только потому, что эти места — самые лучшие, нет! Часто одна ниша заполнена гнездами, а другая рядом, такая же, совсем пустая. Старое гнездо для строительницы — гарантия того, что место прошло испытание временем. Может быть, даже оса возвращается к тому же гнезду, в котором прошло ее затворническое детство, где она впервые появилась на свет, в климате которого выросла. Все это подойдет и для ее потомства. Ведь в различных укрытиях условия разные.

Вспоминается, в западных Саянах под плоскими камнями на солнечной и степной стороне гор селится небольшая, делающая гнезда-соты оса. Места для гнезд сколько угодно, но один и тот же камень осы часто занимают подряд из года в год.

Мы собираем гнезда для того, чтобы увезти в город, изучить их строение. Но как они крепко прикреплены к скалам, сколько приходится тратить сил, чтобы отделить глиняный комок даже лезвием ножа. А сколько неудач — поломанных гнезд, выпавших из ячеек и искалеченных личинок! Глина, перемешанная со слюной осы, не уступает по прочности цементу. Кстати, узнать бы химический состав этого связывающего вещества и научиться делать это искусственным путем! Но к чему такой большой запас прочности? Уж не для того ли, чтобы осы много лет подряд могли пользоваться старыми гнездами, лишь подновляя их, а может быть, эта прочность существует против землетрясений? В долгой истории чего только не пережили давние предки сцелифронов. И не потому ли осы выбирают не всякие скалы, а только те, которые отменно прочны. Никогда не увидеть глиняной постройки на трещиноватой и разрушающейся горной породе.

Землетрясение… А что, если его устроить — бить молотком по скале рядом с гнездом, чтобы легче его отделить? Нужно попробовать. Каким чудесным оказался этот способ! Постепенно между скалой и глиной появляется трещинка. Она все больше и больше. Только не прозевать, чтобы строение не рухнуло на землю. Теперь дела идут куда успешней. Мы едва успеваем заворачивать в бумагу снятые гнезда и укладывать их в мешок. И чем он становится тяжелее, тем на душе радостней. Как будет интересно зимой разобрать строение гнезда и ознакомиться с тем, что в нем находится.

Сперва осы лепят аккуратные кувшинчики и располагают их друг около друга, как соты. Глину кладут не как попало, а тонкими наклонными слоями с особенным швом. Когда кувшинчик готов, оса заносит в него добычу и откладывает яичко, а сверху лепит крышечку. Все вместе взятые кувшинчики она обмазывает снаружи толстым и рыхлым слоем глины. Гнезда сцелифронов — отличнейшая квартира для множества разнообразных жителей, которые иногда сами по-своему делают ремонт глиняных жилищ. Тут и пчелы-шерстобиты, пчелы-обойщицы, осы-пилюльщицы, паучки, окутанные теплой паутиной на зиму.

А сколько в них еще селится недругов осы! В некоторые ячейки подсунули свои яички жуки-кожееды. Их личинки поедают молодых ос. Если же самих кожеедов оказывается слишком много, сильные едят слабых. Но выжившие в этом страшном соревновании жуки не в силах пробуривать глиняную стенку каземата и проводят в заточении несколько лет, пока какая-нибудь пчела или оса не пожелает воспользоваться старым помещением и не вскроет его. Много в ячейках мух-тахин и ос-блестянок. Но самый злой враг сцелифрона — наездник-ихневмон. Он всюду на глине оставил следы своим сверлом-яйцекладом, откладывая яички в личинку осы.

Иногда происходит что-то неладное с инстинктом осы, так как встречаются совершенно пустые и аккуратно запечатанные ячейки. Или в них лежит запасенная добыча — пауки, а яичко не развилось, или не было отложено, а парализованные хищники так и засохли в разных позах. Я хорошо знаю этих пауков-цветочников. Они на цветках подкарауливают насекомых. Все пауки — самки и все, конечно, одного вида. Встречаются ячейки с мертвыми молодыми осами. Что с ними случилось, почему они не смогли выбраться из своей колыбельки? И еще много непонятного. Почему в одних местах много гнезд, а в других нет. Впрочем, осам нужны цветы, с которых можно добывать нектар, цветы, на которых живут пауки — добыча для деток. Поэтому, если вблизи нет ни цветков, ни пауков, охотничья территория бедна, скалы пустые. Не живут осы и в прохладном климате, так как глиняные ячейки должны быстро сохнуть. Вот почему их нет в высоких лесистых горах.

Многое нужно осам! Вода, мокрая глина, голые скалы, цветы, пауки, сухой и теплый климат. Еще нужна пышная растительность, множество насекомых, хорошие дожди весной. Этот же год был не в меру засушливым, пустыня выгорела рано и, наверное, поэтому большинство гнезд старые.

Несколько дней мы путешествуем по берегу между скалами и рекой, пока дорога не упирается в большой утес. Наш мешок с глиняными гнездами становится тяжелее. Но все гнезда желтоногого сцелифрона и ни одной — большой синей истребительницы каракурта! Мы выбираемся из ущелья на пустынное плоскогорье и разыскиваем нашу старую весеннюю стоянку после путешествия в песках Сарыишикотрау, откуда среди угрюмых скал виден кусочек реки. Вот и куст таволги. Возле него состоялось первое знакомство с синим охотником. Вот и ущелье, куда скрылась оса. Долго и тщательно мы его обследуем. Но ничего не находим. Тайна синей осы остается неразгаданной. Но я не унываю. Мы познакомились с гнездами желтоногого сцелифрона, и после него будет проще изучать синего. Наступит время, и, быть может, мы снова с нею встретимся, а если нет, то когда-нибудь обязательно это сделает другой. Все равно станет известным замечательный истребитель каракурта!

Прошло много лет. Синий сцелифрон мне более никогда не встречался. По всей вероятности, он стал очень редким. Природа за это время сильно изменилась, появилось много скота, немало земель распахано под посевы, стало меньше птиц, зверей, насекомых. Каракурт также стал редким.

Однажды мой знакомый почвовед, занимаясь раскопкой в лёссовой пустыне, в старой норе, по-видимому, принадлежавшей малому суслику, нашел, как ему показалось, странный кусок глины и принес его мне. По характерной лепке, наслоению кусочков глины я сразу же узнал работу сцелифрона. Но чтобы охотник за пауками устраивал свои гнезда в норах грызунов — этому я не мог поверить.

К норам каракурта как единственному в пустыне теневому укрытию для своих гнезд, наверное, приспособилась и оса-сцелифрон. Пока это лишь одни догадки, но я твердо верю, что рано или поздно они подтвердятся. Напрасно мы тогда искали гнезда незнакомки в ущелье Капчагай на скалах. Они, оказывается, совсем в другом месте…


Камбас — истребитель «черной вдовы»

Еще в давние времена жители Средней Азии хорошо знали черную осу, которая уничтожала каракурта. Они называли ее «камбас», что в переводе на русский означает «заботливая голова».

Россиков так писал о камбасе: «Киргизы благоговеют перед этой осой. Появление камбаса в кочевьях или около юрт непременно вызывает среди них общий восторг и радостный крик: „Камбас, камбас!“ Каждый киргиз уверен, что камбас уничтожает страшного для всего населения степей паука-каракурта. Знали эту осу и в Италии, где также живет „черная вдова“, и называли ее в народе „мухой святого Иоанна“».

Как бы повидать камбаса, познакомиться с его внешностью, узнать его образ жизни? Ведь о нем точно нечего не известно, и никто еще не описал его как следует.

Минуют дни, недели. Под палящим солнцем пройдено много километров, пересмотрено множество логовищ каракуртов. Но настойчивые поиски камбаса безрезультатны. Черная оса стала редкой, о ее славе местное население забыло и не помнит даже само слово «камбас». Нет этого слова и в словарях. Вокруг часто встречаются ближайшие родичи камбаса — черные осы-помпиллы, изящные, стройные, иссиня-черные, с нервно вибрирующими усиками. Но они не обращают внимания на каракурта, а камбаса нет…

Наступила новая весна, отзвенела песнями жаворонков пустыня. Когда все выгорело и каракурты перебрались в новые жилища, мне неожиданно встретился камбас. Маленький, совершенно черный, он сидел у входа в логовище каракурта и так энергично чистил ногами свои блестящие черные крылья, будто только что закончил тяжелую работу. Подобраться к осе с сачком было невозможно, а едва я к ней протянул пинцет, как она вспорхнула, мелькнула черной точкой на светлом фоне пустыни и бесследно исчезла.

Каракурта в логове не оказалось, свежевыплетенный кокон висел без хозяина. Сомнений быть не могло: черная оса, истребившая паука, и была камбасом. Ведь паук никогда не отлучается из своего жилища.

Осторожно слой за слоем разгребаю почву. Вот среди комочков земли показалась черная спинка каракурта. Паук недвижим, только слегка вздрагивают его ротовые придатки. Он парализован осой. На брюшке его прикреплена маленькая личинка. Скорее поместить находку в банку с землей! Личинка тотчас же слиняла, как бы выскользнув из своей старой оболочки, погрузилась в тело паука. Судя по всему, внутри паука она будет питаться, окуклится к концу лета, перезимует и к тому времени, когда появятся каракурты, вылетит оса-камбас. Теперь, зная в чем дело, надо обыскать все логова, из которых исчезли каракурты. Вскоре в банке с землей покоится уже десяток парализованных камбасом пауков. Но это не все. Надо еще посмотреть на охоту чудесного парализатора. Не пойти ли следом вот за этой маленькой черной осой? Она так похожа на виденного в логове камбаса!

Оса вся в движении. Она заползает во всевозможные щелки, норки, часто вспархивает и, тогда, напрягая зрение, приходится бежать за нею со всех ног. Оса явно кого-то разыскивает, и упустить ее нельзя. Поиски недолги: тенета ядовитых пауков растянуты чуть ли не через каждые пять-десять метров. Осторожно и ловко оса взбирается на тенета. Крупные щетинки на ее лапках, отстоящие под прямым углом, помогают ей свободно бегать по паутинным нитям. Паук не реагирует на пришельца: он его не видит, а легчайшее сотрясение паутины ничем не напоминает отчаянные движения пытающейся освободиться из ловушки добычи. Оса забирается в логово чуть выше паука и замирает. Теперь каракурт может легко расправиться с маленьким смелым охотником, достаточно бросить в него каплю липкой жидкости. Но паук равнодушен, неподвижен. Видит ли он сейчас осу? В темноте логова оса неразличима, к тому же у паука плохое зрение.

Проходит несколько минут. Оса все еще неподвижна, будто ждет подходящего момента, примеряется к громадной туше хищника, лениво висящего книзу спиной на нескольких паутинках. Нападение совершается внезапно. С молниеносной быстротой оса вонзает в рот паука длинное тонкое жало. Еще два-три удара в то же место — мозг паука поражен, и смелая охотница, отскочив в сторону, раскачивается на тенетах, потирая ноги. Тело каракурта конвульсивно вздрагивает, на конце брюшка появляется маленькая серовато-белая капелька паутинной жидкости: паук не успел воспользоваться своим оружием. Потом распростертые в стороны ноги паука вяло прижимаются к телу, и каракурт безжизненно повисает на паутине.

Оса ощупывает свою жертву усиками, затем скрывается. В рыхлой земле тенистого углубления логова она поспешно делает небольшую норку. Во все стороны летят комочки земли. Иногда энергичная строительница, прерывая работу, подбегает к добыче, как бы желая убедиться в ее сохранности. В приготовленную норку она затаскивает паука, проявляя при этом не только ловкость, но и изрядную силу. Затем прикрепляет к его телу тут же отложенную личинку, засыпает норку и, кончив дела, принимается за чистку своего блестящего костюма. Не упустить бы осу! Но, ловко увернувшись от сачка, она улетает…

Опять продолжаются поиски камбаса. Нужно добыть хотя бы одну осу, чтобы узнать ее название. Скорее всего, она еще никем из энтомологов не была поймана и неизвестна науке. Временами хочется бросить долгие и утомительные поиски. Ведь в банке с парализованными каракуртами растут личинки камбаса. Но сохранить насекомых в искусственных условиях трудно.

Счастье копится! Опять повстречалась оса. Она только что подлетела к логову каракурта. Пора ее изловить. Но так хочется еще раз посмотреть на ее охотничьи подвиги!

Обежав со всех сторон жилище паука, оса останавливается под тенетами, замирает на несколько секунд и неожиданно начинает быстро-быстро колотить усиками по паутинным тенетам. Проходит еще несколько секунд. Во входе логова появляется черный паук. Он нехотя шевелит длинными ногами, перебирая паутинные нити, пытается определить, откуда сотрясение, кто попался в тенета, сейчас паук будет нападать. Но что с ним стало! Куда делась стремительность его движений во время охоты? Как-то нерешительно, семеня и вздрагивая ногами, толстый паук лениво приближается к осе. До нее осталось несколько сантиметров. Сейчас он очнется от лени, брызнет паутинной жидкостью. Но каракурт апатичен, продолжает трусливо вздрагивать. И вдруг камбас срывается с места, взлетает над пауком и молниеносно наносит удар своим «кинжалом», паук побежден. Легко перебирая ногами паутинные нити, оса спешит вниз, чтобы выбрать место для погребения своей добычи.

Два камбаса — два различных способа охоты! Быть может, есть несколько видов ос, истребляющих каракуртов, и каждому из них свойственны свои, испокон веков унаследованные от предков, приемы охоты? Но с чудесными охотниками на ядовитых пауков мне больше не удается встретиться, и вопросы остаются без ответа. Погибли и личинки камбасов в банке с парализованными пауками. От излишней влаги там все проросло грибками.


Неуловимый воришка

Несколько лет, хотя попутно и урывками, продолжаю кропотливо изучать врагов ядовитого паука каракурта. Среди них оказался какой-то воришка, таскающий яйца паука из коконов, при этом оставаясь неуловимым. Воришка обладал острыми челюстями, так как умел ловко прогрызать кокон. Он проделывал дырки в коконе всегда снизу, чтобы легче высыпать из него яйца. Самого каракурта он боялся, и поэтому опустошал в первую очередь те коконы, хозяева которых почему-либо погибли или исчезли. Видимо, был очень ловок, мог, не запутавшись в тенетах, тайно проникать в логово чуткого паука и, когда требовалось, быстро убегать от опасного хозяина коконов. Он не был большим, иначе не смог бы пробираться между густыми нитями паутины незамеченным, но и не был маленьким, так как сразу съедал содержимое целого кокона. К добыче своей он был очень жаден и всегда подбирал все до единого яичка, выкатившегося из кокона на землю. Вот только с обонянием у воришки обстояло не совсем хорошо, и отличить коконы свежеприготовленные с яйцами от старых с маленькими паучками он не мог. А паучков он не любил и, вскрыв кокон с ними, тотчас же бросал его.

Воришка всегда делал лишнюю работу и прогрызал много коконов с паучками, прежде чем добирался до любимых им яиц. Впрочем, и этим он наносил большой вред каракуртам. Паучкам, вышедшим из яиц, полагалось зимовать в коконах и только весной выходить из них для самостоятельной жизни. Из надгрызенных коконов они преждевременно еще осенью покидали свое жилище, разбредались по сторонам и вскоре гибли.

И еще одна черта поведения воришки. Он начинал свой разбой не сразу, как только каракурты принимались изготовлять коконы, а с некоторым запозданием, в конце лета. В общем, поедатель яиц оказался отчаянным врагом для каракурта, а для меня — большой загадкой. Никак не удавалось его поймать или хотя бы взглянуть на него. Сколько было пересмотрено жилищ каракурта, сколько перебрано ограбленных коконов! Неуловимый воришка не попадался. Очень обидно, узнав многое о нем, не повидать его самого.

Быть может, это воровство было роковым, и с похитителем яиц всегда расправлялись свирепо? Ведь каких только трупов не висело вокруг логова на паутинных тенетах? Все, кто забредал в тенета черного хищника, уже не выбирались оттуда.

Прошло несколько лет. Неуловимый воришка был забыт, а изучение каракурта оставлено. Как-то, путешествуя по пустыне, случайно привелось набрести на большую колонию каракуртов. Лето кончалось. Как всегда ослепительно ярко светило солнце. Стояли жаркие дни и прохладные ночи. Утрами уже становилось настолько холодно, что каракурты сидели в своих логовах вялые и неподвижные. Тогда вспомнился поедатель яиц каракурта и мелькнула простая догадка: не прохладными ли утрами выходит он на свой опасный промысел? Догадка представлялась настолько заманчивой, что в ожидании утра не спалось и ночь казалась долгой. Едва забрезжил рассвет, как вся наша компания энтомологов отправилась на поиски.

Под косыми лучами солнца паутинные нити тенет каракурта искрятся серебристыми лучиками, выдавая жилища пауков и облегчая наши поиски. Осторожно раздвигаются логовища и тщательно осматриваются все его закоулки. Вот прогрызенные коконы и сонный каракурт… Что-то темное мелькнуло и выскочило наружу, прошмыгнув мимо лица. Как обидно, что не было никого рядом. Нет, надо всем вместе осматривать логова.

Вновь продолжаю поиски. Теперь все начеку. Опять что-то темное пулей вылетело из логова каракурта. Раздаются крики, возгласы. Шлепая ладонями по земле, наперегонки друг за другом бегут и падают мои добровольные помощники. Возглас радости: «Есть, поймал!».

Сгрудившись, мы склоняемся над ладонью удачного охотника. Не верится, что сейчас так просто откроется тайна. Только бы не упустить…

— Осторожнее!

Открывается один палец, другой… Мелькнули шустрые тонкие усики, показалась коричневая ножка, светлое крылышко и, наконец, из-под ладони извлекается… сверчок! Самый настоящий двупятнистый сверчок гриллюс бимакулятус, обитатель южных степей, неутомимый музыкант, чьими песнями все ночи напролет звенит пустыня. Он ли поедатель яиц какурта? Может быть, все это случайность, и неуловимый воришка опять остался неразгаданным?

Сверчок помещен в просторную банку, туда положен дерн, камешек-укрытие, несколько травинок и пара свежевыплетенных коконов каракурта с оранжевыми яйцами. Наступает вечер. В банке раздаются щелчки прыжков, потом все смолкает, а когда в пустыне запевают сверчки, слышится ответная песня из стеклянной банки.

Утром сверчка в банке не видно и только тонкие шустрые усики настороженно выглядывают из-под камешка. Оба кокона каракурта пусты и зияют аккуратно прогрызенными дырами… Неуловимый воришка оказался разгаданным!


Волны жизни

Каракурт относится к тем животным, которые иногда появляются в массовом количестве. Поэтому особенно в северных районах своего распространения, забытый местным населением за годы своего частичного исчезновения, он неожиданно появляется во множестве. Тогда на него обращают внимание из-за частых отравлений человека и домашних животных.

«Черная вдова», о которой Новый Свет имел слабое представление, тоже появилась внезапно в значительном количестве и вызвала эпидемию заболеваний. Тогда она и обратила на себя внимание, стала одним из известных животных. Впрочем, рост ее численности начался в 1927–1932 годах и продолжался до 1935–1940 годов. За это время она была найдена во всех штатах США и даже на юге Канады. Потом также неожиданно стала такой же редкой, как и прежде. Причины массового размножения «черной вдовы» так и остались неизвестными.

Массовое размножение каракуртов наблюдалось и на Гавайских островах в 1939 году. В Европе и Азии этого паука заметили с 1830 года, когда он в громадном количестве появился в Каталонии. Затем ядовитый паук каракурт был замечен в 1838–1839 годах в степях нижнего течения Волги. Здесь он полностью наводнил пастбища и вызвал многочисленную гибель домашних животных. Тогда местные жители в страхе перед каракуртами покинули насиженные места и перекочевали из опасных районов. Поспешные кочевки нарушили быт, а сопровождавшие их лишения способствовали появлению эпидемии холеры. Далее наступает длительный перерыв, протяжением почти в двадцать пять лет. За это время о каракурте ничего не было слышно.

Новая волна массового размножения каракурта нахлынула в шестидесятых годах прошлого столетия. Множество ядовитых пауков было замечено в 1860–1863 годах в Мелитопольском уезде, в 1864–1865 годах — в окрестностях города Бердянска, в 1869–1870 годах — в Таврической губернии и в низовьях Волги, в Оренбургской губернии и на территории Киргизской внутренней Орды. Размножение каракурта сопровождалось многочисленными отравлениями. Только в окрестностях города Бердянска на небольшой территории пострадало около трехсот человек, что вызвало панический страх среди крестьян. И снова наступило затишье.

В конце девятнадцатого и начале двадцатого веков волна жизни ядовитого паука вновь нахлынула. На этот раз она была замечена во всех районах обитания каракурта в России и принесла заметный вред экономике и быту кочевого населения. Донесения о вредоносности каракурта стали фигурировать в отчетах местных властей, проникли в печать и обратили на себя внимание общественности. Из-за тревожного настроения, царившего в местах размножения каракурта, и была послана Министерством земледелия специальная экспедиция по изучению каракурта, о которой уже шла речь.

Образное представление о многочисленности каракурта дает следующее описание, сделанное К. Н. Россиковым в уже упоминавшейся книге, изданной в 1905 году: «В 1898 году, следуя по границе южной части Тургайской области в северную часть Перовского уезда Сырдарьинской области, я был поражен полным безлюдьем степи на несколько сот верст в то время (май. — П. М.), когда степь была покрыта дивным растительным покровом! На мой вопрос, отчего эта степь безлюдна и отчего нигде не видно ни одной киргизской юрты, сопровождавшие меня киргизы (казахи. — П. М.) ответили мне, что года два тому назад все киргизы от мала до велика отсюда укочевали едва ли не в пределы Китая, вследствие беспримерного на памяти их отцов размножения каракуртов. И действительно, повсюду на пути всего десятидневного следования по этой части Каракумов, на всех местах остановок в различных урочищах, нередко с дивной и пышной степной растительностью, я едва ли не на каждом шагу находил упомянутого каракурта!

В этом же году, месяц спустя, на пути следования из города Казалинска на северное побережье Аральского моря к заливу Сары-Чаганак я вновь встретился с картиной такого же запустения целого края по правому берегу Сырдарьи. Тот же паук каракурт, по словам моих проводников и спутников, с 1895 года держал в страхе киргизское население нескольких волостей Казалинского уезда. Все оно откочевало на левый берег Сырдарьи, сидело там и не смело пользоваться угодьями правого берега из опасения потерять весь свой скот. Кочевники предпочитали оставаться на левом берегу, терять скот от бескормицы, но не решались пользоваться теми угодьями, где размножился в последние годы в большом количестве страшный для населения паук каракурт!

Позже, летом 1902 года, находясь на северо-западном побережье Каспийского моря, близ Астраханского залива, по изучению гнездилищ перелетной саранчи в Дагестане, я имел случай видеть участок Тарки-Ногайской степи, на пространстве не одного десятка верст в буквальном смысле заплетенный паутиной. Эта часть степи при восходе и закате солнца представляла в высшей степени оригинальный и эффектный вид! Ближайшее ознакомление показало, что степь переполнена была пауками, которых кумыкское оседлое население Тарки-Ногайского (ныне Чир-Юртовского) участка и Темирхан-Шуринского округа называет „бий-мия-ма“, а тарки-ногайцы — кочевое население этой степи — „каракуртом“. Это было в мае месяце; сплошь зеленая степь — здесь, как и в Туркестане, в Сырдарьинской области, была безлюдной! По словам тарки-ногайцев, в 1901 году в большом количестве каракурт встречался и в соседней Кара-Ногайской степи, расстилающейся к северу от реки Терека вдоль западного побережья Каспия, и в этом году в Кара-Ногае многие кочевники из боязни каракурта вовсе не приходили на раскочевку…»

Годы 1903–1904, видимо, были последними в массовом размножении каракурта, численность его упала и проявилась только через 10–12 лет в 1914–1917 годах. О них сообщает Л. Мориц для степи Ставропольской губернии и В. Н. Шнитников для Алакульской равнины Казахстана. В. Н. Шнитников в своих «Воспоминаниях натуралиста» 1943 г. пишет следующее: «В 1914 году в Алакульской равнине было тревожное настроение, вызванное необыкновенным размножением в то лето каракурта. То и дело рассказывали об укушенных каракуртом людях и говорили, что от этих пауков прямо спасения нет… Но количество каракуртов было действительно огромное… Однажды я около палатки диаметром в несколько десятков метров нашел двадцать гнезд каракуртов».

Многие старики — узбеки и казахи — также рассказывали мне о массовом размножении каракуртов в 1914–1917 годах, из которых наиболее значительным был 1917 год, закончившийся полным исчезновением каракуртов на долгое время. После этого сравнительно кратковременного размножения каракурта наступил снова 10–12-летний перерыв относительного спокойствия, во время которого в научной литературе не было никаких сообщений о каракурте.

В 1928–1930 годах вновь произошло повышение численности каракурта. О нем сохранились свежие воспоминания у местного населения. В научной литературе вспышка эта отмечена только С. В. Дункенбаевым для Иргизского района Актюбинской области. Зоолог В. Б. Дубинин сообщил мне, что в 1930 году около Учарала, а также на правом берегу нижнего течения реки Каратал вечером он наблюдал множество ползавших каракуртов, а в некоторых местах много аулов пустовало, так как население, желая избежать падежа скота от укусов ядовитых пауков, откочевало в другие места.

До 1940 года о каракурте ничего не было слышно, но к 1940 году его численность опять стала заметно возрастать и в 1942–1944 годах его встречалось довольно много. Вспышки массового размножения каракурта могут быть условно разделены на большие и малые. К первой из них, без сомнения, относится вспышка 1895–1904 годов, к последней — вспышка 1914–1917, 1928–1930, 1940–1944 годов.

Какие причины вызывают неожиданные подъемы в жизни ядовитого паука? В мире известно множество фактов, когда то или иное животное, незаметное и почти неизвестное местному населению, вдруг появляется неожиданно в огромном количестве, вызывая панику и суеверия. Природа — сложнейшая система, в которой все организмы прямо или косвенно зависят друг от друга. Нити этой взаимной связи очень сложны. В какой-то мере эта связь подвижна и находится в состоянии постоянного подвижного равновесия и обладает большим запасом биологической прочности и устойчивости. Но иногда равновесие между организмами теряется, запас устойчивости не выдерживает и рушится. Тогда и происходит катастрофа, во время которой организм, лишенный сдерживающих его стремлений к безудержному размножению или получивший какой-то мощный стимул, высвобождает энергию размножения и появляется в массе.

Массовое размножение — ненормальное состояние жизни вида. И не только ненормальное, но и вредное для него. Вслед за ним неизбежно вступают в действие сдерживающие начала; возникают опустошительные болезни, появляется масса врагов, которые также чрезмерно размножаются, их численность выходит за рамки органической целесообразности, они губят того, за счет которого существуют, губят затем и себя. Разыгравшийся пожар, уничтожив горючий материал, надолго затухает.

Что же служит побуждающим началом к вспышке размножения каракуртов — неясно. В годы массовых размножений каракурта по земле прокатываются волны размножений и других животных. Эти годы удивительно точно совпадают с годами наибольшей активности Солнца. Какова точно роль нашего дневного светила, без которого немыслимо существование самого удивительного во всей Вселенной — органической жизни — пока неясно.


Целебный огонь

В Институт зоологии позвонили из областного управления здравоохранения: в колхозе имени В. И. Ленина на уборке пшеницы несколько человек были укушены каракуртом. Эпидемиолог, говоривший по телефону, просил совета и помощи.

Вечером того же дня, когда раздался звонок эпидемиолога, я уже рассказываю колхозникам на полевом стане о жизни каракурта, об отравлении от его укуса, способах лечения.

Солнце склонилось к западу и сквозь дымку мглы, повисшей над степью, казалось большим и красным. Потом оно медленно опустилось за горизонтом. Когда стало темнеть и загорелись первые крупные звезды, совсем близко от нас громко запел полевой сверчок. Ему ответил другой, и как-то сразу неожиданно отовсюду понеслась дружная вечерняя песня степных музыкантов. Пора было кончать беседу.

Как же предохранить себя от укусов каракурта? Пока самым надежным способом является обычный марлевый полог. Ночью полог вполне защищает от заползания паука. Днем же следует остерегаться ложиться на землю, не осмотрев хорошо места, и при уборке хлеба не брать солому голыми руками. Слушатели засыпали меня вопросами. Каракуртом интересовались все, а прочесть о нем было негде.

Рано утром мы с помощником ползаем по земле и собираем живых пауков в спичечные коробки. Здесь, действительно, много логовищ каракуртов. Некоторые пауки после уборки урожая оказались без крова и отправились путешествовать. Бродячие пауки более всего опасны. Ночью они могут случайно забраться на спящего человека и укусить его.

Несмотря на то, что я давно изучаю образ жизни каракурта, верных и доступных средств лечения, предупреждения отравления от его укусов я не знаю.

…Тишину лаборатории нарушают ритмичные удары маятника стенных часов. На столе в маленькой клетке в предсмертной агонии бьется морская свинка. Ее вялое беспомощное тельце иногда подбрасывается внезапными судорогами. Несколько сдавленных вздохов — и животное замирает без движения, оно мертво. Получасом раньше, приложенный к бритой коже морской свинки каракурт излил в тело животного смертоносную капельку яда. В большую лупу было видно, как он расправил в стороны коготки хелицер, находящихся на голове, а затем вонзил их в нежную белую кожу. Вонзил всего на глубину в половину миллиметра! От укуса на коже остались две маленькие, едва различимые точечки проколов. Они отстоят друг от друга не более чем на один-два миллиметра. И из этого ничтожно маленького участка кожи яд, рассосавшись, завладел всем телом.

Яд каракурта мгновенно разрушается нагреванием. Нельзя ли воспользоваться прижиганием места укуса? В народе существует опасный способ прижигания раскаленным железом места укуса змеи. Однако неумелое применение этого способа нередко приносит больше вреда, чем само отравление.

Пробую поставить опыт. У морской свинки сбриваю шерсть и обнажаю кусочек кожи. Из спичечной коробки вытряхиваю черного паука. Прижимаю его к телу подопытного животного. Укус нанесен. Включаю электрический паяльник. Мерно тикают часы: пять, десять минут. Раскаленный кончик паяльника приложен к коже животного. Через некоторое время у свинки начинаются предсмертные судороги. Прижигание не помогло. Рождается слабая надежда: может быть, яд быстро всасывается и прижигать нужно сейчас же после укуса? Паяльник заранее включен, и опыт повторяется. Проходит час, два после укуса и прижигания. Свинка оживленно бегает по клетке как будто с ней ничего и не было. Может быть, произошла ошибка, паук укусил, но яд не излил?

Через три дня в журнале опытов с прижиганием стоит пятидесятый номер. Теперь уже точно доказано: прижигание совершенно предохраняет отравление, но только в том случае, когда оно сделано не позже двух-трех минут с момента укуса. Вот почему в первых опытах прижигание никогда не помогало от укуса каракурта! Пока нагревался кусок металла, яд уже рассасывался из того места, куда был впрыснут пауком. Ведь для этого приходилось тратить не менее десятка минут. Но как же тогда в полевой обстановке найти быстрый способ прижигания? Казалось бы, чего проще захватить пинцетом кусочек кожи, куда вонзились коготки, оттянуть ее кверху и отрезать острым ножом или ножницами. Но такой способ нельзя рекомендовать. Кто-нибудь в страхе отполосует целый кусок тела: вызвав опасное для жизни кровотечение, да и будет ли соблюдена стерильность такой операции?

Поздний вечер. Рабочий день давно закончен, но нужно довести до конца наблюдения над отравленными свинками. Внезапно гаснет электричество. Приходится разыскивать керосиновую лампу. Наспех протерто стекло. Зажигается спичка. Раздается легкий треск, кусочек головки спички отскакивает и ударяется в руку. Как больно! На коже маленький очажок ожога. Спичка! Вот чем можно прижигать место укуса!

В журнале опытов уже появляется сотый номер. Головка одной спички, приложенная к месту укуса и подожженная другой горящей спичкой, вызывает небольшой ограниченный и безопасный ожог. Он предохраняет свинку от заболевания. Спички имеются почти всегда при себе. Этот способ доступен каждому, и поэтому особенно ценен, так как укусы каракуртом происходят чаще всего в глухой местности, вдали от населенных пунктов и медицинской помощи. Однако результаты, добытые в опытах на морских свинках, могут показаться неубедительными. Хорошо бы их проверить на человеке.

Вечер в лаборатории. Я один. Необычная тишина в опустевшем здании института. Поругают ли меня за то, что я собираюсь сделать, и имею ли я право ставить над собою небезопасный эксперимент без разрешения? Сейчас на голый участок тела вытряхну каракурта. Вот он, толстый, бархатисто-черный. Последний луч солнца заглядывает в окно, искрится на стеклянной посуде. Сейчас, наверное, там, на полевом стане, запевают сверчки. Как хочется отдернуть ногу, сбросить с колена паука! Нет, нельзя, надо пересилить инстинктивное отвращение, перебороть себя! Незначительный, слабо ощутимый укус…

Почему так медленно течет время? Прошла вторая, третья минута. Вспыхивает головка прижатой к колену спички. Боль от ожога и потом дома — только легкое недомогание. Поздно вечером, засыпая, я перебираю в памяти все, что произошло в лаборатории. Конечно, яд каракурта не только разрушается прижиганием. В месте ожога возникает очаг воспаления, вокруг него создается так называемая демаркационная зона из клеток, препятствующая и затрудняющая рассасывание из воспалительного очага продуктов распада тканей. Задерживается и рассасывание остатков сохранившегося от прижигания яда… Потом приходит мысль о том, что, конечно, у человека рассасывание яда по телу происходит значительно дольше, чем у свинки, и допустимое время от момента укуса до момента прижигания может быть больше.

Проходит год. Еще зимой напечатаны листовки. В них коротко рассказывается о ядовитом пауке каракурте и новом способе предохранения от последствия укуса путем прижигания спичкой. Еще через несколько лет прижигание спичкой становится широко известным в народе и всюду неизменно приносит пользу, спасая пострадавших от тяжелого заболевания.

«Какой простой способ!» — говорят о нем, не подозревая того, что путь к его открытию был довольно сложным.

Прошли годы, и то время, когда я занимался изучением ядовитого паука каракурта, кажется очень далеким. Все происходившее глубоко врезалось в память и сейчас в воспоминаниях всплывает в мельчайших деталях. Помню, сколько сил было потрачено на разгадку жизни этого интересного паука, сколько бессонных ночей прошло в наблюдениях за его поведением и сколько километров проделано на велосипеде и пешком по пустыне в одуряющем зное. И мне нисколько не жаль потраченных сил и, быть может, здоровья, и то, что было сделано, принесло самое большое в жизни — удовлетворение и радость творчества.

Другие пауки и паукообразные

Миролюбивые хищники

Лиловые цветы пустынного осота слегка раскачиваются от легкого ветра, и ажурная тень тонких листочков и веточек растения скользит по тенту. Вокруг растут солянки, самые разные: желтоватые с красным оттенком, изумрудно-зеленые, почти синие. Большое озеро Алаколь тоже разное: зеленое, синее, лиловое. Вдали за ним — коричневые горы.

