Рожденная революцией (fb2)

- Рожденная революцией (и.с. Сделано в СССР. Народная эпопея) 2.28 Мб, 588с. (скачать fb2) - Алексей Петрович Нагорный - Гелий Трофимович Рябов

Настройки текста:



Алексей Нагорный, Гелий Рябов Рожденная революцией

Предисловие

Наверное, многие помнят многосерийный фильм «Рожденная революцией» и тот ошеломительный успех, с которым он был принят телезрителями; по сведениям тогдашнего МВД в дни показа даже уменьшалось количество разного рода правонарушений.

Актеры-исполнители главных ролей – Евгений Жариков и Наталья Гвоздикова – стали не только необыкновенно популярны, но и получили Государственные премии СССР, как и создатели фильма ныне покойный Алексей Нагорный и Гелий Рябов. Фильм появился на экранах ЦТ в густое застойное время и вполне, очевидно, выполнял социальный заказ – показать обществу истоки возникновения советской милиции, рассказать о ее становлении. Как всякий официальный продукт такого рода, фильм был призван усилить – средствами телевидения – далеко не твердые позиции милиции, которая (чего уж спорить) была плотью от плоти весьма несовершенной во всех отношениях политической системы и проводила свою оперативно-розыскную деятельность на не слишком высоком уровне. Да и вершители законов в синих шинелях более чем редко вызывали сочувствие и сопереживание граждан.

Тем более приятно было увидеть на экранах добрых, возвышенных, славных людей в форме и без оной с выраженным ореолом и тщательно построенной тенденцией: защита справедливости во что бы то ни стало. Но мало кто знает до сих пор, что в основе этого популярного некогда фильма лежит предлагаемая читателям «Повесть об уголовном розыске» тех же авторов.

Конечно же, повесть эта была написана тогда, когда свободное слово было под запретом, а тенденции в любом виде искусства носили ярко выраженный охранительный – по отношению к системе – характер и, тем не менее, авторам, на наш взгляд, удалось показать странное время надежд и трагических переживаний, трудных профессиональных обстоятельств и простого человеческого сочувствия друг к другу, любви, которая как известно, никогда не перестает.

Эта простая и человеческая история представляет и сегодня достаточный интерес, тем более, что все мы уже по горло сыты формально-западными англо-американскими изысками Чейза и прочих, хлынувших на наш книжный рынок, «внешних» авторов, и бесконечной политизированностью собственной жизни.

В добрый путь, читатель, тебя наверняка увлекут герои этой старой повести.

О.А. Рябова

* * *

– Что успею – расскажу сам, – сказал генерал Кондратьев. – Что не успею – вот, – он положил на стол тщательно завязанную пачку бумаг. Посмотрел на нее и добавил: – Мне семьдесят четвертый пошел… Могу не успеть. А здесь, – он кивнул в сторону пакета, – здесь то, что осталось в памяти навсегда… Я оперативник, чекист. Моя жизнь – в моих делах. Почитайте, и вы поймете это. Только ничего не придумывайте. Ведь мы жили в такое время, о котором не надо ничего придумывать. Шла борьба – не на жизнь, а на смерть. Жизнь человека можно восстановить год за годом, месяц за месяцем, день за днем и даже час за часом… По-моему, это скучно. Мы помним день, в который встретили любимую, час, в который умер отец, минуту, в которую первая пуля выбила кусок штукатурки над головой. Остальное стирается. А если и остается, то оно настолько случайно, что неинтересно даже нам самим. Рассказывая чью-то жизнь, нужно рассказать о главном. А в моей жизни главным было превращение. Попробуйте показать, как невежественный, подавленный предрассудками псковский мужик Колька Кондратьев, потенциальная опора «веры, царя и отечества», превратился в человека, который выкорчевывал старое и учился строить новое. Так было не только со мной. По этой дороге двинулись миллионы. И это – прекрасная дорога…

Глава первая Поздняя осень семнадцатого

Установите строжайший революционный порядок, беспощадно подавляйте попытки анархии со стороны пьяниц, хулиганов, контрреволюционных юнкеров, корниловцев, и тому подобное.

В.И. Ленин

Утром в избу Кондратьевых зашел деревенский дурачок Феденька. Улыбнулся слюнявым ртом, сказал, гнусавя:

– Мужики к церкви пошли… Кровищи будет!

И обрадованно захлопал в сухонькие ладошки.

Мать вынула из-под тряпицы кусок пирога с картошкой, со вздохом подала Феденьке:

– Поешь, болезный. Ради Христа-спасителя…

Феденька схватил пирог и ускакал на одной ножке.

Шум разбудил пьяного отца. Он свесил голову с лежанки, крикнул:

– Коляча, слышь, сынок? Почем нынче подрядился? Гляди, не продешеви!

Сыну Кондратьевых, Николаю, шел семнадцатый год. Был он крут в плечах, высок, сапоги носил сорок четвертого размера. Девки уже засматривались на него, но он их не замечал. А когда в престольный праздник или просто так, под настроение, выходили мужики двух соседних деревень «стенка на стенку», то Колю брали в «бойцы» за деньги, и шел он к тем, кто давал больше.

Коля вышел из-за занавески, на ходу застегивая рубашку, в упор посмотрел на отца. Тот сник под взглядом сына, пробормотал:

– Да мне немного. На шкалик и ладно, – и отвернулся к стене, поняв, что шкалика не будет, и Коля, как всегда, разгадал нехитрый его ход: «Я к сыну с сочувствием, а сын мне за это – водочки».

Мать перекрестила Колю, сказала, сдерживая слезы:

– Наше дело крестьянское. Пахать да сеять. А ты?

– А что я, – вздохнул Коля. – Изба того гляди завалится, вон ее всю грибок сожрал. А много нынче пахотой заработаешь?

– Сон я видела, сынок, – тихо сказала мать. – Будто идешь ты по воде в красной рубахе, глаза закрыты, мы с отцом зовем тебя, а ты не откликаешься…

– Эх, мать, – усмехнулся Коля, натягивая сапоги, – мне вон каждую ночь сахарная голова снится, а проснусь, кукиш облизну, и на том спасибо.

Он повернулся к дверям.

– Зря смеешься, сынок. Вчера батюшку встретила, отца Серафима, про этот сон ему рассказала, а он нехорошо на меня посмотрел, пронзительно, и сказал непонятно: скоро, говорит, будет в твоей жизни перемена и в жизни сына тоже. Я спрашиваю – какая? А он глазами зыркнул и ни слова в ответ. Это как? – мать тревожно посмотрела на Колю.

– А никак, – беззаботно отозвался Коля. – У батюшки своя жизнь, у нас – своя.

Коля вышел на крыльцо, ткнул ногой покосившийся, черный от времени стояк, потом бросил подвернувшемуся псу кусок пирога: «Гуляй, пока пьяный отец на воротах не повесил», – и зашагал, выбирая места посуше.

Шел ноябрь 1917 года. Осень припозднилась, осины еще не растеряли листву и звонко шелестели, высоко синело небо, брехали собаки, сизый дымок тянул над гнилыми крышами…

Мужики выходили со своих дворов и, неряшливо меся грязь, вливались в общий поток. Шли они на забаву. Шли умирать. Кто от меткого удара в висок или в грудь, кто от перепоя в честь победы грельских над прельскими или прельских над грельскими – уж кому больше повезет.

Голосили бабы; вскрикнет одна, заведет дурным голосом вторая, поддержит третья, и через минуту над всей деревней уже висит-переливается не то собачий вой, не то крик по новопреставленному кормильцу.

Коля ловил на себе завистливые взгляды и гордо выпячивал подбородок – знай наших, мелкота недоделанная, собирай копейки, кому жизнь дорога, кто больше даст, в ту стенку и стану, а противоположной стенке тогда все одно – каюк.

Вышли на площадь. В глубине взметнулась пятью куполами церковь, сбоку – добротный поповский дом под железной крышей, в пять окон, с наличниками глухой резьбы, с петушком на трубе.

Соседи – прельские – уже выстраивали стенку; от мужика к мужику ползла четверть – редко кто отказывался, а последний – хлипкий, низкорослый мужичонка, побулькал, утер губы и поставил бутыль подальше, чтоб не разбили.

Подошел Феденька, ехидно улыбнулся:

– Ты, Коляча, злой. Злой, как черт!

– С чего ты взял? – ответил Коля, взглядом ища поддержки у мужиков.

– То и злой, – Феденька перестал улыбаться. – В прошлый раз Пустошина под ребра хватил. Худо! Ох, худо. Три дня Пустошин маялся…

– Пошел вон, дурак, – сказал Анисим Оглобля, всегдашний Колин подручный, здоровый, с туловищем бочкой и длинными тощими руками, из-за которых и получил прозвище. – Пошел! – Анисим ткнул Феденьку, и тот опрокинулся в грязь, нелепо задрав ноги. Поднялся, тщательно отряхнулся, сказал, глядя поверх Колиной головы:

– Что жизнь человека? Так, дрянь. Человека обидеть – что плюнуть, – и в упор посмотрел на Колю. – Сон вспомни: зовешь родителей, а дозваться не можешь…

И хотя Феденька сказал сон наоборот и вроде бы не угадал, Коля вздрогнул, и ему стало страшно.

Подошел церковный староста Тит. Сам он по причине крайней худобы и бессилия никогда в драках не участвовал, но зрелище любил, взбадривался, когда тугая струя крови ударяла в землю из перекошенного мужицкого рта, похрюкивал от восторга и тихо ругался матом – чтобы «уравновесить нутро».

– Десять рублей, – голосом скопца сказал Тит.

Коля переглянулся с Анисимом. Тот отрицательно покачал головой, и Коля понял, что цена не окончательная, будет торг.

Предводитель прельских, немногословный, похожий на медведя Силантий буркнул:

– Двадцать.

– За прельскнх мы нынче, – подытожил Коля.

– А совесть у тя есть? – обиделся Тит. – Ты где родился-крестился, ирод, ежели за лишнюю десятку родные Палестины продаешь?

– Сам не будь жидом, – солидно возразил Анисим. – Дай нам тридцать сребреников – мы прельских сей же секунд, как Иуда Христа, продадим… – Анисим захохотал.

– Тьфу! – в сердцах плюнул Тит. – Накажет вас бог.

– Встали, – Коля занял место в стенке прельских. Анисим – рядом с ним.

– Прельские грельским всегда юшку пускали! – начал кто-то.

– У прельских бабы квелые, жопой прелые! – с достоинством ответили грельские.

– Ах ты, срамник, – Коля играючи ткнул говорука, и тот повалился, хватая ртом воздух.

– Бей! – завопил Анисим и начал молотить направо и налево.

Все смешалось, над толпой повисла густая брань. Кто-то поминал бога, кто-то призывал чертей, а кое-кто уже лежал, корчась от боли, сплевывая кровавую слюну.

Навстречу Коле метнулся мужичок – тот, что последним пил из четверти, в руке – подкова.

«Ах ты… – почти с нежностью подумал Коля. – Обычаи нарушать… Ну, не обессудь!»

Шагнул и, перенося вес всего тела с левой ноги на правую, ударил.

Мужичок ойкнул и захрипел. Вылезли из орбит бесцветные глазки, зрачки внезапно расширились – во весь глаз.

Коля еще успел подумать: «больно ему», а мужичок уже повалился и замер.

Коля перешагнул через него и услышал вопль: заголосила-завыла женщина. «Должно, жена», – снова подумал Коля, нанося очередной удар. «Ничто… кабы я с сердцем – грех… А это – забава… Я без злобы к ним, а они ко мне… Забава – и все!»

И другой упал мужик. Коля посмотрел на него и вдруг наткнулся на горящие ненавистью глаза. Это было так неожиданно, что Коля замер на мгновение, и тут же кто-то ударил его под «дых». Свет в глазах сразу померк, и высокие купола церкви с сияющими крестами провалились куда-то во тьму…

Коля очнулся в чьей-то горнице. На окнах белели чистые занавески, отделанные на манер подзоров, поверх занавесок колыхалась диковинная материя-сеточка: прозрачная, в больших тканых цветах.

– …Полезно, батюшка, очень даже полезно, – услышал Коля обрывок фразы. – Отчего революция? Оттого, что народец наш ожирел от безделья и зажрался! Вот и пусть морды друг другу бьют, дурную кровь сгоняют… Я вам так скажу: если бы в каждой деревне, на каждой фабрике по воскресеньям стенка на стенку ходила, не было бы никакой революции! Силы народа ушли бы на полезную забаву, понимаете?

«Батюшка! – сквозь вязкий туман пробилась мысль. – Я, должно, у священника, отца Серафима. Больной я, что ли». И сразу же вспыхнуло острое любопытство: «С кем же батюшка говорит?»

Коля повернулся, застонал:

– Ну, кажется, слава богу, – отец Серафим перекрестился и подошел к кровати, на которой лежал Коля. – Как мы? Больно?

– Ничего, – Коля покосился на гостя.

Тот стоял у окна и внимательно смотрел на Колю.

Был он маленький, пухленький, с короткими руками и круглой головой без шеи, в темно-синем вицмундире с золотыми пуговицами. Встретив Колин взгляд, он улыбнулся, отчего на румяных щеках обозначились два спелых яблока, сказал:

– Крепкий у вас организм, молодой человек, это прекрасно! Вы даже не подозреваете, насколько это важно для вас и… для меня! – он потер пухлые ладошки, посмотрел на отца Серафима и весело засмеялся.

– Не понимаю я чего-то, – хмуро сказал Коля. – Домой пойду…

– Какой там! – всплеснул руками Серафим. – Лежи и не вздумай! – Священник бросил укоризненный взгляд на гостя. – Вы, Арсений Александрович, напрасно. Озорство в серьезном деле – только помеха, голубчик. Однако мне в храм пора. Вы уж тут без меня. Не торопясь, с осторожностью.

Серафим ушел. Арсений щелкнул массивным золотым портсигаром, чиркнул спичкой, задымил.

– Нехорошо здесь курить, – буркнул Коля. – Образа здесь…

– Ишь ты, – задумчиво сказал Арсений. – Бога боишься. Это славно. Да ведь я – гость. Гость в дом – бог в дом, слыхал?

– Знаем, – солидно отозвался Коля. – Однако обхожденье и гостю положено.

– Верно, – кивнул Арсений. – Давно в стенки ходишь?

– Как в силу вошел. Два года.

– А лет тебе? – удивился Арсений.

– Семнадцать, – Коля засмущался, опустил глаза.

– Семнадцать?! – опешил Арсений. – Ай да ну! А с одного удара положишь человека?

– Любого. Передо мной еще никто не устоял.

– Ну, приемчики разучить, – как бы про себя сказал Арсений. – Дзю-до, карате… Экстра-класс!

Коля не понял ни слова и только моргал. Арсений заметил это, рассмеялся:

– Потом, все потом. Главное, не обманул меня батюшка, все сходится. Жаль только, в деле я тебя не увидел. Поздно приехал. А почему? Дороги, брат – жижа одна.

– Не повезло мне на этот раз, – горько сказал Коля.

– Жизнь – как зебра, – заметил Арсений. – Черная полоска, потом – белая. Лошадь это такая, полосатая, – объяснил он. – Водится в теплых странах.

– А кто… вы кто будете? – мучительно краснея, спросил Коля. Не в его обычае было вот так, по-бабьи, расспрашивать.

– Я-то? – добродушно переспросил Арсений. – Чиновник. Занимаюсь… особыми делами, а какими – узнаешь, когда подружимся. Вот как мы с отцом Серафимом лет пять назад.

– Все же мне идти надо, – Коля приподнялся, опустил ноги на матерчатую дорожку. – Родители, поди, беспокоятся.

– Родители? – Арсений странно посмотрел на Колю и подошел к нему вплотную: – Вот что… Мне отец Серафим не велел говорить, да ты парень крепкий, мужчина. Нет больше твоих родителей. И дома твоего нет. Крепись, Коля. Горе большое, а ты – молись. Все ходим под богом, и пути его – неисповедимы. – Он перекрестился.

Сказанное с трудом проникало в мозг. Коля никак не мог осмыслить слов Арсения. Все казалось – о ком-то другом он сказал, сейчас все разъяснится, и все будет, как всегда. «Родителей… нет, – про себя повторил Коля. – Наверное, дома нет?»

– А где же они? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Пока стенка на стенку шла, загорелся ваш дом, – сказал Арсений. – Когда тебя сбили, он в этот самый миг и загорелся. Тушили, да там, говорят, пламя в полнеба взвилось. И собака погибла. Так и осталась на цепи, бедняга. Ты крепись, Коля…

Родителей хоронили, как исстари хоронят на Руси: с воем, кутьей и беспробудным пьянством.

Пока выносили из церкви гробы и старухи крестились, Коля стоял в стороне, словно все происходившее не имело к нему никакого отношения. Он еще не осознал до конца, что же произошло, но даже те обрывочные мысли, которые мелькали теперь в его мозгу, неумолимо подводили его к одному: родители ушли навсегда и ему, Коле, теперь будет совсем плохо. Он думал о том, что отец, в сущности, был мужик добрый, безвредный, а что пил… Кто из русских людей не пьет? Все пьют, потому что жизнь до сих пор была глухая и беспросветная. Жалко было отца: от роду – сорок, на вид – семьдесят: седой, грязный, всклокоченный, как больной петух. И мать в свои тридцать шесть – морщинистая, с большим животом и потухшими глазами… Не повезло и ей: двух сыновей отняла глотошная, третий, Коля, вырос сам по себе, чужим.

И вот все кончилось. Навсегда. Гробы один за другим отнесли к могиле, и вслед за отцом Серафимом провожающие запели «Святый боже». Потом отец Серафим бросил землю на оба гроба и проговорил негромко и печально:

– Господня земля, и исполнение ея, вселенная и все живущие на ней…

Он пролил на гробы елей из кадила, проговорил «Со духи праведных», и четверо мужиков, Анисим Оглобля среди них, подвели связанные полотенца под гробы и опустили в могилы.

После поминок, устройство которых отец Серафим по своей щедрости взял на себя, состоялся разговор.

Батюшка притянул Колю к себе, погладил по-отцовски:

– Садись, обсудим, как тебе дальше жизнь ломать. Скажи, как мыслишь: здесь остаться или уехать хочешь?

– Чего же здесь, – грустно сказал Коля. – Хлеб не сеял, скотину не пас. А драться больше не могу. Не крестьянское это дело, – он повторил слова покойной матери.

– Оно верно, – кивнул Серафим. – Мне помогать станешь. По дому, по хозяйству.

– Тошно мне здесь, батюшка. Вина на мне за родителей.

– Нет, – вздохнул Серафим. – Ибо сказано: и волос с головы человеческой не упадет без воли моей… Так бог решил, Коля, и грешно тебе, человеку, быть больше бога.

В горницу вошел Арсений, прислушался, теребя пуговицу на сюртуке, вмешался в разговор:

– Уехать тебе надо, вот что я скажу.

– Куда? – спросил Серафим.

– В Петербург, – сказал Арсений.

Коля вопросительно посмотрел на него, недоверчиво улыбнулся:

– В Петербург? Мне? Не-е…

– Почему «не-е»? – весело передразнил Арсений. – Ты мне нравишься, товарищами будем!

– Гусь свинье не товарищ, – вспомнил Коля поговорку.

– Кто же из нас кто? – усмехнулся Арсений.

Отец Серафим замахал руками, запричитал:

– Не туда разговор, не туда, милейшие, надо по сути говорить в корень, в корень, дражайшие, заглядывать! Что Коля у вас делать станет? Чему учиться?

– Для начала – поживет, осмотрится. Потом возьму его в долю. Дело у меня в Питере.

– Какое? – спросил Коля.

– Особое, – усмехнулся Арсений. – Я же тебе говорил. Как, батюшка? Отпустите Колю?

Коля заплакал, уткнулся священнику в плечо:

– Не гоните меня. Сам не знаю, чего хочу. Мутно в голове, темно…

Арсений и священник переглянулись.

Серафим сказал:

– Оборони бог, Коленька. Живи, сколько хочешь, я тебя не гоню. Вижу, хотя и дорогой ценой, но почувствовал ты бога, и я этому искренне рад. Ну какая у тебя судьба в деревне? А там – столица.

Коля утер мокрое лицо рукавом:

– Думаете, так лучше будет? Верю я вам, батюшка.

– Лучше, Коля, – серьезно сказал Серафим. – Сам посуди: здесь у тебя – пепелище, там… Может, судьба твоя там?

Утром Анисим Оглобля подогнал к крыльцу Серафимова дома телегу, постучал кнутовищем в ставень:

– Здесь мы, батюшка.

Вышел Коля, бросил на мерзлую солому узелок с пожитками, перекрестился, подошел под благословение.

– Плыви в море житейское, отрок, – сказал Серафим. – И помни: отныне Арсений Александрович – твой отец и благодетель. Слушайся его во всем. Даже если удивишься чему – все равно слушайся, ибо отныне судьбы ваши неразделимы.

– Хорошо сказано, – с чувством вздохнул Арсений. – Трогай, – кивнул он Оглобле.

Коля долго смотрел назад – до тех пор, пока добротный попов дом и четырехскатная крыша не скрылись за поворотом дороги.

– Уезжаешь, значит? – вдруг сказал Анисим. – Такие дела…

– Такие, – согласился Коля.

– В городе плохо, – продолжал Анисим. – В стенку пальцем ткнешь – под потолком полыхнет. Електричество называется. Непонятно это русскому человеку. И ни к чему.

– Электричество – признак прогресса, – объяснил Арсений.

Он достал массивный золотой портсигар с монограммой и множеством наглухо припаянных к крышке значков, бросил в угол рта папироску, предложил Коле и Анисиму.

– Благодарствуйте, – отказался Анисим. – Мы нутро должны беречь. Без нутра – какой кулачный боец? А тебе, Николай, так скажу! В городе нашему брату погибель. Жил бы себе, дрались бы, как всегда, чего тебе не хватало?

– Человек должен стремиться к счастью, как птица к полету! – изрек Арсений, и Анисим посмотрел на него с уважением.

– Умен ты, вша тя заешь! Мне бы такую грамоту.

– И что тогда? – поинтересовался Арсений.

– На кой ляд вам Николай? – в свою очередь спросил Анисим. – Я вот голову сломал: чего он у вас делать станет?

– О-о, – улыбнулся Арсений. – Колю ждет большой сюрприз.

– Большой… чего? – удивился Анисим. – Это чего же будет?

– Хорошо это будет, – мечтательно сказал Арсений. – Мы с Колей таких дел понаделаем… таких дел…

– Меня возьмите, – вдруг с тоской сказал Анисим.

– Тебя? – Арсений с недоумением посмотрел на Анисима. – Видишь ли, братец. В нашем деле внешность нужна. А у тебя, извини, черт на морде шабашил. Уж не взыщи.

Потом был вокзал – маленький, кирпичный, в один этаж, с порыжевший от старости и табачного дыма пальмой в главном зале, пьяным кондуктором на перроне и беспросветной толпой с мешками за спинами, в руках, на головах.

Начинался голод. Огромные массы людей колесили по всей России в поисках доли, и теперь Коля тоже стал одним из тех, кого война и революция стронули с насиженного места и безжалостно швырнули, маня призрачной надеждой рано или поздно обрести долгожданный кусок хлеба.

Колеса грохотали на стыках. Коля сидел, привалившись к дверям вагона, обхватив свой мешок обеими руками, и старался не уснуть. Арсений объяснил, что у спящих выхватывают вещи лихие люди, которых называют странным, нерусским словом «урки».

Сам Арсений спал, удобно устроив свою лысую голову на мягком кожаном чемодане. Коля все собирался спросить, что там, внутри, но стеснялся. Было холодно, начал донимать голод. Коля с тоской посмотрел на свой мешок: надолго ли хватит ржаной краюхи и луковицы? Надо терпеть.

Вокруг все спали. Свеча мигала в спертом, тяжелом воздухе. Время от времени кто-то всхрапывал, вскрикивала во сне женщина.

Коля осторожно толкнул Арсения.

– Убери грабки, локш потянешь! – со сна крикнул Арсений и открыл глаза. Увидев Колю, пришел в себя, спросил: – Ночь?

– Утро скоро, – сказал Коля. – Вон, развидняется уже… И чего это вы такое сказали? – с любопытством закончил он.

– Убери руки, ничего не получишь, – перевел Арсений. – Это на уркаганском языке, есть, понимаешь, такая страна – уркагания и живут в ней урки, я тебе говорил.

– А где она? – спросил Коля. – Интересно бы поглядеть?

– Придет время – побываешь, – пообещал Арсений. – Есть хочешь?

– Как из ружья! – признался Коля.

Арсений открыл чемодан, заглянул в него, потом перевел взгляд на Колю.

– Ладно… Поскольку вокруг интим и мы с тобой тет-а-тет, – позволим себе.

Коля хотел было спросить, что означают эти мудреные слова, но промолчал, увидев, как Арсений выложил на крышку чемодана красную рыбу в промасленной бумаге, копченую колбасу и белый хлеб. Напоследок появилась аккуратная баночка с маслом.

Коля ничего не стал спрашивать и только смотрел во все глаза. Арсений смачно откусил от рыбьей тушки, запил из фляги и жестом пригласил Колю начинать. Коля с хрустом впился зубами в колбасу, натолкал полный рот хлеба и, выпучив глаза, начал жевать.

– Телок ты, – с сочувствием сказал Арсений. – Жизни не знаешь и не понимаешь. Вот был царь. И все было хорошо. Потом появились большевики – слово иностранное, означает – луженое горло. Царя они скинули и объявили: кто, значит, был ничем – тот станет всем. Ладно. Но вот, странное дело. Как эти вот, – он посмотрел на спящих – были дерьмом, так и остались. А мы с тобой балычок употребляем. А почему? Да потому, что большевики замахнулись на вечное, неизменное, неделимое: на душу человеческую. Ихний Маркс – есть у них такой нерусский умник – написал в своих сочинениях, что все, мол, надо до основания разрыть. И они, дурачки, разрыли… А толку? Душу-то человеческую они не переделали? – Арсений даже рассмеялся. – И не переделают, верь мне! Потому что человек – жлоб и останется таковым до второго пришествия! Вывод: всегда будут одни осетринку кушать, другие – селедку жрать… А ты чего желаешь?

– Это… вкуснее, – с трудом проговорил Коля, ткнув пальцем в колбасу.

– А вкуснее, так пойдем в тамбур, поговорим по душам! – обрадовался Арсений. – Я, видишь ли, не могу большие мысли шепотом излагать. Вали за мной!

…В тамбуре грохотало, но Арсений решил, что безопаснее вести разговор именно здесь. Он поднял барашковый воротник, нахлобучил «пирожок» на самые брови, спросил:

– Кто я, по-твоему?

– Чиновник вы, – почтительно сказал Коля. – И мой благодетель, – подумав, добавил он.

– Допустим, – кивнул Арсений. – Но ты прав только наполовину. Я был чиновником. Я был нищим. Я был ничем. Но встретил я однажды иностранца… Из уркагании. И он объяснил мне, что жить можно иначе. С тех пор я бросил службу, эта одежда только для виду, и, поверь мне, я преобразился. Раньше я ел черный хлеб, теперь – белый. Раньше мною помыкали, теперь меня боятся.

– А что надо, чтобы… как вы? – спросил Коля.

Арсений пристально посмотрел на Колю:

– Не перебивай! Слова отца Серафима помнишь? Будешь слушаться меня – будешь богаче самого царя! У людишек барахла много. Колечки, сережки, золотишко, камушки. Дал раза прохожему, а что в его карманах – в свой положил. Только не зевай…

Арсений разгорячился. Маленькие, глубоко посаженные глазки его, словно два буравчика, сверлили Колю.

– Это… это – разбойничать? – удивился Коля.

Он даже не возмутился. С молоком матери всосал он простую истину: чужое не тронь. Вор вне людского закона. Вора надо убить. Так было. И так будет.

– Не понял, – холодно сказал Арсений. – Ты же людям юшку пускал ни за понюх табаку!

– Так то – в честной стенке! – парировал Коля. – А вы… Отец Серафим как говорил? «Не укради!» – Коля поднял палец вверх.

Арсений зло прищурился:

– Знал я, что ты бадья с рассолом, но что рассол прокис… Извини, брат, ошибся я. Считай – пошутил, хотел проверить – честный ты или как. У меня в квартире – ценности, вдруг украдешь?

– Ни в жизнь! – крикнул Коля. – А вы… правда… пошутили? Не обманываете?

Арсений улыбался и думал, что поторопился с разговором. А теперь выход один. Через дна часа, в Петербурге, выйдут они на привокзальную площадь, и нырнет он, Арсений, в толпу, издали сделает Коле ручкой, мысленно произнесет «оревуар», и вся недолга. Вот так, недоносок паршивый, тля, псякость и все такое прочее. Н-да, подсуропил проклятый поп помощничка. Зря только плату содрал, и какую! Ошибка вышла, ошибка.

А Коля пробирался вслед за Арсением в вагон и, переступая через чьи-то ноги и тела, смотрел в спину благодетеля и думал, что благодетель человек чрезмерно для него, Коли, сложный, возвышенный, поумнее и похитрее самого батюшки, отца Серафима, и надо держать с ним ухо востро.

Но о том, что судьба его уже решена, Коля, конечно же, не догадывался.

Поезд пришел на Варшавский вокзал, как и полагалось, утром, но не потому, что точно соблюдал расписание, а потому, что ровно на сутки опоздал.

Утро выдалось пасмурное. Над стеклянной крышей дебаркадера висело низкое, слякотное небо, обычное небо осеннего Петербурга.

Давя друг друга, хлынули пассажиры, полетели через головы чемоданы, баулы, корзины, мешки.

– Держись за меня, – приказал Арсений и осклабился. – Я тебя на площадь выведу. А там – плыви, отрок, в море житейское, как и заповедал тебе отец Серафим.

Коля ухватил Арсения за рукав, и они двинулись. Вокруг ругались, толкались, кто-то кричал диким голосом: «Ой, порезали!», кто-то вторил: «Ой, ограбили!» Коля только успевал головой вертеть – все хотелось услышать, увидеть, рассмотреть: и крышу дебаркадера, набранную из мелких стекол, и невиданное здание вокзала, и странно одетых баб – в пушистых меховых воротниках, с черными, глубокими глазницами и длинными волосами, на которых колыхались огромные шляпы.

На перроне митинговали. Интеллигент в мятой шляпе, ежесекундно поправляя развевающийся шарф, бросал в толпу злые слова о спекулянтах, которые вывозят хлеб из России, обрекают народ на голод. Какой-то солдат заорал: «Даешь!», все подхватили и начали размахивать руками и кричать, и Коля понял, что толпа выражает оратору свое полное сочувствие. Под восторженные вопли интеллигент слез с ящика из-под монпасье и уступил место строгому человеку в кожаной куртке.

– Комиссар… Из Смольного, небось, – услышал Коля. – Этот сейчас скажет…

– Товарищи! – негромко сказал комиссар. – Мы объявили вне закона хищников, мародеров, спекулянтов. Они враги народа! Задерживайте хулиганов и черносотенных агитаторов! Доставляйте их комиссарам Советов! Беспорядков не будет, товарищи! А тех, кто попытается вызвать на улицах Петрограда смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу, мы сотрем с лица земли! Дело народа и революции в твердых руках, товарищи!

И снова толпа начала восторженно приветствовать оратора.

– Видишь, как люди не хотят, – вдруг сказал Коля. – Не хотят, чтобы разбойники были. А ты чего говорил?

«Ах ты, сволочь, – Арсений даже задохнулся от ярости. – Я же тебя, змеюка, на своих плечах из дерьма вытащил, а ты, пащенок, туда же… Ну, постой».

– Тюря ты, – сказал Арсений вслух. – Деревня неумытая. Мы таких говорков сшибали с бугорков, понял? Он кто? Еврей. Жид, другими словами. А жиды, как известно, Христа распяли. Понял, дурак?

На такой «веский довод» у Коли не нашлось ответа.

«Грамотный, черт, – подумал он. – Голыми руками не возьмешь…»

Они вышли на привокзальную площадь. У тротуара валялась дохлая лошадь, ветер перегонял через нее обрывки бумаг. Навстречу шла шумная, пьяная компания. Матросики обнимали барышень в шляпках, краснорожий парень в гетрах рвал мехи трехрядки:

Эх, буржуи-паразиты,
Вам уже недолго ждать.
Все керенские побиты,
Вас мы будем добивать!

Голос у краснорожего был пронзительный и ввинчивался в уши, как звук гвоздя, которым царапают стекло.

Матросики окружили генерала с семейством: женой в черном кружевном платке и сыном-гимназистом. Генерал был в шинели без погон, на околыше фуражки чернел овал от кокарды.

– Давай, Степа! – крикнул кто-то, и краснорожий пустился вприсядку вокруг генеральской жены:

Вот этот рыжий господин
С мамзелью в церкве венчаны.
Да только я хожу один,
Ну как мине без женщины?

Генерал хотел было оттолкнуть гармониста, но матросы удержали его за руки.

Офицеры-генералы,
Мамок ваших и дышло!
Нынче мы справляем балы,
А ваше время – вышло!

– Вот так-то, ваше превосходительство, – осклабился матрос, шутовски вытягиваясь перед генералом во фрунт.

Генерал схватил жену и сына за руки, бросился бежать.

Веселая компания захохотала и удалилась, обнявшись.

Над площадью долго еще звенели переливы гармошки.

Коля зазевался и наступил на ногу мордастому мужчине с саквояжем, на затылке незнакомца каким-то чудом держался котелок.

– О-ох, – простонал мордастый, отталкивая Колю, ощерился, процедил: – Парчушник…

Коля увидел разом помертвевшее лицо Арсения, развел руками, сказал смущенно мордастому:

– Извиняйте. Ненароком мы…

Мордастый ударил Колю под дых: раз, второй, третий…

Коля не ожидал этого и защититься не успел. Он опустился на асфальт и только хватал ртом воздух.

Толпа брызнула в стороны.

– Убивают! – завопила бабка с узлом.

Мордастый пнул Колю ногой и сказал:

– Я бы тебя, фраер, на месте пришил, да у меня вон к нему, – он кивнул на Арсения, – дело есть… – Он шагнул в сторону и исчез – растворился в толпе.

Арсений, икая от страха и растерянности, поклонился ему в спину, дернул Колю за рукав:

– Вставай, рвем когти!

– Чего? – не понял Коля, с трудом поднимаясь и отряхивая одежду.

– А то, что слинять нам надо! – нервно сказал Арсений.

Он задумчиво посмотрел на Колю, словно заново его оценивая:

– Если что – поможешь мне?

– Само собой… – сказал Коля и добавил зло: – Убью я этого змея. Вот только пусть мне попадется еще раз!

– Нельзя, – сказал Арсений. – Сеня Милый это…

– Да хоть кто! – Коля обозлился окончательно. – Убью, и весь сказ!

– Пахан он. За ним знаешь сколько людей? Они нас на краю земли найдут! Иди за мной и молчи!

Они направились к трамвайной остановке. Арсений шел и думал, что Колю теперь бросать нельзя – силен парень, в случае чего защитит, хотя бы на первый раз. Дело-то ведь не в том, что Коля Сеню Милого обидел. Дело и том, что был за Арсением должок, и давно хотел Сеня этот должок получить, а Арсений по жадности и глупости уклонялся от расчета, да, кажется, доуклонялся.

А Коля думал, что, конечно же, нельзя бросать благодетеля в беде, а страна его, уркагания, должно быть, дрянь, если живут в ней такие вот Сени Милые и всех преследуют и грабят, да еще и отомстить могут.

Коля шагал следом за Арсением и даже не догадывался, что потом, спустя много-много лет, вспомнит эту свою первую встречу с уголовным миром и свои мысли вспомнит, и поймет, что именно в этот день и час вступил он с этим миром в долгую, изнурительную, опаснейшую борьбу, борьбу не на жизнь, а на смерть.

Подошел трамвай – красный, звенящий, с искрами над дугой, но Коля не удивился и воспринял это чудо как вещь саму собой разумеющуюся. Люди, сбивая друг друга с ног, хлынули к дверям вагонов, но Коля всех растолкал и не только успел втащить Арсения на площадку, но и сам забрался, спихнув на мостовую какого-то мешочника. Тот перевернулся и, грозя вслед уходящему трамваю кулаком, что-то кричал, должно быть, ругался.

Арсений одобрительно посмотрел на Колю:

– Так и делай. Не ты людишек – так они тебя.

И вдруг схватил Колю за руку, просипел срывающимся голосом:

– Там… На задней… Ох, мать честная!

Коля оглянулся: на задней площадке стояли два громилы – в шоферских картузах, в тельняшках под рваными пальто.

– Нам кранты, – одними губами проговорил Арсений.

– Что делать? – спросил Коля.

– На, – Арсений сунул Коле финку. – Если полезут – бей. Не мы их – так они нас… закон известный.

– Чего им надо? – хрипло спросил Коля, вздрагивая ог прикосновения к металлу: финки он еще ни разу в жизни в руках не держал.

– Должок за мной есть, – дернул уголком рта Арсений.

– Отдайте, – посоветовал Коля.

– Нечем, – глухо отозвался Арсений. – Да и поздно. За расчетом пришли. Поставят на правило, а там, глядишь, и амба будет.

Бандиты начали проталкиваться к передней площадке.

Арсений схватил Колю за руку и поволок за собой. Пассажиры ругались.

Человек лет сорока в рабочей одежде – длинный, нескладный, с вислыми усами и большими, добрыми глазами встретил испуганный Колин взгляд и улыбнулся, словно хотел подбодрить. Коля улыбнулся в ответ, и вдруг по трамваю пронесся всеобщий вздох: богато одетая женщина, которая стояла в проходе, держа в руках туго набитую сумку, начала сползать на пол. По спине ее расплывалось багровое пятно. Пассажиры хлынули в стороны, женщина упала. Один из бандитов подхватил ее сумку и тронул за плечо вагоновожатого.

– Стой!

Трамвай замер, словно налетел на невидимую стенку. Наверное, вожатый уже привык к подобным происшествиям и хорошо знал, с кем имеет дело.

– Сволочь, – в спину бандиту сказал вислоусый.

Бандит обернулся, тронул финкой подбородок вислоусого:

– Гуляй, папаша, не нарывайся.

Оба бандита спрыгнули с подножки. Коля подумал, что опасность миновала, и страхи Арсения, по всей вероятности, были напрасны, но первый бандит поманил Арсения пальцем:

– Чинуша! Слезай, черт паршивый. И фраера захвати.

Арсений обреченно взглянул на Колю и послушно шагнул к выходу. Коля – следом. Пассажиры жалостливо смотрели им вслед.

– Не ходи, парень, – тихо сказал вислоусый. – Убьют.

Коля потерянно взглянул на него и спрыгнул с подножки вслед за Арсением.

– Пошел! – крикнул бандит вагоновожатому.

Тот медлил. Второй бандит обнажил финку и угрожающе двинулся к подножке трамвая.

– Да что это такое, граждане! – вдруг крикнул вислоусый. – Людей убивают, а мы смотрим! Вон женщину убили! Парнишку сейчас порешат! Что же мы, не люди совсем?

Он бросился к выходу. Пассажиры заволновались, послышались сочувственные выкрики. Несколько мужчин, а следом за ними и женщины выскочили из трамвая и молча налетели на бандитов. Вислоусый оттолкнул Колю и, отбив удар финки, свалил одного.

Выскочил вагоновожатый с тяжелым медным рычагом в руках, кинулся в свалку. Бандитов били жестоко, насмерть.

– Уходим, пока целы… – с лица Чинуши-Арсения градом катился пот.

Коля медлил. Подошел следующий трамвай. В свалку ринулись четверо в кожаных куртках, с винтовками. На рукавах у них алели матерчатые повязки с буквами «ГРО». Через минуту толпа раздалась, образовав круг. В центре его остались бандиты и вислоусый.

Из трамвая вынесли убитую женщину.

– Вот ее сумка, – сказал вислоусый и протянул сумку убитой гвардейцу революционной охраны. Тот внимательно осмотрел сумку, спросил:

– Кто видел?

– Я, – сказал вислоусый.

– И я, – неожиданно выпалил Коля.

Арсений дернул его за рукав, но было поздно.

Гвардеец заметил жест Арсения, спросил подозрительно:

– Вы что, товарищ? Зачем останавливаете свидетеля?

– Вы, Арсений Александрович, тоже видали, – с обидой сказал Коля. – Чего тут скрывать? Вы же этим людям деньги должны были, сами сказали.

– Титоренко, покарауль, – приказал старший.

Второй гвардеец схватил Арсения за рукав.

– Благодетеля предал! – заорал Арсений. – А что тебе поп… отец Серафим завещал – забыл, гад? А что я тебе говорил – забыл? Тебя всюду найдут! Конец тебе! Отжил ты!

– Чего это я предал? – смутился Коля. – Говорите и не думаете.

– Не тушуйся, парень, – подбодрил Колю вислоусый. – Бушмакин моя фамилия. Ты все правильно сделал. Честному человеку с ворьем не по пути, это запомни.

Между тем гвардейцы отвели обоих задержанных к стене. Скорее это была не стена, а каменный забор-перегородка, соединявшая два дома.

– Граждане! – спросил старший. – Бандиты уличены в убийстве и грабеже! Взяты с поличным! Кто хочет сказать слово в их защиту? Есть такие? Говорите, мы гарантируем безопасность!

Толпа молчала.

– Готовьсь! – протяжно крикнул старший.

Клацнули затворы.

Гвардейцы вскинули винтовки.

– Именем революции! Пли!

Сухо треснул залп. Бандиты вдавились в стену и рухнули.

– К ноге! – негромко скомандовал старший. – За мной – шагом марш.

Свернули на Морскую. Шли не торопясь – старший впереди, за ним конвойные вели Чинушу-Арсения, последними шагали Коля и Бушмакин.

Чинуша шел нервно – дергался, оглядывался, истерично улыбался. Коля вдруг поймал его отчаянный взгляд и даже зажмурился. Бушмакин заметил это, спросил:

– Он тебе кто?

– Не знаю, – нехотя отозвался Коля. – Так… А что ему теперь будет?

– Не знаю, – в тон Коле сказал Бушмакин и жестко добавил: – Что заслужил – то и будет.

Подошли к особняку с портиком и колоннами.

На тяжелых дверях с позеленевшими медными ручками торчал наспех прибитый кусок фанеры с надписью: «Комитет революционной охраны».

– Заходи, – старший распахнул дверь.

В огромном зале, уставленном старинной мебелью – белой, с золотом, в стиле Людовика XVI, за колченогим столом сидел человек в кожаной куртке, сплошь, до глаз заросший черной окладистой бородой.

– Товарищ, Сергеев, – доложил старший. – С поличным задержаны двое из шайки Сени Милого. Убили и ограбили женщину. Свидетели подтвердили. Бандиты расстреляны на месте. Этого, – он кивнул на Чинушу, – объявил нам вот этот парень, – старший подтолкнул к столу Колю.

– Документы имеются? – спросил Сергеев.

– Не-е… – Коля покачал головой. – Из деревни мы… Псковские. Грель – деревня наша.

– А у вас? – спросил Сергеев у Чинуши.

Тот вытащил трясущимися руками паспорт, протянул Сергееву.

– Так… – Сергеев прочитал первую страницу и недобро прищурился. – А у нас к вам счет, Арсений Александрович!

– Какой счет? – взвизгнул Чинуша. – Я давно чист! Полиция не имеет ко мне никаких претензий!

Сергеев тяжело на него посмотрел:

– То, что вам царская полиция могла предъявить, об этом говорить не будем. Это – прошлое. У вас была возможность подвести под ним черту, вы не захотели. Уже при Советской власти, тридцатого октября вы ограбили гражданина Аникушина. Второго ноября ограбили и убили гражданку Незнамову. Труп вы сбросили в канал… У нас есть доказательства.

– Плевать мне на ваши доказательства! – фальцетом выкрикнул Чинуша. – Немедленно выпустите меня отсюда!

– Увести! – приказал Сергеев.

Конвойный тронул Чинушу за рукав:

– Пойдем…

– Куда? Зачем? Нет!!! – Чинуша бросился к дверям, но его схватили под руки и повели.

– А-а-а-а!!! – закричал Чинуша. – Мразь! Свиньи! Быдло вонючее! Убивать! Убивать вас! Всех! До одного! На фонари взбесившихся хамов! За ноги!

Громыхнула дверь.

– Что ему будет? – с трудом спросил Коля.

– Расстрел, – спокойно ответил Сергеев.

Потрясенный Коля молча смотрел на Сергеева.

– А ты как думал? – строго спросил Сергеев. – Ты думал – разговоры с ними разговаривать? А вы кто такой? – обратился он к Бушмакину.

– С патронного я, – Бушмакин протянул Сергееву паспорт. – Токарь.

– Партиец?

– Так точно, – улыбнулся Бушмакин. – С тысяча девятьсот двенадцатого.

– А я – с тысяча девятьсот второго, – в свою очередь улыбнулся Сергеев. – Спасибо, что помог.

– Чего там, – Бушмакин махнул рукой. – Дело общее.

Где-то внизу, в подвале, глухо ударил винтовочный залп – словно детская хлопушка выстрелила.

Все поняв, Коля испуганно прижался к Бушмакину.

– Ну, парень. Что будем с тобой делать? – спросил Сергеев. – Может быть, вернешься назад, в свою деревню?

– Не-е… – Коля замотал головой. – Дом наш сгорел. И отец с матерью – тоже. Куда же мне назад?

– Верно, – кивнул Сергеев. – Назад тебе нельзя… А здесь, в Питере, кто у тебя?

– Того уже нет, – Коля оглянулся на дверь, в которую увели Чинушу.

– Я считаю, пусть остается, – вдруг сказал Бушмакин. – Чего ему в деревне делать? А здесь – человеком станет! В Питере теперь куется мировая история! Считай, парень, что тебе сильно повезло!

– А жить где? – с сомнением спросил Сергеев.

– А у меня! – улыбнулся Бушмакин. – Определю его на завод, и точка! У рабочего класса будет пополнение.

– Ну и хорошо, – согласился Сергеев. – Если что понадобится, – заходите. Чем смогу – помогу.

Бушмакин жил на Сергиевской, в красивом бело-зеленом доме, построенном в стиле позднего барокко. Собственно, жил он не в парадном здании, которое выходило фасадом на улицу, а во флигеле. Комната у Бушмакина была большая, с двумя окнами и высоким потолком.

– Ну и ну, – только и смог сказать Коля, когда они пришли.

– Знай наших, – улыбнулся Бушмакин. – Мы кто? Рабочие. Мы, брат, все ценности мира создаем! И мы имеем право жить в таких квартирах. Лет двадцать назад я об этом в одной листовке прочитал, а было мне в ту пору сколько тебе сейчас, и я, понимаешь, только-только переступил порог завода…

– А вы из деревни? – спросил Коля.

– Спокон веку – питерский! – гордо сказал Бушмакин. – Прадед мой сюда вместе с Петром I пришел, и с тех пор мы оружейники. Я работаю на патронном, это здесь, в двух шагах. «Старый Арсенал» называется.

– А вот вы сказали тогда, там, – Коля замялся. – Ну, партиец вы… Это что? Чин такой?

– В корень глядишь. Вопрос не в бровь, а в глаз. Ну, пойми, если сможешь: людям в России жилось из рук вон… Большинству. А кучке людей – как в сказке. А товарищ Ленин сказал: это надо поломать!.. Чтобы поломать – нужна партия. Объединение единомышленников, борцов… Чтобы тех, кто живет в сказке, – к ногтю. А тех, кто страдает, – тем счастье дать. Все понял?

– Мне Арсений… В общем, этот, которого… – Коля замялся, но продолжал: – Он так мне сказал: кто, говорит, был ничем, тот, говорит, возможно, и станет всем, а как одни осетрину жрали, так и будут жрать. А другие – как селедку жрали – так и будут жрать. И ничего, говорит, тут не переделать! Тут, говорит, дело в душе человеческой. А она, говорит, как была навозная, так во веки вечные и останется.

Бушмакин задумчиво смотрел на Колю, слушал и думал про себя: неглуп был этот Чинуша, ох, неглуп. Тоже смотрел в корень. И сколько еще вреда принесут молодой Советской власти такие вот горлопаны-провокаторы. И какие же точные слова нужно найти, чтобы разом рассеять Колины сомнения… А как, если грамота – три класса реального, да два года рабочих марксистских кружков? Но отыскать эти слова надо, потому что парень сейчас как посредине доски-качалки: на какую сторону ступит, – туда и опустится. Что же сказать?

– Задал ты мне вопрос, – Бушмакин покрутил головой и усмехнулся. – Я вот что скажу: сейчас таких фактов нет. У Советской власти сейчас все – от товарища Ленина до последнего солдата – не то что селедке, корке черствой рады. Потому что разруха, голод. Если сейчас кто и жрет, как ты говоришь, осетрину, тот контра и с ним разговор один – к стенке.

Бушмакин перевел дух и продолжал:

– Я и прадеды мои, и деды, и родители в подвале жили. А мне на второй день революции дали вот эту комнату! Это тебе как?

– Я так этого… Арсения понял, что он больше про будущее намекал, – сказал Коля. – Говорит: все равно у них ничего не выйдет. Мое, говорит, – оно сильнее смерти. А уж это точно. У нас в деревне мое – выше бога…

– Царская власть – от века, – тихо сказал Бушмакин. – Она, брат, так души людей испоганила, что нам, тебе и детям твоим, мыть, мыть и дай бог отмыть! Одно утверждаю: никогда у Советской власти не будет так, чтобы одни осетрину ели, а другие – селедку ржавую. Потому что власть наша – не против народа, а для народа. И ты в это верь!

На следующее утро Коля проснулся от резкого звонка, вскочил с койки, встретил улыбчивый взгляд Бушмакина:

– Будильник это. Вставай, поедим и шагом марш на завод – смена через двадцать минут.

Коля потянулся, напялил рубашку, придвинул к столу грубо сколоченный табурет. На столе лежала ржавая селедка, кусок ржаного хлеба, попыхивал паром закопченный чайник.

– Ешь, – пригласил Бушмакин, с хрустом раздирая селедку.

– Чего я буду вас объедать. – Коля проглотил густо подступившую слюну и отвернулся.

– Совестливый? – улыбнулся Бушмакин. – Хвалю. А все же ты ешь, не стесняйся. Мы ведь с тобой теперь товарищи? А?

– Какой там… – вздохнул Коля. – Скажете тоже.

– Рабочий крестьянину – первый товарищ и друг, – строго сказал Бушмакин. – Ешь больше, разговаривай меньше, опаздываем…

Он с сомнением оглядел стираную-перестираную, всю в заплатах Колину рубаху, потрогал Колин зипун, который висел на гвозде. Потом решительно подошел к платяному шкафу, открыл его и положил на Колину шконку костюм в полоску, рубашку и фуражку. Снял с гвоздя зипун, швырнул его в угол и аккуратно повесил на его место черное пальто.

Коля следил за Бушмакиным, открыв рот.

– Одевайся.

– Не-е… – Коля даже зажмурился. – Нельзя. Не наше.

– Наше, – тихо сказал Бушмакин. – И впредь запомни: если я тебе что советую – ты меня слушай, понял? Бери, не сомневайся.

Коля схватил одежду, неумело надел пиджак, потом брюки, посмотрел на Бушмакина и, радостно улыбнувшись, напялил пальто.

– Фуражку забыл, – Бушмакин, придирчиво осматривал Колю. – Ничего. Годится. Пошли.

– Откуда это у вас? – спросил Коля, спускаясь вслед за Бушмакиным по лестнице.

Бушмакин промолчал, а когда вышли на Сергиевскую и зашагали в сторону Артиллерийского собора, вдруг остановился:

– Церковь видишь? Наискосок от нее… шел мой Витька… Налетела казачья сотня… Все.

– Что все? – не понял Коля.

– Лозунг Витька нес… – с трудом сказал Бушмакин. – «Долой самодержавие!». Казак его шашкой и потянул…

– Так это, значит… – Коля тронул рукав своего пальто и окончательно все понял.

Напротив «Старого Арсенала» чернели обгорелые стены Санкт-Петербургского окружного суда. Зацепившись за карниз, покачивался золоченый двуглавый орел – головами вниз. Бушмакин перехватил изумленный Колин взгляд:

– Отсюда нашего брата-рабочего, ну и вообще – всех, кто за революцию, на каторгу гнали. Суд это. Накипело у людей, вот и сожгли.

– И власть дозволила? – искренне удивился Коля? – Допустила?

– Революция, брат, позволения не спрашивает. Хлестнет у народа через край – он любую власть наизнанку вывернет. Особливо, если во главе народа умные люди. Такие, как товарищ Ленин. У него в этом суде, между прочим, старшего брата к смерти приговорили.

– А потом? – спросил Коля.

– Повесили потом, – коротко бросил Бушмакин. – Вот проходная, не зевай.

У дверей стояли рабочие. Один из них, парень лет восемнадцати, худой, чернявый, остроносый, махнул рукой, приветствуя Бушмакина, хмуро сказал:

– Стоим, брат. Угля нет, электричество отключили… А это кто с тобой?

– Пополнение.

Вошли в цех. Сквозь грязные, тусклые, во многих местах забитые фанерой оконца слабо проникал дневной свет. От махового колеса через все помещение тянулся набор шкивов, соединенных приводными ремнями со станками.

– Старое все, – сказал Бушмакин. – Однако дай срок. Переделаем. Любой цех чище больницы станет. А пока – гляди: это вот мой станок. Чем он знаменит? А на нем сам Михаил Иванович Калинин работал. Кто он такой? Он теперь член ЦК нашей партии и комиссар городского хозяйства Петрограда. Руки! – вдруг крикнул Бушмакин.

Коля, млея от любопытства и восторга, гладил зубчатую передачу.

– Оторвет – мигнуть не успеешь.

У конторки мастера толпились рабочие. Сам мастер, сдвинув очки на лоб, старательно читал газету.

– А товарищ Ленин царя приказал убить? – вдруг спросил Коля.

– Ты… с чего взял? – Бушмакин даже поперхнулся от удивления.

– А как же? – солидно возразил Коля. – Царь его старшего брата повесил, а в писании сказано: око за око, зуб за зуб.

– Царь не только старшего Ульянова повесил. Девятого января пятого года сколько народа расстрелял! А в Москве, во время коронации, еще больше людей погибло. Только смысл нашей работы не в том, чтобы мстить, а в том, чтобы мир переделать до основания, понял?

– Не понял, – упрямо сказал Коля. – Я бы за своего брательника кого хошь повесил.

– Ну и дурак! – в сердцах отрезал Бушмакин. – Иди лучше послушай, что умные люди говорят.

Коля подошел вплотную к конторке. Мастер перевернул страницу и прочитал:

– «Переговоры о перемирии на всех фронтах. Представители немецкого командования согласились встретиться с представителями русского командования».

– Согласились? – восторженно выкрикнул кто-то рядом с Колей. Коля повернулся и узнал чернявого парня.

– Давайте, братцы, немчуре в ноги за это упадем! Он испокон веку русскому человеку учитель, благодетель и образец для подражания! А когда ест, тут же шептунов пускает, – сам слыхал! Я с немцами раз обедал.

– Нюхал, а не слыхал, – бросил Бушмакин. – Остер ты, Василий, на язык, гляди, укоротят.

– А по мне – хоть сейчас! – весело улыбнулся чернявый. – Я, товарищ Бушмакин, сам страдаю! Я вынужден язык пополам складывать, когда рот закрываю. Как собака!

Все засмеялись, а мастер продолжал:

– Самое интересное, товарищи, слушайте! Начиная с четверга, на каждый талон будут нам отпускать по полфунта мяса. Это вам не рубец или там кишки бараньи. Верно я говорю?

– Верно! – снова выкрикнул Вася. – Мясо, конечно, завезут, в магазины… – он сделал ударение на втором слоге. – А вот дадут ли нам, – это еще вопрос!

– А куда же оно, по-твоему, денется? – улыбнулся Бушмакин.

– А его приказчики по карманам рассуют! – зло сказал Вася. – В первый раз, что ли?

– Не в первый! – загудели рабочие. – Воруют в магазинах! Известное дело!

– Нужен рабочий контроль! – крикнул Бушмакин.

– Спекулянтов нужно ловить и к стенке ставить! – поддержал его Вася. – Предлагаю резолюцию нашего цеха! Которые уличены в воровстве или спекуляции, тех безоговорочно в расход!

– Согласны! – дружно ухнул цех.

– Бушмакин, давай лист, подписи собирать начну! – потребовал Вася.

– Вот тебе ключ, – сказал Бушмакин Коле. – Вали домой, отдыхай. Все равно сегодня работы не будет. А я через час-другой приду. И еще вот что. Соседка есть у меня, Маруськой звать, девка бойкая, но ты и думать не смей о ней, понял? Она сегодня из деревни приехать должна.

Коля вышел на Литейный. Короткий северный день угасал, заходящее солнце выкрасило стены сгоревшего суда в грязный серо-бурый цвет. Коля поежился от пронизывающего ветра с Невы и, подняв воротник пальто, зашагал по Шпалерной. Прохожих почти не было, только один раз навстречу попался патруль: солдаты подозрительно оглядели Колю, но не остановили. На углу Гагаринской, на другой стороне улицы, Коля увидел пожилую пару: чиновника в форменной фуражке с кокардой и седую даму в шляпке с вуалеткой и длиннополом салопе. В руках дама несла замысловатую сумочку. Коля засмотрелся и вдруг его обогнали двое: мордастый тип в котелке, с кокетливо переброшенным через правое плечо шарфом и низкорослый, похожий на обезьяну человек неопределенного возраста в солдатской шинели без хлястика.

– Ну и ну! – услышал Коля голос мордастого. – Какая встреча! Судя по вашей одежде, мил-сдарь, вы изволите служить в сыскной полиции?

– Нет больше сыскной полиции, – отозвался мужчина в форменной фуражке. – С кем имею честь?

– С объектом бывшей деятельности, – витиевато объяснил мордастый. – Клоп, возьми у дамы сумочку, ей тяжело ее держать.

– Что вы, – удивилась женщина. – Совсем напротив.

– Лиза, отдай сумку, – приказал мужчина. – Они все равно отберут. Это же бандиты… – он поперхнулся от неожиданного удара в лицо.

Коля подошел ближе. Он еще не решил, как поступить, что-то мешало. «Где я видел этого мордастого, где?» – думал Коля. – «Тряпки этой у него на шее быть не должно, а шапка…» – и сразу вспомнил: Сеня Милый!

– Не смейте оскорблять интеллигентного человека… – назидательно говорил между тем мордастый. – А еще дворянин, чиновник. Пфуй.

Коля подошел вплотную к бандитам.

– Все, Лиза, – спокойно сказал чиновник. – Теперь их трое. Хорошо, если просто разденут.

– Здравствуйте вам, – поздоровался Коля. – Давно не видались.

– Ты кто такой? – мордастый всмотрелся в лицо Коли. – Откуда меня знаешь? А-а-а… Переоделся! – Он даже заулыбался. – Клоп, шлепни мальчика.

Коля повернулся к Сене боком и с разворота, как бывало в стенке, сомкнутыми в замок руками ударил его под ребра. Сеня екнул селезенкой, как конь на рыси, и, перевернувшись через голову, распластался на тротуаре. Клоп бросился на Колю с ножом, и Коля, совсем потеряв голову от злости и ненависти, жестоко ударил его кулаком в лицо. Что-то хрустнуло. Клоп захрипел и, повернувшись к чиновнику окровавленным лицом, медленно сполз на асфальт…

Колю трясло. Он без конца вытирал правую руку о полу пальто, а левой пытался остановить прыгающие губы.

– Так вы не с ними? – запоздало спросила женщина.

– Прекрасный вопрос, Лиза, – констатировал мужчина. – Позвольте представиться: надворный советник Колычев, Нил Алексеевич. Моя жена – Елизавета Меркурьевна. Не трогайте рот, молодой человек. Это сейчас пройдет.

Коля увидел, как Сеня поднялся и, пошатываясь, начал уходить. Потом побежал.

– Уйдет…

– Ну и черт с ним, – сказал Колычев. – Где вы живете?

– Рядом. А что… с этим? – Коля посмотрел на Клопа.

– С этим? – Колычев поправил пенсне. – Сейчас посмотрим.

Из-за угла вывернулся патруль – трое матросов. Они увидели лежащего человека, подбежали, на ходу выдергивая маузеры.

– Стоять на месте, руки вверх! – крикнул старший. Перевернул Клопа, сказал: – Этот готов. Кто его?

– Я, – отозвался Коля.

– Пойдемте с нами, – кивнул старший и повернулся к Колычеву и его супруге: – Подтверждаете?

– Молодой человек защитил нас от бандитов, – сказал Колычев. – Этот, – он кивнул в сторону Клопа, – бросился на молодого человека с ножом. В порядке необходимой обороны молодой человек его ударил. Это мы можем подтвердить.

– Это еще проверить надо, – хмуро сказал старший.

– Не надо, – подошел второй патрульный. – Я этого парня знаю. Он нам в трамвае Чинушу сдал, свой парень.

– Ну, раз такое дело, – старший улыбнулся.

Патрульные вызвали дворника, записали адрес Колычевых и всех отпустили. Около Клопа, до приезда труповозки, остался дежурить дворник.

Квартира, в которой жил Бушмакин, состояла из четырех комнат, длинного коридора с уборной в конце и прихожей, из которой вела дверь в ванную комнату.

Все это Коля определил методом личного наблюдения и исследования, впрочем, подобная терминология в этот момент ему в голову, конечно, не приходила, и он пока даже думать не мог, что спустя самое непродолжительное время слова «наблюдение», «расследование», «метод» надолго, если не на всю жизнь, станут самыми употребительными в его лексиконе.

Коля отвернул кран в ванной и пустил воду. Долго думал – зачем второй кран, если идет точно такая же вода? Потом догадался: печка. Если ее протопить, из левого крана с красной шишечкой потечет горячая…

Уборная с белым унитазом привела его в восторг. Коля пять раз подряд спустил воду, каждый раз замирая от восхищения. За этим увлекательным занятием его и застала соседка Маруська.

Была она лет девятнадцати, румяная, с льняными волосами, высокой грудью – типичная петроградская деваха. На ней были туфли с пряжками-бантами. В левой руке она держала корзинку с яблоками, а в правой – мужской зонтик с загнутой ручкой.

– Ну и как? – подбоченясь, осведомилась Маруська. – Льется?

– Льется… – послушно сказал Коля и зачем-то спрятал руки за спину.

– Ну и кто же ты такой? – продолжала она допрашивать.

– Грельские мы, – объяснил Коля. – Из-под Пскова мы…

– Ага… А сюда ты как попал?

– А меня Бушмакин подобрал.

– Тоже мне, пятиалтынный, – сказала Маруська презрительно. – Он валяется, а его подобрали. Чудной твой Бушмакин, вот что я тебе скажу! Я ему говорю: выходи за меня замуж!

– А он? – заинтересовался Коля.

– А он говорит: соплива ты больно, – Маруська даже фыркнула от обиды.

– А ты чего?

– А я – через плечо! – обозлилась она. – Ты женат?

– Нет…

– Ну, женихом будешь. Неси зонтик в мою комнату, яблоко получишь.

Коля послушно поплелся за ней, по дороге разглядывая зонтик и пытаясь понять, для чего он, собственно, предназначен.

В комнате, обставленной еще беднее бушмакинской, Маруська спросила:

– Ты хоть с бабами дело когда имел?

– Не-е, – Коля покраснел. – Стыдно это…

– Сты-ыдно?! – изумилась она. – Ну и дурак! – Она смотрела на него смеющимися глазами, явно забавляясь его смущением.

Щелкнула входная дверь. Бушмакин крикнул с порога:

– Коля! Ты дома?

– Дома я, дома!! – отчаянно заорал Коля. – Здесь я!

– Так я и знал, – сказал Бушмакпн, входя в Маруськину комнату. – Совращаешь, бесстыжая?

– Вас не удалось, а уж этот – мой будет! – нахально сказала Маруська. – Угощайтесь яблочком!

– Благодарствуйте, – Бушмакин взял Колю за руку, спросил у Маруськи: – На завод чего не идешь?

– С завтрашнего, – устало сказала Маруська, развязывая платок. – А моих в деревне никого нет… Маманя, оказывается, полгода назад померла… Мне соседка сказала. А яблоки – из нашего сада. Вы берите всю корзину, я их все равно есть не могу… – Она зарыдала.

Хмурый Бушмакин вывел Колю в коридор:

– Отца ее во время штурма Зимнего убили. Он у нас на заводе работал. Мать с ними не жила, в деревню уехала еще года три назад. А Маруська отцу помогала, незаметно на токаря выучилась… Ты ее не обижай, понял?

– То не думай, то не обижай, – Коля пожал плечами.

– Как тебе объяснить, – задумчиво сказал Бушмакин. – Один от наглости людям морды бьет, другой от беззащитности в бесстыдство ударяется. Вот это у нее и есть. Скромная она в жизни и, как бы это сказать, – ранимая очень, понял?

На следующее утро Коля проснулся затемно. За дверью, в коридоре, орала Маруська:

– Бушмакин, эй, Бушмакин!

– Ну чего тебе, язва? – проснулся Бушмакин. Посмотрел на Колю, развел руками: вот, мол, наказание.

– Я стирать иду! – снова крикнула Маруська. – Давайте белье!

– Да ладно, – лениво сказал Бушмакин. – Мы уж сами. Вот ванную топить будем, тогда и постираем…

– А чем топить-то, дяденька? – насмешливо спросила Маруська. – Не хотите – как хотите, я пошла.

– Погоди… – Бушмакин, заскрипев дверцей платяного шкафа, бросил на пол узел с бельем. – Коля тебе поможет, донесет. – Бушмакин потянулся. – Я пока встану, поесть приготовлю, ладно?

Прачечная помещалась во дворе, в одноэтажном флигеле и когда-то обслуживала проживавших в бело-зеленом доме иностранцев. Теперь женщины со всего квартала ходили в эту прачечную стирать.

По дороге Маруська рассказала Коле, что рядом с нею всегда становится княжна Щербатова, а чуть позади – горничная бывшего председателя совета министров Горемыкина. Щербатова учится стирать – не старый режим, теперь никого не поэксплуатируешь, а горничная – та больше рассказывает истории из жизни высшего общества.

Вошли в прачечную. Она была неожиданно пуста, и Маруська в растерянности остановилась на пороге.

– Эй, есть кто-нибудь? – крикнула она.

Из-за деревянной перегородки, где складывали стиральные доски, вышла красноносая старушка в бойкой не по возрасту шляпке, помахала рукой:

– Бонжур, Мария. А что за галант с тобой?

– Горничная горемыкинская, – шепнула Маруська Коле. – Да вот, исподнее принесла, бабушка Виолетта.

– Неси назад, – хихикнула Виолетта. – Воды горячей нет, и теперь не будет долго.

– А как же стирать?

– А вот свергнем большевиков, – сказала Виолетта, – и все возвернется в лучшем виде: консомэ, бордо, бордели и старые шептуны в правительство – вроде моего хозяина. Слышь, девка… Чернь по всему городу водку жрет. Склады разбивают и жрут до чертиков. Ты сидела бы лучше дома, а то, не ровен час… Хотя защитник у тебя что надо.

– А вы? – Маруська с сомнением посмотрела на Виолетту.

– А на меня теперь и черт не польстится, – засмеялась та. – Слышь, девка, а Щербатову-то, княжну, убили вчера.

– Как убили? – Маруська даже присела от неожиданности.

– Да так и убили – ломом по голове. Пьяные. Да еще надругались. Так-то вот, – вздохнула Виолетта.

Вернулись домой. Бушмакин выслушал сбивчивый рассказ Коли и Маруськи и начал торопливо натягивать пальто.

– Куда? – удивилась Маруська. – До смены целый час еще.

– Идемте, – сказал Бушмакин. – Раз такое дело – наше место – на заводе. Мало ли что.

…Рабочие стояли на внутреннем дворе плотной стеной. Посредине, взобравшись на канцелярский стол, размахивал руками Вася.

– Товарищи! – кричал он. – Второй день подряд завод стоит по причине отсутствия электрической энергии и из-за того, что не подвезли уголь. Что это значит? А это значит, что революция останется без патронов и орудий, товарищи! Предлагаю назначить проверку – кто именно виноват – и к стенке!

Рабочие дружно подняли руки. Потом на стол вскочил комиссар из Смольного – чернобородый, в потертой кожанке. И Коля сразу узнал Сергеева.

– Проверка, конечно, дело хорошее, – негромко сказал Сергеев. – Но это во вторую очередь. В городе громят винные склады, товарищи. Наиболее отсталая часть населения поддалась агитации врагов революции и в пьяном угаре занимается бандитизмом. Я хочу, чтобы вы поняли главное. Агенты недобитого самодержавия пытаются опоить солдат и рабочих, натравить пьяных друг на друга и в пьяной междоусобице нанести смертельный удар авангарду революции – Петроградской коммуне! Долой врагов и губителей народа!

– Дадим решительный и беспощадный отпор контрреволюционным бандам погромщиков! – что было мочи заорал Вася.

Толпа поддержала его возмущенными выкриками. Рабочие окружили Сергеева. Бушмакин и Коля подошли к нему вплотную. Он узнал их и улыбнулся. Потом развернул на столе план Петрограда:

– Вот Малая Нева. Вот здесь, у Биржевого моста, Ватный остров, а на нем – казенный винный склад номер два. Охрана поручается вашему заводу. Выступать немедленно.

– А оружие? – спросил Бушмакин.

– Вы считаете, что против обманутых людей нужно оружие? – удивился Сергеев.

…Построились в колонну. Так уж получилось, что впереди, рядом с Сергеевым, оказались и Коля с Бушмакиным. Молча вышли за ворота завода и направились к набережной Невы.

У Летнего сада колонну догнала Маруська. Через плечо у нее висела огромная санитарная сумка военного образца.

– Женщинам в таком деле места нет, – сказал Сергеев.

– А где женщинам есть место? – ехидно осведомилась Маруська. – В двуспальной кровати?

– Ну и язычок, – покрутил головой Сергеев.

– Она теперь не уйдет, – сказал Бушмакин. – Бесполезно.

Маруська пристроилась рядом с Колей и старалась шагать в ногу.

– Горемыкинская Виолетта дала, – она похлопала по сумке. – Шептуну старому, Горемыкину, еще когда он председателем был, такая сумка по должности полагалась. В коридоре на вешалке висела. Мало ли… А вдруг они себе бо-бо сделают? Не просто ведь шептун. Пред-се-да-тель совета министров…

Впереди, слева, открылся Ватный остров. Он сплошь был застроен одноэтажными, барачного типа складами. К острову вел утлый деревянный мост.

Сергеев остановил колонну. Вдалеке тускло маячил купол Исаакия, ближе виднелась Ростральная колонна. Слева, в Петропавловке, слегка дымили высокие трубы Монетного двора…

Коля вертел головой во все стороны и восхищенно цокал.

– Переполняют впечатления? – улыбнулся Сергеев. – Наш город красив…

– Я так мыслю, – подошел Бушмакин. – Все сосредоточиваемся на острове. Если что – мост аннулируем.

– Как?

– Выкатим на середину бочку спирта, подожжем и – покедова! – весело сказал Бушмакин.

– Складской скрылся! – подбежал Вася. Рядом с Васей – статный голубоглазый парень в порванной студенческой тужурке. – А это, – Вася весело улыбнулся, – Никита, сын нашего мастера.

– Вы что, студент? – с сомнением посмотрел на него Сергеев.

Никита оглядел свою форму, пожал плечами:

– Нет… Это я купил по случаю, чтобы утешить отца. Он, видите ли, мечтал, что я стану студентом. Ну и пришлось притворяться. Из человеколюбивых побуждений, так сказать. Год сходило, а перед самым двадцать пятым октября отец увидел меня на Сытном рынке – я дрова таскал – все понял и выгнал из дома.

– Как он? – спросил Сергеев у Бушмакина. – Ничего?

– Отец – колеблющийся, – сказал Бушмакин.

– А Никита – свой в доску! – вдруг заявил Вася. – Я за него ручаюсь!

– Ручаешься? – усмехнулся Бушмакин.

– Между прочим, напрасно смеетесь. Никита уже давно и прочно стоит за народное дело. Так, Никита?

– Подтверждаю, – кивнул Никита. – Я всем нутром за революцию!

– Он, когда выбивали юнкеров с телефонной станции, помогал большевикам, – сказал Вася. – Включал-выключал телефоны.

– Умеете? – спросил Сергеев.

– Сестра у меня там работала, – тихо сказал Никита. – Убили ее… Юнкера…

– Понятно… – кивнул Сергеев. – Ломайте замки, берите себе в помощь людей и катите сюда бочки со спиртом. – И ты, Коля, давай с ними.

Коля, Никита и Вася убежали. Бушмакин достал кисет, протянул Сергееву:

– Одалживайтесь.

Скрутили цигарки, закурили.

– Из каких будешь? – спросил Бушмакин. – С первой встречи стараюсь, а определить не могу! А у меня глаз на человека острый.

– Механик я, – сказал Сергеев. – Работал в Пулковской обсерватории, ремонтировал телескопы. Но это больше для прикрытия основной работы.

– А основная?

– Революция, – просто ответил Сергеев.

Прикатили бочки, вышибли днища. В ноздри ударил густой запах спирта. Вася потянул носом и шутовски закачался.

– Вот благостыня…

– Ты не вздумай, – нахмурился Бушмакин.

– Да что вы, – заулыбался Вася. – Я этих пьяниц во как насмотрелся. У нас все пили: отец, братья, соседи… Выпьют и посуду бьют, то друг другу морды. Я с тех пор пьяных ненавижу.

– Причины пьянства надо ликвидировать, – негромко сказал Сергеев. – Проклятые причины, из-за которых народ пьет без просыпу. Ну, дайте срок. Разберемся.

Коля увидел Маруську. Она стояла у воды и смотрела в сторону Петропавловки. Он подошел, встал рядом. Ему вдруг захотелось сказать какие-то хорошие слова, сделать что-нибудь эдакое, удивить, – а она бы обратила внимание, ласково посмотрела… Но слов не было, а сделать… не разбежаться же и не прыгнуть в ледяную воду.

– Слышь, Коля, – сказала вдруг Маруська. – Ты знаешь такое слово: «счастье»?

– Слыхали, – смутившись, ответил Коля. – Сказка такая есть – про горе-злосчастье.

– Так то про горе, дурачок… – Она засмеялась и провела ладонью по его щеке. – А счастье – это все наоборот, понял?

– Когда хлеба много, – сказал Коля. – Дом новый, корова и лошадь. И людей бить не надо. Противно людей бить.

– Про любовь забыл, – Маруська печально посмотрела на него и вздохнула. – Человек без любви, что дерево без листьев… Нету толка в таком человеке. А ты бы мог меня полюбить? Да не красней, я так, к примеру.

– К примеру мог бы, – выдавил Коля. – А к чему спрашиваешь?

– Идут! – закричал кто-то.

Коля оглянулся. Со стороны Александровского проспекта к мостику двигалась огромная толпа. Погромщики шли медленно, молча, была в их движении какая-то уверенная, не знающая пощады сила. Передние вышли к самой воде, задние напирали, толпа волновалась.

Коля посмотрел на своих. Рабочие замерли, многие, как заметил Коля, едва скрывали страх и растерянность.

Он всмотрелся в толпу. Кривые, пьяные улыбки, остановившиеся глаза – все было видно хорошо, отчетливо, потому что защитников острова и погромщиков разделяла только узкая полоска воды.

Несколько погромщиков попытались было взойти на мост, но их остановил окрик Сергеева:

– Стойте!

Погромщики остановились. Толпа подалась еще ближе. Все ждали, что скажет этот чернобородый комиссар.

– Граждане! – крикнул Сергеев. – Вы поддались на провокацию! Если вы нападете на этот склад, многие из вас погибнут. Подумайте, сколько сирот появится в ваших, да и в наших семьях, если вы не образумитесь! Я призываю вас мирно разойтись по домам!

Из толпы вышел человек, и Коля тотчас же узнал его: это был Сеня Милый. На затылке у него по-прежнему каким-то чудом держался неизменный котелок.

– Господа свободной России! – рявкнул Сеня, обращаясь к толпе. – Инородцы препятствуют нам взять то, что завоевано нашей кровью в результате революции! Какое же это правительство, господа, ежели оно русскому человеку выпить не дает!

Толпа ответила ревом. Сеня взмахнул рукой, и рев стих.

– Когда мы делали революцию, – орал Сеня, – инородцы сидели по щелям! А как сладкое делить – так русским шиш, а им пенки? Ишь, шпионы немецкие! Продали Россию!

– Бей гадов, спасай Россию! Смерть шпионам! Долой! – начали выкрикивать в толпе.

– Надо было оружие, – с отчаянием сказал Бушмакин. – Коля! Отступай!

Толпа рвалась к мосту. Коля легко отбросил первую волну нападавших, вторую. И третья волна разбилась о него, словно о волнорез. Перед мостом осталось лежать несколько человек, остальные швыряли камни и грязь, но не решались броситься в следующую атаку.

– А ну, подходи! – орал Коля. – Кому жизнь не дорога!

– Господа! – вопил в ответ Сеня. – Неужели вы испугались этого фраера? Давите его, гниду!

Толпа снова бросилась вперед. На этот раз натиск был настолько могучим, что Колю, Васю и Никиту выперли на середину моста – словно пробку протолкнули в горлышко бутылки…

– Поджигай! – отчаянно замахал руками Бушмакин.

– Поджигайте! – тревожно крикнул Сергеев.

Коля и Никита из последних сил сдерживали толпу. Вася опустился на колени и чиркал спичками. Они ломались одна за другой. Вася в отчаянии оглянулся. И тогда Сергеев бросился вперед, выхватил у Васи коробок и с первого раза, словно у собственной плиты на кухне, зажег спичку.

– Бегите, ребята, – негромко сказал он.

Он подождал, пока мимо проскочили Никита и Коля, и бросил спичку на мост. С ревом взвилось пламя. Давя друг друга, погромщики побежали с горящего моста, начали прыгать в воду. Одежда на Сергееве загорелась. Его повалили, стараясь сбить пламя. Наконец, это удалось, и Сергеев поднялся – грязный, закопченный, с обожженным лицом.

– Вроде пронесло, – с сомнением сказал Бушмакин.

– Не думаю, – Сергеев вытащил платок и начал вытирать лицо. Застонал, удивленно посмотрел на Бушмакина:

– Надо же… Не уберегся…

Подскочила Маруська, выдернула из сумки пакет с марлей, протянула Сергееву:

– Промокайте, только не нажимайте.

– Слезет кожа…

– Женщины облезлых еще крепче любят, – заявила Маруська.

– Кто про что, а вшивый про баню, тьфу! – рассердился Бушмакин. – Нашла время.

– Скучный вы человек, – вздохнула Маруська. – По-вашему, у любви дни и часы, что ли? Сегодня можно, а завтра – перерыв? Нешто любовь – это присутственное место?

– Да будет тебе, – отвернулся Бушмакин. – Дырка у меня в голове от твоей любви.

Сеня что-то орал на другом берегу.

– Пристрелить его к черту! – в сердцах сказал Бушмакин. – У тебя есть наган, чего ждешь?

– Я не призовой стрелок, – сказал Сергеев. – Могу попасть в другого человека.

– А этот все равно бандит! Туда ему и дорога!

– Я тебе так скажу, – Сергеев тяжело посмотрел на Бушмакина: – Ты в раж не входи и рассудка не теряй. Другой есть другой, понял? А стрелять мы имеем право только в тех, кто этого на самом деле заслуживает. А кто думает, что лес рубят – щепки летят, – тот последний контрик и враг всему нашему делу!

– Там запасу на всю жизнь! – орал Сеня. – Все наше. Только не дрейфь! Вперед, соколики-алкоголики!

Толпа приблизилась к воде. Осторожно, словно купальщики несколько человек попробовали ледяную воду – кто рукой, кто ногой и вдруг все разом, словно по неслышной команде, ринулись в воду. Затрещал молодой ледок…

– Это конец, – спокойно сказал Сергеев. – Все… Выстраивайтесь в цепь по всему берегу! – закричал он рабочим. – Держаться до последнего. Они нас все равно не пощадят!

– Пощады не давать! – словно в ответ крикнул Сеня. – Бей всех, потом разберемся!

Вода почернела от плывущих людей. Молча смотрели на них защитники острова. Рухнул, подняв тучу искр, сгоревший мост.

– Может, выкатить бочки, выбить днища – пусть спирт льется в воду, – вдруг сказал Коля. – И зажжем. Пусть горят, пьянь проклятая.

– Это мысль, – кивнул Сергеев. – Если вылить спирт вдоль всего берега – стена огня может их остановить!

И снова с ревом взвилось пламя – сплошная ослепительно-белая стена. Она скрыла нападавших, а когда последние сиреневые языки опали и лениво расползлись по воде, Коля увидел, что противоположный берег пуст.

– Варит у тебя тут, – Сергеев шутливо дотронулся до Колиной головы. – Не теряешься. Это, брат, первое дело в нашей профессии…

– В какой еще профессии? – ревниво вступил Бушмакин. – Одна у него теперь профессия – быть рабочим человеком.

– Хорошая профессия, – улыбнулся Сергеев. – Однако, товарищ Бушмакин, напомню вам, что мы с вами – партийцы. Стало быть, делаем не то, что нравится, а то, что партии нужно, согласны?

– Да ведь Коля пока беспартийный, – возразил Бушмакин.

– Пока, – подчеркнуто сказал Сергеев. – Ладно, разговор преждевременный.

– Что-то вы там задумали, – подозрительно прищурился Бушмакин. – В толк не возьму, что?

– Узнаете, – пообещал Сергеев.

Раненых в сопровождении Маруськи, Васи и Никиты отправили в Мариинку. У складов оставили вооруженную охрану во главе с Бушмакиным. Коля распрощался с Сергеевым и пошел домой – вечером ему предстояло сменить Бушмакина.

Вернулась из больницы Маруська. Разожгла на кухне примус и постучалась к Коле.

– Трое умерли, – сообщила она, усаживаясь на табурет. – Остальные через день будут дома. А знаешь, Коля, этот Никита очень хороший человек.

– Чем же это? – осведомился Коля.

– А тем, что грамотен, умен и с девушками умеет обращаться, не то что некоторые, – с вызовом сказала Маруська.

– И как это он обращается? – продолжал выспрашивать Коля.

– А так… – она покраснела. – Не твое дело!

– А тогда зачем рассказываешь? – удивился Коля. – И вообще, вали отседова, мне к Бушмакину пора.

– Коля, – сказала Маруська. – Давайте будем товарищами. Ты, я и Никита. Давай, а?

– А Василий – не в счет?

– Язвительный он больно… И на цыгана похож. А у нас цыгане лошадь однажды украли. Я их боюсь.

– Ну и дура, – заметил Коля. – Не кто цыган – тот вор, а кто вор, тот, понимаешь… – Коля запутался и зло закончил: – Отстань ты от меня за ради бога, банный лист!

– Коля, – продолжала Маруська. – Никита – это, конечно, охо-хо, но и ты тоже ничего. Я тебя провожу, а?

– Ну, проводи… – буркнул Коля.

…Они вышли к Фонтанке. Среди голых деревьев Летнего сада светлым пятном выделялся домик Петра. Плавно изгибался Прачечный мост, а чуть левее начиналась садовая решетка. Ритмично чередовались колонны серого камня и черные звенья ограды. Коля остановился, до глубины души растроганный и потрясенный этой удивительной, проникающей в самое сердце красотой. Отныне он будет приходить на это место: иногда – несколько раз в год, иногда – раз в несколько лет. Будет останавливаться и думать о прошлом, и о том самом первом мгновении, когда вдруг открылись ему Летний сад, Фонтанка и Нева… Только уже не будет рядом бесхитростной Маруськи и многих других – самых близких и самых настоящих своих друзей недосчитается в те минуты Коля Кондратьев…

В городе свирепствовали банды уголовников. Они делали свое черное дело, не считаясь с распоряжениями Военно-революционного комитета, несмотря на все старания немногочисленных еще сотрудников Комитета революционной охраны. Нужно было принимать решительные меры. Сергеева вызвали в Смольный…

Он пришел на несколько минут раньше срока и, чтобы не толкаться в коридорах, начал прогуливаться у входа, вызывая этим раздражение часового – матроса с винтовкой, на трехгранном штыке которой ветер трепал разноцветные флажки разовых пропусков.

– Эй, товарищ! – не выдержал, наконец, матрос. – Не положено! Пройдите!

– Уже прохожу, – улыбнулся Сергеев и, предъявив матросу пропуск, вошел в здание. В вестибюле его сразу же окликнул статный, с отменной выправкой человек в офицерской бекеше без погон:

– Степан Петрович? Что с головой?

Голова у Сергеева была перевязана – ожог оказался очень сильным.

– Ротмистр Кузьмичев? – с холодком спросил Сергеев, неприязненно оглядывая военного. – Честно говоря, не ожидал. Давно ли на платформе Советской власти?

– Чувствую, что вы предпочли бы видеть меня по ту сторону баррикад, – усмехнулся Кузьмичев.

– Нет, отчего же. Просто я не верю в вашу искренность. Тогда, в Пулкове, вы рассуждали очень определенно: чернь на одной стороне, люди с уздой в руках – на другой. Или что-нибудь переменилось?

Подошел сотрудник Смольного, сказал:

– Товарищ Сергеев, Петровский ждет.

– Иду… – Сергеев кивнул Кузьмичеву: – Не уверен, что мы с вами встретимся еще раз, поэтому – прощайте.

– До свидания, – улыбнулся Кузьмичев. – Вас вызывают по делу, которое и ко мне имеет отношение, так что встреча наша не за горами, товарищ Сергеев.

…Кабинет Петровского выглядел странно. Совсем недавно здесь помещался будуар классной дамы, в алькове стояла кровать красного дерева.

– Сергеев? – Петровский посмотрел на часы. – Вы опоздали на три минуты.

– Извините, я разговаривал с Кузьмичевым, – хмуро сказал Сергеев.

Петровский кивнул:

– Понимаю. Бывший уланский офицер не вызывает у вас доверия?

– Не вызывает, – подтвердил Сергеев.

– А Бонч-Бруевич?

– Это другое дело.

– А почему так? Молчите? Тогда я скажу: Бонча знает лично Владимир Ильич. А Кузьмичева? Почти никто. Вывод: в вас говорит классовая ограниченность. Какие основания у вас не верить Кузьмичеву?

– Его собственные речи, которые я лично слышал год назад, в Пулкове. Кузьмичев приезжал к своему дяде, профессору обсерватории, а я только что удачно отъюстировал оптическую систему и был в числе приглашенных на день ангела. Это факт.

– Прекрасный факт, – подтвердил Петровский. – Кузьмичев знал о ваших политических убеждениях?

– Нет.

– Вот видите. Почему же не предположить, что в разговоре он ориентировался на предполагаемый уровень собеседников? Теперь о цели вашего вызова. Нужно назначить комиссаров во все комиссариаты, и вы должны подобрать подходящих людей. Милиционеров, которые саботируют наши распоряжения, немедленно уволить.

– А кто будет работать? Уголовщина расцвела таким цветом, что…

– Знаю, – жестко прервал Петровский. – Все знаю. Мы расстреливаем бандитов, но их не становится меньше. Некоторые видят в этом признак нашей слабости. Чепуха! Только что я разговаривал с Владимиром Ильичем.

– Что сказал Ильич? – напряженно спросил Сергеев.

– Когда мы уничтожим голод, болезни и социальное неравенство, тогда исчезнет та питательная среда, та социальная среда, которая порождает преступления, – задумчиво сказал Петровский. – Это, дорогой мой, наисложнейший вопрос, архипроблема, и если вы знаете бодрячков-болтунов, которые готовы разделаться с этой проблемой за раз-два, – плюньте в их скверные и лживые, простите, лица. Эти люди – злейшие наши враги. Ибо они – неучи и тупицы.

Петровский подошел к стеллажу и снял с полки небольшую брошюру в мягкой обложке:

– «Государство и революция». Первое издание, получил лично от Владимира Ильича, – с гордостью сказал он. – Так вот, здесь четко сказано: революция даст гигантское развитие производительных сил, но… – Петровский спустил очки со лба и прочитал вслух: – Но как скоро пойдет это развитие дальше, как скоро дойдет оно… до уничтожения противоположности между умственным и физическим трудом, до превращения труда в «первую жизненную потребность», этого мы не знаем и знать не можем! Заметьте, молодой человек, – не можем! А это значит, что образование идеальной социальной среды – дело огромного труда многих поколений! Поэтому оставим маниловщину и будем трудиться во имя будущего…

– Я представляю себе так, что к охране порядка нужно привлечь рабочих, – сказал Сергеев.

– Правильно думаете, – кивнул Петровский. – По-ленински. Отряды вооруженной рабочей милиции – это раз. Сыскная милиция, в которой тоже должны быть преимущественно рабочие, – это два.

– Сыскная? – переспросил Сергеев. – Плохо… Мерзкие воспоминания…

– Ассоциации, вы хотите сказать, – улыбнулся Петровский. – А если, скажем, не сыскная, а уголовный розыск? Как?

– Неплохо, – кивнул Сергеев. – А тех, кто служил царю, бывших, одним словом, – их куда?

– Бывших? – Петровский задумался на мгновение. – А что? Разве они не обязаны поделиться с нами своими знаниями? Обязаны! Уверен, что найдутся и добровольцы. Вот на них в известном смысле и обопритесь вначале. Есть у вас человек, которого можно поставить во главе этого дела?

– Есть, – не задумываясь, ответил Сергеев. – Только вот чего я не знаю… Чем должен заниматься этот уголовный розыск?

– Искать преступников, – Петровский посмотрел из-под очков.

– А как?

– Вопрос серьезный. Думаю, что рано или поздно вы на него ответите. Только помните: чем раньше, тем лучше.

Сергеев пришел к Бушмакину поздно вечером. Коля, Маруська и Бушмакин сидели за столом и пили чай.

– Степан Петрович! – обрадовался Бушмакин. – Милости просим! Маруська, чашку гостю! Только не взыщите – хлеба нет. Съели.

– Разговор у меня к вам, – Сергеев сел за стол и пустил ложечку в коричневую, мутную жидкость – чай был морковный.

– Понятно, – кивнул Бушмакин. – А ну, молодежь, прогуляйтесь.

Коля и Маруська обиженно поплелись к дверям. Неожиданно Сергеев сказал:

– Разговор их тоже касается. Тут дело такое… Преступников мы, конечно, ловим… Но уж, честно сказать, только тех, которые сами попадаются. А вот при царе, если помните, была специальная организация – сыскная полиция.

– Помню, – кивнул Бушмакин. – На Гороховой помещалась.

– Так вот, сыскная полиция существовала для того, чтобы… как бы это объяснить… Ну, чтобы быть в курсе всех дел преступного мира и вовремя эти дела пресекать. Скажем, наметили воры магазин Елисеева обчистить, а там уже засада, ясно?

– Ясно-то ясно, – Бушмакин подозрительно всматривался в лицо Сергеева. – Только зачем вы это все нам излагаете?

– А затем, товарищ Бушмакин, – Сергеев не отвел взгляда, – что партия поручает вам организовать и возглавить петроградскую сыскную милицию – уголовный розыск.

– Мне?! – Бушмакин вскочил. – Мне?

Коля и Маруська восторженно переглянулись.

– Так это же… Это же здорово! – сказал Коля.

– Вы теперь вроде околоточного будете? – не выдержала ехидная Маруська. – С пузом?

– Шутки в сторону, – нахмурился Сергеев. – Прошу не ахать и не восклицать. Возьмите людей, кого сочтете нужным, и марш на Гороховую. Кто из старых работников захочет остаться, пусть работает. Кто не захочет – скатертью дорога! Запачканных контриков удалять безжалостно. Завтра с утра и начнете.

– Постойте, постойте… – Бушмакин никак не мог прийти в себя. – Что такое, скажем, шпиндель, вы знаете? А что такое аксиальная фреза?

Сергеев пожал плечами.

– А я этим всю жизнь занимаюсь! – крикнул Бушмакин. – Мое дело – токарный станок!

– А что такое дактилоскопия, вы знаете? – в свою очередь спросил Сергеев.

– Нет, – растерялся Бушмакин.

– Я тоже узнал это после первого ареста. А что касается всей жизни… Революция, Бушмакин. И наша жизнь нам больше не принадлежит.

Коля восхищенно смотрел на Сергеева.

– Я тоже хочу, – сказал он. – Только я в Питер приехал, сразу схлестнулся с этими гадами. И пошло и пошло. Я так понимаю: судьба у меня такая – им салазки загибать.

– Ну, насчет судьбы – это немарксистская точка зрения, – улыбнулся Сергеев. – А в остальном – возражений нет.

– И я не отстану! – решительно заявила Маруська. – Куда вы, – туда и я!

– Не женское это дело, – сказал Бушмакин.

Она нахально посмотрела на него:

– Вы же не захотели заниматься со мной женским делом?

– Тьфу! – в сердцах плюнул Бушмакин. – Ты ей слово, она тебе – десять!

– А что, – задумался Сергеев. – Может быть, Маруся не так уж неправа. Кем была женщина при царизме? Забавой? Рабой? А при Советской власти женщина во всем будет равна мужчине, это факт!

– Не равна, а гораздо выше! – уточнила Маруська.

– Согласен, – рассмеялся Сергеев. – Первая в мировой истории женщина-сыщик! Это же прекрасно, товарищи!


Заводской двор заполнили рабочие. Бушмакин взобрался на стол, и гул разом стих. После событий на Ватном острове Бушмакин пользовался непререкаемым авторитетом.

– Товарищи, – негромко начал Бушмакин. – В городе грабят и убивают. Уголовники распоясались. Даже у детей отбирают хлеб.

– Это мы знаем! – донеслось из толпы. – Ты говори, чего делать?

Толпа взорвалась криком, заголосила какая-то женщина:

– Нюра, Ню-юрочка, доченька!.. Убийцы проклятые…

– Бандиты зверствуют, – продолжал Бушмакин. – И мы будем беспощадны!

– Смерть уркам! – выкрикнул Вася. – Я предлагаю ловить их и организованно топить в Неве!

Бушмакин взмахнул рукой:

– Тихо! Мы не преступники. Мы не станем действовать против преступников ихними методами!

– А что же с ними делать? – не унимался Вася. – В зад их целовать, что ли?

Все захохотали.

– Нашему заводу, товарищи, доверили организовать уголовный розыск, – сказал Бушмакин. – А это значит, что прямо сейчас мы решим, кому поручим эту работу! Условия такие: честный, непьющий, в драках и скандалах не замечен, на платформе Советской власти стоит, как Александрийский столп!

– А столп этот – признак царизма! – крикнул Вася. – Я несогласный!

На стол поднялся Никита, сорвал с головы студенческую фуражку, прижал ее к груди.

– Товарищи! Василий мне хотя и друг, но говорит ерунду! Александрийский столп, товарищ Вася, воздвигнут в честь русских людей, которые одержали победу над Наполеоном, и весит этот столп ни много ни мало – тридцать тысяч пудов. Так что если кто с такой силой стоит на платформе Советской власти, – такому человеку можно верить!

Вася выслушал тираду друга с открытым ртом, а когда Никита под хохот, свист и аплодисменты слез со стола, сказал:

– Вроде голова у тебя моего размера, а помещается в ней в три раза больше. Это как же?

Вася вспрыгнул на стол и встал рядом с Бушмакиным.

– Есть предложение! – крикнул он. – Раз товарищ Бушмакин этому делу заводила, – ему первому и идти! Предлагаю голосовать мое предложение целиком, поскольку оно очень продуманное мною и совершенно безошибочное.

Все засмеялись, а Вася, нисколько не смущаясь, продолжал:

– Второй человек – это, конечно, я сам. Прошу не хихикать, это неприлично! Объяснять свои достоинства, я считаю, с моей стороны будет нескромно. Третий – мой корешок Никита. Свой ум он вам доказал, так что перехожу к четвертому… – Вася нашел глазами Колю, встретил его умоляющий взгляд: – Четвертый будет Коля! Известное дело, мой второй корешок Коля Кондратьев. Почему? А потому, что сила солому ломит, и вы все его видели в деле на Ватном острове. Я все сказал!

– Еще не все! – Маруська протиснулась к столу. – Пятый человек – это я! Можете хохотать, а вот вчера товарищ Сергеев так сказал: женщина-сыщик, говорит, – первая в мировой истории, – это, говорит, главное завоевание Октябрьской революции.

От хохота задрожали стекла. Впрочем, проголосовали все единодушно.

Вечером в комиссариате у Сергеева бушмакинцы получили удостоверения-мандаты и оружие. Всем достались тяжелые, несамовзводные солдатские наганы, а Васе, словно назло, – трехлинейка. Вася пощелкал затвором и лихим движением забросил винтовку за плечо.

– Ничего, – утешил Сергеев. – Начнете работать – таким оружием разживетесь, что я первый позавидую.

– А что у вас? – не выдержал Вася. – Покажите!

Сергеев гордо улыбнулся и вытащил из бокового кармана вороненый кольт 14-го калибра.

– Ф-у-у, – Маруська искривила губы. – Подумаешь, такой же наган.

Сергеев протянул ей кольт, она взяла его и удивленно воскликнула:

– Наполовину легче!

– Это не главное, – сказал Сергеев. – Чтобы перезарядить наган, нужно в каждую патронную камору ткнуть шомполом. Я уж не говорю о том, что нужно сдвинуть патронный стопор. А здесь…

Он взял у Маруськи кольт, щелкнул задвижкой, и барабан послушно откинулся влево. Нажал головку экстрактора, и все патроны высыпались в подставленную ладонь.

– Ли-ихо, – протянул Коля. – Мне бы такой.

– Все будет, – Сергеев спрятал револьвер в боковой карман. – Требую от вас, товарищи, самой жесткой революционной дисциплины. Вы должны быть готовы к любым неожиданностям. К чему я об этом говорю? Вот получили мы сегодня сообщение – чиновники сыскного обещают устроить новой власти «кузькину мать».

– Очень интересно, – сказал Никита. – Вроде бы культурные люди, интеллигентные.

– Другое интересно, – заметил Бушмакин. – В какой, так сказать, форме они намерены это сделать?

…Над притихшим Петроградом опустилась долгая осенняя ночь. Бушмакин затоптал самокрутку и шагнул в темноту. Коля, Вася, Маруська и Никита двинулись следом. Было безлюдно. Обыватели притаились по углам. Электростанция не работала – темень, хоть глаз выколи. Звук шагов гулко отлетал от мостовой, заставляя запоздалых прохожих вжиматься в стены домов: кто их знает, этих пятерых. На Дворцовую площадь вышли со стороны Мойки. Справа, без единого огонька, мрачной глыбой чернел Зимний. Слева на фоне светлого неба плавно изгибалась дуга Главного штаба и министерства финансов. Посредине площади подпирала низкое небо колонна, а на ней – ангел с крестом в руках.

– Это вот и есть этот… как его? – силился вспомнить Коля.

– Символ царизма, – подсказал Никита. – Один дурак сказал, а другой повторяет.

– Да не-е-е, – Коля завертел головой. – Я не к тому. Я о том, что красиво здесь.

Подошел патруль. Вспыхнул луч фонарика, негромкий голос приказал:

– Документы?

Слабый свет выхватил из темноты строгие лица матросов…

– Уголовный розыск, – вслух прочитал матрос. – Это как же понимать?

– Это вместо сыскного, – сказал Бушмакин.

– Интересное дело, – матрос вернул документы. – Не зазорно рабочему человеку таким дерьмом заниматься?

– Ишь ты, – недобро протянул Бушмакин. – Чистюля выискался. Ты вот кто по профессии? Комендор? Кочегар? Кто?

– Минер я, – удивленно ответил матрос.

– А чего же ты не на корабле, а по улицам шляешься? – ехидно спросил Бушмакин. – Ну и молчи, коли ума нет!

Пошли дальше. Напротив главных ворот дворца Бушмакин остановился:

– Слышь, Коль. Здесь жил царь. Романов Николай Александрович. Второй. Кровавый.

– Один жил? – с недоверием спросил Коля.

– Один.

– Плохо это. У нас в деревне у иного крыша над головой валится, а под крышей – пятнадцать душ. Зачем одному человеку столько? Обожраться, что ли, право слово…

– Это ты верно сказал, – кивнул Бушмакин. – Что было в прежней жизни? Обжорство! А с другого конца – голод. А мы сделаем так, чтобы все были сыты, одеты, обуты и крыша над головой была… И никогда не допустим, чтобы у одних было много, а у других – ничего.

Коля задумался на мгновение:

– Мужики сказывали – царь добра хотел. А все это от управителей. Они от царя правду скрывали и народ мучали.

– А ты, дурак, и поверил, – вмешался Вася. – Ты раскинь мозгами: ну какая разница между царем и министрами? Один хапал больше, другие меньше, вот и все. А девятое января да Ходынку вместе готовили.

– Кто в России главный, тот во все времена главный вор, жулик и подлец, – поддержал Никита. – Всегда так было.

– А теперь не будет, – уверенно сказал Бушмакин. – Теперь народ – хозяин. С любого отчет спросим. Пошли, ребята, заболтались.

…Светало. Угловое здание на Гороховой чернело провалами окон. Парадная дверь была не заперта. Вторая дверь, в вестибюле, предательски заскрипела, и все замерли, словно мальчишки, застигнутые на месте преступления.

– Тьфу! – замотал головой Бушмакин. – Да что же это мы? Воровать пришли?

– Вы же сами велели тихо, – обиженно заметил Вася.

– Велел не велел, ты меня не одергивай, молод еще! – рассердился Бушмакин. – У кого есть спички?

Никита послушно чиркнул спичкой. Красноватое пламя отразилось в огромном зеркале. Маруська подошла к нему и удивленно провела рукой по гладкой холодной поверхности.

– Мне бы такое, – задумчиво сказала Маруська. – Женщина с таким зеркалом – непобедима.

– Нашла время, – буркнул Коля.

– Глупенький ты. Этого вы, мужики, никогда не поймете.

Вася нашел свечу. Слабый, неверный свет выхватил из темноты часть вестибюля и лестничный марш с ковром, который прижимали к ступеням блестящие бронзовые штыри.

На втором этаже – длинный, уходящий во тьму коридор с десятками дверей по обе стороны.

– «Третье делопроизводство», – прочитал Никита табличку на одной из дверей.

– Зайдем, – решил Бушмакин.

Пламя свечи высветило несколько обшарпанных канцелярских столов и уходящий под потолок шкаф с картотекой.

– Вот это да! – Вася от удивления даже прищелкнул языком.

– Что там? – спросил Бушмакин. – Ну-ка, посмотри.

Вася выдвинул самый нижний ящик:

– Карточки какие-то… «Фа-рма-зоны…» – прочитал он по складам.

– Ну и кто, кто эти… они кто? – нетерпеливо допытывался Бушмакин. – Чем занимаются, где живут?

Вася наугад вытащил одну карточку.

– Волин Дмитрий Иванович, уроженец села Летихино… Орловской губернии… Проживает: Пустая улица, дом пять.

– Это на Малой Охте, – вставил Никита.

– Ну и что он, этот Волин? – не унимался Бушмакин. – Чего ты, как пыльным мешком прибитый?

– Фармазон он, – убито сказал Вася.

– Вероятно, следует читать «франк-масон», – объяснил Никита. – Член тайного общества декабристов…

– Каких еще декабристов… – застонал Бушмакин. – Ну при чем здесь они? – Он начал выдвигать один ящик за другим. – «Медвежатники», «форточники», «скокари», «гопстопники»… Черт знает что! Я таких поганых слов в жизни не слыхал!

– Я думаю… Это здесь ворье всякое понапихано, – вдруг сказал Коля. – Записаны разбойники всякие…

Бушмакин с уважением посмотрел на Колю:

– А что? Прав он, ребята! Как считаете?

– Я так думаю, – продолжал Коля, – что ежели здесь как следует порыться, можно и Сеню Милого отыскать, верно я говорю?

– Верно, – кивнул Бушмакин. – Только вот я смотрю – глаза у тебя сразу недобрым огнем загорелись, а ведь ты теперь не просто Коля. Ты сотрудник уголовного розыска. А что это значит? Это значит, что задержать Сеню, найти его – это твоя обязанность. А вот, скажем, морду ему набить, – это стой! Нельзя!

– А жаль! – улыбнулся Вася и, перехватив рассерженный взгляд Бушмакина, добавил: – Все понял…

– Ночуем здесь, – решил Бушмакин. – Утром будем разбираться.

Улеглись кто куда. Бушмакин на стол, остальные – на стулья. Остаток ночи прошел спокойно, а когда совсем рассвело, заскрипела дверь, и в комнату просунулся заспанный мужчина лет пятидесяти, в потертом чиновничьем мундире.

– Чему обязан? – хмуро, без удивления спросил он.

– Мы вновь назначенное управление уголовного розыска, – сказал Бушмакин. – Вот мандат.

Чиновник отвел руку Бушмакина, внимательно оглядел ребят и повторил задумчиво:

– Управление уголовного розыска… – иначе сказать – сыскная полиция рэ-эс-дэ-рэ-пэ-бэ?

– Ясно сказано, гражданин, – закипая, произнес Бушмакин. – Управление. И я вам не советую…

– А что такое малина, вы знаете? – грустно перебил чиновник.

– Ягода, – вступил в разговор Коля. – Кто же этого не знает!

Чиновник подошел ближе, всмотрелся в лицо Коли:

– Здравствуйте, молодой человек. Рад приветствовать спасителя… – Чиновник протянул Коле руку.

Коля осторожно пожал протянутую руку и сказал смущенно:

– Да чего там… Мы – завсегда…

– Что значит – завсегда?.. – подозрительно спросил Бушмакин. – Откуда ты его знаешь?

– Так, – Коля совсем смутился. – Случай вышел… Пустяки.

– А вы оказывается, еще и скромны? – удивился чиновник. – Ваш сотрудник, господа, не так давно спас жизнь мне и моей жене!

– Вот это да! – Вася изо всех сил хлопнул Колю по спине.

– Поздравляю, – сказал Никита.

– Коля, ты у меня теперь самый любимый! – пропела Маруська.

– Мадемуазель, он этого вполне заслуживает, – галантно поклонился Колычев. – Ну что же, господа. Рад знакомству и позвольте мне откланяться. Я картотеку разбирать пришел, не спится, знаете ли, но раз вы теперь хозяева…

– Минуточку, – остановил его Бушмакин. – Как вы относитесь к монархии?

– Она себя изжила, – сказал Колычев. – Печальная закономерность.

– Печальная? – прищурился Бушмакин.

– Да, – кивнул Колычев. – Я, милостивый государь, столбовой дворянин, мой род уходит корнями в шестнадцатый век. Все мои предки верой и правдой служили царю и отечеству. И я служу. Служил, – поправился он.

– Сыщиком? – спросил Никита. – Не очень почетная профессия. Слыхал, что дворяне ею брезговали… Бенкендорф, Шувалов, Шешковский… Каты… Из-за них, наверное, брезговали?

– Вы малообразованны, – сказал Колычев. – Вы говорите о тех, кто возглавлял политический розыск. И вы правы: испокон веку на Руси презирали и ненавидели тех, кто преследует людей за политические убеждения. Но есть и другая полиция. Она очищает мир от подонков. От уголовников. От мрази всякой. Я пошел служить в эту полицию по глубокому убеждению, милостивый государь!

– Пока эта полиция была в руках царских прихвостней, – сказал Бушмакин, – немногим она отличалась от жандармов и охранки. Но мы поспорим после.

– Вы думаете, это «после» будет? – улыбнулся Колычев.

– Хотите остаться? – прямо спросил Бушмакин.

– Вы сможете мне верить? – осторожно осведомился Колычев.

– Это будет зависеть только от вас. – Бушмакин пристально смотрел на Колычева.

И Колычев не отвел взгляда:

– Поскольку кто-нибудь все равно должен вам объяснить, что такое малина и бока скуржавые, – я остаюсь.

Потом бушмакинцы разбирали картотеку сыскной полиции. Командовал Колычев. Он сидел на приставной лестнице в помятой рубашке, без сюртука и был очень оживлен:

– Третий ящик оставьте! – кричал он. – Это отработанный пар! Так сказать, сведения для науки. Вам, господа, нужно сейчас интересоваться только активно действующими персонами. Теми, кто в эту самую минуту режет, грабит, раздевает и насилует! А это все в десятом ящике. Там мокрушники – сиречь убийцы, и все известные нам сборища уголовно-преступного элемента, сиречь – малины.

Ребята притащили ящик. Бушмакин надел поломанные очки в железной оправе и углубился в чтение. Но было еще темно, и Бушмакин попросил Колю найти свечу или лампу.

Коля вышел в коридор. Маруська увязалась следом.

– В сто сорок втором на столе лампа с четырьмя свечами! – крикнул Колычев.

Отыскали нужную дверь. Когда возвращались обратно, Маруська взяла Колю за руку.

– Нравишься ты мне, – сказала она тихо. – Наверное, я не должна тебе об этом говорить, ну да ты парень простой и человек хороший, вреда мне не сделаешь.

– Не сделаю, – Коля покраснел и отдернул руку.

– Стесняешься?

– Не-е, – Коля вздохнул. – Только не время сейчас… И не место.

– Скажи уж прямо: пошла ты, девка, туда-то и туда-то. Не прячься за слова, терпеть не могу!

Она повернулась и ушла. Коля постоял еще некоторое время в коридоре и вернулся в кабинет Колычева. Зажгли свечи, стал виден лепной потолок и электрические лампы под жестяными крашеными абажурами – они висели над каждым столом.

– Розыск преступного элемента должен быть поставлен научно. А наука свидетельствует, что без планомерного и глубокого проникновения в преступную среду ни одна полиция мира успеха не имела! Вот и мы с вами в своей работе будем опираться исключительно на преступный элемент! – разглагольствовал Колычев.

– Даже исключительно, – усмехнулся Бушмакин. – А честные люди? Граждане? Они что же, заинтересованы в том, чтобы процветала уголовщина? Они, по-вашему, нам помогать не станут?

– Разъясняю суть дела на простом примере! – Колычев словно читал лекцию на юридическом факультете университета. – Ограбили лавку. Нутс-с, спросили вы того, сего, а они – молчок! Обыватель – подлец, дело известное.

– Неправда! – возразил Бушмакин. – Кто-нибудь что-нибудь видел и придет к нам, сообщит.

– Кто-нибудь, что-нибудь, – парировал Колычев. – Слова-то все дамские, с кухни… Нет-с, мил-сдарь, не придут! Не бывало-с!

– У вас – не бывало-с, а у нас – будет! – уверенно заявил Никита. – Я, например, верю в человеческий разум!

– Разум? Эк, куда вас хватило, – с сожалением сказал Колычев. – Ну при чем тут, помилуйте, разум? Разве речь идет о периодической системе элементов? Давайте ближе к жизни, господа. К реальной жизни, наполненной проходимцами, предательством и хамством. Так о чем бишь я? Вот взгляните, – он вытащил из ящика три карточки. – Итак, мы с вами предполагаем, что ограбили лавку либо Васька Клыч, либо Шура Рябчик, либо Алексашка Помпон. Но кто конкретно? – Он торжественно оглядел присутствующих и продолжал: – Не знаете? И я не знаю. Но, в отличие от некоторых здесь присутствующих альтруистов, верящих в «человеческий разум», я не знаю этого только пока. Пока! Итак! Я вызываю городового, велю доставить ко мне всех друзей вышеназванных господ, потом приглашаю еще двух городовых и приказываю бить этих друзей до тех пор, пока большинство из них не запросит пощады. Тогда я отсылаю городовых и предлагаю некоторым, мною избранным, освещать подозреваемых, следить за каждым их шагом. Как вы уже догадались, вопрос ареста – это уже не вопрос. – Колычев вытер со лба пот и замолчал.

– Лихо, – сказал Коля.

– Отвратительно, – поморщился Никита.

– Кое-что в этом, конечно, есть, – Вася почесал затылок.

– Мужчинам только бы драться, – вздохнула Маруська.

– Значит, бить? – спросил Бушмакин.

– Ну, тут Колычев прав, – сказал Вася. – Не целовать же их. Они людей режут, а мы их – гладь?

– Вы же интеллигентный человек, – укоризненно сказал Бушмакин, не реагируя на замечания Васи.

– Нашу работу в белых перчатках не сделаешь, – ответил Колычев. – Увы…

– Скажу так, – Бушмакин строго оглядел присутствующих. – Кто хочет здесь работать – о мордобое забыть навсегда! За мордобой – ревтрибунал, уж я позабочусь! А тебе, Василий, вот что понять надо: кругом поднимается заря новой жизни. Ты что же, всерьез думаешь, что преступники этого не видят? Видят! И я рассматриваю нашу задачу так: направить их на путь исправления. Помочь им!

– Между прочим, девять месяцев назад господин Керенский выпустил всех, рвущихся к новой жизни, – с горькой иронией произнес Колычев. – И что же? На свободе оказалось несколько тысяч опаснейших негодяев! Началось такое… Страшно вспомнить. И сейчас продолжается – вон молодой человек не даст соврать, – Колычев кивнул в сторону Коли и продолжал: – Нет, господа. Преступный мир – это преступный мир. Никогда никто и ни при каких условиях его не изменит и не исправит. Пока есть человечество, будет и преступность. Думать иначе – наивный вздор.

– Плохо же вы относитесь к человечеству, – усмехнулся Никита. – Я с вами совершенно не согласен!

Снизу, из парадного, донеслось отчаянное треньканье звонка. Никита не договорил и вопросительно посмотрел на Бушмакина. Тот, в свою очередь, – на Колычева.

Колычев достал из кармашка жилета огромные золотые часы и щелкнул крышкой:

– Да уже десятый час, господа! – удивленно сказал он. – Это, вероятно, пришли лояльные новому правительству чиновники нашей канцелярии. Я вам потом расскажу о каждом. Поласковее с ними, господа, они очень и очень нам пригодятся!

– Коля, впусти, – приказал Бушмакин.

Коля убежал. Через минуту он снова появился – несколько растерянный и притихший. Следом за ним в кабинет ввалилось человек десять мужчин в форменной одежде департамента государственной полиции. Они столпились на пороге и молча уставились на Бушмакина и ребят.

– Это новое начальство, господа, – объяснил Колычев. – Мы разбираем действующие картотеки. Я полагаю, вы присоединитесь к нам?

Худой, высокий чиновник с университетским значком на груди переглянулся с остальными.

– Мы хотели бы знать, от какой партии новое начальство? – спросил он.

– Какая разница, господа! – сказал Колычев. – Они хотят бороться с уголовниками, – это главное, я полагаю.

– Мы от партии большевиков, – жестко сказал Бушмакин. – Устраивает?

– Как нельзя больше! – улыбнулся худой и повернулся к остальным: – Поможем большевикам, господа? – Он засучил рукава форменного сюртука и, словно дирижер в оркестре, взмахнул руками.

– Берегись! – крикнул Колычев, но было уже поздно. Вся орава бросилась к ящикам с карточками.

– Стой, стрелять будем! – закричал Бушмакин, выхватывая наган.

В ту же секунду худой профессионально ударил его по запястью ребрами ладоней, и наган с глухим стуком упал на пол.

Остальные бушмакинцы даже не успели обнажить оружие. Васю сбили с ног ударом стула по голове. Никиту кто-то ткнул лицом в шкаф, и он, закатив глаза, опустился на пол. Маруська забилась в угол и истошно визжала, а Коля, раскидав нападавших один раз и второй, на третий не сумел увернуться от приема – рука попала в «замок», и Коля врезался в старинную голландскую печь. Бушмакин попытался было дотянуться до своего нагана, но худой изо всех сил наступил ему на руку, и Бушмакин потерял сознание от боли. А потом началось столпотворение… Зазвенели стекла – озверевшие «служители правопорядка» выбрасывали ящики с карточками прямо на улицу. Кто-то поджег ворох бумаг, кабинет заполнили клубы черного дыма.

Колычев, взобравшись на свою лестницу и накрыв голову папкой, испуганно наблюдал за побоищем.

Наконец все было кончено. Чиновники потянулись в коридор. Худой остановился возле лестницы.

– Надеюсь, вы с нами, Колычев? По-моему, вы всегда презирали конформистов!

Колычев высунулся из-под папки:

– То, что вы сейчас сделали, – низость!

– О, господи, – худой шутовски взмахнул руками. – Однако мы в неравном положении. Вы – высоко, и мне трудно вам отвечать… – Он резко вышиб лестницу из-под Колычева. Тот с воплем грохнулся на пол и остался недвижим.

– Подумай, мразь, – с ненавистью сказал худой и ушел, хлопнув дверью.

…Первым очнулся Бушмакин. Рука распухла и напоминала пышку с повидлом. Бушмакин поднялся, кряхтя и охая, взял со стола графин и, приводя в чувство своих товарищей, начал поливать всех по очереди: Колю, Васю, Никиту и Колычева. Потом отпил из графина. Увидел Маруську. Она по-прежнему сидела в углу.

– Что же ты? – укоризненно сказал Бушмакин. – А еще красный милиционер. Где наган?

– Вот, – тихо сказала она. – Я хотела в них выстрелить, да у меня сил не хватило взвести курок.

– Ничего, Маруська, не тушуйся, – вздохнул Бушмакин. – Не смогла, так не смогла. Мы тебе потом браунинг организуем за то, что сумела сохранить боевое оружие. А себе и всем остальным назначу по десять суток ареста – за утрату революционной бдительности и револьверов. Плохие мы еще сыщики, Маруська.

Приподнялся и сел Колычев. Увидел Бушмакина, улыбнулся через силу:

– Дали нам перцу. А что вы хотите? Они всю жизнь этим занимаются, а вы – первый день… Сколько еще времени пройдет, прежде чем вы освоите хотя бы азы сыскного дела.

– Меньше, чем вы думаехе, – сказал Бушмакин. – Вы знаете этих людей?

Колычев кивнул.

– Я сообщу об этом Военно-революционному комитету, – продолжал Бушмакин. – За саботаж такого рода они будут расстреляны.

Колычев снова кивнул:

– Иного они и не заслуживают. Но если вы думаете, что они сидят и ждут ваших конвойных, – вы ошибаетесь… – Колычев усмехнулся. – Я не политик, но даже я понимаю, что мой класс не сдастся вам без боя. Как говорят на ваших собраниях: в повестке дня – гражданская война… И эти люди будут ждать ее начала в укромном месте.

Маруська растолкала ребят. Все выглядели вполне сносно, только у Коли поперек лба лег багровый шрам.

– Картотеку жалко, – Колычев обвел взглядом кабинет. – Она собиралась годами. Большое подспорье потеряли, жаль…

– Сейчас все разойдемся, – сказал Бушмакин. – Отдыхать четыре… нет, шесть часов. Ровно в пять, – он посмотрел на часы, – всем быть здесь. Где телефон?

Колычев кивнул на свой стол.

– Я позвоню, вызову охрану, – продолжал Бушмакин. – А то пока мы будем спать, ваши друзья, не дай бог, снова явятся.

– Это не мои друзья, милостивый государь! – встал Колычев. – Это негодяи!

– Ну хорошо, хорошо, – отступил Бушмакин и потянулся к трубке. Но взять ее не успел. Заверещал зуммер.

– Кого это? – спросил Бушмакин.

– Не знаю, – Колычев пожал плечами. – Сюда уже недели две никто не звонил… – Он снял трубку: – Управление сыскной… то бишь – уголовного розыска, здесь Колычев. С кем имею честь? Понятно! – Он зажал мембрану рукой и повернулся к Бушмакину: – Около сотни неизвестных громят посольство на Большой Морском. Дипломаты просят помощи. Они уже всюду звонили – дозвониться никуда не могут.

– Что вы делали в подобных случаях? – спросил Бушмакин.

– В мое время подобных случаев не было, – не удержался Колычев.

Бушмакин взял трубку:

– Слушайте меня! Да тише вы, черт вас возьми! Десять минут продержитесь! Все! – он швырнул трубку на рычаг, крикнул: – Маруська и Колычев остаются, остальные – за мной!

– У них винтовки и пулемет! – закричал Колычев. – А у вас?

Бушмакин растерянно уставился на пустую кобуру.

– Черт, – пробормотал он. – Но все равно, я обещал помощь. Надо идти…

– Я с вами, – заявила Маруська.

– Я тоже, – поразмыслив, сказал Колычев. – И, принимая во внимание ваш искренний порыв… Ладно, я помогу вам. Идите за мной…

Он бросился к дверям, которые вели в подвал. Внизу перед тяжелой, обитой железом дверью он остановился. На огромном засове висел пудовый замок.

– Здесь кладовая изъятого оружия. Все сваливали сюда. Патроны тоже.

– Что же ты раньше молчал? – Бушмакин растроганно похлопал Колычева по плечу. – Маруська, давай сюда твой «шпайер»… Всем отойти!

Бушмакин семь раз подряд выстрелил в замок. Полетели искры, куски исковерканного металла. Замок отвалился.

Вошли. Это была маленькая комната со стеллажами вдоль стен. На полках лежали револьверы и пистолеты самых разных марок, ножи, кастеты, остро заточенные напильники.

– Брать оружие только с полной обоймой! – предупредил Бушмакин. – Лучше – по две обоймы сразу.

Коля засмотрелся на тяжелый маузер в деревянной кобуре. К сожалению, в нем не было ни одного патрона.

– За мной! – Бушмакин выскочил в коридор.

Выбежали за Гороховую. Бушмакин с сомнением оглянулся на парадную дверь, сказал:

– Там оружие, документы. Маруська! Ты остаешься! И без лишних слов, – прикрикнул он. – Позвони Сергееву, пусть пришлет помощь.

Маруська понуро скрылась в подъезде.


Трехэтажный особняк посольства отделяла от улицы затейливая чугунная решетка. Вдоль нее выстроились погромщики. Они просунули стволы винтовок сквозь узоры решетки и держали окна посольства на прицеле. Два человека по приставной лестнице лезли на балкон, около десятка колотили невесть откуда раздобытым рельсом в резную дубовую дверь. Она трещала, но пока не поддавалась… Двое залегли в воротах – у станкача. Бушмакин увидел солдат с повязками революционной охраны, сердито спросил:

– Чего не стреляете?

– Без толку, – вздохнул солдат. – Их – эвон сколько. А нас – эвон.

– Огонь! – зло крикнул Бушмакин и выстрелил из своего нагана. – Ребята! Занять позиции и не высовываться! Огонь!

Солдаты открыли беспорядочную пальбу. Бушмакинцы их поддержали. Один из бандитов – он уже перебросил ногу через решетку балкона, сорвался и полетел вниз.

– Братва! В нас палят какие-то суки! – растерянно завопил главарь погромщиков. – Стой! – Он замахал маузером. – Чего по своим жарите? Мы, чай, буржуев трясем! Давай к нам, барахло поровну!

– Огонь! – скомандовал Бушмакин.

На этот раз ударили дружно, залпом. Бандиты выронили рельс и разбежались.

– На куски порвем, падлы! – орал предводитель. – Нас больше! Не дрейфь, братва! Их часы сочтены!

Бандиты начали стрелять.

Бушмакин высунулся из-за угла дома, крикнул:

– Предлагаю сдаться! Кто добровольно сложит оружие – уйдет свободно! Остальным – расстрел на месте!

– Не слушайте его! – срываясь на визг, заверещал главный. – Контрики они, братва! Огонь по контрикам! Патронов не жалеть! У нас их много! Пулемет! Полкоробки разом, огонь!

Затрещал «максим».

– Дохлое дело, – сказал солдат. – Они нас ликвиднут как пить дать.

– Нахожу, что это, увы, резонно, – поддержал солдата Колычев.

Бушмакин выстрелил. Следом за ним открыли стрельбу Никита и Вася.

– Не получается у вас, – сквозь зубы сказал Бушмакин. – Вот как надо…

На той стороне грохнулся предводитель.

– Вы случайно не чемпион по стрельбе? – добродушно-насмешливо осведомился Колычев.

– Я весь четырнадцатый год в окопах просидел, – ответил Бушмакин.

Пули дырявили штукатурку, били стекла.

– Коля, – окликнул Бушмакин, – дуй за подмогой. Они, вишь, в атаку пошли.

Погромщики вытянулись в редкую цепь и медленно двигались в сторону бушмакинцев.

– Коля, если вы уходите – дайте мне ваш наган, – попросил Колычев.

– Не дам, – сказал Коля, пряча наган за спину. – Я никуда не пойду.

– Приказы не обсуждать! – обозлился Бушмакин. – С кем я только связался! Щенки и интеллигенция.

– Интеллигенция тут ни при чем, – сказал Никита. – От обилия знаний никто еще не страдал. А вот от темноты…

Пуля сбила с Никиты фуражку, и он растерянно заморгал.

– Счастлив ваш бог, – заметил Колычев.

– Случайность… – побледневший Никита попытался улыбнуться.

– Сколько у нас еще патронов. Давайте все, что есть, – приказал Бушмакин.

В подставленную шапку посылались обоймы и патроны.

– Стрелять прицельно, не торопиться, – командовал Бушмашин. Вот так… – Он выстрелил, среди громил началась паника.

– У них снайпер! – орали бандиты. – Он всех нас перебьет!

– Братцы! Помилосердствуйте! За что вы нас?

– Николашку скинули, а русскому человеку все равно труба!

– Да здравствують свобода, равенство и братство! – завопил кто-то среди громил. – Кто посмееть по етим словам пальнуть, – стреляй!

Он поднялся в рост, двинулся на бушмакинцев. Бандиты перестали стрелять и с восхищением следили за смельчаком.

– Я его срежу… – Вася прицелился.

– Нишкни, – зашипел Бушмакин. – Коля, как он близко подойдет, – хватай его!

– Сделаем, – Коля приготовился.

Громила шел вначале ровным и быстрым шагом. Но постепенно молчание бушмакинцев насторожило его, он замедлил шаг, потом и вовсе остановился.

– Не успею, – сказал Коля. – Далеко.

Громила постоял мгновение и вдруг, подоткнув полы длинной кавалерийской шинели, бросился назад. Вася выстрелил, и бандит, сделав несколько заплетающихся шагов, рухнул.

– Ну, была не была, – сказал Бушмакин. – За мной, вперед! – крикнул он и побежал в сторону бандитов.

Остальные кинулись за ним.

– Батька кокнули! – закричал кто-то. – Спасайся кто может!

Громилы бросились врассыпную. На повороте путь им преградил броневик и черная цепь матросов. Впереди бежали Сергеев и Маруська.

Оставшихся в живых громил окружили и увели. Сергеев обнял Бушмакнна:

– С почином тебя.

– Поменьше таких починов, – хмуро отозвался Бушмакнн.

Заныла ладонь, и он, только теперь вспомнив о ней, обмотал ее платком.

– Чиновники? – спросил Сергеев.

– Они, – кивнул Бушмакин. – А ты от кого знаешь?

– Люди видели, – ответил Сергеев. – Сообщили нам. Всех взяли, ни один не ушел.

Маруська подошла к Коле, спросила, заглядывая в глаза:

– Ты переживал за меня?

– По-моему, переживать надо было тебе, – ответил Коля. – Ты в тепле сидела. А мы здесь – охо-хо!

– Не любишь ты меня, – вздохнула Маруська.

– Почему ты так думаешь? – пряча смущение, спросил Коля.

– Ну, какой же парень станет пререкаться с любимой девушкой? – грустно улыбнулась Маруська. – Чувствую я, Коля, что будет у нас с тобой неразделенная любовь, – пошутила она.

– Да ладно тебе, – сказал Коля. – Пойдем-ка лучше домой, а то, я так понимаю, начинается у нас у всех не жизнь, а сплошная морока. Отдохнуть надо.

– Какой может быть отдых у революционных сыщиков? – подошел Никита. – Покой нам только снится. Можно я вас, провожу, Маруся?

Она бросила на Колю печальный взгляд.

– Проводите.

Они ушли. Коля долго смотрел им вслед и думал, что вот встретилась ему хорошая девушка, а что толку? Никакого волнения в груди, хоть убей.

Подошел Вася, подмигнул:

– Увели девку? Из-под носа? А ты не зевай! – и, заметив огорченный Колин взгляд, добавил: – Тебе сколь лет-то? Восемнадцати нет? Ну, браток. У нас с тобой все еще впереди!

Глава вторая Нападение

В городе за последние дни участились случаи разбойных нападений. С обнаглевшими бандитами начата решительная борьба, в которой население должно содействовать органам Советской власти. Бандитизм, нарушающий нормальное течение жизни Москвы, будет твердой рукой искоренен, как явление дезорганизующее и играющее на руку контрреволюции…

«Известия», 25 январи 1919 г .

Петроградский январь 1919-го был промозглым и слякотный.

Четверка коней на фронтоне Главного штаба рвалась сквозь туман. Над Дворцовой площадью провисло мокрое небо. У правого крыла Зимнего стоял оркестр – несколько продрогших солдат с помятыми трубами в крючковатых, покрасневших пальцах. Надувая щеки, они неслаженно, но старательно выводили: «Смело, товарищи, в ногу…»

Над импровизированной дощатой трибуной трепетало кумачовое полотнище: «Все на борьбу с Красновым!» Держа равнение, вдоль трибуны шел полк петроградской милиции. Другие полки уже прошли, а этот, только что сформированный из петроградских милиционеров, вступил на площадь, чтобы сразу же после парада вслед за другими грузиться в эшелон и отправляться на Южный фронт. Зрители уже разошлись. Когда последняя рота свернула под арку Главного штаба, наперерез строю бросился мальчишка лет десяти.

– Батя! – закричал он, срывая голос. – Ба-а-тя!!

Милиционер с винтовкой, видимо, отец мальчишки, растерянно оглянулся, вышел из шеренги:

– Витька… Ты зачем здесь? А мать? Мать-то больная, я тебе настрого не велел уходить, настрого!

– Нету больше матери. – Витька опустил голову и отвернулся. – Я уж думал, тебя не найду…

– Как это нету? – не понял милиционер.

– Умерла мать… Только ты ушел, она и умерла… – мальчишка заплакал.

Шагали шеренги. Вот и последняя скрылась в глубине арки, а милиционер все стоял, не в силах осмыслить случившееся.

– Ты иди, батя, – мальчишка вытер мокрое лицо рукавом. – Иди… А то отстанешь.

– А ты? Ты как же? Мать бы надо похоронить…

– Соседи похоронят… Обещали, – буднично сказал мальчишка. – Ты иди… Нельзя тебе…

– Ну, ладно… – милиционер бросился догонять роту. Уже у самого Невского он оглянулся: сын все стоял под аркой – маленький, сгорбившийся, с поднятым воротником старенького пальто, в отцовском шлеме с синей милицейской звездой.

На этом месте и увидел его Коля – он шел на службу по срочному вызову Сергеева. С недавнего времени управление уголовного розыска помещалось на Дворцовой…

Коля прошел бы мимо, но, заметив на голове у мальчишки милицейский шлем, остановился:

– Ты чего здесь? Отца ждешь?

– Отец ушел на фронт…

– А мать?

Мальчишка заплакал.

Коля чуть-чуть подумал и сказал:

– Идем со мной. У тебя отец милиционер?

Парень кивнул.

– А вы кто? – Он с любопытством посмотрел на Колю.

– Я тоже милиционер. Как твой батька.

Вошли в подъезд управления. В вестибюле Колю ждала Маруська. В черной кожаной куртке, с кобурой на правом боку, она была неузнаваема.

– Торчу здесь с утра… – Она взяла Колю за руку, отвела к окну. – Тебя отправляют в Москву, и я считаю, что нам надо, наконец, поговорить.

– А чего говорить, – Коля вздохнул. – Может, я и не вернусь. Хорошая ты, всегда тебе это говорил, а нет у меня к тебе того-этого… Ну, вот хочешь – обижайся, хочешь – пойми… Нету, и все! – Коля снял шапку и вытер пот со лба. Ну, слава богу… Наконец-то произнес то, что давно уже собирался сказать. Видел с самого начала – влюбилась, мучается, но что поделаешь, если ему нечего сказать в ответ.

Маруська вздохнула:

– Ну что ж… Пока – не судьба…

– Как это – пока? – удивился Коля. – Я тебе вполне определенно говорю!

– И я тебе вполне определенно говорю! – разозлилась Маруська. – Смотри мне в глаза и слушай: я тебя люблю, Коля. Как увидела тогда у Бушмакина, так и полюбила сразу. На всю жизнь. Но я так считаю: не может быть, чтобы один человек любил, а другой нет! Несправедливо это! И я уверена, что ты одумаешься и встанешь на правильный путь!

– Да ты со мной, как с правонарушителем, – попытался пошутить Коля. – Ладно, Маруська… Не надо больше про это. Вот, парень, видишь? Как тебя зовут, парень?

– Витька, – мальчишка не отводил глаз от ярко-желтой Маруськиной кобуры.

– Мать у него умерла. А отец – он из наших, только что ушел на фронт. И больше никого нет. Никого?

Витька молча кивнул.

– Пусть он поживет у нас, пока я вернусь. Бушмакину я скажу.

– На задании Бушмакин. Я сама ему скажу.

– Ну и ладно, – согласился Коля. – А когда вернусь – решим, как быть.

– Все решим? – Маруська с вызовом посмотрела на него.

Коля глубоко вздохнул:

– Тебе говорят: стрижено, а ты – брито. Витька! Марусю слушайся!

– Мать похоронить надо, – строго сказал Витька.

– Поедем, – кивнула Маруська. – Я с дежурства, сейчас свободна.

…В кабинете Бушмакина Колю ждал Сергеев. За прошедший год он совсем не изменился, только седины прибавилось. Сергеев протянул Коле телеграмму:

– Из Москвы. Только что в Сокольниках некий Кошельков совершил нападение на товарища Ленина. И вообще, у них там резкая активизация уголовной преступности… Аппарат малочисленный, Трепанов просит помочь.

– Это кто?

– Это мой боевой товарищ, в подполье вместе работали, – сказал Сергеев. – С руководством вопрос согласован, поезжай в Москву.

– Думаете, я здесь самый умный? – спросил Коля.

Сергеев внимательно посмотрел на него:

– Шутку не принимаю. Но если ты хочешь знать мое мнение, – скажу: тобой лично раскрыто несколько крупных преступлений… два бандитских налета, два убийства с ограблением…

– А всего тринадцать, – сказал Коля. – Несчастливое число, между прочим.

– Ты не все сосчитал, – Сергеев тепло улыбнулся. – Ты лично задержал шесть особо опасных рецидивистов. В скобках замечу – вооруженных.

– Троих, – упрямо сказал Коля. – Остальных мы задерживали вместе с Василием и Никитой.

– Ну, хорошо, хорошо, – сдался Сергеев. – В общем, так: тебе объявляется благодарность в приказе. А это – от меня. Владей, – Сергеев протянул Коле кобуру с кольтом и две коробки патронов.

– А вы? – растерялся Коля.

– А я с сегодняшнего дня окончательно перехожу в губком партии. Мне теперь дамского браунинга вполне хватит… – Сергеев улыбнулся.

– Ну что ж, – от волнения Коля не мог говорить. – Спасибо.

Вечером Маруська, Витька, Вася и Никита едва впихнули Колю в переполненный вагон московского поезда.

В конце этого же дня начальнику Московского уголовного розыска Трепанову позвонили из валютного отдела Госбанка. Срочно требовалась охрана для сопровождения спецгруза, который прибыл из бывшего зарубежного посольства царской России.

– Что за груз? – спросил Трепанов.

– Два банковских мешка с валютой, – объяснил заведующий отделом. – Около трех миллионов франков, долларов и фунтов стерлингов в крупных купюрах. Прошу выделить самых надежных товарищей…

– Ненадежных не держим, – спокойно объяснил Трепанов. – А где ваша охрана?

– Все в разгоне. Груз прибыл неожиданно.

– А почему к чекистам не обращаетесь?

– Обращался… У Петерса ни одного свободного человека.

– А у нас, значит, дел меньше, – ревниво буркнул Трепанов. – Ладно, все понял, ждите.

Он снял трубку внутреннего телефона, позвонил дежурному, спросил, кто свободен. Дежурный ответил, что свободных нет, но вот после операции собираются идти отдыхать Аникин, Гриценко и Денисов.

– Пусть зайдут ко мне.

В ожидании сотрудников Трепанов еще раз перечитал телеграмму из Петрограда: «Ваше распоряжение выехал Кондратьев».

«Могли бы и поподробнее написать… – подумал Трепанов. – Да и побольше людей прислать. Тоже мне фигура – Кондратьев… Ладно, поглядим…»

Вошли оперативники: худощавый Гриценко, нескладный Аникин – человек огромной физической силы, и Денисов – бывший преподаватель реального училища. Трепанов вспомнил, что у Денисова шестеро детей, и спросил:

– Ну как жизнь? Как пацанва твоя?

– Ничего, – застенчиво улыбнулся Денисов. – Прыгают…

– Вот что, братки. На Брестский вокзал привезли около трех миллионов валюты. Будете сопровождать спецавтомобиль Госбанка. Какое у вас оружие?

У Гриценко был малый маузер, у Аникина и Денисова – наганы.

– Возьмете у дежурного раскладные маузеры. Надежнее для такого дела, да и солиднее, – решил Трепанов. – Запомните: ваше дело – охрана. Все остальное сделает шофер Госбанка, он же – экспедитор, Его фамилия – Бахарев.

Гриценко, Аникин и Денисов вышли из подъезда МУРа. И тут же рядом притормозил большой черный «кадиллак» с ярко начищенным медным фонарем на капоте. За рулем сидел плотный, тщательно упакованный в кожу человек с маленькими щегольскими усиками. Заметив оперативников, спросил:

– Аникин?

– Денисов и Гриценко, – добавил Аникин. – А вы?

– Бахарев. Попрошу документы.

Он внимательно прочитал удостоверения и улыбнулся:

– Один – рядом со мной. Двое – на заднее сиденье. На обратном пути мешки с валютой – рядом со мной. Вы все – на заднем сиденье. Останавливаться, выходить из автомобиля – запрещено. Нас могут задерживать для проверки только патрули ВЧК. Опознавательный знак патруля – сигнал красным фонариком.

– Чего-то я про такой сигнал не слышал, – заметил Гриценко.

– Вы многого не слыхали, товарищ, – жестко сказал Бахарев. – Я объясняю вам, чтобы не было неожиданностей и промахов, вот и все.

– А что, разве так не видно – патруль это или кто? – удивился Аникин.

– Ну, положим, наденут бандиты нечто вроде нашей формы – поди узнай, – сказал Денисов. – Видимо, есть договоренность о спецсигнализаций в таких случаях.

– Совершенно верно, – подтвердил Бахарев. – Готовы? Тогда поехали.

…Почтовый вагон стоял далеко от здания вокзала, в тупике. Начальник вагона заглянул в кабину автомобиля, спросил:

– Охрана на месте?

Убедившись, что все в порядке, разрешил грузить.

Аникин с уважением посмотрел на два тощих мешка, спросил:

– И вот здесь целых три миллиона?

– Представьте себе, – сказал Бахарев. – Двинулись, товарищи. Прошу быть внимательными.

…Выехали на 2-ю Брестскую, пересекли Садовую. В лобовое стекло бил мокрый снег, и Бахарев все время притормаживал: слепило. На пересечении Большой и Малой Бронных путь автомобилю преградили вооруженные люди.

Мигнул красный фонарик.

– Патруль ВЧК, – обернулся к своим пассажирам Бахарев.

– Вижу, – Гриценко щелкнул крышкой кобуры. – Тормози…

Старший патруля – среднего роста, в традиционной кожаной куртке, фуражке со звездочкой, с большими, немигающими глазами и огромным, как у лягушки ртом (это почему-то сразу же отметил Гриценко) поднял руку:

– Стой! Документы!

– Сначала – вы, – потребовал Гриценко.

Остальные чекисты окружили автомобиль и молча ждали окончания проверки.

Старший улыбнулся и протянул красную книжечку.

– Плавский Борис Емельянович является сотрудником Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, – прочитал Гриценко. – А мы из МУРа, товарищ… Сопровождаем валюту в банк.

– Много? – снова улыбнулся Плавский, пряча удостоверение в карман.

– Сколько надо, столько и везем, – хмуро отозвался Бахарев.

– Серьезный товарищ, – усмехнулся второй чекист – усатый, в низко надвинутой на лоб фуражке. И снова Гриценко машинально про себя отметил, что у этого чекиста на фуражке нет звездочки…

– Ну-ка, паря, приоткрой стекло побольше, посмотрю, – сказал второй.

Денисов, он сидел у дверцы, опустил боковое стекло. И в то же мгновение Бахарев обернулся и выстрелил в Гриценко и Аникина. А бандит в фуражке без звездочки почти одновременно застрелил Денисова.

Трупы вышвырнули на мостовую.

– Куда теперь? – спросил Бахарев.

– Пока по щелям, – сказал бандит, осматривая мешки. Вскрыл один из них, высыпал на сиденье плотные пачки денег… – Пошел! – заорал он и тут же схватил Бахарева за плечо: – Постой…

Он вышел из автомобиля, достал из бумажника визитную карточку: «Берендей Васильевич Кутьков, вор в законе», улыбнулся каким-то своим мыслям и бросил карточку на грудь убитого Денисова.

Автомобиль скрылся за снежной пеленой.


Коля вошел в дежурную часть МУРа в тот момент, когда помощник начальника Никифоров – красивый, рослый парень лет двадцати двух, в офицерском френче с огромными накладными карманами, произносил траурную речь. Коля остановился на пороге и увидел три грубо сколоченных гроба, которые стояли на табуретках. Гробы были закрыты, и Коля сразу же подумал, что, наверное, лица погибших сильно изуродованы. На крышке каждого гроба лежала синяя форменная фуражка, в изголовье стоял почетный караул.

– Злодейская рука преступного мира оборвала светлую жизнь наших боевых товарищей, – говорил между тем Никифоров. – Нет больше среди нас Аникина, Гриценко и Денисова. Возможно, что завтра мы вновь не досчитаемся кого-нибудь. Сломит ли это наш боевой дух, нашу веру в правоту общего дела? Нет, не сломит! Бандиты стреляли в Ленина, стреляли подло, из-за угла… Но разве сдался товарищ Ленин? Разве может сдаться революция? Никакой пощады преступному миру, все отдадим борьбе, а если понадобится, – и саму жизнь… – Никифоров надел фуражку и хрипло запел «Интернационал». Присутствующие подхватили. Коля пел вместе со всеми…

– Ну что ж… – Никифоров опустил голову. – Выносите.

Заметив Колю, он подошел к нему:

– Тебе чего?

Прочитав командировочное предписание, сказал:

– Афиноген, разберись… – И выскочил из дежурки, давясь от рыданий.

Дежурный Афиноген, длиннолицый, медлительный, проговорил:

– Не обижайся на него… Гриценко лучший его друг был… А ты из Питера? Ну как у вас?

– Как у вас, так и у нас, – сказал Коля хмуро, взглядом провожая гробы. – Мне куда?

– А вон Трепанов пришел. Давай прямо к нему.

Трепанов подошел к барьеру дежурки, сел и молча закурил.

– Какие будут приказания, товарищ начальник? – спросил Афиноген.

– Денисову – паек на месяц вперед, – сказал Трепанов. – Жене Денисова… – поправился он. – Шесть душ… Это понимать надо… – Увидев Колю, вздохнул и замотал головой, словно хотел стряхнуть что-то. – Вот так-то, Кондратьев… Такие, браток, тяжелые дела…

– Здравствуйте, товарищ Трепанов… – Коля скрыл удивление. – Вы меня знаете?

– Волосы густые, русые… Глаза светлые, нос – прямой… Мне тебя Сергеев в письме описал. Про «словесный портрет» слыхал?

– Слыхал, – кивнул Коля. – Пользоваться пока не привык…

Трепанов вынул из кармана три стреляных гильзы, положил на ладонь.

– Это что? – спросил Коля.