Ветер почти затих, замерли тростники, звенит жара. У осота беспрестанные посетители. Тонко жужжат крошечные пчелки-андрены, чуть пониже тоном пчелы-листорезы, едва слышен шорох крыльев мух-жужжал, иногда раздается грозная песня большой осы-эвмены. К вечеру озеро синеет, покрывается легкой рябью, из тростников выплывают чомги и громко кричат на все озеро. В это время заросли осота покидают посетители, и песня их крыльев смолкает. Позднее, когда загорается первая звезда, над берегами озера сперва тихо-тихо, потом громче, яснее, совсем громко поднимается тонкий звон. Над кустиками тамариска, над самыми разными солянками вьются в воздухе легкими прозрачными облачками мириады крошечных ветвистоусых комариков. Вьются деловито, настойчиво, исполняя трудный предсмертный танец своих далеких предков под звуки траурной музыки прозрачных крыльев.

Рано утром первое, что видно перед глазами — на потолке противокомариного полога бездыханные тельца комариков, светлые, почти прозрачные с нежными перистыми усами. Ноги скрючились, тельце высохло, а две точечки черных глаз продолжают смотреть на мир, как живые.

Над кромкой тростников показывается красное солнце. Зеленые лучи пучками бегут по небу, отражаются в воде. Не спеша пролетают цепочкой белые цапли и тоже отражаются в воде. Под лучами солнца они совсем розовые с синими тенями. Солнце открывает одну за другой ложбинки, покрытые солью, и тогда неожиданно над землей, над зарослями трав загорается тонкими нитями паутина. Много ее на сухих веточках, но больше всего на серых кустиках прошлогоднего осота. И тот осот, что возле тента, тоже оплетен ею. Все опутано сверкающими нитями, увешанными гирляндами мертвых черноусых комариков с безжизненно повисшими роскошными перистыми усиками — тончайшим аппаратом чувств крошечного насекомого.

Тут же по нитям вяло ползают толстобрюхие сытые пауки, все вместе: рядышком и полные, степенные мамаши, и поджарые стройные отцы, и множество самых разновозрастных паучков-детенышей. Все они одеты в нарядные костюмы, украшенные тончайшим узором из темных полосок, линий, зигзагов, точек. На прозрачной нежно-зеленой голове сверкают выпуклые черные глаза, на крепких ногах торчат во все стороны острые, как кинжалы, щетинки. И никто из пауков не обращает друг на друга внимания. Такие отъявленные хищники, они необычны в своем миролюбии. Еще бы! Ночная трапеза закончена, а пищи все еще вдоволь. Вон сколько висит ее на паутинных нитях. Каждый сыт по горло, и теперь ленив, равнодушен к окружающему.

Солнце поднимается над озером, паутина уже не сверкает серебром — блекнет, будто растворяется в воздухе. Ветер тронул воду рябью, зашуршали тростники, и гирлянды комариков стали раскачиваться на нитях и осыпаться на землю. Один за другим прячутся паучки в надежные укрытия на весь долгий, жаркий и ослепительный день. Паучки-дети находят укромные местечки в тени у оснований кустиков, паучки-матери забираются в уютные из тонкого белого шелка шатры, растянутые на сухих веточках растений, паучки-отцы пристраиваются вблизи белых шатров.

Когда же на землю опадают все мертвые комарики, тогда становится видно, сколько всюду развешано маленьких, чуть больше самих паучков, кокончиков. Они сплетены из тончайшей паутины и снаружи покрыты кудрявыми нитями. В кокончиках находятся или зеленоватые, чуть продолговатые яички, уложенные аккуратными рядками, или крохотные, только что родившиеся паучки, уже готовые к самостоятельной жизни, юркие, быстрые и ловкие. Многие кокончики пусты. В них находятся сверкающие белизной оболочки яичек и прозрачные рубашки, это их первая, хотя и не настоящая линька.

Еще выше поднимается солнце, еще жарче нагревается земля. Солянки источают особенный запах солончака. Над лиловым осотом начинают крутиться крохотные пчелки-андрены, мегахиллы и осы-эвмены. На оплетенных паутиной кустиках пусто, никого не видно. Все паучки попрятались. Лишь в кокончиках греется и растет многочисленное потомство миролюбивых хищников.


Необычное «общество» хищников

Прошло два года, как на месте реки Или, выше ущелья Капчагай, образовалось большое водохранилище. Зеленые луга, покрытые цветущими ирисами, солончаки, расцвеченные розовыми тамарисками, прибрежные рощи лоха, ивы и туранги с неумолчными соловьями и звонкоголосыми кукушками исчезли, закрылись водой. Теперь здесь плескалось зеленое море в голых, желтых, опаленных зноем берегах.

К востоку, выше по течению, море постепенно уменьшалось, мелело и переходило в обычную древнюю реку Или, такую, какой она была много тысячелетий.

Рядом с очень крутым, располагавшимся полукругом обрывом, торчали из воды голыми скелетами тугаи и деревья, погибшие от изобилия влаги.

Большие обрывы мне были хорошо знакомы. Когда-то, путешествуя по реке Или на утлой байдарке, я обратил внимание на то, что с реки напротив них слышалось отличнейшее эхо. Полукруглые стены обрывов, как кривое зеркало, отражали звуки, фокусируя их на небольшом пространстве. На низком и живописном берегу перед обрывами раньше стояли домики егеря и охотничьего общества. И сюда обрывы тоже отражали эхо, а единственный в этом глухом месте егерский петух каждое утро на берегу устраивал продолжительный концерт, долго и громко перекликаясь с воображаемым противником, внимательно прислушиваясь к эху.

Теперь от домика ничего не осталось, а деревья, возле которых он стоял, меня поразили: когда я подъехал к ним на резиновой лодке, они все оказались завитыми густой паутиной. Небольшие серые пауки, такие же самые, каких я увидел впервые много лет назад на озере Алаколь, не испытывали недостатка в еде. В их тенетах всюду виднелись трупики крошечных ветвистоусых комариков.

В двух километрах, напротив другого конца обрыва, на вершинках деревьев большого тугая, обосновалась колония бакланов. Прежде на реке этих птиц не было. Откуда они переселились сюда? Мне захотелось посмотреть на птиц поближе. Я вооружился фотоаппаратом, магнитофоном, уложил все снаряжение в лодку и, потащив ее по воде за веревку, пошел под самыми обрывами.

То, что я увидел здесь, меня глубоко поразило. Весь высокий обрыв, длиной около двух километров и высотой около десяти-пятнадцати метров, был покрыт сплошной плотной паутинной тканью. Она покрывала его с самого низа до самого верха. Отражая лучи солнца, она блестела, будто алюминий, сверкая холодным белесоватым оттенком. В этом необычном шелковом одеянии копошилась масса небольших серых паучков-тенетников. Они не проявляли никакой неприязни друг к другу, близкое для них соседство было привычным. Кое-где в паутине виднелись их беловатые кокончики. Вся эта гигантская многослойная паутинная сеть — плод совместных усилий по меньшей мере нескольких миллионов пауков, тоже была усеяна трупиками маленьких зеленоватых ветвистоусых комариков. Кое-где виднелись небольшие коричневые ручейники. Иногда попадалась дичь покрупнее: в паутине запутывались бабочки, стрекозы, богомолы.

Пауки аранеа паласси были очень шустрыми и, потревоженные, мгновенно падали вниз, застывая на земле серым комочком. Среди мелкой гальки и камешков они казались совершенно неразличимыми для самого зоркого глаза. Инстинкт самозащиты отработался у них отлично. Если упавшего на землю паучка я брал в руки, то он молниеносно выскакивал из них, проявляя удивительную быстроту и проворство. Несмотря на изобилие паучков, а их на квадратный метр было не менее одного, а то и двух десятков, я потратил немало усилий, прежде чем засадил в пробирочку со спиртом несколько паучков.

Что же произошло в природе, отчего так много появилось пауков на обрывах и полузатопленных деревьях, где прежде их не было и в помине? Капчагайское озеро, созданное руками человека, — новая арена жизни. Оно погубило очень многих жителей тугаев и пустыни, но многим и дало жизнь. Сейчас в нем размножились ветвистоусые комарики, на них в неимоверном количестве расплодились паучки.

Что же будет дальше?

Пройдет время, и постепенно между жителями озера установятся прочные и сложные взаимоотношения, образуется равновесие, у комариков появятся многочисленные враги в воде, их станет меньше, уменьшится и число паучков и обрывы уже некому будет одевать сплошным шелковым покрывалом.

Прошло еще несколько лет. На пустынных берегах озера выросли тамариски, кустики ивы, тростники и высокие травы. Все вместе они образовали узкую зеленую полоску, так оживившую пустынные берега.

Сейчас, в начале сентября, пустыня уже не полыхает жаром, воздух свеж, прохладен и зеленое озеро плещется в берегах. Сюда прилетают попить воды степные рябки, иногда промчится стайка уток, в укромных уголках неподвижно стоят у воды серые цапли, высматривая добычу, да белоснежные чайки сидят рядками на черных щебнистых косах. В воздухе повиснет пустельга, неторопливо пролетит лунь, иногда появится большая стая скворцов и, прошумев крыльями, скроется за горизонтом, в траве незаметно промелькнет степная гадюка.

К вечеру озеро успокаивается, волны перестают шуметь, Чулакские горы постепенно синеют, и на них появляются тени многочисленных ущелий, а когда солнце заходит и на землю опускаются сумерки, небо пустыни расцвечивается звездами, в воздух поднимаются облачка крупных ветвистоусых комариков и звенят прозрачными крылышками. Подойдешь к такому облачку, присядешь на землю, и на фоне почти потухшей зорьки увидишь густой рой самцов с роскошными усами. Он беснуется в необыкновенно слаженной пляске, совершая резкие броски из стороны в сторону. В него влетают тонкоусые самки и, оплодотворенные, летят к озеру откладывать яички. Потом самки погибнут, тела их прибьет волнами к берегу, а самцы, закончив жизненные дела, упадут на землю, на растения, на паутину.

Появление ветвистоусых комариков повлияло на судьбы многих жителей пустыни. На берегах размножилась прибрежная уховертка и местами изрешетила берега своими норками. Она, ранее строго одиночный житель, стала колониальной. По кромке воды регулярно патрулируют чернотелки: они также нашли здесь отличное пропитание за счет погибших комариков. Над берегами озера носятся без устали ласточки-береговушки, у самой воды бегают на тонких ножках белые и желтые трясогузки. Только комарикам обязаны своим процветанием пауки. Наверное, еще немало разных мелких хищников нашло здесь обильную пищу. Ну и, конечно, в самом озере личинками комариков кормятся разнообразные рыбы, и выходит так, что от этих насекомых в какой-то мере стало зависеть и питание человека.

Больше всего меня интересуют пауки, и я посвящаю им несколько дней. Вначале я запутался в сложностях жизни этих необыкновенных созданий. Разобраться же предстояло во многом. Почему, например, на одних обрывах паучков много, и они почти, как и тогда, несколько лет назад, сверкают паутинным покрывалом? Отчего в самом начале озера паучков мало и порядки их жизни были другими? Как возникла общественная жизнь пауков и, главное, какие существовали правила общежития у этих хищников? Интересно было познакомиться с повадками пауков и их способами овладевания добычей. Вооружившись лупой и терпением, я просиживал на походном стульчике часами возле кустов, опутанных паутиной, постепенно вникая в порядки, царящие в этом «обществе» маленьких созданий. Постепенно разрозненные наблюдения сложились в стройную систему связанных друг с другом явлений, и теперь я могу рассказать обо всем по порядку.

Рано утром наша палатка и машина сверкают тончайшими паутинными нитями. Покрыты ими и кусты тамариска, ивы и травы зеленой прибрежной полосы, и сухие кустики пустыни. Солнце поднимается над горизонтом, и паутинки становятся невидимыми. Паутинки принадлежат паучкам-малышам и подросткам. Они, движимые инстинктом расселения, разлетаются во все стороны. Подавляющее большинство их окажется неудачниками. Они не найдут для себя привычной обстановки и погибнут. Но такими отважными путешественниками и было сперва заселено озеро. Прежде на хорошо мне знакомых берегах реки Или не было этих паучков.

Интересно проследить судьбу малышей-странников, где их первые поселения, узнать, как им, одиночкам, живется. Я еду к верховьям Капчагайского водохранилища, туда, где впадает река Или. Здесь еще торчат из воды погибшие деревья бывших тугаев, кое-где выглядывают островки, покрытые разнолистным тополем. К удивлению, я не вижу комариков-звонцов. Река для них чем-то непригодна, им необходим простор большого озера. Правда, здесь есть комарики-звонцы другого вида, совсем крошечные. Они слишком малы как добыча.

Я тщательно осматриваю кустики тамариска, густые заросли каспийской карлинии. Здесь есть паучки, но очень мало. Вот несколько самок на одном кусте. Тенета их почти не соприкасаются. Тут же вместе с ними и крошечные паучки, недавно выбравшиеся из яичек, паучки-«подростки», паучки-«юноши». Кое-где я вижу идиллию согласной семейной жизни: рядом с толстой паучихой собралась семейка детенышей. Они мирно гложут небольшую муху, попавшую в тенета. У другой матери среди малышей затесался один побольше. Молодежь постарше не участвует в семейной трапезе, ей, наверное, полагается самой добывать пропитание. Но больше всего поражает то, что все, даже крошечные малыши-подростки и «юноши», строят самые настоящие аккуратные круглые тенета и каждый хозяин ловчей сети сидит в самом центре ее, ожидая появления добычи.

В первопоселениях, где мало добычи, паучки строят аккуратные круглые тенета, и самка подкармливает своих крошек, вышедших из яичек.

Я продолжаю путешествие по берегу озера, возвращаюсь обратно, минуя обрывы, и останавливаю машину на низком берегу. Но вот загадка! В прибрежных зарослях масса комариков, паучков почти нет. Лишь кое-где я нахожу отдельные семьи. До обрывов далеко. Видимо, здесь еще не было массового расселения пауков. И все же я нахожу отдельные скопления, хотя и маленькие. В них уже стерты границы между семьями, они — зачаток большого «общества».

Теперь я спешу в многомиллионное паучье скопище, по пути заглядываю на самые высокие обрывы. Они сверкают шелком паутины. Среди цепочки обрывов в небольшом логу, подходящем к озеру, сохранилось деревце лоха, но какое необычное! Со всех сторон увешано темными гирляндами из паутины и трупиков комариков. Я отрезаю одну небольшую ветку. Она весит несколько килограммов.

У конца цепочки обрывов — зеленая каемка растительности берегов. Здесь пауки переселились на растения. На них, видимо, удобней комарикам и их поедателям. Обследуем растения. Прежде всего, оказалось, не все растения служат приютом паукам. Вот кусты тамариска. Его листья похожи на хвою, среди них нелегко вить паутину, здесь мало пауков, хотя звонцов, спрятавшихся на день, множество. Вот тростники. Высокие гладкие стебли колышутся от ветра, и поэтому совсем непригодны для поселений. Вот густые и приземистые куртинки с широкими листьями каспийской карлинии. На ней еще видны лиловые цветки, и бражники-языканы на лету тычут в них хоботками. Здесь паучий рай.

Я приглядываюсь к паукам. Какие они разные! На спинке — две черных полоски. Они то широки, то узки, то черные, то коричневые. Вариации окраски самые разные. Еще раз разглядываю жителей паутинного дворца и вижу только что рожденных паучат, паучат покрупнее, степенных самок и поменьше их самцов. Ротовые придатки самцов, так называемые педипальпы, на концах вздуты, похожи на руки боксера, одетые в перчатки.

Обычно каждый вид паука, да и насекомого, имеет строго обусловленный цикл развития. В сезон паучье племя развивается одновременно, и в природе встречаются или все маленькими паучками, или взрослыми, кладущими яйца самками и т. п. Разнобой нетерпим. Особенно важно появиться в одно и то же время всем взрослым, чтобы облегчить встречу друг друга. Здесь же природа пренебрегла этим правилом жизни, а почему — понятно: много добычи, отсюда и разнообразие пауков.

Здесь каждый куст — общий дом. Тенета расположены без всякого плана. Впрочем, не всегда. Отъединившийся в сторону малышка и подростки — все плетут крошечные круговые тенета. У них еще теплятся инстинкты предков больше, чем у взрослых, и они следуют им, хотя этот акт почти лишен смысла, так как крошечное и хрупкое строение вскоре же поглощается беспорядочными нитями, протягиваемыми всюду бродящими паучками. Тенета располагаются по периферии куста не вертикально, как положено в племени пауков, а горизонтально: падающий из роя сверху вниз комарик скорее попадет в расставленные сети. И еще одно правило: плести круговые тенета полагается почему-то только ночью. Может быть, потому, что тогда затихает ветер? В общем, везде в поселениях пауков одна сплошная общая паутина. Каждый член общества может передвигаться свободно во всех направлениях, всюду есть дорожка. Ну и, конечно, по паучьим правилам каждый, передвигаясь, тянет за собою паутину, особенно там, где паутинные дорожки малы. Общая паутинная сеть — прогрессивное явление, благодаря ей расходуется в общем на каждого члена общины меньше материала для постройки.

Сколько я ни всматриваюсь, нигде не вижу разделения на отдельные семьи. Они растворились в этом большом государстве. Весь куст равномерно опутан паутиной, равномерно заселен всеми возрастами, и нет нигде скоплений, даже самых маленьких, новорожденных. Выйдя из коконов, они, не зная родителей, тотчас же переходят на общественное содержание, за исключением разве только тех, кто отправился путешествовать на паутинках по воздуху в дальние края.

Голые веточки тамарисков, торчащие среди зарослей каспийской карлинии, усеяны толстенькими самочками. Паучихи прижались друг к другу боками и, как поросята возле матки, прилежно греются на солнце. Кому из натуралистов приводилось видеть такое!

Я засаживаю в пол-литровую банку сотни пауков самого разного возраста. Теперь я увижу столь обыденную среди пауков картину каннибализма, но оказалось иначе. В тесном помещении мои пленники быстро сплели общую паутину и без пищи, голодая, мирно прожили несколько дней и благополучно доехали до города. Мне хорошо знакома жизнь пауков, и подобная картинка кажется чудом. Эти хищники, не терпящие решительно ничего живого возле себя, для которых весь мир разделен или на добычу, или на врагов, — и вдруг столь мирная идиллия совместного отдыха от житейских забот.

Основа для всех пауков проста, они обеспечены, хотя и однообразной, но обильной пищей. Изобилие ее уничтожило среди них жестокую, царящую в природе внутривидовую борьбу, послужило основой возникновения общественного образа жизни.

Среди кустов, не то что на обрывах, не видно коконов. Там они хорошо заметны, собраны в скопления и внешне напоминают большой клок неряшливой шелковой пряжи. В кустах они тоже есть, сплетены рядом друг с другом в общие пакеты, но располагаются в самых укромных местах у оснований кустов в гуще паутины. В таком месте безопасно откладывать яички, не страшны непогода и резкие смены температур. Сюда же прячутся и на время линьки — самое ответственное дело, когда пауки совершенно беспомощны. Наверное, есть какой-то резон в существовании этих «родильных» уголков. Быть может, в сплошном клубке паутинной пряжи яички надежней спрятаны от всяческих поедателей, в том числе и от наездников, и не подвержены столь резким колебаниям температур. Теплая защита явно полезна при изменениях погоды. Сейчас, в начале осени, я застаю и пустые домики, недавно покинутые их жителями, и яички, и только что вышедших малюток, — еще не сбросивших с себя так называемую эмбриональную оболочку, и паучков, уже окрепших, выбирающихся на свет божий. Встретился и кокон с засохшими яичками. Видимо, по какой-то причине они не были оплодотворены.

Теперь следует узнать, как питаются пауки, как добывают пищу и как делят ее между собой. Надо удобнее устроиться на походном стульчике возле куста и приняться за наблюдения их охотничьих подвигов.

Пауки осторожны, при грубом прикосновении к паутине прижимают к телу ноги и падают вниз, одновременно выпуская спасительную паутинку. Шаровидное тельце легко проскакивает через густое переплетение тонких нитей. Но они менее осторожны, чем те, которые живут в начале озера небольшими скоплениями. Тут сказывается царящий в природе закон: чем животное реже, тем оно больше дорожит своей жизнью, и наоборот.

Пауки прекрасно понимают сигналы добычи, разбираются в тонкостях сотрясения паутины: ветер раскачивает трупики комариков, висящие на тенетах, встряхивает паутинные нити, да и мои неосторожные прикосновения — на все это никакого внимания. Но как только комарик попадает в сеть и пытается выбраться из нее, к нему тотчас же со всех сторон мчится разновозрастная компания хищников.

При первых же признаках опасности комарик замирает. В неподвижности — его спасение. Он может притворяться часами. Потом, неожиданно вспорхнув, вырваться на волю. Жестокий отбор выработал у него такую черту поведения. И она рассчитана на равнодушие пауков к неподвижной добыче. Они могут пройти мимо нее, даже терзаемые голодом. Изобилие пищи не способствовало отказу от этой особенности поведения, и она, присущая всем паукам, осталась. Вот почему иногда свора пауков, бегущая со всех сторон к комарику, останавливается, как только тот замирает. Некоторые, оказавшиеся поблизости от давно высосанного трупика комарика, подбегают к нему, собираясь приступить к нападению. Но ошибка распознается немедленно. Паучки отворачиваются от негодной добычи и, замирая, ждут нового сигнала. Если только комарик осторожен и продолжает притворяться, группа обманутых охотников расползается во все стороны. Но достаточно одному из хищников атаковать добычу, как притворство исчезает, комарик, защищаясь, пытается вырваться, и тогда действует безотказный паучий автоматизм, и участь добычи решена.

Еще пауки по ничтожному сотрясению паутины прекрасно улавливают, когда у только что убитого комарика начинается молчаливое пиршество присосавшихся к добыче собратьев, и спешат присоединиться к их компании. У каждого вида паука существуют свои собственные и отлично отработанные правила нападения на добычу. Но наш паук многолик. Приемы охоты у него до крайности разнообразны, но в общем все же можно подметить несколько непременных правил охоты.

Если паучок мал, он очень осторожен и при малейшем сопротивлении комарика отскакивает в сторону. Потом тихонько подбирается, пытается укусить за одну из длинных ног, торчащих во все стороны. Паучок посмелее бросается на спину комарика и, усевшись на ней между крыльев, в самом безопасном месте, запускает в тело жертвы щипчики хелицер. Цепляться за кончик брюшка охотнику, особенно молодому, не полагается. Комарик, успев вырваться, улетает вместе с паучком, и такие случаи нередки. Но иногда малышка храбро бросается на добычу, стараясь взобраться ей на спину. Вообще малышки значительно различаются по поведению. Есть среди них смельчаки, есть и отчаянные трусишки. Но как бы там ни было, они всегда улучают момент и пока старшие заняты овладением добычи, успевают к ней присосаться и принимаются ее преспокойно высасывать. На малышей не обращают внимания. Их не полагается трогать. Таков этикет у этих миролюбивых хищников.

Вообще у паучков выражены индивидуальные наклонности, на которые, по всей вероятности, накладывает отпечаток жизненный опыт. Взрослые пауки разделываются с комариком просто. Для них он не помеха, лишь бы успеть схватить его покрепче да забраться на спину.

Вначале, наблюдая мирную жизнь пауков, я настроился видеть в их жизни идеальную для общества взаимную терпимость, помощь и, если можно так выразиться, уважение прав соплеменников. И вскоре разочаровался. Так называемое «общество» пауков оказалось противоречивым, в нем царил и произвол, и проявление грубой силы по отношению к слабым.

Чаще всего, после того, как свора охотников овладевала добычей, участники баталии около минуты сидят неподвижно, как бы занимаясь усиленным отравлением добычи. Но как только она обездвижена, самый сильный и резвый из них разгонял слабых, и те без особого сопротивления отказывались от своих прав. Чаще всего соперничающих юных охотников без обиняков разгоняла взрослая самка и утаскивала комарика в укромное место. Разбой на тенетах существовал повсеместно, и не потому ли крупные пауки, не тратя особенных сил, отъедаясь, уходили днем на покой в укромные места, а недоедающая молодежь должна была продолжать дневную охоту.

Как относительны и пристрастны наши суждения! Кто знает, быть может, для организма молодых паучков такой порядок был полезен. К тому же на маленьких паучков днем не нашлось бы охотников. Таким образом, в коллективной охоте существовало правило индивидуального потребления добычи.

Как бы ни было, общество, в котором властвовало грубое насилие, видимо, выигрывало. Крупные пауки-производители нуждались в обильной еде, так что правила совместной охоты обеспечивали достаточное количество пищи.

Казалось бы, на этом можно было бы и закончить описание жизни этих удивительных созданий, если бы не самые разные истории поведения, не укладывающиеся в описанную здесь, в общих чертах, схему. Приведу несколько примеров вариаций поведения.

Паук напал на комарика, основательно запутал его, одновременно разогнал в стороны других притязателей. Охотнику-собственнику подчинились. Но один настойчивый соперник не пожелал отступиться. Тогда ретивый охотник после атаки на претендента, когда тот, спасаясь от нападающего, повис на паутинке, ловко откусил ее. Паучок мгновенно упал на землю. В этот самый момент на спинку комарика забрался малышка и присосался к нему. Не знаю, заметил ли паук своего крошечного собрата, но, победив соперника, спокойно удалился в сторону от добычи.

Несколько пауков совместно убили комарика, один из них стал разгонять других. Но ему сопротивлялись. Тогда он поспешно откусил несколько нитей, на которых висела добыча, и с нею вместе упал на землю, оставив ни с чем конкурентов.

А вот и очень редкий случай. Кучка малышек дружно напала на комарика и осилила его. Неожиданно появился паучок, разогнал крошечных своих собратьев, сам завладел добычей. В семье не без урода!

Паук убил комарика, опутал его… и оставил в покое. Удовлетворил азарт охотника-добытчика! На убитого комарика никто не обратил внимания. Даже малышек не оказалось поблизости. Вообще же паучки умерены в еде, но не умерены в охоте. Убитая дичь не пропадает. Ею обязательно воспользуется кто-либо из голодных, оказавшихся поблизости. Но, как видите, не всегда. Бывает и так: на добычу охотника сбегаются малышки. Паук разгоняет всех, оставляет только того, который уселся на спину жертвы. То ли не заметил, то ли все же не полагалось трогать хотя бы единственного.

Несколько пауков убили совместно комарика, дружелюбно вместе стали его есть. Подползли другие пауки, но, как бы убедившись, что и без того много участников за обеденным столом, удалились.

Несколько пауков и один подросток убили комарика и сели на него. Внезапно появилась большая самка, всех разогнала, утащила добычу под широкий листик, сама стала уплетать, не обращая внимания на незаметно присосавшегося малышку.

Комариком завладела взрослая самка. Остальные паучки помоложе толпились рядом, не решаясь принять участие в трапезе.

Подобных примеров можно было бы привести великое множество. Чем обусловлены вариации поведения, какие причины вызывают их проявление? Ответить на это трудно. Общественный образ жизни этого крошечного создания во многом загадочен.

Я прощаюсь с большим зеленым озером, с желтой пустыней и лиловыми горами Чулак, прощаюсь с осенней природой, тишиной и покоем и, сидя за рулем машины, продолжаю думать о паучках. Все же удивительно «общество» их. Основой его явилась все же, как и у других общественных беспозвоночных — пчел, муравьев, термитов — семья, а основой ее возникновения, без сомнения, изобилие пищи. В нем прежде всего царит закон миролюбивого отношения к самым слабым, паучкам-малышам, тем более, что на этой, самой ранимой, его части лежит обязанность расселения вида. Среди остальных членов нет серьезного разногласия, и никто никогда ни при каких обстоятельствах не лишает жизни своих соплеменников. Благодаря обилию пищи происходит постоянное процветание пауков и их размножение.

Есть ли разделение труда у пауков? В какой-то мере — да. Самки и самцы заняты воспроизведением потомства, малышкам полагается расселяться по земной поверхности, занимать места, пригодные для жизни вида, взрослые пауки — самые активные охотники, они же обеспечивают пищей слабых и старших собратьев. Все вместе строят совместное жилище-ловушку, все вместе, хотя и косвенно и не без соперничества, помогают друг другу в охоте и пропитании. Наверное, есть и еще что-либо другое, характерное для этих маленьких хищников.


Нарушители покоя

Рано утром ветра нет, озеро Капчагай спокойное, и я спешу понаблюдать удивительных паучков, живущих на береговом обрывчике. Обрывчик немного ниже меня, и корежистый кустик боялыча с большим скоплением пауков перед моими глазами.

Ночью прошел небольшой дождик, полоса темных туч ушла к востоку и заслонила взошедшее солнце. Мириады комариков-звонцов отпели свои ночные брачные песни, и те, кто еще не закончил заботы о потомстве, попрятались в заросли растений.

На кустике боялыча я застаю сонное общество паучков. За ночь все основательно попировали. Лишь паучки-самцы, тонкие, длинноногие, бродят по тенетам. Такой уж у них беспокойный характер. Да кое-где проголодавшийся паучок-малыш упивается остатками трапезы взрослых. Все паучки застыли в позе спящих, сложили ноги, тесно прижались друг к другу в ожидании теплых лучей солнца. Среди пауков я вижу красных с черными пятнами жуков-коровок, они тоже охотятся на комариков и, переняв нрав своих хозяев, никого не трогают из паучьей братии.

Черные тучи еще дальше уходят к востоку, выглядывает солнце, безлюдная каменистая пустыня становится розовой, и узкие длинные тени овражков на ней становятся густо-синими. Озеро зеленеет, и на нем появляются фиолетовые пятна ряби.

Пауки слегка зашевелились, каждый постарался выставить свое объемистое брюшко, разукрашенное причудливыми узорами, на теплое солнышко. И вновь воцаряется покой. Неожиданно появляется маленькая оса-помпилла, охотница за пауками. Она, как и большинство ее родичей, черного цвета, только ноги яркие, красные, да на брюшке с боков по белой полосочке. Я жду. Сейчас помпиллы начнут охоту на пауков и, предчувствуя интересные наблюдения, устраиваюсь поудобнее. Но оса покрутилась по кустику, поскакала по паутинным нитям и умчалась к сиреневым цветкам ароматной зизифоры.

Солнце поднимается все выше, пора завтракать, и я собираюсь возвратиться на бивак. Неожиданно на кустик садятся сразу две осы. С величайшей ловкостью они носятся по паутинным тенетам, взлетают кверху, падают вниз, будто цирковые акробаты, совершают лихие головоломные виражи, кого-то разыскивают. Иногда они сталкиваются с паучками, оказавшимися на их пути, и те в величайшей панике молниеносно падают на землю, выпустив за собою невидимую паутинку, и затаиваются там недвижимыми комочками, незаметные среди мелкого гравия.

Вскоре из-за ос весь куст переполошился, все паучки зашевелились, забеспокоились, насторожились. Затрепетали крылышками комарики-звонцы, и кое-кто из них, висевший на тенетах, стал энергично из них выпутываться. Проснулись и жуки-коровки, засновали по кустику боялыча в поисках поживы. Одной посчастливилось: завладев комариком с роскошными мохнатыми усами, немедленно принялась за еду. Осы все мечутся по кустику без остановки, кого-то усиленно разыскивая.

Мне стала понятной цель безудержных поисков ос. Их добыча — половозрелые сытые самки, готовые отложить очередную партию яичек. Продолжательницы паучьего племени не зря были осторожны, ловко избегали встречи со своими недругами. Но вот оса нашла свою добычу, схватила, парализовала жалом. За ней и другой осе посчастливилось. Удачливые охотницы скрылись в густом переплетении кустика. Там, в укромном местечке, они отложат на добычу по яичку, обеспечив деткам и кров, и стол.

Постепенно успокоились паучки, расселись по удобным местечкам, подставили свои тела под горячие лучи солнца. Замерли и комарики, и жуки-коровки застыли в уголках — все предались блаженному отдыху.

Пройдет некоторое время, и все изменится в жизни паучков. Их количество уменьшится, и так много, как сейчас, никогда не будет. Станет меньше и комариков. Сейчас они размножились только потому, что под водой только что образовавшегося водохранилища оказалось много органических остатков, которыми питаются личинки комариков. Потом неизбежно размножатся враги паучков.

Солнце нещадно палит, напоминая мне о том, что надо идти на бивак, в спасительную тень, к ожидающим меня товарищам.


В черной одежде

Наконец после долгого пути мы добрались до залива Балыктыколь у полуострова Байгабыл. Я очень люблю это глухое и безлюдное место в восточной половине Балхаша с соленой водой. Здесь особенно много ветвистоусых комариков, и когда затихает шум волн и озеро засыпает в темноте, тонко и нежно звенят их брачные песни. Встречаются здесь в большом количестве и общественные пауки. Высокий скалистый и обрывистый берег, тянущийся едва ли не на два-три километра, да небольшие кустики тамарисков дают отличное укрытие на день этим насекомым.

Разные виды пауков как бы поделили между собой территорию, богатую добычей. Там, где начинаются скалы, поселились самые интересные маленькие общественные паучки аранеа палласи и побольше их — аранеа адиантус. Тут же приютились одиночные пауки аргиопа брюенхи и аргиопа лобата. Подальше, где скалы почти подходят к самой воде, расположилось безраздельное царство крупного паука аранеа фолиум, все камни увиты его паутинными нитями.

Слово «фолиум» означает «листовой» и было дано этому пауку как видовое название не случайно. Он селится также по прибрежным зарослям и, соорудив здесь ловчую сеть, устраивает из густой паутины логовище в листике тростника, ловко согнув его вдвое, почти под прямым углом. Здесь же в логовище, его можно еще назвать коконом, самка откладывает многочисленные яички, сюда же к семейному очагу жалуют и поджарые длинноногие самцы.

Этот крупный паук немного сварлив по отношению к другим видам пауков, но терпим к соседству пауков своего вида, и поэтому здесь, где комариков много, обвивает все скалы паутинными тенетами и живет в полном миролюбии и доброжелательности к себе подобным. Паук изменчив в окраске, сохраняя в общем постоянство затейливого узора на брюшке, общий фон меняет от светло-серого, розоватого, кирпично-красного до темного, почти сплошь смоляно-черного.

В прошлом году, посетив эти, теперь уже такие знакомые места с обрывистыми скалами, я удивился разнообразию оттенков одежды этого паука и, если бы владельцы разных вариаций окраски не обитали вместе бок о бок, был бы легко обманут, приняв их за разные виды. Но в общем пауки, селящиеся на листьях тростника, светлее тех, кто живет на скалах, и, по всей вероятности, потому, что скалистые берега обращены почти на север и во второй половине дня оказываются в тени. Чтобы наверстать недостаток тепла, пауки облачаются в темные тона, в которых легко прогреться под лучами солнца.