– Это? – Трепанов протянул ему гильзы. – Пули, которые вылетели из этих гильз, убили Гриценко и его товарищей. Обидно, черт возьми! Ведь придет же такое время, когда будет в нашем распоряжении техника! Сунешь такую гильзу в аппарат – и получай ответ: кто, что, почему и зачем…

– Ну, это когда еще будет… – Коля внимательно осмотрел гильзы, две отложил, а последнюю показал Трепанову: – А пока, я думаю, мы и сами кое-что сможем… Глядите: гильза от малого маузера, так?

– Так, – кивнул Трепанов.

– След от бойка на капсюле видите?

– Ну? – Трепанов не понимал.

– Обычный след – круглая точка в середине капсюля, так?

– Не обращал внимания, – Трепанов с уважением посмотрел на Колю. – Ну и что?

– А то, что на этом капсюле след от бойка в виде загогулины и не по центру, а сбоку, – сказал Коля торжествующе. – А что это значит?

– Ну и что же? – с недоверием спросил Трепанов.

– А то, что боек у этого маузера погнут! Самый кончик жала.

– Ну-у-у, – махнул рукой Трепанов. – Сказки рассказываешь!

– Когда мы арестуем бандитов и изымем этот маузер, вы убедитесь сами, – Коля спрятал гильзы в карман.

…Через пятнадцать минут в кабинете Трепанова началось совещание оперсостава. Докладывал сам Трепанов.

– Машину Госбанка ограбил Кутьков, вот его визитная карточка. Убийство товарищей – тоже дело его рук. Как видите, подонок ведет себя самоуверенно и нагло. Он явно делает ставку на свой преступный опыт и нашу неумелость. Незрелость, если хотите…

– Это правильно, – кивнул Афиноген. – Ребята потому и погибли, что опыта у них было маловато… Жалко ребят.

– Значит, надо учиться! – жестко сказал Трепанов. – Мы не имеем права пасовать перед кутьковыми. Советская власть доверила нам охрану революционного порядка, и мы научимся его охранять, чего бы нам это ни стоило!

– Война кругом, – тихо сказал Никифоров. – Дорог каждый рубль, а тут такие деньги потеряли.

– Это точно, – поддержал Афиноген. – Сколько можно было купить оружия, патронов!

– А я, ребята, честно сказать, о другом вдруг подумал, – задумчиво сказал Трепанов. – Кутьков напал на автомобиль. Убил людей. Забрал деньги, и все это видели собственными глазами некоторые граждане, между прочим, из окон своих квартир! Я с ними беседовал. Спрашиваю: «Почему не вмешались? Почему не помогли? Вы же не буржуи какие, вы – рабочие люди»! Один так даже литейщик с завода! Говорят: а что нам, больше всех надо? Обыватели, обидно за них! Мы поднимаем народ к новой жизни, а им – ничего не надо! Какая в связи с этим наша задача? Скажи ты, Кондратьев.

– Объяснять людям надо, – сказал Коля. – Текущий момент и международную обстановку. Но на этом далеко не уедешь. Души человеческие переделывать надо!

– Верно говоришь! – удовлетворенно кивнул Трепанов. – Верю я, что придет такое время, когда всем до всего будет дело и не станет равнодушных, выведутся, как моль! Ладно, отвлеклись… – Трепанов обвел сотрудников тяжелым взглядом: – Бандитов было четверо, главарь – Кутьков. Это нам известно по его прошлым делам, которые пока также остаются нераскрытыми. Так я вас спрашиваю: он что, неуловим, этот Кутьков?

– Нет к нему подходов, – угрюмо сказал Никифоров. – Никак не можем выйти на его связи.

– Не можем? – переспросил Трепанов. – Скажи лучше: «Не умеем»! У меня вот что. Машина Госбанка найдена в Черкизове. Шофера Бахарева нет. Труп его не обнаружен, на работу он не явился. Конечно, доказательств у нас пока ноль, но по всему выходит, что Бахарев с самого начала был соучастником Кутькова.

– Факты какие? – спросил Коля.

– А вот, – Трепанов взял со стола бумагу. – Начальник охраны Госбанка сообщил, что все шоферы у них специально проинструктированы о том, что останавливаться в пути во время перевозки ценностей категорически запрещено!

– А патрули? – спросил Афиноген.

– А патрули не должны задерживать эти машины. Их всего три. Номера известны и чекистам, и нашим постовым милиционерам. По обстановке на месте происшествия, по следам на снегу видно, что несколько человек остановили автомобиль Бахарева! Причем Бахарев затормозил сам, а не потому, что улицу, скажем, перегородили… Я же говорил, свидетели видели из окон!

– Имею предложение, – встал Никифоров. – Бахарева проверить по службе и дома. Беру на себя.

– Добро, – кивнул Трепанов.

– У меня на участке дом четырнадцать, по Неглинному, – сказал Афиноген. – В прошлом году наши преследовали Кутькова, загнали во двор этого дома, а там Кутьков исчез, как сквозь землю провалился! Я проверю еще раз, что там было, а?

– Бери себе в помощь Кондратьева, – распорядился Трепанов. – Разрешаю десять минут покурить – и к делу…

Вышли в дежурку. Афиноген сунул Коле ладонь лодочкой, сказал:

– Держи пять. Афиноген Полюгаев… Из рабоче-крестьян.

– Как это? – удивился Коля.

– Отец – рабочий. Мать – крестьянка. В моем лице имеем результат соединения рабочих и крестьян, понял? – Афиноген рассмеялся. – А ты, я смотрю, к юмору не склонен…

– К чему? – настороженно переспросил Коля.

– К смеху, – объяснил Афиноген.

– Кончай базар, – Никифоров затоптал окурок. – Пошли…

– А как себя вести? – наивно спросил Афиноген.

– Матом не ругаться, рук не распускать, – серьезно сказал Никифоров.

– Иоанн-Златоуст! – с восторгом воскликнул Афиноген. – Суворов! – добавил он.

– А при чем тут Суворов? – подозрительно спросил Никифоров.

– Из уважения к вам!

Афиноген говорил почтительно, серьезно, но Коля понял, что он посмеивается над суровым Никифоровым. Коле стало жалко Никифорова, и, чтобы его выручить и поддержать, Коля сказал:

– Никифоров! А ты можешь научить меня правильным действиям при личном обыске?

– Само собой! – обрадовался Никифоров. – Где у меня пистолет, найди!

Коля начал его обыскивать, но ничего не нашел. Никифоров рассмеялся и резко выбросил вперед правую руку. Маленький черный браунинг послушно лег ему в ладонь.

– Резинка в рукаве, – объяснил Никифоров. – А на резинке пистолет, запоминай, когда-нибудь пригодится. А кольт ты носи не в кобуре, а за поясом брюк. Афиноген, покажи!

Афиноген лихо выдернул свой наган из-под пиджака.

– Видал? – снова обрадовался Никифоров. – У нас, брат, оружие не для формы, а для отражения внезапного нападения или для задержания преступника. В кобурах пусть начальство носит.

– Ну, я думаю, ваш Трепанов тоже не лыком шит, – с уважением сказал Коля. – Так что ты начальство не презирай.

– Между прочим, Трепанов, – строго вставил Никифоров, – не начальство, а старший товарищ, запомни. Он опытнее и умнее нас. Я так считаю, что это единственный… как его?

– Критерий, – подсказал Афиноген.

– Вот! – кивнул Никифоров. – Единственный… При назначении любого человека на должность начальника. А теперь – разошлись. Вы – в дом четырнадцать, а я – к Бахареву.

Бахарев жил на Тверской-Ямской в старом двухэтажном доме с маленькими окнами и облупившейся штукатуркой.

Никифоров пригласил двух понятых и сломал замок на дверях бахаревской комнаты.

Это было унылое холостяцкое жилище. Пахло пылью, застарелым потом – в углу, на газете, лежало сваленное в кучу белье – и чем-то еще – неуловимым и мерзким… Никифоров нашел на подоконнике початую банку с фиксатуаром, понюхал и сморщился от отвращения.

– Любили-с, – заметил один из понятых, сосед Бахарева по квартире. – Бывало-с из ванной по часу не выходили-с… Угрей все из носа давили. Или волосы и усики расчесывали и этой вот дрянью мазюкали-с.

– К нему кто-нибудь приходил? – спросил Никифоров. – Женщины? Были пьянки? Эти… оргии?

– Никак-с нет-с, – поклонился понятой. – Тихо-с жили-с.

В гараже Госбанка все, к кому ни обращался Никифоров, недоуменно пожимали плечами. Нет, ничего предосудительного за Бахаревым не замечали. И более того: он был отзывчив, охотно давал деньги в долг, на женщин не заглядывался, спиртного в рот не брал… «Наша профессия не позволяет…», – объяснил Никифорову красноносый завгар, прикрывая рот ладошкой. Никифоров совсем уже было отчаялся и собрался уходить, но на всякий случай решил заглянуть в канцелярию управления делами – посмотреть личное дело Бахарева. Это дело все равно бы прислали в МУР – Трепанов его затребовал, но Никифорову хотелось хоть что-нибудь сделать самому, и он попросил у румяной сероглазой секретарши в старорежимных золотых сережках папку с личным делом шофера. Секретарша бросила на красавчика Никифорова многозначительный взгляд и небрежно швырнула папку на стол.

– Все вы, мужчины, одинаковы, – сказала она томно.

Никифоров перелистал папку. Дело как дело, обыкновеннейшая биография. Из рабочих, сочувствующий, был на фронте… Ну, что еще? Родители умерли, близких родственников нет.

– А чем же мы одинаковы? – спросил Никифоров и закрыл папку. – Вас как звать-то?

– Таня, – секретарша покраснела. – А тем, что он тоже липнул-липнул, да и сгинул, – она зло сверкнула глазами. – Вы извините, но я всегда говорила, что интеллигентной девушке такое быдло не пара, а он к тому же еще и лгун первостатейный!

– И чего же товарищ Бахарев лично вам наврал? – лениво спросил Никифоров.

– То-ва-а-рищ, – протянула она презрительно. – Знали бы вы, какой он товарищ. А наврал он то, что жениться обещал! – выкрикнула она.

– Тише… – Никифоров оглянулся. – Можете отлучиться со мной на полчаса?

– Смотря зачем… – Она игриво посмотрела на него и покраснела.

– Не за этим, – Никифоров тоже покраснел и разозлился. – Просто здесь неудобно разговаривать!

…На улице он подвел ее к извозчичьей пролетке, усадил и сам сел рядом.

– К разговору нашему не прислушиваться! – приказал Никифоров извозчику.

Поехали. Мягко цокали по заснеженной мостовой подковы. Таня зябко прижалась к Никифорову:

– Хорошо-то как… Будто до революции…

– Я вот тебе дам, – нахмурился Никифоров. – Настроение у тебя явно не то…

– У Бахарева вашего то… – сказала она обидчиво. – Он ко мне полгода приставал, а я – от ворот поворот. Не пара он мне.

– Ишь ты, – презрительно хмыкнул Никифоров. – Разборчивая.

– Подумаешь, шоферюга… – Она пожала плечами. – Мне надо не играться, а жизнь устраивать. Ну, пригласил он меня в «Яр», для сближения. Выпили. Он шампанского достал. Разговорился. Ты, говорит, думаешь, я – рабочий? Я говорю: а кто же ты? Тогда он говорит: а если бы я был, скажем, дворянин? Ты бы вышла за меня окончательно? Я говорю: если деньги есть и ты меня можешь обеспечить по гроб жизни, – выйду! Тогда он подзывает из-за соседнего столика толстого и лысого дяденьку в пенсне и говорит: знакомься, Таня, это есть мой родной дядя, профессор императорского университета… Ну тот само собой ручку мне поцеловал, сказал, что я шарман и душка, и ушел.

– А Бахарев? – от удивления Никифоров забыл закрыть рот.

– А что Бахарев? – она наслаждалась растерянностью Никифорова. – Бахарев говорит: дядя все свое состояние мне завещал…

– Так, – Никифоров тронул извозчика за плечо. – Давай, милый, в Гнездниковский, в МУР, а ты, Таня, иди на службу и жди нашего вызова и никуда, поняла? Ты нам можешь срочно понадобиться.

Таня выпрыгнула из пролетки и долго смотрела вслед Никифорову. Очень ей понравился этот ладный, решительный парень…

Она подумала, что идти на службу лучше всего проходными дворами – через Тверскую и Малую Дмитровку. Свернула в Георгиевский переулок, потом во двор, и тут ее окликнули. Таня обернулась и увидела двоих. Один был в бекеше, с маузером через плечо. На голове у него залихватски сидела кожаная фуражка с пятиконечной звездочкой. Это был Плавский, собственной персоной. Второй – усатый, в фуражке без звездочки – Кутьков.

– Здравствуйте, Таня. Вы нам нужны.

– Здравствуйте. А меня только что допрашивал ваш товарищ. Вы из ЧК?

– И о чем же он вас допрашивал? – улыбнулся Плавский.

– О Бахареве, – сказала Таня простодушно.

– А вы? – заинтересованно спросил Плавский.

– А я сказала, что Бахарев все врет и выдает себя за другого человека.

– Мы все знаем, – Плавский взял Таню за руку. – Идемте… Мы вас проводим.


Когда Никифоров вернулся в МУР, Трепанов принимал доклад Афиногена и Коли. Никифоров решил приберечь свою новость «на третье» и сел на стул, в углу кабинета.

– Так вот, эта самая Овчинникова Пелагея, – продолжал Коля, – из квартиры номер четыре, хорошая тетка, своя в доску, революцию приняла всей душой. Она нам говорит: прихожу дней за двадцать до октябрьских событий в Столешников – невестке колечко купить, день ангела у невестки, ну и прямиком в магазин Комкова: там как раз на витрине такие колечки были… Захожу, магазин пустой, а у прилавка мой сосед с Комковым ругается… Жичигин, значит… Мой, кричит, магазин! Еще раз, орет, замечу, – в порошок сотру! Ну я было назад, да поздно, он меня увидел. Смутился, растерялся и шмыг на улицу! Я и про кольцо забыла! Вот, думаю, оказия… Небогатый вроде бы человек, профессор всего-навсего, а на тебе! Тайно, на подставное лицо, владеет ювелирным магазином!

– Как это профессор? – подал голос Никифоров. – Какой профессор?

– Императорского университета! – торжественно объявил Коля. – Кутьков, паразит, в этом же доме и скрылся. А у кого? Да ясное дело – у этого Жичигина, больше не у кого!

– Ну, это еще проверить надо… – заметил Афиноген.

Никифоров хлопнул ладонью по столу:

– Шофер Бахарев связан с каким-то «профессором императорского университета»… Я прямо сейчас позвоню Тане!

– Что же получается? – вскочил Коля.

– А получается вот что, – подытожил Трепанов. – Если твой, Никифоров, профессор и этот Жичигин – одно и то же лицо, – похоже, связан этот Жичигин с Кутьковым.

– Еще бы! – крикнул Никифоров. – Ведь Бахарев – прямая связь Кутькова! Это факт! Я сейчас позвоню Тане, можно?

– Сейчас закончим – и звони, – сказал Трепанов. – Только пока все это не более чем предположение! Вот что, братки. Я займусь биографией Жичигина. Суть человека часто кроется в его прошлом, так меня учили.

– Кто вас так учил? – спросил Коля.

– Жизнь, – усмехнулся Трепанов. – В пятом году меня отдали под суд… Я тогда был матросом на миноносце «Стремительный», и старший унтер нашел у меня большевистскую прокламацию. Дали мне пять лет каторги. В десятом я вернулся в Москву, пошел регистрироваться в охранное отделение. Кстати, здесь, в нашем здании, и помещалось. Мне жандармский полковник говорит: не разрешим в Москве жить. Почему, спрашиваю? А потому, что суть ваша в вашем революционном прошлом. Вы, говорит, что вор прощенный. Но это я к слову… Вам же, братки, надо вот что сделать: пойдите на улицу, «пощупайте» блатных, но осторожно! Может, они чего и слышали, на какую-нибудь мысль нас наведут. И второе: под видом проверки квартир – к этому сейчас все привыкли, так что подозрения это не вызовет, – зайдите в дом четырнадцать, в квартиру четыре, к профессору Жичигину. Глаза держать разутыми, слушать в шесть ушей: о Бахареве – ни слова, никаких намеков, и все время помните: в любую секунду Жичигин, если он то, что мы подозреваем, может обронить слово и дать нам ключ к этой истории… А теперь ты, Никифоров, звони.

Никифоров набрал номер, но к телефону никто не подошел…

– Ладно, – сказал Никифоров. – И так ясно. Вернемся – я дозвонюсь к ней и все уточню.

Вечерело. Шли по пустым улицам. Фонари еще не зажигались. Афиноген поднял воротник пальто и поежился:

– Вот, говорят мне часто: ты начальник, то-сё… А у меня пальтецо – на рыбьем меху… А вообще-то несправедливо это… Мы служим революции, и могли бы нас одеть получше.

– Ерунду мелешь, – хмуро сказал Коля. – Служба революции – не билет в рай. Не будет так, чтобы одни ржавую селедку ели, а другие – осетрину копченую…

– Чего это ты? – удивился Афиноген.

– То… – Коля вздохнул. – Вспомнил свой разговор с приемным отцом… А это еще что такое?

В подворотне звенела гитара, хором пели похабные частушки.

– Отрыжка царизма проклятая! – выругался Афиноген. – В мешок их, а, Никифорыч?

Никифоров замедлил шаг. Блатные заметили оперативников:

– Почтение блюстителям, – гитарист выплюнул окурок и приподнял кепочку-малокозырку. – Желаете взять смехача на характер?

На тротуар вылетел раздетый догола парень. Он стыдливо прикрывался ладонями.

– Предлагает побеседовать с этим типом, – перевел Афиноген Коле воровской жаргон. – Они его якобы раздели…

– Как это якобы? – Коля рванул из-за пояса брюк кольт.

– Тихо… – Афиноген отвел руку Коли, спросил: – Слышь, Дуся, я тебя считал шутником. А ты так, фрайер с конфетной фабрики…

– Одевайся, Кныш, нечего дурака валять, – сказал Никифоров.

Голый юркнул в подворотню, раздался хохот.

– Молоток, кум, – сказал Дуся. – Хотели мы свосьмерить, да вы вовремя щекотнулись!

– Дела ждете? – спросил Никифоров.

– Фу, начальник, – сказал Кныш, выходя из подворотни уже одетым. – Такие вопросы… Я знал вас, как тактичного мента!

– Кутьков со своими троих оперативников убил, – тихо произнес Никифоров. – Напал на спецавтомобиль с валютой. Ежели вы не дураки – валите по домам…

Дуся и Кныш молча переглянулись. Все стали расходиться.

– Спасибо, что стукнул, начальник, – сказал Дуся. – Мы честные щипачи, с мокрушниками суп не варим… – Он дотронулся двумя пальцами до козырька своей кепочки и ушел.

– Пожалел? – спросил Коля у Никифорова.

– Нет, – сказал Никифоров. – Не их я пожалел. Они ушли – так что, считай, человек десять мы уже спасли от грабежа. А главное, придут ребята домой, раскинут мозгами, глядишь, кто-то и впрямь оставит кривую дорожку. Нам же меньше работы… Я тебе, Коля, так скажу: придет время, мы не преступников ловить будем, а неустойчивых людей от плохих поступков ограждать и вообще – перевоспитывать, понял?

– Кто его знает… – Коля хитровато улыбнулся, почесал в затылке. – Вообще-то убедительно говоришь. По-человечески… Да вот есть у нас в Питере такой Кузьмичев. Он нас так учит: сесть в засаду, взять с поличным и к стенке!

– Не знаю… – Афиноген пожал плечами. – Нас, милый, и на сто засад не хватит. А ежели делать, как учит твой Кузьмичев, – тысячу засад надо делать… Он кто такой, этот Кузьмичев?

– Есть там… один, – Коля не захотел продолжать разговор, стало обидно за своих. – Ладно. Ты лучше придумал, согласен. Хотя выдали блатным служебную тайну.

– Тю! – махнул рукой Афиноген. – Секрет полишинеля! Все блатные давно все знают, а кто сегодня не узнал – завтра будет знать, у них, милый, почта не хуже государственной, только по их почте весть о поступке Кутькова идет как романтика, а с наших слов им другая суть откроется!

– Слушай, – Коля с уважением посмотрел на Афиногена. – Все хотел тебя спросить: откуда ты столько слов ученых знаешь, не хуже Никиты моего, из Питера. Да ведь тот – бывший студент, – а ты – из рабоче-крестьян, а?

– Книжки читай – и ты будешь знать, – сказал Никифоров. – Вот, к примеру, что это за дом? – Никифоров показал на витиевато украшенное здание. – Либерти называется, выражает модерн буржуазной культуры. Самое большое буржуазное достижение, если по-русски сказать… У меня мечта есть. Сдам когда-нибудь свой браунинг и буду строить дома… Как это, Афиноген?

– Проектировать, – сказал Афиноген.

– Во! – кивнул Никифоров. – Хочешь, нарисую тебе собственный дом в три этажа с ванной и этим… унитазом?

– Ему не надо. У них в деревне избы. Зачем ему твой коттедж? – засмеялся Афиноген.

– Правильно, коттедж, – согласился Никифоров. – Но ты, Афиноген, неправ. Придет время, и у каждого будет коттедж, ванна и этот… унитаз… А вообще-то, братцы, не это в жизни главное.

Чуть в стороне горел костер. Группа парней и девушек разбирала мерзлую мостовую. Афиноген помахал им рукой, спросил:

– Привет… Чего это вы? Трудповинность отбываете? Буржуазные дети, что ли?

– Сам ты оттуда… – девушка откинула с потного лба прядь волос. – Берите лопаты да помогайте! Сытые, больно хорошо выглядите… Здесь, между прочим, детей рожают, – она кивнула на кирпичное здание с надписью «Больница». – А водопровод лопнул.

– Оно, конечно, – кивнул Никифоров. – Только у нас, девушка, своя работа.

– Вижу… – Она окинула его презрительным взглядом. – По улицам шляться – вот твоя работа.

– Шустрая ты, – улыбнулся Афииоген. – Ладно, бывай.

Из парадного с воплем выскочила пожилая женщина. Срывая голос, она выкрикивала только одно слово:

– Убили! Уби-и-или!!!

Афиноген выдернул из-за пояса наган:

– Кого убили? Где?!

Женщина остановилась, посмотрела на Афиногена дикими глазами.

– Да вы не пугайтесь, – успокоил Коля. – Мы из МУРа…

Девушка, оставив работу, подошла вплотную к Коле и Афиногену:

– Извините, ребята. Не то о вас подумала… Женщина, да вы успокойтесь! Объясните толком, что, где?

– Там… – она вытянула руку в сторону подъезда. – Там…

– За мной! – Никифоров побежал.

Влетели в парадное. В углу, на батарее парового отопления, висел человек. Никифоров подошел ближе и тихо вскрикнул: это была Таня.

– Чего же она, – убито сказал Никифоров.

– Да не сама она, – поморщился Коля и снял с груди Тани визитную карточку, приколотую булавкой: «Берендей Васильевич Кутьков, вор в законе», – прочитал он вслух.

– Виноват я, – горько прошептал Никифоров. – Не надо было ее отпускать… Ох, не надо!

– Наступает нам на пятки Берендей, – сказал Афииоген. – Крепко наступает.


Маша Вентулова, восемнадцатилетняя выпускница Смольного института, дочь отставного полковника, сгинувшего где-то на фронтах гражданской войны, в дом профессора Жичигина попала случайно. Осенью 18-го она решила пробиться в Новороссийск к родственникам отца. Маша уехала из Петрограда голодная, раздетая, с узелком в руках. В Москве, на Петроградском вокзале, к ней привязались блатные – хотели отобрать узелок и изнасиловать. Откуда-то появился высокий старик лет 60, с эспаньолкой, в шапке-боярке, с тростью в руках, что-то сказал блатным, и те исчезли, словно их никогда и не было… Спаситель представился, назвался профессором Московского императорского университета Аристархом Николаевичем Жичигиным, «бывшим, к сожалению…», – добавил он с грустной усмешкой. Выяснилось, что жене Жичигина Галине Николаевне, даме в возрасте, давно хотелось обзавестить девушкой-компаньонкой, другом семьи, утешительницей в дни печали… «Вас сам бог послал, Машенька… – со слезами на глазах сказал Жичигин. – Наша встреча не случайна, она предопределена». Маша по молодости и отсутствию жизненного опыта мистическую тираду Жичигина пропустила мимо ушей и сразу согласилась. Приехав в дом и увидев солидную, со вкусом обставленную квартиру профессора, познакомившись с Галиной Николаевной, Маша прониклась к чете Жичигиных доверием и уважением, а самое главное, – горячая благодарность переполняла Машу. Она была готова сделать для Жичигиных буквально все! Но ее ни о чем не просили. И, больше того, сразу же приняли как равную. Вместе обедали, завтракали, ужинали.

У Маши была своя комната. Иногда Галина Николаевна просила ее почитать вслух книгу или сыграть на рояле Лунную сонату Бетховена. Маша охотно играла, и Галина Николаевна тихо плакала, вытирая слезы кружевным платочком. «А я терпеть не могу Бетховена, – заметил как-то профессор. – По-моему, эта музыка чересчур воздействует на совесть…» Маша удивилась, но вопросов задавать не стала. Мало ли кто и как воспринимает музыку… Однако с нового, 1919 года Жичигин резко переменился. Он стал раздражительным, все чаще по поводу и без повода вступал в пререкания с женой, а однажды Маша услышала, как профессор обругал ее площадными словами. Маша вспылила, наговорила ему кучу дерзостей, а он в ответ неловко обнял ее, ничего не ожидавшую, и поцеловал в губы. Маша убежала и долго рыдала у себя в комнате. С тех пор и началось… Не проходило дня и даже часа, чтобы Аристарх Николаевич не пытался поймать ее в коридоре, обнять. Маша совсем было решила уйти от Жичигина, но однажды вечером, укладывая в баул несложные свои пожитки, вдруг задумалась: куда? Куда она, одинокая, слабая, запуганная, уйдет?

Маша вышла в гостиную, села к роялю. Не игралось, и Маша просто сидела, опустив тяжелую голову на ладони. Горели свечи. Неслышно подкрался Жичигин, нежно погладил по голове. Маша вскрикнула, вскочила.

– Тише… – Аристарх приложил палец к губам… – Жена в ванной, я не хочу, чтобы она слышала…

– Я стану кричать! – сказала Маша. – Уходите!

– Сначала выслушайте… – Аристарх Николаевич дрожал, на лбу у него выступили мелкие капельки пота. – Я – ваша судьба, Маша… Что вы одна в этом мире? Без средств, без защиты?

Маша хотела убежать, но он схватил ее за руку:

– Вот, вот здесь, смотри!

Он подтащил ее к аквариуму, сказал, задыхаясь:

– Ты думаешь, это так, рыбки… Не-ет! Здесь второе дно. Под песком! Никто и никогда не догадается!

Маша невольно посмотрела на аквариум, и ободренный Жичигин продолжал:

– Здесь миллион! В английских фунтах! Он твой, Маша! Я старый селадон и дурак, мне стыдно, я сед, я немощен, но я люблю тебя, люблю, ну что же я могу с этим поделать… – он истерически зарыдал, а Маша ошеломленно смотрела на него, пораженная этим признанием.

– …Мы уедем… – шептал Аристарх Николаевич, – далеко, за границу, в Монте-Карло… Подальше от этой вонючей страны с ее пьянством, горлопанством и революциями! Мы купим виллу…

– Откуда у вас эти деньги? – вдруг спросила Маша. Она не хотела спрашивать. Ни ее воспитание, ни убеждения не позволяли ей задавать такой вопрос, но сумма была так огромна, а Жичигин всегда был так подчеркнуто скромен в средствах и высказываниях о деньгах, что любопытство пересилило, и Маша спросила.

– Я мог бы вам наврать, – сказал Аристарх Николаевич трагическим голосом. – Но я слишком верю вам и слишком вас люблю. Эти деньги, правда, с моего ведома, спрятал здесь один… человек… Он – подлец, каких свет не видывал. Взяв их, мы не ограбим его, Маша… Мы только восстановим справедливость!

– Вы жалкий и подлый человечишка! – сказала Маша.

– К тому же еще – негодяй и клятвопреступник! – из-за портьеры вышла Галина Николаевна и отвесила Жичигину довольно увесистую пощечину. Аристарх Николаевич закрыл лицо руками и застонал – то ли от того, что все планы лопнули, как мыльный пузырь, то ли от бессильной ярости.

Кто-то позвонил в дверь. Галина Николаевна ушла в коридор и тут же возвратилась с низкорослым мужчиной в барашковой шапке.

– Вот, к тебе господин, – сказала Галина Николаевна.

– Кутьков, – осклабился Берендей. – Здравствуйте, барышня, – поздоровался он с Машей. – А у меня к тебе разговор, Аристарх.

– Галя… – страдальчески сморщился Аристарх. – И вы, Маша… Оставьте нас…

– Зачем же, – Берендей отодвинул стул и сел. – У нас, Аристарх, ни от кого секретов нет… Знаешь, зачем пришел?

– Помилуй бог! – Жичигин взмахнул руками. – Даже не догадываюсь!

– Представь же меня дамам, – сказал Кутьков. – Будь вежлив.

– Это, – Аристарх поджал губы. – Это – знакомый… Он работал… В общем, мы знакомы по университету.

– Наоборот все, – поправил его Кутьков. – Профессором был я, а он – студентом… Но это – особый разговор. А сейчас, Аристарх, гони мои деньги.

Маша перехватила отчаянный взгляд профессора и вздрогнула. Она сразу же все поняла. Между тем Жичигин сцепил пальцы и нервно ерзал на стуле.

– Не тяни за ширинку, профессор, – добродушно улыбнулся Кутьков. – Мне некогда.

– Ничего не знаю, – сказал Жичигин. – Ни-че-го!

– Последнее слово? – Кутьков улыбался. – А?

– Последнее! – крикнул Жичигин.

Хлопнул маузер. Жичигин подпрыгнул на стуле и, хватая ртом воздух, сполз на пол. Из коридора вышел Плавский, следом за ним в комнату ворвалось несколько бандитов.

– Я его с каторги знаю, – зевнул Кутьков. – Кремень человек. Коли сразу не сказал – баста! Бывало, принесу в магазин кольца – назовет цену и все! Хоть стой, хоть падай… Так что, Галя… Будем говорить?

– Но я вас не знаю! – почему-то шепотом сказала жена Жичигина. – Я ничего не знаю…

– Ничего? – переспросил Кутьков и кивнул Плавскому.

Тот поднял маузер. Галина Николаевна прижала руки к груди и в ужасе смотрела на черный глазок ствола.

– Не смейте! – крикнула Маша. – Бандиты! – Она рванулась к Плавскому, один из членов шайки схватил ее за руки.

– Куда торопишься? – сочувственно осведомился Кутьков. – Не торопись, твоя очередь скоро…

И снова хлопнул маузер. Жичигина упала рядом с мужем. Маша закрыла глаза и обвисла на руках у бандита.

– Давай, – Кутьков кивнул Плавскому.

– Бить? Может, займешься? – спросил Плавский. – Красивенькая… Повезло тебе, мурло твое рябое!

– Ладно, – Кутьков махнул рукой. – Веди в ванну…

Плавский схватил Машу за косу и уволок в ванну. Кутьков шел следом, на ходу расстегивая пиджак. В ванне он сбросил сапоги и рубашку. Маша пришла в себя. Плавский, заметив это, сказал:

– Поспеши, девка… Где деньги?

– Не знаю, – упрямо сжала губы Маша.

Из комнат донесся грохот. Бандиты ломали шкафы, вскрывали пол, били посуду – искали тайник с деньгами.

– Подумай, – Плавский выглянул в дверь, крикнул: – Часы стенные проверьте! – Послышался жалобный звон, и тут же раздался треск – кто-то сломал футляр, в который были заключены часы. Плавский вновь обратился к Маше: – Ты, по всему видно, дворянка, так вот, слушай… Мы взяли деньги у этой власти. Они нужны нам для борьбы с ней, поняла? Что у тебя общего с Советами? Отец, небось, офицер? Или генерал?

– Хватит, – сказал Кутьков, стягивая исподнюю рубашку. – Поговорили… Уйди. И не забудь там… Брось на трупы мою визитку…

Плавский послал Маше воздушный поцелуй и вышел из ванной.

– Приятных минут, – крикнул он из-за дверей.

– Я вам все равно ничего не скажу. – Маша с ненавистью посмотрела на Кутькова. – Зря, между прочим, разделись… Вы уродливы…

Он ударил Машу по щеке, но она резко, изо всей силы провела ногтями по его лицу. Брызнула кровь. Кутьков взвыл и толкнул Машу к стене. Она ударилась о край ванны и рухнула на пол.

Кутьков бросился на нее, стараясь разорвать платье. Посыпались пуговицы. Маша сопротивлялась из последних сил. Кутьков хрипел, дыша ей в лицо крепким водочным перегаром.

– Говори, стервь, скажешь – отпущу, слово уркагана! А промолчишь – изуродую так, что потом никому не нужна будешь!

Маша задыхалась. Свет в глазах померк.

Она уже не слышала, как вбежал в ванную Плавский, не почувствовала, как отпустил ее Кутьков, не увидела, как спустя две минуты после бегства бандитов в квартиру вломились Никифоров, Афиноген и Коля…

– Что мы имеем? – спросил Трепанов. – Имеем визитную карточку Берендея – раз, имеем ее – два, имеем ее – три! А что это значит? Это значит, что убиты трое наших, убита секретарша из банка по имени Таня. И убиты Жичигины. Зачем это понадобилось Кутькову? Рассуждаем: наших убил, чтобы завладеть валютой. Таню убил, чтобы она не выдала его связь с Жичигиным. Жичигиных убил… Вопрос первый: зачем или почему Берендей убил Жичигиных? Никифоров, что ты думаешь?

– Не поделили чего-нибудь, – буркнул Никифоров.

– А ты, Кондратьев?

– Что могут не поделить бандиты, – сказал Коля. – Деньги, я считаю…

– Правильно, – поддержал Афиноген.

– Согласен, – кивнул Трепанов. – Вопрос в том, что за деньги и вообще… А может, тут есть связь со спецавтомобилем? Ладно… Девушка успокоилась?

– Так точно, – сказал Афиноген. – Дожидается в дежурке. Позвать?

– Сейчас позовешь… Я еще вот что хотел вам сказать, братки. Связь Кутькова и Жичигина очевидна… И вот почему… – Трепанов вынул из сейфа несколько папок с делами, раскрыл одну из них. – Читать вслух не буду – кому интересно – потом ознакомится… Скажу одно: по архивам сыскной полиции Аристарх Николаевич Жичигин проходит как Пузырев Модест Семенович, мещанин города Житомира. В девятьсот шестом году он был исключен с четвертого курса юридического факультета в Петербурге. В тысяча девятьсот девятом году в Житомире Пузырев-Жичигин убил ювелира и был приговорен к двадцати годам каторжных работ. В тысяча девятьсот десятом году бежал с этапа вместе с мокрушником Бессоновым, он же Берендей Кутьков… Вот вам и конец ниточки…

– Начало, если по правде, – заметил Коля и вынул из кармана две стреляные гильзы. – Опять, – улыбнулся он Трепанову. – Капсюль разбит не по центру, имеется загогулина… Тот же самый маузер, товарищ Трепанов.

– Храни, – серьезно сказал Трепанов. – Арестуем владельца – предъявим ему счет… Афиноген, приведи сюда девушку.

Вошла Маша. Она уже успела прийти в себя, и только черные круги под глазами напоминали о недавнем.

– Здравствуйте, – сказал Трепанов, приглядываясь. – Садитесь…

Маша молча села. Вокруг стояли какие-то люди в гимнастерках и кожаных куртках, и все они были на одно лицо, как много раз повторенная фотография.

– Вы находитесь в Уголовном розыске города Москвы, – объяснил Трепанов. – Наша задача – отыскать убийц. Вы помните их приметы?

– Нет, – сказала Маша. – Но даже если и помнила бы – не сказала.

– Почему? – неприязненно спросил Никифоров.

– А кто меня защитит? Вы, что ли? Бандиты могут вернуться в любую минуту.

– А хоть бы и мы! – вызывающе сказал Никифоров.

– Стой, так не пойдет! – вмешался Трепанов. – Вы, барышня, насколько я понял, не доверяете нам?

– А почему я должна вам доверять? – Маша пожала плечами.

– Да нам Советская власть доверяет, а вы… – взорвался Никифоров.

– А я – нет, – спокойно подтвердила Маша. – Если угодно, я могу объяснить…

– Интересно, – протянул Афиноген.

Коля молчал. Девушка была очень красивая. Он был настолько поражен ее красотой, что потерял дар речи. Он только смотрел и смотрел на нее, почти не вникая в суть произносимых ею слов, и все время повторял про себя: «Надо же, какая… Ведь это надо же…»

– …Вот и посудите, что у нас с вами общего, – закончила между тем Маша, – и могу ли я вам верить.

– Во всяком случае, честно, – с уважением сказал Трепанов. – Но это все – в сторону. Мы обязаны, понимаете, не имеем права не договориться с вами! И мы вас убедим, вот увидите… А то, что вы из дворян… Эка беда… Теперь всем нам в одном государстве жить и новую жизнь строить. Главное, надо честно отказаться от прошлого… Нет к прошлому возврата, барышня, все!

– Помочь нам – ваш революционный долг! – заявил Никифоров. – И я рад, что вы это, наконец, начинаете понимать…

– Боже, какую чушь вы несете, – вздохнула Маша. – Я вам черное, вы мне – белое! Вы извините, господа. Я не хотела вас обидеть. Но говорить нам больше не о чем. Позвольте мне уйти?

– Вас проводит наш товарищ, – сказал Трепанов. – Скажите, барышня, а почему вы так уверены, что бандиты вернутся?

– Не знаю, – Маша отвела глаза в сторону. – Но меня это уже не касается. Жичигиных нет, я уеду, и пусть все кончится, как дурной сон…

– Нет, – Трепанов встал. – Вы будете жить у Жичигиных. Это раз. Комнат много, так что найдется место и нашему товарищу, – это два. Он будет вас охранять, – это три, и ждать, пока вы вспомните приметы налетчиков, – это четыре… Побудьте пока в коридоре, вас проводят.

Маша вышла. Трепанов несколько мгновений молчал – думал о чем-то, потом сказал:

– Приметы приметами, а суть в другом… Когда она сказала, что банда вернется, я ей в глаза смотрел… Она, братки, уверена, она ничуть не сомневается, что бандиты вновь придут… И вот это нам нужно! Это – главное… Правда, больше, чем одного человека, я в засаду дать не могу, нас всего ничего… – он обвел комнату рукой и улыбнулся. – Но мы ведь, братки, одним махом семерых побивахом, а? Кто пойдет?

– Только не я, – хмуро сказал Никифоров. – Она явная контра, а с контрой у меня разговор короткий… – Он похлопал себя по кобуре.

– Я бы пошел, – Афиноген почесал затылок. – Да вы же сами мне велели отчет писать. О проделанной работе…

– Я? – удивился Трепанов. – Когда это? Что-то я запамятовал.

– Я пойду, – вдруг сказал Коля, мучительно покраснел и отвернулся, чтобы скрыть смущение, но Трепанов сделал вид, что ничего не заметил.

– Хорошо, иди, – сказал он. – На всякий случай возьми второй револьвер…

До квартиры Жичигиных добрались без приключений. Маша шла впереди, Коля – в нескольких шагах позади.

Поднялись по лестнице. Маша открыла дверь.

Трупы уже увезли, в квартире был наведен относительный порядок… Коля с интересом осматривал мебель и полки с книгами. Подошел к аквариуму. Рыбки плавали у самой поверхности и жадно хватали воду…

– Жрать просят, – сказал Коля, развязывая узелок. – Нате, миленькие, разговляйтесь. – Он покрошил в аквариум хлеба. – Чайник у вас есть? – спросил он у Маши.

– На кухне, – сказала она и ушла в свою комнату.

Коля разжег плиту, поставил чайник. Нарезал маленькими кусочками хлеб, наколол сахар. Открыл буфет, нашел чистую салфетку, постелил на стол. Засвистел чайник, и Коля заварил чай.

– Барышня! – крикнул он. – Чашки-ложки у вас где?

Маша выглянула из-за дверей, внимательно посмотрела на него:

– В буфете… Вы из деревни приехали?

– Из Питера. А вообще из Грели мы… На Псковщине это…

– А в Питер вы в лакеи, конечно, приезжали поступать? – улыбнулась Маша. – В слуги к барам, – добавила она, видя, что Коля не понял слова «лакеи».

– С чего вы взяли? – обиделся Коля. – Мы сроду никому слугами не были… Вы лучше чашки достаньте. И ложки. И давайте чай пить.

– Давайте, – согласилась она. – А вы зря обиделись. Из вас на самом деле вышел бы отменный лакей. Если бы вы пришли к нам – я бы уговорила папа́ принять вас на службу. У вас прекрасные внешние данные.

– Да будет изгиляться-то, – рассердился Коля. – Давайте чай пить.

– А вы мне станете прислуживать? – надменно спросила Маша. О, как она ненавидела его в эту минуту! Как она ненавидела всех этих революционеров, самоуверенных, наглых, с заранее готовым ответом на любой вопрос, с постоянной усмешкой превосходства на губах, с этим вечным желанием похлопать всех и каждого по плечу или выпустить из нагана все пули в лицо «классового врага»… «Какое страшное время… – думала Маша. – Какие страшные люди…»

А Коля смотрел на нее и думал о том, что вот встретилась раз в жизни такая красота, да и та – «чуждый элемент», и нет у них ничего общего и во веки веков не будет, потому что метет яростный ветер революции сухие дворянские листья и нет такой силы в мире, которая могла бы преградить путь этому ветру, да и зачем? Ведь тот, кто работает для вечности, должен быть выше личного…

Коля остыл и с грустной усмешкой посмотрел на Машу:

– Вы голодная, я вижу… Чем меня шпынять – лучше ешьте… С голодухи и черный хлеб – пряник… А вы, чай, кроме пряников, ничего не ели?

– Узок мир муравья, – сказала Маша и взяла чашку. – Ладно, бог с вами…

Коля бухнул ей огромный кусок сахара и подвинул хлеб:

– Ешьте. Зачем дуться, как мышь на крупу…

Сначала робко, а потом с плохо скрываемой жадностью Маша стала есть. Коля удовлетворенно улыбнулся и тоже принялся за еду.

– Я вот смотрю, книг у вас много. Интересное что-нибудь читаете?

– Вы помолчите, пока не проглотили, а то подавитесь, – сказала Маша. – Сейчас я читаю «Опасные связи» Шодерло де Лакло.

– Это про контрреволюцию?

– Неужели вы всерьез думаете, что завоюете мир? – спросила она с презрением.

Коля понял, что сморозил глупость.

– Я, кроме псалтыря, ни одной книжки не прочел. А вы прочли много. Только у вашего класса все позади. Ваш класс уже больше ничего не прочитает. А я прочитаю и Шодерло, и сто тысяч других книг! И то пойму, чего до меня никто понять не смог, до самой сути докопаюсь!

– Дай бог нашему теляти волка поймати, – сказала Маша с усмешкой, но Коле послышалось в ее голосе скрытое уважение.

– Ничего. Мы псковские, мы – поймаем…

На смену Коле пришел Афиноген. Он скромно устроился на кухне у плиты. Вынул из кармана словарь русского языка и углубился в чтение.

Маша заперлась в своей комнате. Она перелистывала страницу за страницей и вдруг поймала себя на мысли, что не понимает прочитанного. Виконт де Вальмон и маркиза де Мартейль не занимали ее. Она думала о случившемся, но не гибель Жичигиных волновала ее. Она жалела несчастную Галину Николаевну, с некоторой долей злорадства вспоминала Аристарха Николаевича – так ему и надо, старому лицемеру и подлецу, получил свое, но все это было уже в прошлом и с каждым мгновением это прошлое отступало все дальше и дальше, и какое в сущности было ей дело до двух совершенно чужих ей, даже враждебно к ней настроенных людей? Разве потерпела бы покойная Галина Николаевна ее, Машу, после того, как застигла супруга чуть ли не у ног девчонки, подобранной на улице из милости! Какое ей дело до чужих… Нет ей никакого дела до чужих, но ведь она думает о них снова! Об этих «хамах» из уголовного розыска. Один ушел – совершеннейший моветон и быдло, второй пришел – за обложкой словаря прячет духовную нищету, а вообще-то, все они одним миром мазаны, – и те, и эти… Что Кутьков, то и дубина-начальник из полиции или как ее там? Им бы всем убить, ограбить, изнасиловать. И чего он там сидит, этот болван со словарем?

Маша вышла из комнаты, раздраженно хлопнула дверью.

– Послушайте, как как вас там… – Она вытянула руку и пошевелила пальцами. – Вы все на одно лицо, я вас путаю…

Афиноген закрыл словарь и встал:

– Здравствуйте еще раз, Маша… Меня зовут Афиноген.

– Я не разрешала называть себя по имени! – возмутилась она.

– Ради бога, – сморщился Афиноген. – Простите, гражданка Вентулова. – И Афиноген снова углубился в словарь.

Разговора не получилось… Маша раздраженно прошлась по кухне взад-вперед. Афиноген читал. Маша взяла чайник и швырнула его на пол. Афиноген поднял голову, удивленно посмотрел и пожал плечами. По полу растеклась огромная лужа – чайник был полон воды. Маша подождала несколько секунд и сказала:

– Раз уж вы здесь – давайте поговорим. Собственно, что вам от меня нужно?

– Начальник вам объяснил, – сухо сказал Афиноген. – Вы должны опознать преступников.

– Я никому и ничего не должна. – Маша подошла к Афиногену вплотную. – Между прочим, я тоже объяснила вашему, этому, что «опознать» никого не могу. Не помню! И хватит об этом. Слушайте, а почему вы пошли служить в полицию?

– Смена власти не означает исчезновения преступности, – объяснил, Афиноген. – Маркс учит, что…

– А мне безразлично, чему учит и кто учит, – перебила Маша. – Меня учили шить, готовить, быть женой и матерью. У Маркса про это не написано?

– Написано. Маркс учит, что в свое время женщина станет свободным человеком. Как и мужчина.

– Значит, я была несвободна? – с иронией спросила Маша. – А вы меня освободили?

– Да. Вы это скоро поймете.

– Уже поняла. У нас было имение – его сожгли. Был дом – его разграбили. Были родственники – их убили. Убили за то, что отец, дед, прадед – все, до двадцатого колена, верой и правдой служили России! Нас от всего освободили. Спасибо вам, освободители…

– А у меня был отец, – сказал Афиноген, – его забили насмерть в полицейском участке. Он заступился за соседского мальчишку, над которым издевался околоточный… И мать была… Она в тот же вечер, что и отец, умерла, – не пережила… Братья были… Вчера письмо получил – младший, Володька, погиб на Южном фронте… Один я теперь… Так что же? Чей счет крупнее! Мои деды и прадеды на вас испокон веку спину гнули и умирали от голода и побоев. А я, между прочим, на вас не бросаюсь, Маша. А что во время революции обидели вас… Плохо это. Но неизбежно. Простите тех, кто от вековой озлобленности и темноты уничтожил ваш дом. Я бы этого не сделал.

Маша повернулась и молча ушла.


Вечером следующего дня Коля получил письмо из Петрограда.

«Милый Коля, – писала Маруська, – пришло печальное известие. Витин папа геройски погиб на Южном фронте. Мы с Витей долго плакали, хотя я и сознаю, что при моей должности мне это не положено. Но ведь я, Коленька, – обыкновенная женщина, баба, попросту сказать, и что же мне делать, если случилось такое горе. Витя теперь сирота, никого у него не осталось, но я ему твердо сказала, что мы, то есть я и ты, – его не оставим никогда и будет он нам вместо родного сына… Я, правда, понимаю, что взяла на себя слишком много, но я, Коля, все равно тебя люблю больше жизни. И верю, что все у нас с тобой будет хорошо. Ребята велели тебе передать привет. Васю подранили третьего дня. Брали мы на Охте крупную банду. Вася ходит с перевязанной рукой, а так все ничего. Никите объявили благодарность, а Бушмакин никак не дает мне стирать свое белье, ну и плевать, раз он такой гордый… Целую тебя, Коля, несчетно раз, и Витя тоже, ждем тебя с нетерпением…»

Коля положил письмо на стол, задумался. Жалко Витьку… А что Маруська пообещала, что она и Коля станут Витьке родителями, – правильно! Коля снова перечитал то место, где Маруська объяснялась в любви. «Надо же, – усмехнулся он. – Влюбилась Маруська не на шутку… А я? А я – нет, – сказал он вслух. – Боевая девка и своя по всем статьям, а не бьется мое сердечко, как это случается всякий раз, лишь только вспомнится классово чуждая девчонка с маленьким курносым носом… Предатель я… – думал Коля. – Неизвестно почему отказываюсь от своего счастья. Ну спроси себя честно: может такая вот дворянка полюбить такого вот мужика? Да ни в жизнь! Скорее кот собаку полюбит… Несчастный я человек», – решил Коля и направился в кабинет Трепанова.

Тот листал папку со сводками происшествий.

– А-а… мученик, – улыбнулся он Коле. – Жалею тебя, парень, но твой черед идти, ничего не поделаешь. Афиноген ругается на чем свет стоит. Никогда, говорит, больше к ней не пойду… А ты?

– Прикажете – пойду, – угрюмо сказал Коля.

– А без приказа? – прищурился Трепанов.

– Все одно – пойду.

Трепанов рассмеялся:

– Хвалю за откровенность… – Помолчал и добавил: – Она очень красивая.

– Не в этом дело, – Коля произнес эти слова очень решительно, но про себя подумал: «Именно в этом дело, товарищ Коля, именно в этом…» – Просто интересно это, – решительно сказал он и, встретив взгляд Трепанова, отвел глаза.

– Что это? – не понял Трепанов.

– Как бы сказать… – Коля задумался… – Ну вот она, к примеру, образованная, она нас ненавидит, а я возьму да и поверну ее на нашу сторону! Я – глупый, ее – умную!

– Ну ты, положим, неглупый, – улыбнулся Трепанов. – А она, положим, тоже не бог знает что. Но нам, Коля, очень нужно отыскать этого проклятого Кутькова и его банду! Очень нужно, браток, и ты уж старайся, сделай милость…

Вечерело. Подняв воротник пальто, Коля торопливо шагал по заснеженному тротуару. Он шел в сторону дома Жичигиных, где в это время дежурил Воробьев – молодой, недавно принятый в МУР сотрудник. Неожиданно для себя Коля встретил Воробьева около дома.

– Ты почему меня не дождался? – удивился Коля.

– А меня Трепанов вызвал. Говорит: смена уже идет, а ты срочно нужен, – смущенно сказал Воробьев.

– Случилось что? – встревожился Коля.

– Да не знаю.

Они разошлись… Коля подошел почти к самому подъезду Жичигиных, как вдруг увидел двух человек у дверей. Он замедлил шаг и прижался к стене дома. Если бы его спросили в эту минуту, зачем он так сделал, вряд ли бы он ответил… Сработала интуиция. И хотя он еще не знал этого мудреного слова, опыт – пусть совсем небольшой – уже начал давать свои первые плоды.

Коля прижался к стене и, когда увидел, как эти двое вошли в подъезд Жичигиных, не удивился. Он ожидал этого. Осторожно открыв дверь, стараясь, чтобы она не заскрипела, он прислушался. Неизвестные медленно поднимались по лестнице. Первый этаж, второй, третий… На площадке четвертого шаги затихли. Тренькнул дверной звонок. Коля, на ходу доставая кольт, бросился наверх. Он оказался на промежуточной площадке в тот момент, когда из-за дверей послышался голос Маши:

– Кто там?

– Свои, – отозвался тот, что был в меховой шубе. Второй – в солдатской папахе – молча стоял рядом.

Щелкнула соседняя дверь, высунулся дядя в шелковом халате и в колпаке с кисточкой.

– Вы к профессору? – спросил он с любопытством.

– Допустим… – повернулся к нему один из пришедших.

Коля лихорадочно соображал, как поступить.

– Убили профессора… – сообщил «колпак». – Уж извините…

– Зачем вам Жичигин?.. – Коля встал на первую ступеньку. Руку с кольтом он держал за спиной.

– Мы его знакомые… А что такое?

– А вот предъявите-ка документы! – осмелел «колпак». Услышав Колин голос, он совсем открыл двери и вышел на площадку. – Помогите-ка мне, молодой человек! – начальственным тоном приказал он Коле.

Коля поднимался по лестнице.

– Коля, это вы? – послышался голос Маши. – Я сейчас открою.

И Коля все испортил. Он испугался за Машу и крикнул:

– Не открывайте!

В то же мгновение первый бандит несколько раз выстрелил из маузера в дверь жичигинской квартиры, а второй, оттолкнув растерявшегося «колпака», выстрелил в Колю. Оба бандита, вскочив в квартиру «колпака», захлопнули за собой дверь.

– Посмотрите, что с Машей? – крикнул Коля «колпаку», пытаясь вломиться в его квартиру.

– У меня английский замок новейшей системы! – гордо сообщил «колпак». – Они все равно уйдут через черный ход…

Коля помчался вниз.

Когда он вернулся назад, так и не встретив бандитов, Маша стояла на площадке и рыдала, а «колпак» гладил ее по голове и успокаивал.

– Жива?! Ну, слава тебе, господи. Идемте. – Коля взял девушку за руку, провел в комнату. – Мы же вам объясняли: двери открывать только на условное слово – пароль, а вы?

– Я услыхала ваш голос, – примирительно сказала Маша. – Хорошо, что вы пришли!

– Почему ушел Воробьев?

– Ему позвонили… А что? – Маша была удивлена. – Что-нибудь не так?

– Все так, – Коля задумался.

Найдя в кладовке два сломанных стула, он затопил камин, зажег свечи. По стенам заплясал неверный отблеск пламени. Коля сел в кресло, сказал, обращаясь к Маше:

– Мария Иванна, могу я с вами говорить совсем откровенно?

– Попробуйте, – она усмехнулась.

– Здесь были бандиты. Двоих я видел. Это те самые?

– А если они снова придут, что тогда? – тихо спросила Маша.

– Уже приходили… А я зачем здесь? Мы все? Так что же? Смелости не хватает?

– Вы меня не подзадоривайте, я вам не гимназистка из первого класса, – обиделась Маша. – Эти двое приходили тогда тоже… – Она зябко передернула плечами.

– А остальные? – обрадовался Коля. – Как они выглядели?

– Главарь с усиками… Второй – в одежде этого… ВЧК, кажется, так? Остальные… громилы и все. Если вы мне их покажете – я их узнаю.

– Не побоитесь? – недоверчиво спросил Коля.

– Вы сначала их поймайте, – она искривила губы. – А там уж увидим… Не очень-то у вас это получается, как я посмотрю…

В камине трещали обломки стульев. Маша пошевелила щипцами угли, и они вспыхнули, рассыпались искрами.

– У нас дома тоже был камин, – вдруг сказала Маша. – Зимой, по вечерам, вся семья собиралась у огня. Экран у камина был прозрачный, из толстого стекла. Мама читала вслух… А теперь мне кажется, что этого никогда не было… Сон это. Сон и утренний туман…

Коля снял нагар со свечи, посмотрел на лампу. Ему очень хотелось рассказать Маше о том, что в их семье любили огонь, только зажигали его не в камине, а в обыкновенной печке… А когда зима была сытая, мать пекла вкусные гречневые блины, и ели их с пахучим медом. Как это было давно… Права Маша – сон приснился, и все…

– А где ваши родители? – спросила Маша.

– Сгорели.

Она хотела расспросить его, но вдруг увидела его окаменевшее лицо и промолчала.

Утром Трепанов собрал своих сотрудников на совещание:

– Вопрос первый. Воробьеву – он мною арестован на сутки за халатность и ротозейство, – я еще могу простить: он молод и глуп. Его взяли на пушку, а он поверил. Но вот Кондратьев… Так сказать – вопрос второй… Кондратьеву я объявляю строгий выговор. За неумелые действия при задержании преступников. И вопрос третий: кто желает подвергнуть действия товарища Кондратьева разбору?

– Разрешите мне, – сказал Никифоров. – Я, первым делом, поставил себя на место Кондратьева. Как бы действовал я? Они, гады, идут к Маше, к гражданке Вентуловой. Я один – Воробьев-то уже ушел! Командую: «Руки вверх!» – и вся любовь!

– Просто у тебя… Руки вверх, – передразнил Афиноген. – Ограниченный ты человек, Никифоров. Да, Коля растерялся! Он один, они ломятся к Маше, а тут еще этот тип в колпаке выходит на площадку. Мало того, сама Маша хочет открыть дверь! Коля сделал все верно, а что бандиты ушли… Вот вы, товарищ начальник, выговор Коле объявили. Ладно! А теперь научите нас, как надо было действовать?

Трепанов улыбнулся:

– А я не знаю. Не знаю… и все тут! Одно скажу: надо было их задержать. Кровь из носу – надо! А как? Черт его знает… Я бы, между прочим, тоже не задержал. И я бы себе в этом случае также объявил строгача! И нечего улыбаться… – Трепанов задумался. – Знаете, ребята, я матрос, а у нас на кораблях офицеры служили… Все они закончили Морской корпус в Петербурге. Образованнейшие люди! Некоторые, конечно, при этом так себе, мелкие людишки, но знания – у всех! И вот я думаю, что придет когда-нибудь такое время, станем мы побогаче, белых ликвидируем и будем учиться сыскному-розыскному делу научно, если преступность на убыль почему-либо не пойдет. Школы специальные откроем, а то и университет! Не улыбайтесь, я серьезно говорю! Ведь в нашем деле талант нужен. Не всякий может быть оперативным работником уголовного розыска. Вот Коля, к примеру. Был он до революции так себе… А революция его в люди вывела, талант в нем открыла! Он-то про себя думал – крестьянин я. Или там – кулачный боец, – я, брат, про тебя все знаю. А оказался ты самым настоящим работником УГРО. Ты, Коля, гордись, а выговор прими. Теперь последний вопрос. Мы установили, что Жичигин любил ходить в ресторан «Россия». Его опознали по фотографии официанты и метрдотель. Нужно, братки, уговорить Марию пойти туда, посмотреть. Тайны из этого делать не станем, игра идет в открытую. Банда знает, что Марию мы охраняем. Ну! Кто из вас?

– Ладно, – сказал Никифоров. – Они уже мучились. Теперь пойду я, помучаюсь… По-товарищески.

– Староват ты для Марии, – с сомнением сказал Афиноген. – И вообще странно: почему это ты вдруг? А?

– Пошел ты… знаешь куда? – покраснел Никифоров. – Да если бы я только о ней подумать посмел иначе, чем о свидетельнице по делу, – я бы себе сам вот этой самой рукой… – он помахал сжатым кулаком.

– А ты, Коля? – Трепанов спрятал улыбку.

– Я… попробую, – сказал Коля.

– В Коле не так сильна революционная закалка, как в товарище Никифорове, – ехидно заметил Афиноген.

– Ладно, кончили, – прикрикнул Трепанов. – Иди, Коля. Не скрою: надеюсь на тебя. Ты же видишь – наглеют паразиты, а значит, решительная минута приближается.


Едва Коля подошел к дверям квартиры Жичигиных – щелкнул замок, и на площадку выскочила улыбающаяся Маша:

– А я вас в окно увидела! Заходите, сегодня вы опоздали на целых пять минут!

– Начальник задержал, – сказал Коля, закрывая дверь. – Что это вы сегодня какая-то… такая…

– Какая такая? – Она посмотрела на него с плохо скрытым интересом. Что поделаешь. После случая на лестнице, когда Коля, не задумываясь, полез под пули, Маша уже не могла относиться к нему враждебно. И больше того: все чаще и чаще она ловила себя на мысли, что ей интересен этот огромный, сильный парень с соломенными бровями и большими светло-голубыми глазами.

– Не знаю… – Коля пожал плечами. – Озаренная вы какая-то…

Маша подошла к роялю, взяла несколько аккордов. Потом заиграла «Осеннюю песню» Чайковского.

– Какая же у вас сегодня программа? – спросила Маша, не переставая играть.

– Хорошая музыка, – одобрил Коля. – В сердце проникает. А программы нет у меня никакой. Я просто так пришел.

– Вы говорите неправду. – Маша резко опустила крышку рояля, загудели струны.

– Почему же… – Коля улыбнулся. – Еще охранять вас – другой цели у нас нет.

– Понятно… – Она помрачнела. – Как вы живете, Коля? Медведи живут лучше.

– Это почему же?

– Ничем не интересуетесь, никуда не ходите. Пойдемте в клуб поэтов. Там стихи читают, люди интересные. Пойдемте?

– Пойдемте, – кивнул Коля. – Только в ресторан. В «Россию», например.

– В ресторан? – переспросила она. – Вы меня с кем-то путаете.

– Да ни с кем я вас не путаю. Жичигин ваш ходил в «Россию». Пойдемте, посмотрим… Может, вы кого-нибудь и узнаете.

– Прекрасно. Вы идете в ресторан, это соответствует вашему духовному уровню. А я иду слушать стихи. – Маша сдерживалась, и поэтому голос у нее был негромким и ровным.

– Да разве в духовном уровне дело? – возмутился Коля. – Я что, вас на гулянку-пьянку зову?

– К сожалению, нет.

– Почему к сожалению? – удивился Коля. – Путаная вы какая-то. Одни узлы. Так идете? Вы обещали, помните?

– Мало ли что я обещала, – вздохнула Маша. – С вами скучно, оставьте меня в покое…

– Значит, не пойдете? – спросил Коля, закипая.

– А вы как думали? – она смерила его презрительным взглядом.

– Ну и… черт с вами! – не выдержал Коля. – А еще благородную из себя корчите! А в чем ваше благородство? Слова всякие говорить? Словам и попку-дурака выучить можно! А где же совесть?

– Вот вы и показали свое истинное лицо, – торжествующе сказала Маша. – Не лицо, а мурло!

– Ладно, хватит. – Коля встал и направился к дверям. – Я ухожу. Ноги моей здесь больше не будет! Никогда! И вообще, сюда никто больше не придет, кроме Кутькова. Звоните, если что.

– А где же ваше революционное сознание? – спросила она, надувшись, как обиженный ребенок.

Коля остановился и рассмеялся:

– Пойдете в ресторан?

– Пойду, – кивнула Маша. – А с кем?


Трепанов назначил Афиногена.

– В чем твоя задача, браток? – рассуждал Трепанов. – Конечно, можно в ресторан пойти просто так – в кожанке и с кобурой – все равно всех нас знают наперечет. Но, во-вторых, это будет стеснять девушку. Ока, понимаешь, в крайнем случае к звону гусарских шпор приучена, а у тебя ботинки каши просят.

– Уже починил, – обиделся Афиноген.

– Неважно, я в принципе говорю. Поэтому придется тебе, браток, на время стать каким-нибудь балдой, представителем буржуазии… Так, чисто внешне… Иди и подумай, как это сделать.

Афиноген «думал» целый день. В обеденный перерыв Коля увидел, что он мусолит страницы «Поваренной книги» и очень удивился:

– Ты никак борщом хочешь Машу накормить? – насмешливо спросил он. Если сказать по-честному, он немного ревновал. Но с начальником не поспоришь.

– Есть план, – загадочно сказал Афиноген.

После обеда он исчез, а вечером появился у дверей Машиной квартиры, покрутил флажок звонка, назвал пароль. Маша открыла и тут же попыталась захлопнуть дверь: у порога стоял чужой, совершенно незнакомый человек!

– Да я это! – захохотал Афиноген, очень довольный произведенным эффектом. – Я только в буржуазное переоделся, а так это я, Афиноген!

– Однако же, – с сомнением сказала Маша. – Вы случайно в театре никогда не играли?

– Нет, – сказал Афиноген, надевая шапку на рукоять трости. – Но я чувствую в себе неисчислимые способности! А теперь слушайте меня внимательно: приходим, садимся, выпиваем, закусываем. Вы незаметно смотрите по сторонам. Если кого увидите – даете мне сигнал.

– Каким же это образом? – насмешливо спросила Маша.

– Незаметно и естественно, – объяснил Афиноген. – Лучше всего, если вы под столом наступите мне на ногу. Потому что если вы мне подмигнете – это могут заметить и неверно вас понять. Будто вы в меня влюбились.

– Ах, влюбилась… – Маша ядовито улыбнулась. – Я думаю, что нога у вас за этот вечер вспухнет.

– Это… почему? – насупился Афиноген.

– Потому что у меня много знакомых, – с откровенной насмешкой сказала Маша.

– По-моему, вы сейчас придуриваетесь, – обиделся Афиноген. – Все вы прекрасно понимаете, только у вас привычка нос выше головы задирать. Вы – пуп, а все вокруг – пупочки.

– Фу, мерзость какая, – сморщилась Маша. – Сразу видно, что воспитание вы получили в конюшне. Не смейте перебивать даму! Извольте слушать! Сядем за столик – ногти не грызите, локти на скатерть не ставьте, не чавкайте, не орите, не сморкайтесь под стол, не вытирайте нос скатертью и не размахивайте руками. Все поняли?

– Вот ведь странно, – сказал Афиноген. – Бывают же люди, которые всегда и всех обижают. Никак я этого не пойму. На морозе такие родятся или, наоборот, в печке? Все от вас плачут.

– Вы еще не плакали, – многообещающе произнесла Маша.

…До «России» добрались без приключений. В вестибюле Афиноген восхищенно осмотрел чучело медведя с подносом и потрогал его за нос.

– Инвентарь попрошу не лапать! – подскочил швейцар.

– Ладно… – буркнул Афиноген. – Тоже мне…

– Не тоже мне, – завелся швейцар. – А вчера один такой, вылитый вы, медведю хрустальный глаз выбил! А вот поди найди теперь второй такой глаз!

Медведь и вправду был одноглазый. Маша взяла Афиногена под руку и увела в зал.

– С прислугой пререкаются только хамы, – объяснила она Афиногену. – Кто вы внутри – этого я не знаю, но снаружи вы вполне порядочный человек. Так вот, извольте соответствовать!

– Слушаюсь, – поклонился Афиноген, изящно подвигая Маше стул.

Подлетел накрахмаленный официант:

– Столик не обслуживается.

– А какой обслуживается? – Афиноген надменно посмотрел на официанта.

– Не могу знать, – с затаенной насмешкой сказал официант.

– Ах, не можешь знать… – с неожиданно нагловатыми интонациями протянул Афиноген. – А если я тебя, мерзавца, в бараний рог сверну? Пшел, болван!

Мария удивленно раскрыла глаза – она никак не ожидала от Афиногена такой прыти.

– Прощенья просим, – забормотал официант. – Мы вас, того-с, не знаем, новенькие-с вы… Сей же секунд все будет в лучшем виде! Чего изволите?

– Значит так, – сказал Афиноген. – Претаньер, беф-бе-шамель, равиоли, попьеты, кавказское номер двадцать три… Не возражаешь ты, дорогая?

– Нет… дорогой, – запинаясь, произнесла Мария.

Официант сделался зеленым.

– Ваше высокоблагородие, – сказал он с тоской. – Революция была, вы верно изволили забыть? Нет этого ничего. В помине нет!

– Лангет де беф?

– Упаси бог! – официант взмахнул полотенцем.

– Кольбер? Бретон? Субиэ? Вилеруа? – продолжал допрашивать Афиноген. – Что есть, наконец? Отвечай, болван!

– Самогон-с! – официант деликатно кашлянул в кулак. – И для вас, только для вас лично, поверьте, – студень из лошадиных мослов.

– Неси, – кивнул Афиноген.

Официант умчался.

– А я не знала, что вы закончили пажеский корпус, – улыбнулась Мария.

– Вчера весь день перед зеркалом зубрил, – сказал Афиноген. – Слушай… А чего это я ему наговорил? В книжке перевода нет, может, ты знаешь?

Пока шел этот разговор, Коля и Никифоров стояли на галерее и наблюдали за Афиногеном и Марией. Коля мучился, завидовал Афиногену, но о Маше старался не думать.

– Болтают, а о деле нисколько и не думают! – сказал Коля ревниво.

Никифоров внимательно посмотрел на него:

– Втюрился?

– Кто? – покраснел Коля.

– Да уж не я, – заметил Никифоров. Маша ему самому нравилась, но он считал, что ее дворянское происхождение раз и навсегда кладет между ними непреодолимый барьер.

– Ну, и не я! – Коля покраснел еще больше. В словах и тоне Никифорова он безошибочно уловил осуждение, легкую зависть, а главное, непререкаемое требование: не имеешь права, Кондратьев. Подумай и остановись, пока не поздно!

Поняв все это, Коля спасовал. И поэтому сказал: «Ну, и не я!» Потом, много лет спустя, когда в самые трудные минуты Николай Кондратьев ни разу не позволит себе словчить, уйти от ответа, когда непререкаемая честность станет главным законом его жизни, он однажды признается своей жене: «А знаешь, – скажет он ей, – был случай, когда я едва не предал одного человека…» И жена будет успокаивать его.

Оркестр заиграл танго. К Афиногену и Марии подошел хлыщеватый завсегдатай ресторана в визитке, небрежно поклонился:

– Па-азвольте вашу мамзель на тур танго!

– Отвали… – холодно сказал Афиноген и взглянул на Машу.

Она отрицательно покачала головой: этого человека она видела впервые.

– Ага, – хлыщ в раздумье почесал переносицу. – Тогда я без вашего позволения присяду… У меня, собственно, не к вам дело, а к мамзеле. Значит, так: вы, мамзель, пока молчите – до тех пор и дышите. Понятно объяснил?

– Яснее ясного, – Афиноген схватил собеседника за воротник рубашки, притянул к себе. – А теперь – отвали, потому что я сейчас сосчитаю «раз, два», а на счет «три» у тебя в голове будет дырка. – Афиноген сунул в лицо наглеца ствол нагана.

– Уже ушел, – хлыщ ретировался.

Афиноген незаметно посмотрел на галерею. Никифорова и Коли там уже не было, и Афиноген понял, что они все видели и примут необходимые меры.

– Идемте, я провожу вас, – сказал Афиноген Маше. Вышли в вестибюль. Около медведя стоял Коля.

– Афиноген, дуй на улицу, – сказал он. – Марию Ивановну провожу я.

– Это еще почему? – обиделся Афиноген. – У меня что, нос кривой?

– Да не в этом дело, – рассердился Коля. – Приказ Никифорова. Может быть нападение, а я как-никак раз в пять посильнее. Или нет?

– Нападение? – переспросила Маша. – Я боюсь!

– Со мной? – обиженно спросил Коля. – Несерьезно, барышня.

…Афиноген подошел к Никифорову в тот момент, когда Никифоров инструктировал сотрудников оперативной группы.

– Сейчас они выйдут, – говорил Никифоров. – Разберем их по одному. Товарищам, на которых форма, – вести свой объект до очередного поста и передавать. В свою очередь принявший ведет до следующего поста, ясно? Вот они.

Из ресторана выкатилась ночная компания, человек шесть разношерстно одетых людей. Среди них был и невесть откуда появившийся Плавский. Но Маша уже ушла, и опознать Плавского было некому.

– Вы трое идите за легавым и девчонкой, – приказал Плавский, – остальные за мной…

Бандиты разошлись в разные стороны.

– Эти трое явно пошли за Колей, – встревоженно сказал Афиноген Никифорову. – Что будем делать?

– Коля справится сам, – уверенно сказал Никифоров. – Мы идем каждый за своим. Давай…

Они тоже разошлись.