Как же поживают мои старые знакомые сейчас? — спрашивал я сам себя, вышагивая вдоль берега и перебираясь через утесы, обдаваемые брызгами от набегавших на берег волн. Вот и обрывистые скалы, подступившие к берегу. Во многих местах ниши и трещины целиком заполнены густой коричневой массой погибших комариков-звонцов. Но что стало с пауками! Я отказываюсь верить своим глазам, не узнаю моих старых знакомых, ранее расцвеченных в разнообразные темные тона. Они сменили свои покровы, оделись в глубокий траур — совершенно черные все до единого: и яркие малыши, и толстые степенные самки, и беспокойные непоседливые самцы. Чернее всех полнобрюхие самки. Их затейливый узор почти закрыт черным пигментом и различить его очень трудно. В таком виде они похожи на ядовитого паука каракурта. Если преподнести серию таких брюнетов специалисту-арахнологу[4], то он, пожалуй, задумается, аранея фолиум ли перед ним или что-нибудь другое.

Проще всего было заключить, что по каким-то причинам, царившим в природе, наиболее жизненной оказалась черная вариация. Она выжила, тогда как все остальные погибли, или, как принято говорить, в природе произошел естественный отбор наиболее жизнеспособных черных пауков. Но ведь прошел только год, был ли достаточен такой короткий срок для отбора пауков черной окраски? Окраска пауков легко меняется в течение жизни и зависит от различных причин. Например, цветочные пауки, ловкие засадники, способны постепенно изменять окраску, подгоняя ее под цвет венчика цветка, на котором охотятся за насекомыми. А так как в течение жизни им приходится нередко менять различные растения, то под окраску нового цветка изменяется и одежда ловкого хищника.

Весна 1981 года была не совсем обычная. Очень долго держались холода, шли дожди. В такой обстановке у пауков мог развиться темный пигмент, с помощью которого легче согреться под солнцем на обрывистом северном берегу.

Сейчас начало июня. Прохладная погода осталась позади, и наступило жаркое время года, солнце льет щедрые лучи, нагревая скалы.

Интересно бы проследить за окраской тех пауков, которые селятся на тростниках. Они-то освещены солнцем весь день и недостатка в солнечных лучах не ощущают. Разыскиваю их. Да… Здесь пауки значительно светлее, а черных и совсем нет. Догадка как будто оправдывается.

Обитель паука аранеа фолиум — на высоких скалах, вся унизана комариками и испещрена плоскими вытянутыми полосками — убежищами-коконами, свитыми из тончайшей белой паутины. Верхняя часть убежища занята вышедшими из яиц паучками. Это первенцы самки-строительницы. Затем располагается пакет свежих, светло-желтых яичек и, наконец, в самом низу восседает хозяйка. Скоро она отложит третью партию яичек. Иногда она наглухо заплетается в этом третьем помещении, изолировавшись от мира, и готовится принести очередное потомство.

Хожу, рассматриваю коконы, знакомлюсь с жизнью пауков. Потревоженные паучихи спускаются вниз, пытаясь спастись от опасности. Этот трюк не особенно совершенный: во время плавного спуска паука нетрудно изловить. Поэтому самые осторожные и предусмотрительные стремительно падают на землю.

По-разному ведут себя пауки и оказавшись на земле, вне своего убежища. Иные тесно прижимают к телу ноги и, завалившись среди камешков, замирают, становятся невидимыми. Другие, наоборот, пытаются спастись бегством, скрываясь в более надежной щели или под камнем.

Что поделаешь, и у пауков разные характеры.


Обжора

Рядом с кустиками селитрянок, среди зарослей серой полыни, когда-то давно был колодец. Теперь от него осталась большая, глубиной около двух метров, яма с отвесными стенками. Дно ямы окаймляла ниша. Ее проделали насекомые-невольники, попадавшие в заточение. В попытках выбраться из него они бегали по стенке, и от множества разных лап земля постепенно осыпалась.

Сколько маленьких трагедий происходило в этой случайной западне, сколько попусту загублено жизней! Бездушная яма — враг жителей пустыни — еще принесет немало зла. Но кое-кому она кстати. Вот, например, в ней устроился паук аргиопа лобата, раскинул большие чудесные сети.

Никогда я не видал такой большой аргиопы, хотя пересмотрел их сотни во время многочисленных путешествий. Паук — настоящий великан. Властно и спокойно он застыл на своих упругих и натянутых, как струны, тенетах. Видимо, никогда он не знал голода. Добычи вдоволь: в яму постоянно сваливаются кузнечики, кобылки, жуки.

Но палка о двух концах. Самка аргиопа одинока. Она не сплела еще ни одного кокона и заметно отстала от своих сверстниц. В яме прохладно, и солнце заглядывает только в полдень. Где же она теперь найдет себе супруга, если уже закончилось время брачных плясок, а крошечные самцы давно погибли?..


Невидимый след

После бесконечных желтых холмов с выгоревшей растительностью дорога подходит к обширной и низкой равнине и идет вдоль гор Заилийского Алатау прямо, будто протянутая по ниточке, теряясь за далеким горизонтом. Здесь на сухой земле шумят тростники, раскачивается от ветра высокий злак — чий. Местами земля красная от солянок солероса, голубая — от пустынной низенькой лебеды, коричневая — от кермека, бордовая — от какой-то колючей травы и нежно-зеленая — от серой полыни. Тут немало и муравьев-жнецов и муравьев-бегунков, кое-где бродят и черноголовые, рыжие муравьи и множество других разнообразных насекомых. Место здесь для стоянки отличное, и я, оставив машину, отправляюсь на разведку. Несмотря на середину сентября, жарко, около тридцати градусов, но дует освежающий ветер.

Возле тростника влажнее, здесь скопились кобылочки хортиппус априкариус. Вспархивая из-под ноги, они садятся на вершинки травинок, как будто разглядывают, кто потревожил их покой. Если кобылочку начать преследовать, поведение ее тотчас же меняется. Отлетев, она падает вниз до самой земли, будто мертвая, как соринка или палочка.

Непрерывный шелест тростника монотонен и спокоен. Прислушиваясь, я различаю в нем множество разнообразных звуков. Шум тростника слушают и кобылки. Они тотчас же замолкают, когда налетает ветер, а как только он стихает и наступает тишина, немедленно налаживают свои инструменты, и тогда со всех сторон несется их несложное зазывное стрекотание. И так все время: шумит тростник — кобылки молчат, стихнет тростник — кобылки запевают.

Я бреду дальше через красные, голубые, коричневые и нежно-зеленые полянки. Заходящее солнце играет лучами на паутинных тенетах, растянутых над самой землей. По ним легко узнать логово ядовитого паука-каракурта. В темноте норы хозяин невидим в своей черной одежде, но черные ноги, уцепившиеся за светлые коконы, выдают паука. Здесь, оказывается, немало каракуртов в норах полуденной песчанки, и я с интересом подбрасываю на ловушки хищников кобылок-хортиппусов. Но пауки очень осторожны и не в меру вялы. Куда-то делась стремительность в броске на добычу, быстрота нападения! Всплывает в памяти давняя загадка: почему, когда каракуртов в природе много, они смелы, активны и прожорливы?

Еще ниже садится солнце. Замолк тростник, и в наступившей тишине доносится далекий крик журавлей. Налетает небольшая стая ласточек, щебеча, проносится над тростниками, взмывает кверху, падает вниз и скрывается за горизонтом. Птицы тренируются перед дальним путешествием в южные страны.

Пора идти к машине. На пути неторопливо ползет большой серебристый паук — аргиопа лобата — один из распространенных жителей пустынь и предгорий. Среди кустиков или высоких трав паук плетет отличные круговые тенета и сидит в самом центре, подставив солнцу серебристую одежду. Она, как зеркало, отражает солнечные лучи, и хищнику, поджидающему добычу, нежарко. Если потревожить паука, он начинает так быстро раскачиваться на тенетах, что превращается в невидимку. Добычу, случайно попавшую в тенета, паук молниеносно хватает, крутит в ногах и, выпуская широкую прядь нитей, мгновенно опутывает насекомое так плотно, что оно превращается в тючок, в котором уже ничего нельзя разглядеть. Паук аргиопа — домосед и не расстается со своей ловчей сетью. Только крохотные самцы не имеют дома и бродят всюду, разыскивая самок. Зачем же сейчас понадобилось странствовать самке?

И еще загадка. Через каждые два-три метра паук прикрепляет нить к основанию встреченного растения, вползает на него, прикрепляет еще нить к вершине, а потом, повиснув вниз головой и придерживая нить одной из задних ног, спускается на землю и продолжает свой путь. От растения нить тянется свободно и полого вниз. И так все время. Нить — своеобразный сигнал, дорожный указатель. По нити можно определить, в какую сторону полз паук. Загадка начинает разгадываться.

Много лет назад я открыл секрет подобной же нити у каракурта. По пути-следу самку разыскивают самцы. Это имеет большое значение, когда пауков очень мало и встретиться трудно.

Уж не поэтому ли отправилась путешествовать серебристая аргиопа? В этом году мало пауков.

Солнце уже коснулось горизонта и готово скрыться. Повеяло прохладой. Но паук упрямо ползет, забирается на растения. В минуту он преодолевает полтора метра, за час нашего знакомства след протянут строго в полном направлении вот уже на полторы сотни метров.

На пути самки — заросли высокого чия, трудно тянуть нить по земле. Но у паука, оказывается, на этот случай есть особенный прием. Он забирается на высокую жесткую траву и, отставив в сторону тело, замирает. На конце брюшка появляется сверкающая серебром пряжа из нескольких нитей. Легкое движение воздуха колышет нити. Вот одна, другая, третья зацепились за соседний куст. Паук подтягивает нити и по ним перебирается дальше. Снова выпускается пряжа…

Только теперь я догадываюсь, почему паук настойчиво ползет по прямой линии и никуда не сворачивает. У него есть ориентир — ветер, и в зарослях он очень кстати, чтобы правильно держать путь. Тогда паукам-самцам следует искать брачную нить под прямым углом к ветру и в том случае, если она будет потеряна (мало ли кто ее может порвать), знать, где искать дальше.

Как-то нити зацепились за старые, оставленные другими пауками. Твердой опоры не получилось. Тогда паук передними ногами быстро намотал пряжу на две маленькие ножки-педипальпы, расположенные возле самых челюстей, а потом съел ее.

Вот пройдены заросли чия. Дальше опять ровная площадка, заросшая редкими кустиками полыни. Но паук устал и повис на сухой былинке, расставив в стороны длинные пестрые ноги.

Солнце скрылось за горизонтом. Наступили сумерки. Загорелась первая звезда. Застыл воздух. Наступила удивительная тишина. Возвращаясь на бивак, я старательно обхожу стороной протянутый пауком след. Может быть, он ему сегодня пригодится.


Крошечный шалашик

Ранней весной, когда только начнет зеленеть пустыня и на голой земле появятся первые скромные желтенькие цветки гусиного лука, среди кустиков полыни, иногда просто и на земле, легко заметить забавные белые комочки. Они очень похожи на крошечную юрту или шалаш кочевников: сверху полушаровидные, снизу — плоские, по их краям — отростки, будто оттяжки, за которые белые комочки прикреплены к окружающим предметам. Впрочем, от нитей оттяжек к весне ничего не остается. За долгую зиму ветер, снег, дождь, пыльные бури истрепали домики, и иногда они, опрокинутые, лежали кверху дном, плоским, как крышка, хорошо защищающим обитателей от дождя.

Круглый домик выплетен из тончайших нитей и похож на настоящую кошму, только нежную и тонкую. От дождя и от холода она защищает жителей домика отлично. Но в домике нет нигде ни окон, ни дверей.

Кто же в нем живет? Осторожно тонкими ножницами подрежем крышу домика. Она довольно прочна, хотя и тонка: пальцами ее запросто не порвать. Под ней открывается клубок красивых извилистых желтовато-золотистых и очень крепких нитей. Они окружают скопление великого множества крошечных паучков. Вот и получается, как в известной загадке: «Без окон, без дверей, полна горница людей». Многочисленные обитатели домика обеспокоены нашим вмешательством, энергично закопошились, размахивают в тревоге ногами. Потомство принадлежит крупному пауку — дольчатой аргиопе.

Проходит недели две. Сильнее греет солнце. Пустыня расцвечивается тюльпанчиками. Паучки прогрызают стенку кокона, выбираются из него и собираются всей компанией на вершине ближайшего кустика или травинки плотной кучкой. Они не торопятся расстаться друг с другом и живут вместе несколько дней, греются на солнышке, мерзнут холодными ночами, мокнут в ненастье. Но вот паучками овладевает беспокойство, они начинают ползать вокруг, комочек их скопления становится рыхлым. И тогда видно, как общая их паутинка пестрит от множества белых шкурок: паучки, оказывается, перелиняли, сбросили свои первые одежки.

Потом в компании крошечных братьев и сестер происходят важные события. Вначале самые смелые и деятельные протягивают на ходу паутинку и забираются повыше на травинки. Здесь они, выпустив длинную паутинную ниточку, неожиданно подхватываются легким током воздуха и отправляются в далекое путешествие. За первыми смельчаками следуют другие, и вскоре ничего не остается от дружной семейки и от их последнего прощального сборища, кроме комочка паутины, усеянного старыми одежками.

В это время повсюду на травах появляются крошечные паутинные тенета, круглые, сплетенные по всем правилам паучьего искусства. Они принадлежат закончившим путешествие паучкам. В центре их сидят крошечные хозяева, обосновавшиеся здесь после воздушного полета.

Теперь жизнь пауков проста и однообразна. Ожидание добычи — крошечных мушек, комариков — нападение на них, жадное насыщение и ленивое ожидание очередной жертвы.

Пустыня с каждым днем преображается. Отцветают одни растения, на смену им приходят другие. Жаркое солнце постепенно иссушает землю. Блекнет растительность, и барханы становятся желтыми и однообразными. Паучки так подросли, что их не узнать. К середине лета из них вырастают крупные пауки — дольчатые аргиопы, завсегдатаи пустыни.


Неожиданное преображение

То, о чем я собираюсь рассказать, связано с открытием удивительного общественного паука аранеа паласси, о котором уже упоминалось ранее.

Паук аргиопа брюенхи в наших краях редок и встречается только в предгорных степях. Внешность его заметная: узкое брюшко серебристого цвета сверху испещрено четкими, расположенными поперек, темными полосками. Я был очень удивлен, когда встретил этого паука в скоплениях общественных пауков на берегу полуострова Байгабыл. Это во многих отношениях замечательное место. Здесь, на полосе берега, шириной около ста метров, поросшей редкими кустиками и ограниченной высоким скалистым обрывом, оказалось излюбленное место вылета комариков-звонцов. Я не оговорился — именно излюбленное место! Дело в том, что комарики летают не везде по берегам Балхаша. Там, где берега голые, их нет. Комарики, вылетевшие из воды, живут несколько суток, особенно самцы, и нуждаются на жаркое время дня в укрытиях. Кстати, о том, что численность комариков зависит от прибрежной растительности, я подметил давно и рассказал об этом еще в 1972 году в книжке «По Семиречью», призывая беречь растения берегов. Личинки комариков — важный объект питания рыб, от них зависит в какой-то мере и рыбный промысел.

Привязанность комариков к определенным местам берегов Балхаша — само по себе явление не случайное. Пусть это звучит в некотором отношении фантастично, но создается впечатление, что личинки комариков, прежде чем стать куколками и затем окрылиться, сплываются к местам брачного лета своих родителей и своего рождения из яичек, брошенных самочками в воду, то есть совершают что-то подобное паломничеству рыб к нерестилищам.

Необычно видеть массовые скопления этого редкого паука, настоящего индивидуалиста, на общих тенетах вместе с другими пауками. Аргиопа брюенхи — типичный одиночный хищник, попав в места, изобилующие комариками-звонцами, неожиданно преобразился и перешел к колониальному образу жизни.

Наверное, кто не знаком с законами паучьей жизни и впервые бы увидал эту аргиопу в столь тесном соседстве с другими пауками, принял увиденное за обычное явление. Я же долго не мог поверить открывшейся находке, казалась она какой-то невероятно веселой игрой или даже насмешкой природы, случаем уникальным, нереальным, даже уродливым, не находящим объяснения.

Но этот факт говорил о том, что изобилие питания послужило основой возникновения общественного образа жизни. Сытый желудок притуплял враждебное отношение и не только к своим ближним, но и к паукам других видов. Да и к чему было обострять отношения, подвергать себя опасности, когда можно обойтись без этого.

На следующий год я вновь приехал к полуострову Байгабыл, преодолев около тысячи километров расстояния. По пути я искал места, изобилующие комариками и пауками. Однако комариков встречалось немного, там, где прибрежные растения были уничтожены, а скалы отсутствовали, комариков не было вообще. Я было пал духом, зная, как не похож год на год, когда дело касается жизни животных. К счастью, на знакомом месте я вновь встретил все то же изобилие комариков, пауков всех рангов, скорпионов, уховерток, богомолов и прочей братии, охочей до легкой добычи.

В этом году я приехал немного раньше, самочки аргиопа брюенхи еще блистали светлыми покровами девичьего одеяния, а контрастные полоски на брюшке едва только намечались. Миролюбивые друг к другу и к другим паукам, они висели каждая на своих тенетах, аккуратно и близко соприкасающихся с загадочными зигзагообразными белыми полосами, и возле каждой застыл в томительном ожидании маленький самец, тонкий, поджарый, с длинными, ногами, элегантной внешностью, легкий на подъем и подвижный.

По установившимся порядкам жизни этого паука, самцам полагалось созревать и становиться взрослыми едва ли не на пятнадцать дней прежде самок. Природа жаловала мужской половине некоторый резерв времени. Он предназначался на поиски своих избранниц. Для редких пауков это правило имело большое значение. Чтобы найти самку, самцу приходилось много путешествовать, и, видимо, на этом трудном пути оказывалось немало неудачников. Здесь же, в таком скоплении, искать подругу жизни не приходилось. Вот и самцам пришлось ждать своих невест. Ничего не поделаешь! Как изменишь порядок жизни, установленный многими тысячелетиями?


Пауки-обманщики

Паутинная дорожка, которую протягивает самка дольчатой аргиопы ради успеха брачных дел, видимо, отлично выполняет свое назначение, так как на тенетах большой и располневшей паучихи вскоре же появляются маленькие и длинноногие самцы.

Самке еще далеко до изготовления кокона. Она все еще находится во власти неумеренного аппетита, самцы же терпеливо дожидаются на ее обширных тенетах. Это ожидание бывает длительным, и самцам приходится заботиться о своем пропитании, дабы поддержать свои силы. Но ловить добычу на чужих тенетах не в правилах паучьего этикета, сами же строить ловчую сеть они уже не могут, не полагается самцу заниматься охотой, когда его существование должно быть подчинено только одной цели — продолжению потомства. Поэтому самец предпочитает усесться за один стол со своей будущей «супругой». И я не раз наблюдал редкую для пауков сценку миролюбивой совместной трапезы, когда к добыче, поедаемой самкой, с противоположной стороны прилаживается самец и тоже уплетает ее. Не думаю, чтобы самка не могла не заметить своего нахлебника. Отношение ее к своим партнерам вполне терпимое, и я не знаю, следует ли она столь широко принятому и жестокому ритуалу брачных дел, приписываемых всему паучьему миру, и поедает ли самца после исполнения им предназначенных природой обязанностей. Мало того, на добыче, поедаемой самкой, поблескивает капелька жидкости. Похоже, что это переваренная и обработанная пищеварительными соками самки подачка, специально предназначенная для испытывающего голод самца.

После четырех лет засухи на пятый год над Сюготинской равниной прошли обильные весенние дожди, и земля, ранее голая, пыльная, жалкая и истоптанная овцами, преобразилась и покрылась зеленым ковром растений. Когда же с наступлением жары растения высохли, равнина пожелтела, и только в ложбинках, тянущихся с гор Турайгыр, сохранилась зелень. Сюда, в эти ручейки жизни, прискакали многочисленные кобылки, здесь же устроили свои тенета и пауки аргиопа лобага. Через каждые один-два метра виднелись их ловушки. Никогда мне не приходилось видеть такого изобилия этих крупных пауков! Посредине тенет располагались большие и откормленные пауки. Добычи было больше, чем требовалось. У каждого хищника висело по плотно спеленутой кобылке. Этим паукам жилось вольготно, хотя для остальных заметно ощущался жилищный кризис. Самые хорошие места для поселения — одиночные кустики караганы — все были заняты тенетами до предела. Пауки ухитрялись строить свои ловушки даже среди такой неважной опоры, как куртинки ковыля.

Идешь по такой зеленой полоске растений, и из-под ног во все стороны прыгают кобылки. Многие из них случайно падают на сети пауков. И те, обленившиеся от обильной пищи, не всегда обращают внимание на пленников своих сетей, предоставляя им возможность убраться восвояси.

Но вот интересно! На некоторых тенетах, аккуратных, красивых и свежих, я не вижу хозяев и не могу понять, куда они запропастились. Приглядываюсь и вижу: пауки лежат под своими сооружениями на земле, как-то неестественно разбросав в стороны длинные ноги. Заметить на земле пауков нелегко, пестрое тело не разглядеть среди всяческого мусора. Паук к тому же лежит, спрятав свою нижнюю серебристую поверхность брюшка. Эта поза очень необычна, и я начинаю думать о том, что хищников постигла какая-то болезнь. Трогаю одного такого лежебоку тонкой былинкой, потом толкаю довольно сильно ею в брюшко, и безуспешно. Но вот толстый паук внезапно вскакивает, с необыкновенным проворством взбирается на свою паутинную сеть и принимается за демонстрацию своего излюбленного приема, раскачивается из стороны в сторону изо всех сил, убыстряя темп, и становится невидимкой.

Так вот в чем дело! Пауки, оказывается, притворяшки и обманщики, умело разыгрывающие роль погибших.

Теперь я уже не сомневаюсь в том, что, заметив мое приближение, хозяева тенет заблаговременно падают на землю и там затаиваются. Но не все так умеют, а только некоторые. Прежде у дольчатой аргиопы я не замечал такой манеры поведения, хотя знаком с этой жительницей пустыни много лет. Или, быть может, себя так ведут только пауки, обитающие в этой местности?

И еще вопрос. Против кого предназначена такая уловка в поведении? Против птиц, вообще против крупных животных, если пауки падают на землю, издалека заметив меня?

Чабаны уверяют, что овцы любят есть пауков, фаланг и скорпионов и от этого, якобы, очень быстро жиреют. Может быть, из-за овец и стали себя так вести аргиопы. Как бы там ни было, неплохой манерой защиты обладают эти пауки.


Родительская обитель

Иду по берегу залива Балыктыколь, присматриваюсь к кустикам тамариска, курчавки, эфедры, к другим растениям и продолжаю удивляться: какое здесь изобилие редкого паука аргиопа брюенхи: коконы его, похожие на миниатюрные кувшинчики, торчат едва ли не на каждом шагу. Необычное место, впервые вижу такое!

Один кокон-кувшинчик, светлый с тонкими стенками, привлек внимание размерами, почти раза в два больше обычных. Разрезал его ножницами. В нем оказалось две партии яичек, как всегда, уложенных в рыхлое переплетение очень прочных коричневых паутинных нитей. Странный кокон. Догадываюсь: самка прозевала время изготовления кокона, не приготовила его заранее, не предусмотрела вовремя такое важное событие. Тут уж не до кокона, когда яички просятся наружу.

Иду дальше, вот свежая ловчая сеть, только что приготовленный кокон, а паука нет. Лишь иногда замечаешь издали что-то мелькнувшее сверху вниз. Это самые осторожные зрячие пауки; заметив движение, они падают на землю, и в то же время рядом спокойно висит кто-либо из них на своей паутинной сети, среди белого узора маскировочной нити.

Тот, кто падает, лежит, уткнувшись в щели между камешками, оставляя снаружи свое расцвеченное поперечными полосками брюшко. Кое-кто, упав, убегает. Нашелся один, еще издали заметил меня и закачался на тенетах быстро-быстро, превратился в паука-невидимку, точно так же поступил, как и его родственник — паук аргиопа лобата. И здесь сказываются разные характеры у пауков.

Впрочем, этого паука-«трясучку» я увидел только когда поднялся ветер и кустики стали раскачиваться от него из стороны в сторону. Быть может, при штиле не полагается разыгрывать обманный маневр, еще больше заметным станешь?

Утром так было приятно идти вдоль озера. Дул свежий ветерок, небольшие волны набегали на камни. Но сейчас солнце поднялось над землей, от его горячих лучей стало нестерпимо жарко, рубашка прилипла к потной спине. Тогда я и спохватился: куда делись спокойные аргиопы, которых можно было, не торопясь, брать в руки и рассматривать. Не были ли они теми, кто находился в тени, не отогрелся от ночной прохлады. Ну, конечно, так!

Там, где обрывистые береговые скалы прерываются пологим склоном, все поросло кустарниками и больше всего эфедры. Кое-где в жестокой схватке с другими растениями она отвоевала себе землю сплошными зарослями, уж в них — настоящее царство ветвистоусых комариков. Лучше обойти эти заросли стороной, не то комарики со звоном поднимутся в воздух целой тучей, и тогда, ретивые и бестолковые, начнут биться в лицо и путаться в волосах.

Сворачиваю в сторону, но неожиданно вижу у рослого кустика эфедры висящего на тенетах паука аргиопу брюенхи. Да он тут не один! Зря я, опасаясь жары, надел белую рубашку. Паук уже заметил меня и заплясал на своей качели, собираясь превратиться в невидимку. Другие, завидев тревогу своего собрата, моментально попадали на землю. Подобное сочетание пауков-«трясучек» с падающими на землю я давно заметил у паука аргиопа лобата. Здесь он тоже, оказывается в обычае. Когда-то у обоих пауков существовал общий предок, от него произошло два ныне существующих вида. Каждый из них, заметно изменившись внешне, приобрел отчетливо выраженные особенности строения и окраски тела, и кокон стал плести по-своему. Но особенность поведения сохранилась, оказалась стойкой. Оба паука плетут одинаковые тенета с зигзагом белых нитей посредине, закладывают особенно прочную коричневую пряжу внутри кокона и вот, пожалуйста, также раскачиваются на тенетах в случае опасности.

«Ладно, — думаю я, — продолжай трястись, и если кто из твоих соседей попадал на землю и мне их не увидеть и не найти, то тебя я поймаю». «Интересно, — продолжаю я, рассуждать сам с собою, — почему же по-разному реагируют на опасность пауки, отчего у них не установился один тип поведения? Наверное, обе вариации полезны. Зоркие враги найдут паука и на земле, зато в воздухе невидимка для них скрыта, незаметна и недостижима».

Под большим кустом с пауком-невидимкой совсем неожиданно вижу настоящее хранилище коконов, самых различных: от выплетенных несколько лет назад и выцветших от времени до самой свежей парочки, изготовленной, наверное, пауком-«трясучкой». Такое скопление коконов я вижу впервые. Здесь их не менее трех десятков и изготовлены они несколькими поколениями пауков за несколько лет. Кустик эфедры особенно не отличается от других, разве чуть больше и раскидистей. Я видел подобное и у каракурта: из семьи паучат, покинувшей ранней весной скопление коконов, изготовленных родительницей, обязательно остаются одна или несколько сестер, не пожелавших отправиться в традиционное путешествие. Правда, из нескольких впоследствии остается только все же один-единственный паук, остальные ретируются в стороны. Зачем покидать родительский кров, не лучше ли кому-либо остаться на старом и, главное, надежном, прошедшем благополучное испытание, месте.


Коварный паучок

Я загляделся на заснеженные скалы Талгарского пика и из-за шума горной реки едва услышал крик товарища: «По дороге опять ползут муравьи!»

Муравьи! Хотел бы я узнать, каких он увидал муравьев. Их так много, разных видов. Может быть, снова грабительский поход амазонок? Я не ошибся. Через дорогу среди камней катится лавина красно-бурых воинов. Они движутся неторопливо, деловито, как в дальнем походе. Добычу несут немногие, но не куколок муравьев, из которых потом вырастут помощники, а личинок. Видимо, муравейник, на который было совершено нападение, уже не первый и у него не осталось куколок.

Пока колонна добытчиков пробирается через заросли трав и кустарников, я спешу за передовыми разведчиками, чтобы найти муравейник. Искать долго не приходится. Гнездо почти рядом с палаткой, на маленькой каменистой грядке, под небольшим кустиком курчавки. И хотя в нем сейчас нет ни одного муравья-амазонки, я не сомневаюсь, что нашел логово разбойников, так как у входов толпятся возбужденные муравьи-помощники, отвешивают друг другу тумаки, подскакивают, кувыркаются, ударяют грудью о землю. Это какие-то сигналы, разговор жестами.

В воздухе над муравейником повис на неутомимых крыльях крошечный белоногий наездник. Он пользуется суматохой и высматривает жертву. Поиски нелегки. Не всякий муравей ему годится. Среди них масса умелых, осторожных, к ним не подступиться. Надо выбрать того, кто редко бывает наверху, молод и неопытен.

Меня всегда поражала способность крошечного белоногого наездника выбирать свою жертву по каким-то, только ему понятным признакам. Вот и сейчас она намечена. Наездник бесшумно ринулся вниз. Мгновенное прикосновение иголочкой-яйцекладом — и яичко отложено в брюшко муравья. Он вздрагивает от неожиданности, мечется, изогнувшись, ощупывает себя усиками. Но уже поздно. Яичко в его теле, из него выйдут личинки, и участь бедняги печальна: он будет съеден.

Изредка по муравейнику пробегают небольшие шустрые паучки с темным брюшком и светло-коричневой грудью. Паучков я встречаю впервые. На всякий случай, следует к ним приглядеться. У муравьев известно множество самых разнообразных сожителей: паразитов, нахлебников и просто квартирантов, отплачивающих своим покровителям за стол и кров как добром, так и злом. Может быть, и этот паучок тоже имеет отношение к муравьям-амазонкам и их помощникам.

Но сейчас не до паучков. Уже показались первые разведчики, видна и вся лавина. Возбуждение муравьев-помощников все больше нарастает. Они бросаются навстречу добытчикам. Быть может, для того, чтобы подобрать случайно оброненную носильщиком добычу?

Колонна красно-рыжих амазонок без задержки вливается в несколько входов муравейника. Вскоре все до единого скрылись и не появляются наружу. Грабительский поход закончен.

Теперь можно заняться подозрительными паучками. Им будто нет никакого дела до муравьев. Бродят сами по себе, повстречавшись с хозяевами, отскакивают в сторону или удирают. Наконец я вижу необычную встречу муравья с пауком, не верю своим глазам и, не отрывая взгляда, поспешно роюсь в полевой сумке, разыскивая маленький бинокль с надетой на него лупкой, но он, как нарочно, застрял в мешочке.

Наконец я во всеоружии, муравей и паучок передо мною под большим увеличением. Паучок только что приблизился к своей добыче и быстро-быстро замахал в воздухе передними ногами, напоминающими муравьиные усики, притронулся ими к муравью, заскользил по его спине. Муравей приподнялся на ногах, раскрыл челюсти, чуть изогнулся, вытянул усики, наклонил голову, сомкнул челюсти. Прикосновение быстрых ног паучка как будто ему нравится, так, наверное, его собратья гладят друг друга в минуты отдыха и покоя. Паучок же придвигается все ближе, прижимается к муравью, его ноги вибрируют все быстрее и уже не две, а четыре мечутся в нежном прикосновении к телу муравья. А тот покорен неожиданной лаской, поглощен ею, застыл, не шевелится, лишь чуточку вздрогнул, потом слегка подпрыгнул на месте. И в это мгновение я вижу то, чего никак не ожидал. Паучок, расправив свои ядоносные крючки хелицер, быстро прокалывает острыми иголочками тонкую перепонку между телом и основным члеником ноги своей жертвы.

Муравей согнулся, его усики поникли, конвульсивно вздрогнули ноги и тело, и он медленно повалился на бок. Смерть завладела им в минуту наслаждения лаской коварного паучка-«обольстителя».

Теперь ноги паучка не вибрируют. Пасы гипнотизера оставлены, личина доброжелателя сброшена. Схватив свою добычу за талию, паук волочит ее по земле и скрывается в первой попавшейся щелке. Сейчас он, и без того раздувшийся, будет предаваться обжорству.

Солнце скрывается за горы, на ущелье ложится глубокая тень. Муравьи прячутся. Вокруг муравейника в укромных уголках засыпают их маленькие недруги. Быстро наступают сумерки. Громче шум реки. По скалистым вершинам гор, покрытым льдами и снегами, скользят красные лучи заходящего солнца.

Рано утром я встречаю зарю вместе с муравьями и жадно слежу за ними. Горный воздух спустился с ледников вниз. Прохладно и свежо. Как начнут свою охоту паучки? Но их нет. Весь день я наведываюсь к муравейнику и не могу застать ни одного. Кончается день, солнце заходит за горы, на ущелье падает тень, и я опять вижу коварных завсегдатаев муравьиного дома. Они то не спеша бродят вокруг, то затаиваются в укромном уголке, то быстро перебегают с места на место.

Первой начала охоту большая грузная паучиха. Молниеносный бросок сзади, укус за ногу муравья-амазонки, скачок в сторону. Муравей замер, как был, с вытянутыми усиками. Потом нагнул голову, встрепенулся, взмахнул несколько раз ногой и повалился на бок. Паучиха степенно обошла вокруг поверженного муравья и, не прикасаясь к нему, удалилась в сторону. Через две-три минуты муравей мертв, паучиха же не торопясь для верности кусает его еще раз в основной членик передней ноги и утаскивает под камень. На этот раз никаких пасов гипнотизера, обманной ласки и прикосновений, только стремительный бросок ловкого и ядовитого хищника.

Я разочарован, все оказалось совсем не таким, как вначале. Надо продолжить наблюдения. Что будет дальше? Вот еще нападение, мгновенный, почти молниеносный укус за кончик ноги в самую лапку. Муравей сразу же застывает, будто почуял что-то недоброе, вглядывается, принюхивается к окружающему.

А муравьи! Как они чувствуют, что с товарищем произошло неладное, столпились вокруг пострадавшего, наперебой ощупывают усиками, будто сочувствуют. Паучок же кружит возле, наткнулся на сочувствующих, пугливо отскочил. Выждал, когда никого не стало, вновь приблизился к жертве. Опять легкое прикосновение, укус в другую ногу, еще укус в кончик брюшка, и жертва побеждена. Потом последний, традиционный укус в основной членик передней ноги — и победное шествие с трофеем.

Неудача постигает одного из охотников. Умирающего муравья схватил товарищ, уволок к самому входу и там оставил. Паучок бродит вокруг, не может найти добычу. Другой такой же неудачник бросился догонять муравья, посмевшего оказать помощь соплеменнику, хотел укусить его, но промахнулся и, будто сконфузившись, надолго спрятался в щелку. Может быть, после того, как капелька яда пропала попусту, нужна передышка, чтобы он вновь накопился в ядовитых железах.