…Один из сотрудников опергруппы, неудачливый Воробьев, шел за хлыщеватым бандитом – тем самым, который подходил в ресторане к Афиногену и Маше. Бандит шагал торопливо, не оглядываясь. Воробьев не отставал, стараясь оставаться незамеченным. Предчувствие удачи охватило его. Он подумал, что этот тип наверняка приведет его либо к конспиративной квартире, либо к какому-нибудь притону. И останется только запомнить адрес и не медлить с облавой. И тогда – прощай выговор и даже наоборот – всеобщее уважение и почет придут к Воробьеву, и все поймут, что случай на квартире Жичигиных, когда он оставил пост без приказа, поддавшись на провокацию Кутькова, – не более чем досадное недоразумение. А после удачного окончания операции – Воробьев уже иначе, чем удачной, ее и не мыслил, – придет он к себе на завод «Гужон», откуда комсомольская ячейка направила его на работу в МУР, и скажет: не ошиблись вы, братцы, в Воробьеве. Прирожденный сыщик Воробьев, даром, что даже книжечек о Нате Пинкертоне сроду не читал… Да ведь не боги горшки обжигали.

Внезапно хлыщ повернулся и пошел навстречу Воробьеву. И Воробьев растерялся. Вначале он попытался заскочить в подворотню, а когда понял, что бандит видит его, нелепо притворился пьяным.

– Закурить не найдется? – спросил хлыщ.

– Не подходи! Стрелять буду! – нервно крикнул Воробьев, обнажая наган.

– Тю, псих… – махнул рукой хлыщ. – Дурак шталомный…

Воробьев вытер пот со лба и скомандовал:

– Стоять! А руки – подыми вверх!

– Да ты никак грабитель? – фальшивым голосом спросил хлыщ.

– Иди! – приказал Воробьев. – Вперед!

Он не видел, как позади него выросли два темных силуэта. Он не слышал осторожных шагов и щелканья взведенных курков… Он был в упоении своей первой настоящей победой…

Ударили маузеры. Они били залпом… Воробьева отбросило на середину мостовой, он упал и умер на месте, даже не увидев стрелявших…

К убитому подошел Плавский. Спросил, пряча маузер в кобуру:

– Какое сегодня число?

– С утра – двенадцатое, – ответил хлыщ.

– Запомнят мусора эту цифру… – задумчиво сказал Плавский. – Айда за мной, у нас еще много работы… – Он перевернул убитого ногой. – Это – первый… Надо успеть еще одиннадцать…

Плавский посмотрел на хлыща:

– Вон решетка сточной канавы, видишь? Согни ствол у нагана и положи ему на грудь. Торопись!


Коля шагал рядом с Машей молча и отчужденно. И она не обнаруживала желания начать разговор. Коля давно уже заметил преследователей, но был уверен, что в случае чего справится с ними. Он старался прогнать от себя мысль о том, что бандиты могут убить его и Машу. До дома оставалось совсем немного, навстречу попадались прохожие, солдаты. «Пусть преследуют… – рассуждал Коля. – Напасть все равно не посмеют…» Он подумал о том, что нужно задержать бандитов, но имеет ли он право рисковать жизнью Маши? Как-никак – она главный и единственный свидетель, единственная слабая ниточка, которая может привести МУР к Кутькову и его банде…

Коля прислушался: шаги, которые все время звучали на далеком расстоянии, – приблизились. Он незаметно достал кольт и взял Машу за руку.

– Вы… что? – удивилась она.

– Зайдем в подъезд, – сказал Коля.

Как всегда, она начала спорить:

– Зачем? Что за странные идеи приходят вам в голову?

Коля втолкнул ее в подъезд, и сразу же пуля разбила стеклянную филенку входной двери. Маша вскрикнула. Прикрывая ее собой, Коля дважды выстрелил по бандитам – их темные силуэты хорошо просматривались на другой стороне улицы. В ответ один за другим прогремело шесть выстрелов. Два из раскладного маузера, остальные из револьверов. «Их не меньше трех… – подумал Коля. – Три револьвера против моего одного…» Он огляделся. Они с Машей стояли в огромном вестибюле бывшего доходного дома. Вверх уходила затейливо изукрашенная золочеными цветами шахта лифта, а на лестнице лежала старая изгаженная дорожка, но даже и в таком виде это была такая редкость, что Коля удивленно толкнул Марию:

– Смотри, ковер.

– В самом деле. – Маша тоже очень удивилась.

Коля пытался отвлечь ее:

– Интересно, кто здесь живет?

– Кто жил, хотите вы сказать? – Она посмотрела на него и усмехнулась. – Жили здесь богатые люди, а вы их… Как это? Экс-про-при-ировали, что ли?

– Ну и что? – сказал Коля. – Жили, а теперь пусть другие поживут. Не все коту масленица.

– Кто был ничем – стал всем, – тихо сказала Мария. – Разве это справедливо, Коля?

Загремели выстрелы. Коля отвел Марию в безопасный проем вестибюля:

– Не бойтесь… Отобьемся. Пока я стреляю… – Он выстрелил дважды сквозь закрытую дверь парадного. – Они сюда не сунутся…

– А когда… кончатся патроны? – Маша отвернулась.

– А тогда, – Коля попытался улыбнуться, – вы пойдете вверх по лестнице и будете стучать в двери. Если кто-нибудь пустит – уйдете черным ходом.

– А вы?

– Не обо мне речь, – сказал Коля твердо. – У меня приказ: я отвечаю за вас головой.

– А без приказа? – с вызовом спросила она.

– И без приказа тоже.

Пуля расколотила старинный фонарь под потолком. Осколки хрусталя со звоном рассыпались по каменному полу.

– Никто меня не пустит, – вдруг сказала Маша. – Все нос высунуть боятся.

– Плохо о людя́х думаете, – сказал Коля. В слове «людях» он сделал неправильное ударение, и Маша тут же поправила его:

– Лю́дях… Нет, Коля. Не в этом дело. Я бы на их месте тоже не пустила.

– А труса в себе давить надо, – безжалостно сказал Коля. – С трусом в душе какой человек? Навоз. Извините…

Три выстрела грянули один за другим. Коля провел пальцами по оцарапанной щеке.

– Уходите! – Он подтолкнул Машу к лестнице: – У меня осталось два патрона. Бегом уходите!

Маша молча покачала головой, достала платок, вытерла кровь с его щеки.

– Да ладно вам, – смутился Коля, – это же ерунда…

Снова загремели выстрелы, но Коля не стрелял, берег патроны.

– А если бы здесь была не я? – робко спросила Маша. – Вы бы все равно не бросили этого человека?

– Да какая мне разница, ей-богу! – в сердцах крикнул Коля.

Бандиты подошли вплотную к дверям.

– Выходи, легавый! – орали они. – Все одно вам каюк!

Коля дважды выстрелил и показал Марии пустой барабан кольта:

– Бегом уходите! Я их задержу!

– Жаль, – вдруг сказала Маша. – Я думала, вы только ради меня готовы пожертвовать жизнью. – Она посмотрела ему прямо в глаза.

Коля обомлел. До сих пор жизнь давала ему мало поводов для воспитания чувств и душевной тонкости. Но на этот раз, хотя впрямую не было сказано ни одного слова, которые, по представлениям Коли могли что-то означать, – он вполне отчетливо понял сокровенный смысл ее фразы. Он шагнул к ней, притянул к себе, и она послушно, не сопротивляясь, прижалась к нему. Наверное, она ждала ласковых слов, ждала, несмотря ни на что.

А Коля молча гладил ее по голове и мучительно думал о том, что вот пришла наконец долгожданная минута, а он не знает, что надо сказать и как поступить, и сейчас все кончится очень плохо. Совсем некстати Коля вдруг вспомнил, как еще в деревне Анисим Оглобля говорил ему с горечью: «Не везет мне с девками. Им, стервам, слова всякие произносить надо, а я кроме трех слов – дай на полштофа – ничего толком и сказать не умею…» А главное, Маша не какая-то там деревенская Анисья. К ней совсем особый подход нужен.

Коля совсем забыл о бандитах. А между тем они почему-то перестали орать и стрелять. Наступила тишина. Она, конечно же, не сулила ничего хорошего.

– А вдруг нас спасут? – тихо сказала Маша.

Где-то вдалеке послышались заливистые трели милицейских свистков. Коля напряженно смотрел на дверь. Внезапно она с треском распахнулась. Коля поднял кольт и… бросился навстречу Никифорову и Афиногену.

– Одного ты убил, Коля, – сказал Никифоров. – В лоб угадал.

– Да ладно, – Коля махнул рукой и повернулся к Маше: – Можно я провожу вас?

– Нет, – Маша фыркнула и пулей вылетела в дверь.

Утром в разных частях города нашли двенадцать убитых милиционеров. Воробьев был в их числе. Страшная символика этого преступления была понятна всем, но вопреки надеждам Кутькова и Плавского эта их акция не только не устрашила жителей, а, наоборот, вызвала всеобщую ненависть к бандитам. Уже к обеду в городские отделения милиции невооруженные граждане доставили десятки преступников. Многие из них были зверски избиты… Уголовный розыск вынужден был направить на улицы города свои патрули – для предотвращения расправы и самосудов…

Убитых хоронили на третий день. Улицы были заполнены огромными толпами людей. Проводить в последний путь героев-милиционеров вышла вся Москва. Гремел похоронный марш, над морем голов плыли гробы. Они прочертили улицы, словно красный пунктир. Шли красноармейцы, милиционеры, рабочие. Многие плакали. Какая-то старушка сказала:

– У нас парнишку зарезали, так его друзья-товарищи с завода на урок стеной поднялись! И правильно! А то по улицам и ходить стало невозможно!

Коля и Афиноген тоже шли в процессии. Коля равнодушно скользил глазами по лицам провожавших и вдруг увидел, как к мрачному типу в бекеше и офицерской фуражке без кокарды подошел чекист в кожаной куртке, с маузером через плечо. Коля остановился. В этой на первый взгляд ничем не примечательной уличной встрече не было ничего особенного, и Коля стоял и спрашивал себя: зачем он, собственно, остановился? И вдруг Афиноген сказал:

– Этому из ЧК надо помочь. По-моему, он хочет задержать бандита.

– Точно… – Коля сразу же вспомнил: человека в бекеше он видел в ресторане! А потом бандит был среди тех, кто преследовал его и Машу.

Протиснувшись сквозь толпу, Коля и Афиноген перешли на другую сторону. Бандита уже не было, а чекист стоял и, сняв фуражку, наблюдал за процессией.

– Мы из МУРа, товарищ, – Афиноген предъявил служебное удостоверение. – Кто этот человек, с которым вы только что говорили? Вы его знаете?

Чекист внимательно посмотрел на ребят:

– Нет, не знаю. А задавать подобные вопросы сотруднику Чрезвычайной комиссии нетактично. Поняли? Вот мое удостоверение.

– Плавский Борис Емельянович является сотрудником Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, – прочитал Коля вслух.

– Извините, – Афиноген отошел.

Коля помедлил, сверля Плавского взглядом, потом повернулся, чтобы уйти.

– Что так смотришь? – вслед спросил Плавский. – Не понравился?

– Угадал, – кивнул Коля. – Сотруднику ЧК не о чем разговаривать с бандитом!

– Мозги у тебя еще сырые, – лениво сказал Плавский. – Ты что же думаешь? Можно бороться с преступностью и не общаться с преступниками? Заходи ко мне на Лубянку, мы поспорим. Желаю… – Плавский юркнул в толпу и исчез. А Коля и Афиноген вернулись в МУР. Если бы только они могли знать, кого выпустили!..

Трепанов, выслушав их доклад, нахмурился и долго молчал. Потом сказал:

– Плохо, братки. Очень плохо.

– Вы, товарищ начальник, всегда за упокой! – обиделся Афиноген.

– Я тоже не понимаю, что мы такого сделали? – пожал плечами Коля.

– Вы упустили двух матерых волков, – сказал Трепанов, снимая трубку телефона. – Коммутатор ВЧК… Двадцать два – пятнадцать. Титыч? Трепанов здесь… Чего? Ну, извини, это ты, браток, на курорте. А мы, брат, – что надо. Вопрос имею, Плавский Борис на Лубянке работает? Нет? А ты не темнишь? Ну, извини. Будь. – Трепанов повесил трубку и посмотрел на ребят.

Коля все понял, но на всякий случай спросил:

– С кем это вы говорили?

– С начальником кадров ВЧК. Эх, браточки вы мои… Вам этот липовый Плавский лапшу на уши повесил, а вы и рады, работнички…

– Ну, попадется он мне! – Коля ударил кулаком по столу. – Я из того бандита не знаю что сделаю!

– Ждать, покуда он попадется, мы не имеем права, – сухо сказал Трепанов. – Мы обязаны искать их всех. И найти. Во что бы то ни стало найти, братки… А поэтому – так: хотя подставлять им теперь девушку крайне опасно, другого выхода у нас нет. И я скажу честно: идем мы на этот риск сознательно, понимаем, что пуля в любую минуту может настичь каждого из нас. Это дает нам право просить Машу не оставаться в стороне. И просить будешь ты, Коля. Уж извини, браток.


Маша выслушала Колины доводы молча. И так же молча собралась и уже одетая остановилась у дверей.

– Никак не пойму, – сказал Коля. – Сознательно вы теперь нам помогаете или какие другие причины есть?

– Другие! – отрезала Маша. – Мне почему-то казалось, что многословие – привилегия женщин.

Коля обиделся и до самого ресторана шел молча…

Узнав Марию, официант осклабился и завертел салфеткой, как пропеллером. Подвел гостей к столику, усадил и приготовился записывать заказ.

– Значит, так, – сказал официант многозначительно. – Имеем только для вас соль фрит, сивэ, вилеруа, правда, из убоя, свежих нет-с… Вино, само собой. Для барышни лично могу предложить «Мумм кордон вэр».

– Дай нам, милый, самовар и ситного полфунта, – сказал Коля.

– Как-с? – не понял официант. Он выглядел так, словно подавился вилкой. – Что же вы, мамзель, с таким быдлом вращаетесь? При вашей наружности…

– Ты, ласковый, побереги собственную, – улыбнулся Коля и согнул массивную вилку. Разогнул, подал официанту и сказал: – Голодные мы, поторопись.

– Момент-с, – официант умчался.

– Разговаривать нам с вами надо, – сказал Коля. – Я вижу, что не хочется, а надо.

– Поговорим, – кивнула она. – Зачем вы ищете Кутькова?

– Так он же людей убивает! – удивился Коля.

– А деньги, которые он награбил, – они вас разве не интересуют?

– Деньги, это не главное, – сказал Коля. Тон, которым разговаривала Мария, был яено агрессивный. – Но, конечно, мы обязаны найти и деньги тоже, чтобы вернуть их пострадавшим, – продолжал он.

– А эти пострадавшие – купцы, дворяне и прочая, так сказать, мерзость, – звенящим голосом сказала Маша. – И как же быть? По вашему одухотворенному лицу я вижу, что правды вы мне все равно не скажете. Ну, так я ее вам скажу! Найдете вы деньги Кутькова и поделите их между собой! По карманам рассуете! Сапоги хромовые купите, продажных женщин наймете! И упьетесь водкой! Вот и вся правда вашей революции…

Коля побелел и сжал кулаки. В эту минуту против него сидела не Маша Вентулова, несчастная, маленькая, истерзанная. Против него сидел враг, и Коля обязан был, не имел права не дать этому врагу должного отпора. «Ах ты, мать честная». Коля даже задохнулся от ярости. «Убить тебя мало за такие слова!» А как же быть с заданием? И Коля проглотил обиду, взял себя в руки, тихо сказал:

– Странная вы. Тогда, в подъезде, вы были совсем другая.

– А вы забудьте про подъезд! Считайте, что вам сон приснился!

– А вам? – посмотрел на нее Коля.

– А на меня, как это говорят у вас в деревне, – придурь накатила! И никогда, слышите? Никогда в моем присутствии не смейте больше об этом вспоминать! – Она успокоилась и спросила уже почти нормальным голосом: – Вы мне не ответили. Куда денежки-то?

– Голодным, – ответил Коля. – Детям, старикам. Всем, кто умирает теперь по нетопленным углам. На оружие. Не хватает на фронте оружия… Что с вами?!

– Не оглядывайтесь! – Мария съежилась. – Там… Позади вас… Он был тогда… В квартире…

Подошел официант, поставил начищенный самовар. Коля посмотрел в его полированный бок и увидел искаженного, смешного, но несомненно реального Плавского. Не оборачиваясь, Коля вытащил платок и вытер лицо. Это был условный сигнал сотрудникам опергруппы.

– Разве здесь жарко? – удивленно спросил Плавский. – Или вы подаете кому-то условный сигнал? А в связи с чем, позвольте узнать? – Плавский явно насмехался. – Кстати: вы хотели зайти ко мне, я ждал. Позвольте узнать, что помешало?

– Руки вверх! – Коля рванул из-за пояса кольт.

Плавский сделал неуловимое движение и нанес Коле сокрушительный удар в челюсть. Коля опрокинулся на стол, сшиб самовар и посуду. Все это со звоном и грохотом покатилось по полу.

Сзади на Плавского навалились Никифоров, Афиноген и два милиционера. Плавский раскидал их и выхватил маузер. В этот момент его и ударил Коля. Ударил с разворота двумя сжатыми в рукопожатие ладонями. Плавский тяжело рухнул. На него надели наручники и увезли в МУР.


Трепанов стоял у окна и смотрел на колонну грузовиков. На переднем колыхалось красное полотнище: «Все на защиту революции!» Сквозь шум моторов слышалось дружное, уверенное пение: «Мы смело в бой пойдем за власть Советов». Трепанов отошел от окна, сел за стол. Напротив, на табуретке, привинченной к полу, сидел Плавский.

– Вот что, – сказал Трепанов. – Даже с такими, как вы, я считаю себя обязанным быть честным до конца. Нам нужен Кутьков. Но выдадите вы его или не выдадите, – шансов на жизнь у вас практически нет.

– Тогда какой же смысл мне его выдавать? – усмехнулся Плавский. – Впрочем, за откровенность – спасибо.

Трепанов не отводил взгляда от прищуренных глаз Плавского.

– Простой смысл. Если вы поможете задержать Кутькова, – суд примет это во внимание. И тогда кто знает. Какой-то мизерный шанс у вас все же может появиться.

– Какой суд? – Плавский сжал губы. – Вы что, идиотом меня считаете? У вас раз-два – и в дамки. Это первое. И второе: я вас ненавижу. Вашу Советскую власть я буду жечь, душить и вешать, покуда жив. А насчет Кутькова – он быдло, хам, но он ваш лютый враг, и я его не выдам. Расчета нет, това-арищ начальник, – почти пропел Плавский.

– Здесь записано, что вы происходите из мещан города Саратова, – продолжал Трепанов. – Однако у меня складывается впечатление, что ваш социальный корень в другом месте рос… Я ошибся?

– Не все ли вам равно, кого ставить к стенке? – вздохнул Плавский. – Ну – мещанин. Ну – дворянин. Камергер, наконец. Да вам-то что за дело?

– Вопрос второй: двенадцать постовых милиционеров – ваших рук дело? – Трепанов вплотную подошел к Плавскому. – Советую отвечать.

– Спросите у Кутькова, – насмешливо прищурился Плавский. – Бонжур, месье… – И тут же вскочил с криком: – Я! Я убил легавых! – Он сжал кулак: – Вот этой самой рукой!

Трепанов отошел от него, сел за стол. От волнения и ненависти у него прыгали губы и чувствовалось, что он не может с собой справиться.

– Вопрос третий, – Трепанов говорил совсем тихо, чтобы не сорваться на крик. – Назовите остальных ваших сообщников, места явок и сборищ, тайники с награбленным. Еще раз повторяю: в чистосердечном признании ваш маловероятный, но единственный шанс на жизнь. Деваться вам некуда.

– Некуда, – повторил Плавский. – Вот вы решили: раз я у вас в руках, значит, спекся Плавский. – Он схватил со стола карандаш и, ломая грифель, нарисовал на белой стене лодочку с веслами. – Некуда, – снова повторил он. И вдруг посмотрел на Трепанова так уверенно, с таким превосходством, что у того от предчувствия беды засосало под ложечкой и сам собой вырвался вопрос:

– Что это вы задумали, подследственный?

– Что? – Плавский тихо засмеялся. – А вот сяду в эту лодочку и уплыву от вас… Не понимаете? И не поймете никогда! А я уплыву.

Трепанов вызвал конвой и, когда Плавского увели, долго сидел, задумавшись. Зазвонил телефон. Секретарь Дзержинского спросил о ходе расследования. Трепанов ответил, что уверен в успехе, и, хотя он далеко не был уверен, ему почему-то сразу стало легче.

Вошел Никифоров, молча сел на стул. Потом в двери протиснулся Афиноген, следом Коля.

– Он лодочку нарисовал, – Трепанов показал на рисунок Плавского. Афиноген подошел к стене, вгляделся:

– Я одну книжку читал – про сумасшедшего. Так он все время деньги на бумаге рисовал и пытался их всучить людям. Псих этот Плавский.

– Сравнил, – протянул Никифоров. – Чудик… Никакой Плавский не псих – он ломает комедию, вот и все.

Коля промолчал.

– А ты? – спросил его Трепанов. – Почему молчишь?

– Потому что вы мне все равно не поверите. А я так считаю: задумал он что-то.

– Чушь! – уверенно заявил Никифоров. – От нас не убежишь, дудки!

– Хвастаешь, – сказал Трепанов устало. – Всегда ты, Никифоров, хвастаешь.

Тренькнул телефон. Начальник предвариловки сообщил, что арестованный Плавский желает немедленно дать важные показания.

– Ну вот! – торжествующе сказал Никифоров. – Не выдержал, как все они не выдерживают. Кишка тонка оказалась.

– Преувеличиваешь, – заметил Афиноген. – Всегда ты, Никифоров, преувеличиваешь.

– Ты, – Никифоров, задохнулся от ярости. – Ты какое имеешь право, сопляк? За собой лучше смотри! Ничтожество этот Плавский, и вы сейчас в этом убедитесь!

– Доставить гада! – отдал приказ Трепанов и, посмотрев на ребят, добавил: – Прошу соблюдать особую осторожность!

– Осторожность – дело хорошее! – улыбнулся Никифоров. – Только Плавский сломался. Я в этом уверен.


Выводной открыл дверь камеры.

– Руки назад! – приказал он.

Двинулись по коридору. У тюремной машины – это был старенький «Рено» с кузовом – Плавского приняли еще четыре конвоира.

В дороге он был совершенно спокоен и даже насвистывал какой-то мотивчик. Подъехали к МУРу. Плавский не делал никаких попыток к побегу. Стали подниматься по лестнице. Все шло хорошо до четвертого этажа. А когда оказались на площадке, которая вела к пятому, бандит рванулся к перилам.

– Что, взяли меня, взяли?! – срываясь на визг, заорал он.

Конвоиры бросились к нему, но опоздали: Плавский перемахнул перила и камнем полетел вниз.

Вызвали Трепанова. Санитары уложили Плавского на носилки. Левая рука погибшего свесилась, и Трепанов отчетливо увидел лодочку с веслами, нарисованную на ладони химическим карандашом.

Вернулись в кабинет.

– Прокололся я… – Никифоров виновато развел руками.

– Считаю необходимым проанализировать случившееся, – Трепанов с трудом произнес непривычное слово и продолжал: – Мы все проявили преступную недальновидность. Все, кроме Кондратьева, чутье которого сработало точно. Дело, конечно, не в том, что сегодня я обещал лично товарищу Дзержинскому скорейшее раскрытие этого дела, хотя такое обещание тоже налагает на нас немало, а в том, что я на данный момент не вижу практических путей к раскрытию дела. Пока у нас в руках был Плавский, мы имели возможность работать активно. А теперь все снова сводится к тому, что будем ждать у моря погоды. Какая у нас надежда на гражданку Вентулову? Никакой. Все, что она могла нам дать, – она дала.

– Не все, – сказал Коля. – У меня есть такое предположение, что Кутьков и его банда искали в квартире Жичигина деньги и не нашли. Они до сих пор думают, что Маша знает, где эти деньги, и из-за этого преследуют ее.

– Если бы ты был прав, – сказал Никифоров, – они бы не пытались ее убить. Мертвая она что им расскажет?

– А ты не понял, – возразил Коля. – Вот именно то, что они хотят ее убить, и дает мне мысль: они боятся, что она отдаст эти деньги нам!

– Что-то долго она их отдает, – улыбнулся Афиноген.

– Ну, тут ты, положим, не прав, – заметил Трепанов. – Если эти жичигинские деньги на самом деле существуют, – это дает нам большую надежду, братки… В том, конечно, случае, если Мария решится их отдать нам. Есть у меня одна идея. Но не все сразу. Коля, ты должен с девушкой решительно поговорить. Честно, прямо. Довод один: все отдаем революции, самое дорогое, так неужели же такая девушка, как она, скроет от народа какие-то паршивые деньги?


Маша открыла дверь и повисла у Коли на шее:

– Живой. Ну, слава богу, я уж не знала, что и думать.

Коля чувствовал на щеке ее теплое дыхание и боялся пошевелиться. Он стоял и думал, что вот теперь совершенно определенно можно признаться хотя бы самому себе: он любит Машу, и с этим уже ничего не поделаешь. Укором всплыла и кольнула мысль о Маруське. «Их даже зовут одинаково…» – подумал Коля, но тут же отогнал эту мысль.

А Маша ждала от него признания, вполне четких и очень определенных слов, о которых она много читала в романах, а слышала всего только раз – от гусарского корнета на балу в Смольном. Но Смольный, бал, корнет в развевающемся ментике – все это осталось в безвозвратно ушедшей жизни, а сейчас она со страхом и удивлением чувствовала, что неравнодушна к этому парню, – о ужас! – крестьянину, представителю этой «взбесившейся черни».

Но Коля никаких слов не произнес и даже не пытался ее обнять. И она не поняла, что произошло это не столько от природной Колиной застенчивости, сколько от того, что был он человеком чистым и цельным и очень боялся ее обидеть, оскорбить. И, не поняв этого, Маша рассердилась и резко оттолкнула Колю.

– Собственно, зачем вы явились? – спросила она надменно. Коля огорченно ответил:

– Дело есть, – он никак не мог привыкнуть к неожиданным перепадам ее настроения.

– Понятно, – сказала она с горьким упреком. – Дело, дело, дело. Куда нужно идти?

– Давайте просто пройдемся, – попросил Коля. – Не могу здесь, голова разболелась.

Они вышли на улицу. По бульвару шагали красноармейцы, оркестр играл марш. Впереди несли красный транспарант: «Все на защиту Петрограда!» Коля остановился на краю тротуара и смотрел вслед уходившим бойцам.

– У тебя такая физиономия, что даже противно! – сказала Маша. В последние несколько дней они говорили другу то «ты», то «вы».

– Люди на фронт уходят, – сказал Коля с болью. – А я…

– А ты сойди с тротуара и встань в их ряды, – насмешливо посоветовала Маша.

– Нельзя мне… – Коля не понял иронии. – Работа у меня.

– Какая работа? – спросила она с вызовом. – Со мной по улицам шляться, как у вас в деревне говорят?

– У нас в деревне так не говорят! – обиделся Коля. – Это тебя в Смольном таким словам научили.

– Замолчи лучше! – тихо и зло сказала она.

– Неужели Петроград сдадут, – Коля понял, что спорить с нею сейчас опасно, и перевел разговор на другое. Но Маша еще не остыла. Она с такой яростью посмотрела на Колю, что ему стало страшно.

– Сдадут – не сдадут, тебе-то какая разница? Для тебя что изменится? Был Коля-Миколай, есть ты Коля-Миколай, таким тебя на погост снесут! Какое время страшное – каждый за целый мир решает, все в душу лезут…

– Хватит… – Он повернулся и зашагал прочь.

Маша испугалась.

– Коля! – крикнула она ему вслед. – Не сердись! Я больше не буду.

Коля остановился и подождал, пока она приблизилась.

– Я тебе вот что скажу, – Коля отвернулся. – Надоело мне все это, и я только потому сейчас с тобой разговариваю, что у меня приказ: узнать, где деньги Жичигина, за которыми приходил Кутьков. Если знаешь, – говори, и я пошел.

– Значит, только приказ… – сказала она с горечью. – Приказ, работа и все. Уходи! Я ненавижу тебя! Всех вас ненавижу! Красные, белые, бандиты, милиция ваша… – все одним миром мазаны… Всем вам одно только и надо: золото! А на живого человека наплевать!

– Маша… – пытался он ее остановить. – Перестань!

Она заплакала. Коля привлек ее к себе и погладил по голове, словно маленького ребенка.

– Ты же знаешь, как я… В общем, к тебе отношусь. Прости меня, я сказал, не подумав.

Маша вытерла слезы.

– Я тоже… Забудем это, хорошо? – Она помолчала и добавила: – Слушай. В тот вечер Кутьков пришел к Жичигину требовать свои деньги, а Жичигин не отдал. Они… убили его. Перерыли всю квартиру, ничего не нашли. Они мне сказали: и тебя убьем, если не отдашь деньги.

– А ты… на самом деле знала, где они? – напряженным голосом спросил Коля.

– У тебя даже голос сел, – сказала Маша грустно. – Не надо, Коля, а то я снова начну о тебе плохо думать. Пойми: я не знаю, как мне поступить.

– Ты все-таки скажи мне: эти деньги существуют?

Коля как ни старался, волнения скрыть не сумел.

– Идем, – Маша взяла его за руку.

…В гостиной Жичигиных она подошла к аквариуму:

– Под песком – второе дно. В нем тайник, – Маша вздохнула и села на диван. – Чего же ты ждешь?

Коля недоверчиво посмотрел на нее и пошел за ведром.

Когда выносил тридцатое по счету, вытер потный лоб, спросил:

– А ты, часом, не подшутила надо мной?

– Аквариум пятидесятиведерный. Носи, не сомневайся, Фома неверующий.

Обнажилось дно. Коля вынул нож, расковырял замазку. В тайнике лежал тщательно упакованный в клеенку пакет, а в нем – тугие пачки долларовых и фунтовых купюр.

– Из автомобиля Госбанка… Теперь все понятно… Кутьков часть денег отдал на хранение Жичигину. Они, понимаешь, были сообщниками еще с дореволюционного времени… – Коля внимательно посмотрел на Машу, с недоумением спросил: – А ты-то откуда знаешь… про это?

– Мне сказал Жичигин, – Машу бил озноб.

– Интересно, – протянул Коля. – За что это он тебе такое доверие оказал?

– Он объяснился мне в любви и показал этот тайник, – сказала она равнодушно.

– За любовь – такую кучу денег?! – искренне изумился Коля. – Должно быть, твой Жичигин изрядный дурак!

– Любопытна я знать, а что такой человек, как ты, способен отдать за любовь? – насмешливо спросила Маша.

– Я? – Коля смутился, понял, что сморозил глупость. – Я в том смысле говорил, что любовь за деньги не купишь.

– Ошибаешься, дорогой… – холодно сказала Маша. – Купить можно все. В том числе и любовь продажных женщин. У тебя больше нет вопросов?

– Есть, – Коля нахмурился. – Ты думала, кому отдать деньги: нам или им?

Маша надменно улыбнулась:

– Ошибаешься. Как раз об этом я совсем не думала. Это для меня было решено. Ни вам, ни им.

– А кому же? – спросил он удивленно.

– Себе, – сказала Маша. – Что же ты молчишь?

– По-моему, тебе все равно, что я скажу. Тебе на мое мнение наплевать, – с досадой произнес Коля.

– Угадал, – сказала она холодно. – Деньги, наконец, у тебя. Ты блестяще добился своего. Теперь ты герой и можешь возвращаться в свой МУР. Наверное, там теперь все будут мурлыкать от восторга, – неловко скаламбурила Маша.

Коля положил пакет на стол, направился к дверям.

– Не понимаю, – вслед ему сказала Маша. – Что с тобой, Коля?

Коля остановился на пороге:

– Может, я до чего и не дошел – у меня образование против вашего – что у вас силы против моей. Но одно я понял: вы без этой дряни, – он кивнул в сторону пакета, – сроду не жили и впредь без нее жизни вам нет. – Коля хлопнул дверью и ушел.

Несколько мгновений Маша ошеломленно разглядывала пакет, а потом бросилась догонять Колю. «Что же я наделала! Что же я наделала», – тупо повторяла она, прыгая по лестнице через две ступеньки. Выскочила на улицу. Коля уже был далеко, у поворота к бульвару.

– Коля! – закричала Маша. – Коля!!

Он повернулся, пошел ей навстречу.

– Прости меня, Коля! Прости!

– Ладно. Чего там, – улыбнулся он. – А я уж думал – все. Разошлись мы с тобой, как в море корабли.

– Не знаю, как ты, а я после этого никогда тебя не оставлю. Идем домой.

…Утром она согрела чай, принесла кусок хлеба. Долго смотрела, как он ест, потом сказала:

– Когда моя старшая сестра вышла замуж, муж увез ее в свадебное путешествие, в Италию. Они венчались в Исаакиевском соборе, а на свадьбе было полтысячи гостей. А я – как уличная девка.

– Глупая ты, – Коля притянул Машу к себе и стиснул так, что она вскрикнула. – Ты моя жена. А насчет путешествия и свадьбы не шибко огорчайся. Белых разобьем, кончится голод, холод. Устроим и мы себе свадьбу, друзей позовем. И в путешествие поедем.

– А венчаться ты, конечно, не пойдешь? – с упреком спросила она.

– А венчаться – нет, – твердо сказал Коля. – Это отрыжка старого быта, и нам с тобой не к лицу.

– Начальству своему все, конечно, доложишь?

– А как же? – удивился Коля. – Трепанов мне старший товарищ и брат, как я могу от него скрыть? Да и зачем?

– А он возьмет и запретит тебе на дворянке жениться.

– Запретит? – Коля почесал в затылке. – Не-е. Если бы он был дурак, дубина стоеросовая, – он запретил бы. А Трепанов – умней умного. Да если я тебя люблю, кто мне может запретить?

– Ну, наконец-то, – счастливо рассмеялась Маша. – А я уж думала: во веки веков не дождаться от тебя этих слов.

– Каких? – Коля непонимающе посмотрел на нее.

– Этих самых, – сказала Маша. – «Люблю тебя».


Трепанов долго рассматривал деньги:

– Это, конечно, хорошо, что она так поступила. Я тобой, браток, очень даже доволен. – Он внезапно взъерошил Коле волосы и засмеялся: – А ты востёр! Ох, востёр! Какую девку подцепил. Хвалю. И рад за тебя, браток. Любовь, – она, понимаешь, всегда любовь. Революции там, войны, смерть и разрушение, а все равно люди любят друг друга. И это, скажу тебе прямо, очень хорошо! Это по-нашему, по-большевистски! Мир переделываем. Для чего? Для любви! Для счастья! Ну вот, речь я произнес, извини.

Собрали совещание. Все поздравляли Колю с удачным завершением операции, а он сидел в углу и отмалчивался. Никифоров сказал:

– Эта казна для Кутькова – дороже жизни. Он за ней придет, а мы его – цап-царап!

– Приде-ет… – протянул Афиноген. – Долго ждать придется.

– Зачем долго, – спокойно возразил Никифоров. – Распространим среди урок слух, что Мария нашла деньги. Я посмотрю, как Кутьков на это не клюнет. И подоплека истинная: Жичигин потому Марии деньги отдал, что он ее… как это! Страстно любил!

– Поосторожнее насчет любви, – заметил Коля. – Противно слушать.

– Ой ли? – сощурился Никифоров. – А мне сорока на хвосте другое принесла. Кондратьев, говорит, в последнее время ох как много о любви разглагольствует.

– Уймись, – оборвал Никифорова Трепанов. – Вот что, братки. Нахожу, что в предложении Никифорова есть прямой резон. Нужно только подобрать такой источник, которому Кутьков безоговорочно поверит.

– Не знаю, как Маша, – вдруг сказал Коля. – А я ей запрещу участвовать в этом деле!

– Ты? – обомлел Никифоров. – Ты? Да тебя за это, знаешь, куда? Да ты какое, имеешь право? Товарищ начальник, я считаю, за эти слова Кондратьева надо под строгий арест!

– Подожди, – поморщился Трепанов. – В чем дело, Коля? Объяснись.

– А чего объясняться, – уныло сказал Коля. – Маша теперь моя жена. Ты, Никифоров, свою бы жену на такое дело послал?

– Я бы отца-мать не пожалел! – яростно крикнул Никифоров. – Революция требует – отдай! Кто не с нами – тот против нас!

– А вот тут тебя занесло, – усмехнулся Трепанов. – Не наш это лозунг. Он только звучит красиво, а на самом деле он большевикам не подходит. Эсеры пусть им пробавляются. И насчет отца-матери ты зря сказал. О таких жертвах только горлопаны кричат. А революции, братки, не отца-мать надо отдавать, а себя лично и без остатка.

Трепанов обвел присутствующих взглядом, наткнулся на глаза Коли:

– Конечно, неправ ты будешь, если жене своей запретишь оказать нам посильную помощь. Но и против ее воли мы действовать не станем. Верю, что объяснишь ей все честно. Проявит сознательность – спасибо скажем. Нет – тоже не обидимся. Не каждому по плечу в ногу с революцией шагать.

Коля решил отложить разговор с Машей. «Может, и не понадобится ее помощь, – утешал он себя. – Так чего зря нервы трепать».

На следующий день было воскресенье, звонили из губкома, просили выйти на воскресник, разгрузить продовольствие для госпиталей. Коля сказал об этом Маше, она пожала плечами:

– Воскресник? Это что, пикник? Вечеринка с женщинами? Тогда зачем я тебе понадобилась? – И она начала демонстративно сбивать соринку с его плеча.

Коля сбросил ее руку, сказал, закипая:

– Не вечеринка это. Трудиться будем в пользу революции. Между прочим, бесплатно.

– Прости, я не поняла, – ответила она кротким, невинным взглядом. – Сейчас столько новых слов, а значение старых изменилось. Конечно же, мы будем трудиться в пользу революции, дорогой, – в ее голосе прозвучала затаенная насмешка. – Мы ведь суп-ру-ги. А это значит – пара волов. Так переводится с древнеславянского, не удивляйся. Так вот, я и говорю: если вол идет трудиться, что же делать волихе?

– Нет такого слова, – буркнул Коля. – Корова называется.

– Спасибо, дорогой, – улыбнулась Маша.

…На товарной станции они весь день разгружали ящики с продовольствием. Работали все – Трепанов, Никифоров, Афиноген. Новые отношения Коли и Маши странно подействовали на ребят – они обращались с Машей подчеркнуто по-свойски, чем изрядно действовали на нервы Никифорову. С насмешливой улыбкой наблюдал он за тем, как Маша в паре с Колей несет ящик с воблой.

– Марь Иванна, барышня! – крикнул Никифоров. – Не разбейте!

Маша выпустила ящик. Он с треском ударился о булыжник и рассыпался. Вывалилась золотистая, пахучая рыба. Ящик окружили сотрудники.

– Ее бы под водочку холодную, – пошутил кто-то.

Никто не засмеялся. У всех были напряженные лица и голодные глаза.

– Заколотите, – приказал Трепанов.

Ящик унесли. Все медленно разошлись. Никифоров сказал:

– На нашем языке, барышня, это называется са-бо-таж.

Маша смерила его презрительным взглядом.

– Я счастлива, я вся пронизана пафосом созидания, а вы обвиняете меня в таком преступлении? – в тоне Маши была явная ирония.

– Да он пошутил, – вмешался Коля. – Ну скажи, что пошутил?

– Конечно, – мрачно пробурчал Никифоров. – Только боюсь, эти шутки дорого нам обойдутся.

Коля сжал кулаки.

– Не нужно, – тихо сказала Маша. – Не за горами день, когда этот недоверчивый человек будет просить у меня прощения.

– Не дождетесь… – Никифоров ушел.

Афиноген, слыша все это, спросил:

– Что на него нашло? – и, покачав головой, добавил: – Вы, Маша, не огорчайтесь. Парень он хороший. И революции предан до глубины сердца. Вы в нем не сомневайтесь!

Афиноген иногда умудрялся перевернуть все с ног на голову.

Вечером Никифоров переоделся в рваный пиджак, вместо рубашки надел полинявшую матросскую тельняшку. В порыжевшем мешковатом пальто и съеденной молью заячьей шапке он был похож на неудачливого домушника. Подняв воротник и часто оглядываясь – проверял, нет ли хвоста, – Никифоров свернул в тихий арбатский переулок и зашагал длинным проходным двором. Потом по черной от вековой грязи лестнице спустился в подвал старинного трехэтажного дома, построенного, вероятно, задолго до наполеоновского нашествия, постучал в дубовую, обитую железными полосами дверь. Открыл толстый, с бульдожьими щеками человек лет шестидесяти.

– Здоров, Амир, – кивнул Никифоров. – Как она, ничего? – Имелась в виду, конечно, жизнь. Амир понял и ответил:

– Текёть, чего ей делается… Проходи, начальник. Чайку?

– Нет, спасибо, – засмеялся Никифоров. – А ты разве чай пьешь?

– На водку у меня денег нет, – развел руками Амир. – Завязал я, начальник. С твоей легкой руки завязал. Мне мать-покойница когда-то колыбельную пела. «Не ходи гулять, сынок, с блатными-ворами, в Сибирь-каторгу сошлют, скуют кандалами…» А тут ты подвернулся, – улыбнулся Амир. – Я и решил: дай, говорю себе, стану жить честно!

– Ну. Дай бог! – искренне сказал Никифоров. – Слыхал новость? Жичигина шлепнули… Кутьков со товарищи. – Никифоров внимательно посмотрел на Амира.

– Слыхал, – Амир подчеркнуто зевнул, давая понять, что ему эта тема неинтересна. Но Никифоров гнул свое:

– А деньги куда дел, случаем, не знаешь?

– Брось смеяться, начальник, – обиженно сказал Амир. – Уж не держишь ли ты на меня?

– Не-е… – сказал Никифоров. – Ну, коли ты не знаешь, я скажу: у Жичигина жила девка, вроде прислуги или как там… Полюбовницей жичигинской была… Марией зовут. Ей он все деньги отдал, а та в надежном месте спрятала. Все, Амир. Я пошел. – Никифоров встал.

– Слушай, Никифорыч, не первый день знакомы, – остановил его Амир. – Говори прямо, зачем пришел?

– Зачем пришел – уже сказал, – улыбнулся Никифоров. – Прощай.

– Не могу поверить… – растерялся Амир. – Я ведь завязал. Неужто ты меня на дело навести пришел?

– Ты битый, умный. – Никифоров взялся за ручку двери. – Должен понимать больше, чем сказано. Кто Жичигиных-то убил?

– Кутьков… – Амир все еще не понимал.

– Ну вот! – обрадовался Никифоров. – Ты все и понял!

Амир задумался.

– Меня хотели пришить заезжие гастролеры, – тихо начал он. – Ты меня спас, собственной жизнью рискнул. Я с того времени другим человеком стал. Я, Никифорыч, все понял. Я добро помню и сделаю все, что надо. Иди и не сомневайся.

Никифоров ушел. Амир оделся, сунул в карман финку. Потом подумал и бросил ее в ящик буфета. Спустя двадцать минут он уже стоял перед вывеской трактира на Хитровом рынке; улыбающийся мужик в поддевке в левой руке держал штоф вина, а в правой – поднос с кругами колбасы. Витиеватая надпись гласила: «Вася, не жалей карман, будешь сыт и будешь пьян!» Амир толкнул дверь и вошел. Под потолком кольцами вился сизый махорочный дым, слышалось пьяное пение. Подскочил половой, но Амир не стал с ним разговаривать и спустился прямо в подвал. У двери на страже стоял чубатый парень с золотыми зубами. Он подозрительно посмотрел на Амира и загородил ему путь.

– Что, Бусой, все петуху хвоста вертишь? – Амир легко отстранил его и прошел в небольшое помещение со сводами. Там никого не было.

– А ты, я слыхал, большой скок подыбил, поделиться пришел? – заинтересованно спросил Бусой.

– Угадал, – снисходительно, как и полагалось отвечать тому, кто стоял значительно ниже на иерархической воровской лестнице, обронил Амир. – Кто внизу?

– Зайди, – Бусой почтительно распахнул дверь.

В следующей комнате стоял густой запах спирта. Шесть живописно одетых воров играли в «двадцать одно».

– Бог в помощь, – поздоровался Амир.

– Лучшим людям наше с кисточкой, – отозвался банкомет. – Что скажешь, уважаемый? Или дело есть?

– Есть, – сказал Амир. – Только мокрухой пахнет, а сам я на мокруху не иду, знаете…

– Знаем, – кивнул банкомет. – Возьми в долю, что надо, – сделаем.

– А ему можно верить? – спросил один из игроков. – Может, он ссучился! Может, его на правило поставить надо?

– Я те поставлю… – Банкомет смазал недоверчивого вора по лицу. – Ты, Корявый, баклан против Амира. За него кто хошь слово скажет!

– Любой жаронёт, Амир – никогда, – поддержал банкомета второй игрок. – Амир дербанит по справедливости… Давай, Амир, говори.

– Есть баба, рыжья у ей навалом, – сказал Амир. – Ейную кладку я надыбил. Можно взять. Почти верняк, но лучше, если сама покажет.

За дощатой стеной стоял Кутьков. Рядом с ним застыли несколько бандитов. Все жадно слушали Амира – каждое его слово доносилось отчетливо.

– Я подъеду на лихаче, посадим бабу, увезем на хазу, там все скажет, – развивал свой план Амир.

– Ты хоть намекни, кто она? – осклабился банкомет.

– Мария, полюбовница жичигинская.

Кутьков отскочил от стены, забегал по комнате.

– То жизнь клади, то само на грабках виснет, – сказал он взволнованно. – А все ж есть чутье у Кутькова. Есть! У Машки рыжьё.

– Подозрительно, – сказал один из бандитов.

– Амиру не веришь? – резко спросил Кутьков. – Амир – мастер, он – свой в доску, он ссучиться не может!

– Сделай так, – посоветовал сообщник, – пусть Амир и кто с ним в доле, – работают. А как рыжьё возьмут, – мы им гоп-стоп сделаем и не вертухайся!

– Заметано, – сказал Кутьков.

Амир условился со своими сообщниками о месте встречи и ушел…

Вечером Трепанов вызвал Колю:

– Все готово, браток. Деньги спрятали, наши сообщают, что воры за Машей ведут наблюдение. Звонил Амир: сегодня ее возьмут. Какое у нее настроение?

– Я с ней еще не говорил, – признался Коля.

– Как? – опешил Трепанов. – Мы готовим операцию в полной надежде на тебя, а ты? Теперь поздно. Поздно!

– Сделаю все, что смогу, – угрюмо сказал Коля.

– Наблюдение и охрану мы ей обеспечим, – сказал Трепанов. – Но риск, конечно, есть, и немалый… Говорил и еще раз повторяю: скажи ей все честно! Я в нее почему-то верю.

«Верю, – повторил Коля по дороге домой. – Верю… А собственно почему это он ей так верит? Чем она завоевала доверие? Или сказал для красного словца? Нет, не похоже это на Трепанова… Раз верит – имеет основания. А какие? Что может думать о Маше посторонний человек? Взбалмошная, насмешница. Вон Никифоров считает, что она вообще чуть ли не контра. Но он ошибается, это факт! А может, Трепанов заметил в Маше то, что он, Коля, не увидел?»

– Маша, – сказал Коля прямо с порога. – Начальиик просит тебя помочь.

– Вам нужна уборщица? – насмешливо спросила Маша. – Или, может быть, кухарка? Или я буду грамотно переписывать ваши безграмотные документы? Что ты молчишь? Ты сражен моей догадливостью?

– Деньги, которые ты мне отдала… нам отдала, – деревянным голосом сказал Коля, – спрятаны на Калужской, двадцать шесть, квартира восемь… Там живет Николай Иванович Кузьмин, давний приятель твоего отца, он очень бедный, поэтому ты у него не жила.

– У отца никогда не было такого знакомого, – растерялась Маша.

– Был, – возразил Коля. – За тобой следят люди Кутькова. Они возьмут тебя и будут пытаться выяснить, где клад. Ты назовешь этот адрес. Остальное – наше дело.

Маша смотрела на него с ужасом:

– И ты предлагаешь мне, своей жене, идти почти на верную гибель?

– Да. Своей жене. Самому дорогому для меня человеку, которому верю, как себе. Просто Маше Вентуловой я бы этого не предложил.

– Очень тронута. Я прослезилась! – Маша постепенно повышала голос. – Может быть, у вас, в среде бомбистов и революционеров, такие номера и приняты, но я не из цирка. Убирайся вон! Ты мне омерзителен! Фанатик!

– Я случайно стал милиционером, – тихо сказал Коля. – Потом понял, что эта работа – мое призвание. Понял и другое: мне революция дала все. Если она потребует взамен мою жизнь – я отдам ее. Не имею права иначе.

– Ты! – подчеркнула Маша. – Но не я! Тебе революция все дала, а у меня все отняла! И вообще. Твоя работа – это не моя работа. Прошу запомнить!

– А разве ты не со мной? – просто спросил Коля. – И разве революция, которую ты так ругаешь, не сделала тебе самый главный подарок в твоей жизни?

– Интересно, какой же? – с откровенным любопытством спросила Маша. Слова Коли ее очень удивили.

– А такой, – Коля широко улыбнулся и ткнул себя пальцем в грудь. – Я – это разве не подарок?

Она изумленно смотрела на него, не зная, что сказать.

– Ну и ну, – покачала она головой. – А ты, однако, еще и юродивый чуть-чуть. Святые вы все там? Или очень хитрые?

– Конечно, хитрые, – сказал Коля. – Сами отсиживаемся, других под пули подставляем. Самых близких. Самых любимых. – Он привлек Машу к себе и добавил дрогнувшим голосом: – Страшно мне за тебя, Маша. Если что… случится, – не жить мне.

– С ума сошел! – засмеялась она. – Что за панихида? Да я их всех обведу и выведу, так и передай Трепанову!

– Не смейся. – Коля провел рукой по ее волосам. – Ненатуральный у тебя смех и несерьезно это. Одно скажу: мы будем все время рядом, не сомневайся.

– А ты, братское чувырло, обещай мне забыть начало нашего разговора. Хорошо? – Маша повисла у него на шее.

– Ты хоть знаешь, что это такое? – грустно спросил Коля.

– Знаю, – развеселилась Маша. – Отвратительная рожа! Который день учу жаргон. А ты убежден, что ты красавчик? Идем-ка в Политехнический, счастье мое! Там Бальмонт сегодня выступает.

– Ладно, – сказал Коля. – Туда – вместе. А там останешься одна.

Маша сразу же помрачнела, кивнула:

– Поедем. Возьми лихача. Прокатимся. Эх, может, в последний раз! – Она бодрилась, но Коля видел, что где-то глубоко-глубоко в ее глазах пряталась тревога.

* * *

В Политехническом выступал Емельян Ярославский. Маша хотела уйти в фойе, но Коля не пустил ее.

– Примиритесь ли вы с тем злом, от которого страдает весь мир? – говорил Ярославский. – С нищетой, неравенством, проституцией, детской преступностью, войнами? Допустите ли вы, чтобы и юное поколение и подрастающие дети жили в той гнусной обстановке, которая создана имущими классами? Если вы хотите, чтобы борьба была короче и успешнее, чтобы меньше было жертв, – идите в ряды Коммунистической партии. Если хотите увидеть полную победу трудящихся не дряхлыми стариками, – идите в ряды Коммунистической партии!

Зал кричал и аплодировал. Маша задумчиво молчала.

– Ты что? – спросил Коля.

– Неужели все это – мы, дворяне? – тихо спросила она. – Проституция, детская преступность, нищета. Лучшие люди России были дворянами. Декабристы, наконец.

– Какие еще декабристы?

Она взглянула на Колю с сожалением:

– Пестель, Рылеев, Бестужев-Рюмин, Каховский. Они подняли восстание, хотели убить императора. Я не могу понять, неужели только мы виноваты в том, что Россию довели до этих страшных дней? А ты уверен, что вы сможете, ее возродить?

– Убежден. Мы не просто возродим Россию. При коммунистах Россия станет первым государством мира, вот увидишь!

– Твоя вера делает тебе честь. Но она слишком похожа на фанатизм, слишком похожа.

– Я знаю, что означает это слово, нарочно посмотрел в словаре, когда первый раз от тебя услышал, – сказал Коля. – Моя преданность партии – пусть я пока беспартийный – не слепа! А Трепанов? Он коммунист! Разве он нетерпим? Фанатики, я думаю, во многом только языком горазды трепать. А разве мы не работаем?

– Ну хорошо, хорошо, – сдалась Маша. – Потом поспорим.

На эстраду вышел Бальмонт, 52-летний красавец с внешностью мушкетера. Он галантно раскланялся и, не ожидая, пока утихнет шум, начал читать:

Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
И чем выше я шел, тем ясней рисовались,
Тем ясней рисовались очертанья вдали,
И какие-то звуки вкруг нас раздавались,
Вкруг меня раздавались от небес до земли…

Зал замер, вслушиваясь в музыку стихов. Коля повернулся к Маше. Она сидела к нему в профиль, и Коля вдруг поймал себя на мысли, что Маша так красива, что даже страшно. Он перестал слушать Бальмонта, забыл про зрительный зал, про задание и только любовался ею, томимый предчувствием беды.

Коле передали записку. Он развернул и прочитал: «Ну как, понравились стихи?» Записку послали свои. Это был сигнал: бандиты рядом и только ждут момента, чтобы захватить Машу.

– Иди в вестибюль, – сказал Коля.

– Уже? – не то спросила, не то вздохнула Маша. Она незаметно взяла Колю за руку, сжала ее: – Я все время буду думать о тебе. А если что-нибудь… не так, – ты тогда прости меня за все… Я плохо о тебе иногда думала, обижала тебя. Мне всегда не хватало твоей силы, Коля. Прощай.

– До свидания, – сказал он. – Ты верь: все будет хорошо.

Маша ушла. Коля смотрел ей вслед и чувствовал, что не может сдержать подступивший к горлу комок. Уходила его любовь, уходила в неизвестность, уходила, может быть, на верную смерть.

Маша вышла на улицу. К ней тут же подкатил лихач, заулыбался во весь рот:

– Пожалуйте, мамзель, домчим в лучшем виде!

Лихач был молодой, черноволосый, красивый. Маша посмотрела на него и подумала: «Жаль, несправедливо это. Лучше, если бы все они были уродами…»

Маша села, попыталась улыбнуться:

– На Тверской, пожалуйста.

– А ну, залетные! – лихач огрел серых в яблоках лошадей.

Коляска покатилась, и тут же на подножку прыгнул какой-то мужчина. Сел рядом с Машей:

– Подвинься.

– Кто вы такой, что вам надо?! – Маша разыграла изумление, но внезапно осевший голос выдал ее. Незнакомец усмехнулся:

– Не понимаешь? А чего же тогда сипишь, ровно с перепою? Ты Жичигина бикса?

Лихач молча дергал вожжами и не оглядывался. Коляска летела по улицам ночной Москвы.

– Куда мы едем? – спросила Маша.

– На кудыкину гору… – попутчик покривил уголком рта. – Золотишко где, знаешь?

Маша не удостоила его ответом. Она правильно рассудила про себя, что пока нужно, как ей разъяснили в уголовном розыске, держать стойку, а сдаться, выдать клад – только после того, как возникнет достаточно серьезная угроза.

Лихач свернул в переулок и стал.

– Выходи, – попутчик спрыгнул и протянул руку.

Маша медлила, и тогда бандит ловко выдернул ее из коляски. Она попыталась кликнуть, вырваться, но он завернул ей руки за спину, замотал голову какой-то тряпкой и поволок. Маша начала толкать его, но ее больно ударили под ребра, и она бессильно обвисла у бандита на руках. Очнулась она в маленькой комнатке с низким потолком. Тускло светила грязная лампочка. Напротив сидел Кутьков и нехорошо улыбался.

– Ну, мамзель, расцвела, – протянул он. – Видишь, гора с горой, как говорится, не сходится… А ты, я слыхал, за лягавого замуж вышла? Ну-ну, не дергайся, я женского взгляда не боюсь. Не сверли меня глазками-то, а то, не ровен час, и я возбудиться могу, а тогда, – он махнул рукой, – муженьку твоему рожки да ножки останутся… Говори, где жичигинский клад?

– Не понимаю, – сказала Маша.

– Объясни ей, – равнодушно обратился Кутьков к одному из сообщников.

Бандит снова ударил ее под ребра. Обожгла резкая боль, в глазах поплыло. «Они забьют меня насмерть, – лениво, сквозь туман подумала Маша. – И наши никогда не узнают, как это случилось». Она впервые мысленно назвала муровцев – «наши» и даже улыбнулась – настолько неожиданным было это слово: Кутьков, заметив улыбку, зло крикнул:

– Да она, стервь, смеется! Вот что, паскуда: мы сейчас знаешь чего с тобой сотворим? Все по очереди… Или тебе все равно?

– Я покажу… где тайник, – с трудом сказала Маша.

– То-то… – Кутьков вздохнул с облегчением. – Умница! – он залпом выпил стакан водки, утер рот: – Где?

– Калужская, двадцать шесть, квартира восемь. Николай Иванович Кузьмин… Это давний знакомый моего отца, но он беден, и поэтому мне пришлось жить у Жичигина…

– Поможешь нам войти в дом, – сказал Кутьков. – Будешь своя, – никого не тронем. А чуть что… – Кутьков провел ребром ладони по шее. – Амир! – крикнул он.

Вошел Амир, молча остановился на пороге. Маша не знала, кто он, не догадывалась о его истинной роли в операции и поэтому с удивлением встретила его взволнованный, полный искреннего сочувствия взгляд…

– Бери бабу, – приказал Кутьков. – Все по пролеткам! Я сейчас.

Амир увел Машу. Кутьков протянул одному из сообщников два маузера.

– Как кассу возьмем – всем аминь. Бабу – первую, Амира и остальных – следом!

– Замётано, – пробурчал бандит.

…Мчались пролетки. Насупившись, сидел Кутьков, равнодушно уставился в одну точку Амир, бандиты дремали, привалившись друг к другу. Всхрапывали лошади, подковы высекали искры из булыжной мостовой. Маша сидела рядом с Кутьковым, ощущая его тяжелое, отдающее перегаром дыхание. Коляска въехала на пустырь.

– Ну вот, – сказал Кутьков. – На месте.

Впереди чернел одинокий двухэтажный дом. В окнах – ни огонька. Бандиты вылезли, сбились в кучу.

– Не нравится мне здесь, – сказал кто-то. – Подходы чистые, могёт быть засада…

– Первая маслина – ей. – Кутьков почти дружески потрепал Машу за подбородок. Опустил предохранитель маузера, затоптал окурок: – Пошли.

Все двинулись за ним. У дверей Маша остановилась:

– Вы обещали никого не трогать. Я надеюсь на ваше слово.

Бандиты дружно прыснули. Кутьков шикнул на них, проникновенно сказал:

– Слово урки – закон! Век свободы не видать, если обману!

Мария постучала. Послышались шаркающие шаги, старческий голос спросил:

– Кто там?

– Я, Маша… Откройте.

– Что так поздно, Марьюшка! Или стряслось что?

Кутьков сжал кулаки, толкнул Машу, зашипел:

– Уйми старую галошу, а не то я ему потом такое сделаю…

– Все хорошо, не держите меня ради бога на пороге! – раздраженно крикнула Маша.

– А ты одна? – Кузьмин оказался очень любопытным.

– Да кому со мной быть в такой час! – Маша разозлилась. – Вы откроете или нет?

Звякнула щеколда, двери открылись. Бандиты выдернули Кузьмина из проема, надели на голову мешок. Кутьков бросился внутрь дома. Остальные, тяжело дыша, мчались за ним. Машу Кутьков не отпускал – тащил за руку. Вошли в комнату. Маша подвела Кутькова к стене, рванула обои. Обнажилась дверца. Кутьков поддел ее финкой, дверца отскочила. В квадратной нише стоял чемодан. Бандиты сгрудились вокруг.

– Всем быть на стрёме, – приказал Кутьков.

Бандиты разошлись, но тут же вернулись. Кутьков не стал спорить – понял, что бесполезно. Деньги – разве удержишь…

Сорвали крышку чемодана. Кто-то не выдержал, вскрикнул: чемодан был битком набит валютой: пачки долларов, фунтов стерлингов, франков. Кутьков запустил обе руки в нутро чемодана и, перебирая пачки, приговаривал:

– Доля моя, честная… Моя, честная доля… Рванем теперь за кордон в лучшем виде.

…В дверях появился Никифоров. Несколько мгновений он разглядывал бандитские спины, потом жестом позвал остальных. В комнату вошел Трепанов, следом за ним Афиноген и остальные сотрудники. Они молча перекрыли окна и двери.

– Делай, как велел, – приказал Кутьков.

– Поздно, – негромко сказал Трепанов. – Бросай оружие, руки вверх!

Упал первый маузер, за ним второй, третий… Кутьков криво улыбался, по его пухлым бабьим щекам катились крупные слезы. Внезапно он взвыл по-волчьи и рванулся к окну. Загремели выстрелы.

– Только живым! – крикнул Трепанов.

Зазвенело стекло – Кутьков вышиб раму и полетел вниз. Коля оттолкнул Трепанова и прыгнул вслед за Кутьковым. Тот уже мчался, прихрамывая, где-то в глубине двора: не знал, что вся территория вокруг надежно перекрыта милицией и ВЧК.

– Стой! – крикнул Коля, на ходу взводя курок кольта.

Кутьков обернулся, выстрелил три раза. Взвизгнули пули: Коля сунул кольт за ремень, злость и обида прибавили сил. Он догнал Кутькова и коротким ударом, с разворота, сбил с ног, вывернул руки, связал ремнем, обыскал. В боковом кармане лежала пачка визиток: «Берендей Кутьков, вор в законе». Коля не выдержал и швырнул визитки Кутькову в лицо.

Подбежали сотрудники опергруппы.

– Как? – спросил Коля, разряжая кутьковский маузер.

– Всех взяли, – сказал Афиноген. – На них, сволочах, пояса матерчатые, прямо на голое тело понадевали! А в карманах – валюта! Слышь, Кутьков, а зачем же ты свою долю Жичигину отдал?

– Больше всех захапал, на себе не смог унести, – сказал Никифоров. – Уведите его.

Кутькова увели. Коля поднял с земли две гильзы от кутьковского маузера, вынул из кармана те, что подобрал раньше. Сравнил. На всех гильзах капсюль был пробит сбоку.

– Ну вот вам и доказательство, – сказал Коля. Он разобрал кутьковский маузер и положил на ладонь боек. Жало было слегка погнуто.

Трепанов с уважением посмотрел на Колю, улыбнулся:

– Честно сказать, не очень я верил в это. Теперь вижу – был неправ. Наверное, надо гильзы собирать. Коллекцию такую сделать. Для сравнения.

Коля вернулся домой. Маша сидела на диване и равнодушно смотрела куда-то в угол. Коля бросился к ней.

– Маша, – сказал он дрогнувшим голосом. – Маша…

Она прижалась к нему – маленькая, несчастная, с опухшими от слез глазами.

– Я все поняла, Коля. Работа навсегда останется для тебя главным в жизни, но я примирюсь с этим, вот увидишь.

На следующее утро Коля и Маша пришли в МУР. Коля нес фанерный чемодан, в руках у Маши был маленький узелок. Поезд в Петроград уходил через два часа.

В дежурке сидел Никифоров. Увидев Машу, он широко улыбнулся:

– Ты, Маша, зла на меня не держи. Человек ты что надо. В общем, считай, что твое предсказание сбылось, и я у тебя попросил прощения.

– Да чего уж там, – махнула рукой Маша. – Я забыла.

– Я вот прочитал: архитектура – застывшая музыка, – сказал Никифоров. – Ты, Николай, прирожденный оперативник. А я в этом деле – просто способный, не больше. Мое призвание – дома строить. И вы, ребята, еще обо мне услышите! Держи, пригодится, – Никифоров протянул Коле маленький браунинг. – Фокус с резинкой помнишь? Ну и бери, не сомневайся.

– Спасибо, – Коля спрятал браунинг во внутренний карман.

Вошел Трепанов, следом за ним – Афиноген.

– Телеграмму получил? – спросил Трепанов. – Отзывают тебя обратно в Питер, а жаль. Лег ты мне на сердце, Коля.

– Я ему еще ночью позвонил, – сказал Афиноген. – Не видите, – они с вещами!

– В самом деле, – грустно сказал Трепанов. – А может, останетесь, братки? Я это дело мигом проверну, а?

– Нет, товарищ начальник, – ответил Коля. – Вы уж извините, но прикипел я к Питеру, не могу без него. Уедем мы. А вас я никогда не забуду!

– Ну так, значит, так, – вздохнул Трепанов. – Звонил лично Петерс. Просил всем, в том числе и вам, Мария Ивановна, передать самую горячую благодарность товарища Дзержинского. Очень крупное дело, братки. И скажем честно, раскрыли мы его благодаря Коле и Маше.

– Раскрыли потому, что все головой работали, – сказал Коля. – Мы с Машей ваши слова на свой счет никак принять не можем.

– Отчего же, – улыбнулась Маша. – Я вполне могу. Ты просто меня не ценишь, дорогой муженек!

Все рассмеялись. Трепанов, Никифоров и Афиноген вышли вслед за Кондратьевыми на улицу. Подъехал старенький автомобиль Трепанова. Коля смущенно сказал:

– Зачем? Мы на трамвае.

Маша села на заднее сиденье, сказала:

– А я с удовольствием прокачусь!

– Наплачешься ты с ней, – усмехнулся Никифоров. – Хорошая она барышня, но что ни говори, – кисея из нее так и прет!

– Ничего, – вздохнул Коля. – Мы псковские, мы справимся.

Автомобиль тронулся. Коля долго смотрел назад – до тех пор, пока трех дорогих ему людей не скрыл поворот улицы.

Глава третья В огне

Мы жили тесной, дружной семьей, мы были спаяны общей опасностью. Мы знали преступный мир и преступный мир знал нас и знал хорошо, что нет ему от нас пощады и ни один из них не уйдет от наших рук…

Из записок генерала Кондратьева

Весной 1922 года в жизни Кондратьевых произошло значительное событие: исполком выделил им комнату в старом доме на Фонтанке, неподалеку от Симеоновского моста. Комната была небольшая, в коммунальной квартире, с тихими, вполне порядочными соседями: Ганушкин вместе с женой Таей работал на Балтийском заводе, Бирюков был холост и служил в Госбанке начальником охраны. С первого же раза все друг другу понравились: Тая подарила Маше выкройку летнего платья, а Бирюков предложил, как он выразился, «поднять бокалы за коммунальную дружбу, совет да любовь». За столом разговорились. Ганушкин сказал:

– Все понимаю, одного понять не могу: совершили революцию, облегчение народу сделали, а что теперь?

– Снова всякая сволочь к сладкой жизни рвется, всё за деньги, всё купи-продай! – горячо поддержал Бирюков. – У нас в банке беседу товарищ из обкома проводил… Оборот, говорит, советской торговли – двадцать шесть миллионов рублей, а нэпманской – пятьдесят пять. Безработных в Питере сто пятьдесят тысяч! Шутка сказать!

– Мимо витрин лучше не ходи, – горько махнула рукой Тая. – Сплошное огорчение.

– На витринах, как при государе-императоре, – неопределенно хмыкнула Маша, и нельзя было понять, то ли она осуждает возврат к прошлому, то ли одобряет настоящее.

Коля посмотрел на нее с укором:

– Видел я это… Тяжело. А истерики закатывать – ни к чему. Вон Трепанов пишет из Москвы: к гастроному на Тверскую бегает разная не очень сознательная молодежь. Смотрят на икру, на копченую колбасу, кто за волосы хватается, кто за маузеры – мол, лучше застрелиться, чем продолжать такую гнилую жизнь. Отступаем, мол, сдаем позиции. Чепуха! Сознательность надо иметь, тогда поймешь: да, пока мы отступили. Только временно это. А паникеров при отступлении расстреливают, между прочим. Товарищ Ленин так сказал.

– Оно, конечно, верно, – протянул Ганушкин. – Однако многие не понимают и осуждают.

– Все эти «отступления» рискованны, – сказал Бирюков. – Если государство хоть на миг перестанет контролировать торгашей и всяких деляг – плохо будет.

– Не перестанет, – сказал Коля. – А без деляг тоже нельзя. Как оживить торговлю?

Дискуссию прервал телефонный звонок. Коля вышел в коридор, снял трубку. Звонил Витька.

– Дядя Коля! – срывающимся голосом кричал он. – Тетя Маруся из Москвы приезжает! Телеграмму принесли! Поезд через час! Пойдете встречать?

– Пойду, – улыбнулся Коля. – Ты чего на новоселье не приходишь?

– Тетю Марусю жду! – крикнул Витька. – Только вместе с ней! Вагон третий, найдете?

– Найду, – Коля повесил трубку и вернулся в комнату. Соседи уже разошлись, Маша вытирала стаканы.

– Маруська приезжает, – сообщил Коля. – Пойдешь встречать?

Маша покачала головой:

– Сколько раз, Николай, я просила тебя не называть ее Маруськой!

– А как? – искренне удивился Коля. – Машей, что ли? Так для меня одна Маша – ты.

– Марусей называй, – улыбнулась Маша. – А вообще-то я до сих пор не могу понять: что это – просто совпадение имен или что-нибудь посложнее?

– Хватит тебе, – примирительно сказал Коля. – Обыкновенное совпадение, и ничего другого здесь нет, можешь мне поверить.

На вокзал ехали в трамвае. За окнами мелькали серые дома, шли уныло сгорбившиеся прохожие. Милиционеры с револьверами провели группу задержанных. Задержанные были одеты разношерстно, но шли весело, с прибаутками, словно никто из них и не догадывался, что многих ждет тюрьма, а некоторых – и «вышка». «А ведь каждый день попадают оголтелые, до мозга костей враги – настолько злобные и непримиримые, что иному „каэру“, контрреволюционеру, позавидовать…» – подумал Коля. Он вдруг вспомнил, как они с Машей два года назад вернулись в Петроград из Москвы. Он часто вспоминал об этом. И не потому, что чувствовал себя виноватым перед Маруськой. Просто до сих пор стоял перед глазами пустой перрон и две одинокие фигурки у края платформы: Маруська и рядом с ней Витька. Вспоминалось и другое: как вынес чемодан, помог спуститься из вагона Маше, сказал:

– Здравствуй, Маруся. Здравствуй, Витя. А это – моя жена, Маша.

Маруська улыбнулась через силу:

– Имя у вас красивое, как у меня. Это хорошо. Вы только любите его всю жизнь, ладно?

– Да… – растерянно кивнул Коля и подумал про себя: вот ведь какой колоссальной выдержкой обладает Маруська. Ничего не знала, а смотри ты. Виду не подала. А Маша переживает. Коля посмотрел на Машу: у нее лицо пошло красными пятнами.

«Сейчас будет охо-хо…» – только и успел сказать себе Коля, как вдруг Маша вздохнула и… улыбнулась:

– Здравствуйте, Маруся… Рада познакомиться. Надеюсь, мы станем друзьями. Во всяком случае, нам с Колей этого бы очень хотелось.

И снова Коля подумал про себя, что в чем-то дворянское воспитание имеет свои очевидные преимущества.

А Витька заплакал злыми, непримиримыми слезами.

– Лучше бы вы меня не нашли тогда, на Дворцовой! – кричал он сквозь слезы. – Лучше бы вы навсегда остались в своей Москве! Насовсем!

Маша попыталась обнять его, успокоить, но он вырвался и убежал.

Маруська развела руками – расстроился парень, что с ним поделаешь, а Коля сказал:

– Разве виноват я, если жизнь так повернула!

– Конечно, виноват. – Маша решила все обратить в шутку. – Знаешь, что все в тебя влюбляются напропалую – и взрослые, и дети, так проявляй осторожность!

С вокзала поехали к Бушмакину. Он обрадовался, расцеловал Машу, и тут же начал укладывать чемодан. «И думать не думайте! – решительно заявил он Коле. – Вы – семья, новая, советская, а я – перст, мне и кабинета хватит. И кончили об этом!»

Прошла неделя, минула вторая. Коля очень боялся, как сложатся отношения Маши и Маруськи, но шел напролом: приглашал Маруську в гости; по вечерам, когда изредка бывал свободен, тащил к ней Машу и с ужасом ждал, когда же разразится скандал. Но ничего не произошло. Маша и Маруська вместе ходили стирать, иногда, если были продукты, готовили по воскресеньям; когда не было дежурств или вызова на задание, Маша водила всех по городу и рассказывала о прошлом Петербурга. Знала она множество интереснейших подробностей: про 47 букв в надписи на фронтоне Михайловского замка и сбывшееся предсказание юродивой Ксении, которая на всех углах кричала, что император Павел умрет на сорок седьмом году жизни; рассказывала о казни декабристов, о том, как их тела везли ночью на Голодай, чтобы тайно зарыть на берегу залива, – и все слушали восхищенно и только вздыхали, по-хорошему завидуя ее памяти и умению рассказывать… А с Витькой у Маши так ничего и не получилось. Мальчишка дичился, разговаривал неохотно и всячески давал понять, что слишком красивая Маша просто-напросто обобрала простофилю Маруську.

…Пришел поезд. Из третьего вагона вылетела улыбающаяся Маруська. Витька повис у нее на шее. Потом Маруська расцеловалась с Машей, а Коле пожала руку и сказала:

– Знаешь, кто выступал? Сам Калинин! Знаешь, что сказал? Главное, говорит, свято блюсти революционную законность. И черепок знаниями наполнять! Я к нему в перерыве подошла, говорю – а мы все на вашем станке в «Старом арсенале» работали! Вы, спрашивает, давно в милиции? Говорю: с первого дня. Он – веришь – при всех меня чмокнул и говорит: это очень хорошо, что в нашей милиции работают женщины! Потому что присутствие женщины всегда смягчает нравы и облагораживает окружающих, делает их гуманнее. А советская милиция должна быть прежде всего гуманной, потому что она – детище самой гуманной революции всех времен и народов!

– Хорошо сказал, – согласился Коля. – Только вот Кузьмичев считает, что твое присутствие в управлении как раз мешает. И знаешь, почему? Другой раз на допросе надо бы и матом завернуть, а нельзя. Хоть ты и опер, а все – женщина.

– Кузьмичев ваш – дрянь, – непримиримо сказала Маша. – Карьерист.

– Думаю, что он посложнее, – нахмурилась Маруська. – Ладно, поехали домой, братки. Кстати тебе, Коля, самый горячий привет от Трепанова, Никифорова и Афиногена. Между прочим, ухаживал за мной… – Она улыбнулась.

– Афиноген? – удивился Коля. – Вроде бы он женщинами никогда не интересовался.

– Не-е… – Маруська покраснела. – Никифоров. Но я ему прямо сказала: однолюбка я. Все понял, отстал. И тут, говорит, этот Кондратьев мне дорогу перешел!

– Пирог я сделала, – вздохнула Маша. – Поедемте, засохнет. С картошкой пирог, редкость…

– Ну, вот, – расстроилась Маруська. – Кажись, я тебя обидела. Ты извини. Я, Маша, человек открытый, говорю, что думаю. Шутила я, конечно. Но ваша любовь для меня – святая, ты это знай. А насчет пирога – в другой раз. Меня ждут в управлении. Витька, поедешь домой к тете Маше. Коля, ты со мной?

– С тобой, – Коля посмотрел на Витьку, подумал: «Сейчас скажет что-нибудь такое… нехорошее».

– Поеду, – сказал Витька. – Мы вас подождем.

– Подождем, – улыбнулась Маша. – Пасьянс разложим, я тебе про Смольный расскажу…

– Не-е… – Витька отмахнулся. – Пасьянс – это буржуазное.

Они ушли. Коля и Маруська сели на «пятерку». Трамвай загромыхал по Невскому.

– Ну как? – спросил Коля. – Какая обстановка?

– Голод, Коля, – тихо сказала Маруська. – Сотни тысяч умирают от голода. Уголовщина дала такую вспышку – никто и думать не мог. Страшно делается.

– Думаешь, не выдержим?

– Нет. Так не думаю. – Маруська посмотрела ему в глаза. – Только будет нам очень трудно и плохо, Коля. Всей стране. – Она нахмурилась. – Ничего… Поборемся. Главная задача сейчас – справиться с бандитизмом.

– Это мы понимаем. – Коля улыбнулся. – А я вот учиться надумал. За этот год одолею историю Соловьева. А на следующий – прочитаю всего Маркса!

Маруська посмотрела на него с уважением.

– А что. Ты упрямый, усидчивый. У тебя получится. А я вот никак не могу. Нет у меня задатков к этому делу.

– Неправда это, – Коля покачал головой. – Задатки у всех есть. Только один стремится, а другой топчется, вот и все. Ты вот что учти: придет такое время – и оно не за горами, – когда одним горлом не возьмешь. Знания потребуются, поняла?

– Все поняла, а читать не люблю, – грустно улыбнулась Маруська.

– Я тебя втяну, – сказал Коля. – Я как понимаю? Есть профессия: оперативный работник уголовного розыска. В чем она состоит? Применяя научно-технические и психологические методы розыска, проникать в самое нутро преступного мира и разлагать его. Пресекать возможные преступления. А уже совершенные – безотказно раскрывать! Что для этого надо? Опыт, знания, человечность. Правильно я говорю?

– Ох, Коля, – сказала Маруська не то в шутку, не то серьезно. – Будешь ты еще всеми нами командовать. И не здесь, в Петрограде. В Москве ты будешь. Народным комиссаром внутренних дел, попомни мое слово!

– Да будет изгиляться-то, – обиделся Коля. – Я тебе душу открываю, а ты…

– А я тебе о своей мечте говорю. И считай, что ты этой моей мечты очень даже достоин!

– Ладно, – покраснел Коля. – Уж я твое доверие постараюсь оправдать. Шутница.

…Вышли у Большой Морской, свернули направо, к арке Главного штаба. Впереди, на фоне Зимнего, выкрашенного в красно-бурый цвет, четким силуэтом рисовалась Александровская колонна.

Стремительно уходил в высокое бледно-голубое небо четырехконечный латинский крест.

– Знаешь, кто этот крест держит? – спросил Коля.

– Ангел? – удивилась Маруська.

– Царь, – сказал Коля. – Александр Первый. Я в одной книжке прочитал. Я думал, что памятники только вождям и царям делали, а все эти статуи для красоты ставили.

– Чудак ты! – вздохнула Маруська. – Бесхитростный ты какой-то, даже обидно за тебя.

Миновали своды арки. Коля замедлил шаг:

– Витьку я на этом самом месте нашел… Вырос парень. Совсем взрослый стал. Говорит «дядя Коля», «тетя Маруся», а уж ему впору меня просто Колей называть.

– Отец ему нужен, – вздохнула Маруська. – Ох, как нужен ему отец!

– Ну, ты уж так говоришь, словно от замужества навсегда отказалась! – улыбнулся Коля. – Девка ты что надо и человек хороший, так что я считаю, у тебя все «на мази!»

– Нет, Коля… Не будет у меня никакой «мази». Никогда. И не говори ты со мной об этом больше. – Она с тоской посмотрела на него. – Ни в жизнь не говори!

– Ладно. – Коля растерянно погладил ее по руке. – Извини меня. Я хотел как лучше.

…У Бушмакина шло совещание. Здесь были все старые друзья Коли: чернявый балагур Вася, с которым он познакомился на «Старом Арсенале», «вечный студент» Никита, в углу молчаливо сидел Гриша. Было много и новых сотрудников.

Увидев Маруську, Бушмакин широко улыбнулся, жестом пригласил сесть, привычно пригладил сильно поредевшие волосы, сказал негромко:

– Замечаю я, что в головах некоторых наших товарищей сплошная каша. Они не понимают причин нынешней вспышки бандитизма. Макаров, например, до того договорился, что бандитизм синематографом объясняет.

– И не откажусь я от этой вполне социальной точки зрения! – задиристо выкрикнул Макаров, совсем молоденький еще парнишка в вылинявшей гимнастерке. – Это мое личное открытие, товарищ Бушмакин. Путем личного наблюдения!

– Ладно, сядь пока, – добродушно одернул его Бушмакин. – О чем речь, товарищи? Макаров «открыл», что в некоторых синематографических лентах стреляют и даже убивают. И, больше того, показывают разных проходимцев и даже бандитов. Ну а публика смотрит-смотрит, да и подается в уркаганы. Так, Макаров?

– Так! – с вызовом сказал Макаров. – Мой сосед по квартире сел за разбой, а на допросе признался, что на преступление пошел, поглядев кино про этих… гангстеров. Уверен, что мой сосед не один. Кино про жуликов разлагает молодежь. Надо что? Про любовь, про танцы показывать, ну смешное там… И это повлияет в хорошую сторону, я уверен.

– Примитивно мыслите, – сказал Бушмакин. – Все гораздо серьезнее и глубже. Причины бандитизма, как и вообще причины преступности, лежат в политической и экономической областях, чтоб вы знали. Цитирую товарища Ленина: «Когда десятки и сотни тысяч демобилизованных не могут приложить своего труда, возвращаются обнищавшие и разоренные, привыкшие заниматься войной и чуть ли не смотрящие на нее, как на единственное ремесло, – мы оказываемся втянутыми в новую форму войны, новый вид ее, которые можно объединить словом: бандитизм!» Речь произнесена товарищем Лениным год назад, на десятом съезде партии, и вам, товарищ Макаров, следовало бы об этой исторической речи товарища Ленина знать!

Бушмакин помолчал и добавил:

– А когда причины преступности мы на самом деле сможем отыскать только в синематографе, как вы это предполагаете, я думаю, к этому моменту пройдет много лет. Это будет то счастливое время, когда мы раздавим профессиональную преступность. Вылечим социальные язвы. Всем дадим работу. Какие будут мнения по данному вопросу?

– Признаю свою ошибку, – хмуро сказал Макаров. – Вы мне доказали. А вообще-то беспощадно товарищ Ленин сказал… Даже страшно: наши, можно сказать, красноармейцы, сотни тысяч! И вдруг – не можем мы им дать работы, а они из-за этого в бандиты подаются! У меня даже ощущение, что такие слова товарища Ленина не стоило бы доводить до всеобщего сведения, потому что могут найтись люди и вообще – наши враги, которые эти слова неправильно, во вред нам истолкуют!

– А вот это уже глупость и политическая близорукость, товарищ Макаров! – не выдержал Коля. – Партия и товарищ Ленин в самые трудные минуты не позволяли себе затемнять положение дел. В этом наша сила, я считаю. А если какие-то отдельные сволочи используют эту правду во вред нам, – не страшно.

– В общем, ясно, – подвел итог Бушмакин. – Слово для информации имеет только что прибывшая из Москвы со съезда милицейских работников товарищ Кондакова.

Маруська поднялась и одернула гимнастерку.

– У меня хорошие новости, товарищи, – сказала она. – Нам вводят единую форму, это раз!

– УГРО это не касается, – впервые подал голос Вася.

– Второе, – не обращая на него внимания, продолжала Маруська, – оружие и боеприпасы будут приведены к одной системе.

– И это нам все равно, – выкрикнул неугомонный Вася. – Потому что у постовых наганы, а у нас – кольты и браунинги! Ихнее не подойдет нам. Наше – им.

– Есть нововведение, которое касается лично нас, – сказала Маруська. – Решено организовать научно-технический отдел, в котором будут сосредоточены все средства для раскрытия преступлений. И Центральное бюро дактилоскопической регистрации.

– Давно пора, – одобрил Никита. – А то сколько раз видел я на месте происшествия следы пальцев. Стоишь и думаешь: вот бы послать их в картотеку, сравнить с уже зарегистрированными, ан – нет! Хорошее решение, деловое.

– И еще я хотела сказать вам о той идее, которая, можно сказать, пронизывала красной нитью весь съезд. – Маруська прошлась по кабинету: – Все мы должны четко представлять себе наши функции и права, соблюдать революционную законность. Жулик – он тоже гражданин республики, только споткнувшийся, и наша задача – не пинка ему дать, а помочь встать на ноги! Наше дело какое? Задержать! И только! Следователь расследует, суд судит. Самое большее – мы должны оказать им всемерную помощь, и все! А то на съезде приводились такие примеры, когда наши работники, подчас из самых лучших побуждений, сами пытались и задержать, и следствие повести, и приговор вынести и исполнить, а уж это, братки, самое последнее дело, как говорит товарищ Трепанов из Московского уголовного розыска.

На следующий день Маша повела группу милиционеров в Эрмитаж. Начищенные и наглаженные, в ослепительно белых гимнастерках, милиционеры построились у подъезда управления. По-строевому печатая шаг, к Маше подошел старший:

– Товарищ Кондратьева! Группа к культурному походу готова!

– Ведите! – сказала Маша, заметно волнуясь. Это была первая ее экскурсия, и она всю ночь ворочалась с боку на бок – нервничала и совсем замучила Колю:

– Им будет неинтересно!

– Почему? – лениво, сквозь сон говорил Коля. – Спи…

– Потому что искусство – это очень сложно, очень! А какая у них подготовка?

– Господи, – вздохнул Коля. – Никакой! Но можешь не сомневаться: то, что иной подготовленный воспримет мозгом, – они поймут сердцем. – Коля совсем проснулся и сел, свесив ноги на пол. – Ведь как было? Скажем, я никаких картин, кроме икон, в жизни своей не видал! А думаешь, я не любил на них смотреть? Еще как! Бывало часами разглядывал и все думал: как хорошо, как славно изобразил богомаз небо и бога… На земле бы так… Красиво, по-доброму. А мать говорила: заслужи и увидишь все это. Только после смерти. А я с этим никак согласиться не мог и всегда с ней спорил. Надо, чтобы при жизни все было красиво, по-доброму. Пусть они, Маша, пока еще не очень грамотные и не шибко разбираются, но главное они поймут, я уверен! Придет время, они сами картины нарисуют, музыку сочинят!

– И книги напишут, – грустно улыбнулась Маша. – Ладно, спи… Мечтатель.

…Маша шагала в стороне, по тротуару, прислушиваясь к командам Макарова, – он был старшим в группе – и старалась идти в ногу со всеми. Впереди топали мальчишки, вместе с милиционерами они пели про белую армию и черного барона. Останавливались прохожие, провожали глазами веселых, чеканящих шаг милиционеров…

У Иорданского подъезда Зимнего дворца группа остановилась. К Маше подскочил улыбающийся Вася, следом за ним – Никита.

– А мы с дежурства! Глядим, Марь Иванна наших ведет! Ну, думаем, будет дело! Картины идете глядеть? – затароторил Вася.

– Угадал, – кивнула Маша. – Давайте с нами?

Вася и Никита переглянулись.

– А что, – сказал Никита. – Живопись в принципе облагораживает людей нашей профессии. Скажем, мадонна Рафаэля. Или Леонардо да Винчи.

– Это точно, – кивнул Вася. – Мне, если хорошую книгу прочитаю, целую неделю даже рюмки водки на дух не надо!

Милиционеры сгрудились вокруг Маши.

– Кто был в Эрмитаже? – спросила Маша.

– Я, – поднял руку Никита. – Один раз, еще до революции.

– А мы не разу! – сказал Макаров.

– Тогда вас ожидает большая радость. Потому что встреча с настоящим, большим искусством – это всегда радость… Вы увидите картины лучших художников мира. Они смеялись и печалились, жили и умирали, как все люди, как мы с вами, только разница в том, что свою радость и печаль, свои мысли они навсегда оставили нам и будущим поколениям в своих картинах, чтобы люди из года в год, из века в век становились добрее и лучше.

– Так получается, – заметил Вася, – что задача у художников сродни нашей, милицейской, а?

– Ну, это ты загнул, – сказал Никита. – А я, товарищи, вот что хочу дополнить. Внутри ничего не трогайте, не сорите, ты, Макаров, семечки грызть любишь, так вот – забудь! Тут ведь какое дело… Мы с вами, как это верно заметила Мария Ивановна, умрем, а Эрмитаж будет служить людям вечно!

…Милиционеры разбрелись по залам. Вначале Маша пыталась им что-то объяснить, задерживала их внимание на тех или иных картинах, а потом, поняв, что это лишнее, замолчала.

Вася сосредоточенно изучал «Данаю» Рембрандта. Он нагибался к самой картине, приводя в ужас смотрительницу зала, щурился, приседал, словно хотел преодолеть незримый барьер между собой и толстомясой Данаей, войти в картину и остаться в ней навсегда. Никита сказал ему об этом, но Вася даже не обиделся, настолько он был увлечен.

А Макаров стоял перед мадонной великого Леонардо и… поправлял прическу: стекло на картине служило ему зеркалом! Маша подошла, сказала, скрывая возмущение:

– У вас дома зеркала нет? Я вам подарю.

– Зачем? – удивился и обиделся Макаров. – Вы, наверное, думаете: дуб Макаров и даже – стоеросовый? Ладно. А вот у женщины этой ногти, между прочим, обгрызены!

Маша презрительно посмотрела на него:

– А вот когда невежество превращается в грубость, – это совсем плохо, товарищ Макаров!

– А вы вглядитесь, – сказал он, улыбаясь.

Маша посмотрела и… ахнула.

– В самом… деле… – она растерянно взглянула на Макарова. – Как вы заметили? Вы не обижайтесь на меня, ладно?

– Чего уж там, – великодушно махнул рукой Макаров. – Профессии у нас с вами разные, Марь Иванна.

И оттого, что он так просто назвал ее, Маше стало совсем хорошо. Она вдруг подумала о том, что минуты полного расслабления, отдыха очень редки у милиционеров, у ее Коли, а она да и другие жены, наверное, не всегда считаются с этим. А такие минуты надо по-настоящему беречь, дорожить ими, потому что крайне опасное ремесло выбрали себе эти люди, и кто знает, кому из них суждено еще не раз прийти сюда, в Эрмитаж, а кому сегодняшний поход – первый и последний. Маша закрыла глаза и отчетливо, словно наяву, увидела, как бежит по улице с револьвером в руке Макаров, и из вороненого ствола вылетает бесшумное пламя, а потом Макаров медленно-медленно, как будто в прозрачной воде, валится на мостовую, и рука с намертво зажатым оружием бессильно повисает над кромкой тротуара…

Через несколько дней в клубе милиции состоялся вечер спайки. Зал заполнили нарядные горожане и милиционеры. Духовой оркестр управления исполнил «Интернационал». Потом на сцену поднялся Макаров и сказал:

– Только что в Петроград с Поволжья прибыли голодающие люди. На них страшно смотреть, товарищи, – Макаров захрипел от волнения, но взял себя в руки и продолжал: – Они хотят спастись от смерти, и я прямо заявляю вам, что если мы останемся глухи к их стонам, – наши дети проклянут нас за такой поступок и не будет нам прощения в веках!

– Чего ты нас срамишь? – донеслось из зала. – Ты об деле говори!

– И скажу! – крикнул Макаров. – Мы, сотрудники Петроградского УГРО, по согласованию со своими домашними обязуемся отдать все необходимое из своего пайка, чтобы прокормить двадцать человек!

Зал зааплодировал.

– Во мы какие! – выкрикнул Вася. – Кто ответит?

Рядом с Макаровым встал Ганушкин, сосед Коли.

– Рабочий класс присоединяется, – сказал он. – Мы, балтийцы, берем на полное пищевое и вещевое довольствие сто человек!

И снова зал взорвался аплодисментами, а Вася крикнул:

– Качать товарища Ганушкина за вопиющее бескорыстие!

Под общий смех Вася схватил огромного Ганушкина и попытался поднять, но не удержал и уронил в оркестр. Зал застонал от хохота.

Потом на трибуну поднялся Бушмакин.

– Что значит спайка, товарищи? – спросил он негромко. – Мы так понимаем, что это единение и взаимная честность. А поэтому я приглашаю на трибуну всех желающих и прошу честно высказать все замечания и пожелания в адрес Петроградской милиции.

– Все-все-все? – недоверчиво спросил кто-то.

– Все, – подтвердил Бушмакин.

– А кто пьет и взятки берет?

– Валяйте.

– А вы меня посодите!

Зал снова взорвался хохотом.

– Если не облыжно – спасибо скажем, – крикнул Бушмакин.

– А наш квартальный чужих жен отбивает, – сообщили из зала.

Раздался смех. На трибуну поднялся нескладный, плохо одетый человек.

– Зачем вы зубоскалите? – начал он с болью. Зал сразу же притих. – Если у кого есть справедливый упрек – скажите. А я вот хочу от самого сердца поблагодарить покойного товарища Сивкова… Он – мертвый, а я благодаря ему – живой. Они жизнь свою за нас отдают…

И хотя большинство присутствующих вряд ли знали погибшего Сивкова, зал поднялся, как один человек, и застыл в скорбном молчании.

У входа толпились опоздавшие – маленький клуб всех не вместил. К дверям подошел парень в кепке-малокозырке, спросил весело:

– Чего такое? Дают чего?

– Единение, – объяснили ему. – С милицией…

Парень отошел, сказал двум другим:

– Милиция фраеров охмуряет… Под оркестр.

– Танцуют? – спросил один из двух, высокий. Чиркнул спичкой, закурил. Пламя высветило продолговатое красивое лицо с высокими бровями вразлет, тонким, нервным ртом. – Ну пусть себе погуляют перед смертью. Как считаешь, Сеня?

– Бей в лоб, делай клоуна, – лениво сказал Сеня.

Бандиты ушли в темноту. А Коля сидел в это время на Дворцовой в своем кабинете и даже не догадывался, что в ближайшие несколько часов вновь пересечет его путь Сеня Милый и опаснейший бандит Ленька Пантелеев.

Утром в УГРО сообщили об ограблении и убийстве торговца Богачева, и Бушмакин с опергруппой выехал на место происшествия. Дом на Казанской, в котором жил покойный Богачев, был добротный петербургский дом с обширными квартирами в 8 – 10 комнат, лепными потолками и застарелым запахом мышиного помета. Никаких следов обнаружено не было. Бушмакин распорядился отправить труп Богачева в морг, на вскрытие, и удивленно пожал плечами:

– Похоже, здесь работал профессионал высшего класса.

– Похоже, – кивнул Коля.

Они уже собрались уходить, как вдруг в квартиру с криком ворвался один из милиционеров – из числа тех, кто дежурил на улице.

– Убили! – крикнул милиционер. – Убили Макарова!

– Ты что? – задохнулся Бушмакин. – Ты чего это ерунду порешь, Акимов?!

Выбежали во двор. В тупике, за сараями, лежал Макаров с намертво зажатым в правой руке наганом.

Бушмакин провернул барабан:

– Пустой… Стрелял до последнего. Странно, почему не попал.

– Попал, – угрюмо заметил Коля.

Чуть в стороне лежал еще один труп. Это был плюгавый, лет 22 парень с косой челкой, в тельняшке. По внешнему виду – типичный мелкий карманник, скорее даже хулиган, а не вор-профессионал.

– Ясно, – сказал Бушмакин. – Этого они пустили на разведку, и Макаров с ним схлестнулся. Только как он здесь оказался, Макаров. Что ему тут было надо?

– Он живет неподалеку, – откликнулся Вася. – Здесь проходной двор, ну он и пошел как ближе. И напоролся на этих.

– Верно, – Никита отошел от подвального окна с покореженной решеткой. – Из этого подвала есть ход в кухню богачевской квартиры, мне дворник сказал. Ход я осмотрел. Дверь взломана. Ясно, что бандиты проникли в квартиру Богачева именно этим путем.

Бушмакин разжал пальцы Макарова, взял наган, спрятал в карман. Подошли санитары с носилками, унесли трупы.

– Я поехал на Дворцовую, – хмуро сказал Бушмакин. – Доложу руководству. Ты, Василий, и ты, Никита, немедленно организуйте встречу с подсобным аппаратом, дайте задание на контакт и розыск. Коля, расспроси соседей и всех вокруг, кого можно.

Вечером на совещании оперативники подвели итог дня. Результатов пока не было. Правда, сотрудники подсобного аппарата получили соответствующие задания и в самое ближайшее время должны были выйти на преступные группировки, малины и притоны и путем личных встреч и контактов с болтливыми ворами, скупщиками краденого и всеми теми, кто кормится вокруг преступного мира, выяснить, кто же именно совершил бандитский налет на квартиру Богачева. Коле тоже удалось кое-что узнать – ему, например, сообщили, что во время погрома в богачевской квартире одного из бандитов отчетливо называли по имени. «Верите – Лёнечкой называли…», – вздрагивая от страшных воспоминаний, сказала Коле пожилая женщина.

Но все это пока не давало никаких реальных направлений. Начинался самый ненадежный и самый трудоемкий поиск – вширь.

– Я тут просмотрел сводку происшествий за год, – неторопливо сказал Колычев. За эти пять лет он совсем не изменился. Только облысел чуть-чуть. – Что получается? Четыре довольно результативных грабежа, два налета. Никаких или почти никаких следов, тщательная подготовка каждого «дела» – шли «на верняк»… Работала группа профессионалов под руководством большого мастера. Прежде такого почерка мы не фиксировали – ни при государе-императора, ни теперь…

– Вы считаете, – сказал Коля, – что действует образованный человек?

– Университет для урок закончил? – ухмыльнулся Вася.

– Что значит образованный? – хмуро бросила Маруська.

– Торопитесь, – улыбнулся Коля. – А я, между прочим, только что из кадра. Вот, смотрите… – Коля начал водить пальцем по списку. – Уволены из наших органов за прошлый год по разным причинам шестнадцать человек. Всех мы разбирать не станем, нет нужды, а вот один явно для нас интересен. Он избил человека на допросе, и было подозрение, что во время обыска присвоил несколько золотых царских десяток. Смыслит он в нашем деле? Да! Мог он совершить все те преступления, о которых говорит Нил Алексеич? Мог!

– Кто это, Коля? – спросил Бушмакин.

– Бывший сотрудник Пантелеев Леонид. Прошу обратить внимание, что, по моим данным, одного из налетчиков называли Лёнечкой!

– Все это мутью пахнет, – ухмыльнулся Вася. – Наш работник? Чепуха!

– Он по соцпроисхождению кто? – спросила Маруська.

– Типографский рабочий, – сказал Коля. – К сожалению, это факт.

– Гнусный факт, – заметил Бушмакин. – Если версия Кондратьева подтвердится – а она, по-моему, достаточно перспективна и обоснованна, придется нам в кадре ставить вопрос о качестве политработы. Это надо же. Такое перерождение нашего, можно сказать, товарища в матерого уголовника. Есть над чем поразмыслить.

– Факт случайный, единичный факт, – вступил в разговор Никита. – Панику не из-за чего поднимать.

– Никто и не паникует, – отрезал Бушмакин, – но какие же мы большевики, если этот – пусть единичный – факт станем замазывать и тушить келейно, как говорят некоторые недалекие товарищи, – без шума? Грош нам цена тогда!

– А вся беда от этих проклятых нэпманов, – зло сказал Вася. – Макаров погиб. А разве он один? И перерожденцы есть, прав товарищ Бушмакин!

– Скажу так, – Бушмакин обвел присутствующих спокойным, уверенным взглядом. – Мы строим новый мир, товарищи. Первый раз за всю историю человечества строим. У нас нет проторенной дороги, мало опыта. Издержки всякого рода на нашем пути неизбежны. Нужно только стараться, чтобы их было как можно меньше. И не паниковать, когда нам все же не удается их избежать. И не поливать сиропом наши недостатки, не скрывать их, а смело, как учит товарищ Ленин, выносить эти недостатки на свет и ликвидировать их, вот что. Нил Алексеич, прошу вас наметить план мероприятий.

– Намечать нечего, – вздохнул Колычев. – Есть только один главный пункт. Нужна связь Пантелеева. Выйдем на связь – попытаемся через нее подобраться и к нему самому. Но все это теория. Дело далеко не обычное, я уже имел честь вам об этом сообщить.

– Имел честь вам сообщить, – негромко повторил Вася.

– Извините, – смутился Колычев. – Мне трудно привыкнуть к новой манере. Я достаточно стар уже.

– Не обращайте внимания, Нил Алексеич, – улыбнулся Коля. – Василий нынче с левой ноги встал. Мы все, Нил Алексеич, уважаем ваш опыт и человеческие качества, честность вашу уважаем. И вас, как нашего наставника и учителя.

– Ладно, – сказал Вася. – Я не спорю. Нил Алексеич, не держите сердца на Васю, лады?

– Лады, – рассмеялся Колычев.

Когда все разошлись, Бушмакин вздохнул:

– Боюсь, вычистят от нас Колычева как социально чуждый элемент. Думаю обратиться в Москву, к товарищу Дзержинскому. Как считаешь?

– Могу подписаться, если надо, – сказал Коля.

– Ну ладно. – Бушмакин снова вздохнул. – По заводу нашему не скучаешь? А я, Коля, шибко горюю. Во сне вижу – станок крутится, стружка бьется…

– Да нет этого ничего, – простодушно ответил Коля. – Стоят заводы.

– Я ж тебе про сон, чудак человек, – хмуро уронил Бушмакин. – Ладно, иди работай. Я, пожалуй, к Сергееву пойду.

Через пятнадцать минут Бушмакин уже входил в Смольный. С памятного 1917-го здесь почти ничего не изменилось, только вместо матроса у входа стоял добротно одетый часовой в буденовке. В приемной Сергеева не было посетителей, и Бушмакин решил, что ему крупно повезло, но секретарь сказал, что Сергеев уехал на завод и будет только вечером. Бушмакин расстроился и хотел уже уходить, однако секретарь остановил его.

– У вас, собственно, какой вопрос?

– С кадром у нас непорядок, – уклончиво ответил Бушмакин.

– Вот и прекрасно! – почему-то обрадовался секретарь. – Все кадровые вопросы решает инструктор адмотдела товарищ Кузьмичев, а он у себя!

– Спасибо, – хмуро поблагодарил Бушмакин и прошел в кабинет Кузьмичева.

Тот встретил его приветливо, встал навстречу, усадил, дружески улыбнулся:

– Столько времени работали вместе, а познакомиться так и не пришлось. Слышал о вас много хорошего, очень рад!

Бушмакин хотел честно сказать, что тем же ответить никак не может, потому что ничего хорошего о Кузьмичеве не слыхал, но потом вспомнил, что пришел с просьбой, а когда просишь, надо не хмуриться, а улыбаться. «Ну и бесхребетная ты личность, товарищ…», – изругал себя Бушмакин, но вслух произнес другое:

– Я рассчитываю на вашу справедливость и объективность, товарищ Кузьмичев. Приказано выключить из службы всех бывших полицейских, невзирая на лица и заслуги.

– Ну и что же? – улыбнулся Кузьмичев. – Это решение партии. А вы не согласны?

– Согласен. Но я знаю старинную истину: «Исключение подтверждает правило». Я прошу сделать исключение для старого специалиста, товарища Колычева Нила Алексеевича. Это ходячая энциклопедия розыскной работы, ходячая картотека и…

– И ходячая компрометация Советской власти, – снова улыбнулся Кузьмичев. – Вы задумались над тем, что многие граждане знают вашего Колычева как бывшего полицейского чиновника, бывшего дворянина и вообще – бывшего? У народа возникнет вопрос: если Советская власть использует в своей работе бывших, она пуста! Она не в состоянии сама по себе ничего решить, ничего обеспечить и больше того: народ может засомневаться! А это, скажу я вам, печально, если не больше.

– А указания товарища Ленина о тактичном и бережном отношении к старым специалистам? – закипая, спросил Бушмакин. – Вы о них знаете?

– Эти указания не распространяются на полицию, неужели вы этого не понимаете? Странный вы человек! – удивился Кузьмичев. – Ведь вы просите за тех, кто нас преследовал и истязал. Что за близорукость!

– Я прошу в интересах дела. А оно у нас, надеюсь, общее?

– По-вашему, корабль революции в опасности только потому, что какой-то там Колычев будет исключен из списка личного состава УГРО? – съехидничал Кузьмичев.

– Если Колычев и такие, как он, будут и впредь помогать Советской власти, – упрямо сказал Бушмакин, – корабль революции только быстрее поплывет!

Кузьмичев задумался на мгновение:

– Ваша настойчивость и убежденность делают вам честь, товарищ Бушмакин. Хорошо, я разберусь.

– Ну вот и славно, – растаял Бушмакин. – Ухожу от вас в полной надежде, товарищ Кузьмичев!

Бушмакин ушел. Кузьмичев нажал кнопку звонка:

– Я вас вот о чем попрошу, – сказал он секретарю. – Направьте начальнику милиции напоминание: всех бывших полицейских уволить в течение десяти дней без всякого исключения! Это все. Впрочем, нет. Напомните, как фамилия товарища, который только вышел?

– Да вы его должны знать? – удивился секретарь. – Вы же с ним вместе работали!

– Я не спрашиваю вас, с кем я работал, – холодно заметил Кузьмичев. – Если вы не знаете, имейте партийное мужество честно сознаться в своей неосведомленности.

– Бушмакин его фамилия, – нахмурился секретарь.

– Вот видите, – назидательно сказал Кузьмичев. – На пустые пререкания мы с вами потратили несколько драгоценных минут. Это не по-государственному. Так вот, о Бушмакине… Составьте от моего имени докладную на имя первого секретаря. Отметьте, что Бушмакин – товарищ политически незрелый. Думается, уголовным розыском руководить ему рано.

– Да он пожилой уже! – наивно удивился секретарь.

– Значит, поздно, – отрезал Кузьмичев.


Колычев, конечно же, не догадывался о том, какие тучи собрались над его головой. Он настойчиво работал над делом Пантелеева, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь подходы к матерому бандиту. В обеденный перерыв Колычев пригласил Колю прогуляться. Они вышли на набережную Екатерининского канала. Была ранняя весна, над утомительной мозаикой «Спаса на крови» синело ситцевое петербургское небо, внизу, за чугунным парапетом, черная вода несла щепки, сломанные стулья и всякий хлам – городское хозяйство пока бездействовало.

– Красивая церковь? – вдруг спросил Колычев.

Коля всмотрелся:

– Пестрая… А вообще ничего, материал хорош – на века.

Колычев с уважением посмотрел на Колю:

– Честно сказать, поражен точностью вашего суждения, Коля. Профессионал-искусствовед не сказал бы лучше. У вас меткий, острый глаз. Вам бы книжки по искусству надо почитать. Грабаря, например. Историю русского искусства. Прекрасная вещь.

– Куда нам, – вздохнул Коля. – На Маркса и классиков времени не хватает. Что будем с Ленькой делать, Нил Алексеич, будь он трижды неладен?

– Есть у меня одна зацепка, – сказал Колычев.

– Ну-ну? – заинтересовался Коля.

Колычев покачал головой:

– Коля, вы прекрасный молодой человек, но позвольте заметить вам нелицеприятно, что «ну» говорят лошадям. Вы удивительно совмещаете тонкость с бестактностью.

– Лицеев не кончали, – обиделся Коля.

– Очень плохо! Нечем гордиться!

– Значит, если я от сохи, я уже и не человек? – с вызовом спросил Коля.

– Почему же. Учитесь – и вы станете именно человеком. С большой буквы! У вас все данные для этого. Неужели вы революцию совершили только для того, чтобы по примеру некоторых примитивных личностей грабить буржуев? Или изымать излишки, как это теперь называется…

– Это называется экспроприировать экспроприаторов, – налегая на «р», пояснил Коля.

– Возможно, – кивнул Колычев. – Я в марксистской терминологии не силен. Но я убежден, что смысл такой революции, как ваша, прежде всего в том, чтобы дать знания всему народу! А будете сохой гордиться – вас сомнут, молодой человек.

– А вас? – Коля в упор посмотрел на Колычева. – Давно хотел спросить: вы с нами на самом деле или так, до поры до времени?

– Вопрос прямой и требует прямого ответа, – сказал Колычев. – Я принимаю сущность Октябрьской революции, потому что не могу не видеть, что царизм прогнил насквозь и разложился. Взятки, лихоимство, блат во всем, как у преступников… Такой строй обречен. Что касается белого движения – жизнь доказала, что в его основе была такая же тухлятина… Все это так и все же, скажу вам честно, Коля, я не все понимаю и не все принимаю в нашей действительности. К власти рвутся разного рода проходимцы и бездари, вроде Кузьмичева. Их назначают, дают власть! Неужели вы не видите, не понимаете, что Кузьмичевы – первые враги ваши? Наши, если угодно! И… не время и не место об этом сейчас говорить, Коля. Давайте о деле. Зацепка вот в чем: мы все уверены, что нужна связь Пантелеева, не правда ли?

– Так, – кивнул Коля. – Это азбука нашей работы.

– Но это значит, – продолжал Колычев, – что нам придется окунуться в мир уголовников, а вы, я знаю, отрицательно относитесь к такому общению.

– Золотари тоже работают не с медом, – сказал Коля, – а не пачкаются же?

– Резонный довод, – усмехнулся Колычев. – Так вот, я знаю адрес одной биксы. Еще с дореволюционных времен. Тогда она была в теле, молода, к ней многие обращались, чтобы достать хороших девочек… Сам я стар, а вот вы вполне можете попытаться.

– Достать девочек? – ухмыльнулся Коля.

– Не говорите глупости! – рассердился Колычев. – Эта дама – прямая связь Леньки!

– Откуда вы знаете? – загорелся Коля.

– Я был у нее, – сказал Колычев. – Кстати, вам вручили фотографию Леньки?

– Они давно размножены, вот, – Коля показал Колычеву фотографическую карточку бандита.

– А теперь взгляните на это! – торжественно произнес Колычев и показал Коле еще одну фотографию.

Это была великолепно сделанная визитка. Улыбающийся Пантелеев смотрел прямо в объектив.

– Как вам удалось? – восхитился Коля.

– Пустяки, – вздохнул Колычев. – У нее полный альбом этих фотографий. Но на всякий случай вы положите ее на место, хорошо?

– Сделаем, – сказал Коля. – Какой предлог для знакомства?

– Надо подумать. Она недоверчива, капризна, на контакт сразу не пойдет. Нужен продуманный подход. Одно знаю: такие женщины при всей видимости счастья и удачи на редкость одиноки. Попробуйте роль мужчины, которому она просто понравилась.

– Сколько ей лет? – нахмурился Коля.

– Сорок пять, я думаю. А какое это имеет значение? В ее возрасте женщины склонны к флирту с юношами…

– А Маша? – Коля с трудом скрывал негодование.

– Я же не предлагаю вам бросить жену! – возмутился Колычев. – Что такое театр, балаган, знаете? Вот и сыграйте!

– Скажите лучше – обмани, Кондратьев, солги, и все! – взорвался Коля.

– Ну, знаете… – Колычев завел глаза под лоб. – Ваша наивность не делает вам чести. Скажите на милость, ну что плохого, если вы два-три раза встретитесь с этой женщиной? Что она, съест вас? А может быть, вы так на нее повлияете, что она отойдет от ворья и станет на путь исправления?

– Подумаю, – сказал Коля и улыбнулся. – А хитрый вы, Нил Алексеич. Вы и черта при случае уговорите, это уж точно.

После обеда их вызвал Бушмакин, выслушал и долго молчал.

– Претит мне общение с преступным миром. Может, как-нибудь иначе попробуем? Найдем честного человека, который знает Пантелеева, дадим ему задание, а? – тихо заговорил он.

– Сами знаете, нереально это, – сказал Колычев.

– А что, по-вашему, реально? – рассердился Бушмакин. – Послать Колю в пекло? В притон разврата? Это же мерзость, чтобы не сказать больше!

– Придется идти, батя!

Коля крайне редко называл так Бушмакина. Но когда называл – Бушмакин знал: Коля все решил… В глубине души Бушмакин понимал, что не запачкает этот притон Колю, а просто-напросто – очень опасное мероприятие предложил Колычев, потому что знакомство с дамочкой – это только первый шаг, а куда приведут следующие шаги, – этого не предусмотришь. Ведь не кто-нибудь перед ними – Пантелеев. Безжалостный, озверевший от безнаказанности и крови волк. Он еще не обложен, не загнан за красные флажки облавы. Он еще в апогее своей бандитской славы, он беспощаден ко всем и особенно будет беспощаден к тому, кто попытается его разоблачить и ликвидировать.

– Ладно, уговорили, – сказал Бушмакин. – Только ты, Николай, не шибко старайся. А то дамочку эту от преступной среды отобьешь и незаметно сам отобьешься от законной жены. Знаю вас, мужиков… Сам такой был.

Он подошел к Колычеву, пожал ему руку.

– От лица службы благодарю за ценное предложение. Вы свободны, Нил Алексеич…

Когда Колычев ушел, Бушмакин обратился к Коле:

– Звонил начальник кадра. Приказано направить Колычева за расчетом.

– Боятся, что он нас в дворянскую веру обратит? – невесело пошутил Коля.

– Шутку не принимаю, – свел брови Бушмакин. – Бывшие полицейские тормозят работу, вредят. Такие факты кое-где есть. Но вот что меня лично поражает и даже злит – так это дурацкая наша привычка всех стричь под одну гребенку! Где же наш хваленый «индивидуальный подход»? А эта гнида Кузьмичев? Знаешь, как товарищ Ленин о таких говорит? Читай, специально заложил… – Бушмакин протянул Коле папку с машинописными страницами. – Это было написано товарищем Лениным Богданову и Курскому. Товарищ Курский специально размножил, чтобы прочитали эти ленинские слова как можно больше работников аппарата.

– Здесь говорится о бюрократизме и волоките, – сказал Коля.

– Последние слова прочти, – улыбнулся Бушмакин.

– «Будем сажать за это коммунистическую сволочь в тюрьму беспощадно…» – оторопело прочитал Коля. – Ничего себе. Даже страшно.

– Не страшно, – уверенно сказал Бушмакин. – Хорошо! Дай бог, если Кузьмичев «святенький, но безрукий болван», как пишет товарищ Ленин. – Я-то думаю, что далеко не болван. Он именно матерая сволочь! Враг! В общем, так: Колычева я оставляю на свой страх и риск!

– А я в тебе никогда и не сомневался, батя, – с нежностью произнес Коля.

Выйдя в коридор, он увидел Никиту. Рядом с ним стояла веснушчатая девушка.

– Феня, домработница Богачевых, – представил ее Никита. – Катаемся с ней на трамваях, вдруг она узнает кого-нибудь из налетчиков? Представляешь, глупая девчонка, сразу же уехала в деревню, как будто мы там ее не найдем!

– Нашли, – прошептала Феня. – На мою погибель.

– Ладно, барышня, – рассмеялся Никита. – Нам с вами о погибели говорить рано. Мы еще с вами поживем и общими силами негодяю Пантелееву нос утрем!

– В случае чего – на рожон не при, – предупредил Коля. – Сам знаешь – Пантелеев не новичок, чуть что, – и будешь с дыркой. С девчонкой поаккуратнее. Сдается мне, от нее больше крику будет, чем толку.

– Хорошо, – улыбнулся Никита. – На скорую встречу с Пантелеевым я как-то не надеюсь. Как твои занятия?

– Читаю Соловьева, – сказал Коля. – Уже второй том. Честно признаться, даже подумать не мог, что русская история сплошь заполнена уголовниками.

– Эк куда тебя метнуло, – Никита весело толкнул Колю в плечо. – Осади, не с того боку подходишь. Хотя, если, скажем, взять Грозного или Годунова, то в чем-то ты и прав. Ладно, вечерком зайду, поспорим.

Никита схватил Феню за руку и потащил вниз по лестнице. Она хихикала и упиралась. Коля проводил их взглядом и пошел обедать. В столовой, пока официантка отрывала талоны и ходила за борщом и кашей со свиным жиром, Коля сидел и думал, что Никите давно уже пора поступать в университет и серьезно учиться. «Скажу ему об этом твердо», – решил Коля. Если бы он только знал, что ни вечером, ни на следующий день он уже ничего не скажет Никите. А в разговоре с Бушмакиным горько заметит: «Надо было мне с этой Феней ехать. У меня в наружном наблюдении опыт, и реакция хорошая. А Никита в этом всегда был слабоват…» – «Да, – ответит Бушмакин, – мы допустили ошибку…»

А Никита, между тем, решил проехать с Феней по 14-му маршруту. Они сели в трамвай. Народу было немного. Трамвай свернул с Забалканского на Сенную площадь и загромыхал по Садовой. Никита стоял на задней площадке моторного вагона и внимательно наблюдал за Феней. Она о чем-то оживленно болтала с кондукторшей. «Вот негодница, – подумал Никита. – Нашла время…» Он уже хотел было одернуть Феню, но в этот момент в трамвай вошел… Пантелеев. Бандит был в длинной шинели, с портфелем в руках. Никита замер. Теперь он молил судьбу, чтобы Феня продолжала разговаривать с кондукторшей и не увидела Пантелеева. «Надо же, – радовался Никита. – Вышли за случайной удачей, за любым паршивым сообщником, любому дерьму были бы до смерти рады, а тут „сам“ пожаловал! Козырной туз собственной персоной. Все, голубчик, отгулял…» Никита начал осторожно продвигаться по вагону. «Сейчас подойду к Фене, спокойно, с улыбочкой, велю ей идти домой. На следующей он не выйдет – из-за одной короткой остановки не стал бы садиться. Значит, как только она испарится, – еду с ним, выхожу следом и в укромном месте – мало ли, может, стрелять придется, – беру его…» Никита подошел к Фене и уже было открыл рот, как вдруг Феня увидела Пантелеева и отчаянно завопила:

– Ратуйте, православные! Это он! Он! Узнала я его!

– Дура, – вслух выругался Никита и бросился к Пантелееву.

– Держи его! – вопила Феня. – Хватай!

Пантелеев пятился к площадке вагоновожатого. Пассажиры пропускали его, мертвея при одном взгляде на маузер.

Вагоновожатый оглянулся и резво перевел руку динамо-машины – трамвай рванулся вперед. «Хоть этот понял, – с теплотой подумал Никита. – На быстром ходу Пантелеев не спрыгнет…»

– Стой! – Никита обнажил кольт.

Пассажиры шарахнулись в стороны.

«Нельзя, нельзя стрелять, – лихорадочно соображал Никита. – Женщины его перекрывают, задену наверняка».

– Стой! – снова крикнул он. – Бросай оружие!

Пантелеев криво усмехнулся, наклонился к вагоновожатому, что-то сказал – из-за грохота Никита не услышал, что именно, но понял, что бандит приказывает сбавить скорость.

– Быстрее, товарищ! – крикнул Никита. – Иначе он уйдет!

Пантелеев поднял маузер к виску вагоновожатого. Тот растерянно посмотрел на Никиту и сбавил скорость. Пантелеев ударил вожатого рукояткой пистолета по голове и резко крутнул ручку динамо-машины. Трамвай дернулся и встал. Пассажиры с криком попадали. Никита с трудом удержался на ногах, бросился вперед и спрыгнул с подножки следом за Пантелеевым. Тот выстрелил. Пуля с визгом прошла над головой Никиты. Где-то зазвенело разбитое стекло. «В окно попал, гад – догадался Никита. – Не убил бы кого…»

Пантелеев уходил проходными дворами Госбанка. Он мчался, делая длинные скачки, словно взбесившаяся лошадь, которая из последних сил пытается уйти от стаи волков. Никита не отставал. Он не отвечал на выстрелы Пантелеева, понимая, что стрельба на улицах города опасна, а главное – бандита во что бы то ни стало нужно взять живым.

Пантелеев свернул за угол дома. Никита в горячке не сообразил, что теперь нужно проявлять максимум осторожности, и вылетел за угол, не останавливаясь. И тут же получил две пули в живот – Пантелеев стрелял в упор. Никита попытался поднять кольт и выстрелить, но не смог, не хватило сил. Уже гаснущими глазами успел он увидеть, как наперерез Пантелееву бросился человек в форме охраны Госбанка. Никита узнал его: это был сосед Коли – Бирюков.

– Осторожнее! – крикнул Никита, но Бирюков не услышал. Пантелеев трижды нажал на спусковой крючок. Трижды выплеснулось из вороненого ствола короткое пламя, и, сделав несколько заплетающихся шагов, Бирюков упал. Пантелеев подобрал его наган, нагнулся к Никите. Тот был мертв.

…Вечером к Кондратьевым зашел Ганушкин, остановился на пороге:

– Добрый был мужик… Когда похороны?

– Завтра, – с трудом сказала Маша и зарыдала.

Коля попытался ее успокоить, но не смог. С тоской посмотрел на Ганушкина:

– Слышь, Ваня, мне на работу надо. Ты посмотри здесь.

– Не сомневайся, – с готовностью отозвался Ганушкин. – Мы с Таей посидим, ты иди.

Коля шагнул к дверям, и вдруг Маша бросилась к нему, повисла на шее:

– Не пущу! – срываясь на визг, закричала она. – Тебя тоже убьют, Коля! Я не хочу, не хочу, чтобы тебя… несли… Музыки этой… страшной… не хочу!

Коля молча оторвал ее руки от своих плеч, кивнул Ганушкину и ушел.

…Бушмакин сидел за столом, опустив голову на большие, узловатые, серые от намертво въевшейся металлической пыли руки. Увидев Колю, сказал:

– Жалко Никиту… Молодой совсем… Голова светлая.

– Разрешите доложить суть дела. – Коля отвернулся.

Бушмакин недоуменно взглянул на него и понял: Коля сдерживается из последних сил, чтобы не разрыдаться.

– Дамочка установлена, – докладывал Коля. – Мы с Колычевым продумали подходы к ней. Я должен представиться ей спекулянтом-лотошником. Для этого нужен товар. Я говорил с пятой бригадой. Они считают, что нужен шелк с цветами. Самый большой дефицит.

– Достанем, – кивнул Бушмакин, помолчал и добавил: – Похороны завтра.

«Похороны, – про себя повторил Коля. – Вчера разговаривали с ним на лестнице… Он был живой, здоровый, улыбался и шутил. Об истории обещал поспорить. А теперь – похороны… И Бирюков… На вид совсем не храбрец, а на тебе. Не задумываясь, пошел на такого волка. Скольких еще положат эти сволочи.

Но все равно, рано или поздно мы вырвем ядовитое жало профессиональной преступности – пусть ценой собственной жизни, но мы его вырвем».

– Я не приду, – хмуро сказал Коля. – Я должен работать, батя.

* * *

Маша вернулась с кладбища заплаканная, опустошенная. Села на продавленный диван – три дня назад его притащил Бирюков «в подарок», как он выразился; «а то больно смотреть, как вы свои молодые кости по жесткому паркету разбрасываете», – шутливо добавил он.

– Ты думаешь, я снова буду плакать, – мертвым голосом сказала Маша. – Нет, извини, Коля. Когда гробы опускали в землю, я приказала себе: «Все кончено, Мария. Это не для тебя».

– Что кончено и что не для тебя? – сухо спросил Коля.

– Я изломанная интеллигентка в шляпе и очках. Я хотя бывшая, но все же дворянка. Принцесса на горошине, если угодно! Я не могу сидеть и ждать, пока мне сообщат, что ты убит или… принесут тебя сюда и положат на стол!

– У нас нет стола, – улыбнулся Коля.

– Перестань шутить! – крикнула Маша. – Хватит!

– Что ты предлагаешь?

– Или меняешь работу или… жену!

Коля посмотрел на нее долгим взглядом.

– Ты помнишь? «Ты, невеста, обещаешь мужу твоему вечную любовь, верность и послушание во всем». Или забыла?

– Мы не венчались, не передергивай!

– А в душе ты этих слов не произнесла? – с укором спросил Коля.

Маша отвернулась и заплакала.

– Ты знаешь… как со мной разговаривать, – сквозь слезы прошептала она.

– Потому что я люблю тебя, – просто сказал Коля.


Он переоделся на специальной квартире уголовного розыска: нужно было избежать нежелательных встреч со знакомыми по дому и по работе – только абсолютная секретность обеспечивала успех операции.

Когда Коля выходил из ворот дома, в котором была спецквартира, дворник ткнул его черенком метлы:

– Вали отсюда, коробейник чертов! От вас одни скандалы с милицией.

– Ладно, дядя, не разоряйся, – сдерживая радость, сказал Коля. – Ухожу.

Дамочка жила на Саперном, в огромном доме с двором-колодцем, прикрытым мутным квадратиком неба. По плану Коля должен был появиться во дворе открыто, с расчетом на естественное любопытство «объекта», а уж потом, после первого поверхностного контакта, заинтересовать «объект» дефицитным шелком с цветами. Этот шелк еле выпросили работники пятой бригады у какого-то сочувствующего нэпмана…

Коля миновал подворотню, остановился и обвел взглядом черные глазницы окон. Пусто… «Ничего, сейчас я вас растрясу», – подумал он и хрипло закричал:

– А вот товар нележалый! На любой глаз, на всякое желание! Продаю за деньги советские, меняю на консерву мериканскую! Налетай, подешевело!

Этот странный текст два дня сочинял для Коли весь отдел. Сотрудники пятой бригады выслушали и подтвердили, что для петроградского разносчика средней руки текст этот безукоризнен.

И в самом деле – захлопали окна, а через минуту Колю уже окружила галдящая толпа. Расхватывали пакетики с солью, перцем, сахарином, содой. Коля едва успевал считать деньги. Не прошло и пяти минут – расклад опустел, разобрали все подчистую.

А нужной женщины не было…

Коля смял деньги, с трудом запихнул их в карман. Начал завязывать мешок.

– Чего-то у тебя к деньгам привычки нет, – послышалось густое контральто.

Коля поднял голову. Она! Глазки прищурены, руки уперлись в бедра, покачивается.

– Проходите, дамочка, нету больше ничего, – неприветливо бросил Коля и, закинул мешок за спину, повернулся, чтобы уйти. Расчет оказался верным – Коля с первого же взгляда правильно определил сущность этой бабы: жадна, любопытна, нагла.

– Не спеши, соколик, – пропела она ласково. – В мешке-то чего?

– Не про вашу честь, дамочка, – презрительно взглянул на нее Коля. – Вам, небось, нужны спички, соль или то, чем травят моль? – он улыбнулся.

– Хам, – сощурилась она. – Барахольщик. Деревня.

«А про деньги она верно заметила… – подумал Коля. – Надо будет это учесть. Остроглазая, стерва».

– Ну, глядите, – со значением сказал Коля и вытащил из мешка уголок цветного шелка.

Глаза женщины вспыхнули, как у кошки в темноте.

– Почем? – Она схватила край отреза, стала мять, изучать.

– Первеющий сорт, – гнул свое Коля. – Из царских запасов, между прочим.

– К тебе как попало? – Она подозрительно посмотрела.

– Имею связь во дворце, – сказал Коля. – Так что?

– Дам втрое против магазинной цены.

– Себе возьмите, – хмыкнул Коля. – Деньги нынче – бумага для сортира. И вообще, хотите обсудить – идемте куда-нибудь, не место здесь.

– И то, – кивнула она. – Вали за мной.

Поднялись на пятый этаж, вошли в квартиру. Коридор был уставлен сломанными стульями, дырявыми матрацами и ящиками. На стене висели два велосипеда.

– Хорошие машины, – с уважением покосился на велосипеды Коля. – Продайте!

– Не мои, – буркнула она. – Я сюда вселённая, понял? Как трудящаяся, одинокая женщина, стоящая на платформе советской власти, понял?

– А кто здесь до революции жил? – спросил Коля.

– Адвокат один, – равнодушно сказала она, но Коля заметил, как она с трудом, проглотила комок, и острый ее кадык двинулся сначала вверх, а потом вниз.

«Врешь, – с удовлетворением подумал Коля. – Этот „какой-то“ адвокат тебе не чужой». И вдруг Коля решился на очень рискованный шаг. Тихо и очень равнодушно он спросил:

– Муж ваш?

Она дико посмотрела на него, и Коля понял, что в следующую секунду она вцепится ему в лицо.

– Тихо, – Коля улыбнулся. – Нервничаете вы, не привыкли еще. Вот я и угадал. Хорошо, что я, а не легавый, ясно вам?

– Ясно. – Она глубоко вздохнула. – Спасибо тебе, учту. А почему же ты деньги мнешь и комом в карман кладешь? Словно вчера за лоток взялся?

– Ну, не вчера, – сказал Коля, – а с месяц будет. Нет еще привычки.

– А раньше чем занимался? – Она смотрела на него, не отводя взгляда.

«А вот этот случай мы не предусмотрели, – молнией пронеслось в голове у Коли. – Нужно что-то придумать. С ходу…»

– Соображаешь, чего наврать? – насмешливо спросила она.

– Соображаю, могу ли тебя обвести.

– Блатяк? – продолжала она. – Куликаешь?

– Был, – кивнул Коля. – По-свойски куликаю, само собой…

– Чего бросил? Завязал?

– Мусора в Москве на хвост сели, пришлось уходить, на время решил заначиться, другим заняться…

Она задумалась:

– С кем в Москве работал?

– С Берендеем Кутьковым, если слыхала о таком.

– Их всех взяли? – она хорошо разыграла недоумение.

– Не всех… – Коля тяжело посмотрел на нее. – А ты почем знаешь нашу жизнь? Или твой аблакат «Иваном» был?

– Почти угадал, – кивнула она. – Однако что это мы на пороге стоим? Хорошо еще, что квартира пустая, все соседи на службе. Ты проходи в комнату, не стесняйся…

Когда вошли, она тщательно закрыла дверной замок.

– Так спокойнее…

Коля огляделся. Вокруг торчали бесконечные полочки, а на них – статуэтки, чашки, хрустальные вазочки.

– Летошний год взяли мы с Кутьковым одну такую хазу… – сказал Коля. – Тоже всего было полно.

– Ну и что? – она поставила на стол бутылку с мутным самогоном и тарелку с солеными огурцами.

– Побили все на куски, – равнодушно сообщил Коля. – Берендей – он такой.

– Выпей и закуси, – она пододвинула ему тарелку и бутылку. – Сколько здесь? – Дамочка начала снова мять и щупать материал.

– Двадцать аршин… Чего-то мне неспокойно. Ровно бы, за стенкой кто-то есть.

– Никого нет, – ответила она быстро, и Коля понял, что врет.

«И карточку пантелеевскую надо на место вернуть… А как? – думал Коля. – Она ведь не выходит из комнаты. И не выйдет. А если в соседней кто-то есть, да еще в стене дырка, – мне фотку не положить, голову потеряю. Как же быть?»

Он опрокинул рюмку, захрустел огурцом.

– Консервы возьмешь? Сахарин? Муку? – спросила она.

– Этого у нас у самих в отвал. Нам бы… – Коля поискал глазами и снял со стены старинную, изукрашенную перламутром гитару с роскошным голубым бантом.

– Мальчик играет? – улыбнулся он. – Если бы девочка, бант розовым должен быть…

– Все-то ты знаешь, – посмотрела она недобро. – Не подавился бы – от излишка знаний.

– Мы не подавимся, мы – Берендея Кутькова выученики, – гордо сказал Коля и ударил по струнам:

Перебиты, поломаны крылья.
Тяжкой думою душу свело.
Кокаином – серебряной пылью
Все дороги мои замело…

Коля отложил гитару:

– Поняла, на что шелк сменяю?

– Тебе зачем? Сам нюхаешь или кому сбываешь? – спросила она.

– Коммерческая тайна. Я же не интересуюсь, откуда у вас, сочувствующей советской власти женщины, марафет? А?

– Язва ты, – усмехнулась она. – Черт с тобой, дам. Понравился ты мне. Люблю огромных мужчин.

Она томно потянулась. Коля испуганно вскочил, схватил мешок:

– Давай к делу, дамочка. Некогда мне.

– А я тебе разве не дело предлагаю? – Она придвинулась к нему.

Коля оцепенел. Он понимал, что в данной ситуации ему не миновать объятий адвокатши. Если ее оттолкнуть – развалится, лопнет, как мыльный пузырь, с таким трудом и риском налаженный контакт, а вместе с контактом провалится, не начавшись, операция по ликвидации Пантелеева. «Вот и решай… – лихорадочно соображал Коля. – Что делать и чем пожертвовать – чистотой взаимоотношений с Машей или поимкой Пантелеева…»

– Что-то ты темнишь, – сказала она. – Почему не хочешь? Не нравлюсь?

Коля подошел к прикроватной тумбочке, на которой стояли фотографии в рамочках, и незаметно уронил на столешницу фотографию Пантелеева.

– Нравишься, – повернулся он. – Не на того только нарвалась. Я, мать, не кобель, поняла? Сначала хахалей своих прогони, а потом видно будет! – И Коля яростно швырнул ей в лицо карточку Пантелеева.

Она послушно подобрала ее с пола и почти с нежностью посмотрела на Колю.

– Ревнивый, – сказала она грудным голосом. – Я о таком всю жизнь грезила. Муж у меня, видишь ли, дубина был. Совсем бесчувственный, не горячий совсем. А ты, я вижу… – она скрипнула зубами.

Коля схватил мешок, пулей вылетел в коридор.

– Марафет забыл, – зашипела она ему вслед.

Коля вернулся, схватил пробирку с белым порошком и наткнулся на ее колючий, вопрошающий взгляд.

– Я ждать буду. – Она жарко дохнула ему в лицо, но Коля вдруг поймал себя на том, что не верит ей. «Слова любовные, а глаза холодные, – подумал он. – Здесь что-то не чисто».

– Ровно через три дня жду, – сказала она. – Не забудь.

…Коля не ошибся. Едва закрылась за ним дверь, как из соседней комнаты вышел Пантелеев, задумчиво взглянул на адвокатшу:

– Рисковая ты, Раиса.

– Я подумала: если он из легашей – тебе надо самому посмотреть. Ты ведь бывший… – она усмехнулась.

– Не шути этим. Леня этого не любит, – сказал Пантелеев тихо, и она осела под его взглядом, словно вдруг напоролась на безразличные глаза гадюки.

– Я его пока не понял, – продолжал Пантелеев. – Да это и не важно – рисковать мне нельзя. В следующий раз придет – пусть за ним наши протопают. Легавый – в канал его. А не легавый… все равно в канал. На всякий случай. Береженого и бог бережет. Я, Раечка, год назад наплевал бы на этот, как бы сказать, юридический казус. Год назад, но не сегодня. Они, суки, растут на глазах, понимаешь? Оперативное мастерство у них растет. Кое в чем они теперь и сыскную полицию переплюнут. Делай, как сказал.

Через час Коля уже докладывал на оперативном совещании о результатах своего визита.

– Сделаем засаду, и как только появится, – возьмем, – потер руки Вася. – Чувствую я, что отгулял наш бывший сослуживец, трясця его матери!

– Не юродствуй, – оборвал Васю Бушмакин. – Оперативно неграмотное предложение.

– Почему? – обиделся Вася.

– Вы, Василий Дмитриевич, мерите аршином трехгодичной давности, – заметил Колычев. – Тогда юнкеров так ловили, мальчишек. А теперь мы имеем дело с профессионалом по двум линиям: и уголовной и нашей. Это никак нельзя сбрасывать со счетов!

– Коля должен выявить круг своей дамочки, – сказал Гриша. – Выйти на Пантелеева. Обставить его. Тогда – все. Рви яблочко, оно созрело.

– Верно, – кивнула Маруська. – Но как быть, если Пантелеев действует? А это значит – убивает! Вот сводка. Двадцать четвертого Пантелеев ограбил артельщика телеграфа и убил. Двадцать шестого – совершил налет на квартиру врача Левина. Всех убил! Ты, Григорий, не лекцию в академии читаешь, ты на работе, между прочим! Нет у нас времени на все эти опер премудрости. Действовать нужно просто и быстро. В чем-то Василий прав, я так считаю!

– Позвольте, я скажу. – Коля встал. – Отношения с этой бабой у меня без пяти минут… самые горячие… Ты, Маруська, не волнуйся, я подлость Маше не сделаю, это я просто для сведения вам сказал, чтобы вы знали, как мне сладко.

– Если дело требует, – ухмыльнулся Вася.

– Я свою жену люблю и на это не пойду! – взорвался Коля. – Стыдно тебе шутить этим, Василий!

– А я чего? Я ничего, – стушевался Вася.

– Тебя никто не заставляет. Это… ну, в общем, ясно, – покраснел Бушмакин. – Используй ситуацию, вот и весь сказ. Понял? Свободны все.

– У меня два слова. – Колычев внимательно посмотрел на Колю. – Я, Коля, сижу и анализирую ваш рассказ – он очень красочен и подробен, словно я сам там побывал. Я эту… потаскушку хорошо знаю, я вам докладывал, помните. Так вот: у вас не возникло ощущения, что она… ну, скажем, неискренна? Не договаривает чего-то?

– Возникло, – кивнул Коля. – Именно так, как вы говорите. Я ушел с уверенностью, что она мне не очень поверила.

– Вы договорились встретиться через три дня? Идите к ней завтра же!

– Какие у вас основания? – спросил Бушмакин.

– Если Коля прав – через три дня она будет готова. К чему? Не знаю. Но уверен, что Колю ждет не слишком приятный сюрприз. Нужно ее опередить.

– Предлог? – спросил Коля.

– Случайно вам достались бриллиантовые серьги. Их нужно немедленно реализовать.

– Ничего себе, – вздохнул Бушмакин. – Бриллиантовые… Да мы шелк едва достали!

– Коля познакомился со мной в тот момент, – сказал Колычев, – когда бандиты хотели отобрать у моей жены бриллиантовые серьги. Помните, Коля?

Коля кивнул, уже догадываясь, куда клонит Колычев, и не ошибся. Колычев положил на стол черную, обтянутую кожей коробочку.

– Вот, товарищ начальник, – улыбнулся он. – Это то, что нужно.

Бушмакин открыл коробку. На черном бархате сверкнули крупные камни.

– Не-е-е… – Бушмакин закрыл коробку и пододвинул ее к Колычеву. – Мы не можем это принять.

– Неужели жизнь человека дешевле этой мишуры? – тихо спросил Колычев.

– А… Елизавета Меркурьевна? Жена ваша? – уже сдаваясь, спросил Бушмакин.

– Елизавета Меркурьевна произнесла по этому поводу те самые слова, которые я только что вам процитировал, – витиевато сказал Колычев.

Коля пришел домой и без сил повалился на диван. Маша вытащила у него из-за пояса кольт, положила на подоконник. В дверь заглянул Ганушкин, вслед за ним – Тая.

– Вот какое дело, – сказал Ганушкин виновато. – Я, конечно, понимаю, но жизнь – она свое берет. Ты, Маша, сказала уже?

– Нет, – Маша отрицательно покачала головой. – Ему не до меня…

– Что такое? – безразлично спросил Коля.

– Да исполком комнату Бирюкова решил вам отдать, – выпалила Тая. – Вот радость-то!

– А Егор Кузьмич намекнул мне, что у них с Таей ожидается прибавление семейства, – улыбнулась Маша.

– Ну и берите эту комнату! – почему-то обрадовался Коля. – Нам она все равно ни к чему.

– А если у вас дети будут? – неуверенно сказал Ганушкин.

– У нас? – грустно произнесла Маша. – Вы, как говорила одна моя знакомая дама, с меня смеетесь!

– Ни к чему нам дети, – буркнул Коля. – Пока ни к чему, – поправился он. – Вот построим новое общество – тогда.

– Бабы – они при любом обществе хотят рожать, – саркастически заметила Тая.

– Будет, будет тебе, – оборвал ее Ганушкин. – Лучше скажи спасибо Николаю и Маше и айда – им отдохнуть надо.

– Покой нам только снится, – вздохнула Маша.

Ганушкины ушли. Маша села рядом с Колей на диван:

– Когда мы последний раз виделись, горе мое?

– Позавчера, кажется, – виновато сказал Коля. – Или нет?

– Господи, – Маша погладила его по голове. – Я все время задаю себе вопрос: зачем мне такой муж, как ты? Есть будешь? – Она открыла деревянный, некрашеный шкафчик, поставила на стол хлеб, картошку и лук. Коля подошел к столу, отломил кусок хлеба.

– Ты на меня обиделась? Когда я о детях сказал?

– Нет. – Маша отвела глаза. – Я понимаю…

– Обиделась, – кивнул Коля. – Ты вот что пойми: меня могут убить в любую секунду. Я знаю, что слабая женщина сказала бы: «Умрешь ты, останется твой сын, твое продолжение». А ты что скажешь?

– «Женщина для мужчины – цель. Мужчина для женщины – средство», – процитировала Маша. – Так утверждал, один философ.

– Какое средство? – не понял Коля.

– Простое. – Маша улыбнулась. – Мы не можем пока еще рожать детей сами по себе… Я цель для тебя или… средство?

– Цель, Маша, и ты это знаешь. Я люблю детей, но я бы не хотел, чтобы наш ребенок остался сиротой. Мы молоды, подождем, ладно?

– Не уговаривай. – Она взъерошила ему волосы. – Я люблю тебя, Коля, тебя, а не отца своего будущего ребенка. Если бы меня сейчас слышали другие женщины, они бы сказали, что я – выродок!

Коля сжал ей руки:

– Я знаю, почему ты так говоришь. Ты обманываешь себя, и меня пытаешься обмануть – мы ведь оба больше всего на свете хотим, чтобы у нас был сын! Но ты поняла меня, и этого я никогда не забуду!

– Ешь, – Маша уткнулась в тарелку. – Поймал своего бандюгу?

– Пока еще нет. Да, у нас объявление висит – поход в кунсткамеру. Руководитель – товарищ Кондратьева М.И. Это не ты ли?

– Надо держать марку, – скромно улыбнулась Маша.

– Наши и так называют тебя «сокол наш, Марь Иванна». А ты разве сокол?

– Соколиха, – сказала Маша. – Последние несколько дней от тебя, мил друг, пахнет духами «Жасмин»… Его употребляют уличные женщины, дорогой…

– А ты откуда знаешь? – густо покраснел Коля.

– Внеси предложение установить в уголовном розыске душ. И перед уходом домой всем в обязательном порядке мыться. Особенно всяким безобразникам, вроде тебя.

– Ладно, – примирительно сказал Коля. – А насчет комнаты этой – напиши заявление в исполком: пусть Ганушкиным ее отдадут, им нужнее.

На следующее утро Коля снова переоделся и направился к Раисе.

В эти же минуты Пантелеев встретился на одной из своих конспиративных квартир с Сеней Милым.

– Есть у меня предчувствия, – сказал Пантелеев, – что этот хмырь болотный явится к Рае вот-вот… А уж через два дня – железно. Твоя задача: сесть во вторую комнату, все прослушать и запомнить. А как он от нее уйдет – проводить до укромного места и перо в бок. Только тихо.

– Об што рэчь… – лениво протянул Сеня. – Вы меня знаете, гражданин начальник. Бывший… – ухмыльнулся он.

– Ну! – Пантелеев поднял руку и хотел ударить Сеню, но натолкнулся на изучающий взгляд и раздумал. «Исполнитель нужен, – подумал Пантелеев. – Ударю, – он уйдет. Не самому же в пекло лезть. А за шуточку – придет время, я с ним сполна рассчитаюсь».

Сеня ушел от Леньки почти в тот самый момент, когда Коля покинул спецквартиру УГРО. Именно поэтому случилось так, что они чуть ли не одновременно подошли к дому Раисы, только Коля шел от Надеждинской, а Сеня – от Преображенской.

Коля первым увидел Сеню. Тот шагал вразвалку, не спеша. Коля сразу же узнал и схватился за кольт. И тут же, отпустив рукоятку револьвера, подумал: «Я переодет, он меня не узнает. Пройду за ним, а там видно будет».

Сеня приближался. Вот он поравнялся с Колей и скользнул по нему равнодушным взглядом – мало ли разносчиков шатается по Петрограду? Коля тоже миновал его и уже было вздохнул с облегчением, как вдруг его чуткие, натренированные уши уловили слабое щелканье спускаемого предохранителя. Коля даже успел определить по звуку, что это был браунинг. Он метнулся к стене, и в ту же секунду хлестко ударил выстрел, пропела пуля и донесся Сенин крик:

– Пришью, гад! Срисовал я тебя, падла!

Два выстрела подряд… Пули выбили штукатурку у самой головы. Коля выдернул кольт из-за ремня и, не целясь, от живота, выстрелил три раза… После московских стычек с Кутьковым Коля каждую свободную минуту забегал в служебный тир и стрелял до тех пор, пока в голове не начинало звенеть, а рука переставала чувствовать рубчатые щечки кольта… Он знал свое дело. Сеня схватился за живот и с воем по стене сполз на тротуар. Рядом упал вороненый браунинг. «Убил… – вяло подумал Коля. – Встретились через столько лет, и сразу я его убил. Нельзя было не убить. Улица… Вон сколько прохожих. Он стрелял. Мог ни в чем не повинных людей положить…» Коля подбежал к Сене:

– Где Ленька, говори!