Муравьи, оказывается, не только знакомы с паучками, но и способны оказывать им яростное сопротивление. Натыкаясь на паучков, они, свирепо раскрыв челюсти, смело идут в атаку. Когда паук-хищник сталкивается с муравьем, голова к голове, он сразу же бросается в обход, чтобы нанести укус с тыла. Муравей быстро поворачивается к врагу: на близком расстоянии оба хорошо видят друг друга. Так они кружат, пока паучок, этот гнусный кусака исподтишка, не убегает, почувствовав бесполезность и опасность нападения.

Постепенно я начинаю отличать самцов от самок. У самцов все же заметно на конце утолщение педипальп, ноги длиннее, брюшко тоньше, чернее.

Два самца беспрестанно кружат возле самки. Один из них прогоняет соперника, потом в боевом настроении случайно наткнулся на муравья — крошку-тетрамориума, куснул его, убил сразу же и, не глядя, бросил. Так, из-за злости!

Самка же не обращает внимания на ухажеров, охотится, ищет удобного случая. Вот убила муравья и отползла в сторонку. Возле умирающего крутятся самцы, вцепились в ноги. Неужели сами не умеют охотиться, кормятся возле самки ее объедками. Ничтожные тунеядцы! Но вот из-за укрытия выползает законная владелица добычи, хватает муравья, тащит в укрытие. За ним волокутся оба самца, ухватившись за ноги трофея. Потом один свирепо прогоняет соперника и опять цепляется за ногу муравья. Вскоре самец и самка с добычей скрываются за камнем.

Я продолжаю следить за паучками. Странные они охотники, у всех разные приемы. Придется запастись терпением — смотреть и ждать. И тогда я натыкаюсь на то, с чем познакомился в самом начале. Молодой паучок, еще незрелый и маленький, очень долго караулил и выбирал добычу. Наконец дождался, выскочил из-за укрытия, исподтишка укусил за лапку пробегавшего мимо самого маленького муравья-помощника. Пострадавший не заметил, что с ним произошло, не почувствовал укуса, не обратил внимания на паучка и не увидел его. Но через секунду его тело сковывает непреодолимая тяжесть, он останавливается, раскрыв челюсти и размахивая усиками. Тогда маленький паучишка, трусливый и жалкий, готовый каждое мгновение к бегству, вздрагивая и отскакивая назад, нерешительно подползает к муравью, прикасается ногами к его груди, гладит, ласкает, щекочет щетинки. Муравей будто успокаивается, и в этот момент два острых коготка пускают маленькую капельку яда в основной членик ноги.

Так вот вы какие, коварные истребители муравьев! Пока малы и слабы, прибегаете к обманной ласке, а потом пользуетесь одной ловкостью и силою яда. Забросив дела, я охочусь весь день за необычными паучками, с трудом ловлю их, таких шустрых и чутких, еще несколько раз слежу за их охотничьими приемами, окончательно убеждаюсь, что теперь в наблюдениях нет ошибки, и думаю о том, сколько тысячелетий, быть может, даже миллион лет прошло с тех пор, как эти маленькие хищники постепенно приспособились к своему сложному и такому коварному ремеслу — охоте за муравьями.


Отшельники

Холодный ветер гнал над пустыней серые тучи. Они медленно вползали на далекие, потемневшие на горизонте горы и, переваливая за хребет, скрывались в свинцовом мраке. Из-под ног с голой земли, усыпанной камнями, поднимались облачка пыли. Ветер подхватывал их и развевал в стороны. Пустыня, сухая и безмолвная, будто замерла в суровом молчании.

Какая унылая весна! Может быть, ветер разгонит тучи и тогда все станет по-другому. Но тучи будто с каждой минутой опускались ниже. Все замерло. Сколько ни вглядывайся в землю, везде пусто. Вон только разве у кустика солянки копошатся муравьи-жнецы. Я рад им. Есть хоть что-то живое.

Муравьи очень заняты, как всегда суетливы. Пока в почве есть следы влаги, усиленно строят камеры. На блестяще-черном одеянии жнецов сверкают изящные волоски. Трудятся главным образом малыши. Больших грузных и большеголовых солдат нет. Впрочем, вот один возвращается в гнездо, останавливается, чистит усы: пустыня голая, без урожая, и пока нет смысла тратить время на разведку.

Серенький паучок, словно опасаясь открытого пространства, стремительно перебегает от камешка к камешку. Он держит путь прямо к муравейнику. Не добежав до него немного, остановился, затаился и замер. Может быть, лень бежать дальше в такой холод или почуял недоброе: с дружными муравьями опасно связываться.

Муравьи без конца выносят в челюстях комочки земли, бросают наружу и спешат обратно за новым грузом. И так без конца. Когда я делаю резкое движение, те, кто у входа, замирают, вытягивают усики, обнюхивают воздух. Сзади их подталкивают носильщики, и кто нетороплив, бросают ношу тут же у входа и скрываются в темноте подземного жилища. Некогда принюхиваться, вон сколько работы!

Серый паучок оказался лукавым. Нет, он не испугался, не заснул и не случайно остановился вблизи муравейника. К камешку с затаившимся в засаде хищником приблизился, не подозревая опасности, муравей. Молниеносный прыжок, добыча схвачена, и удачливый охотник помчался прочь от муравейника и юркнул за камень. Уж не поэтому ли так осторожны те, у входа, с вытянутыми усиками? Под камнем я вижу несколько мертвых муравьев. Внимательно рассматриваю землю вокруг муравейника, приподнимаю другие камешки и под многими из них нахожу серых паучков-хищников с их умерщвленной добычей. Так вот, оказывается, какой у вас коварный промысел! Напасть потихоньку из-за засады, схватить и спрятаться под камень. Чтобы никто не видел.

Ветер все крепчает, налетает порывами и несет по пустыне мелкие камешки и шелестит солянками. Серые тучи совсем опустились и почти закрыли почерневшие горы. Редкие капли дождя ложатся темными пятнышками на сухую и холодную землю пустыни.


Вынужденное заточение

С краю обрывчика во все стороны видно озеро и легкие волны, набегающие на галечниковый берег. Слева — выгоревшая пустыня с редкими карликовыми кустиками солянок. Вдали на небе белеют кучевые облака. Пахнет водным простором, душистыми цветками подмаренника.

Каменистая пустыня, окружающая озеро, бедна жизнью. Здесь мало муравьев, и поэтому я возвращаюсь к биваку, на ходу приглядываюсь к каждому холмику или норке. Вот на пути небольшой курганчик, размером с чайное блюдце, и в его центре — широкий круглый полузасыпанный ход. Из темной ниши входа что-то светло-коричневое, молниеносно выскакивает и столь же стремительно прячется обратно. Пока я присаживаюсь на корточки, чтобы лучше разглядеть находку, незнакомое существо успевает сделать несколько быстро следующих друг за другом бросков вперед и назад.

Я поражен. Мне хорошо известны все муравьи этой пустыни, и я могу их угадывать издалека по внешнему облику. Но этот светло-коричневый неизвестен, я встречаюсь с ним первый раз. Представляется совсем особенный муравей с необычным темпераментом. Неужели он только один занят делом, требующим такой необыкновенной поспешности? Это уже непохоже на муравьев, работающих сообща, особенно в случаях, требующих быстроты и энергии.

Тогда я склоняюсь еще ниже, пытаясь разглядеть забавное существо. Но мне не удается увидеть ничего, кроме мелькания желто-коричневого тельца. Я вынимаю из полевой сумки эксгаустер[5] и приставляю его трубочку к входу. Сейчас, как только торопливая крошка выскочит наружу, энергичным вдохом попытаюсь поймать ее в стеклянный резервуар. Необычный предмет, видимо, пугает незнакомца, он некоторое время не желает показываться наружу и прерывает работу. Но вскоре успокаивается и принимается за свое требующее поспешности дело. Теперь я различаю, как он выскакивает каждый раз с крохотным кусочком земли или камешком — значит, один, без помощников, занят земляными строительными работами.

Мой эксгаустер беспомощен. Я не могу изловить этот комочек кипучей энергии. У меня слишком медленна реакция, и я успеваю сделать вдох, когда моя добыча уже успела спрятаться. К счастью, неуемный землекоп непуглив и можно продолжать свои попытки совершенствоваться в охоте на него. Множество неудачных попыток — своеобразная тренировка — идут на пользу, и я наконец замечаю, как желто-коричневый комочек устремляется вместе с мусором в трубочку эксгаустера. Вытаскиваю из полевой сумки лупу, с величайшим интересом подношу ее к глазам и вижу… моего старого знакомого, страшного врага муравьев, паучка-парализатора. Впервые я его нашел в горах Заилийского Алатау у гнезда муравья-амазонки, а теперь здесь, в пустыне. Не ожидал его встретить! Он ловкий охотник, его яд мгновенно парализует муравьев, и аппетит у него отменный.

Мой пленник — самочка. У нее светло-желтые грудь и ноги, коричневое брюшко. Вот так муравей! Жизнь паука становится понятной. Суровые условия пустыни выработали у него способность разыскивать муравейники, раскапывая замурованные в них входы, пробираться в подземные камеры за добычей.

Но кто же добыча и почему общественное жилище закрыто? Не ошибся ли паучок, не ломится ли он в опустевший и всеми заброшенный дом? Иногда летом, когда нет урожая, так делают муравьи-жнецы, наглухо закрывают вход и сидят там, в глубоких камерах муравейника, без движений, экономя энергию и запасы пищи.

Внимательно осматриваю землю вокруг холмика. В пятидесяти сантиметрах через крохотную дырочку высовываются шустрые усики. За ними выглядывает черная головка, и наконец наружу выскакивает небольшой муравей, но не жнец, как я ожидал, а бегунок. Через некоторое время в эту же, ловко замаскированную дырочку заскакивает другой, поменьше размерами, бегунок. Странная дырочка!

Однако пора заниматься раскопками. Вход в муравейник вскрыт, и я вижу многочисленных, встревоженных моим вмешательством муравьев-бегунов. Здесь довольно большая семья.

Находка ставит меня в тупик. Бегунки деятельны днем, и если и закрывают входы, то только поздно вечером и на ночь. Еще закрывают входы молодые и поэтому очень осторожные семьи. А здесь? Неужели бегунки, такие деятельные и быстрые, замуровали парадный ход своего жилища и обрекли себя на вынужденное заточение и столь необычную для себя бездеятельность для того, чтобы избавиться от заклятого врага-паучка? Впрочем, из одной поверхностной прогревочной камеры они пробили крохотный ход, через который и проскальзывают малыши-разведчики.

Видимо, паучки-парализаторы основательно надоели муравьям, и те, чтобы избавиться от набегов, применяют своеобразные меры защиты.


Расселение паучков

Летом, когда пустыня выгорает и становится блеклой и безжизненной, на солончаках зеленеют солянки. Издали они выделяются темными пятнами на покрытой солью белой поверхности земли. В таких местах нетрудно найти норы обитателя пустыни — паука-тарантула. Они довольно крупны, диаметром в несколько сантиметров и совершенно отвесно опускаются вниз. Возьмем карманное зеркальце и направим в нору солнечный луч. Глубоко под землей внезапно вспыхнут и загорятся ярким блеском несколько крошечных, искрящихся радужными тонами огоньков. Это глаза тарантула. Легкий удар ногой, и огоньки мигнут, погаснут на мгновение, чуть переместятся в сторону и вновь загорятся.

Приходит время, и норы тарантулов начинают исчезать, с каждым днем их становится все меньше. Оказывается, они закрываются колпачками, сделанными из паутины. К паутинной ткани колпачка прикрепляются мелкие частицы почвы, палочки, соринки. Поэтому вход в нору становится совершенно незаметным. Приспособление хорошее и делается не зря! В это время самки тарантула изготовляют свой единственный кокон и нуждаются в строжайшем покое. Вот коконы сделаны, колпачки открыты, и вновь светлый солончак запестрел темными дырочками нор.

Кокон тарантула почти такой же величины, как и кокон каракурта. Но в нем всего только триста-семьсот паучков, а так как у тарантула он единственный, то потомство этого паука почти в десять раз меньше, чем у каракурта. Оболочка кокона тонка, как папиросная бумага, никакой мягкой обкладки нет, и он туго набит яичками.

Теперь внимание самки занято только своим единственным детищем. Она все время греет его на солнце: в тепле из яичек скорее разовьются паучки. И действительно, не проходит и несколько дней, как в коконе уже копошится розовая масса паучков.

Вот почему оболочка кокона такая тонкая. Кокону предстоит недолго выполнять назначение домика, зимовать в нем паучки не будут, а чтобы успешнее прогревать на солнце кокон, совсем не нужна, и даже вредна теплоизоляционная прослойка.

Самка ни на минуту не расстается с коконом, все время носит его за собой, привязав нитями к брюшку, и не отлучается из норы. Незначительная тревога, и тарантул падает на дно норы. Он поворачивается головой к входу и, выставив сильные передние ноги и широко раздвинув в стороны ядоносные крючки, готов вступить в сражение с любым, кто посмеет переступить порог его жилища.

Теперь понятно, почему самка тарантула имеет только один кокон: паучки не брошены на произвол судьбы, их опекает мать, они не подвержены многочисленным опасностям, как паучки каракурта, и поэтому их может быть меньше.

Вскоре самка становится еще более беспокойной, расширяет шов кокона, расправляет его и проделывает в нем несколько отверстий. Паучки, уже окрепшие и потемневшие, поспешно выбираются из кокона, залезают на туловище матери и облепляют ее со всех сторон.

Наконец пустой кокон брошен на дно норы. Теперь самка совсем не похожа на паука. Это какой-то бесформенный клубок копошащихся паучков, из-под которого лишь кое-где выглядывают крепкие волосатые ноги. В этом клубке столько маленьких тарантулов! Как-то им придется расселяться: ведь тарантул — настоящий хищник и не выносит ничьего соседства. После того, как паучки выбрались из кокона, норы тарантула пустуют и самки с паучатами куда-то исчезают.

Проследим за тарантулом. Паук очень осторожен, много времени приходится потратить в ожидании у норы. Но время не потеряно попусту. Вот едва заметной серой тенью, осторожно и неторопливо из норы выбралась самка. Потягиваясь, как кошка после сна, легко и бесшумно она поползла через траву, неся на себе многочисленное потомство. Она направилась вниз, прямо к реке и, подойдя к низкому берегу, жадно припала к воде. Маленькие волны подступают к ее телу, грозя смыть паучат. Но они ничуть не пугаются этого, а, напротив, дружной толпой спустились по ногам матери к воде и стали пить. Прошло много времени, прежде чем самка напоила паучат и напилась сама. Потом вместе со своим потомством она побежала по берегу, смело вступила в воду и… пошла по ней так же быстро и ловко, как по суше. Вскоре силуэт паука скрылся в ночной темноте.

Обычно сколько ни путешествует тарантул, его конечным пунктом оказывается влажный луг поблизости от какого-нибудь водоема. Самка тарантула долго отдыхает, затаившись в траве, а с восходом солнца приступает к своим необычным делам: взмахнув над собою задней парой ног, ударяет ими по спине, по самой гуще крепко уцепившихся друг за друга паучат и, сбросив с себя кучу детенышей, поспешно отбегает в сторону. Паучата, оказавшись на земле, несколько секунд неподвижны, будто ошеломлены случившимся, потом поспешно разбегаются в разных направлениях.

Паучкам тесно на теле матери, и освободившееся на спине место сейчас же занимается другими паучатами. Снова следует взмах ногами, удар по спине, и другая партия паучат падает на землю.

Степенно ползает по лугу мать-паучиха, сбрасывая с себя детенышей. Громадное, безобразное, похожее от множества паучат на шишку, тело тарантула становится тоньше, появляются контуры сильно похудевшего брюшка.

Поднявшееся солнце припекает землю. Усталая самка, избавившись от последнего паучка, прячется в тени травы и застывает в неподвижности, погружаясь в долгий и глубокий сон. Но этот сон чуток. Незначительная тревога, и тарантул поднимается на дыбы и раскрывает в стороны ядоносные крючья.

Расселение молодых тарантулов закончено.


Напрасное ожидание

Сегодня день, посвященный фотографии, и мы вооружены до предела: два фотоаппарата с обычной и цветной пленками, киноаппарат со штативом и многими приспособлениями изрядно оттягивают плечи. Но ветер, несносный ветер, несется по ущелью, свистит в обрывистых скалах, треплет кусты эфедры и таволги. Внизу над далекой белой полоской реки Или нависла желтая мгла песчаной бури. Удастся ли сегодня заняться фотографией?

Глаза всматриваются во все окружающее. Где артисты будущей кинокартины о жизни насекомых пустыни. Вот первая находка: среди засохшей осенней травы виднеется темная норка, аккуратно оплетенная с краев паутинными нитями. Это жилище тарантула ликоза зингориензис. Хорошо бы его выгнать на поверхность земли. Но пока мы располагаемся вокруг норы, шевельнулась трава, из-под сухого листа выполз сам тарантул и, увидев нас, застыл, слегка приподняв передние ноги, выразительно сверкая большими глазами. Паук — не хозяин норы. Это самец, бездомный бродяга, давно скитающийся по пустыне. Ему на своем коротком веку пришлось пережить не одну схватку с врагами: щетинки на его теле кое-где выдраны, двух ног не хватает. Здесь ему посчастливилось, он наткнулся на норку самки, притаился возле.

Тарантулы предпочитают влажные почвы в солончаковой пустыне, эта же избрала пустынное и выжженное солнцем ущелье. Сколько времени она потратила, чтобы в каменистой почве вырыть норку. Немало сил было положено и самцом на поиски своей подруги, и не поздно ли прибыл он сюда сейчас, в сентябре, когда брачное время пауков давно закончилось. Но когда пауков мало и им так трудно найти друг друга, как тут не сказать банальную фразу, лучше поздно, чем никогда.

Самец чуток, зорок и осторожен. Неосмотрительное движение, и он прячется, но убегать от норки не желает, не хочет расставаться с тем, что досталось такими долгими поисками. Наконец его удается поймать в объектив фотоаппарата.

Теперь пора приняться за самку. Я беру зеркальце и направляю лучи солнца в норку. Но в ней ничего не видно. В это время самец решительно приближается к жилищу своей избранницы и начинает барабанить педипальпами по стенке норки. Этот прием мне хорошо знаком: тарантул вызывает свою подругу, но спуститься к ней не решается. По паучьему этикету вторгаться в жилище без спроса не полагается. Но хозяйка норы не желает показываться, а нетерпеливый самец продолжает стучать. Киноаппарат нежно стрекочет. Какой замечательный сюжет для съемки.

Что же будет дальше? Тарантул застыл, ждет. Ждем и мы. Внезапно с объектива киноаппарата падает крышка. Паук напуган и отбегает в сторону. Вот невезение!

Тогда я беру травинку и опускаю ее в норку. Иногда самка, считая, что к ней забрался непрошеный посетитель, пытаясь прогнать, выскакивает вслед за ней наружу. Но пока из норы никто не желает показываться.

Время тянется долго. Скучно. Наконец мы вскакиваем от неожиданности: из норки стремительно выбегает маленькая серая мышка, и прячется в кусты. Только теперь мы заметили вблизи норки белый кокон тарантула. Он был полон маленьких паучат, которым пришла пора выходить наружу. Почему хозяйка норы его бросила?

Мы раскапываем норку. Она пуста. Что же случилось?

Видимо, мышка забралась к паучихе, уничтожила ее, выбросила кокон наружу. А самец? Он, ничего не подозревая о произошедшей трагедии, продолжал без толку барабанить о край норки в напрасном ожидании своей подруги.


Роза ветров

Когда-то здесь, в очень засушливое время жизни пустыни, ветер гнал струйками песок, барханы курились песчаной поземкой и медленно передвигались и меняли очертания. Но прошли тяжелые годы засух, изменился климат, стали чаще перепадать дожди, барханы заросли растениями и сейчас застыли в немом покое, скрепленные корешками трав.

Я бреду по холмам, поглядываю по сторонам. В небе дружным хором славят весну жаворонки, пустыня покрылась зеленой коротенькой травкой, местами холмы ярко-желтые от цветов гусиного лука, местами там, где расцвели тюльпаны, будто в белых хлопьях снега.

На обнаженном песке я замечаю кругляшки, размером с горошинку. Они собраны кучками, хотя не соприкасаются друг с другом. Притронешься к такому кругляшку, и он тотчас же рассыпается. Никак не понять, кто и для чего их сделал.

Еще встречаются странные сооружения: небольшое скопление палочек и соринок в виде крохотного курганчика с зияющим на его вершине отверстием, затянутым тонкой нежной кисеей паутины. Кисейная занавеска — творение паука. Видимо, перезимовав, паук откопал свое убежище, теперь строит вокруг входа заслон от струек песка, но почему-то не стал дожидаться добычи — предпочел уединение. Сейчас в норке сыро, холодно, и заслон из тонкого материала — более подходящее сооружение, нежели обычная земляная пробка. Все же через кисею в темное подземелье проникают и солнечные лучи, и теплый воздух.

Песчаную, влажную от весенних дождей, почву легко копать походной лопаткой. Рядом с норкой я приготовил глубокую ямку, чтобы потом начать осторожное вскрытие всего сооружения по вертикали. В темном входе за сдвинутой в сторону дверкой неожиданно появляются сверкающие огоньки глаз и светлые паучьи лапы. Выброшенный наверх, большой, серый, в коричневых полосках и пятнышках паук несколько секунд неподвижен, как бы в недоумении, потом стремглав несется искать спасительный уголок. Я издавна знаком с этим обитателем песчаной пустыни и сожалею, что никак не соберусь испытать его ядовитость. Может быть, в необоснованном обвинении фаланг, бытующем в народе, повинны как раз эти светлые пауки.

На дне жилища паука — оно глубиной более полуметра — лежит недавно сброшенная линочная шкурка. Паук перелинял и теперь превратился во взрослого самца, стройного, с длинными ногами и поджарым брюшком. Во время линьки паук совершенно беспомощен и ради нее стоило закрыть свою обитель занавеской, предотвратив возможное появление непрошеных гостей.

Заботы у всех пауков одинаковы, курганчики над норками, сложенные из соринок, затянуты кисеей — все сразу принялись за линьку. Только одно странно. Какую бы я ни раскопал норку, всюду в ней одни самцы. Самок нет.

Я поглядываю на небо, на пустыню: большое красное солнце клонится к чистому горизонту. Вслед за ним медленно поворачивают свои белые с желтым сердечком лепестки тюльпаны, и полянка между холмами все время меняет свой облик. На песке мне по-прежнему попадаются таинственные катышки. Они, наверное, вынесены наверх каким-то землекопом, который занят или строительством своих хором или ремонтом старого жилища после долгой зимней спячки. Но возле катышков нет норок. Осторожно слой за слоем я снимаю песок лопаткой, но безуспешно. Загадка катышков меня заинтересовала, и я продолжаю поиски.

Иногда попадаются катышки, расположенные легким полукругом, направленным дугою на восток. Отчего бы это могло быть?

Солнце уже почти коснулось горизонта. Посинели далекие очертания пологих гор Малайсары. Пустыня потемнела. От застывших барханов протянулись синие тени. Сухая травинка, склонившись над гладким песком, вычертила полукруг — эту своеобразную розу ветров, свидетельство того, что здесь недавно гулял западный ветер. Вглядываясь в этот четкий полукруг, я невольно перевожу взгляд на катышки. Они расположились полукругом к востоку! Таинственному землекопу было легче выносить груз от своего жилища по ветру. Видимо, он не так уж силен и не столь легка его ноша. И тогда я догадываюсь, где должна быть норка, по катышкам вычерчиваю линию полукруга, провожу от нее радиусы и в месте их пересечения в центре предполагаемого круга осторожно снимаю песок. Расчет оказался верным. Передо мною открывается норка. В ее глубокой темноте, наверное, сидит тот, кто задал мне такую головоломку. Еще несколько минут раскопок, и через осыпавшийся песок выглядывают светлые ноги. Вдруг песок разлетается в стороны, и наверх выпрыгивает тот же светлый, с легкими полосками и пятнышками паук. В его черных выразительных глазах отражается красное солнце, коснувшееся краем горизонта.

Я с интересом разглядываю хозяина жилища. Это еще незрелая самка. Ей предстоит еще один-два раза линять. Она соскабливала ядоносными челюстями (они даже слегка притупились от такой непривычной работы) мокрый влажный песок, скатывала его в круглые тючки, обвязывала их нежнейшей паутинной сеткой и выносила наверх. Иначе и не поднять песок из норы. Я вглядываюсь в катышки через лупу и кое-где вижу остатки поблескивающей паутины.

Как часто натуралисту помогает случайное совпадение обстоятельств. Своей находкой я обязан сухой былинке, склонившейся над песком. Она вычертила розу ветров и помогла мне найти норку. Теперь я легко угадываю по катышкам норки и всюду в них нахожу незрелых самок, заметно уступающих размерами своей мужской половине рода.

День на исходе. Тюльпанчики сложили лепестки, закрыли желтые сердечки и стали похожими на свечки. Желтые цветки гусиного лука тоже сблизили венчики-пальчики.

Возвращаясь к биваку я думаю о том, почему убежище самок закрыто наглухо, а самцы все же оставили что-то подобное кисейной оболочке. Неужели потому, что самке предначертано продолжение рода и полагается быть более осторожной! Почему самцы созрели раньше? По паучьему закону они должны бросить свои насиженные жилища, в которых прошло их детство и юность, и приняться за поиски подруг.

Видимо, жизнь, особенно в пустыне, приспособлена к самым неблагоприятным обстоятельствам. Самцам предоставляется изрядный запас времени для поисков самок, и если сейчас здесь им и нетрудно повстречать теремки своих невест, то, наверное, в то далекое время, когда эти застывшие барханы струились от ветра песчаной поземкой, брачные поиски были не из легких и нередко заканчивались неудачей.

Утром, прежде чем отправиться дальше в путь, я снова обхожу барханы. И еще находка! Катышки песка выброшены из норы, как всегда, полукольцом, но на месте норки глубокая копанка, следы чьих-то лапок и длинного хвоста. Вблизи, на склоне бархана, возле норы сидит большая песчанка, долго и внимательно смотрит на меня, потом встает столбиком и, вздрагивая полным животиком, заводит мелодичную песенку. Ей начинает вторить другая, тоном выше, потом присоединяется третья. Трио получилось неплохим, и я сожалею, что не могу записать его на магнитофонную ленту.

Что же произошло с тарантулом? Внимательно разглядываю мельчайшие шероховатости на земле, распутываю следы. Потом раскапываю норку, вернее, ее остатки, выясняю, в чем дело. Бедный тарантул! Его выкопала и съела песчанка. Кто бы мог подумать, что этот распространенный житель пустыни, строгий вегетарианец, лакомится пауками. И судя по всему, у него в этом ремесле имеется навык. Песчанке давно известен секрет расположения норки среди выброшенного наружу скопления катышков, и она ловко, не тратя времени на поиски, проделывает узкую копанку. Быть может, песчанка — ловкая охотница за пауками и одна из немногих, постигших искусство добычи тарантулов. Интересно, появятся ли когда-либо тарантулы, которые будут предусмотрительно селиться подальше от колоний этих грызунов?


Родина паучат

Прикрыв ладонью глаза от яркого солнца, Алексей, егерь кордона, где мы остановились, всматривается в горы.

— Через день быть паводку, — говорит он.

Там, в горах, над синей стеной с белыми полосками снежников и ледников повисли громадные тучи. Они теснятся одна за другой, поднимаются кверху, темнеют с каждой минутой. Иногда вспышки молнии освещают это хаотичное нагромождение воздушных замков. Высоко в горах идет гроза!

— Через день наша речка выйдет из берегов и зальет полянки! — добавляет уверенно Алексей.

К вечеру космы облаков добрались и до тугаев пустыни, и редкие капли дождя упали на землю. Горы совсем исчезли за темной пеленой. Через день, как и предсказывал егерь кордона, речку не узнать. Мутная вода пенилась, кружилась водоворотами, несла мусор, кусты, обломки деревьев. Полянка среди развесистого лоха, на которой мы так любили отдыхать, закрылась водой. Когда же она освободилась, трава на ней исчезла. Все живое сгинуло из этого места.

Прошло еще несколько дней. Речка стала такой же тихой и маленькой, скрытой зарослями кустарников и трав. Глинистая полянка подсохла и покрылась глубокими трещинами. Я удивился тому, что ее уже заселили тугайные жители. Больше всего появилось серых пауков ликоз. Они забрались в глубокие трещины, образовавшиеся при высыхании наноса глины, и там, в темноте и сырости, стали выплетать коконы и откладывать в них яички. Чем не отличное укрытие для такого ответственного дела! Кое-где в трещинах обосновались и пауки-тенетники. Каждый завил себе паутинкой узкий участок трещины и сидит возле своей ловчей сети в ожидании добычи. Заметить такую сеть почти невозможно. Но рано утром на нее падает иней, и тогда она сверкает разноцветными огоньками и невольно привлекает внимание. В такое время паучок без дела, его тенета негодны, и он ждет, когда взойдет солнце, согреет воздух и высушит его сложное и нежное сооружение.

Для пауков ликоз сплести кокон и отложить в него яички — только полдела. Чтобы из яичек вышли паучата, необходимо еще и тепло. И как можно больше. Похудевшие пауки сидят на солнце возле трещин. Местами их очень много. Они выстраиваются рядками, настоящей шеренгой, как на параде, повернув коконы к солнцу. Разбойники не обращают друг на друга ни малейшего внимания. Хищнические наклонности и распри забыты. Все инстинкты подавлены ради главного — воспитания детей.

Я боюсь шевельнуться, тихо сижу возле пауков, обремененных потомством. Раздается далекий топот лошади, и пауков как не бывало. Все спрятались. Проходит минута, из трещины показываются сперва серые ноги, за ними сверкающие фонарики круглых глаз, потом весь паук с коконом. В стороне от дороги прогудел грузовик, и снова все мигом скрылись в спасительное убежище. Легкий поворот на походном стульчике, и армия осторожных мамаш вновь, будто по команде, исчезает. Как они чувствительны к сотрясению и осторожны! Какая мать не дорожит своей жизнью ради потомства? В коконе в желтых прозрачных яичках развиваются паучата. Скоро они покажутся наружу.

Проходит еще несколько дней, и на глинистой полянке уже появились счастливые матери. Они неузнаваемы. Все тело их покрыто массой крохотных копошащихся паучат и похоже на какую-то бугристую шишку. Паучихи отправляются путешествовать и скоро разбросают своих детей в джунглях трав и кустарников. Но на смену исчезнувшим появляются другие пауки и тоже принимаются готовить коконы.

Проходит месяц. Глинистая полянка подсохла, и трещины на ней стали глубже и извилистей. По-прежнему возле них сидят паучихи-мамаши и греют на солнце коконы. На полянке бегает заметно подросшее потомство — множество маленьких паучков. Не за ними ли, ради поживы, забираются в трещины черные сверчки, а в одном месте из паучьего притона выглянул пузатый жабенок.

Трудно понять, что здесь, на голом месте, нужно паучкам. Я беру зеркальце и освещаю солнечным зайчиком темные закоулки. Оказывается, у паучков важное дело, они приходят сюда ради того, чтобы сбросить свою ставшую тесной одежду. Линочные шкурки их всюду видны в укромных местах. Кто знает, может быть, это те самые паучки, которые родились здесь в коконах, заботливо опекавшихся осторожными матерями, и впервые в своей жизни увидали на том месте и голубое небо, и зеленые травы, и глинистую площадку, покрытую глубокими трещинами.


Неудавшийся фотоснимок

Саксаульник в пустыне Джусан-Дала (юго-западное Прибалхашье), близ могилы Керимбая — жалкий, реденький. Издалека он кажется густым, но сколько ни идешь, деревья расступаются в стороны и всюду только раскаленная пустыня.

Солнце, жаркое и ослепительное, казалось, замерло на небе. По белой иссушенной земле ветер носит обрывки засохших растений, позвякивает сухими коробочками с семенами, тонко посвистывает в редких ветвях саксаула. Качаются из стороны в сторону былинки, скачет перекати-поле, колышутся перед глазами миражи. В такое время трудно наблюдать за насекомыми.

На кончике веточки серой полыни раскачивается какой-то темный комочек и шевелится.

Лежа на земле, я разглядываю в лупу веточку. На ней, оказывается, большое сообщество маленьких красных клопиков с черными пятнышками. Какие они забавные! Похожие друг на друга, как капли воды. Толстые красные животики клопиков мягкие, а на черных головах поблескивают глаза. Клопики слабо шевелят усиками, едва перебирают ногами. Кое-кто из них пытается взобраться повыше, другие, наоборот, спуститься вниз. Это все один выводок: братья и сестры дружно вышли из яичек и сейчас набираются сил для будущей жизни. Тут же рядом на веточке находятся уже пустые оболочки яичек. Они располагаются правильными рядами и очень похожи на бочонки, аккуратно сложенные для хранения где-нибудь на складе. У каждого бочонка красивые ребристые бока и круглая, теперь уже откинутая в сторону крышечка.

Выход всего многочисленного семейства (а тут не менее полусотни клопиков) произошел, видимо, рано утром. В это ответственное время, когда маленькая помеха или механическое повреждение может нанести непоправимый вред народившимся младенцам, стояла тишина, и клопики все сразу покинули свое убежище. Теперь же им все нипочем, лишь бы пожарче грело солнце да скорее твердела красно-черная одежда. А то, что они все собрались на самом кончике полыни и далеко видны в своем ярком одеянии, неважно. Не зря клопики так заметно разукрашены. Очень уж они, наверное, невкусны и открыто об этом всех предупреждают.

Кучка клопиков — прекрасный сюжет для фотоснимка. Но когда так сильно качается от ветра верхушка полыни, не так-то легко сделать снимок при большом увеличении с маленькой диафрагмой и большой экспозицией. Впрочем, выход находится. Надо срезать веточку и воткнуть ее в землю. В таком положении она не будет вздрагивать от ветра. Веточка так тихо срезана ножницами, что осторожные клопики не почувствовали никакой опасности. Остается только воткнуть веточку в трещину. Нет, трещинка извилистая, узкая и глубоко не просунешь в нее веточку. Пожалуй, лучше воспользоваться аккуратным кругленьким отверстием чьей-то норки. Кстати, норка совершенно отвесна, и веточка ловко пришлась и закрепилась в ней. Теперь — скорее сменить объектив. Какие чудесные клопики в видоискателе зеркальной камеры! Налетел ветер, чуть шевельнул веточкой. Остается выбрать момент и, когда наступает затишье, щелкнуть. Но происходит что-то совершенно непонятное. Веточка вдруг начала погружаться в норку сама, сперва рывком, потом плавно, но непрерывно. Все пропало! Потревоженные клопики, не желая спускаться в страшное подземелье, засуетились и стали разбегаться во все стороны. Идиллия нарушена, и снимок не удался. Верхушка веточки, торчащая из норы, еще раз вздрогнула и остановилась.

Странно! Кто бы мог быть в этой норке? Осторожно тяну пинцетом веточку наружу. Она извлекается свободно, значит, никто ее не держит. Однако не могла же она сама туда упасть! Проверяю еще раз: опять поднимаю веточку, но легко, осторожно, чтобы таинственный обитатель темного подземелья не ощутил силы своего противника. Вот как будто он схватил веточку снова, крепко держит, не отпускает. Осторожно тяну веточку кверху.

Видно ли там что-нибудь в темноте? Пока нет, ничего не видно. Но заблестело несколько ярких огоньков — это глаза. Они уже совсем близко около выхода, рывок… И вместе с веткой наверх вылетает крупный паук! Он слишком поздно понял свою ошибку и сейчас сидит, широко расставив в стороны ноги, ошеломленный и одураченный!

Паук весь серый, с темными пестринками на ногах, черными полосками на груди, черной, как бархат, грудью и желтоватым брюшком. Это тарантул. Раньше я не встречал такого и теперь разглядываю с интересом. Надо скорее сфотографировать его. Но пока перевинчиваю у объектива дополнительные кольца, все куда-то неожиданно исчезает: ни паука, ни его норы. Что за наваждение!

Паук мог сбежать, притаиться в своей серой одежде где-нибудь совсем рядом и стать незаметным. Но куда пропала нора? Ведь не унес же он ее с собой? Уж не спутал ли я чего-нибудь? Нет, не спутал. Вот плоский камешек, около которого был тарантул, вот веточка серой полыни, бывшее убежище красных клопиков. Около нее должна быть и норка.

Приученный пауками и насекомыми к самым неожиданным обманам, я тщательно ощупываю землю руками и расковыриваю подозрительные места пинцетом. Поиски продолжаются недолго. Там, где была нора, вдруг открывается дверка. Она совершенно круглая, точно без малейшего зазора, закрывает отверстие, свита из плотной паутины, а сверху замаскирована вплетенными камешками и частицами почвы. Дверка слегка выпукла: так прочнее. Когда она закрыта, заметить норку совершенно невозможно. В одном месте крышечка прикреплена к стенке норы аккуратной и гибкой связкой.

Какое замечательное приспособление эта крышечка. Допустим, понадобилось пауку уединиться, чтобы спокойно поесть, отложить яички в кокон, или пришло время линять — закрыл дверку, и никто не помешает. Кончены дела, дверка открывается — добро пожаловать к хищнику в гости! И паук терпеливо ожидает, пока что-нибудь в поисках тени и прохлады не заползет к нему в нору.

Я чрезвычайно доволен: еще бы — такое не каждый день увидишь. Не беда, что снимок не удалось сделать, что паук скоро поумнел и теперь не желает хвататься за веточку. Раз есть одна нора, найдутся и другие. И через час, раскопав десяток нор, я становлюсь обладателем многих секретов паучьей жизни.


Умелый маскировщик

На каждом биваке почти всегда найдется что-либо интересное. У реки Урджар нам не повезло: выдался очень жаркий день. В тростниках и зарослях ив ныли комары-анофелесы. Муравьи-жнецы все до единого спрятались в гнезда, и даже неутомимые бегунки забрались в подземные убежища.

В лёссовой пустыне среди кустиков терескена я вижу затянувшуюся в редких нитях, ярко-красную, в белых полосках куколку какой-то бабочки. Мне хочется сфотографировать ее на цветную пленку. Но куколка не сразу попадает в поле зрения фотоаппарата, и вместо нее я вижу какую-то необычную сухую палочку. Палочка висит вертикально на аккуратно выплетенных круглых тенетах. На самой середине ее сидит небольшой серый, с забавными выступами и бугорками паук. Ниже располагается продольная полоска серой паутины, в которую вплетены остатки добычи, а выше — цепочкой небольшие, круглые кокончики, тоже переплетенные паутиной с остатками насекомых. Все вместе взятое: кокончики, паук, серая полоска — и было похоже на сухую палочку, торчащую среди выгоревших на солнце кустиков.

Такую оригинальную маскировку мне пришлось встретить впервые. Наверное, очень редки эти ловкие пауки-маскировщики, если раньше они не встречались. Такие обманные палочки встречались всюду. Они были и на месте нашей стоянки, и многие тенета мы разрушили, изрядно истоптав место вокруг бивака в поисках насекомых. Вот как долго держал нас в неведении паук-обманщик, если бы не красная куколка с белыми полосками.

Я вынимаю часовую лупу, препаровочную иглу и принимаюсь внимательно рассматривать искусное сооружение паучка.

Прежде всего надо выяснить, что находится в коконах. В самых нижних коконах, рядом с пауками, находятся недавно снесенные, слегка прозрачные, уложенные аккуратными рядами яички. Их немного, около полусотни. Паук кладет яички в таком количестве, чтобы кокон был всегда одинаковым, равным диаметру обманной палочки. В коконе, расположенном выше, находятся молодые паучки. Они только что сбросили белую линочную рубашку, совсем беспомощны и едва шевелят ногами. В третьем коконе — уже окрепшие паучата, черные, с белыми пятнышками, шустрые, быстрые. Они покидают родительский кров и расползаются в разные стороны. Часто третий кокон пуст или в нем всего лишь несколько запоздавших паучков. В четвертом и пятом коконах лежат только линочные шкурки. И так у всех пауков одинаково. Вся их большая компания живет по команде, посылаемой погодой и условиями жизни.

Молодые паучки уже расселись, некоторые осели возле родителей и среди травы раскинули свои крошечные паутинные тенета, выплетенные по всем правилам строительного искусства, перенятого от своих предков. Паучкам еще не скоро класть свои собственные кокончики. Быть может они еще перезимуют. Но на крошечной сети у каждого уже есть крошечная обманная палочка, выплетенная из паутины и остатков охотничьих трофеев. В центре этой палочки сидит и сам паучок.

Паутинная сеть — сложное и прочное сооружение. Ветер, капли дождя, проходящие мимо животные, да и попавшая в тенета добыча рвут нежные нити, и паукам приходится их все время чинить, а то и заново выплетать после того, как сооружен новый кокон. Почему?

Паучок всегда занимает положение в самом центре тенет. В это место со всех сторон сходятся нити, по которым паук следит за своей ловушкой, точно определяя положение попавшей в нее добычи. Первый кокончик выплетается в тенетах чуть выше центра. Но из-за каждого следующего кокончика, выплетаемого ниже первого строго по вертикальной линии обманной полоски, пауку приходится перемещать центр тенет и переделывать все сооружение заново. Сколько сделано пауком кокончиков, столько раз и реконструируется сеть. Сооружение сетей не составляет для паука больших хлопот. Материала для постройки тенет — тончайших паутинок — идет немного. Ну, и сам строитель в этом деле большой мастер.

Наступает вечер. Жаль, что знакомство с пауком состоялось поздно. Завтра предстоит путь дальше.

Рано утром наши полога серые: на них сидят комары-анофелесы. Я спешно раскладываю дымокур и прогоняю непрошеных посетителей. Пока на машину укладываются вещи и готовится отъезд, я спешу проведать пауков. Вот несколько замеченных с вечера и разрушенных тенет. С них коконы были сброшены на землю, или они повисли на одной-двух нитях. Всюду я вижу идеальный порядок, и на свежих, сверкающих на утреннем солнце нитях висят те же обманные палочки. Но остатки старой пряжи не брошены. Они скомканы и вплетены в ту самую полоску, которая похожа на сухую палочку.

К сожалению, определить паука и узнать его научное название не удалось. Может быть, это новый вид.


Паучий «разговор»

Конец марта. Голая серая саксауловая пустыня, синее безоблачное небо, теплые лучи солнца. Пустыня кажется безжизненной от истощения предшествующими засушливыми годами. Но так только кажется: вот пробудились муравьи-жнецы, ящерицы греются возле норок, боятся от них отойти, мечутся перебежками пауки-скакунчики. Видимо, нарушились какие-то механизмы, управляющие численностью этих всегда бодрых созданий, и вот сейчас, когда всюду так мало живого, их много как никогда.

Я внимательно приглядываюсь к паучкам. Небольшие, пучеглазые, коренастые, волосатые с крепкими коротенькими ножками, они невольно вызывают симпатию. Паучки все время в движении, будто не знают ни усталости, ни покоя. Самочки крупнее, светлее, глаза у них зеленовато-синие, как у самцов. Глаза! Какие они выразительные! Спереди два больших, будто фары на автомобиле. Два других поменьше — по бокам головогруди. И еще пара самых маленьких сверху на голове. Три пары глаз смотрят в разные стороны, даже назад, и паучки отлично видят на большом расстоянии. Иначе им, хищникам, и нельзя.

Нагляделся я на паучков и было потерял к ним интерес, да неожиданно заметил необычную парочку. Точно по следу самки, соблюдая приличную дистанцию в двадцать-тридцать сантиметров, пробирался самец. Иногда он, описав круг, останавливался сбоку, следя сверкающими на солнце глазами за своей спутницей. Но вот самка заметила преследователя, повернулась в его сторону, скакнула ему навстречу. Самец поспешно отбежал в сторону. Нет, он не глупышка, он знает законы своего племени, и поэтому недоверчив. В паучьем «обществе» нередко любовь заканчивается проявлением агрессивности самки, пожирающей своего избранника.

Потом неожиданно произошло то, чего я никогда не наблюдал у пауков. Самка запрокинулась на спинку, показав светлую нижнюю половину брюшка, и быстро-быстро замахала в воздухе всеми восемью ногами.

Самец внимательно следил за странным поведением незнакомки. Потом и сам стал размахивать светлыми и мохнатыми маленькими ножками у рта, но не как обычно, а из стороны в сторону, будто моряк на палубе корабля, сигналящий флажками.

Еще несколько раз оба паучка перебегали в отдалении друг от друга, повторяя те же движения. Я с нетерпением ожидал конца этого театрализованного представления, но игра неожиданно закончилась. Сближения не произошло. Самец остался на месте, а самка поспешно ускакала далеко в сторону.

Поведение обоих паучков было, без сомнения, частью ритуала ухаживания, очень сложного у пауков и специального для каждого вида. Но почему этот ритуал не был доведен до конца? Быть может, еще не пришла брачная пора, и паучкам полагалось побродить и подкормиться, или оба они принадлежали к разным видам и не подошли друг к другу, обменявшись взаимными опознавательными приветствиями.


Пробуждение

Паучок лежал на моей ладони без движения, жалкий и мокрый. Несколько минут назад я выколол его ножом из прозрачного льда, в который он вмерз во время легкомысленного путешествия в оттепель.

Дул пронзительный ветер. Небо, закрытое серыми облаками, казалось, опускалось все ниже и ниже. Пустыня, едва прикрытая клочьями грязного снега, тянулась до самого горизонта. Маленькая речка, закованная льдом, выделялась белой полосой среди желтой земли. На этом льду все время встречались разные пауки и насекомые.

Посмотрев на паучка в лупу, я было собрался его выбросить, но свершилось чудо: жалкий комочек очнулся, шевельнул одной ногой, другой, потянулся, как кошка, вздрогнул зеленоватым, покрытым нежной шерсткой брюшком и ожил от тепла ладони. Еще через несколько минут я потерял его. Должно быть, мой пленник спрыгнул.

Я иду обратно, рассматривая зеленый в мелких пузырьках лед. Вот и тот же самый паучок. Попал опять на холод, закоченел!

Теперь он стал как будто умнее. Не расстается с моей рукой. Отогрелся, и даже глаза стали сверкать ярче. Прыгнул, еще раз убедился, как холодно, и теперь не сходит с руки, бегает по пальцам.

В облаках показалось маленькое голубое окошечко. Сквозь него на землю прорвались лучи солнца, и сразу стало приветливо. Потеплело. Чем дальше, тем шире ледяная речка. Потом разошлась широким плесом. Кое-где поверх льда — талая вода. С каждым шагом насекомых и пауков все больше и больше: черных, желтых, серых, пестрых. Среди них и малютки, едва ли не меньше одного миллиметра. Не спеша ковыляют, размахивая длинным брюшком, разные жуки-стафилины, ползут сине-фиолетовые жужелички, желтые, черноголовые личинки какого-то жука. Повстречалась очень странная, почти черная бескрылая муха, наверное, житель зимней пустыни. Но какая загадка! Вся эта многочисленная братия устремилась в одном направлении, строго на запад.

Я внимательно вглядываюсь в крохотных жителей пустыни, пробудившихся в середине февраля, задолго до наступления настоящей весны. Может быть, все же ошибаюсь, и у каждого непоседы свой собственный путь? Но ошибки нет. Все до единого, будто сговорившись, ползут на запад.

Голубое окошечко смыкается тучами, исчезает солнце, и снова становится зябко. Пора поворачивать к машине. Обратный путь кажется короче. Паучок со мной, на руке, не желает расставаться с нею, будто нашел здесь долгожданную весну. И все же придется его опустить на землю. Не ехать же ему в город.


Обитатель нор

Серый и осторожный незнакомец, которого я не раз встречал в пустыне у норы большой песчанки, наконец открылся. Сколько же раз я пытался его изловить и рассмотреть! Сегодня он, как всегда, мелькнув в стремительном броске, скрылся в темноте жилища своей покровительницы. Чтобы выманить паука из норы, пришлось постучать палкой о стенки жилища песчанки. Прием удался. Невероятно осторожный и трусливый паук не выдержал, выскочил наружу, немного промчался и растворился в песке, пользуясь своей необыкновенной окраской. Осторожно я подкрался к этому месту, где исчез паук, и несколько минут, разглядывая каждую песчинку, наконец увидел его. Это был паук-невидимка, детище сухой песчаной пустыни. Его окраска удивительно точно гармонировала с песком.

Паук широко распластал в стороны ноги, прижался к грунту, чтобы скрыть свою тень и сделаться невидимым. Меня поразили его длинные ноги и очень тонкое тельце с крошечным брюшком. Осторожно я приблизился к нему с фотоаппаратом. Снимок сделать удалось, но, по-видимому, щелчок аппарата для повторного снимка испугал мою находку, и паук мгновенно переметнулся на другое место. С большим трудом я изловил его, чтобы потом показать специалистам. Он оказался новым видом и пока еще не описан в научной литературе. Но что оказалось на снимке? Почти чистый и ровный песок с едва-едва заметными очертаниями паука.


Мирное сожительство

По правой стороне горной речки проходит торная дорога. По ней прогоняют скот: весной — вверх в горы на летние пастбища, осенью — вниз на равнины и зимние пастбища. Правая сторона ущелья сильно выбита животными, и растительность на ней жалкая, зато левая — каменистая, без тропинок и дорог. Здесь нетронутый уголок природы.

Речка шумит, вода пенится, перекатываясь через камни, и не слышно, как по другой стороне дороги идут груженые верблюды, лавиной катится отара овец.

На берегу, среди гранитных валунов, в кустиках молоденького лавролистного тополя, на большой и отлично выстроенной правильными кругами паутине, висит крупный паук с ярко-белым крестом в черном ободке.

Для ловушки пауку непременно нужна в лесу полянка, а так как среди густой поросли дикой яблони, груши, шиповника, рябины и боярки ее нет, то чем плохо у ручья. У паука отличное обоняние и, видимо, немалый опыт жизни. Лишь я слегка подул на него, как осторожный хищник мгновенно проснулся, быстро перебежал по крепкой поперечной паутинке и спрятался среди листьев тополя. Тут у него укромное местечко на случай опасности.

В ловушке паука оказывается не один житель. По ней разгуливают маленькие паучата — дети большого тучного хищника. Они слишком крохотные, неопытные и беспечные, чтобы заметить мое появление. Обычно из коконов, отложенных вблизи ловушки, паучки разбредаются во все стороны, каждый живет на свой страх и риск, а мать не заботится о своем потомстве и не знает его. Мало того, по паучьему обычаю, все живое на тенетах следует уничтожать и поедать. У этого крестовика совсем по-другому.

Чем же занимаются малыши на тенетах своей матери?

Паутинные нити паука-крестовика покрыты липкой оболочкой. Пленниками паутины становится множество насекомых. Крупную добычу поедает хозяин. Мелкие грибные комарики, галлицы, маленькие цикады и другие малыши ни к чему грузному пауку и, как мусор, засоряют тенета. Зато с какой жадностью поедают их паучата, как они тщательно их высасывают!

Пока я разглядываю паучат, паук-крестовик успокаивается, неторопливо выползает из своего убежища, забирается на тенета и занимает обычное положение в самом центре, куда сходятся со всех сторон нити. Паучки не прерывают своей трапезы, продолжают лакомиться добычей.

Интересно, почему все остальные паучки разбрелись в стороны и сплели в лесу маленькие тенета, а эти живут возле родного гнезда. Впрочем, для всех на тенетах не хватило бы места.


Паучок-листоверт

Я сижу в тени большого лоха на вьючном ящике и привожу в порядок записи полевых наблюдений. Тугаи изнывают от зноя, а солнце такое яркое, что слепит глаза. Вокруг кипит разноликая жизнь. Она пульсирует всюду и во всем. Вот рядом со мною, на высоком листе широкого тростничка, примостился небольшой светлый, в мелких пятнышках и полосочках паучок-тенетник. Он бегает взад-вперед, волнуется, как будто что-то потерял и никак не может найти. Но вот закрутился на одном месте. Что это с ним, зачем так попусту тратить силы?

Но я неправ. Каждое движение паучка, оказывается, строго рассчитано, и не зря. Он занят делом, и на листике постепенно появляется белое прозрачное пятнышко, тончайший шелковый платочек из нежнейшей паутинной ткани. У паучка важное дело. Из брюшка появляется желтовая капелька и быстро растет. Через лупу видно, что в ней плавают крохотные, идеально круглые прозрачные шарики-яйца. Сперва я поглядывал на паучка между делом, краешком глаза, но когда я разглядел яички, отложил работу в сторону, смотрю, что будет дальше.

Паучок торопится, не отдыхает. Теперь он набрасывает над желтой каплей широкие петли рыхлой паутинной ткани. Потом она становится гуще и плотнее, в то время как жидкость высыхает и осаждается мельчайшим порошком на яичках.

Кажется, упорная работа заботливой самки закончена. Теперь яички тщательно упакованы, обложены рыхлым войлоком, прикрыты плотной тканью. Паучиха замирает на месте, чистит ноги, облизывает педипальпы. Ей пора отдыхать, а мне приниматься за дело.

Но через полчаса паучиха снова беснуется над своим детищем, затеяла еще что-то, протягивает нити над коконом, прикрепляя их к краю листика. Они прямы и натянуты, как струны, и, наверное, из-за этого листик слегка прогнулся. Нитей все больше и больше, листик постепенно складывается вдоль, почти совсем сомкнулся краями, образовав уютную каморку над коконом. Не беда, что нижние нити провисли. Они выполнили свое назначение, и самка убирает их.

Наконец, работа окончена, снова отдых. Теперь-то перестанет меня отвлекать. Но я ошибся. Неуемная строительница, быстрая и юркая, принялась за другую работу, начала сворачивать самый кончик листика. Вскоре из него получается небольшая трубочка, в нее и забирается хозяйка жилища, а сейчас, утомленная, спит.

Трогаю оплетенный кончик листа, из него стремглав выскакивает паучиха, падает на землю и отбегает в сторону. Я досадую на себя: зачем было попусту беспокоить труженицу? Как она теперь найдет обратно путь в свое жилище? Но моя тревога напрасна. Ветер шевелит травами, от них скользят по земле тени, и видно, как к тому месту, куда скрылась паучиха, тянется сверкающая паутинная нить.

Испуг маленькой хозяйки кокона недолог. Она мчится обратно, ловко взбирается по паутинке, быстро на ходу свертывает ее в клубочек (зачем после себя оставлять следы и пропадать зря материалу), а потом, добравшись до листика-домика, съедает свою, ставшую ненужной, дорожку.

Жара еще сильнее, солнце еще ярче, и тень от лоха, в которую я спрятался, чернеет больше. Немного досадно, что паук отнял столько времени. Но я успокаиваю себя: все же между делом удалось подглядеть за ним и открыть маленький секрет его жизни.


Адраспан

Едва я остановил машину, как почувствовал запах цветущего растения. Здесь цветет только один адраспан. Это небольшое ярко-зеленое растение с сочными листьями и крупными белыми цветами несъедобно, ядовито. Прежде казахи употребляли его в народной медицине против различных болезней. Сейчас оно пышно разрастается в местах перевыпаса, там, где овцами уничтожены пастбищные растения. Засуха ему как будто нипочем.

Вечерело. На адраспане резвились осторожные бабочки-совки. Не для них ли были предназначены белые цветы растения? Белый цвет лучше всего различим в темноте.

Я охочусь за совками. Они отлично видят меня и близко не подпускают. Присматриваюсь к растению, вижу, как на его стебле рядом друг с другом застыли две большие черные осы-сфексы и большая серая, в полосках, пчела-антофора. Все трое неподвижны, оказывается, мертвы. Догадываюсь, что это проделка цветочного паука-краба. Но где он сам — не вижу. Ну, конечно, притаился возле белого цветка, сам белый, с двумя белыми забавными шишечками на брюшке, торчащими в стороны, как будто маленькие рожки.

Паук приплел к белому цветку свое детище — плоский сверху и выпуклый снизу кокон. Он тоже белого цвета и незаметный на фоне растения.

Интересно узнать, что в коконе. Я пытаюсь его снять с растения. Но паук — вот смельчак! — рьяно бросается на меня, пытается укусить. С ним шутки плохи. Насекомые, например, гибнут от его яда мгновенно.

С трудом я отношу пинцетом самоотверженного защитника своего потомства и вскрываю кокон. В нем не менее сотни кругленьких, чуть зеленоватых и слегка прозрачных яичек. Представляю, какое было бы многочисленное потомство.


Добровольное заточение

Светло-зеленой паучихе, отшельнице-харакантиум, с длинными цепкими ногами и черными, как смоль, хелицерами, пришло время позаботиться о потомстве. Она заползла на вершинку невысокой лебеды, ловко стянула паутинными нитями широкие листочки, как бы сшила из них шар, внутри аккуратно выстлала его белоснежными шелковыми обоями и на теплой южной стороне своего отличного домика прилепила кучку кругленьких яичек. Заботливая мать обрекла себя на добровольное заточение. Она теперь не покинет своего жилища до тех пор, пока из яичек не выйдут паучата и, окрепнув, подготовятся вступить в самостоятельную жизнь.

Я фотографирую славный домик, потом (все же это коварство), вырезаю в нем большое, почти в полстенки, окошко. Паучиха в отчаянии, ее покой нарушен. Она мечется по своей разрушенной светелке, иногда выскакивает из нее, но, спохватившись, прячется обратно. С ожесточением набрасывается на муху, случайно присевшую отдохнуть на край домика, и не будь она проворна, ей бы несдобровать.

Но вот паучиха успокаивается и принимается за ремонт. Быстро и деловито плетет паутину от края и до края проделанной бреши, стягивает ее все больше и больше. Вот уже над окошком натянута отличная кисейная занавеска. Хозяйка домика забирается в предусмотрительно оставленную дырочку. Теперь она заделывает окошко изнутри. Проходит час. Домик отремонтирован, и в нем, наверное, обретает покой и сама строительница, самоотверженная защитница своего потомства.


Мирные соседи

Едва я начал подъем на крутую гору в ущелье, как заметил под небольшим кустиком боялыча, из-под которого выглядывали роскошные тенета паука агелена лабиринтика, осиное гнездо. Оно располагалось над самой ловушкой хищника и даже слегка касалось его краем. Подумалось: «Не может быть, чтобы оса-веспа и паук-агелана ужились вместе. Наверное, паук соорудил ловушку возле старого прошлогоднего гнезда. Осы строят свои сооружения со значительным запасом прочности и после зимы они кажутся почти свежими». Но когда я наклонился к кустику, из-за сот показалось полосатое брюшко осы, а за ним и сама хозяйка жилища. Вздрагивания крыльями и нервные подергивания брюшка говорили о том, что основательнице семьи не по душе мое любопытство. Паук же при моем приближении быстро скрылся в темноту своей длинной паутинной трубки.

Ни осы, ни тем более пауки никогда не пользуются старыми прошлогодними жилищами. Сомнений не оставалось: паук и оса жили рядом. Видимо, оба они начинали одновременно строить свои жилища, не подозревая о присутствии друг друга. Что поделаешь, не бросать же такие уютные домики, на которые израсходовано столько сил и строительного материала. Приходится мириться и привыкать к необычному положению.

Впрочем, пауку хоть бы что. Его тенета раскинуты широко во все стороны, и сам он сидит в трубочке, выскакивая наружу только для того, чтобы схватить случайно попавшую в ловушку добычу. Да иногда на ней любит понежиться на солнышке. Труднее осе: ее гнездо со всех сторон окружено паутиной, и нужна ловкость, чтобы пробраться мимо протянутых паутинных нитей. Тем не менее оса научилась лавировать среди тенет. Надо полагать, это искусство освоит и ее будущее потомство.

Поведением насекомых управляют не только одни инстинкты, но и личный опыт, навык. В этом меня убедил многолетний опыт натуралиста.


Паутина и законы физики

Сегодня посчастливилось: нашлось потаенное местечко с чудесными зарослями трав, свежих, не помятых, разукрашенных цветками. На небе — яркое солнце и его безжалостные палящие лучи, а здесь — глубокая прохладная тень.

Я еще не успел как следует устроиться, как вижу перед собой: на сухом и голом стебле бурьяна, книзу спиной, застыл в необычной позе паук размером с горошину. Мне хорошо знакома эта поза на вытянутых ногах. Так обычно делают пауки, когда готовятся к полету. Но куда ему, такому великовозрастному, отправляться в воздушное путешествие!

Погода же самая летная: на небе ни облачка, полное затишье, не шелохнутся травы, воздух поднимается дрожащими струйками, и от него колышется горизонт.

Все, что происходит дальше, занимает не более половины минуты. Паук отрывается от своей отчальной мачты, медленно и плавно взмывает в воздух и поднимается кверху. Паутины его не видно, летит он будто «по волшебному мановению». Я бегу за пилотом по склону холма, подскакивая, пытаюсь схватить его руками. Но он, будто издеваясь надо мною, легко и плавно скользит все выше и выше. Внезапно легкое, едва ощутимое движение воздуха рывком относит его в сторону, и в это мгновение я вижу, что от паука тянется горизонтально две нити. Одна большая, длиной почти в метр, сверкающая серебром, другая — около десяти сантиметров. Вертикально сверху от паука сверкает яркий пучок расходящихся в стороны тонких нитей. Как жаль, что слишком коротко было это видение и нельзя его запечатлеть на фотопленку! Медленно и плавно аэронавт набрал высоту, стал едва различимой точкой, исчез в голубизне неба, отправился в неведомое путешествие над высокими горами.

Принято считать, что по ветру расселяются паучки маленькие, большей частью вскоре после выхода из кокончиков, а тут в полет отправился совсем взрослый паук. Его полет сразу же поставил несколько загадок. Для того, чтобы держаться в воздухе, да еще подняться и лететь, надо иметь большую поверхность паутины. Паук держался на пучке длинных тонких нитей. Но расходящийся в стороны пучок нитей должен обладать особым свойством, препятствующим их слипанию, свойством отталкивания друг от друга. Они как будто несли одноименный заряд электричества.

И тогда вспомнились далекие школьные годы и опыты по физике с электроскопом. Две прилегающие друг к другу станиолевые пластинки, заряженные одноименными зарядами, расходились в стороны, отталкиваясь друг от друга. Потом всплыло еще одно воспоминание. Между ветками ивы паук растянул паутину и всю ее залепили зеленые черноусые комарики. Такая мелочь — не еда грузному пауку, а сеть почти испорчена. Комарику же не выбраться из сети. Каждая нить унизана мельчайшими липкими шариками. Они, как бисеринки, нанизанные на нить, расположены на строго равном расстоянии друг от друга. Каждый шарик тоже, наверное, несет крохотный одноименный заряд электричества, и поэтому отталкивается от соседних шариков и с ними не слипается. Паутина — сложнейшая система, и даже законы физики скрываются в его сложно устроенном паутинном аппарате.

Как бы интересно все это проверить при помощи специальных приборов и доказать правоту моего предположения.


Паучий остров

За железнодорожной станцией Чаганак, ведущей в город Балхаш, недалеко от длинного и узкого мыса, расположены три острова. Местные жители называют их «лесными», хотя в бинокль хорошо видно, что леса там никакого нет и есть только одни крохотные рощицы из лавролистного тополя. Возможно, давно лес и был, теперь же исчез. Или, быть может, в этом безлесном крае и крошечная рощица представлялась лесом.

Лесные острова я решил посетить на утлой разборной байдарке в очередной поездке на Балхаш. Времени было мало, приходилось его экономить, и мы промчались из города Алма-Аты до озера без остановок за один день. Наутро поднялся сильный ветер, по озеру побежали волны с белыми барашками, и мы, сетуя на то, что вчера проехали более трехсот километров, не посмотрев попутно интересные места, сидим на берегу и ожидаем погоды.

К полудню ветер как будто стал стихать, и мы, собрав байдарку, тронулись в путь. Ветер попутный, но чем дальше от берега, тем выше и круче волны, и когда большая волна, набегая сзади, поднимает корму, наше суденышко основательно зарывается носом в воду. Но вот и берег. Мы отчаянно гребем, не жалея сил, и вот наконец ступаем на берег.

Остров большой, почти в километр длиной. Едва мы причалили к нему, как неожиданно появился незнакомец. Он — житель Чаганака и сюда наведывается часто. Здесь у него и небольшая бахча, и моторка, и снасти для ловли рыбы. Он с недоверием смотрит на нашу байдарку.

— А что, если волна разыграется, как будете возвращаться обратно? — не без иронии говорит он. — Иногда по три дня дует ветер и даже на моторке приходится отсиживаться!

Растительный мир острова довольно разнообразен: тростниковые заросли, рощица разнолистного тополя, кусочек каменистой пустыни, пятно солончака, заросли кендыря, селитрянки, тамариска. Встречаются и редкие кустики саксаула.

Первое, что бросилось в глаза — это шкуры и кости сайгаков на зеленой лужайке. По словам рыбака, сайгаки заходили на острова и гибли от бескормицы: снег был очень глубок. Гибли на островах и подранки, ушедшие от преследования браконьеров. Зимою же громадное стадо пришло из Бетпакдалы в сторону низовий реки Или.

Я стал приглядываться к маленьким обитателям острова. Из-под ног во все стороны прыгают кобылки, кузнечики, но почему-то нет мелких птиц. На острове, судя по следам, оказывается, жила лисица и только недавно его покинула, наверное, переплыла на берег.

А вот и самое интересное. На почти голых скалах обосновались многочисленные молодые каракурты. Сейчас они в красивом цветастом наряде: черное брюшко украшено ярко-красными пятнами, отороченными белыми каемками. Находка ядовитого паука на острове казалась необыкновенной. Давно не встречал я этого хорошо мне знакомого обитателя пустыни. На материке он почти исчез. Пустыня нещадно эксплуатируется человеком, кое-где ее распахали под пашни, остальное же занято стадами овец. Канули в вечность случаи массового размножения этого паука, наводившие ужас на местное население. К тому же сказывается долгая многолетняя засуха. На острове этот опасный для жизни человека и его домашних животных паук сохранился и, судя по всему, чувствует себя отлично. Возможно, на остров не проникли его враги — осы-помпиллы и наездники. Каракурт мог свободно попасть сюда в молодом возрасте, отправившись путешествовать по ветру на паутинках. Благо, еды на острове хватало, одних комариков-звонцов масса.

Я брожу по острову, почти обошел его со всех сторон. Кажется, все интересное для этого уголка природы увидел, но случай преподносит сюрприз. На мыску голые кустики прошлогоднего кендыря сплошь увиты беспорядочными нитями паутины и белыми плотными, размером чуть больше наперстка, паучьими логовищами. Тут настоящая община благожелательно относящихся друг к другу хищников. Опять я встречаюсь с редким явлением общественной жизни пауков, до сего времени неизвестным для нашей страны. Все паучье население сидит по домам в глубине своих паутинных домиков. Яркое дневное солнце и ветер, видимо, предрасполагают их к лени. Я осматриваю логовища обитателей острова и всюду застаю толстых паучих. Кое-где в них мирно соседствуют самец и самка. Рисунок брюшка пауков, как мне показалось, однообразен, изображает что-то подобное кресту с двойными перекладинами и большим черным пятном на брюшке снизу. Но цвет и контрастность пауков изменчивы в широких пределах — от светло-серого до кирпично-красного настолько сильно, что если бы не постепенные переходы от крайних вариантов, можно было бы принять обладателей нарядов за разные виды.

Паучья компания живет по строгому распорядку: все ее население состоит из взрослых пауков. Все напитались, занялись или почти закончили брачные дела и скоро должны откладывать яички. Не без труда я нахожу один кокон. Но вопреки паучьему этикету, при нем нет родительницы и его охраняет самец. Я осторожно отталкиваю его в сторону палочкой, но он с самоотверженностью, достойной настоящего мужчины, пренебрегая опасностью, возвращается обратно.

На пути к лодке я продолжаю искать скопища общественных пауков, но нигде более их не вижу. Они поселились только в одном месте тесной и сплоченной общиной. Так видимо, легче жить.

Хозяин острова был очень удивлен тем, что остров населен ядовитыми пауками и долго не мог понять мои объяснения, почему столь грозный и смертельно опасный паук до сих пор никого не тронул и не показал своего присутствия. Теперь он, послушавшись меня, обязательно будет спать под марлевым пологом.

На воде, ритмично размахивая веслами, мы рассуждаем о том, чем этот остров оказался интересным: «Пожалуй, каракуртом!» — говорит мой спутник. Он их увидел впервые в жизни.

Я с ним молча соглашаюсь, хотя думаю, что очень интересна также и колония больших общественных пауков, живущих в полном согласии друг с другом.


Каракурт и башня Бурана

В предгорьях Киргизского Алатау, недалеко от города Токмак, на обширной подгорной равнине, среди раздольных полей и степей, далеко со всех сторон видна высокая башня. Она слегка овальная в диаметре в направлении с востока на запад, в высоту около пятидесяти метров, в основании метров десять, круглая, стоит на гранитном фундаменте, сложена из жженого кирпича. Только кирпич не такой, как теперь, а плоский, квадратный. В нем видны многочисленные включения мелко раздробленного кварца. Основание башни восьмигранное, и на каждой грани находится что-то похожее на замурованное окно. Кверху башня слегка сужается. Восточная стена башни тоньше, западная — толще, хотя она подвергалась большому действию непогоды и заметно разрушилась. Башня выложена своеобразным орнаментом.

В одном месте над восьмигранным основанием, в пяти метрах от земли, находится маленькое окошечко. Добраться до него можно только по приставной лестнице. Из окошечка идет ход на винтовую лестницу, которая располагается в центре башни и, совершая один полный оборот, кончается на самой вершине.

Лестница узкая, полуобвалившаяся. Раньше ее ступеньки были выложены карагачевыми досками, от которых остались лишь следы. Кирпичные стенки винтовой лестницы отполированы руками многочисленных посетителей.