Сеня посмотрел мутнеющими глазами и протянул Коле правую руку. Пальцы были сложены в кукиш. Сеня дернулся и бессильно уронил голову на асфальт…

Послышались трели милицейских свистков, подбежали три милиционера с наганами в руках. Старший бросился к Коле, но, увидев удостоверение и значок УГРО, спросил:

– В чем дело, товарищ начальник? Нужна помощь?

– Оставьте одного человека для охраны, второй пусть вызовет наших, – сказал Коля, – а мы с вами – в этот дом. Возможно, тут Пантелеев.

Старший провернул барабан нагана, проверяя патроны.

– Сделаем, – коротко ответил он. Потом отдал необходимые распоряжения своим товарищам и побежал следом за Колей. На ходу они осмотрели черный ход – никого. Бегом поднялись на пятый этаж, Коля покрутил флажок звонка.

– Кто там? – заспанным голосом спросила Раиса.

– Свои, радость моя, – отозвался Коля.

– Почему не вовремя? – подозрительно осведомилась она из-за дверей.

– Дело есть… – Коля подмигнул милиционеру. – Камушки нашел речные, прозрачные, по случаю, срочно надо назад в речку кинуть, да кого попросить – не знаю, – зачастил Коля. И тут же подумал, что из-за несвоевременного Сениного визита серьги Колычевых больше не нужны и, слава богу, потому что такие серьги охотно купит любой нэпман и заплатит большие деньги, а Колычевым, которые вдвоем живут на не слишком обильный паек Нила Алексеевича, деньги эти совсем не помешают.

– Камушки, – задумчиво, но уже с заметным любопытством протянула Раиса. – Ну зайди, раз так. – Она приоткрыла дверь, милиционер надавил плечом, ворвался в коридор.

– Гады! – завопила Раиса, сверля Колю ненавидящим взглядом. – Прав он был, трижды прав!

Коля схватил Раису за руку, повел в комнату:

– Где Пантелеев? Покажи сама, суд это учтет…

Она посмотрела на него пустыми глазами, сказала внезапно осевшим голосом:

– Дурак ты, легавый, истинный дурак. Леню не знаешь… Да если бы он был здесь – у вас уже по три дырки было, понял?

«Права она, – с горечью подумал Коля. – Снова я напортачил, излишне погорячился…» И вслух спросил:

– Кто из посторонних есть в квартире? Покажи сама, все равно найдем!

– Там… – Раиса мотнула головой в сторону гардероба. Милиционер рванул дверцу и отскочил:

– Выходи!

Зашевелилась одежда, из-под нее выбралась испуганная до смерти девчонка лет 18. Мутные глаза, преждевременно угасшее лицо. Она в ужасе смотрела на Колю, ярко накрашенные губы дрожали.

– Ты кто? – Коля сунул кольт за ремень.

– Муська, – сказала она и заплакала, размазывая слезы по лицу вместе с краской и губной помадой.

– Не реви! – прикрикнул Коля. – Где Пантелеев?

– Не… не знаю-ю… – еще сильнее заревела Муська. – Ничего я не знаю…

– Не знаешь, – повторил Коля и подошел к тумбочке. – А это кто? – он показал фотографию Пантелеева.

– Лё-е-ня… – выдавила Муська. – Не знаю я его фамилии, вон Рая знает.

Коля повернулся к Раисе:

– Советую говорить… дамочка.

– А ты мне не советуй, – медленно начала она, постепенно приближаясь к Коле и повышая голос, продолжала: – Ты кто такой, чтобы мне советы давать? Лягаш, падла, мусор, век свободы тебе не видать, чтоб у тебя рог на лбу вырос! – И, задыхаясь, закончила: – Не-на-ви-жууу!!!

– Уберите, – приказал Коля милиционеру.

…Приехали на Дворцовую. Раису и Муську отправили в ДПЗ – дом предварительного заключения, внутреннюю тюрьму УГРО. Коля доложил Бушмакину о результатах. Все молчали, только Колычев, обычно очень сдержанный, немногословный, изо всех сил ударил кулаком по столу и закричал:

– Безобразие! Черт знает что! Бездарный молодой человек! Оборвали две ниточки сразу! Сеню Милого вы шлепнули, как нелепый первогодок без опыта! Стрелять, оказывается, не научились? А Раиса! Это же непростительно! Зачем вы ей раскрылись? Из этой, пардон, бабы теперь слова не вытянешь, уж вы мне поверьте!

– Прав товарищ Колычев, – сдерживая раздражение, сказал Бушмакин.

– Так получилось, – буркнул Коля. Он мог бы объяснить, что ни в чем не виноват, что действительно так случилось – Сеня Милый узнал его, несмотря на маскарад, и хотел убить, и если бы он, Коля, не услышал щелчка предохранителя, – кто знает, может, уже час назад лежал бы он на мраморном столе в прозекторской. Коля усмехнулся и добавил: – Ну, виноват, накажите, если заслужил…

– Нет бы пойти за Сеней, – причитал Колычев, – нет бы установить, куда, к кому, зачем он шел? Так на тебе! Он, как пацан сопливый, стрельбу открыл! Нет, милый друг! Уходит эпоха стрельбы! Не за горами то время, когда всем нам мозг понадобится, мозг, а не пули!

– Коля, ты в самом деле не ребенок, – сказал Бушмакин. – Такие ошибки непростительны. Трое суток, извини, меньше не могу!

– Есть трое суток ареста! – щелкнул каблуками Коля и добавил: – Надеюсь, с исполнением обязанностей?

– С отбытием на курорте, – съязвил Бушмакин. – Ты будешь валяться на нарах, а другие исправят твою оплошность? Нет! Иди и работай.

Тренькнул телефон. Бушмакин снял трубку и несколько секунд слушал, все больше и больше мрачнея. Повесив трубку, сказал:

– Двух часов не прошло. А результат твоего легкомыслия налицо.

– Ограбление? – повернулся Колычев.

– Убит ювелир Аникеев. – Бушмакин швырнул трубку на рычаг. – Вынесено все, подчистую. – Бушмакин в упор посмотрел на Колю: – Ступай и подумай, как жить дальше, парень.

Коля спустился по лестнице, его обогнали Вася и Гриша. Вася крикнул:

– Ты с нами?

– Я домой, – ровным голосом сообщил Коля. – Сбылась мечта моей жены.

– Потом расскажешь, какая, – на ходу выкрикнул Гриша.

Когда Коля вышел из подъезда, от тротуара отъехал старенький «Пежо», и Вася помахал Коле рукой.

Коля хотел было выйти на Невский и сесть в трамвай, но раздумал и пошел пешком. Через несколько минут он миновал Театральный мост и вышел к Михайловскому замку. Листвы на деревьях еще не было, и сквозь коричневатую паутину тоненьких веток отчетливо проступал густой пурпур стен. Коля остановился и вдруг вспомнил рассказ Маши: император Павел любил какую-то женщину и приказал выкрасить стены своего нового замка в цвет ее любимых перчаток… Коля вздохнул и словно в первый раз увидел на другой стороне Марсова поля ритмично чередующиеся фасады казарм лейб-гвардии Павловского полка, стремительно уходящую к Неве Лебяжью канавку и шпиль Петропавловки над Невой… «А ведь все это очень красиво, – грустно подумал он. – И, наверное, есть люди, которые каждый день любуются этой красотой, а когда им говорят, что бандиты кого-то убили, – в ужасе вздрагивают и передергивают плечами. Несправедливо это: для одних мир прекрасен и наполнен добром, для других – жесток, опасен и совершенно беспросветен…»

Стоп! Коля улыбнулся и сказал вслух:

– Черта лысого! Черта лысого любовались бы они своей архитектурой, если бы не мы! А почему, собственно, «они»? Зачем делить на «мы» и «они»? Просто «мы»! Мы, народ, страна… Мы делаем одно общее дело. Мы боремся за него. Мы готовы отдать этому делу все, если надо, – и жизнь тоже. Это – главное.

Коля закрыл дверь комнаты, молча сел к столу. Маша поставила перед ним тарелку, положила ложку, вилку и нож.

– Иди, вымой руки.

– Я не буду есть. – Коля встал из-за стола.

– Что случилось? – спросила Маша тревожно.

– Обидно. – Коля стукнул кулаком по столу. – Понимаешь, только что я понял, зачем живу на свете. Смысл жизни понял, ясно тебе?

– В самом деле? – Маша попыталась говорить в своей обычной шутливо-насмешливой манере. – Ты, дорогой, догнал и перегнал Канта, Гегеля, Спинозу и даже Марка Аврелия. Они так и не выяснили, зачем живут. – Маша увидела страдающие Колины глаза и резко сменила тон. – Но… тогда почему ты огорчен? Радуйся!

– Я бы радовался. – Коля покачал головой. – Но так складывается, что… В общем, бросаю я работу! Уезжаем. Все!

Маша бросилась ему в объятия.

– Милый! Наконец-то! Ты даже не представляешь, какой ты душка!

– Только без этого офицерского жаргона, – поморщился Коля. – Где чемодан?

– Вот. – Она вытащила из-под кровати фанерный чемодан – тот самый, с которым Коля когда-то приехал в Москву. – Но что случилось?

– Я упустил Пантелеева. Они там уверены, что я кругом виноват.

– А на самом деле?

– Не знаю… – Коля замялся. – Раз упустил – значит виноват. Поедем ко мне в Грель, Маша. Корову заведем, кур. Пахать будем. Ты сама говорила, что даже граф Толстой это дело обожал.

– Обожал, – съязвила Маша. – Пахать, мон шер, – это искусство. У тебя не получится.

– Это почему же? – обиженно спросил Коля. – Мы испокон веку – крестьяне.

– Драчуны вы испокон веку, – насмешливо сказала Маша. – Ничему-то вы не хотите научиться до конца. Поверхностные вы какие-то. Прости за банальность, но не ошибается тот, кто ничего не делает.

– Кто это так здорово сказал? – удивился Коля. – Маркс?

Маша добродушно рассмеялась:

– Глупый ты. Большой и глупый Коля. Никуда я с тобой не поеду.

– Уеду один, – упрямо сказал Коля.

– Нет! – она вздохнула. – Ты никуда от меня не уедешь. Ни от меня, ни от своего дела.

В дверь постучали. На пороге появилась Маруська. Обвела взглядом комнату, заметила раскрытый чемодан:

– Как прикажешь понимать?

– Да вот, – Коля смущенно пожал плечами, – думаем…

Маруська в упор посмотрела на него:

– Не стыдно?

– Стыдно, – согласился Коля.

– Внизу машина, поехали, – сказала Маруська. – Обещаю: о том, что видела, – никому ни слова.

– Спасибо, Маруся, – кивнула Маша. – Это минута слабости, прости его.

– Гриша тяжело ранен, – произнесла Маруська ровным, каким-то бесцветным голосом. – Говорят, насмерть он ранен. – Она зарыдала.


В ожидании, пока конвойный приведет Муську, Коля снял трубку и позвонил в Мариинку. Ответила дежурная сестра. Она выслушала Колю и долго молчала.

– Говорите, девушка, – не выдержал Коля. – Ну чего вы, в самом деле, мы ведь не барышни нервные.

– Умер ваш товарищ, – ответила сестра. – Пять минут назад. Проникающее пулевое ранение. Поражен левый желудочек сердца. – Она что-то еще говорила, но Коля уже бросил трубку.

Гибли товарищи. Умирали от бандитских пуль, от ударов ножом из-за угла лучшие друзья, веселые, добрые, всей душой и телом преданные святому делу революции. Гибли один за другим, словно в страшной, безжалостной мясорубке.

Вошел Бушмакин, увидел Колю и молча поправил сползшую с рычагов трубку:

– Пантелеев там засаду оставил. Наглеет с каждым днем, подлец. Гриша первым шел.

– Не надо, батя, – попросил Коля. Он взял себя в руки и добавил: – Сейчас Муську приведут. Надеюсь я на этот разговор, батя. План такой: если Муська нам поверит, если мне удастся настроить ее должным образом, – Раису придется выпустить…

– Притоносодержательницу? – раздраженно спросил Бушмакин. – А закон? Его по боку?

– Я все понимаю, – сказал Коля. – Поймите и вы. Раиса – единственный и очень тонкий ход к Леньке. А Муська – около нее. Понятно?

– Все понятно, – кивнул Бушмакин. – Но Раису, после того, как она побывала у нас, а тем более Муську, Пантелеев близко к себе не подпустит.

– Я рассчитываю на то, что в ближайшие несколько часов он не узнает об их аресте, – нас никто не видел: ни соседи, ни во дворе. А когда арестованные выйдут отсюда, они обе будут молчать о том, что были здесь. Они знают Леню.

– А как объясним прокурору освобождение Раисы? – Бушмакин продолжал слабо сопротивляться. – Она преступница.

– Просто объясним, – сказал Коля. – Конкретных улик, бесспорных доказательств у нас против Раисы, как притоносодержательницы, или скупщицы краденого, или соучастницы Леньки, – нет. А по обоснованным предположениям санкции на арест не дают. Нужны доказательства. Прокурор это тоже знает.

– Убедил, – кивнул Бушмакин. – Если все получится – звякни, я дам команду – Раису выпустят. – Бушмакин ушел.

Постучался конвоир, ввел Муську. Она осмотрелась и села, нагло закинув ногу на ногу.

– Что решила? – спросил Коля.

– А чего решать? – она нервно улыбнулась. – Стойку буду держать, начальник.

– Ваша настоящая фамилия?

– Муська, начальник. – Она нахально уставилась ему в глаза.

– Толмачева Мария Николаевна, проживаете: Сергиевская улица, дом четыре, квартира два, – сказал Коля. – Род занятий?

– Уличная я, – не слишком уверенно сообщила Муська.

– Отец у тебя в порту работал? – Коля перешел на «ты».

– Работал. Пока не спился, – сказала она раздраженно. – Чего пытаешь, легавый? Чего в печенку лезешь? Думаешь, невзначай Леню продам? Отстань лучше.

– А мать у тебя еще жива, – невозмутимо продолжал Коля. – Семьдесят лет старухе. Ты у нее одна, других родичей у вас нет. Ежели ты в «глухую» сядешь, что с матерью станет?

Муська заплакала.

– Думаешь, я с тобой торговлю веду? – тихо спросил Коля. – Ты мне Леню выдашь, я тебя отпущу. Такие байки про нас сочиняют, угадал? Я тебе вот что скажу, – продолжал он. – Если за тобой что-нибудь есть – будешь сидеть. Мы на сделки с совестью и законом не идем.

– А на что вы идете? – горько спросила Муська.

– На ком-про-миссы, – серьезно сказал Коля. – Если мы видим, что человек не совсем пропащий, – помогаем ему осознать себя, встать на ноги, порвать с преступной средой. А ты как? Чиста перед законом?

– Нету за мной ничего, хоть сейчас проверяй – нету! – крикнула Муська.

– А нету, – подхватил Коля, – так чего же ты ревешь, психуешь и за этого бандита и убийцу переживаешь? Он сейчас или убивает кого-нибудь, или в ресторации награбленное проживает. А ты в УГРО сидишь. А между прочим, спроси сейчас у Лени: кто, мол, такая Муська? Толмачева, мол, кто? С Сергиевской? Так он, твой Леня, и не вспомнит!

Муська молча слушала, глаза ее опухли от слез.

– Не скажешь? – вздохнул Коля.

– Не знаю я… ничего, – она отвела глаза.

Коля задумался на мгновение и снял трубку:

– Я это. Давай, батя, как договорились.

Нажал кнопку звонка, сказал конвоиру:

– На выход, с вещами.

Муська смотрела на него, ничего не понимая.

– Иди домой, – сказал Коля. – И занятие свое бросай. Вот мой телефон, позвони, если что. С работой сейчас туго, сама знаешь, но я тебе помогу. Иди.

– Райка все знает, Райка! – не выдержала Муська. – Ее спросите!

– Дрянь твоя Райка. И говорить нам с нею не о чем. Мы ее тоже отпустим – фактов у нас нет. Но если бы были…

– Да я вам такое расскажу! – с жаром воскликнула Муська.

– Ты вот что, – прервал ее Коля. – Ты пока помолчи, подумай. Откуда главное зло, подумай. И если решишь что-нибудь – звони, приходи в любое время. Я тебе верю.

Она недоверчиво усмехнулась.

– Бросишь это поганое дело, и будет у тебя все хорошо, Муська. Муж будет, дети будут, любовь, само собой. Учиться пойдешь. Не смейся, я не шучу. Лет через пять-шесть я тоже пойду учиться. И мы еще с тобой встретимся, только я буду студентом, а ты – преподавателем.

Она покачала головой:

– Мастер вы сказки рассказывать, начальник.

– Разве это плохая мечта, Муська? – тихо спросил Коля. – А уж добиться ее – наша с тобой забота. Иди.

Она ушла. А Коля подошел к окну и долго смотрел на Дворцовую, смотрел до тех пор, пока на площади не появилась маленькая, щуплая фигурка Муськи. Он уже хотел отойти от окна, как вдруг Муська остановилась и растерянно заметалась, явно пытаясь остаться незамеченной. Наконец, она скрылась за цоколем Александровской колонны, и в то же мгновение Коля увидел Раису. Беспокойно оглядываясь, она свернула с Дворцовой на Миллионную. Муська побежала следом. И тогда Коля понял все. Он догадался, что его разговор с Муськой возымел быстрое и несколько неожиданное действие. Девчонка поверила ему, почувствовала его искренность и доброжелательность и теперь решила заслужить его уважение и доверие – выследить Раису. Коля подумал, что для неопытной Муськи такая слежка чревата самыми тяжелыми последствиями, и снял трубку телефона.

– Дежурную пролетку и опергруппу – к подъезду! – приказал Коля и побежал вниз.

Он выскочил на Дворцовую. У кромки тротуара уже стояла обшарпанная пролетка с бородатым кучером на козлах – эти пролетки брали на дежурство, а их владельцев за это освобождали от уплаты налога. Хозяевам-извозчикам такой порядок был выгоден – отработал три дня в месяц – и гуляй… Вася и Маруська уже сидели в пролетке, устало развалившись на мягких кожаных подушках.

– Подними верх, – приказал Коля кучеру. Тот неохотно, с ворчанием поднял тент и стегнул лошадь.

– Держи сбоку, не торопись, – сказал Коля.

Пока проезжали площадь, он коротко объяснил ситуацию Васе и Маруське. Выехали на Миллионную. Впереди быстро вышагивала Раиса, а чуть поодаль, по другой стороне, – Муська.

– Чем черт не шутит, – задумчиво сказал Вася. – Она, может, к Пантелееву идет.

Кучер услышал, обернулся и, яростно дернув вожжи, остановил лошадь:

– Слазьте.

– Ты с кем разговариваешь? – взбесился Вася.

– Тише, – успокоил его Коля. – Поехали.

– А я говорю – слазь! – уперся кучер. – Пантелеев – это ваша печаль, а у меня, промежду прочим, одна голова и одна кобыла! В случае чего – кто мне убытки покроет?

– Уйдут, – сказала Маруська, тревожно вглядываясь в глубину улицы: Муська и Раиса шли уже где-то у самого Марсова поля.

Вася обнажил кольт, сказал, ощерившись:

– Бегом отсюда, гад! Считаю до трех. Раз… Два…

Кучер слетел с козел и, подоткнув полы кафтана, молча помчался по мостовой.

Коля влез на козлы.

– Он пожалуется, нас на губу посадят.

– Это потом, – сказал Вася. – А сейчас хоть дело сделаем.

Выехали на Большую Конюшенную. Раиса и Муська по-прежнему шли впереди. На углу Конюшенной и Невского Раиса оглянулась и скрылась в дверях обувного магазина. Следом за ней вошла в магазин и Муська. Коля стеганул лошадь. В одно мгновение коляска оказалась рядом с дверями.

– Маруся – к черному ходу, ты со мной! – приказал Коля и бросился к дверям. Навстречу вылетела белая, как стена, Муська, сказала, едва выговаривая:

– Ленька… там…

Коля рванул из-за пояса кольт, краем глаза успел увидеть, что Вася сделал то же самое, и, оттолкнув Муську, вбежал в магазин. Пантелеев примерял ботинки. Раиса стояла рядом и что-то ему объясняла.

– Руки вверх! – крикнул Коля.

Истошно закричали продавщицы. Пантелеев выхватил маузер и, не целясь, от бедра, начал стрелять. Посыпались стекла, женщины с визгом бросились врассыпную, но Коля еще медлил – хотелось взять бандита живым. Внезапно Пантелеев повернул маузер и выстрелил Раисе в живот:

– Ты… привела, – не услышал, но прочитал по губам Коля.

Раиса сползла на пол, выговорила, задыхаясь:

– Нет. Леня, родной, не я… Она…

Пантелеев оглянулся и увидел: Муська стояла справа от дверей, бледная, прижав маленькие кулачки к груди.

Дальнейшее произошло в считанные доли секунды: Коля выстрелил в Пантелеева, но не попал. Бандит бросился на пол, покатился, стреляя. Вскрикнул и упал Вася – он загородил Муську и получил сразу три пули. От черного хода метнулась Маруська и повисла на Пантелееве сзади, пытаясь выкрутить ему руки и отобрать маузер. Коля прыгнул к бандиту и ударил его ногой в подбородок. Удар был настолько сильным, что Ленька взлетел к потолку и тяжело рухнул.

Ему связали руки. Коля поднял его, поставил на ноги и несколько раз сильно и зло ударил по щекам. Пантелеев очнулся, мутными глазами осмотрел зал.

– Иди, – приказал Коля.

Подошла Маруська, сказала:

– Вася убит… – И бросилась на Пантелеева, стараясь разодрать ему лицо. Коля не торопился оттащить Маруську. Подошел хозяин магазина:

– Они-с его-с запорют-с… Вам же-с отвечать-с…

И только тогда Коля остановил Маруську. Лицо Пантелеева было изодрано в клочья.

Бандита вывели на улицу, посадили в пролетку. Вокруг собралась огромная толпа. Все стояли молча.

И снова Маруська рванулась к бандиту.

– Я его кончу, кончу я его! – Она рвала из кобуры браунинг, но пистолет зацепился за петлю застежки и не вынимался.

– Смерть бандиту! – выкрикнул кто-то в толпе, и все подхватили на едином дыхании: – Смерть!

Люди бросились к пролетке. Коля увидел поднятые кулаки, искаженные ненавистью лица и, поняв, что одному ему этот надвигающийся самосуд не остановить, выстрелил несколько раз в воздух:

– Стойте! Стойте, вам говорят! Только что на ваших глазах убит наш лучший работник, наш боевой товарищ…

Толпа замерла, и Коля продолжал:

– Но мы не расстреливаем бандита на месте! Мы соблюдаем революционную законность, памятуя, что только суд может вынести приговор от имени народа. Я прошу вас пропустить нас и дать нам возможность доставить задержанного. – Он стеганул лошадь и вдруг услышал, как кто-то крикнул:

– Спасибо вам! Спасибо за все!

Коля оглянулся. В толпе стояла Муська и махала рукой.

– Берегите ее, – лениво сказал Пантелеев. – Как твоя фамилия, инспектор?

– Кондратьев.

– А я – бывший сотрудник Пантелеев, – ухмыльнулся бандит. – Жаль, что мы не вместе. Петроград треснул бы.

– Молчи, – сказала Маруська. – А то не выдержу я.

– Теперь выдержишь, – заметил Пантелеев. – А я все равно убегу, и первая маслина будет ссучившейся Муське, это вы учтите, начальники.


Васю похоронили на Смоленском кладбище, недалеко от церкви, там, где среди пухлых дворянских ангелов с гусиными крыльями скромно просвечивали сквозь молодую листву краснозвездные обелиски над могилами Никиты и Гриши. Теперь к ним прибавился третий.

Ударил трехкратный залп, потом оркестр сыграл «Интернационал», и все разошлись. Коля долго стоял у свежего холмика и вспоминал свою первую встречу с озорным, горластым Васей – тогда, на «Старом Арсенале», поздней осенью семнадцатого. Рядом замерла Маруська. У нее были сухие, покрасневшие глаза, а у рта вдруг четко обозначились две глубокие борозды.

– Идем, Коля. – Они медленно двинулись к воротам кладбища. – Я знаешь о чем думаю? – Она остановилась. – Я думаю, а как же отнесутся ко всему этому люди потом? Внуки наши? Правнуки?

– Не знаю, – Коля пожал плечами. – Наверное, нас забудут. И обижаться на это нельзя, Маруська. Зачем людям помнить о плохом?

– Чушь! – горячо сказала Маруська. – Мы с тобой счастливые, Коля. Мы живем в такое время, которое никогда уже не повторится. Ты задумайся: мы стоим лицом к лицу с врагами революции, и еще неизвестно – кто кого. Да, да, мы не у Кузьмичева в кабинете, темнить нечего. Неизвестно! Но мы верим в свое дело, в свою правду! Верим, Коля?

– Верим, – Коля кивнул. – А ты, оказывается, оратор, Маруська. Вот не знал!

Она смущенно улыбнулась:

– Сама не понимаю, как получилось. Одно скажу: много вокруг плохого, много врагов. А настоящих, чистых, преданных людей все равно больше. Я вот думаю – пройдут годы, дерьма не станет, иначе зачем мы жизнь свою отдаем, а вот сохранят ли наши потомки нашу веру, нашу любовь, нашу надежду? Дай бог, чтобы сохранили и укрепили, вот чего я хочу всей душой!


Петроградский суд приговорил Пантелеева к высшей мере социальной защиты – расстрелу. Кассационная инстанция ходатайство осужденного о помиловании оставила без последствий. Со дня на день Пантелеев ждал приведения приговора в исполнение.

Как ни странно, он внешне был вполне спокоен, и, сидя в камере смертников, насвистывал какой-то мотивчик.

На другой день после окончания суда Бушмакнн вызвал Колю и объявил, что начальник управления Петроградской рабоче-крестьянской милиции премирует Колю месячным окладом и месячным отпуском, не считая дней, которые будут затрачены на дорогу.

Коля помчался домой, по дороге заскочил на городскую станцию за билетами. На Псков стояло человек восемьсот, и Коля хотел было плюнуть и на отпуск, и на поездку, но подошел знакомый сотрудник, хлопнул Колю по плечу и через пять минут принес два общих места в жестком вагоне. Коля настолько изумился, что даже не поблагодарил сотрудника, а только растерянно кивнул, отдал деньги и убежал.

Дома он с порога показал Маше билеты и заорал что было мочи:

– Уезжаем завтра в восемь утра! Собирай чемодан!

Маша смотрела недоверчиво, с улыбкой.

– Не верю. Все равно в последний момент все переиграется и никуда мы не уедем!

– Ерунда! Завтра вечером будем в Пскове! А там – еще день на кобылке, и ты увидишь мою Грель! По ржи походим.

– Да она еще не взошла, – улыбнулась Маша.

– Ну за раками слазим. Я тебя в ночное возьму, – мечтательно сказал Коля. – Я с первого дня мечтал показать тебе свою деревню. Я так хочу, чтобы ты ее полюбила. Чтобы ты поняла наших людей. Они такие же, как я, лучше меня! Говорят – мужик сиволапый. Скобарь псковский… А вот «обратал» я голубую кровушку, ничего не скажешь, молодец, Кондратьев!

– Это я тебя «обратала», – шутливо обиделась Маша. – Ты просто пень, а благодаря моему дворянскому влиянию ты обынтеллигентился и стал человеком. Какой том Соловьева читаешь?

– Четвертый, – вздохнул Коля. – Читаю, когда ты спишь.

Они перебрасывались шутками, отпихивали друг другу чемодан, шумно спорили из-за каждой вещи – брать ее с собой или не брать, но даже не догадывались, насколько близка к истине горькая Машина шутка о том, что в «последний момент все переиграется».

Они радовались предстоящему отдыху, покою, нескольким дням ничем не омраченного счастья, тем нескольким дням, которые порой во всю жизнь выпадают людям только раз и никогда больше не повторяются.

Они уже жили завтрашним днем, забыв, что еще не кончился сегодняшний.

…В камеру Пантелеева вошел надзиратель – невзрачный, бледный, низкорослый. И только лицо – продолговатое, с матово-бледной кожей, нервно смеющимся ртом, высоким лбом и большими умными глазами, выдавало в нем натуру незаурядную.

Пантелеев окинул надзирателя равнодушным взглядом, презрительно усмехнулся:

– Покрасивее рожи не могли найти? Ты, братец, страшный какой-то… Ровно псих, или глисты тебя жрут?

– Вас расстреляют сегодня на рассвете, – негромко сказал надзиратель.

– Новости, – скосил глаза Пантелеев. – Ну, сообщил и отвали отседова, вертухай чертов. И без тебя тошно.

– В политике разбираетесь? – спросил надзиратель.

Пантелеев удивленно посмотрел:

– Ты что, издеваешься, подонок?

– Времени у меня в обрез, слушайте внимательно, – продолжал надзиратель. – Я не большевик, я – социал-революционер, если знаете, что это такое, – поймете и дальнейшее… Большевики продали революцию и предали ее. Этого простить нельзя. Сегодня мы вновь кланяемся тем, с кем боролись в семнадцатом.

– Я не кланяюсь, – на всякий случай сообщил Пантелеев. – Я кровососов режу, а деньги – бедным!

– Знаю! – Глаза надзирателя зажглись сумасшедшим огнем. – Именно поэтому я готов помочь вам! Вы будете мстить большевикам?

– Уже мстил, – жестко сказал Пантелеев. – Они на службе всякую сволочь продвигали, а у меня в сыскном деле талант! А мне ходу не дали! Я им по гроб жизни этого не прощу!

– И пойдете на эшафот за наше святое дело? – высокопарно спросил надзиратель.

– Когда? – встревожился Пантелеев. – Сейчас? Не хотелось бы… Я еще многое смогу, – он вдруг почуял неясную, призрачную надежду…

– Не сейчас, а в конечном счете, – сказал надзиратель. – Вы – террорист по сути дела… А любой террорист – смертник. Кто отнимает жизнь у других, должен быть готов в любую минуту отдать свою!

– Только дорого! – кивнул Пантелеев. – Однако заболтались мы, господин хороший. Давайте о деле, а?

Надзиратель молча вытащил из сумки обмундирование красноармейца и ремень с кобурой.

– Вы в сапогах, так что все в порядке. Быстро!

Пантелеев начал лихорадочно переодеваться.

– А лицо? – Он тревожно посмотрел на конвоира. На щеках и на лбу Пантелеева темнели засохшие царапины – следы Маруськиных ногтей.

– Торопитесь, я знаю, что сказать в случае чего.

Через минуту они вышли на галерею и медленно зашагали к первым решетчатым дверям, перекрывающим проход с этажа на этаж.

– А часовой? – не выдержал Пантелеев. Впереди отчетливо маячила фигура охранника.

Надзиратель промолчал, только слегка замедлил шаг.

– Крепкие у тебя нервы, – шепотом выругался Пантелеев ему в спину, но пошел медленнее. Часовой пропустил их беспрепятственно. Во дворе мимо них прошли двое из охраны, молча кивнули надзирателю. Один что-то сказал, покосившись в сторону Пантелеева. Тот сразу же покрылся липким, холодным потом.

– Иди вперед, – презрительно сказал надзиратель. – Штаны сухие?

– Как звать тебя? За кого богу молиться? – смиренно осведомился Пантелеев.

– Погоди молиться, – злым шепотом ответил надзиратель. – Сначала выйди отсюда.

Вошли в проходную. Вахтер только что впустил двоих сотрудников и старательно громыхал засовами.

– Вот я тебе и объясняю, – весело и очень неожиданно для Пантелеева сказал надзиратель. – Тюрьма эта государем императором Александром Третьим построена специально для особо опасных террористов-политиков, так что, милый мой, отсюда не убежишь. Вон Пантелеев… Показал я тебе его в глазок, в камере смертников? Забыл?

Пантелеев молча кивнул. От ужаса у него взмокла спина. Вахтер с интересом посмотрел на него и начал свертывать цигарку.

– Одалживайся, Николаев. – Он протянул надзирателю кисет. – Новенький, что ли? Учишь? А что у него с рожей-то?

– Из вчерашнего пополнения. – Николаев ловко склеил цигарку, прикурил и пустил кольцо дыма. – А ты что, не слыхал? Не успел он на дежурство заступить, на него двое из двадцать третьей камеры накинулись. Он им обед приносил.

– А-а… Понял. Интересно бы на Леньку взглянуть вблизи, – сказал вахтер. – Я на суде был, только в последнем ряду сидел… А вообще-то, парень, издаля он, прямо скажем, на тебя похож… Даже удивительно, как считаешь, Николаев?

– Да это он и есть, сам Пантелеев, – мрачно сказал Николаев. И оба засмеялись.

Пантелеев прислонился к стене – в глазах поплыло.

– Да ему, никак, худо? – удивился вахтер. – Садись, парень, остынь… Тюрьма, брат, она для свежего человека хуже парилки, это я по себе знаю.

– Некогда нам, пошли, – вдруг сказал Николаев и взял Пантелеева за руку. – Двигай.

– Постой-ка, – улыбнулся вахтер. – Ну-ка, пропуск! – И подмигнул Николаеву.

– Ну, чего буркалы вытаращил? – рассердился Николаев. – Покажи часовому пропуск! Как я! – Он полез в карман.

Пантелеев подошел вплотную к вахтеру, отстегнул клапан кармана гимнастерки и резко ударил вахтера ребром ладони по кадыку. Тот захрапел и упал.

Пантелеев отбросил засовы и выскочил на улицу.


На перроне царила предотъездная суета. Куда-то спешила старушка со связкой баранок: они висели через плечо, словно орденская лента, и вызывали всеобщую зависть. На строительство Волховской ГЭС отправлялся отряд комсомольцев. Ребята и девушки выстроились у вагонов и, сняв кепки и фуражки, пели «Интернационал». Сновали взад-вперед носильщики с огромными бляхами на груди, тащили баулы, чемоданы, корзины, но главным грузом были серые, грубой холстины мешки, набитые бог знает чем, неизвестно кому принадлежащие.

– Останови сейчас любого, спроси: чей мешок, – не найдешь хозяина, – угрюмо сказал Коля. – Ты знаешь, что в этих мешках?

– Еда? – спросила Маша.

– Мануфактура, крупа, сахар, соль, спички – все, что твоей душе угодно. Спекулянты проклятые. Облава за облавой проходит, а они, как поганые грибы на помойке, растут.

Заливисто прозвенела трель милицейского свистка. Наряды милиции и сотрудников УГРО перекрыли входы и выходы с перрона.

– Ты накликал, – улыбнулась Маша. – Теперь еще и поезд задержат.

Коля всматривался в глубину перрона. Там мелькнули васильковые фуражки работников ОГПУ.

– Это что-то серьезное, – сказал он и подошел к милиционеру. – Вот мое служебное удостоверение. Что случилось, товарищ?

Милиционер махнул рукой:

– Тебе, инспектор, надо бы первому знать. Только что бежал Ленька Пантелеев.

Маша тоскливо посмотрела на Колю:

– Плакал наш отпуск горькими слезами.

– Плакал, – послушно согласился Коля. – Но ты не переживай, Маша. Мы поймаем его через сутки, самое большее – через двое. И тут же едем, я обещаю!

– Не нужно ничего обещать. – Она покачала головой. – Проводи меня до выхода.

Маша оказалась права. Ни через сутки, ни через трое суток Пантелеев пойман не был. Бандит понимал, что теперь по его следам пойдет не только милиция, но и оперативные группы петроградского госполитуправления. А с чекистами шутки плохи. Это Ленька знал прекрасно.

Бюро обкома поручило Сергееву выяснить причины, которые способствовали побегу бандита из-под расстрела. Никаких нарушений служебных инструкций по охране заключенных Сергеев не нашел. Все упиралось в случай, тот самый случай, который не мог предусмотреть никто.

Выяснилось, что надзиратель Николаев, воспользовавшись документами красноармейца, погибшего в 1919-м на Южном фронте, пробрался на низовую работу в тюремное ведомство НКВД, а оттуда по собственной инициативе перевелся во второй домзак Петрограда. Выяснилось, что настоящая фамилия Николаева – Бабанов и что летом 1918 года в Москве он имел самое прямое отношение к заговору левых эсеров.

Сотрудник ГПУ привел Николаева-Бабанова. Сергеев долго всматривался в лицо бывшего надзирателя, соображая, каким же образом построить допрос. Но первый же вопрос и первый же ответ арестованного убедили Сергеева, что допроса в прямом смысле этого слова в данном случае не будет.

– Как удалось Пантелееву выйти из камеры смертников и беспрепятственно дойти до проходной тюрьмы? – спросил Сергеев.

– Я провел его, – сказал Николаев.

– Так… – Сергеев с трудом скрыл растерянность. Он не ожидал такой откровенности. – Почему вы это сделали?

– А почему вы предали революцию? – спросил Николаев.

Сергеев уже полностью взял себя в руки:

– И это говорите вы? Вы и вам подобные вешали рабочих в Ярославле, стреляли в Ленина. Не прикасайтесь грязными руками к святому делу. Отвечайте по существу. От вашего ответа зависит ваша жизнь, прошу это учесть.

– Я это учитываю, – кивнул Николаев. – Отвечаю: Пантелеев, пусть по-своему, но борется с вами, вредит вам. Цель моей жизни – любые усилия, которые могли бы расшатать ваш гнилой строй и заставить его рухнуть.

– Нет логики, – пожал плечами Сергеев. – Гнилой строй не нужно расшатывать. Он – гнилой.

– Играете словами, – сказал Николаев. – Вы меня поняли.

– А ваша жизнь? На что вы надеялись?

– Что такое моя жизнь в масштабах вечности? А надежда была и есть: и капля камень долбит. Я – социалист-революционер. В нашей песне мы пели: «Дело, друзья, отзовется на поколеньях иных».

Сергеев вызвал конвой, и Николаева увели. На пороге он спросил:

– Когда меня расстреляют?

– В течение двадцати четырех часов после вынесения приговора.

Дверь закрылась. Сергеев долго сидел за столом, не отвечая на звонки телефона, и думал. Он думал о том, почему политика партии, политика Советской власти, направленная на благо трудового народа, – почему эта политика вызывает бешеное противодействие не только разбитых классов, что естественно, не только имущих слоев, что объяснимо, но и отдельных представителей рабочего класса и крестьянства. Почему? Если все дело только в принципиально ином подходе к решению кардинальных задач, связанных с промышленностью и землей, здесь можно спорить и убеждать. Здесь можно, наконец, будучи убежденным в своей абсолютной правоте, лишить противников возможности влиять на события. Ну, а если в системе наших действий они усматривают какую-то червоточину и инстинктивно противостоят ей всеми средствами и путями? Если так?

Сергеев закрутил головой и рассмеялся. Чушь! Программа, которую предложил Владимир Ильич на десятом съезде, – истина, это не вызывает сомнений! Только индустриально крепкая страна выстоит в далекой исторической перспективе – это бесспорно! Что лучшего смогли предложить оппозиционеры и полуоппозиционеры всех мастей? Ничего! А раз так – мы не только имеем моральное право бороться с ними – мы обязаны, мы не имеем права поступать иначе, потому что идущие на смену нам поколения не простят этого…


Несколько дней Пантелеев отсиживался в своей конспиративной квартире на Лиговке. Он и два его сообщника пили без просыпу – на кухне и в ванной скопилось огромное количество бутылок из-под водки. Сообщники рвались на дело, им надоело отсиживаться. А бандит метался по ночам, вскакивал с дикими воплями, а один раз едва не пристрелил своих дружков – померещилось, что в комнату ворвались агенты УГРО… Каждый раз, когда сообщники просили его выйти на улицу, Пантелеев покрывался липким потом и начинал хрипеть, бешено закусывая губы. Дружки отставали, но через час-другой все начиналось сначала. И Ленька понял, что от судьбы ему не уйти. Вечером знакомый извозчик подогнал пролетку. Решили для начала проехаться по городу просто так, без дела, присмотреться и, если все будет тихо, взять на гоп-стоп пару-другую прохожих – размяться.

…С набережной Фонтанки свернули на Сергиевскую. Вдоль обшарпанного здания прачечной шли двое – мужчина и женщина. Начинались белые ночи, и, несмотря на поздний час, хорошо было видно, как нежно склонилась молодая, красивая женщина к плечу высокого мужчины.

Пантелеев толкнул кучера, тот осадил лошадей рядом с парочкой.

– Добрый вечер, – обратился Пантелеев к мужчине. – Далеко ли путь держите?

– Нет, недалеко, – сказал мужчина, присматриваясь. – Чему обязан, собственно?

– Деньги, часы, документы, – спокойно приказал Пантелеев.

Женщину колотило от испуга. Мужчина заметил в руке одного из бандитов револьвер и послушно кивнул:

– Не бойся, Аня. Сними серьги, отдай им кольцо. Вот мой бумажник и часы… Все?

– Все, – кивнул Пантелеев. – Проваливайте.

Мужчина бросил бумажник и все остальное на тротуар, взял женщину под руку, и они медленно двинулись в сторону Фонтанки.

– Что же не спросите, с кем поцеловаться пришлось? – в спину им усмехнулся Пантелеев.

Мужчина обернулся:

– Вы – Пантелеев, я это сразу понял. Моя фамилия – Студенцов, а это моя жена. – Студенцов презрительно усмехнулся: – На что рассчитываете, гражданин Пантелеев? Ведь у вас в запасе день – два – три. Идем, Аня.

– Никто не знает, когда умрет, – вздохнул Пантелеев. – И вы не знаете. Идите с богом.

– Мне страшно, Сергей, – сказала женщина.

– Пустяки. – Студенцов обнял ее. – Бояться нужно не нам…

Они пошли. Пантелеев оскалил зубы, захрипел.

– Обидели нас, – сказал кучер. – Гордые.

Пантелеев дважды выстрелил в спину Студенцову и его жене. Оба рухнули.

– Барахло возьми. – Пантелеев спрятал маузер. Кучер подобрал деньги и драгоценности. Ленька протянул руку: – Дай-ка.

Пантелеев покачал на ладони часы и бумажник, посмотрел на свет камни в серьгах и равнодушно швырнул все в сток у кромки тротуара.

– Трехнулся, – охнул кучер.

Ленька взглянул на него пустыми глазами:

– Все суета сует и томление духа. Он, Филя, прав. Чует сердце – настают мои последние денечки.

…Это были кровавые «денечки». Понимая, что расплата неминуема, Пантелеев совершенно озверел. Преступление следовало за преступлением, одно страшнее другого. Не проходило дня, чтобы в сводке происшествий Петроградского УГРО не появилась бы фамилия: Пантелеев. Оперативные группы ОГПУ и милиции шли буквально по пятам бандита, но он в последний момент ускользал.

На одном из очередных совещаний первой бригады УГРО неожиданно появился начальник петроградской милиции. Он прекрасно понимал, что и Бушмакин, и его сотрудники – опытные, преданные своему делу люди, из кожи вон лезут, чтобы обезвредить Пантелеева и его банду. Он знал, что никакими словами и призывами сейчас не поможешь, но наступил тот последний, крайний момент, когда нужно было что-то сделать, сказать, чтобы сдвинуть с мертвой точки затянувшийся розыск бандита. Собственно, никакой «мертвой» точки не было. Шла напряженнейшая круглосуточная работа, и только непосвященному человеку могло показаться, что дело не двигается. Оно двигалось, происходило то незаметное накопление мероприятий, которое вот-вот должно было дать качественный результат. Теперь уже не могло быть никаких случайностей. То, что на первый взгляд даже и выглядело случайностью, на самом деле было подготовлено всем ходом событий.

– Объективно всех нас нужно судить, – сказал начальник управления. – И это произойдет, если в ближайшие часы Пантелеев не будет взят. Я не призываю вас соревноваться с товарищами из ГПУ – мы работаем вместе, но я напоминаю вам, что дело нашей чести – обезвредить Пантелеева. Мы его породили, мы его и убьем. Это не шутка в данном случае, а повод для глубоких раздумий. Бушмакин, доложите обстановку.

– Вчера убиты супруги Студенцовы, – сказал Бушмакин. – Сегодня утром – муж и жена Романченко, их квартира разгромлена. Эти два случая имели место в течение последних двадцати четырех часов.

– А мы снова заседаем, – сказал начальник. – И каждый думает: вот сейчас, сию минуту зазвонит телефон и мы узнаем: кто-то убит, ограблен. Бушмакин, у вас есть план, который реально гарантирует уничтожение банды?

– «Закрыты» притоны, малины, хазы… Там наши люди. «Закрыт» ресторан «Донон». Кондратьев сумел убедить швейцара, и тот согласился нам помочь. Вообще-то он человек сомнительный, но у нас нет другого выхода. Будем надеяться, что он сообщит, если Пантелеев появится в ресторане. Арестованы тридцать пять человек, которые проходили как прямые связи Пантелеева. Их допрашивают. На учете все без исключения скупщики краденого. Около них – наши люди… Улицы усиленно патрулируются нарядами милиции… На вокзалах установлено круглосуточное дежурство. Считаю, день-два – и конец, – закончил Бушмакин.

– Многим за эти день-два сколотят гробы… – вздохнула Маруська. – Зря я его тогда не пристрелила. Пару лет отсидела бы, зато сколько людей в живых осталось бы.

– Глупость говоришь, – перебил Коля. – Публично расстрелять бандита, самосуд устроить – сегодня этот политический вред ничем не окупится.

– Верно, – поддержал начальник. – Работайте. Докладывать мне каждые два часа. Кстати. Почему я не вижу товарища Колычева? Он что, у вас в кабинете скрывается, Бушмакин?

Бушмакин покраснел, словно мальчишка, которого застали во время кражи сахара из буфета.

– Ладно, – улыбнулся начальник. – Мне Кондратьев осветил его роль в этом деле. Пусть работает. На мою ответственность.

Начальник ушел.

– Ай да ты… – Бушмакин посмотрел на Колю так, словно впервые его увидел. – Я, понимаешь, тяну с увольнением Колычева. Не то чтобы боюсь, – откладываю, понимаешь? А ты – раз и квас! Смел!

– Да чего там, – смутился Коля. – Я случайно.

– Не прибедняйся, – усмехнулся Бушмакин. – Ты любишь людей, Коля. А в нашем деле, я считаю, это главное.


Маша никогда не вспоминала о Смольном. Он канул в Лету, он навсегда остался в прошлой, выдуманной, вычитанной в романах жизни, той жизни, которая закончилась 25 октября 1917 года и о которой, конечно же, следовало забыть. Маша забыла. И вдруг спустя пять лет на заплеванной трамвайной остановке, где Маша стояла, сгибаясь под тяжестью огромной кошелки с картошкой, эта вроде бы безвозвратно опочившая жизнь дала о себе знать. За спиной процокали подковы, чей-то удивительно знакомый голос спросил:

– Ба! Да это же Вентулова! Чтоб я сдохла!

Маша обернулась. В шикарной лакированной коляске, запряженной парой серых в яблоках коней, стояла расфуфыренная девица и махала рукой.

– Ну конечно же! – продолжала девица. – У кого еще может быть такой красивый нос, губы и глаза, как не у Вентуловой, чтоб я сдохла!

– Лицкая! – удивилась и обрадовалась Маша. – Ты ли это? – Маша подошла к коляске. – Нет. Тебе я не могу отплатить той же монетой. Ты постарела и подурнела, уж извини.

– Ты пока что садись и говори, куда тебя везти, – кисло сказала Лицкая, но тут же снова заулыбалась: – Не могу на тебя сердиться! Нахлынули воспоминания, черт с тобой, я не сержусь, садись!

Маша с сомнением оглядела свое изрядно потрепанное пальто.

– Не знаю, удобно ли.

– Я не стесняюсь, – гордо заявила Лицкая. – Я человек широких взглядов.

– Это я стесняюсь, – улыбнулась Маша. – Меня могут увидеть в твоем обществе, у мужа будут неприятности. Кстати, поздравь меня: я теперь Кондратьева.

– Вентулова! – Лицкая всплеснула руками. – Где мои глаза? Что за метаморфоза? Можно подумать, что твой муж – мусорщик какой-нибудь!

– Он служит в уголовном розыске, – угрюмо сообщила Маша. – А что делает твой муж?

– А черт его знает, что он делает! – весело крикнула Лицкая. – Я ведь не замужем. Садись, не трусь, ты ведь у нас в отчаянных ходила! Тряхнем стариной!

Маша махнула рукой, что, вероятно, должно было означать – «пропадай, моя телега!», и села рядом с Лицкой.

– Гони, милый, – велела Лицкая кучеру. – Значит, в уголовке твой муженек? Коммунист?

– Само собой разумеется, – сухо сказала Маша. – А ты что, против коммунистов?

– Чтоб я сдохла! – расхохоталась Лицкая. – Ты разговариваешь, как следователь ГПУ! – Она вдруг погрустнела: – Знаешь, врать не стану. Отец торгует колбасой, я стою за прилавком. Вам полфунта? Пардон, самая свежая-с! Вам? Извольте-с. Хамство…

– Позволь, – изумилась Маша. – Если я не запамятовала, батюшка твой был камергером высочайшего двора?

– Тсс… – Лицкая шутливо приложила палец к губам. – Камергер дал дуба, а родился советский торгаш товарищ Лицкий. Папа отрекся от ключей, мундира и орденов. Он такой. Бал выпускной помнишь?

– Еще бы! – оживилась Маша.

– В тебя был влюблен Яковлев, помнишь?

– Яковлев… – Маша наморщила лоб. – Ну как же! Из царскосельского гусарского, да?

– Да, – Лицкая вздохнула. – Он убит, Вентулова. Под Перекопом.

«Ах, мадемуазель, – восторженно восклицал тогда Яковлев. – Вы такая… Вы такая… Слов нет, какая вы… А я, знаете, решил бросить военную службу. И знаете почему? Потому что я вижу – вы не любите военных!»

Маша закрыла глаза. Что он еще говорил? Не вспомнить… А она хохотала. До изнеможения. А почему ей было смешно? Не вспомнить… Ментик у него был красный. Ну, конечно же, – по форме полка, у них у всех красные. Убит. Возможно, кем-нибудь из товарищей Коли. Или нет? Впрочем, это уже все равно. А лицо? Да, какое у Яковлева было лицо? Не вспомнить…

– А потом, мы пошли к «Донону», помнишь? – щебетала Лицкая. – В блузках, эмансипе, помнишь? Ничего-то ты не помнишь, Вентулова. На тебя дурно влияет твой наверняка некрасивый муж, чтоб я сдохла!

– Где ты взяла эту дурацкую присказку? – раздраженно спросила Маша. – А муж мой – красавец! Глазищи… а цвет – как купол мечети, ясно тебе, Лицкая?

– Да все, все мне ясно! – счастливо улыбалась Лицкая. – А вот «Донон», видишь?

Они свернули с набережной Мойки и въехали на мост. Слева, в глубине двора, маячила вывеска ресторана.

– Зайдем? – подмигнула Лицкая.

– Ты с ума сошла! – Маша провела ладонью по своему пальто. – «Донон» теперь не для меня.

– Ну, положим, он и раньше был не для тебя, – высокомерно сказала Лицкая. – Ты, я знаю, выше «Астории» никогда не поднималась. – И, увидев, как нахмурилась Маша, заторопилась: – Я пошлая дура, прости меня, плюнь, – и за мной! Я угощаю! Все сметено могучим ураганом!

Она спрыгнула на тротуар и подала Маше руку:

– Сегодня я буду твоим кавалером, Вентулова. Вспомним молодость, чтоб я сдохла!

Они пошли в ресторан. У гардероба стоял величественный, как монумент, швейцар – весь в галунах, с раздвоенной адмиральской бородой.

– Чего изволят барышни? – осведомился он. У него были небольшие, близко друг к другу посаженные глаза, как у мыши, взгляд пристальный, цепкий.

– Ты, папаша, на полицейского осведомителя похож, – съязвила Лицкая. – Противный ты, прямо тебе скажу.

– Всякое дыхание да хвалит господа, – смиренно отозвался швейцар. – И осведомитель человек, барышня… Вы в залу пойдете или, может, отдельный кабинет желаете?

– Давай с большой ноги, – подмигнула Лицкая. – Займем кабинет.

– Чем промышлять изволите? – дружелюбно продолжал швейцар. – И велик ли нынче доход от вашего рукомесла?

Лицкая смерила его долгим взглядом и рассмеялась:

– Отомстил, черт с тобой. Квиты.

– Еще нет, – улыбнулся швейцар. – Латыняне говорят: возмездие впереди.

…Они заняли выгородку, отделенную от остального зала портьерой. Подошел сам метрдотель, подал прейскурант.

– Дорогуша, – сказала Лицкая. – Все самое вкусное в расчете на нашу комплекцию. И сухого шампанского. Спроворь! – Она весело потерла ладонь о ладонь и, перехватив изумленный взгляд Маши, сказала: – Все в прошлом, дорогая. Манеры – тоже.

Оркестр сыграл вступление, развязный конферансье с белым, словно обсыпанным мукой лицом томно сказал:

– Господа! И, конечно же, товарищи. Жизнь мимолетна, как взмах крыльев мухи. А муха, как известно, в секунду делает сто тысяч взмахов – ученые жуки это подсчитали, им все равно делать нечего. – Он подождал – не будет ли смеха? Но никто не засмеялся, и тогда конферансье продолжал: – Вечна в этом мире только любовь. И я предлагаю вам прослушать романс на эту вечную тему. Исполняет всем вам хорошо известный Изольд Анощенко!

На эстраду вышел певец – маленький, в кургузом пиджачке, с длинными, до плеч, волосами. Он поклонился публике и кивнул аккомпаниатору. Тот взял первый аккорд, певец сказал:

– Исполняется в который раз и все – по просьбе публики.

Он сложил руки у живота – ладонь в ладонь.

О, память сердца! Ты сильней
Рассудка памяти печальной, –

глуховатым, но неожиданно сильным голосом запел он.

И часто сладостью своей
Меня в стране пленяешь дальной…

Маша переглянулась с Лицкой. Та вдруг погрустнела, опустила голову на сжатый кулак, сказала:

– Иногда мне кажется, что жизнь моя уже прошла, Вентулова. И все в прошлом… А разве она начиналась когда-нибудь, моя жизнь?

Я помню голос милых слов, –

с чувством пел Изольд.

Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов…

– Небось теперь и ты не скажешь, чьи это стихи, – горько заметила Лицкая. – Все в прошлом, Вентулова. Все в прошлом.

– Стихи Батюшкова, – сказала Маша. – А музыку я не знаю. Ты не кисни, Лицкая. Все правильно – была одна жизнь, началась другая. Нам нужно не просто приспособиться. Нужно войти в эту новую жизнь. Войти! Ты постарайся это понять.

Маша обвела глазами зал. Нэпманы, буржуйчики с остатками капитала, просто случайные люди со случайными деньгами. Рвут зубами куриные ножки, с хлюпаньем запивают вином, и нет им никакого дела ни до новой жизни, ни до прекрасного романса. Они и в самом деле, как взмах крылышек обыкновенной мухи – сотая доля секунды – и пустота. А Лицкую жаль. Ей бы надо помочь. А как?

– Слушай, Лицкая, – сказала Маша. – Бросай ты свою колбасу! И фартук бросай – к чертовой матери, а?

– Ты думаешь? – недоверчиво спросила Лицкая. – А что же я стану делать?

– Я познакомлю тебя с мужем, – сказала Маша. – Придумаем что-нибудь. Главное – чтобы ты честно порвала со своей средой.

– А… отец? – спросила Лицкая. – Он прекрасно знает историю! Он хотел идти преподавать в университет, но его не взяли. Брали швейцаром, но он, естественно, не пошел. А торговля наша – тьфу! В конце месяца все равно лавочку прикроют – за долги!

– А как же лошади твои? – удивилась Маша.

– А-а… – Лицкая махнула рукой. – Да наняла я этого извозчика, а тебе пыль в глаза пустила, уж извини.

– Значит, договорились! – улыбнулась Маша. – И ты поверь мне, Лицкая, жизнь у нас с тобой только начинается!

В зал вошли четверо: двое мужчин и две девицы с ними. Метрдотель почтительно повел их к столику. Они сели напротив выгородки, которую занимали Лицкая и Маша.

Маша смотрела на вошедших с тревогой и любопытством. Вот этот, который сел рядом с брюнеткой в неприлично декольтированном платье. Неужели? Так… Ошибки быть не может. Это – Пантелеев. Слишком много фотографий пересмотрено – Коля часто их показывал.

– Знакомые? – спросила Лицкая.

– Подожди, я сейчас вернусь, – тихо сказала Маша.

– Поторопись, бифштекс остынет! – крикнула ей вслед Лицкая.

Маша вышла в вестибюль.

– Откуда можно позвонить? – спросила она у швейцара.

Он пристально посмотрел на нее, сделал приглашающий жест:

– Извольте, я провожу. – Любезно открыл дверь и повел Машу по коридору.

Она шла рядом с ним, лихорадочно соображая, как и куда позвонить и что сказать, и ей даже в голову не приходило, что сбоку неторопливо шагает человек, который ровно неделю назад пообещал ее мужу, Николаю Кондратьеву, немедленно сообщить, если в ресторане появится Пантелеев. При этом швейцар внимательно изучил многочисленные фотографии Леньки и даже заметил вслух, что бандит, хотя и нервен на всех этих фотографиях, но все равно – красив. Маша не знала этого. Иначе у нее сразу же возникли бы сомнения: разве швейцар не видел входящего в ресторан бандита? Или видел, но не узнал?

Но у Маши не было никаких сомнений. И хотя у Николая Кондратьева сомнения были, он вынужден был ждать звонка. Он не знал, что швейцар – крупный наводчик, оставшийся в свое время вне поля зрения сыскной полиции, а впоследствии УГРО, являлся одним из самых опытных агентов Пантелеева.

Швейцар открыл дверь:

– Пожалуйте.

– Спасибо вам, дедушка, – ласково сказала Маша. – Вы идите.

Она сняла трубку.

Швейцар поклонился и закрыл дверь. Мгновение он стоял в раздумье, а потом приник ухом к дверной филенке.

– Коммутатор милиции? – услышал он взволнованный голос Маши. – Девушка, дайте мне первую бригаду УГРО! Кто это? Ты, Маруся? Плохо слышно! Пулей летите к «Донону»! Да не к Гужону, а к «До-но-ну!» Поняла? Здесь он! Он, говорю, догадаться должна! Бегом!

Швейцар отскочил от двери и помчался по коридору. У входа в зал он взял себя в руки, снял фуражку и неторопливо подошел к столику Пантелеева:

– Можно-с вас?

– Я сейчас, – кивнул Ленька сообщникам. – Что у тебя, Лаврентий?

– Там барышня одна в УГРО звонит, – сказал швейцар. – Вон из-за того столика. Вон ее подружка сидит. А мусора через пять минут будут здесь. Рви когти, Леня.

– Бабы, на выход, – приказал Ленька. – А вы, ребята, по углам. Как войдут – возьмем их крест-накрест… Ну, попомнят они Леню.

Швейцар подошел к Лицкой. Она все слышала и сидела белая, как стенка.

– Вот оно и возмездие, барышня, – улыбнулся швейцар. – А вы сидите себе тихо, и вас не тронут. Понятно объяснил?

Лицкая кивнула, не в силах удержать прыгающие губы.

– Водички попейте, – посоветовал швейцар и двинулся навстречу Маше – она уже шла к выгородке. Она была спокойна, сдержанна и только несколько побледневшее лицо выдавало ее состояние.

Лицкая смотрела на нее, не отрываясь. Внезапно, боковым зрением, она увидела, как Пантелеев что-то шепнул своему сообщнику, и тот, спрятав нож в рукав, направился Маше наперерез.

Лицкая хотела встать и не смогла – ноги сделались ватными, лицо покрыла испарина. Бандит и Маша шли навстречу друг другу. «Сейчас… – мысленно произносила Лицкая, – сейчас они сойдутся и…»

Она выскочила из-за стола и с диким воплем бросилась навстречу Маше.

– Беги! Спасайся, Вентулова, тебя убьют!

– А-а, – с ненавистью сказал Пантелеев.

Ударил маузер. Лицкая выгнулась и рухнула на чей-то столик. Посыпалась посуда. Нэпманы закричали, опрокидывая столы и стулья, бросились врассыпную. Кто-то сбил Машу с ног, и это ее спасло. Пули бандитских маузеров колотили фарфор, дырявили стены и мебель, валили бегущих, но достать Машу уже не могли.

В зал ворвались агенты УГРО. Впереди – Бушмакин, Коля и Маруська. Началась перестрелка. Пантелеев понял, что на этот раз перебить оперативников не удастся, их было слишком много, и крикнул:

– Прикройте меня!

Отстреливаясь, он бросился к окну.

Маша подползла к Лицкой. Та лежала лицом вниз, в крови.

– Лицкая, очнись, – заплакала Маша. – Наши здесь, все позади.

Лицкая открыла глаза, сказала с трудом:

– Ты… прости… затащила тебя сюда. Прости ради бога…

– Ты, ты меня прости, – зарыдала Маша. – Дура я.

Гремели выстрелы. Пантелеев видел, как агенты бросились на одного из его сообщников. Воспользовавшись секундной заминкой, он прыгнул на подоконник и, враз расстреляв всю обойму, выбил раму, но прыгнуть вниз не успел. Грянули револьверы сотрудников УГРО. Пантелеев закачался, теряя сознание, попытался схватиться за подоконник, но не удержался и рухнул вниз.

Оставшиеся в живых бандиты сразу же сдались. Их по одному вывели из ресторана, они шли, держа руки на затылке, шли сквозь молчаливый коридор невесть откуда собравшейся толпы.

– В сторону, граждане, в сторону! – покрикивали милиционеры.

Вышел Коля. Он поддерживал Машу под руку. Она двигалась с окаменевшим лицом, словно в полусне. Около трупа Пантелеева она остановилась. Бандит лежал, запрокинув голову, скосив остекляневшие глаза. Маша тронула Колю за рукав:

– Идем.

Подошли к автомобилю УГРО.

– Как звали твою подружку? – спросил Бушмакнн.

– Звали? – Маша снова заплакала.

Бушмакин и Коля переглянулись.

– Ты успокойся, – сказал Бушмакин. – Что уж теперь.

– Лицкая, – с трудом сказала Маша. – Лицкая.

– А имя? Имя у нее какое? – настаивал Бушмакин.

– Имя? Не знаю. – Она с недоумением взглянула на Бушмакина. – Тогда… там… мы все называли друг друга только по фамилии…

– Жаль, – сказал Бушмакин. – Ты не огорчайся. Имя мы, конечно, установим. Только я хотел сразу знать, кому мы все обязаны жизнью. Поехали, товарищи.

– Коля, – вдруг обратилась к мужу Маша. – Я прошу тебя: уйди ты с этой работы.

Коля виновато посмотрел на Бушмакина.

– Ты успокойся, Маша, – сказал тот. – Все образуется, все пройдет. Вот увидишь.

– А люди? – с болью крикнула Маша. – Они были живыми, эти люди, наши друзья, где они теперь?

– Идет борьба, – тихо сказал Бушмакин. – И кто-то должен отдать свою жизнь ради других. Иначе не бывает, Маша.

Автомобиль скрылся за поворотом улицы.

…А через несколько дней фотографии убитого бандита были развешаны по всему городу, а его труп выставлен в морге на всеобщее обозрение. Тысячи петроградцев пришли взглянуть на того, кто так долго держал в страхе огромный город, сеял смерть. С Пантелеевым и легендами о нем было покончено раз и навсегда.

Пантелеевских сообщников – их было около пятидесяти – суд приговорил к высшей мере социальной защиты.

Все они были расстреляны.

Глава четвертая Мы поможем тебе

Внутри страны против нас хитрейшие враги организуют пищевой голод, кулаки терроризируют крестьян-коллективистов убийствами, поджогами, различными подлостями – против нас все, что отжило сроки, отведенные ему историей, и это дает нам право считать себя все еще в состоянии гражданской войны. Отсюда следует естественный вывод: если враг не сдается – его истребляют.

М. Горький

Весной 1929-го Витьке исполнилось девятнадцать… Отметить день рождения собрались у Бушмакина на Сергиевской. Коля с Машей подарили Витьке новый шерстяной костюм, Сергеев, загадочно улыбаясь, ушел в прихожую и вернулся с небольшим, но тяжелым свертком. Витька прикинул сверток на руке и, замирая от радостного предчувствия, спросил:

– Револьвер?

– Угадал, – кивнул Сергеев и вздохнул: – Такая моя планида – всем вам оружие дарить. Владей честно, уверенно, беспощадно. Классовый враг не дремлет, Витька, и мы должны быть начеку.

Витька распаковал сверток. Это был вороненый кольт 14-го калибра – такой же, как у Коли, и несколько пачек патронов.

– И откуда ты только достаешь? – мотнул головой Бушмакин.

– А ты учитывай мое положение, мою должность, – шутливо улыбнулся Сергеев. – Давайте, братцы, к столу.

Маруська приготовила роскошный ужин. В чугунке дымилась разварная картошка. На плоском блюде вытянулся заливной судак. Среди огурцов – их по раннему времени и дороговизне было всего шесть штук, по числу приглашенных, – поблескивали потными боками две бутылки с водкой – настоящей, прозрачной водкой, с зелеными этикетками государственного завода.

– Начинаем жить, как люди, – Бушмакин щелкнул бутылку по горлышку, распечатал и разлил по рюмкам. – Позволения на тост не спрашиваю. Я, можно сказать, крестный отец и Коли, и твой, Маруся, и Витька мне, можно сказать, внук. Родной он мне, и я так скажу: второй год ты, Витька, работаешь рядом с нами – бок о бок. Не высыпаешься, как мы, другой раз недоедаешь, а главное – каждую минуту имеешь шанс получить злую бандитскую пулю. Товарищ Сергеев сделал тебе хороший подарок, деловой, а я хочу сказать, чтобы ты не только не уронил, но и всячески умножил большую и заслуженную славу твоей приемной матери и твоего приемного отца. – Бушмакин встретил укоризненный взгляд Сергеева, но не смутился и продолжал: – Важна не форма, Сергеев, а существо. Мы марксисты. Мы говорим: главное – содержание. Кто кому муж, кто кому жена – не в данном вопросе суть. Коля – отец Витьке. И старший боевой товарищ!

Маруська прослезилась, выпили, пошел общий разговор. Внезапно Бушмакин сказал:

– А у меня, супруги Кондратьевы, новость для вас. Приятная. – Он вынул из кармана и передал Коле сложенный вчетверо лист.

Коля прочитал и растерянно протянул бумагу Маше:

– Ну, мать, сбылась твоя мечта.

– Дали отпуск! – радостно крикнула Маша. – Не может быть!

– Отпуск, – подтвердил Бушмакин. – Первый ваш отпуск, люди добрые. Завидую вам.

– У меня вопрос, – сказал Сергеев, обращаясь к Коле. – Обстановку в деревне знаешь? Если знаешь, то у меня к тебе поручение.

– Выполню. Передать что? Вы вроде не из тех мест?

– Не понял ты, – усмехнулся Сергеев. – Партийное поручение у меня. Ты молодой большевик, вот и прими свое первое задание. Завтра приходи в обком, поговорим.

Коля понял, какое поручение хочет дать ему Сергеев. Обстановка вокруг Ленинграда и в прилегающих областях, как и по всей стране, складывалась тревожная – кулак повел наступление по всему фронту. Изо дня в день страницы газет заполняли тревожные сообщения: кулаки пытались сорвать весенний сев. На одной из шахт Донбасса кулацкие выродки облили бензином и сожгли рабочего Слычко. На другом конце страны, в деревне Тарасеево, бандиты сожгли дом председателя сельсовета Кормилицына. А в селе Васильевское банда кулаков несколько часов держала под обстрелом наряд милиции.

Хлебом владели кулаки. Впереди было сражение – не на жизнь, а на смерть, и Коля уже догадывался, что ему придется принять в этом сражении самое непосредственное участие.

* * *

Наутро Коля пришел к Сергееву в Смольный.

– Садись, – сказал Сергеев. – Твое село в центре хлебного района. Ленинград не может прожить на своем хлебе, и мы должны четко знать: как крестьяне? О чем думают? Советскую власть поддержать или у кого-то и иные настроения? Нужно ясно представлять, на кого мы можем опереться, Коля. Пятнадцатый съезд решил вопрос о коллективизации. Вспомни, что говорил Ленин: мелким хозяйствам из нужды не выйти. – Сергеев помолчал немного и добавил: – Ну а то, что отпуск тебе затрудняем, – не обессудь. Там тяжелые места. Кулачье. Уголовщина. Церковная оппозиция. В монастырях прячутся контрреволюционные недобитки. – Сергеев вздохнул: – Машу с собой берешь?

– Ответ вы знаете, – улыбнулся Коля.

– В таком случае ты несешь полную ответственность за ее жизнь, учти, – серьезно сказал Сергеев. – Звонил Бушмакин. Зайди к нему. Желаю, – Сергеев поколебался мгновение, потом притянул Колю к себе, сжал в сильных руках. – Тебе предстоит рискованное дело. Но я верю в твою звезду, Коля. Она ведь наша, пятиконечная.

* * *

– Марию приказываю оставить, – настаивал Бушмакин.

– Вы ей прикажите остаться, – обиделся Коля.

– Сергеев мне все объяснил. Представляю, какой тебя ждет отпуск.

– В лучшем виде, – улыбнулся Коля. – Раков ловить будем.

– Раков, – нахмурился Бушмакин. – Тебя ждут такие клешни, что врагу не пожелаю. Ну и отпуск, черт его возьми, – Бушмакин пожал плечами: – Не чужой ты мне, Коля. И мне жаль, что отдохнуть тебе не удастся. И помочь не могу. Хочешь, отменим отпуск?

Коля пристально посмотрел на Бушмакина.

– Ладно, – смутился тот. – Я пошутил. Слушай, а ведь у меня тоже есть для тебя поручение. Я посылаю в Новгород Витьку. По ориентировкам Новгородского УГРО ясно, что определенная часть ценностей, изъятая за последние несколько месяцев, возможно, имеет отношение и к нашим делам. Приметы сходятся. Витька молод, горяч, нет опыта. Но он может, чем черт не шутит, выйти на серьезную группу. Если что – помоги ему.

– Мы все начинали без опыта, ничего.

– Опирайся на актив. Сейчас не то, что пять лет назад. Сейчас там сельские исполнители, сочувствующих много. А главное – будь начеку.


Барабан кольта проворачивался с сухим металлическим треском. Коля распечатал новую пачку патронов, начал снаряжать каморы. Маша стояла рядом и внимательно наблюдала, как матово поблескивающие патроны послушно занимают свои места.

Проверив револьвер, Коля положил его на стол и стал укладывать чемодан.

Мария взяла кольт, направила на мужа:

– Руки вверх!

– Этим не шутят, – рассердился Коля. – Положи!

– Отними, – она показала ему язык.

– В твоем возрасте, между прочим, Софья Ковалевская уже была академиком, – сказал Коля. – А ты как была девчонкой, так и осталась. – Он попытался осторожно отнять револьвер, но Маша неожиданно и очень ловко увернулась.

– Неплохо, – одобрил Коля.

– А ты думал, я зря время теряю? – гордо сказала Маша. – Давай спорить – я наверняка знаю приемов больше, чем ты!

– Сдаюсь без боя, – улыбнулся Коля. Он сел, задумался. – Маша, мы едем в отпуск.

– Открыл Америку. Ты лучше скажи – брать мне теплую кофту или нет? У вас там ночи холодные?

– Я хотел объяснить тебе, – осторожно сказал Коля, – что моя поездка на родину только формально называется отпуском, а на самом деле…

– А на самом деле? – встревожилась Маша.

– Я получил очень ответственное и… небезопасное задание, – откровенно признался Коля.

Она взглянула на него с упреком:

– Хоть раз в жизни мы могли бы провести несколько дней без «очень ответственных» и «очень важных» дел!