Высокая башня называется Бурана. Это минарет, построенный около тысячи лет назад. Вокруг Бураны хорошо заметны следы крепостного вала. Он имел четырехугольную форму и был окружен снаружи глубоким рвом, по-видимому, заливавшимся водой. Бурана находится в восточном углу крепостного вала. Рядом с Бураной расположен небольшой курган. Городище использовалось как укрытие для местного населения при набегах кочевников, и сама башня, возможно, служила не только для религиозных целей, с нее наблюдали за неприятелем, а при нападении метали в него стрелы.

Какое отношение имеет каракурт к этому памятнику старины?

Давно минули времена, когда у крепостных стен Бураны происходили кровопролитные сражения. Много поколений сменилось с тех пор, стала неузнаваемой жизнь, и о прошлом у местного населения сложилась такая легенда.

Когда-то в этих местах жил богатый человек. Но он не был счастлив. Его дети один за другим погибали от укуса каракурта. Богатый человек или, быть может, его далекие предки, чем-то разгневали бога. Когда у богача остался в живых один, самый младший сын, и была построена башня. На ее вершине все лето, никуда не отлучаясь, и жил ребенок. Однажды служанка, ухаживавшая за ним, принесла земляники. В ней оказался каракурт. Высокая башня не помогла. Богач потерял последнего сына.

О Буране пишет в своих воспоминаниях первый казахский ученый Чокан Валиханов, путешествовавший в этих местах 120 лет тому назад. Ему рассказали следующую легенду, в общем, мало отличающуюся от приведенной выше.

Когда-то давным-давно тут был город, и жил тут манап, а у него родилась дочь-красавица, ну, он и спросил ученых людей, что с ней будет. Те сказали, что умрет она от каракурта. Ну, манап и велел, — продолжает муфтий, — построить высокую башню, наверху там и жила его дочь. Только не помогло это. Кому уж как умереть, тот так и умрет, не помогла и башня, принесли раз ей плодов, да недосмотрели, а там был каракурт, укусил ее, она и умерла.

Сейчас старинная башня считается архитектурным памятником, и о ее сохранности беспокоятся местные власти.

Разглядывая башню, я заметил на ее стенах глиняные гнезда осы-сцелифрона. Поскольку вблизи нет скал, на которые можно было бы крепить свои постройки, Бурана оказалась для этой осы — парализатора пауков — чем-то вроде каменной горы.

Легкий гул крыльев невольно заставил меня насторожиться. Оказалось, что в основании башни на высоте пяти метров, около одной из небольших трещин, находится значительное скопление оживленно снующих насекомых. Они постоянно подлетают сюда и отсюда же стремительно взлетают в воздух. Пришлось немного забраться повыше, чтобы узнать, что это за насекомые. Они оказались самыми настоящими домашними пчелами! Когда-то с пасеки сбежал рой, поселился здесь и превратился в большую пчелиную семью. По-видимому, в восьмигранном основании Бураны находится помещение, и следы искусно заложенных окон не случайны. Пчелы проникли через трещину в комнату, расположенную в основании башни, понастроили там соты и живут дикой жизнью, выкармливая деток. Быть может, уже не один рой вылетел отсюда, вот и на другой стороне башни около другой трещины тоже видно скопление пчел.

Оказавшись на воле, пчелы, если только их рой упущен пчеловодами, занимают самые разнообразные пустоты, в том числе не минуют памятники архитектуры. Мне вспомнилась журнальная заметка о том, как на главной площади г. Ричмонда в штате Вирджиния в США, при реставрации памятника генералу Ли, из ноздрей статуи коня вылетели пчелы. Из бронзового улья реставраторы добыли сто пятьдесят килограммов меда. Судя по всему, большая пустота внутри Бураны приглянулась сборщицам цветочного нектара.

Интересно бы посмотреть, что находится внутри башни. Может, там расположен своеобразный мавзолей, в котором сохранились какие-нибудь предметы, представляющие ценность для археологии. Интересно было бы взглянуть и на то, как там устроились пчелы.

В одном из углублений поселились удоды и мелодичным посвистом нарушают тишину башни. Вокруг же царит новая жизнь, трактора пашут колхозную землю, с грузовиков, везущих на полевые работы людей, раздаются веселые голоса и песни.

Мне следовало бы рассказать археологам о своих наблюдениях. Но так случилось, что я вскоре уехал из Киргизии, хотя про Бурану и не забыл, и лет через восемь, в 1962 году, опубликовал этот очерк в Алма-Ате в журнале «Простор». Думалось, что об очерке узнают археологи и попытаются проверить мои предположения.

Прошло еще восемь лет, и вот передо мною заметка, напечатанная в газете «Известия»: «Интересное открытие сделали киргизские археологи, расчищая основание известного архитектурного памятника в Чуйской долине Киргизии — башни Бурана (XI–XII века). Вскрыв трехметровый слой земли, археологи обнаружили под башней восьмигранный мавзолей со стенами, орнаментированными фигурной кладкой кирпича. Другое здание — круглое с порталом — обнаружено в двадцати метрах от башни… По предположению ученых, находка дает основание решить давнюю загадку о нахождении Баласагуна — древней столицы государства Караханидов, которое объединяло всю Среднюю Азию и Восточный Туркестан до нашествия татаро-монгольских орд»[6].

Я рад тому, что все же археологи добрались до мавзолея, скрытого в основании башни Бураны, хотя, благодаря пчелам, сделать они это могли значительно раньше.


Фаланги

Иногда старые и ошибочные представления существуют очень долго. Когда-то фаланг считали сильно ядовитыми. Да и сейчас многие ни за что не поверят тому, что фаланга совершенно не опасна. Впрочем, сама внешность фаланги не внушает доверия и способствует упрочению такой репутации.

Помню, мое знакомство с фалангой произошло в Узбекистане. Путешествуя на велосипеде, я высоко забрался на холмы, так что вся пустыня оказалась внизу перед моими глазами. На обратном пути в лицо бил горячий ветер, облегчая немного ощущение жары. Внезапно перед велосипедом выскочила большая фаланга. Желтая, мохнатая, похожая на паука, она стала быстро перебегать дорогу. Если бы я проехал здесь на мгновение раньше, колесо раздавило бы ее. Очевидно, приняв все случившееся за нападение, фаланга резко остановилась, повернулась в мою сторону, подняла кверху два длинных ногощупальца и угрожающе защелкала сильными челюстями.

Осторожно я придавил фалангу к земле. Это был крупный экземпляр, длиной около двенадцати сантиметров. Тело фаланги состояло из большой мускулистой головы, относительно слабенькой груди и безобразно толстого, как мешок, брюшка. Впереди головы, как кинжалы, торчали две пары длинных темно-коричневых челюстей, вооруженных острыми шипами. К груди причленялись четыре пары ног, торчал ряд беловатых отростков, которые, судя по всему, на ходу касаясь земли, видимо, служили осязательным или обонятельным органом. Вся фаланга была серовато-желтая с небольшой темной полоской вдоль брюшка.

В городе, вооружившись препаровочными иглами, под бинокуляром я тщательно отпрепарировал челюсти фаланги и убедился в том, что никаких ядовитых желез у нее нет и в помине.

В Советском Союзе насчитывается около семидесяти видов фаланг. Все они — жители жарких сухих пустынь, животные ночные, прячущиеся на день в различные теневые укрытия вроде нор, щелей, под камни, в трещины почв. Фаланги — хищники, питаются насекомыми и пауками. Умертвив добычу, фаланга отрыгивает на нее желудочный сок, после чего засасывает уже переваренную пищу в виде полужидкой кашицы.

Больше всего фалангами изобилуют пустыни Средней Азии. Особенно много фаланг я встречал на обширных такырных пространствах близ Телекульских озер в пустыне Дарьялык. Здесь шофер экспедиции, городской житель, ни разу не видавший пустыни и много наслышавшийся о ней всяких страхов, заслужил особенно большое внимание фаланг. Однажды фаланга забралась ему на голову, и кепка с нею была мгновенно брошена в костер. Потом фаланги каким-то образом стали проникать в его брюки. Каждый раз извлечение их сопровождалось большой паникой. Потом выяснилось, что причиной необычной симпатии фаланг к нашему водителю были его, в то время модные, длинные и широкие брюки, заметавшие на ходу с поверхности земли фаланг.

В этой местности фаланги оказывались всюду: забирались под пологи, в одежду, проникали даже какими-то неведомыми путями на самый верх тента грузовика. Но никто из участников экспедиции не был отравлен, а здоровье шофера, поплатившегося за свои длинные брюки несколькими укусами, было отменным.

Поговаривают, что фаланги — любители трупов. Но никто этого не видел и не наблюдал: подробности жизни фаланг для нас неизвестны. По всей вероятности, подобная черта, приписываемая фалангам, вымышленна. Где в пустыне могут быть трупы, когда так много всяких санитаров вроде орлов, сипов, воронов, коршунов, волков, муравьев, жуков-трупоядов и многих других любителей мертвечины. А между тем на этом безосновательном предположении считается, что челюсти фаланг заражены трупным ядом, который вызывает неизбежное заражение после укуса. Фаланга же, как и большинство всех членистоногих, очень чистоплотна и после еды тщательно и долго занимается туалетом. Оказался неядовитым и желудочный сок, отрыгаемый на добычу.

По-видимому, в громкой известности фаланги как ядовитого животного повинно несколько обстоятельств. Отталкивающая внешность и дерзость фаланги, несомненно, одна из главных причин. Затем фалангу путают с другими ядовитыми животными — скорпионом, тарантулом и каракуртом. Об этих членистоногих большинство имеет самое приближенное, а подчас и искаженное представление. Так, по неведению, и укоренилось ошибочное мнение о фаланге, существующее до сих пор.


Ответственное дело

В красных горах пустыни Богуты после жаркого дня какая-то небольшая птичка всю ночь напролет пела странную однообразную песню. Не знал я ночной птицы-певуньи и, кто она, не мог догадаться. В этой безжизненной местности встречались только одни каменки-плясуньи. И еще один звук мешал спать душной ночью. Недалеко от бивака кто-то старательно и беспрерывно поскребывал землю.

Утром я пошел осматривать редкие кустики мелкого саксаула, но нигде не встретил нарушителя ночного покоя. Может быть, это какая-нибудь особенная, очень редкая и еще неизвестная для науки птица? Зато на небольшом откосе, совсем рядом с палаткой, виднелся свежий маленький холмик кем-то выброшенной земли. Интересно, кто здесь копался ночью?

Осторожно лопаточкой я принялся вскрывать ход. Красная почва вся заполнена мелкими камешками, прочно сцементированными друг с другом. Досталась же кому-то тяжелая работа! Небольшая горка сантиметров через десять закончилась пещеркой. Там шевелился кто-то желтый и мохнатый. Как будто медведка! Но откуда ей быть здесь, в царстве зноя и сухости. Осторожно пинцетом я вытащил на свет обитателя норки. Да это фаланга! И в очень странной позе. Ноги ее задраны кверху над спиной. С них постепенно сходит чулочная старая кожица.

Пришлось засадить находку в большую пробирку. Интересно проследить, как фаланга будет дальше линять. Но пленница не смогла завершить начатое дело до конца и погибла в позе полной беспомощности с поднятыми кверху ногами. Не зря фаланга копала такую просторную и хорошо защищенную норку. Линька в ее жизни была ответственным событием и должна была происходить в абсолютном покое.


Дерзкая фаланга

Фаланги удивительно дерзки и обладают безрассудной смелостью. Если фаланге при встрече с кем-нибудь: жуком или мышью, собакой, лошадью или даже верблюдом — почудился враг, она смело бросается в атаку. Смелость фаланги, ее отталкивающая, если не сказать, злобная внешность, действуют безотказно, и противник отступает или даже бросается в бегство. Фаланга же, воодушевленная своим подвигом, будет гнаться за преследуемым животным, продолжая демонстрировать свою неустрашимость. Я знаю случай, когда фаланга гонялась за обезумевшим от страха человеком, который случайно топнул возле нее ногой, желая прогнать.

В одну поездку я захватил с собой парочку белых мышей. Интересно было проверить, отразится ли на здоровье этого крошечного красноглазого создания укус фаланги. Ареной встречи, была выбрана стеклянная трехлитровая банка. Фаланга не заставила себя ждать и мгновенно без видимой причины напала на мышку, укусила ее за ухо, потом за нос. Миролюбиво настроенная мышка вначале не распознала, в чем дело, почесала ухо, помыла мордочку, приподнялась на задние ноги, обследуя свое новое помещение. Между тем фаланга была начеку и снова бросилась на мышку, крепко обхватила ее тело ногами и нанесла ей несколько укусов. Мышка и фаланга переплелись в один трепещущий клубок, и когда он распался, я увидел на брюшке фаланги большую прозрачную каплю крови. Досталось все же нахалке от мышки. Фаланга больше не стала нападать на свою противницу, оценила ее силу. После схватки фаланга осторожно взобралась по стеклянной стенке и выскочила наружу.

Видимо, в боевых схватках фаланга привычна к ранениям, во всяком случае, на следующий день на ее полном брюшке не осталось никаких следов.

Потом в ту же стеклянную банку я подбросил к фаланге крупного южнорусского тарантула. Доля секунды, и оба бросились друг на друга. Паук попытался схватить своего противника мощными хелицерами. Но молниеносный бросок опередил его намерения, зазубренные челюсти схватили паука посредине хелицер, оружие тарантула было нейтрализовано, и он оказался побежденным. Не медля ни секунды, фаланга принялась поедать содержимое груди своей добычи, потом принялась за ноги. Казалось, она не особенно торопилась, но ее челюсти работали безостановочно. Между ними появилась жидкость — своеобразная смазка. Через час от паука остались только кончики высосанных ног.


Голодная фаланга

Термометр в тени показывает тридцать семь градусов. При такой температуре песок накаляется до восьмидесяти градусов, на нем можно печь яйца, а ноги жжет через подошвы ботинок. К довершению всего безветренно.

Скорпионы, излюбленным укрытием для которых служили валежины, убрались из-под них в заблаговременно вырытые норки. И только одним фалангам жара, казалось, была нипочем. Они прятались под сухие стволы саксаула, лежащие на земле, в страшной жаре пережидали день, чтобы, как обычно, ночью носиться по пустыне в поисках добычи. Одной посчастливилось, она так наелась, что брюшко ее превратилось в овальный шар размером с грецкий орех. В таком положении трудно найти подходящую щелку, и разомлевшая от обжорства фаланга не стала себя утруждать поисками убежища и просто устроилась в тени.

Сейчас, в разгар самых жарких летних дней, появились маленькие фаланги, крошечные, не больше таракана-пруссака. Они невероятно быстры, и поймать их пинцетом не удается. Приходилось, пренебрегая страшной молвой, утверждающей за этими созданиями опасные свойства, ловить малышей рукою.

Фаланги постарше, размером с черного таракана, медлительней и степенней своих младших собратьев, из убежища выбираются неохотно, но пинцет, протянутый к ним, воспринимают как врага, быстро и угрожающе подскакивают к нему в расчете испугать противника. Совсем большие фаланги ведут себя независимо. Пощелкивая острыми, почти черными зазубренными челюстями и, подняв кверху мохнатые, покрытые золотистыми волосками ноги, всем своим видом показывают намерение драться и отстаивать свои права.

Я бросил в большую банку двух среднего размера фаланг и поразился неожиданной быстрой реакции той, у которой брюшко было тоньше. Она мгновенно, за какую-нибудь долю секунды, напала на свою соседку, ловко вцепилась челюстями в ее горло, если так можно назвать ту часть головы, которая расположена книзу под мощными челюстями и где расположен один из мощных нервных узлов. Маневр оказался ловким и расчетливым. Несчастная жертва не успела предпринять меры обороны и, поникшая, отдалась во власть своей победительницы. А та немедля энергично заработала челюстями, принявшись уплетать свою добычу, попеременно двигая вперед и назад правыми и левыми челюстями, как заведенным механизмом, быстро расправилась с головой, а затем с неменьшим усердием принялась и за брюшко. Вскоре от добычи остались только одни кончики ног, а брюшко удачливой фаланги заметно увеличилось в размерах.

Короткая и быстрая расправа, учиненная над своим соплеменником, поразила меня. Я не подозревал, что этот очень активный хищник может с таким рвением и ловкостью заниматься каннибализмом. Тогда, желая еще раз испытать свою пленницу, я подбросил ей такую же, но с полным животиком фалангу. Сейчас, думал я, обжора мгновенно разделается с моим приношением.

Но я ошибся, мой подарок остался без внимания. Не проявляя никакой враждебности, фаланги принялись бегать по просторной стеклянной банке в поисках выхода из заточения.

Неожиданный финал опыта меня обескуражил. Когда фалангу мучает голод, она способна съесть кого угодно, лишь бы добыча была по силам. А может быть, побежденная фаланга относилась к другому виду? Но я хорошо знал эту фалангу, называлась она галеодес каспиус и была самой распространенной. Впрочем, быть может, этот вид распадался на несколько совместно обитающих и враждующих между собою рас.


Мнимый самоубийца

Попробуйте в пустыне перевернуть несколько камней. Сколько под ними окажется разнообразных жителей! Большим скопищем спрятались на день уховертки. Очутившись на свету, они, совсем как скорпионы, замахали своими клещами и стали разбегаться в разные стороны. Гладкие мокрицы уползают тихо, стараясь ускользнуть в какую-нибудь щелочку. Жужелицы стремительно бросаются в заросли трав, угрожающе раскрыв свои острые челюсти. Спокойны жуки-медляки. Лишившись убежища, они некоторое время как бы раздумывают, потом нехотя плетутся искать новое пристанище. Но если побеспокоить такого медляка, то он не спеша поднимет как можно выше задний конец туловища, низко наклонившись вперед и приняв такую смешную позу обороны, надолго замрет. Серо-желтые, мохнатые, с голым брюшком фаланги, застыв на долю секунды в нерешительности, бросаются наутек, пощелкивая своими зазубренными челюстями.

Чаще всего под камнями встречаются скорпионы. Рядом с ними не увидеть насекомых. Еще бы! Скорпион никого возле себя не терпит. Днем он спит, уложив сбоку туловища свой длинный хвост с ядоносной иглой, ночью же отправляется странствовать. Но бывает, что и ночами он домоседничает, сидит в убежище, карауля тех, кто неосторожно заберется под занятый им камень. Днем скорпион спит так крепко, что, оказавшись под открытым небом, десяток секунд не пробуждается. Но горячее солнце и яркий свет будят его. Тогда засоня мгновенно поднимает хвост и несется со всех ног искать новое убежище, размахивая смертоносным оружием.

Чем жарче дни и теплее ночи, тем оживленнее жизнь обитателей тенистых закоулков пустыни. Не проходит ни одного дня, чтобы скорпионы не напоминали о своем существовании. То забредут в снятый с ноги ботинок, то запутаются в одежде, то окажутся в чайнике. Но чаще всего скорпионы заползают под спальный мешок, и утром, когда убирается постель, непрошеные посетители в панике разбегаются во все стороны. В такое время опасно спать без марлевого полога, забравшийся в постель и случайно придавленный скорпион непременно ужалит.

Вначале я загонял скорпиона в ружейную гильзу, а оттуда сбрасывал в банку со спиртом. Но вскоре банка оказалась заполненной, и мне некуда было девать свой улов. Тогда кому-то пришла мысль устроить со скорпионом опыт.

Кто не слышал об этом широко известном в народе эксперименте, когда скорпиона помещали среди огня! Мы решили его повторить. Расчищенную площадку, диаметром около одного метра, обложили со всех сторон горящими углями. Свежий ветерок раздувает угли, и они сверкают красными огоньками. В центр круга из гильзы вытряхнут скорпион. Очутившись на свету, он несколько мгновений неподвижен. Почуяв свободу и подняв кверху боевое оружие, скорпион поспешно понесся искать тенистый уголок. Но на пути горящие угли. Наткнувшись на них, он резко свернул в сторону, еще быстрее побежал и… снова горящие угли. Движения скорпиона становятся лихорадочными, он мечется из стороны в сторону, но выхода нет. Еще быстрее взмахи хвоста, ядоносная игла царапает тело и бьет по груди и голове. Потом несколько конвульсивных движений, и скорпион мертв. «Вот это да!» — с восхищением говорит шофер Володя и, переворачивая палочкой мертвого скорпиона, с любопытством разглядывает «самоубийцу».

Володе нравится этот опыт, и он, забавляясь, пускает в круг добрый десяток скорпионов. Возбужденные пленники размахивают хвостами, колотят ими друг друга. Их ядовитые иглы не прокалывают твердый панцирь и скользят по телу, как копья по латам, уколоть друг друга скорпионы неспособны. Не поэтому ли они избегают нападать на насекомых, обладающих крепким панцирем, а выбирают добычу помягче? Да и возможно ли, чтобы скорпион сам лишал себя жизни. Для животных самоубийство невозможно.

Так зарождается сомнение и начинаются поиски истины.

Прежде всего необходимо убедиться, чувствителен ли скорпион к собственному яду. У десятка скорпионов, усыпленных хлороформом, отрезаются иглы вместе с ядовитыми железами и размываются в воде. Настой мутновато-белой жидкости в шприце. Маленькая капелька настоя, впрыснутая жуку-медляку, вызывает мгновенную гибель. Не только медляк чувствителен к яду, все насекомые быстро умирают от этой жидкости.

Но как ее впрыснуть скорпиону? К нему не подступишься! Приходится делать маленький станочек, к которому привязывается скорпион. Каково теперь ему придется от собственного яда!

Жидкость не оказывает на скорпиона решительно никакого действия. Может быть, мала доза? Но и доза от пяти скорпионов не убивает подопытного. Впрочем, эксперимент еще недоказателен. Ведь яд использовался не собственный. Надо ввести яд, принадлежащий испытываемому скорпиону. Тогда игла скорпиона, привязанного к станочку, осторожно погружается в нежную кожистую складку между члениками тела и сильно сдавливается пинцетом. Обычно после этого приема из иглы всегда показывается капелька прозрачного яда. Но и этот способ не вызывает отравления! Чтобы быть уверенным, я много раз повторяю кропотливые эксперименты. Нет, скорпион нечувствителен ни к собственному яду, ни к яду своих родичей, в этом не может быть никакого сомнения.

Чем же вызвана смерть скорпиона?

Опять раскладываем круг из горящих углей, вытряхиваем в центр круга скорпиона. У него отрезан кончик ядоносной иглы. Ядовитый аппарат — вместилище ядовитых желез, цел. Операция не приносит существенного вреда, скорпионы без иглы превосходно живут долгое время так же, как и с иглой. Но такое оружие негодно, оно тупое и неспособно проколоть даже самого мягкого паука. Оказавшись в кругу углей, скорпион мчится вперед и обжигается. Бросается в другую сторону и вновь получает ожог. Лихорадочные движения, размахивания хвостом ускоряются. Еще несколько бросков, несколько ожогов — и скорпион мертв.

Так вот откуда эта молва о самоубийстве, в которую столько веков верил человек! Несчастный скорпион просто гибнет от теплового удара и от ожога.

— Вот вам и самоубийца! — разочарованно замечает шофер Володя, внимательно следивший за моими экспериментами.


Под тенью облаков

Горячая ослепительная пустыня полыхает миражами, сухой, обжигающий ветер несется над ней, поднимая облачка пыли. Казалось, все замерло, спряталось. Лишь неумолчно кричат цикады, и их звонкая, сверлящая песня действует на нервы. Если бы не этот ветер, еще можно терпеть жару. Но он попутный, и в машине несносная духота. Пожалуй, лучше остановиться, растянуть тент и отдохнуть под ним в тени.

Но как-то неожиданно на светлой пустыне появляются темные, почти синие пятна. Это тени от редких облачков. Одно пятно впереди, совсем близко. Оно мчится прямо по дороге, по пути. Немного газа, и мы догоняем тень, забираемся в нее и путешествуем под ее защитой. Сразу стало легче, прохладней. В тени перестали петь цикады. Они теперь провожают нас вместе с тенью молча, замерев на кустиках боялыча и полыни. А вокруг, как и прежде, сверкает горячее солнце.

Иногда облачко будто бежит быстрее, иногда медленнее. Но счастье наше недолгое. Тень уходит в сторону и опять — духота, ослепительный свет и скрипучие крики цикад. Вот впереди появляется другая тень, от другого облака, и мы вновь спешим в нее забраться, как под зонтик. Никогда не приходилось путешествовать под тенью облаков, и погоня за ними кажется такой забавной.

Ровная дорога отклоняется в сторону, и теперь прощайте облачка, нам с вами не по пути и незачем перегревать мотор, пора сделать до вечера остановку да попутно вскипятить чай, утолить жажду.

Скучно сидеть под тентом, надо решиться прогуляться по знойной пустыне. Быть может, не все замерло и что-нибудь есть живое. Здесь нет цикад, зато раздаются странные птичьи крики светлокрылой кобылки-пустынницы. Она единственная способна вынести такую жару. Хотя самки забираются в тень кустиков, а самцы взлетают в воздух, совершая замысловатые зигзаги: в воздухе не так жарко, как на земле.

Я долго хожу за одной кобылкой. Она не желает улетать с облюбованного места. Это ее территория. Лишь один раз уносится далеко к кустикам саксаула, но вскоре же возвращается обратно.

Иногда над кустиками с жужжанием медленно проплывает большая золотисто-зеленая златка и грузно падает на ветки саксаула. Златки — дети солнца и тоже, как светлокрылая кобылка-пустынница, не боятся жары. И больше нет никого, пустыня мертва, даже муравьи-бегунки спрятались в свои подземные убежища. Но вот из-под кустика терескена выбегает клещ — азиатская гиаломма. Почуяв меня, он не выдержал, не испугался жары, быть может, ждал такой встречи с самой весны, почти два месяца. Сейчас наступил решительный момент в его жизни. И клещ мчится изо всех сил на своих желтых длинных полусогнутых ногах. Вот у моих ног конец его пути, но я отхожу на несколько шагов в сторону. У клеща отличнейшая способность разыскивать добычу, он моментально перевертывается и бежит ко мне еще быстрее. Но почему-то сбился, закружился на одном месте, лихорадочно замахал ногами и вдруг скрючился, застыл. Неужели потерял меня, заблудился? Я тронул клеща прутиком. Он мертв, погиб от несносной температуры, сжарился на перегретой земле, такой горячей, что к ней нельзя притронуться руками.

А солнце полыхает, все залило нестерпимо ярким светом, во рту пересохло, хочется пить, и в глазах мелькают какие-то красные полосы. Нет, надо спешить к машине и, как все живое, прятаться в тень, чтобы не уподобиться несчастному клещу, так неосторожно решившемуся на безумную попытку расстаться со спасительной тенью.


Верное направление

Поставив машину посредине большой и ровной гранитной плиты, мы устроились отдохнуть. Вблизи высилась огромная и величественная гора Бектауата. На гранитной плите чисто и гладко, как на полу в комнате. Лишь метрах в десяти колышутся от ветра кустики боялыча да сухие стебли дикого лука. На чистом месте не на чем задержаться глазу. Вот только разве видно, как на дальнем краю плиты движется какая-то темная точка и не останавливается ни на секунду. Забавная точка, прямо на меня ползет, не сворачивая. Иногда я отвлекаюсь от нее, а когда вспоминаю, вновь вижу ее приближение.

Сегодня не особенно тепло, и неведомое существо, какая-то козявка, не особенно быстра. И все же удивляет слишком прямолинейное ее движение, будто протянутое по ниточке. Вскоре я убеждаюсь: неведомое создание не собирается изменять своего пути, несмотря на шероховатости гранита.

Мои спутники сидят рядом, один — слева, другой — справа. Но не к ним ведет путь загадочного существа, а ко мне. Быть может, потому, что я сижу на своем походном стульчике уже давно, занимаясь записями, тогда как остальные подошли недавно. Видимо, направление этой крошкой выбрано точно, закреплено в памяти заранее и изменять его не полагается. Впрочем, все это, может быть, случайно, и движение незнакомки происходит просто так, само по себе, по своим законам и обстоятельствам. Не выбран же ориентиром один из моих спутников или машина, она виднее всех на гранитной плите.

Вскоре загадочное существо совсем близко, и я заинтересовался, не свожу с нее глаз и наконец вижу, что это клещ-дермоцентор, самка.

Забавно, как он мог меня учуять или увидеть своими совсем крошечными, очень примитивными несовершенными глазами с расстояния, по меньшей мере, в десяток метров. Ветер дует почти поперек его пути, и обоняние тут не причем.

Очень давно я открыл способность пустынного клеща гиаломма-азиатика находить человека с большого расстояния не по зрению, не по обонянию, а по какому-то другому, неведомому чувству. А теперь увидел, что и другие клещи по своей манере искать добычу тоже загадочны.


Загадочное излучение

Это было удивительное место. Едва я присел на походный стульчик возле кустиков терескена и тамариска, как по мелкому и светлому щебню, покрывавшему дно сухого русла, из зарослей с величайшей поспешностью дружно выскочило сразу около полутора десятка темно-коричневых со светлыми ногами клещей. Это клещи гиаломма азиатика. Весной в пустыне их всюду множество. Вот и здесь, возле гор Богуты, их тоже, наверное, немало. Но чтобы сразу ко мне помчалась такая многочисленная компания — такое я вижу впервые.

Меня всегда поражала четкость и быстрота бега этих клещей. Пустыня с ее суровыми законами жизни выработала такие свойства у этого кровопийцы. Но при помощи какого органа он разыскивает свою добычу — было непонятно. Я подозревал… Впрочем, сейчас, когда пути множества бежавших от кустов клещей постепенно сходились у моих ног, хорошо бы проверить свои догадки.

Ветер дует на меня. Клещи бегут по ветру и, следовательно, не по запаху. Может быть, они отлично видят свою добычу, хотя, как и все членистоногие, близоруки. Тогда я перебегаю несколько метров в сторону и прячусь за куст селитрянки. Будто по команде, клещи сразу меняют направление и опять несутся ко мне. Согнувшись, я переползаю за другой куст. Все клещи мгновенно повернулись в мою сторону. Нет, они меня не видят, не чуют по запаху и тем не менее как-то узнают, где я нахожусь.

Что, если клещам подбросить какой-нибудь предмет, пахнущий мною? Я снимаю с себя майку, кепку, бросаю их на пути клещей и отскакиваю в сторону. Клещам не нужны ни майка, ни кепка, они не обращают на них внимания и вновь поворачиваются ко мне. Они превосходно улавливают мое местонахождение, и в этом им служит не обоняние, не зрение и, конечно, не слух. Им помогает какой-то особенный, улавливающий орган чувств.

И опять невероятная загадка. Что улавливающий? Неужели от млекопитающих и человека исходит какое-то излучение? Может быть, тепловое? Определяет же по этому принципу змея, где находится в темноте ее добыча — мышка. Но тогда какой необычайной чувствительностью должен обладать этот таинственный орган клещей. Но в тепловом ли излучении дело? Чуткость клещей нисколько не падает при температуре воздуха выше тридцати шести градусов, то есть выше температуры человеческого тела.

Интересно бы провести опыт до конца. Привезти в пустыню железный, деревянный, свинцовый ящики, забраться в них. Излучение, если оно есть, пройдет через дерево, быть может, частично задержится железом и определенно будет изолировано свинцом. Но такой опыт мне не по силам. Почему бы не использовать вместо железного ящика легковую автомашину! Чем она хуже него? Тогда я снова усаживаюсь на землю. Клещи, размахивая передними ногами, мчатся ко мне, и я их прячу одного за другим в коробочку. Улову нет конца. Из кустов беспрерывно выскакивают мои преследователи. Те, кто располагался от меня далеко, прибывают с запозданием.

На конечном членике лапок передних ног всех иксодовых клещей, к которым относится и наша гиаломма, располагается небольшая ямка с несколькими отростками на дне. Ученые давно считают эту ямку органом чувств. Но каких — никто не знает. Я отрезаю у нескольких клещей самые кончики лапок передних ног. Оперированные клещи неузнаваемы. Они глухи ко всему окружающему, прекращают меня разыскивать и прячутся под камни. Может быть, от боли? Тогда я отрезаю у клещей кончики лапок только с одной стороны, оставляя другую нетронутой. С одной лапкой клещи ведут себя не хуже здоровых.

На биваке никого нет. Все разбрелись по делам. Возле машины находится чистая площадка, покрытая светлым гравием. Я вытряхиваю на нее весь свой улов, около полусотни клещей, бегу в машину, сажусь за руль, захлопываю дверку.

Клещи в смятении мечутся по земле, сталкиваются друг с другом. Но вот ориентир взят, и они один за другим бегут к машине. Но я допустил оплошность! Наблюдая за клещами, высунулся из окна машины и, конечно, нарушил экранизацию. Тогда я вновь собираю клещей, опять вытряхиваю их из пробирки в нескольких метрах от машины, быстро прячусь в кабину и через небольшое карманное зеркальце, положенное на край окна, наблюдаю за клещами.

Клещи растеряны, крутятся на одном месте, некоторые, размахивая ногами, забираются на камешки, большинство же направляется к ближайшим кустам и прячется в них. Только два клеща, возможно, случайно подползают к машине. Два из пятидесяти! Клещи не почуяли меня за металлическим барьером, несмотря на то, что добыча их была совсем близко.

Я не перестаю удивляться обилию клещей в этом месте. Куда ни пойду, всюду они попадаются на глаза. Я дразню клещей, меняю направление. Один попался шустрый, бежит за мной, как собака, не отстает, на ходу улавливает мои движения. Пришлось его засадить в пробирку. Другой — глупыш, почуял, сориентировался и помчался. Я уже отошел в сторону, а он никак не может остановиться, продолжает свой путь. Потом спохватился, задержался, будто сконфузился, забрался под камень, притих. Долго сидел под ним. Наконец пришел в себя, выбрался наверх и, подняв кверху передние ноги, стал крутиться вокруг оси, будто пригвожденный булавкой. Но вот нога-пеленгатор подсказала, в какой стороне добыча — и снова он помчался в мою сторону.

Еще один клещ, мчавшийся на всех парах ко мне, завернул по пути к полевой сумке, оставленной на земле. Быть может, его сбило с толку зрение или обоняние? В какой-то мере эти органы чувств должны все же работать. И тут произошло то, что менее всего я ожидал. Клещ меня потерял, хотя я находился возле него в четырех-пяти метрах, и помчался к бугру, на котором стояли, мирно беседуя, двое моих спутников. До них более двадцати метров. К бугру от клеща дул заметный попутный ветер, как бы специально подтверждая, что обоняние тут совершенно не причем.

Вот клещ одолел половину расстояния до бугра. Но его желанная цель не стала ждать. Пришлось ему с досады прятаться под кустик, отдыхать, приходить в себя, снова ориентироваться, улавливать и мчаться со всех ног.

Вскоре после этой встречи, путешествуя, мы поставили две палатки по обеим сторонам машины. Одну палатку занял я, другую — мой спутник. Я устал с дороги, спал очень плохо, назойливые и беспокойные мысли крутились в голове. К утру похолодало, и тогда удалось забыться сном.

Утром, проснувшись, дружно сворачиваем палатки. Возле моей и под ней я насчитал девять клещей-гиаломм. Возле палатки моего молодого спутника — ни одного!

Я давно заметил: на человека, крепко спящего, клещи не ползут. Видимо, у бодрствующего мозг продолжает излучать биотоки, по которым клещи и находят свою добычу. Это смелое предположение может обескуражить требовательного читателя. В действительности, я давно установил, что вблизи клещи как бы руководствуются зрением, но издали определяют добычу каким-то неведомым способом.

Через несколько лет я вновь встретился с загадочным поведением этого жителя пустыни.

Тихий саксаульный лес только что зазеленел. Мы устроили бивак, сидим на большом, разостланном на земле тенте, обедаем. Вокруг по песку бегают муравьи, носятся чернотелки. Мир насекомых ожил, наступило весеннее тепло.

На тент, как всегда, страшно торопясь и размахивая передними ногами, заползает клещ-гиаломма. За ним спешит другой. Почуяли нас, выбрались из зарослей, примчались. Кое-кто из участников экспедиции вскакивает на ноги, опасаясь неожиданных посетителей. Тогда я рассказываю о клещах-гиаломмах, о том, что они вовсе не опасны, и хотя человек их привлекает как добыча, попав на тело и побродив некоторое время, они покидают его. Чем-то человек не подходит для этого кровопийцы. Может быть, по той простой причине, что испокон веков происходил своеобразный естественный отбор. Ведь на человеческой крови ни один клещ не воспитал потомства. Чтобы насосаться крови и отложить яички, клещ должен впиться в кожу и пробыть в таком положении несколько дней, напиться до размеров фасолины. Крупные животные, если клещи присосались в укромном месте, не в силах что-либо с ними сделать, невольно терпят своих мучителей, а человек всегда мог вырвать клеща из тела и уничтожить.

Взрослая самка, насытившись кровью, падает на землю, кладет яички и погибает. Из яичек выходят крошечные клещики-личинки. Они нападают на мелких животных, мышей, певчих птичек, ящериц, присасываются к ним; напившись крови, отпадают, некоторое время лежат, переваривая обильную пищу, линяют, превращаясь в другую стадию — нимфу. Для нимфы уже нужна добыча крупнее: лисицы, барсуки, волки, суслики. С нимфами происходит то же, что и с личинками. Они напиваются крови, отпадают и только тогда, перелиняв, превращаются во взрослого клеща. Зимует обычно взрослый клещ. Весною он более всего активен. Нападает он только на крупных животных.

Итак, во время своего развития клещ три раза меняет животных, за счет которых живет, соблюдая определенный порядок в этой смене и очередность.

Я вспоминаю о том, как ставил опыты с клещами, об удивительной способности их находить свою добычу, как забирался в легковую машину, проверяя действие экранизации металлом и тогда, как очень часто бывает, мне хотя и с запозданием, приходит простая мысль. Не исходит ли загадочное излучение только из мозга? Что, если попробовать экранизировать металлом только одну голову?

Вооружившись листом железа, я вместе с помощником брожу по саксауловому лесу, приглядываюсь, не появятся ли клещи. Эксперимент решено делать как можно ближе к естественной обстановке. Вот выскочил один, мчится прямо к нам. Иногда он заскакивает по пути на комочек земли, и, остановившись, поводит во все стороны своими чуткими ногами, как бы желай убедиться, что направление взято правильно, ошибки нет, можно продолжать поиск дальше. Мы слишком поздно заметили клеща и, желая увеличить между ним расстояние, пятимся.

Ну, пожалуй, хватит. До клеща метров десять. Помощник остается на месте, я же отбегаю в сторону. Расстояние между клещом и помощником сокращается. Вот осталось уже около пяти метров.

— Пора! — кричу я.

Помощник заслоняет голову листом жести. Клещ продолжает свой стремительный бег. Один раз останавливается, будто в недоумении поводит в стороны ногами, но потом продолжает свой маршрут и достигает цели.

Мне обидно. Предположения мои не оправдываются. Мозг человека тут не причем. Клеща привлекает все тело человека.

— А вы хорошо закрывали голову, не подглядывали, случаем, за клещом? — допытываюсь я.

— Конечно, потихонечку, краем глаза, подглядывал. Мне же тоже надо знать, бежит ли он ко мне! — невозмутимо отвечает помощник.

Тогда надо продолжать эксперименты. Вот снова встреча с клещом, мы пятимся, я отбегаю в сторону, помощник останавливается, прикрывает голову жестью. Некоторое время клещ мчится по намеченному пути, возможно, по инерции, как бы одумавшись, останавливается, не добежав каких-нибудь трех метров. Долго водит ногами, и, наконец, решительно поворачивает в мою сторону, несмотря на то, что до меня раза в три больше расстояние. Стараясь не шелохнуться, я с напряжением гляжу на него и радуюсь, когда он наконец забирается на мои ноги.

Мы бродим по саксаульнику, повторяем эксперименты с экранизацией. На вооружение наше уже взято жестяное ведро. Когда клещ, потеряв помощника, закрывшего голову листом жести, мчится ко мне, я надеваю на голову ведро, и он мгновенно отступает.

Итак, сомнений нет. Клещи улавливают излучение, исходящее из мозга человека, они своеобразный инструмент, в совершенстве отработанный длительной эволюцией.

Трудно сказать, в какой мере убедительны эти эксперименты. Для окончательной разгадки таинственной чуткости клещей их, конечно, мало.

Тем не менее уже сейчас ясно, что клещам в поимке добычи помогает не зрение, не слух, не обоняние, а излучение. Но какого совершенства и необычайной сложности достиг этот маленький аппарат клещей, крошечный комочек на концах лапок передних ног, едва различимый в сильную лупу, способный воспринимать ничтожную силу биологического тока! Вот бы разгадать его устройство!


Ущелье Рахат

В этом узком и извилистом ущелье Заилийского Алатау, поросшем дикими яблонями и урюком, было удивительно много ремезов, клещей и сорок. Ремезы летали вокруг своих изящнейших гнездышек, напоминающих рукавичку, связанную из серой шерсти, клещи всюду висели на кустах и травах, а сороки сидели на коровах и выклевывали с них напитавшихся клещей. Коровы, судя по всему, привыкли к своим защитникам и терпеливо сносили их суетливый нрав и крикливость.

Невольно вспомнилось из прочитанных книг о том, как в Африке подобным истреблением паразитов на носорогах занимается маленькая белая цапля. Она издавна приспособилась к этому занятию, сдружилась со своими хозяевами и стала служить им еще и тем, что криками предупреждала о приближении опасности.

Изрядно побродив по ущелью, я затратил немало времени, чтобы выбрать с моей собаки несколько десятков клещей. Мне казалось, что мой четвероногий друг теперь избавлен от гнусных паразитов, и ни один из них не раздуется от крови. Но я ошибся. Дома, на третий-четвертый день, у спаниэля стали появляться коричневые желваки, размером с горошину. Это были напитавшиеся клещи. Всей семьей, уподобляясь рахатским сорокам, мы старательно их разыскивали и выдергивали, в то время как собака, польщенная таким вниманием, растянулась на полу и кряхтела от удовольствия. Но кое-кто из клещей все же ускользал от нас и потом, отяжелевший, сваливался на пол, стараясь укрыться в темном местечке, чтобы предаться воспроизводству неисчислимого количества яиц. И тогда неожиданно обнаружилось и подтвердилось, что почти все клещи присасывались на туловище собаки в том месте, где были черные пятна. Будто понимая, клещи старались замаскироваться, чтобы не оказаться замеченными.

Откуда у клещей появилась такая привычка? Уж не потому ли, что испокон веков в ущелье Рахат сороки занимались их истреблением на коровах и уж, конечно, в первую очередь учиняли расправу над теми, которые присасывались среди светлой шерсти. Постепенно, кто не умел прятаться, был истреблен и не оставил после себя потомства.

Вероятно, сороки привили клещам особую хитрость, благодаря которой они сохраняли свою жизнь.


Красные клещики

В ложбине между холмами я увидел маленькую солянку нетросинию сибирскую. Это растение, довольно распространенное в пустынях Семиречья. Обычно солянка растет густо, занимая небольшие полянки на открытых солнечных местах в низинах. У нее странные цветы. Собственно, как почти у всех солянок, видимых цветов у нее нет, а просто на концах побегов торчат на тоненьких ножках ярко-красные продолговатые пыльники с пестиком. Несмотря на свои крохотные размеры, они видны невооруженным глазом. Но не поэтому я обратил внимание на солянку. По ней всегда ползают такого же яркого цвета, как пыльники, красные клещики из семейства ромбидид. Клещиков много, они собираются плотными кучками на верхушках растений. Иногда их так много, что кажется, будто вся полянка, поросшая этой солянкой, разукрашена красными цветами.

Клещики вяло копошатся, но достаточно к ним притронуться и потревожить их покой, как все многочисленное сообщество этих странных созданий, непонятно почему облаченных в такую яркую одежду, приходит в величайшее беспокойство. Часть из них падает на землю, часть — разбегается по самому растению.

Случилось так, что когда я впервые встретился с клещиками, а это было очень давно, то решил, что они собираются брачными скоплениями. Теперь же я убедился в другом: клещики просто-напросто лакомились пыльниками. Они раскрывали их по продольной бороздке и, добравшись до пыльцы, принимались дружно и сообща их поедать. Пыльца попадала и задерживалась и на их шикарном костюме, как будто сшитом из красного бархата.

Оказывается, клещики тесно связали свою жизнь с этой маленькой солянкой и, истребляя ее пыльцу, одновременно переносили ее на другие растения, то есть служили как опылители!

Растения опыляют разнообразнейшие насекомые, и между ними за миллионы лет выработались сложные и полезные взаимные отношения. Опыляют крупные тропические цветы и крохотные птички-колибри, лакомящиеся нектаром. Но чтобы этим делом занимались клещики, да к тому же такие крошечные — об этом я не знал!

Собираясь покинуть полянку, поросшую солянкой, разукрашенной красными скоплениями клещиков, я случайно взглянул на землю. Она была вся усеяна пыльниками, слегка побуревшими и подвяленными. Среди них всюду копошились красные клещики, но больше всего, что особенно удивило, бегали их маленькие, шустрые детки. Их привлекали лежащие на земле пыльники. Клещики-детки, наверное, пытались остатками трапезы взрослых, которые, видимо, не случайно сбрасывали их на землю.

Вся эта масса красных клещиков представляет собою одно сплошное сообщество, хотя и примитивное, но связанное друг с другом. К тому же красные клещики не живут раздельно, одиночками, а только большими скоплениями.

В пустынях часты и многочисленны заросли солянки петросимонии, но не везде на них обитают эти загадочные красные клещики.


Торопливая крошка

Всюду и везде загадки. Вот и сейчас угадай, что случилось! По голой земле пустыни мечется едва заметная глазу точка. Крошечное существо, торопливая крошка. Она ни на секунду не остановится — вечно в движении, в неутомимом стремительном беге. Уследить за ней очень трудно. Только что была вот тут, возле камешка, а через секунду уже оказалась на другом месте.

По быстроте своего бега она необыкновенна, и среди животных, пожалуй, чемпион. Длина ее тела едва ли миллиметр, а за секунду она пробегает не менее пяти сантиметров — расстояние, большее в пятьдесят раз длины своего тела. Антилопа сайгак, славящаяся своим быстрым бегом, может развить скорость в шестьдесят раз больше длины своего тела, но может бежать так едва ли десяток минут. А торопливая крошка не знает устали, все время носится без отдыха.

Такого бегуна создала суровая природа пустыни. Не зря он вечно в движении, на бегу заглядывает во всевозможные закоулки. Наверное, без этого не найти свою добычу. Пустыня громадна.

Я и раньше встречал эту крошку в самых бесплодных местах, но поймать не мог.

Сегодня во время обеда торопливая крошка промчалась мимо моей ноги. Я бросился за нею. Что-то случилось с торопливой крошкой. Она еще больше заметалась по глинистой площадке. Уж не дошла ли до изнеможения?

Нет, в этом, оказывается, повинна другая крошка. Она выскочила откуда-то на эту же глинистую площадку и, почуяв собрата, заметалась в невероятно быстром темпе. Теперь они обе затеяли что-то вроде игры. На бегу едва прикоснутся друг к другу и замечутся в бешеной пляске. Но одна из них остановится, замрет и спрячется до тех пор, пока не найдет другая и не заденет слегка ногою. Наконец одной крошке надоела безудержная гонка, и она скрывается в глубокую щелку. За нею исчезает и другая.

Почему они внезапно сменили сверкающую солнцем пустыню на темноту подземелья? Что они там делают? Если приняться за раскопки, вряд ли можно найти среди комочков сухой земли и пыли таких маленьких созданий. Я сетую на то, что загляделся и не поймал шуструю крошку. Вот уж сколько лет не могу никак посмотреть на нее через лупу. Но мне повезло. Примчалась еще одна крошка и стала носиться в возбуждении. Теперь не зевать, ловить ее.

Но как? Прикоснуться в ней мокрым пальцем? Но палец попадает в то место, которое неутомимый бегунок уже давно оставил. Тогда я достаю из полевой сумки эксгаустер, но и он не приносит успеха. Пыли и камешков в него попало много, а добыча, как ни в чем не бывало, носится по земле, не обращает на меня внимания, не подозревает, что за нею охотятся. В жизни ее предков не бывало такого. Кому она нужна, такая маленькая!

Для поимки столь шустрого создания необходим особенный прием. Что, если прикасаться трубочкой эксгаустера не в то место, где добыча, а впереди, по ее ходу. И вот удача: попалась в эксгаустер! Только что-то с нею случилось, судорожно машет скрюченными ногами. Наверное, потоком воздуха ударилась о камешки, захваченные вместе с нею.

Тонкой колонковой кисточкой, смоченной в спирте, пленник осторожно переносится в пробирку. Через сильную лупу я вижу маленького светлого клещика с длинными красноватыми ногами. Так вот кто ты, торопливая крошка! Известна ли ты, дитя пустыни, ученым? Это может сказать только специалист по низшим клещам, которых больше ста тысяч видов.


Мнимый педогенез

Весною, как только распускаются листья ив, по горным ущельям Тянь-Шаня можно заметить легко перелетающих с ветки на ветку зеленовато-серых пилильщиков. Они относятся к особому семейству отряда перепончатокрылых и отличаются от своих родичей тем, что брюшко у них соединено с грудью не тоненькой перемычкой, особенно хорошо заметной у ос и муравьев, а широким основанием.

Пилильщики откладывают яички в молодые зеленые листики ив. Через несколько дней на листиках, в которые отложены яички, появляются едва заметные утолщения. Проходит две-три недели, и на месте утолщения уже красуются шарики величиной с горошину, совсем как маленькие яблочки с подрумяненным боком, обращенным к солнцу.

Маленькие яблочки — это галлы, в их просторных полостях живут белые нежные личинки пилильщиков с блестящей коричневой головою. Личинки не спеша скоблят нежную ткань стенок галлов и растут.

Наступает время, когда личинки прогрызают стенки галлов, осторожно выглядывают из своего домика-темницы, потом торопливо выбираются из него и, навсегда покинув жилище, опускаются на землю. Там, зарывшись в почву, личинки окукливаются, а через некоторое время из куколок вылетают серо-зеленые пилильщики.

Что-то случилось невероятное в банке с галлами ивы. Личинки пилильщика, возбудители галлов, отложили яички. Неужели такое возможно? И я, склонив голову над стеклянной банкой, пристально рассматриваю белые личинки пилильщиков.

Галлы-яблочки во множестве росли на ивах в ущелье. Я собрал их в стеклянную банку, а на дно ее насыпал влажный песок, чтобы личинки могли найти себе место для превращения в куколку. Тогда и произошло неожиданное: из галлов вышли личинки, но не стали зарываться в песок, а прямо наверху отложили яички. Их было очень много, прозрачных, круглых, как мячики, с блестящей поверхностью. Среди них виднелись сморщенные и сухие комочки — остатки от белых мясистых личинок-«матерей».

Размножение без оплодотворения — педогенез — и кроме того, в личиночной стадии — необыкновенно редкое явление. И как-то не верилось, что все это открылось в стеклянной банке. Очень хотелось поскорее узнать, что выйдет из яичек и какова дальнейшая судьба и жизнь дочерних личинок.

Но вот забавно! Яички будто шевелятся. Но в лупу ничего нельзя разглядеть, уж очень мелки эти прозрачные шарики. Тогда, набрав побольше галлов-яблочек и заполнив ими несколько стеклянных банок, я везу все это домой в лабораторию.

В первый день после командировки, как всегда, накапливается много неотложных дел, и нет времени взглянуть на замечательную находку в микроскоп. Наконец первоочередные дела закончены, банки на столе, микроскоп вынут из футляра. Сейчас все станет ясным. Сморщенная личинка, окруженная яичками, осторожно укладывается на предметное стекло.

Но что там такое шевелится? Оказывается, всюду ползают маленькие продолговатые клещики с длинными, хотя и редкими, волосками. Клещики какие-то необыкновенные. Они передвигаются только при помощи передних трех пар ног и волочат за собою, будто парализованные, задние ноги. Реже среди продолговатых клещиков встречаются совершенно круглые. Судя по некоторым особенностям, первые клещики — самки, вторые — самцы. Продолговатые клещики кое-где высовываются из яичек и, выходя наружу, беспомощно болтают в воздухе ногами.

Клещики расползаются в стороны, и вот один из них, добравшись до моего пальца, вдруг вонзает свой хоботок в кожу… Чувствуется укол, будто укус комара. Так вот почему все время покалывало мои руки, пока я занимался просмотром своих незнакомцев в микроскоп! Думалось, что все только кажется, а на самом деле уже многие клещики заползли на руку и, видимо, голодные, решили полакомиться. Тогда я подбрасываю маленьким разбойникам вынутую из галлов личинку пилильщика. На нее сейчас же забирается несколько крошечных хищников и вонзают свои хоботки. Через одну-две минуты личинка извивается, подергиваясь, и затихает. Она мертва. Клещики впрыснули в ее тело ядовитую слюну…

Через несколько часов тело присосавшихся клещиков раздулось до неузнаваемости, превратилось в гладкий прозрачный шарик, блестящий и очень похожий на яичко, за которое я вначале и принял прожор. Сбоку брюшка тело клещика кажется маленьким придатком. Этот шарик с трудом поддерживается оттопыренными в стороны задними ногами. Теперь понятно, почему при ходьбе этот ненасытный гурман не пользуется задними ногами. Они превратились в своеобразные, прочные и негнущиеся подпорки для громадного и раздувшегося брюшка. Насытившись, клещик увеличился в четыреста раз! Вот это аппетит!

Значит, голодные клещики бродили по иве в поисках добычи, прикреплялись к личинкам пилильщиков, выходивших из домиков-галлов, и моментально их умертвляли.

Потом в прозрачных шариках начинают развиваться детки, такие же, как те, что свободно ползали в поисках поживы. Постепенно один за другим они покидают тело матери. Клещики оказались живородящими и, кроме того, очень плодовитыми. Возможно, в банку с галлами их попало всего лишь несколько штук, а теперь стало столько, что все кишит от этих маленьких созданий.

Не попробовать ли покормить клещиков другими насекомыми, или они верны только своей особенной добыче и не всеядны?

На толстую громадную личинку июньского хруща сразу набрасывается целый отряд голодных клещиков. Личинка извивается и судорожно вскидывает свое тело. Но все напрасно. Проходит несколько минут, личинка хруща мертва, а жадные к еде клещики уже воткнули свои хоботки и, как насосами, выкачивают соки из добычи, на глазах увеличивая объемистые животики.

Волосатая гусеница не особенно прельщает клещиков. Кожа ее толста, сразу не проколешь. Но есть и уязвимые места среди нежных складок между сегментами, и вскоре гусеница также побеждена.

Не умеют ли клещики пробираться в почву и там находить личинок хрущей, этих злейших вредителей сельского и лесного хозяйства, с которыми до сих пор не придумали, как бороться. И в банку с землею я закладываю несколько личинок, а сверху поселяю большую партию клещиков. Нет, они не желают забираться в почву. Они охотятся только на поверхности земли.

Я продолжаю свои опыты, пока неожиданно не обнаруживается, что в лаборатории в садках стали пропадать насекомые. Погибли гусеницы пяденицы. Сколько было огорчений, так нужно было вывести из них бабочек, чтобы узнать, какие они. Перестала есть и заболела громадная гусеница вьюнкового бражника и многие другие. Везде в банках оказались клещики, вся комната заселилась ими. Пришлось все живое прятать от крошечных хищников.

— Ну, как дела с педогенезом? — спросил меня знакомый, которому по возвращении из командировки я рассказал о загадочных шариках.

— Педогенез оказался мнимым, но зато я обрел замечательную находку — маленького пузатого клещика, истребителя насекомых. Его научное название педикулоидес вентрикозус. Я убежден, что, изучив подробнее образ жизни этого клещика, его можно будет использовать для борьбы с вредными насекомыми…


Забавный клещик

Несколько лет тому назад я уже встречался с этим удивительным крошечным жителем пустыни. Он мчался как всегда поспешно и деловито, на ходу заглядывая в многочисленные трещинки сухой и горячей земли. Его крошечное округлое тельце ржаво-красного цвета, казалось, не знало усталости и таило в себе неистощимый запас энергии.

— Коля! — закричал я своему помощнику, который возился возле машины, устанавливая палатку. — Скорее сюда! Посмотрите, что это такое?

Коля не спеша и деловито подходит ко мне и смотрит в направлении моего пальца.

— Вижу клеща-краснотелку, и сзади к нему за ноги два муравья прицепились.

— Так ли это? — посмеиваюсь я.

Наш незнакомец не сидит на месте, мчится все дальше и дальше, будто в панике от двух недругов, пытается спастись бегством, и мне приходится, не останавливаясь, ползти по земле, не спуская с него глаз.

— Подумаешь, какая невидаль! — уверенным тоном заключает Коля. — Самые обыкновенные муравьи-тетрамориумы ухватились за задние ноги клещика, а он, дурашка, волочи их за собою.

— Ну, если так, давайте поймаем клещика, засадим в пробирку, посмотрим в лупу! — предлагаю я и вынимаю из полевой сумки эксгаустер.

Но торопливую малышку нелегко изловить. Уж очень он быстр и к тому же на ходу виляет из стороны в сторону. В баночке эксгаустера уже много пыли и всяких соринок, а он все еще на воле. Но, наконец, удача — беглец в плену.

Перед нами маленькое чудо: красный клещик с очень длинными задними ногами. На конце каждой ноги расположена густая кисточка из коротеньких черных волосков. Издали она очень похожа на муравья-тетрамориума, небольшого, головастого с поджарым брюшком, самого распространенного для ходьбы, он пользуется во время движения только передними тремя парами конечностей.

Почему такие необыкновенные ноги у краснотелок? Быть может, они, действительно, ловкая маскировка. Кому нужен клещ, к которому прицепились свирепые, не знающие страха муравьи-тетрамориумы. Скорее всего, задние ноги — своеобразные органы чувств, особенно приспособленные для поисков подобных же клещиков. Волочатся они по земле, вынюхивая следы или специально оставляемые метки. Пустыня громадна, клещиков со странными ногами в ней мало, им нелегко встретиться друг с другом. Потом я показываю свою находку специалистам по клещам. Но никто не может мне назвать не только род или вид, но даже и семейство.


Общество невидимок

Софора, или как ее называют, брунец — очень стойкое растение и искореняется с трудом. Можно без конца вырывать из земли его ростки, но сидящие глубоко корни без устали посылают новые ростки, настойчиво отстаивая свои права на жизнь.

Софора — бич пастбищ. Там, где много скота, а пастбищные растения угнетены, она пышно разрастается, и тогда земли стоят ни к чему не пригодные и скотина обходит стороной это несъедобное и ядовитое растение.

Ботаники утверждают, что родина софоры — юг Средней Азии. Ныне она победоносно шествует к северу, завоевывая все новые и новые пространства.

Недругов у софоры немного, и они не способны подавить этот сорняк. Одни из них — крошечный, совершенно неразличимый глазом и видимый только под большим увеличением — клещик-эриофида. Таинственными путями он проникает в цветы растения и, поселившись на них, производит их необыкновенное превращение. Каждая тычиночка и пестик цветка, еще не успев принять положенную форму, начинают усиленно расти, превращаются в тонкий, длинный, сантиметров десять, гибкий цилиндрик с продольной, тесно сомкнутой трещинкой. Все, вместе взятые, измененные тычинки-соцветия образуют густую волосатую метелку темно-фиолетового цвета или реже зеленого. От соцветия софоры не остается ничего. Растение обеспложивается и не дает семян.

Сейчас этот клещик изучен, ему дано видовое название. А тогда, когда я впервые обратил на него внимание, о нем ничего не было известно. Я прочел всю литературу по цецидологии — есть такая наука о галлах растений — и не мог найти упоминания про такой галл. Тогда я внимательно присмотрелся к этому странному сооружению. В каждой волосинке-галле оказалось невероятное множество этих удивительных созданий. Малыши, прицепившись к взрослым, переезжали с места на место, и вся эта кашица беловатых точек представляла собой, хотя и примитивное, но вполне слаженное сообщество, наверное, со своими невидимыми нам законами.

Осенью, когда галлы подсыхали, все многочисленные его жители бесследно исчезали. Где они зимуют, как расселяются, как весной находят свое растение-кормителя, какими силами преобразуют природу его цветов, заставляя расти вместо белых душистых соцветий несуразную и мохнатую метелку, как они живут, размножаются — все это было очень интересно узнать. И не только узнать ради праздного любопытства. Может быть, возможно обратить деятельность этой крошки на пользу человека для успешной борьбы с софорой?


Шиповатая крошка

Лето 1968 года выдалось сухим и жарким. В конце июля несколько особенно знойных дней превратили пустыню в безжизненное пространство. Затем она совсем выгорела, замерла. Наступила ранняя, холодная и тоже сухая осень. В это безотрадное время мы подъезжали к дикому северному берегу озера Балхаш. Озеро сверкало чистыми синими, зелеными, бирюзовыми тонами и среди царящего запустения и мертвой тишины было особенно великолепным.

Выдался теплый день. Ветер затих, озеро успокоилось, стало на редкость гладким. В испарениях заструились дальние его берега, поднялись над водой, приняли причудливые очертания.

Недалеко от нашей стоянки виднелись красные обрывы. Я направился к ним с помощником. Растительность здесь также давно угасла. Нигде не было видно и насекомых, лишь изредка пролетали бабочки-желтушки. Сухая пустыня была для них чуждой, и они очень торопились. Другой перелетный странник, стремительный в полете бражник-языкан, покрутившись на берегу и не найдя цветов, зигзагами взвился в небо и, разогнавшись, растаял в синем небе.

За два часа пути нам повстречался только один длинноногий жук-чернотелка да несколько прибрежных уховерток, недовольно размахивая и грозясь своими клешнями на конце брюшка, разбежались в разные стороны из-под перевернутых камней. Берега озера, всегда такие интересные, казались безжизненными. Даже птицы исчезли. Не было видно ни чаек, ни пеликанов, ни куличков.

В этом месте озеро было особенно красивым. Высокие красные берега, отложения озер, существовавших более двадцати миллионов лет назад, гармонично и нежно сочетались с лазурью воды. У самого берега волны замутили красную глину, и вода стала нежно-розовой. Тростники, тронутые холодными утренниками, полыхали золотом.

Мы ложимся на землю и начинаем копаться под кустиками. Может быть, под ними увидим что-либо интересное. Вдали от кромки берега, в пустыне, наши поиски бессмысленны. Но у берега на галечниковых валах, издавна намытых волнами, под редкими кустиками черной полыни есть, хотя и небольшое, но довольно разнообразное сообщество крошечных обитателей пустыни.

В одном месте галечниковый вал занят колонией самых маленьких, не более одного миллиметра длиной, муравьев-пигмеев. Их семьи располагаются под каждым кустиком у самого корня. Около двухсот таких кустиков — семейных убежищ, связанных друг с другом, составляют настоящее «государство». Кое-где от кустика к кустику, преодолевая нагромождение камней и сухого, выброшенного на берег тростника, между муравейниками ползают крошки муравьи-связные. Колония живет своей особенной и таинственной жизнью в этом глухом уголке пустыни, и муравьи-пигмеи даже в тяжелую пору находят для себя пропитание. Много ли им надо!

Тут же под кустиками затаились на зиму одиннадцатиточечные божьи коровки, множество крошечных паучков, небольшие мокрички, мелкие жучки. В темном и слегка влажном перегное, скопившемся под кустиками за многие годы, копошатся крошечные колебмолы и прыгают во все стороны на своих чудесных хвостиках-пружинках. Собрались сюда на зимний сон и мелкие цикадки. Много здесь пауков-скакунчиков, испещренных, будто зебры, черными и белыми полосками. Один из них, самый крупный, увидел потревоженного нами паучка-краба с двумя рогами на брюшке и помчался за ним вдогонку. Но тот изловчился, юркнул в сторону, спрятался в обломок сухой тростинки. Крошечный серый богомольчик тоже нашел убежище и, видимо, неплохо поохотился, судя по полному брюшку. Немало и небольших вертких желтых сороконожек. Извиваясь и размахивая усиками, они бросаются наутек, изо всех сил работая многочисленными ножками.

Осторожно переворачивая ножом мусор, я неожиданно замечаю плавно скользящее по камешку крошечное существо с ярко-белым отростком на кончике тела. Эксгаустер помогает поймать незнакомку. В стеклянной ловушке на нее можно взглянуть внимательней. Под лупой я вижу совершенно необыкновенную многоножку, светлую с черными точечками глаз, небольшими усиками, всю покрытую многочисленными ветвящимися шипами. Ярко-белое пятнышко на кончике тела — отросток, сложенный из пучков жестких и прилегающих плотно друг к другу волосков.

Никогда в жизни не видал такой забавной многоножки, не встречал ее описания или рисунка в книгах. Находка поднимает настроение, и серая безжизненная пустыня уже не кажется мертвой и неприветливой.

Но как трудно искать эту загадочную малютку! Сколько кустиков полыни, курчавки, кермека, боялыча отогнуто в сторону, а под ними не видно ни одной. Наконец, какое счастье, одна за другой попадается еще две. Теперь в стеклянном резервуаре эксгаустера разгуливает не спеша уже три пленницы во всем великолепии многочисленных шипов и отростков.

— Илюша, — говорю я своему помощнику, — садитесь спиной к ветру и осторожно пересадите многоножек в пробирку со спиртом.

Но Илья что-то не в меру рассеян, поглядывает по сторонам.

— Что стало с солнцем, — спрашивает он, — мгла какая-то нашла, что ли?

И, действительно, как я, увлекшись поисками, сразу не заметил. Небо ясное, чуть розовое, солнце клонится к горизонту, будто померкло, не греют его лучи. У горизонта озеро потемнело, стало густо-синим, у берегов — ржаво-красным.

— Странное что-то творится с солнцем! — твердит Илья. — Пыльная буря поднялась на западе, что ли?

Необычное освещение неожиданно порождает неясное чувство беспокойства. Но надо заниматься поисками, и я, засунув голову под очередной куст, напрягаю зрение, пока не слышу возгласа моего помощника:

— Вот чертовщина. Сдул ветер многоножек!

Случилась то, чего я опасался.

Солнце еще больше потемнело. Странные тени побежали по земле. Озеро стало зловеще фиолетовым с белыми, будто снежными, барашками. Заснять бы на цветную пленку неожиданную игру цветов водного простора, но с руки делать снимок нельзя. Экспонометр показывает слишком малую освещенность.

Возле большого кустика курчавки ветвистоусые комарики — любители сумерек — собрались роем, завели песенку. Пролетела в воздухе летучая мышь. Над кустиками гребенщика закрутился в воздухе козодой. Над берегом озера, быстро размахивая крыльями, промчалась болотная сова. Далеко зычным голосом прокричала одинокая чомга.

Пустыня, фиолетовое озеро, красные горы, розовые тростники, холодное, будто умирающее, солнце — все было необыкновенным. Надо бы посмотреть на солнце. Но от беглого взгляда через прищуренные веки, в глазах замелькали красные пятна. Через ткань сачка тоже ничего не увидеть. Были бы спички, можно закоптить стекла очков, но их нет под руками.

Чувство тревоги еще больше овладевает нами, а тут еще наша собака села рядом, прижалась, слегка заскулила. Но надо искать малютку-многоножку и, если сейчас ее упустить, быть может, уже никогда не удастся с нею встретиться. Сколько раз так бывало. Ее же нет, как назло!

Неожиданно я вспоминаю о фотопленке, перематываю ее в фотоаппарате в кассету, отрезаю свободный кончик, подношу к глазам и вместо солнца вижу узкий багрово-красный серп. Солнечное затмение!.. Как мы об этом забыли! Ведь о нем писалось в газетах!..

Серп солнца медленно утолщается. Светлеет. Поглядывая на небо, на почерневшее озеро, на темную пустыню, мы стараемся не прекращать поиски. Наконец под одним кустиком сразу наловили пятнадцать крошечных многоножек и, счастливые, бредем к биваку.

Потом оказалось, что шиповатая крошка представляет собою действительно редкую находку для науки. Близкая к ней многоножка до сего времени известна только в Северной Африке.

Рассматривая ее причудливое тело, я невольно вспоминаю неожиданное солнечное затмение, потемневшее озеро Балхаш и притихшую сумеречную, изнуренную засухой пустыню.


Лужа на такыре

До горизонта тянется ровная пустыня, покрытая бесконечными реденькими кустиками саксаула да сухой серой солянкой-кеурек. Взлетит чернобрюхий рябок и унесется вдаль или сядет тут же, рядом, семеня совсем крохотными коротенькими ножками, и, переваливаясь с боку на бок, оглядываясь на машину, отбежит в сторону. Где-то здесь его гнездо. Впрочем, гнезда нет никакого, даже ямки нет, прямо на земле лежат зеленовато-охристые яички, украшенные многочисленными пестринками. Иногда в том месте, откуда взлетела птица, старательно прижимаются к земле два сереньких птенчика. Испуганные нашим вниманием, они молча, как и родители, семеня коротенькими ножками, убегают и прячутся в ближайший кустик.

На кустах важно восседают ящерицы-агамы в самых необыкновенных и причудливых позах, строго следят за своей территорией. Если появился соперник, дают бой, если самка — принимаются за ухаживание. Долгое выжидание на наблюдательном посту действует на ящерицу отупляюще. Подойдешь к ней, и она, не мигая, уставится на незнакомца. Тронешь слегка палочкой по голове, шевельнется, посинеет, покраснеет, все цвета побежалости охлаждаемого раскаленного металла заскользят по ее телу и потухнут.

Всюду летают златки-юлодии, медлительные, вялые. Плюхнутся на ветку саксаула и сразу принимаются грызть зелень.

И снова ровная пустыня, облитая щедрыми лучами солнца, и редкие кустики саксаула. Иногда на горизонте появляются белые столбы смерчей, чаще два рядом. Они растут все выше и выше, то сузятся, то потолстеют, вдруг опадут и станут гигантским грибом, то вновь завьются кверху. Упадет на смерч тень от редкого облака, и он, такой золотистый, станет темным, как дым пожарища.