– Ну, положим, ты преувеличиваешь, – смутился Коля. – У нас были дни вполне спокойные.

– Вы что-то путаете, Николай Федорович, – горько сказала Маша. – Когда же все это, наконец, кончится? – Она опустилась на стул.

– Вот изловим последнего жулика…

Маша перебила его:

– Ты шутишь плоско, так шутит, если верить твоим рассказам, Кузьмичев, но он – дурак и сволочь, а ты? Зачем ты так?

– Я сказал Сергееву, что ты все равно поедешь со мной, – ушел от ответа Коля.

– Почему «все равно»? – удивилась Маша.

– Они с Бушмакиным требовали, чтобы ты со мною не ездила.

– Ах вот оно что. Какие заботливые, – Маша тут же переменила тон и закончила без тени иронии: – Они оба – настоящие люди, я их очень люблю, Коля. Но ты правильно им сказал: я все равно поеду!

Она села рядом с ним на старенький диван. Этот диван был, пожалуй, единственным приобретением с 1922 года. В остальном – все было без перемен.

– Маша, – сказал Коля и привлек ее к себе. – Ты знаешь, о чем я все время думаю?

– О чем? – Она заглянула ему в глаза.

– О тебе.

– Тогда не о чем, а о ком, – поправила она.

– Я вообще часто задумываюсь. Вот я. Допустим, я стал грамотнее. Расширился мой кругозор. Все это верно, конечно. Но ведь я отчетливо понимаю, как мне еще далеко до тебя. Что же нас объединяет?

– Любовь, – сказала Маша. – Дружба. Не на жизнь, а на смерть.

– Просто у тебя, – усмехнулся Коля.

– Просто потому, что верно, – заметила Маша. – Знаешь, я никакого представления не имею о твоей прошлой жизни. Все твои рассказы – как сказки Андерсена. Я не ходила по земле, на которой ты вырос. Можешь смеяться, но я никогда не могла отличить рожь от пшеницы.

– А я все время мечтал, во сне видел, – горячо сказал Коля, – как мы с тобой в ночное с конями идем, по мокрой траве бродим. И ты встаешь рано-рано – с петухами и заводишь квашню. Ты хоть знаешь, что это такое?

– А ты знаешь, что такое «эгрет»? – парировала Маша. – Ну и молчи!

– Без эгрета можно прожить, – спокойно сказал Коля. – Подумаешь, заколка в волосы. А вот без квашни – с голоду помрешь, Маша.

Она изумленно посмотрела на него.

– Все просто, – Коля показал ей словарь. – Читаю на досуге помаленьку. Год назад лектор сказал: теория, говорит, трансцендентального идеализма, – инфернальна по своей сущности. С тех пор читаю словарь.

…Пришла Маруська. Расцеловалась с Машей, потом осторожно – с Колей. Сказала, по-бабьи всхлипнув:

– Если моего Витьку будешь в поле зрения держать – осаживай его, Горячий он слишком. А у меня, Коля, кроме него, – нет никого. Он мне вместо сына и брата младшего.

– Все понял, не беспокойся, – кивнул Коля. – Я ему в случае чего на рожон лезть не позволю, ты будь уверена.

– Завидую вам, ребята, Из-за Витьки, конечно. Насколько вы будете к нему ближе, чем я. – Маруська с тоской взглянула на Машу: – Может, не поедешь? Опасно все же. Ты ведь не оперативник, как-никак.

– Я – жена оперативника, – с гордостью сказала Маша. – Ты за меня не волнуйся, Маруся. Я не буду мужу обузой.


Трамвай шел привычным маршрутом: Садовая, потом Измайловский. Коля смотрел, как за окном неторопливо проплывали серые, слившиеся в сплошную стену дома, и вдруг поймал себя на мысли, что ему до боли дороги эти прямые, как удар хлыста, улицы и вообще – весь этот город, который еще совсем недавно казался слишком сухим и холодным. Он поймал себя на мысли, что о Ленинграде думает: «у нас», а о Псковщине: «там, у них», и усмехнулся: что делать? Ленинград стал второй родиной.

– Надо было на кладбище сходить, – вдруг сказала Маша.

– Да, – кивнул Коля. – Когда вернемся – сходим.

– Надо бы теперь, – со значением произнесла Маша, и Коля понял: она допускает, что можно и не вернуться.

– Все будет хорошо, – улыбнулся Коля. – Где наша ни пропадала! Ты не беспокойся – там все в порядке, могилы ухожены, ребята были, рассказывали…

– У Лицкой умер отец, – сказала Маша. – Кто теперь будет ухаживать за ее могилой?

– Мы, – просто ответил Коля. – Вернемся и займемся этим.

Трамвай остановился у скверика, перед вокзалом. Коля не был здесь десять лет – с того памятного дня, как первый раз ступил на перрон. Он с удивлением обнаружил, что здесь ничего не изменилось, как будто и не прошло десяти лет. То же здание вокзала – приземистое, неуклюжее. «Почему оно мне тогда показалось красивым?» – подумал Коля. Такие же, как тогда, люди – с мешками, чемоданами, перевязанными крест-накрест бельевыми веревками, плачущие дети, издерганные матери и обалдевшие от суеты милиционеры и железнодорожники. Единственное новшество, которое автоматически отметил Коля, заключалось в огромном транспаранте: «Товарищ! Твоя обязанность помочь главной стройке страны! Новый автозавод-гигант решено строить в районе Нижнего Новгорода!» Транспарант протянулся через весь фасад вокзала, но, казалось, на него никто не обращал внимания.

Маша перехватила Колин огорченный взгляд:

– Уже обиделся – вижу. Ну как же – никому нет дела до главной стройки страны. Что же, по-твоему, все должны стоять перед этим лозунгом и митинговать?

– Ты как всегда права, дорогая, – грустно пошутил Коля. – Только десять лет назад именно так и было бы. У тебя нет ощущения, что мы утрачиваем какие-то очень важные свойства, а? Ты не думала, почему мы их утрачиваем?

– Не знаю… – Маша задумалась. – Прошла радость победы, прошла острота. Революция стала повседневностью. Я неправа?

– Может быть, – кивнул Коля. – Только я не исключаю и другое. Многие думали, что революция – это «ура-ура» и сплошная романтика. А это работа. Подчас – изнурительная, грязная работа… без «спасибо», без чинов и орденов. Не всем это понятно, не всем по нутру. Ладно, при случае поспорим.

…Вагон брали штурмом. Коля влез через окно, бросил на обе верхние полки чемодан и вещмешок, потом втащил Машу:

– Ничего. – Он вытер пот со лба. – Это до Порошина. Там полегчает.

– Вне всякого сомнения, – саркастически улыбнулась Маша. – Вот тебе простой пример: до семнадцатого года можно было ездить вполне прилично.

– Ты же отлично понимаешь, – обиделся Коля, – последствия разрухи: вагонов мало, пути не в порядке. Вот если лет эдак через двадцать такое будет. Да нет, не будет. Не может быть!

– Дай бог, – сказала Маша. – Попробуем уснуть?

Это прозвучало как нелепая шутка. Словно в ответ на Машино предложение из соседней секции донеслись заливистые переборы гармошки, чей-то звонкий голос запел:

Петербургские трущобы,
А я на Крестовском родился,
По кабакам я долго шлялся
И темным делом занялся!

– Как бы нас не обчистили, – вздохнула Маша.

– Отскочат, – сказал Коля. – Не детский сад.

Усталось, бессонные ночи, измотанные нервы брали свое. Незаметно для себя Коля и Маша заснули мертвым сном. Вагон покачивало на стыках, галдеж, переливы гармошки, пение, дым махорки и дешевых папирос – все это подействовало, как самое сильное снотворное.

…Коля проснулся на станции – поезд стоял. Вдоль прохода, переступая через ноги, руки и головы, шел старичок проводник. В руках он держал грязный фонарь со стеариновой свечкой.

– Какая станция? – спросил Коля, зевая.

– Никольское, – отозвался проводник.

– Следующая – Балабино, – весело подтвердил снизу рыжеватый мужик в поддевке с тощим мешком за спиной. – А тебе какую надо?

Коля хотел было ответить, но вдруг всмотрелся и ахнул: рыжеватый был не кто иной, как деревенский дурачок Феденька – тот самый грельский Феденька, которого он, Коля, так зло ударил в свою последнюю памятную свалку с грельскими мужиками. «Однако он поумнел, – почему-то со смехом подумал Коля. – И совсем не изменился, будто и не прошло десяти лет. Инфантильность – первый признак серьезного психического заболевания… – вспомнил Коля лекцию по судебной психиатрии. – Значит, он болен? И был болен тогда? Ничего не понять…»

– Сейчас все лозунги в моде, – тараторил Феденька. – Я вот тоже лозунг сочинил – теснота сближает! Эй, мироед! – толкнул он могучего мужика на нижней скамейке. – Отзынь на три лаптя! Дай сесть! Садись, Вася, – Феденька освободил место для своего попутчика – бритого, лет пятидесяти, с невыразительным стертым лицом.

«Странный Вася, – продолжал размышлять Коля. Ему становилось все тревожнее и тревожнее. – Не к добру эта встреча. А собственно, почему? А черт его знает – почему. Или нет – ин-ту-и-ци-я! Вон оно, это трудное слово! Именно она! Феденька еще тогда, в Грели, вызывал неясную тревогу своей странностью, необъяснимыми поступками, жестокостью. У соседки собаку убил колом…»

– Вот и сидим рядом, – удовлетворенно сказал Феденька, – я, то есть сельский пролетарий, и Вася, то есть сельский интеллигент, и враг нашему делу – ты! – он зло ткнул мужика в плечо.

– Окстись! – испуганно отодвинулся тот. – Какой я тебе враг!

– Мне – не знаю, а вот РСФСР – это точно! – весело сказал Феденька. – Сколь у тебя земли, лошадей, а?

– Не твоя печаль! – побелел мужик. – Отстань!

– Угадал я, – удовлетворенно кивнул Феденька. – Вася, скажи ты.

– Ликвидировать любую зажиточную сволочь, – сказал Вася. – Вот очередная и главная задача Советской власти! Мы – республика бедных слоев населения. Нам богатых не надо. Не царский режим.

«А ведь они контры… – подумал Коля. – Провокаторы. Этот дуралей приедет к себе в деревню – такой бузы наведет. Ведь как будет? Он станет доказывать: „Говорят, мол! Сам слыхал“. Ах, как оно страшно, это „сам слыхал“». – Коля свесил голову вниз. Феденька заметил Колю:

– А я лично, гражданин, хочу мира. С другой стороны взять: режем друг друга, расстреливаем, а зачем? Мы – русские, мы друг с дружкой в мире жить должны! Правда, Вася?

– Россия – одна, – подтвердил бритый. – Она не для инородцев всяких. Она для русских!

– Русские тоже разные бывают, – не выдержал Коля.

– А разных – туда, – тихо сказал Вася. – К стенке заразу всякую.

– Вот! – кивнул Феденька. – Устами этого человека говорит народ! А ты, дядя, из каких будешь?

– Питерский, – сказал Коля. – Ладно, давай спать.

Маша спала как убитая. Она ничего не слышала.

Коля закрыл глаза. Сон навалился мгновенно, будто голову вдруг сунули в темный, душный мешок и наглухо завязали. «Нельзя спать. Нельзя… – вяло сопротивлялся Коля. – Мало ли что…»

Кто-то дернул его за ногу, повторил тихо:

– Спичек не найдется?

«Феденька», – догадался Коля.

– Спит, – услышал он удовлетворенный голос Феденьки. – Все в порядке.

– А может, не спит? – спросил Вася. – Проверь как следует.

Феденька стал на нижнюю полку и привычным отработанным движением указательного и большого пальца зажал Коле ноздри. Стало нечем дышать, но Коля решил вести игру до конца. Словно спросонья, он со всхлипыванием и криком хватнул ртом воздух, повернулся на бок и сладко захрапел.

Феденька спрыгнул на пол, ухмыльнулся:

– Как убитый…

Коля приоткрыл глаза. Феденька и Вася стояли в проходе. Слабо мерцал огарок свечи. Кто-то начинал бормотать – наверное, мучили в духоте кошмары. Потом снова воцарялось спокойствие.

– Кондратьев это, – с ненавистью сказал Феденька. – Я так понимаю: он теперь либо в ГПУ, либо в милиции. Сапоги его погляди. Он нам, не дай бог, всю обедню нарушит.

«Дурак я! – мысленно выругался Коля. – Надо же. А с другой стороны? Я же не в разведку еду! Я к себе домой. В отпуск!» Коля медленно сунул руку под пиджак, сжал рукоять кольта.

– Я его кончу, – тихо сказал Феденька, – а ты – его бабу.

Вася кивнул. Феденька вынул из кармана складной нож, нажал предохранитель. Выскочило длинное, обоюдоострое лезвие.

– А может, он эти сапоги на толкучке купил? – вдруг громко спросил Вася.

– Тише! – зашипел Феденька. – Все может быть. А в нашем деле – береженого и бог бережет. Давай, – он приблизился к Коле и долго всматривался. Коля уже из последних сил разыгрывал спящего – казалось, еще мгновение, и не выдержать. Феденька снова встал на полку, взмахнул рукой, и в ту же секунду Коля ударил его головой в лицо – это был старый, испытанный прием, который употребляли в драках преступники. У Коли не было другого выхода.

Феденька выронил нож, схватился за разбитое лицо и рухнул на пол.

– Бросай финку! – приказал Коля сообщнику Феденьки. – Не на того напоролись. Не по сапогам судить надо, фраера. – Коля на всякий случай решил разыграть маститого блатного. – Бросай, бросай, кусошник.

Вася увидел черное отверстие ствола и с воем рванулся к открытому окну. Вскочила Маша, заголосили пассажиры. Коля догнал Васю и в тот момент, когда тот, свесив ноги наружу, готов был спрыгнуть с поезда, ударил его рукояткой кольта по голове. Вася обмяк, Коля втащил его в вагон. Тут он и получил от Феденьки удар по почкам. Удар был сильный, профессиональный. Коля сразу же потерял сознание. Второго удара, уже ножом, он не почувствовал. На его счастье, вагон сильно качнуло, и клинок только скользнул вдоль ребер.

…Коля очнулся минут через десять. Над ним склонились насмерть перепуганная Маша, проводник и пассажиры. Все молчали. Коля открыл глаза, спросил:

– Где… Этот где?

– Убежал, – сказала Маша. – Спрыгнул на ходу и убежал. А второй здесь.

– Убил ты его, – вступил в разговор проводник.

– Толку что? – Коля попытался приподняться и застонал. – А Феденька научился бить, однако. Откуда кровь?

– Твоя, – заметил проводник. – Благодари бога, счастливый он у тебя, еще на палец бы правее…

– Я, дед, везучий, – пошутил Коля. – Как считаешь, жена?

– Начало многообещающее, – Маша попыталась настроиться в тон Коле, но у нее это не получилось. – Я лучше помолчу. – Она отвернулась, плечи ее вздрогнули.

– Успокойся, – Коля сел. – Через день все заживет, как на собаке. Не плачь. Время такое, Маша. Жестокое время, я так скажу.

– До каких же пор? – она с тоской заглянула ему в глаза. – Должен же быть конец всему этому, Коля?

– Должен, – согласился он. – Только не слишком обнадеживайся. Не скоро будет этот конец. Совсем не скоро, Маша.

Поезд подошел к станции. Маша вышла первая, протянула Коле руку.

– Я сам, – он передал ей вещи, легко спрыгнул с площадки на перрон и застонал от боли – рана в боку давала себя знать.

Проводник и пассажиры вынесли из вагона и положили на траву Васю. Лицо накрыли картузом. Проводник тронул Колю за плечо:

– Спасибо вам, товарищ… Время какое! Не то мы их, не то они нас.

– Мы их, папаша, – сказал Коля. – Мы их, только так и никак иначе!

Поезд тронулся, проводник вскочил на подножку. Коля поднял руку, прощаясь.

– Покарауль этого. – Коля кивнул в сторону трупа. – Я сейчас.

– Он никуда не уйдет, – заявила Маша. – К тому же мне одной страшно. Я с тобой.

– Ты останешься здесь и будешь делать то, что я тебе сказал, – отчеканил Коля и, увидев, как наполнились слезами глаза Маши, добавил мягче: – Так положено, Маша, а ты сейчас все равно что мой помощник. – Коля ушел к станции.

Маша села неподалеку от мертвеца. Его лицо было накрыто картузом. Это не давало покоя Маше – хотелось увидеть: какое оно, это лицо. Маша встала, прошла мимо трупа. Остановилась, не решаясь приподнять картуз, потом отбросила его в сторону. Белые, словно напудренные щеки, остекляневшие глаза. Зрелище было не из приятных. Маша отвернулась.

– Тифозный или как? – Около Маши остановилась пожилая женщина в крестьянской одежде.

– Помер, – вздохнула Маша. – В дороге помер. – Она вдруг встретила настороженный, колючий взгляд бабки и добавила: – Убили его, бабушка.

– Кто же это? – с любопытством спросила старуха.

Маша задумалась: что ответить? А вдруг эта бабка появилась не случайно, неспроста?

– Уж не власть ли его кокнула? – подсказала бабка.

– Да блатной он вроде, – сказала Маша. – Ну, с другим блатным повздорил, тот его и пришил. А ты, бабка, канай отсюда, поняла?

– Ухожу, милая, – старуха скользнула по Маше взглядом, словно бритвой полоснула. – Ты из города? Правду бають, что в городе голод, из покойников варят? Котлетов и этих, как их! Хрикаделек?

– У меня жратвы от пуза, – улыбнулась Маша.

– А-а… – с уважением протянула старуха. – Ну, покедова, касатка. – Бабка ушла.

Маша подождала несколько секунд и помчалась на станцию. Коля сидел в оперпункте линейной охраны и разговаривал с длинным, нескладным мужиком в потертой милицейской форме.

– Моя жена, Маша, – сказал Коля. – А это, представь себе, – Анисим Оглобля, мой напарник по дракам!

– Не может быть! – искренне удивилась Маша. – Анисим – в милиции?!

– Лихо же ты меня аттестовал, – неторопливо сказал Анисим и протянул Маше руку. – Басаргин моя фамилия. А он, знаете, даже и понятия не имел… Здорово, говорит, Оглобля! – Анисим засмеялся. – Долгая это история, Маша, почему я в милиции. На досуге расскажу.

– Не будет у вас… у нас досуга, – угрюмо сказала Маша. – Только что какая-то бабка выпытывала у меня, кто же это приложил твоего покойничка. – Она посмотрела на Колю.

– Кстати, – нахмурился Коля. – Ты почему ушла?

– Тебя предупредить. Сдается мне, эта бабка из одной компании с твоим Феденькой и убитым!

– Феденька – это точно, бандит, – кивнул Анисим. – Правда, улик у нас нет, просто люди нам сообщают по секрету. А убитого, как Коля его обрисовал, я не знаю. А бабка как выглядит? Косоротая? Шамкает?

– Она, – кивнула Маша.

– Зовут эту бабку Потылиха, промышляет гаданьем, с попом, отцом Серафимом, якшается. Других данных нет. Но чтобы невзначай нам не вляпаться, сделаем так: я выеду за станцию, ты проверься и, если хвоста нет, я тебя подвезу до Грели, отдыхай… А если хвост – тебе лучше в моем обществе не показываться. Узнают, кто ты, и полушки я за твою житуху не дам. Пошел я.

– А труп? – спросила Маша.

– В самом деле? – удивился Коля. – Его же надо опознать, протокол составить. Давай понятых и займемся, а?

– Протокол, опознание, – усмехнулся Анисим. – Да ты, мил друг, не мысли здесь столичными, как это сказать по-научному, – категориями. Триста квадратных верст, а я – один, ясно тебе? Жара-то какая. Пока я организую все это, – он в кисель превратится, понял?

– И другой милиции у вас нет? – удавилась Маша.

– Представьте себе, – нет, – развел руками Басаргин. – Я да еще уполномоченный ОГПУ Коломиец, вот и все!

– А почему же нельзя собрать народ на опознание? – настаивала Маша. – Послать повестки, вот и все!

– Бездорожье, – буркнул Анисим. – Да и не пойдут смотреть.

– Заставь, ты – власть, – спокойно сказал Коля.

– А вот поживешь у нас, осмотришься, – ответил Басаргин, – тогда поймешь, что ты глупость сказал. Я запрягать пойду, догоняйте.

Коля и Маша вышли из оперпункта, осмотрелись.

Вдалеке, у края перрона, Басаргин что-то объяснял трем здоровым мужикам. Они подняли убитого, унесли.

– Идем. – Коля зашагал к опушке леса. Маша послушно двинулась за ним. Вокруг не было ни души.

– Давай-ка в лес пойдем, – сказал Коля.

– Зачем? Что мы скрываемся? – возмутилась Маша.

– Ты что сказала бабке? Кто убил мужика? – усмехнулся Коля.

– Блатные… – Маша догадалась, что задумал Коля, и сразу скисла.

– Сама все сообразила, сама меня на эту затею натолкнула и сама же куксишься. Нелогично!

– Тебе волчья шкура не пойдет, Коля, – грустно сказала Маша.

– Да я еще ничего и не решил, – попытался успокоить ее Коля. – По обстоятельствам сообразим, а ты раньше времени с ума не сходи!

Подъехал Анисим Басаргин:

– Садись, не то… Путь долгий, если еще помнишь.

– Помню, – кивнул Коля. – Он, понимаешь, отвозил меня тогда на станцию, – объяснил он Маше. – И теперь везет! Есть судьба, черт возьми!

– Я после твоего отъезда в Псков подался, – сказал Анисим. – На фабрику поступил – котлы для паровозов клепать. Ну, а оттуда, по путевке, в милицию. А ты, значит, едва под расстрел не попал? – Анисим засмеялся. – А уж мне твой Арсений тогда так на сердце лег, так лег! Я тебе, брат, завидовал до смерти!

– Вот мой рапорт о случившемся в поезде, – сказал Коля, протягивая бумажку. – Бандиты хотели убить меня и мою жену. Приобщи к делу в качестве доказательства.

Анисим повертел рапорт в кривых, узловатых пальцах и порвал его. Вынул зажигалку, сделанную из патрона, и запалил клочки.

– Ты… ты, часом, не болен? – обозлился Коля. – Это же документ, доказательство. Я же тебе русским языком объяснил! На суде…

– До суда еще дожить надо, – перебил Анисим. – Это раз. Второе – поймать их надо. Это два. Я, брат, если бы всю эту бухгалтерию разводил, – давно бы покойником был. Я, Коля, их и без этого рапорта поймаю, увидишь. К концу твоего отпуска – «четыре сбоку и ваших нет!» Н-но, радёмые, – ом потянул вожжи, лошади заковыляли по вязкому проселку. Копыта смачно чавкали в жирной грязи. Маша прислонилась к плечу Коли и задремала.

– Как твоя рана, – осведомился Анисим, – не беспокоит?

– Засохла уже, – беспечно отозвался Коля. – Слышь, Анисим, – тихо продолжал он. – Есть у меня план.

– Какой? – сонно спросил Анисим.

– А такой, что Феденька этот у тебя под носом орудует без всяких, я это собственными глазами видел.

– Ну и что? – оживился Анисим. – Я ведь не отрицаю.

– А то, что я тебе уже говорил: якшался в свое время Феденька с попом! С Серафимом!

– Эва, – вздохнул Басаргин. – Когда это было. Теперь они и близко не знакомы. Феденька из наших мест исчез лет пять назад и с тех пор не видать его. А в чем план-то?

– План такой. Приеду я к Серафиму…

Коля не договорил. Впереди упала ель и загородила дорогу. Басаргин натянул вожжи, телега остановилась.

– Что такое? – проснулась Маша.

– Тише, – укоризненно шепнул Коля. – Не дома.

Маша притихла. Басаргин вытащил из кобуры наган, направился к завалу. Осмотрел его и углубился в чащу. Коля достал кольт.

– Банда? – напряженным голосом спросила Маша.

– Завал, – ответил Коля. – Хорошо, если случайный.

– Поди-ка, – позвал Басаргин.

– Не бойся. – Коля ободряюще улыбнулся жене и подошел к Басаргину.

– Ель подпилена, – сказал Басаргин. – Подсоби.

Сдвинули ель на обочину. Басаргин вытер пот, направился к телеге.

– Банда? – снова спросила Маша.

Басаргин кивнул:

– Стрелять умеете?

– Умеет, – сказал Коля.

– Отдай ей свой кольт, у него спуск легкий, – продолжал Анисим и протянул Коле наган. – У меня в кармане – второй, бери, не сомневайся…

Маша привычно прокрутила барабан револьвера, проверяя патроны, щелкнула предохранителем. Басаргин одобрительно хмыкнул:

– Н-но… – Лошадь снова зачавкала по грязи.

– Не понимаю я чего-то, – недоумевал Коля. – Завал был? Был? Чего они нас из засады не перестреляли?

– Не так все просто, – сказал Басаргин. – Видать, есть у них свой интерес.

– Какой? – спросил Коля.

– Поймаем – узнаем, – усмехнулся Басаргин и серьезно добавил: – Может, думали, я один, а увидели – нас трое, и отступили. Кто их узнает.

Начинало темнеть.

– Нелегкое у тебя свидание с юностью получается, – грустно улыбнулась Маша. – Я читала, что в полиции средний возраст был сорок пять – пятьдесят лет.

– Что значит «средний»? – уточнил Басаргин.

– Умирали они в этом возрасте, – сказала Маша.

– Так они еще взятки брали и сладкое ели, а мы на гнилой картошке и до тридцати не дотянем, – невесело пошутил Басаргин.

– Мы до ста лет жить будем, – сказал Коля. – И нас ни пули бандитские не возьмут, ни ножи. Потому что мы за правое дело жизнь отдаем, а это, я считаю, главное!

– Ну, помитинговали, теперь давайте о деле, – устало сказал Басаргин. – Засветло не доедем, это уж так. А в лесу ночевать…

– Костер разведем? – оживилась Маша. – Я ни разу не ночевала в лесу у костра!

– Ничего хорошего, – махнул рукой Басаргин. – Сыро, гнус жрет и вообще.

– Страшно? – Маша поежилась.

– Не дети, чтобы страшно было. Опасно, вот и все.

Анисим выпряг лошадей, начал собирать сухой валежник. Коля помогал ему. Лес шумел вокруг протяжно и печально. Коля прислушался к неясным шорохам, настороженно повернулся на подозрительный треск сучка. Нет… Это не «они». Пока не «они». Ночь спустилась над лесом. После дневной духоты и дождя вызвездило, потянуло прохладой. Ветерок угнал тучи гнуса, стало легче дышать. Постепенно Коля успокоился, расслабился. Потрескивали сучья в догорающем костре, то тут, то там вскрикивала дурным голосом ночная птица. Вспомнилась тихая, вязкая после частых дождей дорога – улица в родной Грели, толпы мужиков, идущие к площади ладить стенку… И Феденька – слюнявый, с колючими глазками и слова его: «Сон вспомни, Коля: зовешь родителей, а дозваться не можешь». Почему он так сказал? Что имел в виду?

– Ужинать идите! – крикнула Маша.

Подошел Басаргин, прищурившись, осмотрел нехитрую снедь:

– Не балуют вас в Питере.

– А вас? – усмехнулась Маша.

– И нас тоже. Не пришло еще время. А придет. Вот уж тогда мы себе позволим. – Он широко, открыто улыбнулся – первый раз за все время. – Я ведь грешник, люблю поесть. – Он развел руками: судите, мол, меня как хотите, а уж так. – Ну, вы спите, а я посижу.

Молча поели. Маша, собирая остатки ужина, обратилась к мужу:

– Ты не сердись.

– За что? – удивился Коля.

– Я постараюсь не быть тебе обузой, – робко сказала она. – Я все время думала. Знаешь, меня учили готовить, шить, воспитывать детей. Потом – десять лет с тобой. И вот я сижу в лесу, у костра, и горжусь, что в случае чего смогу убить человека. – Она тронула рубчатую рукоять кольта, который лежал рядом с ней, на подстилке.

– Человека? – переспросил Коля. – Врага, – уточнил он. – Спи.

– Человека, милый! – оживилась Маша. Представилась возможность поспорить, ее нельзя было упустить. – С двумя ногами, двумя руками, с мозгом, который весит шесть фунтов. Всажу в него девять граммов свинца, и весь этот идеальный механизм жизни превратится в колоду. А зачем?

– Ты меня в этот пустой спор не втягивай, – нахмурился Коля. – Давай спать.

– Не знаешь! – торжествующе заявила она. – Эх ты!

– Затем, чтобы одни не пили кровь из других! – зло сказал Коля.

– Это ты говоришь! – подхватила Маша. – А они, между прочим, верят в свою правду. Кто же прав?

– Ну что с тобой говорить? Ты политически незрелый человек.

– Это не ответ, – обиделась Маша. – Ну да! Я воспитана в институте благородных девиц, я изменила своему классу, я знаю, что ты мне скажешь.

– Изменила? – удивился Коля. – Чушь! Ты осознала правду революции и присоединилась к ней.

– Хорошо! – кивнула Маша. – А в чем же правда? Объясни мне! Чтобы убить за нее человека, – в нее нужно верить! Ты в нее веришь? И знаешь ли ты ее? – Маша разгорячилась.

– Верни кольт, – сказал Коля. – С такими мыслями ты мне не помощник.

– И снова не ответ! – обрадовалась Маша. – Муженек, ты уходишь от ответа. Значит, его нет? Или ты и сам не знаешь?

– Такие вопросы десять лет назад надо было задавать, не ко времени разговор, – отрубил Коля. – Спохватилась.

– Есть ответ, – сказал Басаргин, подходя к костру. – Я вот раньше во что верил? В серебренники. Мы с Колей за них покалечить человека могли. Ну, не в прямом смысле – чтобы их добыть, их нам давали в уплату за побоище, да вы знаете. А вот побыл среди рабочих на котельном – так они не за деньги, а за товарища жизнь отдавали. Я это собственными глазами видел. Дошло и до меня, что не для себя человек должен существовать, вернее, не только для себя.

– А они? – спросила Маша. – Вы убеждены, что они заблуждаются? Что они только для себя?

– Убежден, – кивнул Басаргин. – Истина простая. Как вы говорите, кулак хочет только для себя. А большевик – для всех. Может, и бывает такой кулак, который в голодную зиму не пожалеет соседским ребятишкам куль зерна, – допускаю, говоря научно. Но сам не встречал таких. Может, и бывают примазавшиеся к нашему делу падлы, которые берут взятки, воруют, где могут, и гребут под себя, – таких видел, одного мы у себя в ячейке сами шлепнули, без долгих слов – это еще в двадцатом было. Так ведь в чем тут закавыка? Кулак-то этот – он же ненастоящий! Его перевоспитать – за раз-два! И снова полезный человек! А примазавшийся – разве он большевик? Он только временно носит это звание, до разоблачения. А вывод какой? Все должны жить, как люди. Кулаки против этого. Мы – за. Так чья же правда?

– Понял? – Маша ехидно посмотрела на Колю. – Учись!

Треснула ветка. Все, словно по команде, откатились от костра. Басаргин крикнул:

– Кто? Стоять на месте!

– Да это я, Анисим, – послышался хрипловатый голос. – Подь сюда.

В неверном отблеске костра обозначился неясный мужской силуэт. За плечами – винтовка.

– Посидите. – Басаргин спрятал наган в кобуру, подошел к неизвестному, оба скрылись в чаще.

– Это же наверняка бандит! – тревожно сказала Маша. – А если он убьет Анисима! Чего же ты сидишь? Иди!

– Не убьет, – уверенно сказал Коля, разгребая сгоревшие угли. К небу взвились искры, запахло гарью. – Это не бандит.

– А кто? Что у тебя за дурацкая привычка говорить загадками? Пойми, наконец, это неприлично.

– Маша, я не в бакалейной лавочке служу, – обиделся Коля. – Это ты, наконец, пойми: есть вещи, о которых я не имею права говорить даже с тобой. Что такое служебная тайна, представляешь?

Вернулся Басаргин, прикурил от уголька:

– Впереди еще один завал, посерьезнее. И засада.

– Что решил?

– Поедем в объезд, через Сосновку.

Затоптали костер, Коля запряг лошадь. Подсохло, ехать было гораздо легче, чем днем, копыта бойко цокали по затвердевшей дороге.

– Слышь, – сказал Коля и тронул Басаргина за плечо. – А должно быть все наоборот.

– Что? – обернулся Басаргин.

– Мы их должны за горло держать. А не они нас.

– Дай срок, – кивнул Басаргин. – Ты о своем плане не договорил, прервали нас тогда. Что за план?

– Теперь не торопи, – улыбнулся Коля. – Придет время – узнаешь. Додумываю я кое-какие вопросы.


В Сосновку въехали на рассвете. Орали петухи, шли по воду самые хозяйственные бабы, под крышами тянул голубоватый дымок. Избы были бедные, под соломой, вместо заборов – частоколы из хвороста. У самой нищей, наполовину вросшей в землю, Басаргин придержал лошадей. Вышла пожилая женщина, поклонилась:

– Здоров, Анисим. Чего в наши края занесло? Или беда какая?

– Здравствуй, Платонида. Нет беды, однако ружьишко, что я Лукичу дал, в порядке?

– Стрелял из него, – улыбнулась Платонида. – Лупит почем зря! А Лукич – вон он, с гостями.

На лужайке тарахтел старенький, видавший виды «фордзон». Около него суетились три человека в замасленных рабочих спецовках, а рядом с ними – низкорослый мужичонка в драной поддевке – Лукич. Неподалеку стоял и упоенно ковырял в носу мальчишка лет семи.

– Эй, Лукич! – крикнул Басаргин. – Чего это у вас? Танк?

– У-у, Анисим! – обрадовался Лукич. – А я уж загоревал – у нас слух пустили, будто тебя лесные ухлопали, ан – шалишь! Целый наш заступник! Мужики, – повернулся он к рабочим, – знакомьтесь: это власть нашенская, а это, Анисим, аж с самой Москвы, с завода АМО мужики приехали, говорят: будем таперича вашими… этими… – Лукич замялся и с тоской посмотрел на рабочих.

– Шефы ихние мы теперь будем, – улыбнулся рабочий. – Вот трактор собрали. Артель надо делать!

– Надо! – подхватил Лукич и взял лошадь Басаргина под уздцы. – Заворачивай ко мне без никаких! Эй, Платонида! Тащи гостям по кружке молока! Без никаких! Ну-ка, сынок, – обратился он к мальчонке, – дуй к матери, одна нога здесь, другая – там!

– Да у тебя самого дети, не надо молока, – сказал Басаргин. – Что у тебя за манера – ровно околоточному подношения вечно делать?

– Околоточному мы не молока, мы ему штоф водки ставили, – улыбнулся Лукич. – А ты – наш, плоть, можно сказать, от плоти, тебе молочка поднести – нам одно удовольствие!

Мальчик убежал, а Лукич продолжал тараторить:

– Ну чего там насчет артели говорят? Даешь или как? Ты знак только дай – я деревню вмиг подыму, сообща через год сыты будем, уж я уверен! Если же все подымутся, да в поле, да и по кулачью разом – это о-ё-ён! От кулачья мокро останется!

– Будет артель, Лукич, – улыбнулся Басаргин. – Дай срок с бандами управиться.

– Э-э-э… – Лукич махнул рукой. – Хоть тебя и Оглоблей кличут – толку нет! Нешто ты один много наработаешь?

– Ну, ты помоги, – улыбнулся Басаргин. – Ружье я тебе на что дал?

– И помогу! – задористо крикнул Лукич. – Укажи, куда бить, – и я в лучшем виде! И общество подыму! Нешто против общества они сила? Солома они! – Довольный своей речью и впечатлением, которое произвел на Колю и Машу, Лукич, наконец, замолчал.

Мальчик принес крынку молока и кружку. Басаргин налил Маше, потом Коле, потом выпил сам. Вернул кружку Лукичу, сказал:

– А насчет подмоги – я без шуток. Если можешь людей поднять, – ничего, кроме спасибо, не будет.

– Трудное дело, – посерьезнел Лукич. – Боятся некоторые. Пули, они и в кулацких обрезах полновесные. Опасаются, одним словом.

– Дурак не опасается, – заметил Басаргин. – Я между прочим, тоже опасаюсь. Шефов побереги, – он кивнул в сторону рабочих.

– Будь в надежде, ружьишко хорошее дал. Да у них у самих наган есть, – сказал Лукич. – А насчет деревенских ты не куксись: я их обратаю – слово и дело!

– Бывай! – Басаргин подошел вплотную к Лукичу, тихо спросил: – Слышь, Потылиха косоротая у вас не появлялась?

– Не видать. Дней пять, как не было.

– А пять дней назад? – оживился Басаргин.

Коля подошел поближе, прислушался.

– Забегала, воду пила. В город зачем-то ездила. Она, вправду сказать, мне не докладалась, да я у ей в солопе билет с железки нашел…

– По карманам лазишь? – погрозил пальцем Басаргин.

– Случайно, – покраснел Лукич. – Платонида клопа у ей на солопе углядела, пошла трясти, ну, билет и выскочил…

– А Феденьки не видать?

– Это грельского дурачка, что ли? – уточнил Лукич. – Не-е. Этого лет несколько, как нету.

– Ну, все. – Басаргин развернул лошадей. – Бывай.

Лукич долго стоял и махал рукой – до тех пор, пока лесная чаща не скрыла и телегу, и сидящих в ней людей.

– Славный у него пацан, – вздохнул Коля. – А у нас с тобой. Н-да… – он посмотрел на Машу.

– Не я так решила, – в свою очередь вздохнула Маша. – Это твоя теория, дорогой.

– Какие еще теории? – рассмеялся Басаргин. – Рожайте, пока молодые, вот вам и вся теория, сказать по-научному.

– Лукич – боевой мужик. – Коля ушел от опасной темы.

– Все такие, – кивнул Басаргин. – Что в Питере про артели говорят? Скоро ли?

– Пятнадцатый съезд решил, значит, скоро, – сказал Коля. – Будем, как говорится, осуществлять кооперативный план товарища Ленина.

– Слышь, Коля, мне мужики другой раз такой вопрос задают: ну, допустим, сообща. Трудиться, значит. А делить?

– Кто сколько наработал, тот столько и получит.

– Это правильно, – согласился Басаргин. – А станут люди для всех, понимаешь, не для себя лично, а для всех трудиться так же горячо, как для себя? Это же как много о жизни понимать надо, чтобы в первую голову о людях болеть! – Басаргин даже головой закрутил от невероятности такого предположения.

– Я тоже очень сомневаюсь, чтобы в одночасье переделались людские души, – сказала Маша. – Авантюризм это.

– Ладно, – обиделся Коля. – В одночасье никто души переделывать не собирается; мы себе отдаем отчет, что дело это длительное, постепенное, так что не представляй нас дураками.

– Ты же сам рассказывал: едва начинаете вы реализацию какого-нибудь серьезного дела – сразу звонит Кузьмичев и требует «доложить» или как это? «Рапортовать» о том, что все в порядке. А сколько у нас любителей «рапортовать», ты считал?

– Не так много, как ты думаешь, – сказал Коля.

– Но и не так мало, как думаешь ты, – парировала Маша. – Самое страшное, если Кузьмичевы серьезную работу подменят бесконечным словоблудием и парадными рапортами по начальству.

– Я с ней согласен, – кивнул Басаргин. – Однако Грель через три версты будет, мне желательно про твой план наконец узнать.

– Тут нужен меткий выстрел, – сказал Коля. – Один ты что? Ничто, прямо скажем. Ну, узнаешь, где какая шайка-лейка была вчера. Где она будет завтра. Да ведь не одна шайка эта – много их. Смысл в том, чтобы попытаться собрать их в кучу, да и кокнуть разом!

– Легко сказать, – протянул Басаргин.

– Мы поможем тебе. Сейчас мы сойдем и пойдем пешком. Явимся к Серафиму – после долгой разлуки, попроведать. Представимся ему блатными. Если Серафим то, что я о нем думаю, а я, брат, десять лет о нем думаю, то Потылиха уже сообщила ему, что бритого в поезде убил неизвестный блатной. Это же подтвердит и Феденька. А мы с Машей попытаемся влезть к Серафиму и в доверие, и в душу, ясно?

Басаргин почесал в затылке:

– Лихо задумано. Ну, а если Серафим ни при чем? Такой вариант, говоря научно, ты предусмотрел?

– При чем, – задумчиво сказал Коля. – Прежде чем родителям сгореть, Феденька мне сказал: «Сон вспомни, Коля… Зовешь родителей, а дозваться не можешь». Он мне за десять минут до пожара это сказал.

– А откуда он про твой сон узнал? – удивился Басаргин.

– Мать про свой сон рассказала Серафиму, а Феденька, видать, от попа узнал и перевернул. Зачем ему поп об этом рассказал? И другое было. Накануне предрекал Серафим матери большие перемены. Так и случилось. В колдовство я не верю. Значит, Серафим знал! И готовил эти перемены. А Арсений? Бандит! А ведь он давний знакомый Серафима. Я тебе прямо скажу: подозреваю я, что Серафим Феденьке велел моих родителей спалить, чтобы корень мой вырвать, чтобы меня Арсению продать в помощь – прохожих промеж глаз лупить и деньги у них отбирать. Только доказательств у меня пока нет.

– Если ты прав – будут доказательства, – сказал Басаргин. – Условимся о связи. На южной околице Грели – изба в три окошка, а на крыше жестяной петух. Хозяина Тихоном кличут. Каждый вечер после семи жду тебя там. Тебя или твоих сообщений. Тихону верь, как мне, надежный человек.

– Серафим может приделать мне хвост, – сказал Коля.

– Понял, – кивнул Басаргин. – Если что – набрось пиджак на плечо, покажись на крыльце, – я приму меры.

– Ну, прощай, – сказал Коля. – Пошли, Маша.

Он взял с телеги чемодан, мешок. Басаргин поехал по дороге, а Кондратьевы свернули на узкую лесную тропинку.


Коля и Маша вышли на площадь. Здесь ничего не изменилось за десять лет, только церковь показалась Коле маленькой и убогой.

– Вот его дом, – Коля повел взглядом в сторону Серафимовой избы.

– Не сказать, чтобы дворец, – скептически заметила Маша. – Пойдем?

– Помни, – сказал Коля, – Серафим умен, хитер, потому держи ушки на макушке, говори меньше, чтобы невзначай не сболтнуть лишнего. Легенду помнишь?

– Ты «Иван», работал с Пантелеевым, я – твоя «маруха»… Работаем под интеллигентов – с моей, конечно, помощью.

– Продаем себя Серафиму не враз, – уточнил Коля. – А сообразно с обстоятельствами. Пошли.

…Серафим в старенькой, заплатанной рясе колол дрова. Увидев Колю и Машу, поднес ладонь к глазам:

– Господи! Царица небесная! Да не возвратится униженный посрамленным!

– Возвратится человеком, – улыбнулся Коля. – Здравствуйте, батюшка.

– Здравствуй, раб божий. Здравствуйте, барышня. Как поживаете? Эх, сапоги у тебя, – сверкнул глазками Серафим. – В начальство, поди, выбился?

– В Иваны попал. Не понимаете? Знакомьтесь. Это моя… Как бы сказать, – жена. Маша.

Священник галантно поцеловал Маше руку.

– Вы, святой отец, никак кадетский корпус кончили, – пошутила Маша.

– Бог с вами, – рассмеялся Серафим. – Только семинарию. Ну, что же мы стоим? Пожалуйте, милости прошу.

Вошли в горницу. Коля и Маша словно по команде повернулись к иконам и забормотали молитву.

– Душевно рад, – сказал Серафим и подвинул гостям стулья. – Не обессудьте.

Коля смотрел на Серафима. Тот постарел, однако приобрел неожиданную благообразность, стал сдержаннее, спокойнее. А Серафим смотрел на Колю.

– Повзрослел ты, что ли? – вздохнул Серафим. – Не такой ты, как раньше, не такой.

– Десять лет прошло, – сказала Маша. – Шутка ли.

– Не шутка, – кивнул Серафим. – Но я не в том смысле. Был мне Коля ясен, как чистое стекло божьей лампадки. А сейчас, чувствую, отгородился он от меня семью барьерами, семью замками.

– Что вы, батюшка? – Коля искривил уголки рта. – Я весь тут, как на ладони. Напротив скажу: вы, батюшка, словно в скорлупу спрятались. Не чувствую вас. Однако зашли мы вас поблагодарить, поклониться.

– За что же, господи? – удивился Серафим.

– Скажу прямо, не обессудьте, – Коля придвинулся к священнику. – Арсений ваш, царствие ему небесное, мне свое дело передал.

– Какое дело? – фальшивым голосом спросил Серафим.

– Будто не знаете, – вмешалась Маша. – Гоп-стоп, не вертухайся, батюшка. Вот какое дело.

– Арсений что… умер? – спросил священник.

– Комиссары шлепнули, – умильно улыбнулся Коля. – Да что мы все вокруг да около ходим? Мы с ней, – он положил руку на плечо Маши, – на пару работаем. Если я в тебе, Серафим, не ошибся, – прими с миром. А обознался – мы дальше пойдем.

– Подумать надо, – вздохнул Серафим. – Ты только ерунды разной на мой счет не думай, это я так, в том смысле, что Арсений был для меня человек загадочный, я кое-что вспомнить должен, сообразить…

– Соображайте, батюшка, – сказала Маша, – только помните, что время посева уже прошло и настает время собирать плоды. Вы ведь любите плоды?

– Погуляйте пока, – улыбнулся Серафим. – Коля, покажи барышне нашу деревню, в поле сходите – там жаворонки волшебно поют. – Серафим закатил глаза и зачмокал губами. – А я пока насчет обеда распоряжусь и вообще.

Спустились с крыльца, вышли на площадь.

– Здесь я дрался в последний раз, – грустно сказал Коля. – Ровно вчера это было.

– Не в последний раз ты дрался. И страшно мне что-то, откровенно тебе говорю. Только ты не обращай внимания, это я так, по-бабьи.

– Хочешь уехать?

– По-моему, ты хочешь меня оскорбить, – надменно сказала Маша.

– Ну ладно, ладно, – отступил Коля. – Как тебе Серафим?

– Ты не слишком круто берешь быка за рога? – спросила Маша.

– Нет, – Коля задумался. – Если бы я начал чересчур осторожно, он бы понял, что я его щупаю не как сообщник Арсения, а как «человек в сапогах». Дались им эти сапоги.

– Деталь, которая сработает в твою пользу, – сказала Маша. – Если бы ты был «оттуда», разве бы ты надел сапоги?

– Ты опять права. Все правильно. Я знаю, кто был Арсений, я его преемник, а Серафим понимает: если он будет отрицать, что знал истинное лицо Арсения, это слишком недостоверно, и я ему не поверю. Сейчас дело в другом: Серафим лихорадочно ишет причину, по которой мы у него появились. Зачем мы пришли, – вот в чем все дело!

Они вышли за околицу. Впереди темнела небольшая роща. Это было сельское кладбище. Под вековыми деревьями, в высокой траве прятались едва заметные холмики. Коля долго ходил среди полусгнивших, покосившихся крестов, потом остановился. Маша видела, что он мучительно вспоминает о чем-то, но никак не может вспомнить, и поэтому нервничает. Маша поняла, что он ищет могилы родителей, и пришла ему на помощь. Она нежно провела ладонью по его плечу:

– Они здесь, Коля, в этой земле. Это главное. Ты не горюй.

Коля благодарно взял ее за руку:

– Забыл, где могилы. Да уж их, наверное, и нет. Кому было ухаживать?

– А я даже не знаю, где похоронены мои отец и мать, – вздохнула Маша. – Как ты думаешь, Коля: у меня когда-нибудь были родители?

– Не нужно, Маша. – Он притянул ее к себе. – Мы вместе, мы живы и здоровы, и все еще впереди, целая жизнь, ты в это верь!

– Я верю, – кивнула Маша. Она оглянулась. – Нас ждут какие-то люди.

– Приготовься. – Коля нащупал кольт. – Идем.

У кладбищенской калитки стояли два бородатых мужика в папахах с черными ленточками. Они молча смотрели на Колю и Машу. Один из них, которого Коля сразу же про себя окрестил Скуластым, сказал:

– Бог в помощь. Родных ищешь?

– Искал, – кивнул Коля. – Что скажете?

– Да вот, ельна собирается, балешник хотим учинить, – растягивая слова, сказал второй. – Приходи, погорчим…

– Не на что, – развел руками Коля. – Я, вишь, в полусмерть укутался…

– У марухи займи, – сказал Скуластый. – Она у тебя тоже, небось, по музыке ходит?

– По рыжью работаем, – улыбнулась Маша. – А вы – по портянкам?

– Ишь… – обиделся второй. – Она нас ни во что не ставит, стервь.

– А ты ведешь себя, как рогатик, – сказала Маша. – Чего мне с тобой куликать? Пошли, Коля.

– Свидимся еще, – многообещающе сказал Скуластый. – Так придете?

– Как дело позволит, – отозвался Коля.

Бандиты ушли.

– Шмакодявки паршивые, – выругался Коля. – А Серафим не Спиноза, ей-богу. Послал проверить, знаем ли мы жаргон. Уж мог сообразить: если подосланы, то и обучены…

– Он так и думает, – спокойно сказала Маша. – Ты его недооцениваешь. Пока идет самая примитивная, поверхностная проверка. Главное – впереди.

Серафим встретил их на пороге горницы – сладкий, улыбающийся, в новой рясе, с золоченым наперсным крестом.

– Милости просим, – он галантно подвинул Маше стул, протянул чашку: – Будьте хозяйкой.

На столе пыхтел начищенный самовар. Когда Маша стала разливать чай, Коля сказал:

– В Ленинграде жизнь сейчас нелегкая, это верно, но покойников там не едят…

– Хрикаделек и котлетов из них не делают, – кивнула Маша.

– Не понял, – насторожился Серафим, разгрызая огромный кусок сахара.

– Когда мы с поезда сошли, к Маше косоротая старуха подвернула, – начал Коля, внимательно наблюдая за священником. – Так вот она и сказала про эти самые хрикадельки.

– А я, собственно, при чем? – повысил голос Серафим.

– Рассуждаем согласно науке логики, – сказал Коля. – Слово «фрикадельки» явно не деревенское. От кого могла слышать старуха это слово применительно к обстановке в Ленинграде?

– От любого проезжего, раз она по вокзалам шляется, – не слишком уверенно заявил Серафим.

– Верно, – согласилась Маша. – Только мне сдается, она про этих покойников на проповеди в церкви слышала, или я ошиблась?

По сузившимся глазам священника Маша поняла, что угадала.

– Глупо, батюшка. Эдак, и в ГПУ загреметь можно…

– Уж не ты ли меня туда отправить хочешь? – На лбу Серафима выступили мелкие бисеринки пота. – Не пойму я тебя, отрок. А когда я не понимаю человека, я его боюсь. А когда боюсь, я его…

– Спрячь пистолет, дуралей, – грубо сказал Коля, хотя Серафим никакого пистолета и не доставал. – Он же у тебя под рясой! И если хочешь тягаться – смотри! – Коля в долго секунды выдернул из-за пояса свой кольт и приставил ко лбу священника.

– Не гоже хозяина дома эдак честить, – криво улыбнулся Серафим. – Убери.

– То-то, – Коля спрятал кольт. – А то ходим вокруг да около. Не узнаю вас, батюшка.

– Ну, а если Арсений тебе все завещал, ты уж, верно, знаешь, как его кликали? В том, другом мире? – напрягся священник.

– Чинушей его кликали.

– Ладно, – кивнул Серафим. – Это ты и от милиции узнать мог, не велика задача. Не обижайтесь, гости дорогие, но я вам назначу испытание. Выдержите – будет разговор. Не выдержите… – Серафим развел руками.

– Тогда ваши, ну те, с черными ленточками, дырок нам понаделают, – сказала Маша. – Не опровергайте, батюшка, не трудитесь. Мы ведь битые, понимаем, что к чему. О чем речь?

– Да пустяки, – улыбнулся священник. – Кресты носите?

– Какой же блатяк без креста? – удивился и обиделся Коля. – Маша, покажи…

– Не надо, не надо, – запротестовал священник. – Не в крестах дело. Вы ведь, небось, не венчаны в церкви, не до того вам было?

– Верно, не до того… – Коля переглянулся с Машей.

– Вы нас повенчаете? – радостно крикнула Маша. – Вот славно! Я так мечтала.

– Повенчаю. Вот вам и проверка будет.

– Не понимаю, – сказал Коля.

– Все поймешь, – прищурился Серафим. – Потерпи.

Под вечер Коля обнаружил слежку. Случилось это так: он вышел на крыльцо поповского дома покурить и увидел на другой стороне площади мужика, который стоял и щелкал семечки. Мужик не скрывал своих намерений – он уставился на Колю и даже подмигнул ему.

«Ах ты, мать честная. – Коля даже почесал в затылке. – Чертов поп…»

Он сошел с крыльца, двинулся к околице. Мужик не отставал. Коля повернул назад. Мужик – следом. Коля вошел в дом. Серафим читал какой-то журнал.

– Так мы не уславливались, – с сердцем сказал Коля.

– Как? – из-под очков посмотрел Серафим.

– Кто этот «фраер», который топает за мной по пятам?

– Ах, этот, – махнул рукой Серафим. – Охрана твоя, Коленька. Твоя и жены твоей. Епифаном звать. Надежный мужик.

– Не нуждаемся!

– Не скажи. Маша сама пожаловалась на тех, с черными ленточками. Время лихое, мне жаль будет, если тебя обидят. Не обессудь.

– Не валяйте дурака, батюшка! – рассердился Коля. – Ваше недоверие меня обижает.

– А вот заслужишь доверие – оно и по-другому обернется, – Серафим снова углубился в журнал, и Коля понял, что спорить бесполезно.

– Черт с вами. – Коля снова вышел на крыльцо, набросив на плечо пиджак. Епифан стоял на том же самом месте и грыз семечки. Коля достал часы: до семи вечера оставалось совсем немного. «Интересно, – подумал Коля, – каким это образом Басаргин избавит меня от этого дурака? Посмотрим».

Спустя час он уже осторожно стучал в ставень Тихоновой избы.

– Входи, – дверь открыл Тихон – огромный, как многие мужики в Грели, с окладистой черной бородой и копной нечесаных волос. – Ждут тебя.

Коля вошел в горницу. Басаргин прикрутил фитиль керосиновой лампы:

– Чисто было?

– Вполне. Как удалось?

– Секрет, – улыбнулся Басаргин и добавил: – Послал ребят с четвертью самогона. Отвлекли его. Ну, первый стакан, само собой, ему силком влили, а остальные он собственноручно принял. Спит, касатик.

– Как объясняешь открытую слежку?

– Черт его знает, – Басаргин задумался. – Может, ои так рассуждает: если, мол, Кондратьев – милиционер, – он от любой слежки все равно уйдет, не тягаться же деревенским с профессионалом? Ну, а что в такой, по-научному сказать, си-ту-яции поймешь? Ничего! А вот при открытой слежке и настроение видать, и действия… Скажем, мог ты от Епифана отвалить? Мог! Тогда Серафим сразу бы усек, кто ты.

– Будто вор не может уйти от слежки! – сказал Коля.

– Мелко ценишь Серафима, – ответил Басаргин. – Если он то, что ты думаешь, – он действия сыщика-профессионала от действий вора-профессионала всегда отличит. Так что он правильно сделал, а ты – рисковал. Слава богу, что все обошлось! С чем пожаловал?

– Серафим будет нас с Машей венчать в церкви. Это венчание послужит проверкой. Честно говоря, не понимаю я, в чем тут гвоздь? И поэтому волнуюсь.

Басаргин покачал головой:

– Н-да… Пилюля, можно сказать…

– Маша считает, что он хочет наши, вроде бы, коммунистические идеалы проверить, – продолжал Коля. – Мол, если коммунисты – венчаться не станут, не пойдут против партийной совести. Кстати, дай нам два тельных креста, едва не сгорели, – строим из себя блатных, а крестов на нас нет! Черт его знает, из-за каких пустяков другой раз жизни лишиться можно.

Тихон принес два крестика, улыбнулся:

– Мой и жены-покойницы. Носите и дай бог вам удачи.

Коля надел крестик:

– Спасибо, Тихон. Выручил.

Басаргин прошелся по горнице:

– Нет, Коля. Суть этого дела не в ваших с Машей истинных убеждениях. Тут другое. Круче тут.

– Что же? – с сомнением спросил Коля.

– Не знаю. Об одном предупреждаю и прошу: как бы себя Серафим во время вашего венчания не повел, что бы ни случилось, – твое дело глазами хлопать и «аллилуйю» петь, понял? Не смей ни во что вмешиваться!

– А если он, к примеру, тебя убивать станет? – улыбнулся Коля.

– Кондратьев, – жестко начал Басаргин. – Мы с тобой такое дело затеяли, что жизнь всей нашей волости, а то и всей губернии иначе повернуться может. Что в сравнении с этим твоя или моя жизнь, парень? Мы ведь служим ради таких ясных далей, что дух захватывает от одних только мыслей. Прошу и требую от тебя: что бы ни произошло – ты должен остаться в стороне! Я доложу обо всем в партийных органах и извещу уполномоченного ГПУ.

– Значит, моя задача, – сказал Коля, – в случае успешной проверки – внедриться к бандитам.

– Все вызнать и остаться живым, – добавил Басаргин. – Иди, Коля.

Они обнялись.

…В церкви было необычно светло – по случаю бракосочетания «раба божьего Николая» с «рабой божьей Марией» отец Серафим приказал зажечь большое паникадило. Маша вошла об руку с Колей – в белой фате, правда, из марли, но зато – с самой настоящей золоченой венчальной свечой в руках. Следом потянулись жители, среди них Коля заметил и двух своих знакомцев с черными ленточками. Они как ни в чем не бывало стояли в толпе. Громко переговаривались женщины, обсуждая возраст и внешний вид невесты и жениха, мужики довольно гудели в ожидании скорой выпивки. Отец Серафим взмахнул кадилом и запел «Песнь степеней»:

– Блажени вси бояшмеся господа…

Послышался шум, это вошел в церковь Басаргин с двумя сельскими исполнителями. На них косились, но пока не задирали.

Коля посмотрел на Машу. Она стояла рядом с ним, лицо у нее было восторженно-счастливое, и Коля понял, что Маша забылась и воспринимает происходящее всерьез.

– Ты что? – шепнул он ей. – Смотреть стыдно.

– Я играю роль, – сказала Маша, но глаза, вдруг вспыхнувшие самой неподдельной радостью, выдали ее и, поняв это, Маша попыталась все обратить в шутку. – Сколько волка ни корми, а он все равно туда, тебе понятно? – Она вздохнула: – Сначала я ждала этого дня. Потом мне стало казаться, что его уже никогда не будет. – Маша вдруг погрустнела: – Я ведь не дурочка блаженная, Коля. Не волнуйся, я понимаю, что все это – просто игра. Потерпи. Дай мне наиграться.

Подошел священник, и она замолчала.

– Послушайте, чада, поучительное слово, – сказал Серафим, – живите в супружестве богоугодно и честно, ибо близко пришествие антихриста и спасутся только претерпевшие за правду до конца. Знамение было недавно верующим и всем мирянам: пятиконечная звезда сияет над грешной Россией, остры ее лучи и пронзают они любящих бога. Жрецы же нечестивые той звезде служат и яко вурдалаки ненасытные пожирают внутренности истинно верующих.

– Прекратите агитацию, иначе я прикажу очистить храм! – крикнул Басаргин.

– Он сказал, – трагическим голосом провозгласил Серафим, – настали времена, когда русскому человеку и в храме нет спасения. Церковь уважали даже нехристи – татаро-монголы! А эти пожрали душу! Слуги антихристовы в храмах, ратуйте, православные, не допустите унижения дома господня!

– Прекратить! – Басаргин проталкивался к алтарю, исполнители – за ним. – Всем покинуть помещение!

Верующие возмущались, переговаривались. Кто-то крикнул:

– Креста на них нет! Вышвырнуть их из храма!

– Верно! – закричали в толпе. – Вон их!

– Чего вы слушаете поповских прихвостней! – заорал Скуластый. – Мало это жеребечье отродье попило нашей кровушки! Бей, круши поповский балаган! Да здравствует советская власть!

Коля переглянулся с Машей – она кивнула: вот она, проверка. Вот она. А Басаргин еще ничего не понимал. Он стоял в растерянности и беспомощно оглядывался. Коля пытался поймать его взгляд, мысленно кричал ему: «Берегись! К такому мы не были готовы! Это опасно! Очень опасно!» Но Басаргин чего-то ждал. Коля повернулся к Серафиму и наткнулся на его насмешливый, холодно-изучающий взгляд.

Между тем провокаторы вытащили спрятанные в голенищах сапог ломики, молотки, дубинки и начали разбивать иконостас, сбрасывать и топтать иконы.

– Долой самодержавие! – орали они. – Долой попов! Долой опиум для народа!

Басаргин и его помощники пытались задержать, остановить озверевших хулиганов, но тех было гораздо больше, они вошли в раж и легко сломили сопротивление представителей власти. Исполнителей сбили с ног и связали. Басаргина ударили ломиком, и Коля увидел, как по его лицу расплылась огромная клякса крови.

Анисим еще сопротивлялся. Он отбивался кулаками и ногами, но оружие не применял – вокруг были люди. Он хрипел – кричать уже не мог:

– Граждане. Остановите их. Неужто не видите.

– Бей! – Громилы внесли бидон с керосином, опрокинули и подожгли.

– Да чего же мы смотрим, мужики! – крикнул наконец кто-то. – Разве ж советская власть может допускать такое? Это подстрекатели!

Началась всеобщая свалка. Коля снова посмотрел на Машу. Она стояла с застывшим, безразличным лицом. Но Коля понял, о чем она сейчас думает. «Его убьют, помоги ему», – кричали ее глаза. «Нет… Ты же знаешь – я не должен вмешиваться, что бы ни случилось», – мысленно отвечал ей Коля. И снова натолкнулся на вопрошающий взгляд священника: «Что, отрок, с кем ты?»

Басаргин упал, толпа сомкнулась над ним. Пожар разгорался.

– Воды! Воды несите, православные! – вдруг завопил Серафим. – Сгорит божий дом! – Он повернулся к новобрачным, добавил с усмешкой: – Ну, милиционера нашего, небось, свои же и убили. Не знал я, не знал, что среди советских служащих такой разброд – кто куда, кто куда…

– Уйдем, батюшка, – попросила Маша. – Тошно мне.

– Уважим невесту, – кивнул священник. – Идем, Коля. – Они вышли из церкви. Навстречу бежали бабы с полными ведрами.

– Спасайте, спасайте божий храм, касатушки, – ласково сказал им Серафим.

Коля вытер с лица пот и сажу:

– Устроили вы нам праздник, спасибо.

– Проверку я вам устроил, как и обещал, – спокойно сказал Серафим. – Цена-то – ох, великая, ну и на проверку пришлось не поскупиться. Скажу сразу: ты и она – не знаю урки ли, но не с большевиками вы, нет. Не родился еще на свет такой большевик, чтобы друга и партийного брата его на глазах убивали, а он не вмешался. Отныне я вам верю, ждите, уже недолго осталось.

– Правда всегда торжествует, батюшка, – вздохнул Коля. – Восторжествует она и теперь, знаю это.

Коля и Маша ушли в дом. Из церкви выходили люди, крестились, говорили Серафиму сочувственные слова. Вынесли Басаргина.

– Хоть бы живой он был. Хоть бы живой… – Маша отошла от окна, посмотрела на мужа, и вдруг губы у нее задрожали: – Коля, – сказала она, – сколько у тебя седых волос.

– Ничего, – Коля стиснул голову руками. – Ничего. На крупный счет дело пошло, не ожидал я. Был миг – думал, не выдержу, брошусь к Анисиму. Я пойду к нему… – Коля встал. – Не бойся, я в своем уме. Слежку Серафим снял. Нет среди большевиков такого, кто не пришел бы на помощь другу. Даже ценой жизни. Прав Серафим, и поэтому слежку он снял.


Басаргин остался в живых. Его изрядно помяли, в голове у него гудело, но могучий организм, закаленный в юности подобными стычками, выдержал. К вечеру Басаргин постанывал, но чувствовал себя довольно сносно. Когда Коля вошел в избу, то увидел на табуретке, около топчана, на котором лежал Басаргин, незнакомого человека в городском костюме. Рядом стоял еще один – совсем молодой, лет двадцати, в вылинявшей гимнастерке и ботинках с обмотками.

Коля молча пожал Басаргину руку, тот сказал:

– Штатский – это Коломиец, из ГПУ. А в обмотках – Швыдак, секретарь укома партии. А я уже здоров, так что не теряй времени на расспросы. Одно скажу, товарищи: чувствуется у Кондратьева петроградская выучка! Это какие же нервы надо иметь!

– Ладно! – смутился Коля. – Не обо мне речь.

– Спасибо, – Швыдак пожал Коле руку, улыбнулся: – Дело, конечно, не в том, что ты приехал, и все началось. Как диалектика учит? Накопилось – изменилось. Однако авторитет Советской власти роняем! Бандиты, кулачье. Актив у нас есть? Мужик, бедный и средний, за нас – в подавляющем большинстве! За чем же дело стало? Давай, Коломиец, доложи обстановку.

– Активизируется кулак, – Коломиец одернул пиджак, словно это была гимнастерка, и Коля понял, что уполномоченный ГПУ – человек в недавнем прошлом военный и привык носить форму. – Выступления отмечаются повсеместно, по всей губернии, – продолжал Коломиец. – Жгут хлеб, обливают керосином, активистов убивают… Действовать нужно немедленно, но есть закавыка: наши люди не смогли выявить все группировки, руководителей, базы… А это в нашем деле – главное…

Вошел Тихон:

– Слышь, Анисим, там к тебе на службу человек прибыл – говорит: из Питера. Документ имеет – из Ленинградского уголовного розыска. Ну, я рискнул его сюда привести.

– Давай, – кивнул Анисим.

Коля сразу понял, о ком докладывает Тихон. И когда вошел Витька, представил его:

– Это наш товарищ, ездил по специальному заданию в Новгород. Что узнал?

Витька осмотрелся:

– Основные ценности к новгородским перекупщикам поступили из ваших мест. Каналы пока не выяснены, но я установил, что руководит всем делом опытный бандит, с дореволюционным, можно сказать, стажем. Кличка – Черный. Предполагается, что имеет отношение к духовенству.

Коля и Басаргин переглянулись.

– Я с бандой «законтачил», – сказал Коля. – Они уголовники, а у меня как-никак – опыт. Мы с женой представляемся им блатной парой, битые, мол, много видели, седыми стали…

– Что ты предлагаешь? – спросил Швыдак.

– Влезу к ним, завоюю авторитет. Подготовлю выступление всех групп разом, соберу вожаков.

– А мы их раз – и квас, – задумчиво сказал Коломиец. – Банды без главарей – это сброд. Хорошая мысль! Дельная! Остатки банд с помощью наших людей разложим изнутри. Сагитируем – разойдутся…

Коломиец внимательно посмотрел на Колю:

– Как считаете, больше проверять вас не станут?

– Считаю, что станут. Но теперь уже легче будет…

– Вряд ли легче, – Коломиец покачал головой. – Не знаю, что они еще могут придумать, – главное, не ставить себя в положение, когда вынудят на самом деле убить кого-нибудь из своих. Чтобы этого не произошло, мы должны втянуть их в свою проверку – убедительную и точную. Я подумаю над этим.

– За жену не боишься? – спросил Швыдак. – Может, ей лучше отойти?

– Лучше, – кивнул Коля. – Но она не отойдет.

– Ладно. – Швыдак закурил. – Разошлись, мужики. Светает.

– Матери кланяйся, – Коля проводил Витьку до подъезда, – Бушмакину скажи: поручение выполняю по мере сил, пусть так и передаст Сергееву. А настроение у крестьян хорошее. В Советской власти у подавляющего большинства сомнений нет.

Спустя десять минут он вернулся в дом Серафима. Маша не спала.

– Ну что? – шепотом спросила она. – Как Анисим?

– Жив. Ничего. – Коля погладил ее по руке. – Ты извини, что я опять тебя втягиваю в свои дела.

– Муж – иголка, жена – нитка. Так меня учили в институте благородных девиц.

– Ты все шутишь. А я за тебя боюсь.

– Ты и должен за меня бояться. А я – за тебя. Давай спать, счастье мое… – Она улыбнулась – ласково и немного насмешливо. Так мать улыбается талантливому сыну – единственному и любимому.

Коля не уснул. Он думал о том, что десять лет назад в его жизни произошла та единственная и удивительная встреча, которая навсегда, до березки на краю могилы, делает человека счастливым, дает ему полной грудью ощутить радость бытия, дает ему крылья. Маша – настоящий и драгоценный подарок судьбы. Как страшно его потерять.


Серафим выглядел необычно: в холщовой рубахе, перепоясанный веревкой, в смазных сапогах.

– Вы, батюшка, никак мирянином решили стать? – пошутила Маша.

Серафим заткнул за веревку небольшой топор:

– В лес еду – дрова нужны. Может, составите кумпанию?

Коля и Маша переглянулись.

– Давно хотела в лесу побывать, да все случая не было, – улыбнулась Маша. – Съездим? Грибы пошли, земляника.

– Съездим, – кивнул Коля. – Трогай, святой отец.

Они выехали за околицу. У опушки леса, на обочине, сидел Скуластый, дымил самокруткой. Встал, поклонился:

– Бог в помощь, батюшка.

– Садись с нами. Мы вот решили за ягодкой прокатиться.

– Ягодка к ягодке, – бандит подмигнул Маше. – Вот и малинник, правильно я говорю? – он попытался ущипнуть Машу, но она взяла его за нос, сказала угрожающе:

– Грабки убери, локш потянешь.

– Ишь ты, – нахмурился бандит, но на всякий случай отодвинулся.

– Правильно, не распускай рук, дурак, – кивнул Серафим.

Коля одобрительно посмотрел на жену.

Въехали в чащу – свет померк, колеса зачавкали по жидкой грязи. Сидели молча. Приближался решительный момент, и все хорошо это понимали.

– Благостно, – потянулся бандит. – Хорошо. В этой глухомани никакая власть не достанет. Верно я говорю, начальник? – Он недобро посмотрел на Колю.

– Ешь раз назовешь меня начальником – пришью, – ровным голосом пообещал Коля. – Понятно объяснил?

Из-за деревьев выскочили двое, схватили лошадь под уздцы:

– С прибытием, батюшка.

– Все в сборе? – Серафима словно подменили. Голос его окреп, приобрел командирские интонаций, он выпрямился, сразу стал выше ростом.

– Конду сыграли, ельна ждет, – осклабил гнилые зубы бандит.

Серафим с усмешкой посмотрел на Колю:

– Ты, наверное, понял? Нас ожидают представители повстанцев.

«Ишь ты, – подумал Коля. – И название придумали из времен французской революции… Повстанцы. Ах вы, сволочи недорезанные…» А вслух сказал:

– Лучше бы с политикой нам не вязаться. За политику ГПУ к стенке ставит.

– Нынче без политики хода нет, – сказал бандит. – Вот батюшка, спасибо ему, нас просвещает.

Вошли в охотничью избушку. Вокруг – Коля успел заметить это – расположился лагерь: не менее двухсот – трехсот бандитов, перепоясанных патронными лентами, с пулеметами. Священник, поняв, что Коля потрясен увиденным, сказал торжествующе:

– Хороший сюрприз? От большевичков пыль пойдет. По всей губернии затрещит их антихристова власть!

– Затрещит, – искренне согласился Коля. – У вас ведь сила. А власть к такому не готова, это уж можете мне поверить. Даже я, битый-перебитый, не ожидал…

– Знакомься, – сказал Серафим.

– Да мы, я чай, знакомы, – улыбнулся шедший навстречу Феденька. – Здоров, Коляча…

– Здоров, Федя. А ты, однако, поумнел.

– А ты? – прищурился Феденька. – Вот и проверяли мы тебя, и Потылиха через твою бабу – здрасьте вам, – поклонился он Маше, – вроде бы подтвердила, что свой ты кулик в доску, а после нашей встречи и стычки в вагоне сумление у меня. Вот хошь убей, – есть в тебе душок ГПУ! – Он снова улыбнулся.

Коля тоже улыбнулся:

– Я за такие слова надысь одному дурачку уже пообещал дыру провертеть. Тебе прощаю по старой дружбе. Здравствуйте, господа.

Рядом с Феденькой сидели за столом еще двое: первый – Никодим, в мужицкой одежде, худой, заросший седой щетиной; второй – в грязной, изношенной офицерской форме – лысый, похожий на отставного интенданта. Его все так и звали – Лысый.

Оба промолчали, и Коля продолжал:

– Говорю сразу: на вашу политику мне плевать. Я – «вор в законе», блатной, чтобы вы знали, и у меня свой интерес. Я вам продаю мыслю – как дорваться до власти, вы мне позволяете награбить столько, сколько мы вдвоем с моей марухой на плечах подымем и унесем… Речь не о барахле, само собой, а об рыжье. Зайдем в банк, в «Торгсин», заберем, что поглянется, и ла-та-ты.

– Не дорого ли просишь? – спросил Лысый. – Нам тоже деньги нужны – на движение.

– Я не прошу. Я цену назначаю. Я продаюсь вам – если нужен, конечно.

– Мне пусть позволят выбрать золотые украшения, – сказала Маша. – Сверх всего. А на себе мы много ли унесем, миленький? Пусть дадут нам транспорт – автомобиль какой-нибудь комиссарский, мы его нагрузим доверху и ладненько.

– Круто заворачиваешь, – буркнул Никодим. – Я пока не вижу, за что платить.

– Скажу. – Коля сел, навалился на стол. – Вас – много, но это видимость одна. Чтобы в губернии власть взять – надо вдесятеро больше. Знаю людей с оружием, опытных – человек сто. Скажу им слово – они к вам перекинутся.

– Где эти люди? – спросил Серафим. – Кто они?

– В свое время я их вам объявлю. А суть вот в чем: всем, кто против Советов, надо бы собраться и договориться – под единым началом план придумать – кто откуда бьет, да и ударить разом! Конечно, навсегда мы власть не захватим, но дней десять продержимся, пока комиссары будут чухаться. А за это время – активистов в расход, хлеб спрячем – сожжем, повсюду сунем наших людей. Пущай коммунисты возвертаются – у них земля под ногами гореть станет!

Все долго молчали.

– Заманчиво, – вздохнул наконец Серафим.

– Заманчиво, – кивнул Лысый. – Только где гарантия, что мы соберемся, а нас ГПУ в оборот не возьмет?

– И возьмет, – улыбнулся Феденька. – Если своих мер не примем. – Он посмотрел на Машу. Коля перехватил его взгляд, и у него упало сердце. – Заклад нужен, – сказал Феденька, не спуская глаз с Маши.

– Ах ты, Мехмет… Хитер, как азият. – Серафим с уважением похлопал Феденьку по спине. – Выкладывай, что придумал.

– Заклады разные бывают, – Феденька с садистским наслаждением взглянул на Колю. – Иной заклад вроде и дорогой, а хозяин на него наплюет в случае чего. Верно я говорю, Коляча? Ладно, не отвечай, сначала дослушай. Есть, братцы, такой заклад, что его даже гадюка не предаст. Скажем так: для матери – ребенок ейный, для мужика – любимая его… Догадался, Коляча?

– Нет, – Коля побледнел, отодвинулся от стола. Рука невольно поползла к поясу.

– Не надо. – Лысый приставил к голове Коли дуло нагана. – Сиди тихо, думай. А за штаны не хватайся.

– Нет, – снова сказал Коля.

– Да, – Маша встала, подошла к Феденьке. – Хочешь из меня фортыцер[1] сделать? А я не боюсь. Чего нам бояться, Коля? Или мы их продать хотим? Остаюсь я.

– Ладно. – Коля тоже встал. – Будь по-вашему. Хоть волос с ее головы уроните – вечная вам память будет.

– Ты нас не стращай, – осклабился Феденька. – А чтобы уж совсем мне уверенным быть – такой я недоверчивый уродился, ты, Коляча, возьми на себя Оглоблю – Анисима, товарища Басаргина. С юности он мне ненавистен, ты уж доставь мне наслаждение, пришей его… Где и как и кто свидетелем будет – мы тебе скажем. Принимаешь?

– Дурак ты, – презрительно сказал Коля. – Да хоть сей секунд!

…На обратном пути, покачиваясь в телеге рядом с Серафимом, Коля думал о том, что очень сильно недооценил бандитов, а главное – позволил-таки им поставить себя в ситуацию, когда необходимо стрелять в своего, в Басаргина, и другого выхода практически нет.


Басаргин спокойно выслушал Колин рассказ, почесал в затылке:

– Придумаем что-нибудь. Вот с Машей твоей – это, сказать по-научному, и в самом деле неувязка. Черт их знает – лишь бы они глупости какой с ней не сделали. Все-таки мужичье озверевшее.

– Ты мне об этом лучше не говори, – стиснул зубы Коля. – А то я поеду туда.

– Э-э-э, – протянул Коломиец. – От тебя ли слышу, герой. Их, брат, умом надо побеждать, а не только числом или пулями. Ну, с отрядом этим ты, прямо скажем, придумал хорошо. Прямо сейчас начну подбирать и готовить надежных людей, поместим их в лесу, километрах в тридцати – сорока от лагеря. Но что с Басаргиным делать, вот вопрос. – Коломиец улыбнулся. – Давай, Басаргин. Тебе, как кандидату в покойники, первое слово.

– Пальни в меня холостыми, – сказал Басаргин. – А уж я постараюсь притвориться мертвым…

– Он-то пальнет холостыми, – сказал Коломиец. – А они проверят боевыми. Тебе, брат, и притворяться не придется. Тут надо построить острую и точную комбинацию. Вот если бы у Серафима были ценности…

– Наверняка есть, – сказал Коля. – Забыли про сообщение Виктора? Кличка – Черный, из духовных… Регулярно снабжал перекупщиков золотишком.

– Я выманю Серафима в уезд, – сказал Коломнец. – Ты проведешь у него негласный обыск. Законные основания для этого у нас налицо. Возражений нет? Принято.

На следующий день возбужденные жители Грели повалили на площадь: прошел слух, что по всему уезду церкви будут ликвидированы, а в первую очередь – в Грели. Прибежал Серафим, взошел на паперть.

– Братья и сестры во Христе, – начал он негромко и проникновенно. – Пришел и наш черед пострадать за веру православную… Не остыл еще пепел в нашем храме после недавнего нападения хулиганствующих советских активистов, как пришло новое испытание: верьте, как верю я, что без плохого нет и хорошего, а стало быть, все это от господа нашего, примем же со смирением. Я еду к отцу благочинному и вместе с ним буду добиваться справедливости у властей предержащих.

Толпа запела «Спаси, господи, люди твоя». Серафим сошел с паперти и направился к телеге, благословляя толпу направо и налево, словно епископ. Потом сел в телегу. Толпа опустилась на колени.

– Уезжает, – сказал Коля. – Можно начинать.

Коля, Коломиец и Басаргин разошлись по комнатам. Выстукали стены и полы. Осмотрели сундуки и шкафы. Ничего подозрительного не было. Басаргин взмок и улегся на пол, раскинув руки.

– Не то делаем, – сокрушался Коля. – Меня так учили: «кто спрятал, что спрятал, где спрятал…» Вот и раскиньте мозгами.

– Ну кто спрятал? – привстал Басаргин. – Священник, если сказать по-научному, – поп.

– И второе ясно, как божий день, – пожал плечами Коломиец. – Спрятал ценности – золото, бриллианты, еще какую-нибудь чепуху. А вот – где? Ответь, если знаешь?

Коля подошел к иконам.

– Смотрел уже, – сказал Басаргин.

– Плохо смотрел, – отозвался Коля. – Прятал священник, бандит, где? – Коля начал снимать иконы, взвешивая их на руке. Снял последнюю – это была плохонькая, примитивно написанная «Смоленская богоматерь». – Ого! – Коля протянул икону Коломийцу. Тот качнул ее на руке:

– Ровно свинцом набита.

– И мне она показалась тяжелой, – заметил Басаргин. – Я решил, что она от сырости тяжелая.

– От сырости, – укоризненно сказал Коломиец. – Давай, Кондратьев.

Коля отодрал бархат, которым икона была заделана с обратной стороны, и все увидели, что в доске имеется квадратная деревянная вставка – вроде дверцы. Коля поддел ее ножом, и на скатерть хлынули драгоценные камни и золото в монетах разного достоинства. Здесь были и пятерки, и десятки, и даже пятнадцатирублевки – каких Коля и не видел никогда.

– А молодец мой Витька, – обрадовался Коля. – Верно вышел на Серафима.

Коломиец взял один камушек, осмотрел.

– Бриллиант… Каратов на пять потянет. – Он разворошил всю кучку: – Здесь в твердой валюте – охо-хо!

– Тыщ на десять, – сказал Басаргин.

– На сто, если не на двести… – Коломиец положил бриллиант на место. – Аккуратно все заделай и повесь назад, – сказал он Коле. – Есть план… Они предлагают тебе убить Анисима?

– Ну? – Несмотря на поучения Колычева и Маши, Коля так и не сумел избавиться от этого «ну»…

– А мы им предложим убить Серафима.

Коля вытаращил глаза:

– Ты… ты угорел, Коломиец. Думай, что говоришь! За что им убивать своего главаря?

– Им будет за что, не волнуйся. Но с точки зрения законности у нас должны быть очень веские основания для такой акции. Тем более, что проведешь ее лично ты.

– Я? – Коля даже отодвинулся от Коломийца. – Нет!

– Ты выполняешь задание, ты солдат революции, слова «нет» не может быть, – холодно сказал Коломиец. – Слушай, как все это будет. Вернется поп, дашь мне знать. Я приду к нему, ты и двое свидетелей из банды должны будете сидеть в засаде, но так, чтобы видеть и слышать мой разговор с Серафимом. В результате этого разговора бандитам, – Коломиец усмехнулся, – и тебе, – он подчеркнул это «тебе», – станет ясно, что попа и меня надо убить. Давай твой кольт.

Коля, ничего не понимая, послушно протянул Коломийцу свой револьвер.

– Смотри. – Коломиец достал из кармана и заменил в барабане кольта один из патронов. – Я поставил холостой. Проворачиваем барабан так, чтобы первый выстрел был боевым, а второй – холостым, ясно тебе?

Коля все понял, но решил дослушать до конца.

– Первый выстрел в попа, второй – в меня, – сказал Коломиец. – Не перепутай, иначе их задание ты выполнишь вдвойне: все-таки я – уполномоченный ГПУ, стало быть, – выше участкового уполномоченного милиции.

– Ты еще можешь шутить, – оторопело сказал Басаргин. – Ну и башка у тебя, Коломиец. Тебе бы академиком, научно сказать, быть.

– Или папой римским, – поддержал его Коля. – Не обижайся, план изощренный, на грани дозволенного.

– Время теперь, можно сказать, за все грани перешло, – рассуждал Коломиец. – Говорю сразу: на преступление тебя не толкаю, все будет в рамках закона.

В дверь постучали. Коломиец и Басаргин отскочили за портьеру, Коля открыл. Это был Тихон.

– Лукича… – начал он, давясь от рыданий. – Лукича убили и Платониду… На глазах мальчонки убили, гады…

Басаргин вышел из-за портьеры:

– Иди, Тихон. Нельзя тебе быть здесь, иди. В руках себя держи.

Тихон ушел.

Коломиец вздохнул:

– Брат его двоюродный этот Лукич. Жаль мужика. Нашенский был по всем статьям! Пойдем, Басаргин, нужно все выяснить.


Коля долго сидел в своей комнате и размышлял над предложением Коломийца. Что ж. Ему не раз приходилось убивать врагов-бандитов в открытых вооруженных схватках. Но теперь… «Маша у них, – думал Коля. – Разве они на моем месте раздумывали бы? Убили бы Машу без всяких-яких, при малейшем подозрении… И еще убьют, не дай бог! – Коля даже вздрогнул от такой мысли. – Ну нет. Нет, Кондратьев, никаких колебаний. Не я – так меня. А Серафим – бандит и трижды заслужил свою участь».

…Утром, когда Коля умывался, у колодца появился Тихон, повернул в сторону кладбища. Коля двинулся следом. Когда последние дома околицы скрылись за боярышником, пышно разросшимся среди могил, Тихон сказал:

– Думаешь, я тебя сюда так привел? – Он подошел к двум осевшим холмикам, провел по ним рукой. – Поговорить мы в любом месте могли бы… Это могилы твоих родителей, ты их искал, но не нашел. Вот, смотри.

Коля опустился на колени. Холмики были едва видны – давно осели, заросли высокой травой.

– Мне Коломиец настрого запретил тебе говорить, – голос Тихона дрожал. – Но я скажу, я для того тебе и показываю эти могилы. Серафим их убил, родителей твоих… Феденька дом поджег, а двери колом подпер. Серафим ему приказал.

– Я догадывался. – Коля встал. – Говори суть дела.

– Пусть у тебя рука каменной станет, – глухо сказал Тихон. – Читай… – Он протянул Коле лист бумаги. Это был приговор. За активную, доказанную свидетельскими показаниями борьбу против Советской власти, массовые убийства советских активистов, поджоги, бандитские налеты и грабежи коллегия Псковского ГПУ приговорила служителя культа Серафима Воздвиженского к высшей мере социальной защиты.

– Исполню, – Коля вернул приговор и хотел уйти, но Тихон остановил его.

– Лукича знаешь кто убил? Сам Серафим. – Тихон заплакал. – Детей наших крестил. Родителей отпевал. Тать, места ему на земле нет! – Тихон помолчал несколько мгновений, взял себя в руки и продолжал: – Они к нему в дом ночью ворвались… Всех выгнали на улицу. Главный был с завязанным лицом – сидел в седле, командовал. Велел Лукичу отходную молитву читать, а тот задиристый, плюнул ему в лицо. Ну, главарь и расстрелял его собственноручно. А Платонида главаря узнала: Серафим это был. – Тихон снова замолчал, потом добавил: – Так что ты не сумлевайся. – Он заморгал, сгоняя слезы, высморкался в огромный холщовый платок. – Твое дело правое. Исстари заведено: бешеную собаку убей без пощады!

Коля слушал Тихона и вспоминал свою встречу с Лукичом и Платонидой. Тогда – сами полуголодные – они радушно напоили его и Машу молоком. Лукич суетился около трактора, вел бесконечные разговоры о будущей артели. И вот их нет. Они прожили недолгую жизнь, прожили ее в голоде, холоде, бесконечных заботах о хлебе насущном, о полене дров, об одежонке. Потолок в избе – углом вниз. Пол в избе – углом вверх. Всегда больные, золотушные дети – теперь последний сын остался сиротой. Всегда горе, нужда, долгие зимние вечера, бесконечные, выматывающие душу ночи, когда нечем укрыться, а утром нечем разжечь печь. И вот теперь, когда пришли, наконец, иные времена и впереди, пусть далеко, но забрезжил рассвет и стало ясно, что стоит жить на земле, и счастье – это не поповские проповеди, а земля, которая принадлежит тебе и кормит вдосталь, платя добром за стертые руки, сбитые ноги и спину, которую к заходу солнца уже не разогнуть, – вот теперь, когда все стало так обнадеживающе хорошо, – бандитская пуля обрывает жизнь, а рассвет снова сменяет ночь, уже навсегда.

«Нет им пощады… И не должно быть, – подумал Коля. – Пусть получат полной мерой, ибо сказано справедливо: „какой мерой меряете – такой и вам отмерено будет“…»

* * *

– Как знаешь, – Коля повернулся, чтобы уйти. – Если потом начнутся провалы – я тебя предупредил, на меня не вали!

– Подожди, – Феденька разгладил записку, еще раз прочитал. – Тут сказано – в десять… Давай так: я пошлю тебя, ты посмотришь…

– А ты скажешь, что я все придумал? – спокойно возразил Коля. – Нет уж. Пойдешь со мной.

– Если ты, не дай господь, прав. – Феденька жалко сморщился и всхлипнул: – Я, Коляча, от разрыва сердца кончусь! Ты меня пожалей! Я Скуластого пошлю, лады?

– Твое дело. Веришь ему – посылай, – нехотя согласился Коля и удивился тому, как неожиданно совпала кличка бандита с тем прозвищем, которое он, Коля, дал ему при первой встрече. – И второго кого-никого пошлю, – оживился Феденька. – Если ты, не дай господь, не обмишулился, – вот и выйдет из вас троих трибунал! – Феденька захохотал. – Ну, уж вы сами там решайте. А в случае, если ты, не дай господь…

– Завел шарманку, – перебил Коля. – Как там маруха моя?

– Да ничего, – вздохнул Феденька. – Еще двоих приложила – ходють с опухшими харями. Зверь она у тебя, не любит людей.

– Если что – я из тебя, блаженный, кирпичей для храма наделаю, – пообещал Коля.

Феденька помахал рукой и скрылся в лесу.

Нужно было придумать, как выманить бандитов на встречу Серафима с Коломийцем.

И Коля придумал. На листе ученической тетради Коломиец по просьбе Коли написал: «Встретимся у вас в 10 вечера. Необходимо обсудить очередное задание. Обеспечьте сохранение интимности». Потом Коля скомкал записку и поджег. На обгорелом обрывке читалось следующее:

«…ретимся у вас в 10… обсудить очередное… сохранен…»

– Представлю записку Феденьке, – сказал Коля. – Я посмотрю, как он откажется это проверить.

– Согласен, – кивнул Коломиец. – Он не откажется. Будь начеку.

…Феденька бесновался, выходил из себя и каждые три секунды выдергивал из кобуры наган.

– Не верю! – вопил он истерично. – Это ты, Коляча, придумал! Да мало ли какая записка? Серафим? Отец? Нет!!!

Встреча была назначена на десять, и главной заботой Коли было сделать так, чтобы Серафим к этому времени никуда не ушел. Коля то и дело заглядывал в горницу, но все шло по плану – Серафим водрузил на нос очки и старательно шелестел страницами библии.

Без четверти десять Коля вышел во двор – его уже ждали Скуластый и Лысый, из руководства банды.

– Веди, – приказал Лысый.

– Из моей комнаты я в горницу дыры провертел, – сказал Коля. – Все видно и слышно. Занимайте места, я пойду ему скажу, что посланный приходил, Федя меня в лес зачем-то требует…

Все прошло гладко: Скуластый и Лысый уселись у наблюдательных отверстий, Серафим без малейших подозрений отпустил Колю. Пробило десять. Коля осторожно влез в окно своей комнаты и занял место рядом с гостями. Прошло еще пять минут. Внезапно с улицы осторожно постучали в ставень. Серафим удивленно выглянул:

– Кто там?

– Я, – послышался голос Коломийца. – Откройте, Черный.

Серафим покачнулся, схватился за сердце. Потом заметался по горнице. Коля торжествующе посмотрел на бандитов, те переглянулись в растерянности.

«Только бы он вошел, только бы он успел, пока Серафим не схватился за маузер. В комоде маузер, в верхнем ящике», – лихорадочно соображал Коля.

Коломиец вошел вовремя:

– Одни, как и условились?

Серафим хватал ртом воздух – он был настолько обескуражен, настолько не мог ничего сообразить, что Коля с радостью понял: первый раунд схватки выигран.

– Давайте сразу к делу, Черный, – продолжал между тем Коломпец. – Сообщение ваше мы получили, это гражданский ваш подвиг, мы считаем, что вы за него заслуживаете всяческой похвалы теперь и снисхождения в будущем. Если вы на самом деле сдадите нам вашу группу, мы гарантируем вам немедленный отъезд за границу, в любую страну по вашему желанию, и даже сохраним вам это, – Коломиец снял икону «Смоленской богоматери», вскрыл тайник и высыпал на скатерть содержимое.

Серафим застонал и повалился на стол лицом вниз. Он пытался что-то сказать, но у него ничего не получалось, он только мычал.

– Чтобы дать вам возможность легальной деятельности, церковь в Грели решено не закрывать, – сказал Коломиец.

– Ну, хватит! – пробормотал Лысый. – Тут и недоумку все ясно. – Он взвел курок нагана.

– Нет, – повернулся к нему Коля. – Нет, уважаемый. Поп не верил – мне. Мента пришить велел – мне. Жизнь под пули ставил – мою. А сам кто? Предатель, гнида, ссучившийся поп!

Коля выдернул из-за пояса кольт, с криком ворвался в горницу; он играл, ломал, что называется, комедию, но вдруг в какой-то момент подумал, что этот крик и искаженное лицо – это не комедия, а самая настоящая ненависть.

– Бей продажных! Бей!

У Серафима было узкое, белое, иконописное лицо. Он вяло прикрывал его обеими руками и что-то бормотал – неразборчиво и быстро. Коля выстрелил. Серафима отбросило к столу, он упал на него и остался лежать, раскинув черные рукава рясы, как крылья.

Коломиец рвал застежку кобуры. Она не поддавалась, и тогда Коломиец бросился навстречу Коле, и в этот момент Коля выстрелил второй раз. Коломиец закричал что-то и покатился в угол избы. Коля сгреб драгоценности в карман:

– Керосин тащите, он в коридоре! Торопись, фраера…

Лысый и Скуластый послушно приволокли бидон с керосином. Лысый посмотрел на Серафима, потом ногой перевернул Коломийца:

– Знакомый… Да никак это… – он восторженно взглянул на Колю и взмахнул пухлыми ручками: – Это же сам… Коломиец! Ге-пе-ушник! Н-да, молодой человек… Далеко пойдете, это я, бывший жандарм, вам говорю. И бывший офицер контрразведки. Позвольте руку пожать…

– После! – уже спокойнее сказал Коля. – Чего ждете? Поливайте керосином и айда отседова!

Выплеснули керосин. Скуластый чиркнул обломком напильника по кремню, раздул фитиль и швырнул его на пол. С ревом взвилось пламя.

– Рвем когти! – крикнул Коля.

Побежали к лесу. Коля все время оглядывался и думал: «Только бы он выскочил… Только бы ничего с ним не случилось…» Опасения эти были далеко не напрасны. Сильный и ловкий Коломиец успел выпрыгнуть в окно в тот самый момент, когда Коля и бандиты покинули избу Серафима, и едва сумел погасить загоревшуюся одежду.

На опушке Коля оглянулся в последний раз. Дом священника скрыло яркое пламя с черной шапкой густого дыма, порыв ветра донес яростный звон колокола.

– Ну, все. – Скуластый отер пот со лба и устало опустился на траву.

– Позвольте еще раз, от всей души, – сказал Лысый и с чувством пожал Коле руку.

А Коля мысленно в это время был далеко. Казалось ему, что видит он сыплющие искрами бревна родного дома и жалкий, обгоревший комочек около собачьей будки – все, что осталось от верного пса, и белый-белый холст, которым было накрыто нечто очень страшное и непонятное. «Родители твои», – будто говорит ему кто-то в спину. «Нет, – про себя отвечает Коля. – Там, под этим холстом? Нет…»

Черная стена дыма встала над тем местом, где был поповский дом.

– Какой мерою меряете, такой и вам отмерено будет, – тихо сказал Коля. – Пошли.

В бандитском лагере Коля первым делом попросил собрать главарей банды, а когда все чинно расселись за дощатым столом в избушке лесника, высыпал на столешницу клад Серафима. Несколько камней и монет упали на земляной пол, и все, кроме Феденьки, бросились их поднимать. Феденька молча выслушал восторженно-красочный, с мелкими подробностями рассказ Лысого и долго молчал. Коля то и дело ловил на себе его цепкий, изучающий взгляд.

– Вели привести мою маруху, – Коля с усилием выговорил последнее слово.

Феденька кивнул, через минуту в дверь избушки вошла Маша. Коля испугался, что она не выдержит, бросится к нему и заплачет, но Маша остановилась на пороге и, глядя куда-то в сторону, спросила:

– Ну чего? Доказал портяночникам, почем что?

– Доказал, – кивнул Феденька. – Идите, милуйтесь… Заслужили. Два слова только. Выйди пока.

Маша вышла.

– Я понимаю, Коляча, какая глупость получается. Набей мне морду, я разрешаю. Но я кишками чувствую – есть во всем этом деле тухлятина. Прости, если не так сказал. Ты нынче – герой. Всех нас спас.

– Ты что же, – вдруг вступил в разговор Скуластый. – Сомневаешься? В ком! В ём? Гад ты ползучий. Не в ём! В нас, выходит дело… Слышь, Лысый… Скажи ему!

– В самом деле, – откликнулся Лысый. – Ты же не подозреваешь нас в сговоре с твоим приятелем? Все видели собственными глазами, слышали собственными ушами…

– Ты вот что, – сказал Скуластый. – Подозрения свои при себе держи. Еще раз его… – он кивнул в сторону Коли, – обидишь: видит бог, я тебя на тот свет отправлю.

– Ладно, – кивнул Феденька. – Давайте только Никодима спросим, так, для политесу. Он как-никак член нашего штаба, неловко без него. Я послал за ним.

Сели за стол. Коля закрыл глаза и сделал вид, что задремал от усталости. «Никодим… – вспоминал он. – Тот, на мужика похожий, молчаливый. Помнится, он еще сомневался при первой встрече в избушке, стоит ли Коле платить золотом за помощь бандитам. А зачем Феденьке нужен его совет? Затевает что-то Феденька».

Влетела Маша, зло крикнула с порога:

– Ну, хватит лясы точить! Отдай мне моего мужика, и баста! – Она села на лавку у стены, всем своим видом давая понять, что больше не уйдет.

Вошел Никодим. Не здороваясь, уселся к столу, навалившись на него всем телом.

– Ты все знаешь, Никодимушка, – сладким голосом пропел Феденька. – Вот твоего совета просим – как быть?

Никодим тяжело посмотрел на Лысого:

– Вам, сударь, стыдно. Жандарм, контрразведчик, а глупый! Не почуяли во всей этой оказии руки ГПУ!

Коля вскочил, схватился за кольт.

– Не рыпайся, петушок, – тихо сказал Никодим. – За стеной мои люди. Сиди тихо. Я не утверждаю, что ты агент ГПУ. Я это пока предполагаю. То, что случилось со священником, – это вполне может быть комбинацией органов. Надо проверить. Решим так: тебя и твою бабу запрем, все расследуем, тогда и высветлится.

Коля переглянулся с Машей. Она ответила на его взгляд взглядом, полным ужаса и тоски. «У нее сейчас сдадут нервы, и тогда провал неминуем, – пронеслось в голове у Коли. – Надо что-то предпринять сию же секунду».

Он посмотрел на Лысого, потом на Скуластого. Лысый едва заметно пожал плечами, а Скуластый подмигнул, косясь на свою кобуру с наганом. И тогда Коля решился.

– Запирайте, – сказал он покорно. – Воля ваша, только обидно. – Коля продолжал сидеть. Фраза отвлекла внимание Никодима и Феденьки, и Коля успел выдернуть из-за ремня кольт. Он стрелял от бедра, сквозь доски стола. Пули шли снизу вверх, выбивая щепки из столешницы. Феденька даже не успел схватиться за свой маузер, а Никодим успел, но так и упал – с наганом в руке.

Ворвались люди Никодима.

– Тихо! – яростно крикнул Лысый. – Назад, паскуды! Вся головка нашего отряда продалась ГПУ! Час назад мы казнили попа, а сейчас – его сообщников! Если у вас мозги, а не каша, – не дурите!

Шли секунды, и было неясно, как поступят бандиты. Наконец, кто-то сказал:

– Начальство всегда продает – рано или поздно. Должность у них такая, братва… Я верю.

– Ладно, верим, – загалдели бандиты. – Решайте, чего делать будем.

– Молчать! – крикнул Коля. Инициатива бесповоротно перешла к нему. – Как я говорил? Собраться всем вместе и ударить! Посылайте делегатов к паханам! Времени нет! Если поп успел выдать – нам и так и так хана! Торопиться надо! Может, мы еще и погуляем напоследок.

Бандиты ответили дружным ревом.

…Вышли за черту бандитской стоянки. Маша прислонилась к шероховатому стволу березы, бессильно опустила руки.

– Маша… – сказал Коля. – Маша…

– Помолчим, Коля. – Она глубоко вздохнула. – Давай помолчим.

Из лагеря доносились пьяные выкрики, ударил выстрел.

– Скоро все кончится, Маша. Потерпи.

– Каждый раз, когда мы расстаемся, мне кажется, я вижу тебя в последний раз, – сказала она. – Нам нужно уходить отсюда. Немедленно.

Коля покачал головой:

– Я взял на себя слишком много. Уйти мне нельзя, это сорвет операцию. Теперь фактически я во главе этих сволочей – ты сама видела. Сделаем так: я напишу записку Басаргину и пошлю кого-нибудь из них на связь. Ты – проводишь. Не спорь – тебе оставаться здесь больше нельзя. У тебя могут сдать нервы. Не спорь, Маша. Ты свое дело сделала, и скажу тебе прямо: дай бог любому из нас так его сделать.

– О какой связи ты говоришь? – удивилась Маша. – Какая связь может быть у Басаргина с ними? – Она кивнула в сторону лагеря.

– Мы подготовили отряд, нечто вроде ЧОНа. Этот отряд – как бы мои сообщники. Бандиты. Посланный приведет его на встречу главарей, и мы одним ударом покончим со всеми.

– На этот раз ты действительно рискуешь, – сказала Маша. – Можно я останусь?

– Нет, – жестко ответил Коля. – Ты сделаешь, как я сказал. А что касается риска… Это моя профессия, ты знаешь…

* * *

К следующему вечеру, предупрежденные гонцами, главари «повстанческих групп», как их громко именовал Лысый, должны были собраться в избушке лесника. Вместе с Машей решили поехать и Скуластый с Лысым. Коля пытался их отговорить – понимал, что даже случайная встреча бандитов с Басаргиным или Коломийцем может свести на нет все усилия уголовного розыска, но не смог этого сделать и только успел предупредить Машу: в избе Тихона следует проявить особую осторожность, сделать все, чтобы Лысый и Скуластый не столкнулись с Коломийцем или Басаргиным.

Маша в сопровождении Лысого и Скуластого в Грель отправилась верхом и добралась только поздно вечером. Около избы Тихона Маша спрыгнула с коня и предложила бандитам подождать. Лысый и Скуластый переглянулись.

– Дело тонкое, важное, – усмехнулся Лысый. – Не женское, одним словом. Вы, Мария Ивановна, нас представьте, а уж дальше мы, с вашего позволения, сами.

– Не спорь, – Скуластый положил ей руку на плечо. – Будет, как он сказал. Идите. Я подержу лошадей.

В ту минуту, когда Маша и Лысый остановились у порога, Коломиец собрался уходить – с минуты на минуту должны были прибыть на помощь сотрудники из Пскова, их надо было встретить, ввести в курс дела, разместить.

В дверь постучали. Коломиец ушел за занавеску, кивнул Тихону:

– Открывай.

Коломиец был в напряжении, нервничал и поэтому допустил ошибку: он не учел, что керосиновая лампа, которая освещала избу, стоит именно за занавеской таким образом, что любая тень отбрасывается на эту занавеску, словно на экран.

Лысый вошел и сразу же увидел: на другой половине избы сидит еще один человек. Увидела это и Маша. Тихон тоже заметил тень Коломийца на занавеске, но было уже поздно, и, сдерживая внезапно подступившую дрожь, он сказал:

– С чем пожаловали?

– Мир дому сему, – улыбнулся Лысый. – Я из лесу, по известному вам делу, она подтвердит.

– Вот мандат, верьте ему. – Маша протянула записку Коли.

Тихон прочитал, кивнул:

– Верим. Говори, что к чему?

– Извините. – Лысый спокойно подошел к занавеске, раздвинул ее. Увидев Коломийца, узнал его сразу и все понял. В отличие от уполномоченного ГПУ, Лысый всю свою жизнь посвятил политическому сыску и пополнил «образование» в контрразведке. Лесная жизнь приучила его сдерживать любые эмоции, не обнаруживать своих истинных чувств в самых невероятных ситуациях. Поэтому, мельком и внешне равнодушно взглянув на Коломийца, Лысый сказал:

– Извините, если помешал. Темновато было. Так вот: я проведу ваших людей в лес. Вы готовы?

– Отряд на месте, можем ехать, – сказал Коломиец. Вначале он испугался, но, убедившись, что бандит на его присутствие не среагировал, – успокоился.

– Я пойду у коней подпруги подтяну, – Лысый направился к дверям.

Маша стояла в тени, в углу. Лысый не мог видеть выражения ее лица, зато Маша видела бандита очень хорошо. Лысый шел к двери, на его лице была такая неуемная, такая жгучая ненависть, что Маша едва не закричала. «Он догадался, – в ужасе думала она. – Он обо всем догадался».

Коломиец заметил беспокойство Маши. Чутье опытного оперативника подсказало ему: что-то здесь не так.

– Подожди! – крикнул он Лысому.

Тот остановился у порога.

– Я хочу представить тебя нашему командиру, – сказал Коломиец. – Но к нему не положено входить с оружием. Дай твой револьвер.

Лысый молча кивнул и начал медленно вытаскивать из кобуры малый маузер. Маша стояла рядом с ним – чуть сзади и сбоку. В тот момент, когда Лысый вытащил пистолет и протянул его Коломийцу – дулом вперед, – Маша инстинктивно шагнула к бандиту.

– Командиру представить хочешь? – переспросил Лысый. – А почему ты живой, Коломиец? – он выстрелил, но мгновением раньше Маша изо всех сил ударила его по руке и маузер с грохотом упал на пол. На Лысого навалились все вчетвером, но он вырвался, прыгнул на крыльцо:

– Стреляй, чего ждешь! Засада!

Из темноты ярко сверкнуло пламя – раз, другой, третий. Скуластый прикрывал отход. Бил раскладной маузер, пули с шипением застревали в толстых бревнах избы. Басаргин и Коломиец ответили. Маузер смолк.

– Готов… – Басаргин перевернул убитого ногой и вложил наган в кобуру. – А второй утек, трясця его матери!

– Утек… – Коломиец в бессильной ярости стукнул кулаком по стояку крыльца. – А что теперь с Кондратьевым будет? Ты об этом… – он натолкнулся на отчаянный Машин взгляд и смолк.

– Я на оперпункт, – тихо сказал Басаргин. – Там уже должны быть все наши. Может, и успеем, как считаешь?

– Давай… – Коломиец поставил ногу в стремя, тяжело поднялся в седло. – Попробую догнать.

Он дал коню шенкелей и растаял в темноте.

– Срежь по Заячьей балке! – крикнул вслед Басаргин и посмотрел на Машу. – Он догонит… – Басаргин отвел глаза, ложь была слишком очевидной…

Коломиец воспользовался советом Басаргина и срезал несколько километров по Заячьей балке. Но Лысый имел значительное преимущество во времени, и когда Коломиец миновал распадок и под копытами снова пружинисто забил хорошо утоптанный проселок, – было уже поздно: Лысый пылил на версту впереди.

Коломиец дал коню шенкелей и сократил расстояние до полуверсты, но и Лысый пришпорил своего коня и снова оторвался от Коломийца. Уполномоченный выдернул из деревянной кобуры маузер. Прицельная планка была рассчитана на 1200 метров, и дальность полета пули примерно соответствовала этому расстоянию, но для меткого выстрела требовался упор. «Бесполезно, – подумал Коломиец и вложил маузер в кобуру. – Мне его не догнать. Ни за что не догнать. И это значит, что через полчаса Кондратьев будет расстрелян, бандиты покинут лагерь, и встреча главарей не состоится. И снова начнутся поджоги, погромы, выстрелы из-за угла. Снова будут голосить бабы, снова будет гореть хлеб, и отравленные коровы будут кричать от дикой боли – надсадно и страшно…»

Не щадя коня, Коломиец изо всех сил ударил его шенкелями, пожалев – уже в который раз, что нет на нем шпор и нет при нем друзей по эскадрону, и не атака теперь на окопы деникинцев, а безнадежная скачка по лесу.

Делая последние предсмертные скачки, лошадь Коломийца выиграла еще полуверсту и остановилась, дрожа. Прежде чем она упала, Коломиец успел спрыгнуть и, с ходу растянувшись в пыли, поднял маузер. Маленький всадник плясал на кончике мушки – так далеко и так безнадежно, что Коломиец в отчаянии закричал и начал нажимать на спусковой крючок резко и зло. Маузер враз выплеснул все свои десять зарядов, а Лысый исчез, словно его никогда и не было – только пыльное облако постояло еще несколько мгновений на повороте дороги, а потом растаяло и оно.

* * *

Коля спокойно сидел в избушке лесника. Он был один. Он не сомневался в успехе – оставалось только терпеливо ждать.

А Лысый мчался к лагерю. Он уже слышал условную перекличку бандитских часовых – крик кукушки, он уже чуял запах варева – наверное, убили кабана, он думал о том, как всего через несколько минут он выпустит всю обойму в ненавистную харю этого большевистского комиссара, этого гепеушника, этого негодяя, который сумел так ловко втереться в доверие и обмануть – что там лесных мужиков с их куриными мозгами, – его, человека, который десять лет служил в охранном отделении в Москве и всю гражданскую успешно плел сети в контрразведке одного из врангелевских подразделений.

«Что ни говори, они чему-то научились, – горько подумал Лысый. – И тем, кто примет эстафету от нас, будет еще труднее. А будет ли эта эстафета? – внезапно подумал он. – Чего заблуждаться? Все равно у любой веревочки есть конец, и, похоже, этот конец уже виден…»

У въезда в лагерь он назвал пароль и уже совсем было решил самолично рассчитаться с Колей, но в последний момент передумал. «Может быть, стоит попытаться выжать из него план? – думал Лысый. – Конечно, он – большевик, я их знаю, не одного отправил на луну. Он наверняка ничего не скажет, но ведь всякое может быть. Боль – очень сильное средство».

Уже на самом пороге избушки он снова подумал о том, что ГПУ и милиция наверняка знают от Коли точные координаты лагеря, и раз операция сорвана – чекисты и сотрудники УГРО вот-вот будут здесь, но жажда мести пересилила. Лысый вошел в избушку, с порога крикнул:

– Руки на затылок! И не вздумай шутить, – он упер дуло браунинга Коле в грудь и добавил: – Ты владеешь приемами, я – тоже. Не рыпайся. Я успею выстрелить раньше. Ко мне! – закричал он.

Вбежали бандиты.

– Свяжите его!

Коле завели руки назад и скрутили. От боли помутилось в глазах. «Еще вчера они кричали мне „ура“, – думал Коля, – они мне верили больше, чем богу. Сегодня – послушно вяжут и убьют не задумываясь».

– Мужики, – сказал Коля. – Как же так? Я же свой в доску!

– Нам все едино, – отозвался один из бандитов. – Скорее бы к одному концу.

И Коля понял, что у этих людей, уставших от бесконечного страха, не может быть убеждений и им действительно все равно – кому подчиняться и что делать, лишь бы еще на мгновение продлить привычное ощущение безнаказанности, еще на секунду окунуться в кровавое забытье насилия и не задумываться, только не задумываться ни о чем, потому что раздумье ведет к петле.

– Времени – в обрез, – сказал Лысый. – Расскажи, кто еще тебе помогает, и ты легко умрешь. Лег-ко! – подчеркнул он. – Потому что если через пять минут ты не назовешь своих сообщников, я прикажу нарезать ремней – сначала из твоей спины, а потом – из живота. И ты будешь кричать от боли, ты станешь седым, будешь молить о смерти, как о глотке воды. Говори.

– Есть люди, – кивнул Коля. – Ты только не вздрагивай, они стоят за твоей спиной.

Лысый оглянулся, придвинулся вплотную к Коле:

– Не надо, Коляча, или как тебя там. Время шуток уже прошло. Свертывайте лагерь, мы уходим немедленно, – приказал он бандитам и добавил: – У тебя осталось пятнадцать минут – ровно столько, сколько нам нужно, чтобы уйти отсюда.


Коломиец шел по следам Лысого. Пригодилась служба в Буденновской коннице, умение безошибочно читать отпечатки лошадиных копыт. Коломиец понимал, что его затея безнадежна. В лагере триста вооруженных до зубов бандитов. У него – маузер без единого патрона. Лагерь тщательно охраняется. Он не знает даже пароля. Конечно же, Басаргин приведет отряд, и от банды останется одно воспоминание, но это уже никак не повлияет на судьбу Кондратьева: он будет мертв. Как попасть в лагерь? Как выручить Кондратьева? – в сотый раз задавал себе Коломиец этот вопрос и не находил ответа.

Где-то неподалеку заржала лошадь, лязгнул затвор винтовки. Коломиец умерил шаг, пошел осторожнее. В кустах прямо перед собой он увидел бандитский секрет: два парня, вооруженные винтовками, притаились всего в нескольких метрах…

Ему ничего не стоило подкрасться к ним, попытаться обезоружить или убить. А что потом? Допустим, он сумеет пройти по территории лагеря и не привлечет к себе внимания. Допустим даже, что ему удастся обнаружить Колю и прийти к нему на помощь. Сколько они продержатся вдвоем? Пять минут? Десять? Конец все равно неминуем… А еще через полчаса, когда придет отряд, начнется тяжелейший бой и десятки красноармейцев и милиционеров сложат здесь свои головы только потому, что он, Коломиец, оказался неумелым, не смог перехитрить противника, не смог найти точное решение, которое привело бы к максимально бескровной победе.

Часовые лежали в трех метрах перед ним. Ни о чем не догадываясь, положив головы на стволы изготовленных к бою винтовок, они лениво переругивались. И Коломиец решился. Он вышел из кустов, негромко сказал:

– Спокойно, не стрелять!

Бандиты вытаращили глаза, не в силах опомниться от неожиданности, и, не давая им прийти в себя, Коломиец продолжал:

– Я – уполномоченный Объединенного Госполитуправления Алексей Коломиец. Проводите меня в лагерь. Можете не опасаться, я один, а мое оружие… – он отшвырнул маузер далеко в сторону. – Вот.

Бандиты переглянулись.

– Шлепнуть его к чертовой матери, – с испугом сказал один.

Коломиец замер. Сейчас он целиком и полностью был во власти этих людей. Если они решат его убить – помешать этому он не сможет. «Неужели я неправильно рассчитал? – подумал он. – Неужели ошибка, смерть?»

Второй бандит, помоложе, смерил Коломийца с головы до ног и неожиданно сказал:

– А я, допустим, Николай Второй… Чем докажешь?

– Глядите. – Коломиец бросил им служебное удостоверение.

– Точно, – сказал второй. – Он из ЧК. Отведем его?

– Шлепнем, – с тоской повторил первый.

– Ведите меня в лагерь, – настаивал Коломиец. – Есть разговор.

– Руки на затылок! – скомандовал молодой. – Вперед, шагом марш!

Они шли по лагерю, и с каждым мгновением их окружало все больше и больше людей. Лагерь загудел, как растревоженный улей, послышались выкрики:

– Гепеушник это! Смерть кровопийце! За ноги его! На сосну!

Коломиец остановился:

– Чего орете? Я один, без оружия! Стыдно так трусить, мужики!

– Убить его немедленно! – сквозь толпу протиснулся Лысый. – Отведите и расстреляйте, – приказал он. – Вместе с тем оборотнем.

– Первое! – крикнул Коломиец. – Дайте сказать, убить нас вы еще успеете, потому что до подхода частей ОГПУ и милиции осталось, – он посмотрел на часы, – минут двадцать-тридцать. Я требую, – повысил он голос, – чтобы вы меня выслушали, а потом поступайте, как знаете… Отберите оружие у этого плешивого: у него нервы слабы…

Лысый схватился за наган, но его обезоружили.

Коломиец продолжал:

– Мужики! Вы сеяли хлеб и лен, занимались мирным трудом! Зачем вы поддались на агитацию врагов народа? Что общего у вас с кулачьем, которое обожралось и опилось вашей же кровью? Большинство из вас втайне мечтает вернуться в свои избы и жить мирно, забыв о кровавом прошлом! Я даю вам слово сотрудника ГПУ и большевика, что те из вас, кто не запятнал себя кровью активистов, погромами и поджогами, чьи проступки перед Советской властью не носят характера особо опасного преступления, – те получат полное прощение, а всем остальным в случае добровольной сдачи будет оказано судом максимально возможное снисхождение!

Кто-то выстрелил.

– Вы можете меня убить, – негромко сказал Коломиец, – но я не боюсь вас! Я прошу внять голосу разума, прислушаться к моим словам! Земля стоит без хозяев, разрушаются дома, вас ждет работа для собственного блага! Не верьте провокаторам, которые льют грязь на политику Советской власти! У нас не было и нет других целей, кроме одной: всему народу дать зажиточную, счастливую жизнь! – Коломиец вытер пот со лба и замолчал.

Молчали и бандиты. Лысый попытался вырваться из рук своих подчиненных, но его держали крепко.

– Пока вы чешете языки, – яростно выкрикнул он, – ГПУ окружает нас! А потом просите пощады, – насмешливо улыбнулся он. – Вас пощадят. Каждому будет по девять граммов пощады!

– Он верно говорит! – не давая никому опомниться, крикнул Коломиец. – Кроме одного: пощады не будет ему, а в остальном мое слово – закон! Мужики! Сдавай оружие!

Свалка и стрельба, которые вспыхнули в двух-трех местах, уже ничего не могли изменить. Гора винтовок, обрезов, наганов росла с каждой секундой. Через несколько минут привели Колю. Коломиец сам развязал его и обнял. Оба молчали, потому что бывают минуты, когда слова совсем не нужны.

Через тридцать минут, как и предполагал Коломиец, подоспел Басаргин с отрядом.


На станцию Колю и Машу снова вызвался везти Басаргин. Перед отъездом пришел Тихон, привел пацана – сына Лукича.

– Мне путевку дали, – сказал Тихон. – В детский приют. Для него. Я бы его себе взял, да надолго в больницу ложусь, гложет меня хворь. Довезете? До Пскова.

– Довезем, – Коля посмотрел на Машу. Она без слов поняла его:

– До Питера довезем. Как тебя звать?

– Генка, – отозвался мальчишка.

– Будешь жить в Ленинграде, на реке Фонтанке, – улыбнулся Коля. – Учиться пойдешь…

– Пойду, – кивнул Генка.

– Ну и поехали, – Коля пожал руку Тихону и вдруг увидел Коломийца. Тот что-то кричал и махал рукой.

– Слушай, – Коломиец запыхался и несколько мгновений не мог говорить. – Только что я связывался с Псковом. Они все знают, уведомили твое начальство в Ленинграде. Слушай, Кондратьев, здесь твои родные места, ей-богу, оставайся! Будешь нашим уполномоченным по всему району! ГПУ нужны талантливые кадры!

– Хватит для ГПУ и тебя, – пошутил Коля. – Уголовный розыск тоже, знаешь, нельзя оголять. Приезжай к нам в Ленинград, и я тебе гаран… – он беспомощно оглянулся на жену. – Как это?

– Гарантирую, – улыбнулась Маша.

– Во! – Коля кивнул. – Почетное и боевое место в нашем аппарате. Нам такие ребята, как ты, – ох, как нужны!

И поняв, что серьезный разговор все равно обратился в шутку, оба рассмеялись.

…Телега мягко переваливалась на ухабах проселка. Коля смотрел на жену, на Генку и думал о том, что те десять лет, которые прошли со дня его отъезда из Грели, – прожиты недаром, и пусть они были подчас невозможно трудными, другой жизни Коля уже не мыслил, ибо ощутил всем сердцем, что именно в этих трудностях, в этой вечной, ни на секунду не ослабевающей борьбе, наверное, и заключено лично его, Коли Кондратьева, счастье.

Глава пятая Шесть дней

Риск все-таки есть и всегда будет в нашей работе, и мы всегда ходим, так сказать, накрытые крылом смерти. Наша служба все та же, и мы постоянно находимся на боевом фронте…

Из записок генерала Кондратьева

В конце января 1934 года Кондратьева вызвали в Москву. За долголетнюю, безупречную работу в Ленинградском уголовном розыске начальник Главного управления милиции наградил его серебряными часами с дарственной надписью. Но когда Коля явился за получением награды – начальника не оказалось, он был на докладе в СНК, и Колю принял заместитель.

Кондратьев вошел в кабинет и с порога начал рапортовать, но заместитель прервал его:

– А ты изменился, браток, – сказал он, сдерживая волнение. – Глаза светлые, нос прямой – это, положим, осталось. А вот волосы – густые, русые были. А сколько теперь седины.

– Товарищ Трепанов! – ахнул Коля. – Да это не вы, не верю!

– Я, Коля, я, – вздохнул Трепанов. – Я вон в одном журнале прочитал, что у Форда трехлетний пудель седым стал – его хозяин один раз чем-то огорчил. А нас с тобой огорчали гораздо чаще. Но ничего. Самое тяжелое, браток, вроде бы и позади. Теперь можно сказать твердо – профессиональную преступность мы подорвали. Больше ей головы не поднять.

– Не поднять, – согласился Коля. – А как живут Никифоров, Афиноген? Я завтра утром уеду, хотел бы их повидать.

– Никифоров работает здесь, начальник отдела, – улыбнулся Трепанов, – Афиноген… – Он вздохнул и отвел глаза в сторону. – Убили его, Коля. В тридцатом на Якиманке брали заезжего «гастролера», завязалась перестрелка. Ну и… – Трепанов махнул рукой. – Похоронили на Ваганьковском, оркестр армейский был, народу – тьма. Двадцать восемь лет ему было. Он ведь так и не женился, Коля. Очень уж он Машу твою любил – это факт, я знаю.

Коля оторопело покачал головой.

– Ты ей скажи об этом, – кивнул Трепанов. – Я считаю, – теперь не только можно, а нужно… В память о нем… Ну ладно. Как твои дела?

– В двадцать девятом в Грели подобрали мы мальчишку, – сказал Коля. – Генкой звать. Отец и мать у него активистами были, их кулаки убили. Воспитываем. Двенадцать лет ему, в пятый класс ходит. Ну, Сергеев завотделом в обкоме, знаете, наверное. Бушмакин – у нас… А мне тридцать три исполнилось. Возраст уже. По ночам снюсь сам себе молодым, и вы все, кто рядом был, – тоже совсем молодые. Какое святое время уходит, товарищ Трепанов. Никогда оно больше не повторится.

– Почему ты так говоришь? – неуверенно произнес Трепанов. – Ты еще мальчишка, вся жизнь впереди. А время… Оно, брат, у каждого поколения свое. – Трепанов открыл сейф, вручил Коле часы и грамоту: – Владей, заслужил. – Посмотрел на стенные часы и добавил: – Сейчас на съезде утреннее заседание началось, у меня есть пригласительный. Держи!

…Семнадцатый съезд проходил в Кремле, в Свердловском зале Большого Кремлевского дворца. Сотрудник ГПУ проверил у Коли документы и пропустил в зал. Выступала женщина – Коля был слишком далеко, чтобы рассмотреть ее как следует, но голос ее, усиленный микрофонами, был слышен хорошо.

– Живем неплохо, – говорила делегатка. – Купила я себе гардероб, дубовый стол, три железных кровати, шифоньерку, швейную машину, трюмо даже у меня есть, есть радио и телефон. Моя жизнь совершенно переменилась. Живу теперь по-новому, по-советски, читаю газеты.

Коля вспомнил избу Лукича. Пол – углом вверх. Потолок – углом вниз. У полуразвалившейся печи – куча тряпья. То, о чем рассказывала сейчас эта женщина, было удивительным, невероятным достижением! Это достижение не могло померкнуть даже рядом с Днепрогэсом и Беломоро-Балтийским каналом. «Нет, – подумал Коля, – прекрасное время! Великое! Люди начинают жить хорошо, а это, в конечном счете, самое главное!»

Спустя два часа по дороге в гостиницу он снова и снова вспоминал рассказ делегатки и с гордостью и радостью думал о том, что в ее счастье, в счастье многих, которое пришло так трудно, добыто такой дорогой ценой, есть частичка и его, Колиного, труда, труда его товарищей. Денисова и Гриценко, погибших от пуль Кутькова; Гриши, Никиты и Васи, которых убил Пантелеев; Афиногена и сотен других, никому не известных милиционеров и работников, в любую секунду готовых загородить от вражеской пули, прийти на помощь попавшему в беду. «Будущим поколениям, – думал Коля, – возможно, все это покажется не слишком значительным – железные кровати, шифоньеры, репродукторы. В будущем, наверное, будет совсем иной отсчет ценности материальных благ. Но духовной красоте тех, кто, имея совсем мало, думал о многом и многое делал – вот этому в будущем, наверное, еще не раз позавидуют».


Поезд пришел в четыре часа дня. Перрон завалило снегом выше колен, вдоль матово поблескивающих рельсов порывистый ветер гнал вечный вокзальный мусор – обрывки бумаг, шелуху от яиц и шкурки от воблы. Коля вышел из вагона и сразу же увидел Витьку. Тот бросился к нему.

– Дома все хорошо. На Невском машиностроительном – несчастье. Бушмакин и мать сейчас в обкоме, докладывают. – Витька хотел взять чемодан, но Коля не отдал.

– Машина где?

– На площади. Домой заедете или прямо на Дворцовую?

– На завод, – сказал Коля. – По дороге расскажешь.

Сели в старенький «фордик» управления. Водитель покосился на Колю:

– Поздравляю с наградой, товарищ начальник! Как поедем? Со свистом?

Водитель потянул поводок сирены и, забирая от тротуара резко влево, выехал на Невский. Ехали быстро – километров под восемьдесят. Редкие автомобили прижимались ближе к тротуару, их водители провожали машину УГРО тревожными взглядами.

– Рассказывай, – попросил Коля.

И Витька рассказал. Всего лишь два часа назад рабочий бригады сварщиков Невского машиностроительного завода Вовка Анохин, бухгалтер Ровский и десяток других рабочих и служащих, не дождавшись, пока кассир Тихоныч откроет кассу, по общему решению выломали дверь. То, что они увидели, было страшным. Тихоныч, младший кассир Евстигнеев и два охранника из заводского караула лежали на полу. Все четверо были мертвы. У всех имелись следы пулевых ранений. Деньги – семьсот тысяч рублей – исчезли.

– Место происшествия осмотрено, составлен протокол, – сказал Витька. – Все сфотографировано, трупы отправлены в морг, результаты вскрытия будут известны вечером. Спецаппарат и доверенных лиц мы проинструктировали.

– Свидетели? – Коля наклонился к водителю. – Поторопись.

Взвыла сирена, автомобиль резко прибавил ход.

– Начали допрашивать, – ответил Витька. – Вы подключитесь?

Кондратьев молча кивнул.

Въехали на территорию завода. Это было старинное петербургское предприятие, в свое время принадлежавшее знаменитому Ивану Пермитину, тому самому, который, получив заказ на поставку котлов для строящихся военных кораблей, проворовался и очень подвел не только себя, но и своего благодетеля – графа Витте. Говорили, что «дело Пермитина» в немалой степени способствовало преждевременной отставке некогда всесильного министра.

Подъехали к дому, в котором помещалась касса. Его специально для этой цели выстроил еще дед Пермитина – дом стоял особняком. На первом этаже – вход с торца – помещалась бухгалтерия и расчетная часть. На втором – отдельный вход сбоку – находилась касса: небольшая с зарешеченным окном комната, к которой вели коридор и двухметровая лестница.

Приехал Сергеев, с ним Бушмакин и Маруська. Сергеев молча все осмотрел, спросил угрюмо:

– Что, Бушмакин? Есть надежда?

– Есть уверенность, – спокойно сказал Бушмакин. – Весь вопрос в сроках.

– Поговорим, – бросил Сергеев и направился к заводоуправлению. Там уже собрались рабочие и служащие, – две с лишним тысячи человек пришли из утренней и из вечерней смены. Все стояли молча, плотной стеной.

– Случилась беда, – начал Сергеев. – Враги народа убили ни в чем не повинных людей, украли деньги. Ваши кровью и потом заработанные деньги, товарищи. Обком партии и руководство завода прекрасно понимают – без денег не купишь продуктов и, значит, ваши семьи, ваши дети останутся голодными. Нет, товарищи, не останутся! Не старое время! Но ситуация тем не менее грозная: с деньгами в стране сейчас трудно. Мы не можем их взять на другом предприятии и отдать вам, а финансовых резервов в Ленинграде в данный момент нет.

– Что же нам, помирать? – раздался голос из толпы.

Рабочие зашумели. Сергеев поднял руку:

– Те, кто совершил это черное дело, рассчитывали, что вызовут ваше недовольство и сорвут выполнение срочного заказа для кораблей красного флота!

– Не сорвут! Не будет этого! – закричали в толпе.

– За бесплатно пусть партенные работают, – заорал кто-то. – Они идейные! А я, к примеру, жрать хочу!

– Мы рассчитываем на вашу революционную сознательность, товарищи, – не обращая внимания на выкрик, сказал Сергеев. – Мы уверены: рабочие-ленинградцы выполнят свой долг!

Рядом с Сергеевым встал чубатый парень в кожаной шоферской кепке.

– Агитировать нас не надо! – крикнул он. – Все мы будем работать, как положено! Кому совсем туго – найдете денег? Ну хоть на два дня?

– Всем выдадут на шесть дней! – крикнул Сергеев. – В течение шести дней уголовный розыск отыщет и деньги и виновных!

– Все! – парень широко улыбнулся, взмахнул кепкой. – Давай по цехам, братва! Слово товарища Сергеева – закон!

– Твоя-то как фамилия? – улыбнулся Сергеев.

– Анохины мы… – смутился парень. – Вовкой зовут.

– Спасибо за доверие, Вовка. – Сергеев пожал ему руку. – Иди работай, ты правильно сказал: слово большевика – закон! – Сергеев подошел к Бушмакину и Коле:

– Вот и решен вопрос о сроках. Шесть дней, только шесть дней.

* * *

– Как было? – повторил Анохин вопрос Коли. – Ну, шел политчас. Бригадир говорит: иди, Анохин, узнай в кассе, не будет ли после обеда получки? Я говорю: а как уйти? Неудобно! Да и интересно – про Гитлера разговор шел, про национал-социализм. Ну, все же пошел. Тихоныч в кассе сидел, чего-то ждал. Спрашиваю: деньги будут? «Вали, говорит, отсюда, когда объявят, тогда придешь».

Анохин перевел дух и продолжал:

– Он старик вообще-то добрый… был, – Анохин вздохнул, – я к нему и пристал. Нагрузки, говорю, у меня общественные, мне надо все успеть и потому – очередь вовремя занять. А вот стоит ли занимать? Подскажи. Он мне подмигнул, ну я понял, что стоит, и ушел. А назад иду – навстречу поднимается по лестнице Евстигнеев с мешком и два наших охранника. Само собой – я пулей в бригаду, ору: «Давай, очередь занимай! Есть деньги!» Ну, бригадир меня и отправил назад – на всех, говорит, займи… Всё, товарищ начальник. Остальное вы знаете. – Анохин опустил голову, сказал с болью: – Жалко их всех… Все, кроме Тихоныча, еще нестарые, жить да жить.

Коля внимательно посмотрел на парня:

– Слушай. Ты не думай, что мы долдоны или с головой у нас плохо. Просто в нашем деле подчас самая мелкая подробность – ключ к решению всего дела. Я к чему? Ты вспомни и подробно расскажи, что и как было после того, как ты снова пришел в кассу.

Анохин почесал в затылке:

– Пожалуйста. Ну, первое, очередь собралась – хвост на улицу. Я вижу такое дело, – нырь вперед! Все орут, отвечаю: у меня занято! Так на самом же деле! Я же был первый! Подгребаю к окошечку, а там, как всегда, первым стоит Ровский – пожилой такой, из бухгалтерии. Ну, ему и книги в руки, я не обиделся. Встал рядом, жду. Десять минут ждем, двадцать. Ровский стучать начал в окошечко, возмущаться.

– А ты?

– Я молчу, внимания не привлекаю, а то ведь, знаете, враз выпрут. – Вовка улыбнулся. – Тут Ровский сует мне свой чемоданчик и лупит в окошечко обоими кулаками!

– Что за чемоданчик? – уточнил Коля.

– А над ним весь завод смеется. Он с этим чемоданчиком даже в сортир ходит. А внутри – бутерброды с котлетами, ей-богу! Сам видел! В общем, лупит он, а Тихоныч ни гугу! Молчит. Все закричали, такой гам пошел. Тогда Куделин из ЧЛЦ говорит: давай дверь выбьем! Ничего, общественность в случае чего за нас заступится. Ну, вышибли дверь.

– Остальное я знаю, – прервал Коля. – Ты, Анохин, глаз имеешь острый. Это хорошо. Держи ушки на макушке. Если что – вот телефон, звони. – Коля записал номер на листке календаря и отдал Анохину.

– Найдете? – Анохин с недоверием посмотрел на Колю.

– Сам слышал, товарищ Сергеев дал нам только шесть дней. Шесть дней, Анохин.

* * *

Как и обычно в таких случаях, на совещание приехал Сергеев.

– Докладывай, – приказал Бушмакин Витьке.

– Убиты четыре человека: старший кассир Анисимов, иначе – Тихоныч, младший кассир Евстигнеев и два работника заводской охраны – Иванов и Куликов. Трое, а именно Иванов, Анисимов и Евстигнеев застрелены из одного и того же оружия, в предварительном заключении баллистической экспертизы называется наган вахтера Куликова, но это уточняется. Сам Куликов – это тоже предварительное заключение – убит из нагана вахтера Иванова. Оба револьвера имеют в стволе свежий нагар, в первом не хватает трех патронов, а во втором – одного.

– Характер ранений? – спросил Бушмакин.

– Анисимов и Евстигнеев убиты выстрелами в затылок, Куликов – в сердце, Иванов – в переносицу. Смерть наступила у всех мгновенно, – Витька обвел присутствующих взглядом и добавил: – Доктор говорит: это хорошо, что они умерли сразу, не мучились.

– Умеет стрелять, – сказал Сергеев. – Опытный.

– Почему не «опытные»? – пожал плечами Бушмакин. – Какие у вас основания считать, что преступник был один?

– А почему вы думаете, что не один? – парировал Сергеев.

Коля прикрепил к стене план кассы и здания, в котором она находилась.

– По словам свидетелей получается так, – сказал Коля, – что все четверо без пяти два были живы и здоровы, а ровно в два – мертвы! Прошу учесть, что именно без пяти два стало известно о зарплате, начала сбегаться очередь, в коридоре набилось полно народу… Как могло произойти, что никто ничего не заметил, не услышал? Нельзя заподозрить несколько сот людей в сговоре или трусости. Прошу изучить план. Вы видите: постороннему человеку, да и не постороннему, спрятаться здесь негде и уйти, да еще с мешком денег, – невозможно.

– Ваши предложения? – спросил Сергеев.

– У меня их нет… Пока нет, – уточнил Коля.

– Да… – Сергеев пожал плечами: – Плохо. Первый день уже на исходе.

Все молчали. Если бы эти слова произнес не Сергеев, а кто-нибудь другой, они вызвали бы бурю гнева и поток возражений. Но Сергеев был из своих свой. Он знал, что такое зловещий посвист бандитских пуль, бессонные ночи и горечь поражения. Он был товарищем по борьбе. С ним незачем было спорить, его незачем было уговаривать, что дела не так плохи, как кажутся, и в конечном счете все образуется. Дела были плохи, очень плохи, и все это отлично понимали. По горячим следам преступление раскрыть не удалось, а это обещало затяжной и трудный розыск, ибо с каждой следующей минутой время все больше и больше склоняло чашу весов в пользу преступников или преступника, оставляя уголовный розыск в болоте неведения, лихорадки и ложных бесперспективных направлений, которые все равно необходимо отрабатывать, но которые – и все это знали – к успеху не приведут.

– Завтра я должен услышать от вас совершенно четко, – сказал Сергеев, – какое направление, какую версию вы считаете, наиболее перспективной. На ее отработку я прошу тебя, Бушмакин, поставить лучших людей. – Сергеев посмотрел на Колю. – И последнее. Рабочим выдадим деньги на шесть дней. Если в течение этого времени вы окажетесь несостоятельными, – вы будете нести ответственность за все дальнейшее. Не говорю о моральном уроне, о подрыве авторитета Советской власти и доверия к ней, не забывайте, есть еще и заказ. Заказ флота под угрозой срыва! Этого допустить нельзя. До завтра. – Сергеев ушел.

Воцарилось молчание. Дым от дешевых папирос – «гвоздиков», как их называли оперативники, свивался под потолком в затейливое облако.

– Какие будут мнения? – наконец спросил Бушмакин.

– Колычева бы сейчас послушать, – с тоской сказала Маруська. – Вот была голова.

Нил Алексеевич Колычев умер в декабре 1931 года – внезапно, в своем кабинете, как писала газета управления, умер на боевом посту. Похоронили его почетно, с трехкратным оружейным салютом и речами. Когда у Елизаветы Меркурьевны спросили, какой бы она хотела видеть памятник на могиле мужа, она молча кивнула в сторону скромных обелисков со звездочками, которые возвышались над могилами Гриши, Никиты и Васи. Доложили Кузьмичеву. Он долго раздумывал, потом сказал:

– Уважьте блажь старухи. Только без звездочки.

Памятник установили, а весной, когда Коля приехал на кладбище, чтобы поправить осевший холмик, он увидел, что обелиск Колычева венчает красная пятиконечная звезда. Так она и осталась на памятнике – вопреки мнению товарища Кузьмичева.

– Да, – нахмурился Бушмакин. – Я бы тоже очень охотно выслушал мнение Нила Алексеевича. Но что толку о несбыточном мечтать?

– Я все время задаю себе вопрос, – задумчиво сказал Коля. – Почему два человека убиты выстрелами в затылок, один в переносицу, а владелец оружия, которым совершено убийство, застрелен в сердце?

– Тебя механика этого дела интересует, что ли? – спросила Маруська.

– Ответить на мой вопрос – это значит восстановить картину нападения.

– Увидеть своими глазами, – добавил Витька. – Хорошо бы.

– Особенно хорошо – увидеть, где деньги лежат, – насмешливо сказала Маруська. – Давайте лучше об уликах поговорим, это полезнее будет.

– Не знаю, не знаю, – Бушмакин с уважением посмотрел на Колю. – Воображение для нашего брата – хлеб. Вроде как для писателя или поэта.

– Я твою насмешку отвергаю, – повернулся Коля к Маруське. – Если ты хочешь работать со мной по этому делу, – шутки в сторону.

– Есть! – улыбнулась Маруська. – Кого еще берешь в опергруппу?

Коля встретился с умоляющим взглядом Витьки и тоже улыбнулся:

– Ну как мы без него?

– Семейственность разводите, – проворчал Бушмакин. – Ладно. Был бы результат.

* * *

Еще раз осмотрели помещение кассы. Коля тщательно измерил все расстояния – между трупами, от каждого трупа до стены, окон и дверей. Маруська записывала. Витька пока только глазел.

– Какие предложения? – спросил Коля. – Давай, Витя, не стесняйся.

Витька покраснел:

– В пределах инструкции, товарищ начальник. Ну, чтобы за номерами похищенных купюр следили по торговым заведениям, – мало ли? Не исключен крупный выброс похищенных денег. В малинах зацепиться надо – может, кто и обронит нужное нам слово.

– Ничего, – кивнул Коля. – Мыслишь немного привычно, но инструкции тоже надо выполнять.

– Спиноза ты… – Маруська насмешливо-ласково взглянула на Витьку. – Эммануил Кант. Говоришь, как пишешь. Одна загвоздка: надо, чтобы фигурант начал тратить деньги. И чтобы он имел болтливый язык.

– Верно. – Коля улыбнулся: – Ты, Витька, не обижайся, научишься еще. Сам подумай: преступление это совершено, прямо скажем, талантливо. А ты предполагаешь, что потом преступники будут действовать бездарно. Это неверно, учти. Мы как должны мыслить? А так, что все их дальнейшие поступки будут на таком же высоком, хитром, затейливом уровне. Тогда мы не ошибемся. Все записала? Что получается?

Маруська осмотрелась:

– В момент первого выстрела преступник с наганом вахтера Куликова стоял у окна.

Коля развернул план и отметил.

– Кассир Анисимов, Тихоныч, – продолжала Маруська, – сидел за столом, вот так, – показала Маруська, – и наверняка распаковывал мешок с деньгами, других предположений у меня пока нет. Выстрел. Тихоныч рухнул, а преступник в то же мгновение саданул в затылок Евстигнееву, младшему кассиру. Он вот здесь стоял. – Маруська подошла к дверям.

– Он, значит, уходил? – вступил в разговор Витька.

– Почему? – возразил Коля. – В дверях окошечко. Возможно, Евстигнеев подошел, чтобы его открыть и приготовиться к выдаче денег. Продолжай, Маруся.

– Иванов сидел здесь… – Маруська переместилась к столику в противоположном углу комнаты. – Он, наверное, не позавтракал.

– Почему? – удивился Витька, но вспомнил что-то и покраснел. – Верно… Здесь были найдены остатки чайной колбасы и крошки хлеба. На этом самом месте. Он, значит, ел.

– Ел, – подтвердила Маруська. – На эти два выстрела Иванов только обернуться успел, выстрелы менее чем в секунду прогремели. И тут одно из двух: либо он, смертельно раненный, успел выстрелить и преступника убить, либо выстрелил первым, а умирающий преступник убил его. Что в лоб, то и по лбу.

– Значит, в тот момент, когда преступник стрелял, Иванов сидел к нему спиной? – уточнил Коля.

– Да, – кивнула Маруська. – Сидел бы лицом – стрелял бы намного раньше и наверняка остался бы жив. Кроме того, расположение остатков пищи на столе, положение стула, крошки на полу – все это доказывает очень точно: в момент выстрела Иванов сидел спиной к преступнику.

– Иванов, Анисимов, Евстигнеев, – сказал Витька. – С ними все ясно. А Куликов?

Маруська снисходительно улыбнулась:

– Я как будто по-русски сказала, Витя. Ты не витай в облаках! Анисимов, Иванов и Евстигнеев убиты из нагана Куликова, а сам Куликов убит из нагана Иванова. Ты же докладывал об этом сам, Витя?

– Значит, преступник, получается, Куликов? – неуверенно сказал Витька. – Решил завладеть деньгами, улучил момент, перебил всех, но напоролся на пулю Иванова? Нет, мать, что-то здесь не то…

– Почему? – повысила голос Маруська. – Докажи!

– А кто деньги взял? – тихо спросил Витька. – Если бы Куликов был преступник, он бы, убитый, не успел взять денег, и мы бы их нашли! – Витька развел руками: – Не взыщи, мать, но ты чего-то недодумала…

– Черт… – Маруська почесала в затылке и восхищенно посмотрела на Витьку.

– Он прав, – сказал Коля. – В том смысле прав, что этот крючок портит всю картину и требует объяснения. Ну, скажем, так: неожиданно возник пятый человек, кто-то из очереди…

– Или этот пятый всегда был, – пожала плечами Маруська.

– Где же он спрятался? – спросил Витька. – Здесь? Так негде! А если он из очереди – все увидели бы!

– Верно, – кивнул Коля. – Давайте подумаем вот о чем. Как проверить связи Куликова и остальных? Это первое. Второе. Куликов, так пока выходит, – убийца. Пока не доказано обратное, несмотря на все остроумие твоих, Витя, предположений, иначе мы считать не можем.

– Тогда надо сообщить дирекции, – заметила Маруська. – Завтра похороны. Нельзя, чтобы убийцу хоронили вместе с убитыми.

Коля покачал головой:

– А вот об этом мы промолчим, Маруся. Простят нас за это молчание. Я так думаю: пусть все считают, что Куликов – тоже жертва. Пока считают.

…Убитых хоронили на четвертый день. Утро было морозное, тротуар звенел под ногами, как стекло. Гробы поставили на облупившиеся от долгой службы катафалки. Прицокнули и натянули вожжи подвыпившие кучера. Встряхнули ощип