Рядом с дорогой — глубокая ложбинка между барханами и в ней густая, изумрудного цвета, зелень, фиолетовые цветы. Посредине ложбинки блестит глина, остаток от озерка. Сейчас на мокрой глине уже нет воды. Но рядом еще крутятся саксауловые воробьи, прилетают желчные овсянки, грациозные горлинки, каменки-плясуньи. Воды нет, но не беда! Погрузив клюв в жидкую глину, они высасывают влагу. Нежными и короткими трелями переговариваются сверчки, которые добрались сюда, в этот крохотный оазис, через просторы жаркой и сухой пустыни. Что же будет через день-два, когда высохнет глина, потрескается на многоугольники и станет обыкновенным такыром?

На синих цветах гудят пчелы, здесь у них последний приют: скоро и цветы завянут. Почти все пчелы-антофоры, большей частью светлой, так называемой пустынной, окраски, сильные, энергичные, торопливые. Подлетает оса-аммофила с оранжевым брюшком и отливающей серебром грудью. Появляются большие осы-бембексы. Крутятся и мухи.

Я разглядываю эту многоликую компанию насекомых. Их жизнь зависит от крохотных фиолетовых цветов, вокруг на многие десятки километров суши жара, на равнине саксаул да белые такыры.

Насмотрелся на зеленый уголок, пора и в обратный путь. К тому же незачем мешать страдающим от жажды птицам. Осталось только подойти к мокрой глине, взглянуть на нее на всякий случай. Вся ее поверхность пестрит коричневыми полосками. Внимательно приглядываюсь к ним. Две черные точечки, будто глаза, от них в стороны протянуты членистые усики, а возле — что-то трепещет, будто в щелочке пульсирует множество ножек, прогоняет мимо жидкую взвесь глины. Первый раз в жизни вижу такое! Членистые усики — значит, незнакомцы принадлежат к типу членистоногих царства животных. Скорее всего, это рачки. Осторожно пинцетом поддеваю одного и вижу аккуратную двустворчатую ракушку, точно такую же, как у двустворчатых моллюсков. Ракушечка тотчас же захлопнулась, спрятала в свой домик все ножки и усики. На поверхности ракушки видны кольца. Усиленно вспоминаю зоологию беспозвоночных. Да это ракушковое ракообразное! Большей частью они очень мелки, около одного миллиметра, но известны и великаны, размером с сантиметр. Всего зарегистрировано около одной тысячи видов. Они встречаются как в морях, так и в пресных водах и ведут придонный образ жизни, питаясь главным образом животными и растительными остатками. Наш рачок тоже великан, около половины сантиметра длиной.

Рачки лежат в жидкой глине створками кверху, усики распластали по поверхности воды. Благодаря усикам и поверхностному натяжению воды, рачки не тонут. Створки ракушки раскрыты, многочисленные ножки гонят воду и жидкую глину мимо рта, и все, что попадается съедобное, — инфузории, бактерии, органические остатки — есть добыча.

В пустыне, в пересыхающих водоемах, ракушка выручает рачка. Исчезнет лужица, рачок крепко-накрепко сомкнет створки и запрет свой домик, замрет хоть на несколько лет до счастливых времен, до живительных дождей.

Какие только формы не принимает в пустыне жизнь!


Живое ископаемое

С северного берега Балхаша, далеко над ровным горизонтом опаленной зноем пустыни, виднеется голубой конус. Это гранитная гора Бектауата высотой около 1200 метров над уровнем моря. О ней я много слышал как об интересном месте, но, путешествуя вдоль Балхаша, все как-то не находил времени побывать там. И вот, наконец, машина мчит нас по обширной всхолмленной равнине. Она покрыта розовым гравием, поросла карликовыми кустарничками боялыча да низкорослым, засохшим от жаркого солнца ковылем. От города Балхаша гора всего лишь в семидесяти километрах, и мимо нее идет на Караганду асфальтовое шоссе.

Голубая гора хорошо видна. Она быстро приближается, за нею появляются другие горы, поменьше. Постепенно голубизна гор исчезает, они розовеют, четче проступают контуры и очертания громадного гранитного массива. Время избороздило его глубокими морщинами и трещинами, округлило ветрами. И вот, наконец, она — главная гора Бектауата — большая, розовая, величественная, с зелеными пятнами крохотных лесков из осины и можжевельника.

Мы пробираемся по одному из зеленых распадков с мелкими прозрачными ручейками, подъезжаем как можно ближе к подножию главной горы. На большой, ровной, как стол, гранитной площадке мы находим превосходное место для бивака и быстро устраиваемся. Всюду много маленьких озерков. В них кипит жизнь. По дну плавают мелкие рачки, семеня многочисленными ножками. У некоторых из них в основании хвостовой части туловища сверкает изящным украшением бугорок. На его основании располагается красное пятно. Оно окружено сперва белой, а затем голубой каемками. Пятно и каемки очень яркие, отчетливо проглядываются даже через толщу воды. Это яйцевой кокон. Но для чего ему такая нарядная внешность? По-видимому, яйца рачков несъедобны, и поэтому своей окраской предупреждают тех, кто вздумает ими полакомиться.

Но самые замечательные рачки — щитни. Я вижу их впервые в своей жизни. Они похожи на вымерших трилобитов, обитавших в морях несколько сотен миллионов лет назад.

Щитни — удивительные представители класса ракообразных. Внешность их своеобразна. Они крупные, длиной в три-четыре сантиметра, с шаровидной головогрудью и длинным хвостовым придатком. Большая часть тела покрыта щитком, из-за которого они и получили такое название. Тело их несет множество ножек. Передние из них большие, задние заметно уменьшаются, и на хвостовом придатке их уже нет. Каждая нога несет лопасть для передачи пищи от задних ног к передним, а от них — к ротовому отверстию. Кроме того, на каждой ножке есть еще лопасть-жабра, служащая для дыхания в воде. Число ног велико и достигает семидесяти.

На щитке красуется два сложных глаза, состоящих из множества простых глаз — фасеток. Кроме того, впереди от них расположен один непарный глаз, значение которого до сих пор не выяснено.

Питаются щитни самыми разнообразными мелкими животными и водорослями, истребляют, по-видимому, и личинок комаров. Может, поэтому на горе, где так много мелких водоемов, к тому же хорошо прогреваемых, их нет.

Щитни обладают необыкновенно развитым химическим чувством и находят пищу по обонянию, улавливая в воде ничтожные концентрации веществ.

Все многочисленное сообщество рачков, как я убедился, женское, самцы у них необыкновенно редки, а иногда их и вовсе не удается найти. Подсчитано, что один самец приходится на тысячу самок, и размножаются они без оплодотворения. При этом так называемое партеногенетическое поколение ничем не отличается от поколения, развившегося при участии самцов.

Яйца щитни откладывают в воду. Они очень стойки к высыханию и переносят его несколько лет, для них не губительна и высокая температура, и нагревание до 80 градусов переносят без вреда. Благодаря такой особенности, яйца щитней могут разноситься ветром на большие расстояния, а сами рачки неожиданно появляются там, где их никогда не было. Поэтому среди населения существует убеждение, что рачки могут выпадать с дождями. Из яиц, когда они попадают в воду, рачки развиваются очень быстро, в течение двух недель. Они очень часто и быстро линяют. У некоторых насчитывают до сорока линек.

Природа не пожаловала щитней разнообразием форм. В мире известно всего девять видов, относящихся к двум родам.

Самое интересное в том, что щитни существуют много миллионов лет не изменяясь. Так, окаменевшие остатки одного из самых распространенных видов триопс канциформис найдены палеонтологами в триасе, то есть в пластах земли, где жизнь существовала около двухсот миллионов лет назад. Древний прародитель этого рачка по форме и строению тела ничем не отличается от вида современного и живущего сейчас! Такое явление необыкновенного постоянства, застывшей эволюции, неизвестно ни для одного другого животного, обитающего на нашей планете. Поэтому щитней не без основания считают самыми древними животными, дожившими до наших дней.

Я думаю, что бектауатский щитень, наверное, новый вид, и живет он, возможно, испокон веков возле этой горы. Больше его мне не приходилось нигде встречать в Средней Азии.

Интересно бы проверить его способность уничтожать личинок комаров и, если она подтвердится, то расселить это совершенно безобидное, безвредное и, возможно, даже полезное животное по другим водоемам, помочь ему расширить свой ареал.

Очень мне нравятся щитни, и я не могу от них оторваться. Они деятельны, оживленны, ни на секунду не находятся в покое. В одном озерке с ними что-то произошло, щитни затеяли подобие оживленной игры, вертятся с необыкновенным проворством, совершая в воде вычурные пируэты и исполняя фигуры высшего пилотажа, часто поворачиваясь книзу спинкой и показывая многочисленные красные ножки, размахивающие с необыкновенной быстротой. Они живут не во всех водоемчиках, в некоторых их почему-то нет, сюда они не проникли. Вообще, они удивительно энергичны и подвижны. За их уморительными кувырканиями, игрою, погонями друг за другом интересно наблюдать. Наловил я их с десяток и поместил в белую эмалированную миску, чтобы в ней их сфотографировать. Но неуемные создания все время находятся в беспрестанном движении и ни секунды не желают позировать. Откуда такая энергия, чем они ее восстанавливают, что едят?

В одном небольшом озерке плавает только один рачок. Он не как все, очень крупный, настоящий великан. Я вылавливаю его и подсаживаю в эмалированную миску с рачками. И тогда происходит совершенно неожиданное. Все рачки замирают на мгновение, будто заколдованные. Рачок-великан обследует миску, натыкается на своих собратьев и каждому отвешивает по солидному тумаку. Нет, он не собирается никого обижать или убивать. Просто так знакомится, представляется. Видимо, в его сообществе подобным образом выясняют отношения, устанавливают иерархию.

Постепенно все рачки пробуждаются от оцепенения, и их небольшая компания, оказавшаяся в неволе по моей прихоти, начинает, как и прежде, резвиться и к великану относится по-свойски. Наверное, в каждом озерке существует своя компания рачков, где каждый хорошо знает друг друга.

На Бектауате зимой царят морозы, выпадают снега, а ручейки и озерки промерзают до дна. Кроме того, в засушливые годы они исчезают. Как переживают это тяжелое время миловидные рачки? Как-то приспособились…

Маленькие жители пустыни

Заботливые родители

Об этих маленьких обитателях пустыни почти никто ничего не знает, хотя местами они очень многочисленны и приносят громадную пользу растительности. За несколько десятилетий путешествия по Средней Азии мне удалось впервые познакомиться с их удивительным и сложным образом жизни.

Воздух сух и горяч. Забрались в тень от телеграфных столбов жаворонки, растопырили в стороны крылья, раскрыли клювы. На проводах уселись грациозные горлинки, взъерошили перья. Только изумрудно-зеленые сизоворонки играют в воздухе, гоняются друг за другом, разыскивают добычу.

Ровная бескрайняя пустыня застыла под палящими лучами солнца. Колышется горизонт, появляются и исчезают озера-миражи, вдали показываются причудливые столбы: красные, желтые, зеленые. Это какой-нибудь дальний бугор, заброшенная кибитка, одинокое дерево, искаженные горячим воздухом.

Внезапно над дорогой поднимается облако пыли. Оно растет и близится с каждой минутой. Налетел шквал ветра и все погружается в белесовато-желтую лёссовую пыль.

В такую погоду плохо наблюдать за насекомыми: пыль забивает глаза, а все живое таится и прячется в укромные уголки. Лучше, свернув бивак, продолжать путь по маршруту, чтобы не терять попусту время.

Судя по карте, где-то недалеко дорога должна подходить к Сырдарье. Сквозь завесу пыли слева уже видна зеленая полоска тургайной растительности, а местами будто сверкает вода. Но, может быть, это и не река, а мираж? Как разобраться, когда каждую минуту появляются и исчезают призрачные озера. Впрочем, по ровной пустыне можно ехать и без дороги в направлении далекой зеленой полоски.

Наконец становится видной настоящая вода, это и есть Сырдарья — большая река пустыни. По поверхности ее каштаново-коричневой воды разгуливают волны. Здесь дует ветер, воздух чист, веет приятной влагой. Но тугаи находятся по другой стороне: оттуда слышны крики фазанов, туда летят на ночлег птицы. Здесь же между редкими кустами чингиля и тамариска все заросло верблюжьей колючкой. Острые шипы этого растения прокалывают одежду и царапают тело. Так неприветливо встречает нас река, к которой мы стремились из выжженной зноем пустыни.

Местами, среди верблюжьей колючки встречаются чистые полянки, усеянные многочисленными круглыми отверстиями, ведущими в вертикальные норки. Лёссовая почва у отверстий пропитана чем-то темным. Быть может, жители норок специально применили дурно пахнущую жидкость, чтобы защитить свое жилище от нежелательных посетителей?

Кто живет в этих норках и почему не видно их обитателей на поверхности земли? Видимо, в жару, когда почва горячая, они прячутся под землю.

Надо узнать, как глубока норка. Прямая былинка очищена от листьев и опущена в норку. Но она сразу же натыкается на какое-то препятствие, похожее на открытый рот, усаженный рядом крепких острых зубов. Он закрыл вход в жилище, шевельнулся и застыл, и так прочно закрепился, что былинка гнется. Вспомнилось, что у некоторых термитов, жителей жарких и тропических стран, есть специальные члены общества, обязанность которых замыкать своими особенными носатыми головами входы термитника, оберегая его от проникновения врагов.

И в других соседних норках, будто ощущая опасность, тоже установились такие же зубастые рты. Вот интересно! Скорее к машине за походной лопаткой и за работу!

Норка, оказывается, устроена несложно. Она почти вертикально опускается вниз и доходит до влажного слоя земли: ее жители, значит, нуждаются не только в тени, но и во влаге. Здесь отличнейшее укрытие от дневного зноя и сухости пустыни. Вход в норку заметно сужен.

Едва вскрыта верхняя часть подземного строения, как кто-то серый упал вниз и поспешно забрался глубже, как бы рассчитывая, что теперь бессмысленно оборонять уже разрушенный вход. Еще несколько осторожных срезов почвы и в ямку вываливается, поблескивая блестящими кольцами тела, пепельно-серая мокрица. Она растеряна, беспомощно размахивает черными усиками, поворачивается во все стороны, пытается скрыться.

Мокрицы относятся к ракообразным и фактически представляют собой сухопутных рачков. В Советском Союзе известно около тридцати видов этих животных. Образ жизни их неизучен.

Наша мокрица сильно отличается от той мокрицы, которую мы привыкли видеть в сырых углах домов. Она значительно крупнее, а ее покров тверже и прочнее. Видимо, в сухой пустыне иначе нельзя, чтобы не испарять столь драгоценную влагу.

При первом же взгляде на незнакомку в лупу становится понятным устройство живой двери норки. На каждом из четырех спинных колец тела расположено по крепкому гребешку. Средние два гребешка самые большие, массивные. Они-то и раздвигаются в стороны и становятся похожими на оскаленный зубастый рот. Два крайних гребешка — поменьше. Гребешками мокрица упирается в стенки норки и, согнувшись, образует арку, концы которой упираются в землю, а выгнутая сторона — вверх. Попробуйте столкнуть вниз такое приспособление. Усилие передается на крайние гребешки и защитник еще крепче запрет дверь своего дома.

Ловко устроен живой замóк!

Как часто, разбирая коллекции и изучая форму животных, ученые удивляются различным, подчас причудливым особенностям строения их тела. Они кажутся непонятными, загадочными и необъяснимыми только потому, что мы плохо знаем жизнь животных. Зоолог, не видевший в действии замóк мокрицы, не догадается о значении зубцов.

Что же представляет собой норка, кто еще в ней находится и кого стерег ее столь рьяный защитник? Еще осторожный срез лопаткой и из норки в ямку вываливается другая мокрица. Только на ее спине уже нет зубцов, похожих на зубастый рот. Видимо, первая мокрица, охраняющая норку, — самец, вторая — самка.

Самое интересное должно быть там, в конце норки.

Еще дальше осторожно соскабливаю слоями землю. Вот показывается как будто небольшая, слепо заканчивающаяся зала. Отваливается комок земли и неожиданно из нее целой ватагой высыпается множество маленьких сереньких мокричек-деток. Здесь их не менее полусотни, настоящий детский сад! Они шустро карабкаются по отвесным стенкам ямы и разбегаются в стороны.

Мокрицы-родители, подобно встревоженным наседкам, беспокойно ползают за малютками, ощупывают их усиками. Переполох и растерянность не прекращаются долгое время.

Так вот что представляют собой норки на чистых полянках среди верблюжьей колючки! В каждой норке находится семейство с отцом, несущим охрану жилища, и матерью, занятой хозяйственными делами с многочисленным и беспокойным потомством. Ну чем не многодетная семья! И кто бы, глядя на мокриц, мог заподозрить в них столь заботливых родителей. И эти крошечные создания, выходит, так похожи на нас своим семейным образом жизни и извечными заботами воспитания потомства.

Теперь нетрудно проследить, чем занимаются эти жители подземелий вне своих жилищ. Спала жара, стало прохладнее и много мокриц появилось на поверхности.

Прежде всего, оказывается, вне норок ползают преимущественно самки, тогда как самцы сидят на своих местах, угрожая зубастыми ртами нежелательным посетителям. Лишь иногда самец отлучается ненадолго и тогда его подменяет самка, которая тоже умеет сторожить вход в норку.

Мокрицы легко узнают друг друга и живой замок тотчас же открывается при приближении к норе хозяина или хозяйки. Если же подсунуть к норке чужую мокрицу, она сразу же получает достойный отпор.

Временами зубастый рот, прикрывающий вход, опускается книзу и из норки показывается несколько маленьких мокричек. Они недолго разгуливают под солнечными лучами и вскоре прячутся обратно. Уж не солнечные ли ванны нужны растущему поколению?

Самки тихо и неспеша ползают по земле, забираются на растения и настойчиво разыскивают еду для своих многочисленных деток. Что же они добывают и чем потчуют свое потомство? В норке нет никаких запасов, там пусто и лишь на дне ее находится какая-то темная труха, будто остатки пережеванных растений. Надо просмотреть, что несут в свои жилища родители.

Чем только не кормят заботливые родители свое потомство! Тут и зеленые сочные кусочки солянок, и сухие семена злаков, и многое другое. Вот мокрица подтаскивает к норке какой-то листочек, полузасохший, весь в красноватых полосках. Он погиб от грибков, пронизавших его тело. Наверно, кроме прочего, мокрицам нужна и особая пища, листья, пораженные грибками. Тело грибков богато питательными белками.

В норках вместе с мокричками вижу маленького черного жучка. Он, видимо, пользуется равными правами со своими хозяевами, и когда я его подсовываю в другую норку, зубастый рот опускается книзу и открывается вход в жилище. Жаль, что нет времени выяснить, чем в норке этот квартирант занимается, какую пользу извлекает от мокриц для себя и чем расплачивается с ними.

Все же очень интересными оказались пустынные мокрицы, и кто бы мог подумать, что у этих внешне столь примитивных созданий такая сложная жизнь.

Эта первая встреча с мокрицами произошла в 1949 году. Тогда образ жизни пустынных мокриц был никому неизвестен. После нее я уже не упускал случая поближе познакомиться с этими интересными созданиями. В пустынях Казахстана их оказалось несколько видов.


Загадочное племя

Недалеко от реки Или в лёссовой пустыне, покрытой редкими злаками и светлой полынью, среди бугров-чеколаков с темными тамарисками мне встретилась колония мокриц. Норки их располагались близко друг от друга. Судя по внешнему виду они были другими, чем те, с которыми я познакомился впервые у реки Сырдарьи. Тихие, мирные, семеня короткими ножками и слегка размахивая усиками, они, казалось, были рады тому, что еще утро и солнце не вышло из-за горизонта. Весной, это я хорошо помню, их общество состояло из неполовозрелой молоди, но уже разбившейся на пары. Каждой паре полагалось строить собственную норку, после чего сбрасывать последний юношеский наряд и только тогда обзаводиться потомством.

Весна давно миновала, пустыни отзвенели песнями жаворонков, земля не раз сменила яркий покров разных цветов, все выгорело, высохло, превратилось в сухие стебельки, колючки и только полынь по-прежнему зеленела, источая терпкий аромат.

Богуты — горы пустыни — розовеют под лучами восходящего солнца, открывая синие ущелья, над ними загорается одинокое облачко, заночевавшее у самой высокой вершины. Свежо и не верится, что днем будет царить иссушающий зной, а яркие лучи солнца — слепить глаза.

Между кустиками полыни на чистых площадках видны вокруг каждой норки небольшие, размером с чайное блюдце, желтые кучки земли. По краям кучки состоят из мелких цилиндриков — свидетельство тяжкого труда мокриц: чтобы углубиться в землю они смачивают ее слюной, глотают и только тогда, пропущенную через кишечник, выбрасывают наружу. От подобной работы сильно изнашиваются челюсти и хитиновые покровы. Вот почему жители подземелий сходятся парами еще в ранней юности, чтобы, завершив трудное строительство, сбросив с себя старые одежды, приступить к новой жизни.

Сейчас все норки закрыты, во всех входах сидят мокрицы-родители, выставив наружу крепкие зубастые выросты. Сбоку живой двери иногда показываются осторожные усики.

Глядя на желтые холмики земли, вынесенные на поверхность, невольно думаешь о том, какую громадную работу выполняют эти крохотные существа. Они рыхлят почву, затаскивают в нее растения, удобряют ее, облегчают доступ воздуха. Благодаря множеству норок, почва пустыни весной лучше пропитывается влагой, на ней богаче урожай пастбищных трав. Пустынные мокрицы — полезнейшие существа.

Почему-то всюду норки собраны маленькими скоплениями по пять-десять вместе. Между этими группами находятся промежутки. Они, как хутора, объединены в одну большую, раскинувшуюся почти на гектар колонию.

Надо узнать, какое сейчас у мокриц потомство. Пока же видны одни зубастые заслоны во входах, да кое-где спешат к домам запоздалые родители, волоча за собой желтые листики растений. Среди множества норок каждая мокрица безошибочно находит свою собственную, и зубастая пасть сторожа мгновенно исчезает, открывая вход в подземелье.

У меня в руках небольшая лопатка. Пора начинать раскопку. Несколько семей придется лишить жилища и покоя, и кто знает, что будет с ними дальше. Жаль мокриц, но надо пересилить себя, иначе ничего не узнать.

Очень давно, многие тысячи лет тому назад на месте этой пустыни шумела река. Теперь она далеко в стороне, а здесь сверху лежит плотная белая лёссовая почва. Под ней — слабо сцементированный песок. Он легко поддается лопате и рыть норки легко. Через пару часов я весь перепачкался землей и пылью. Вокруг же зияют ямки раскопок, возле которых бродят растерянные мокрицы.

Жилища мокриц начинаются узким входом. Он очень прочен, выглажен, будто слеплен из мокрой глины. У хорошей двери должны быть крепкие косяки.

Ниже входа норка резко расширяется, становится просторной и на глубине 15–20 сантиметров заканчивается первым большим залом. Здесь весной появилось многочисленное потомство. Когда же наступило лето, земля стала сохнуть и сильно нагреваться, мокрицы углубили жилище, построили вторую залу. Затем пришлось пробираться еще глубже и строить новое помещение. Таких просторных расширений в каждой норке три-четыре. Норки погружаются до полуметра до самого рыхлого и чуть влажного песка. На разных этажах разная влажность и температура, и мокрицы вольны выбирать, что им больше нравится. Утром, пока прохладно, они все собрались в верхних этажах.

Каждая семья строит свои хоромы немного по-своему, по своим собственным наклонностям. У одних камеры просторные, большие, с отлично выглаженными стенками, у других — каморки с шершавым полом и стенками. Ходы между камерами или идут строго вертикально, или наклонно, или виляя зигзагами, несмотря на одинаковую обстановку. Стандарта нет и индивидуальные различия вполне закономерны и естественны.

В каждой норке обитает от десяти до сорока мокричек. Они уже стали взрослыми и лишь немного уступают по размерам родителям. Видимо, те скоро снимут охрану, и молодежь, получив свободу, предаст забвению родной кров и отправится всем скопом в путешествия, в мир неизведанной таинственности.

Бедные обитатели разоренных жилищ! Потревоженные, они не пытаются прятаться и, будто опасаясь оказаться засыпанными в яме, все выбираются наружу. Нелегко им карабкаться по отвесному срезу земли, многие падают вниз, но снова ползут наверх.

Много лет тому назад на берегу Сырдарьи я нашел маленького жука-чернотелку, квартиранта мокриц. Теперь же из одной норки выскочила суетливая и забавная ателура, крохотный и несколько необычной внешности жук-сожитель муравьиных общин.

Жаль расставаться с мокрицами. Казалось бы, жизнь этих маленьких жителей пустыни теперь ясна и как будто бы проста, знакомство с ними рождает массу вопросов.

Почему норки расположены обязательно вместе маленькими скоплениями? Неужели между соседями существует какая-то связь! Почему скопления объединены в одну большую колонию? Как в такой тесноте мокрицы узнают свою норку, несмотря на то, что в поисках пищи отлучаются далеко? Возможно, существует отличная ориентация. Но какая? Как один из родителей, сидящий во входе, узнает возвращающегося домой другого и отличает его от других мокриц? Неужели в каждой семье, между парами существует свой собственный код, свои особенные сигналы или запах? Какими же тогда они должны быть разнообразными в столь большой колонии! Почему мокрица, даже терпящая бедствие, не желает спасаться в чужой норке? Или слишком строг закон неприкосновенности жилища?

Зачем, против кого так настороженно оберегают вход в жилище, затрачивая ради этого уйму времени и энергии? Разве есть у мокриц лютые враги? Но их я не разу не встречал. Быть может, вся эта стража предназначена для того, чтобы не пустить чужого, случайно потерявшего свой дом соседа. Пусть ищет! Иначе наступит беспорядок и в одних семьях окажется избыток кормильцев, в других — недостаток. Почему норки, располагаясь рядом, никогда под землей не соприкасаются друг с другом и не пересекают друг друга? Может быть, ради этого существует специальная подземная сигнализация? Откуда в норках такая чистота, куда деваются линочные шкурки? Неужели съедаются или выбрасываются наружу?

Почему в норке мокрицы оказался типичный завсегдатай муравьев — ателура? У муравьев, образно говоря, существует общественный желудок и еда, добытая одним, раздается всем, в том числе и ателура получает от муравьев пищевые отрыжки. Неужели что-то подобное существует и в семействах этих незаметных обитателей пустыни?

И еще много разных вопросов идут один за другим вереницей. Хорошо бы заняться мокрицами и раскрыть тайны их жизни.

Припекает солнце. Исчезла утренняя прохлада. Ранее чистые и ясные горы за рекой потонули в горячем и струящемся кверху воздухе, колышутся и меняют очертания, то распадутся на квадраты, прямоугольники, и тогда на месте гор будто вырастет таинственный город, то станут скопищем неясных бугорков или покажутся конницей великанов, помчавшейся через знойную пустыню в опустошительный и варварский набег.

Временами налетает горячий ветер, как из раскаленной печи. Пора кончать знакомство с мокрицами, спасаться от жары и сухости и спешить под защиту деревьев к реке.

Иллюстрации

Паук пизаура, почувствовав опасность, закрывает своим телом кокон.

Паук-краб, прозванный так за свою внешность. Чтобы быть незаметным, он пачкается в песке и песчинки крепко держатся на нем, между волосков, особенным способом расположенных на туловище.

Желтый скорпион бутус эупеус.

Длинный членистый «хвост» скорпиона с ядовитой иглой на конце всегда готов нанести молниеносный удар по добыче или противнику.

Убежище фаланги под камнем, куда она забралась для линьки. Оказавшись на свету, она застыла как бы в недоумении.

Защищаясь, фаланга принимает угрожающую позу, подняв кверху передние ноги и щелкая острыми челюстями.

Фаланга готовится к нападению.

Крестовик греется на солнце, примостившись на листике растения.

Паук-крестовик на цветке.

Паук-крестовик на паутинных тенетах.

Паук-отшельник харакантиум делает уютное гнездышко, сплетая вместе листья растения. На снимке убежище паука вскрыто.

Паук-краб ксистикус караулит свою добычу на цветах. Его яд мгновенно парализует насекомых.

Напитавшаяся и оплодотворенная самка клеща гиаломма азиатика откладывает яйца, постепенно уменьшаясь в размерах. Плодовитость ее громадна — несколько тысяч яиц. Отложив их, она гибнет.

Метловидный галл на ядовитом сорняке брунце (софоре). В каждом волоске этого галла обитает около тысячи микроскопических клещиков.

Самец клеща азиатской гиаломмы во много раз меньше напитавшейся крови самки.

Самка каракурта. На ее брюшке видны следы исчезающих пятен, окраски юности. Рядом с нею маленький быстроногий самец.

Самец и самка каракурта застыли на тенетах, знакомятся друг с другом.

Самка каракурта стережет коконы с многочисленными паучками.

Самка аргиопа лобата на тенетах. Рядом с нею самец.

Паук аргиопа лобата. Значение ярко-белой зигзагообразной паутинной нити на тенетах не разгадано.

Логово каракурта оказалось под черепом лошади.

Из кокона каракурта вышел самец наездника. Развиваясь, он уничтожает яйца паука.

Ядовитый паук каракурт на ноге человека.

Пизаура — самка с коконом, с которым не расстается, пока из него не выйдут паучки.

Паук пизаура греется на солнце, а чтобы скрыть свою тень, прижался к камню.

Южнорусский или, как его еще называют, джунгарский тарантул (самка), один из самых крупных пауков.

Потревоженный джунгарский тарантул принял угрожающую позу.

Пустынный тарантул, делающий над норой трубочку.

«Портрет» джунгарского тарантула.

Джунгарский тарантул выглядывает из своей норы.

Пустынный тарантул.

Башенный тарантул, обитатель песчаных пустынь.

Норка тарантула напоминает люк. Когда крышечка закрывает норку, обнаружишь ее невозможно.

Небольшой паучок пардоза носит за собой кокон с яичками.

Когда из яичек выходят пауки, самка паука пардозы некоторое время носит их на себе.

Небольшой паучок аранеа палласа ведет сложный образ жизни.

Аранеа реди приступает к строительству своего убежища.

Песчаный «волк» эвиппа-невидимка, его окраска сливается с фоном песчаной пустыни.

Паука аргиопа брюенхи за своеобразие окраски называют матросиком.

Цветочный паук тамзус караулит добычу на цветах. Он способен изменить окраску под цвет места своей засады.

Паук агелена лабиринтика укусил кобылку, и та оторвала пораженную ядом ногу, а сама притворилась мертвой. Паук, не замечая кобылки, тащит к себе ногу, а кобылка спасается бегством.

Паук агелена лабиринтика направляется в свое логово, похожее на трубу граммофона.

Возле трубочки над норой башенного тарантула примостился паучок-скакунчик.

Паучок-скакунчик в боевой позе.

Крестовик елочный, получивший такое название за рисунок черной линии, отдаленно напоминающий контур елки.

У паучка-скакунчика большие глаза и хорошее зрение. Он не плетет паутинную сеть и добычу разыскивает на земле.

Крестовик лиственный во вскрытом логовище из паутины, где он приготовился плести кокон.

Этот толстый и малоподвижный паук гнафоза охотится на своих тенетах, вне их он совершенно беспомощен.

Крупный паук эрезус нигер, его ядовитость пока не известна.

Содержание

Черная вдова

Неожиданная находка … 4

Трудный эксперимент … 7

Почему его так называют … 11

Со времен глубокой древности … 13

Где обитает «черная вдова» … 14

Кишлак Мурат-Али … 15

Первый выход в поле … 18

Маленькие аэронавты … 19

Странные наклонности … 23

Паучки-строители … 24

Первая добыча … 26

Весна в разгаре … 27

Смена одежды … 28

Сила его яда … 29

Две волны отравления … 31

Кто они такие? … 32

Домосед становится кочевником … 33

Сложность брачных отношений … 35

Брачное время «черной вдовы» … 37

В окружении пауков … 39

Еще одна кочевка … 42

Ученые заблуждались … 43

Как от него защититься? … 45

Это трудно забыть … 46

Разбитая дыня … 48

Укус каракурта … 50

Спасение пострадавших … 51

Охотник в засаде … 52

Заботливая мать … 54

Встреча не состоялась … 56

Каракурт и домашние животные … 57

Тесная связь … 60

Каракурт не живет в песчаной пустыне –

Взаимная выручка … 61

Назойливые визитеры … 64

Три соседа … 65

Белые пятна … 67

Враги и недруги … 69

Замечательный наездник … 70

Синий сцелифрон — парализатор каракурта … 73

Камбас — истребитель «черной вдовы» … 77

Неуловимый воришка … 80

Волны жизни … 82

Целебный огонь … 86

Другие пауки и паукообразные

Миролюбивые хищники … 90

Необычное «общество» хищников … 92

Нарушители покоя … 101

В черной одежде … 103

Обжора … 105

Невидимый след … 106

Крошечный шалашик … 108

Неожиданное преображение … 110

Пауки-обманщики … 112

Родительская обитель … 113

Коварный паучок … 115

Отшельники … 119

Вынужденное заточение … 121

Расселение паучков … 123

Напрасное ожидание … 125

Роза ветров … 126

Родина паучат … 129

Неудавшийся фотоснимок … 131

Умелый маскировщик … 133

Паучий «разговор» … 135

Пробуждение … 136

Обитатель нор … 138

Мирное сожительство –

Паучок-листоверт … 139

Адраспан … 141

Добровольное заточение –

Мирные соседи … 142

Паутина и законы физики … 143

Паучий остров … 144

Каракурт и башня Бурана … 147

Фаланги … 149

Ответственное дело … 151

Дерзкая фаланга … 152

Голодная фаланга … 153

Мнимый самоубийца … 154

Под тенью облаков … 157

Верное направление … 158

Загадочное излучение … 159

Ущелье Рахат … 164

Красные клещики … 165

Торопливая крошка … 166

Мнимый педогенез … 167

Забавный клещик … 170

Общество невидимок … 171

Шиповатая крошка … 172

Лужа на такыре … 176

Живое ископаемое … 178

Маленькие жители пустыни

Заботливые родители … 182

Загадочное племя … 186

Примечания

1

Так прежде назывался один из районов Ташкента.

(обратно)

2

Тарантулами называют пауков семейства ликозида. В большинстве случаев это полуоседлые пауки, роющие в земле норы, в которых и проводят большую часть жизни. Лишь немногие из них ядовиты для человека, и то в очень слабой степени.

(обратно)

3

Педипальпы — вторая пара конечностей у паукообразных; у некоторых пауков являются также органами совокупления.

(обратно)

4

Арахнолог — зоолог, изучающий паукообразных.

(обратно)

5

Эксгаустер — приборчик, состоящий из толстой пробирки и спущенных через пробку двух резиновых трубочек. При помощи его в пробирку засасываются мелкие насекомые.

(обратно)

6

Известия. 1970. 27 окт.

(обратно)

Оглавление

  • Черная вдова
  • Другие пауки и паукообразные
  • Маленькие жители пустыни


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии