загрузка...
Перескочить к меню

Имперская гвардия: Омнибус (fb2)

- Имперская гвардия: Омнибус (и.с. Warhammer 40000) 14.66 Мб, 4296с. (скачать fb2) - Баррингтон Бейли - Дэн Абнетт - Грэм Макнилл - Уильям Кинг - Митчел Сканлон

Настройки текста:



Warhammer 40000 Имперская гвардия: Омнибус

История изменений

1.0 — файл произведен Кузницей книг InterWorld'а.

1.1 — добавлен роман Стива Паркера "Безбашенные".

1.2 — добавлен рассказ Дэвида Эннендейла "Обломки".

1.3 — добавлен рассказ Брендена Кэмпбелла "Кровавый властелин".

Комиссар Яррик

Стив Паркер Выживающий

Бас вскочил и помчался во весь дух, прежде чем даже осознал, почему. Часть мозга отреагировала в тот же момент, когда раздался крик, потом задвигались ноги и застучали по пыльным улочкам, когда он понёсся подальше от преследователей.

Первое правило было простым — не дать себя заметить. С тех пор как пришли чудовища, он нарушил его всего лишь несколько раз, и никогда по своей воле. На этот раз, как и раньше, это случилось не из-за неуклюжести. И не из-за беззаботности. Просто не повезло, тупо и откровенно. Бас принял все обычные меры предосторожности. Крался в тенях. Двигался быстро и тихо. Был терпеливым, тихим и постоянно начеку. Но преследующие его сейчас чудища, радостно тявкающие и чирикающие от предвкушения кровопролития, пришли снизу. Они появились из канализационной решётки всего в нескольких метрах позади, и ежедневный поиск чистой воды внезапно забылся из-за гораздо более насущной нужды.

Пули щёлкали об стены по обе стороны улочки, выбивая облачка пыли и каменной крошки. Некоторые едва не оборвали его жизнь, пройдя достаточно близко, чтобы задеть затвердевшие от грязи волосы. Это придало Басу сил ещё скорости, ещё адреналина, чтобы заглушить боль в ноющих суставах и мускулах.

Впереди, прямо над головой мальчик заметил искорёженные остатки пожарной лестницы и понёсся к ней. Верх — его территория. За месяцы, прошедшие со времён прихода монстров, Бас потратил много часов, укладывая доски и досточки между тем, что осталось от городских крыш. Наверху мальчик имел преимущество — шёл куда вздумается и видел всё. Крупные твари никогда туда не ходили, а мелкие не знали местность так, как он. Верх был его — контролируй то, что тебя окружает, и всегда будешь на шаг впереди.

Гнутые металлические ступеньки тряслись и стонали, когда Бас прогрохотал по ним вверх. Сердце стучало в ушах, голова пульсировала от усилившегося притока крови. Он рискнул взглянуть вниз и увидел своих преследователей — четыре тощие зелёные фигуры с красными глазами и игольно-острыми зубами. Они добрались до низа пожарной лестницы, запрыгнули на неё и полезли вслед за мальчиком.

Бас продолжил карабкаться, и ещё через несколько секунд был на крыше. За долю секунды он прикинул, где находится. Это был юго-западный квартал городка, и здесь у него было несколько укрытий, два из которых совсем рядом. Но мальчик не мог рисковать, не мог привести врагов в одно из своих убежищ. Сначала нужно от них оторваться. Можно было направиться на север по самодельным мостикам, уложенным недели назад, или на восток, где между домами можно было перепрыгнуть.

Тогда на север. Чудовища могли прыгать не хуже его. Идти на восток — просто испытывать судьбу.

Он промчался по крыше, избегая зияющих дыр, оставленных артиллерийским обстрелом чужаков. И был уже на противоположном краю крыши, когда первый из жилистых зелёных убийц взобрался на верхушку пожарной лестницы и продолжил палить, не целясь. Остальные появились позади и, видя безрезультатность стрельбы, рванули вперёд.

Смотреть вперёд, сказал себе Бас, делая первый торопливый шаг по сдвоенным доскам, и не смотреть вниз.

Расстояние между зданиями было метров пять. И когда мальчик подошёл к середине, деревяшка прогнулась. Но он знал, что доска выдержит — проверил её на прочность, прежде чем положить.

Пара пуль просвистела у него над головой. Он почти пробежал последние несколько шагов и под конец прыгнул. Сзади преследователи были на середине предыдущей крыши

Бас повернулся к ним. Учитывая дрянные, с толстыми стволами пистолеты врагов, времени вытягивать доски, как он хотел, уже не было. Вместо этого мальчик просто пнул их и смотрел, как они падают, кувыркаясь, в тёмный переулок внизу.

Преследователи начали выть и плеваться от ярости. Один, наверное, более безрассудный или кровожадный, не смирился с поражением. Добежал до края крыши и прыгнул вперёд. Бас уже бежал к следующей крыше. Он не видел, как существо полетело вниз, прямо к своей смерти, но слышал леденящий вопль. Вскоре охотники остались далеко позади, лишь в ушах звенели их чуждые крики разочарования и гнева.

Он умирал.

Наверное. Может быть. Точно уверен не был. Басу было всего лишь десять, и все смерти, что он видел в своей короткой жизни, были грязными и насильственными — и случились в последние несколько месяцев.

Это было иначе. Выпадение коренных зубов. Резь в кишках, после того, (что, впрочем, происходило всё реже), как съешь что-нибудь твёрдое. Кровь в мокроте, когда сплёвывал, и в отходах, когда ходил в туалет. Пульсирующая головная боль появлялась и исчезала, как и судороги, что временами сводили ослабевшие мышцы.

После бегства по крышам все эти симптомы появились одновременно. Мальчик сопротивлялся, пока не достиг относительной безопасности. Потом лёг, и боль навалилась на него подобно обвалу.

Если бы Бас знал побольше, то распознал бы признаки обезвоживания и истощения. Когда собранные по помойкам припасы начали истощаться, он был вынужден растянуть их ещё. Но Бас не знал. И мог лишь догадываться.

Сколько он так уже жил? Месяцы? Похоже на то. Какое сейчас число? Не было уверенности ни в чём. Время для Баса измерялось не часами и минутами, а периодами бегства и скрытности, света, мучительного сна и ежедневного выживания на лезвии ножа. Он чувствовал себя, как последний грызун в башне, полной изголодавшихся кошачьих.

Если эта зелёная мерзость когда-нибудь его поймает, то конец не заставит себя ждать. Он будет ужасным и болезненным, но быстрым. Во всяком случае, быстрее, чем смерть от болезни или голода. Мальчик задумался, а было ли медленное и тихое умирание чем-то лучше. И что-то инстинктивно заставило его уйти от подобных мыслей, прежде чем в голове оформился ответ. Сейчас Бас был жив, и здесь, в одном из своих укрытий, он был в безопасности.

И упрекнул себя. Нет, не в безопасности. И никогда не был.

Мальчик услышал голос старика, отчитывающий его из глубин памяти, пронзительный и резкий, как ружейный выстрел.

Безопасность — всего лишь иллюзия, пацан. Никогда не забывай об этом.

Да, иллюзия. Как же Бас мог забыть? Эти слова вбивали в него, пока он не научился спать вполглаза и просыпаться в готовности, которой бы позавидовал любой гвардеец с передовой. Когда мальчик ещё жил в доме старика, то, если он не просыпался по-хорошему и не вставал навытяжку через три секунды после первой же команды, тяжёлая трость свистела в воздухе и будила его по-плохому. Сейчас же, если удар настигнет Баса во сне, то это будет уже не урок. Это будет укус клинка зеленокожего, и сон его станет вечным.

Конечно, капканы и ловушки не будут защищать его вечно. Однажды, и может даже скоро, один из дикарей преодолеет их все. Это будет не один из клыкастых громил. Бас всегда тщательно выбирал место для сна в маленьких, узких местах, куда они бы не пролезли. Но тощие, с крючковатым носом могли проскользнуть повсюду. И они были злобными убийцами, ликующими от кровопролития. Мальчик доверял своей обороне так же, как и себе, и тщательно выискивал возможные недостатки. Он трижды проверял каждый вход, прежде чем позволить себе сомкнуть глаза. Только уже своим существованием ловушки спасли его больше дюжины раз. Старый негодяй муштровал Баса нещадно, и за это мальчик его не выносил. Но сейчас эти, выученные большой ценой и ненавидимые, уроки стали тонкой гранью между жизнью и смертью. Именно благодаря им один десятилетний мальчик выжил в развалинах гниющего городка, где восемнадцать тысяч имперских граждан погибли, крича и взывая к Императору о спасении.

Бас выжил, и одно это было плевком в глаза зеленокожему кошмару.

Он никогда не благодарил старика. Было мгновение, когда они должны были расстаться навеки, и Бас уже был готов произнести тёплые слова, но воспоминания об ушибах, порезах и треснувших костях были тогда слишком сильны. И язык не повернулся. Мгновение ушло, чтобы никогда не повториться, а теперь старик был уже определённо мёртв. Как бы то ни было, Бас надеялся, что душа старого сукина сына находит хоть какое-то удовлетворение в том, что его внук выжил.

Сейчас было время отдохнуть. Он нуждался в этом больше, чем когда-либо. Снаружи была тёмная ночь. Ветер свистел в оставленных снарядами воронках, от которых рябились стены этой четырёхэтажной многоквартирки. Сильный холодный дождь барабанил по остаткам обваливающейся крыши и разбитым чердачным окнам наверху.

Хорошо, подумал Бас. Сегодня зеленокожие не будут бродить снаружи. Когда льёт как из ведра, они предпочитают оставаться у своих костров и еды.

При мысли о еде в животе заурчало, протестуя против долгих часов пустоты, но мальчик не мог сегодня позволить себе ещё раз поесть. Завтра, что-нибудь из консервов, может быть мясо грокса. Ему крайне были нужны протеины.

Забившись вглубь, у задней стенки перекошенной металлической вытяжки, мальчик натянул грязную оборванную простыню на голову, закрыл глаза и позволил хрупкому, временному спокойствию объять себя.



Когда Басу было всего лишь семь, родители погибли, и то, что ему об этом рассказали, было ложью. Новости принесли два чиновника. Дворецкий отца, Геддиан Арнауст, спросил о деталях, и пришедшие обменялись неловкими взглядами. Тот, что повыше, сказал что-то о взрыве бомбы в летнем особняке планетного губернатора — атака представителей антиимперского культа. Но Бас узнавал полуправду, когда её слышал. Что бы ни случилось на самом деле, мрачная, одетая в тёмную униформу пара в фойе особняка больше ничего не сказала. И правды он так и не узнал.

Но, тем не менее, чиновники сказали, что благородный Администратум во благо Империума Человека и самого всемогущего Бога-Императора реквизирует особняк Ваарденов со всеми сопутствующими объектами. Война бушует по всему сегментуму. Для новых войск нужны деньги. В этом вопросе Имперский закон был непреклонен. Высокий служащий уверил Арнауста, что обслуживающий персонал не тронут. Новый обитатель — работник Администратума и племянник губернатора, не меньше — воспользуется их услугами.

— Что будет с молодым хозяином? — спросил Арнауст, лишь слегка озадаченный, и то не судьбой мальчика, а скорее просто желанием отделаться от нежданных забот. Дворецкий никогда не проявлял особого внимания к сыну своего хозяина.

— Дед по материнской линии, — сказал чиновник слева. — Согласно записям, последний живой родственник. На востоке, в улье Новый Каэдон. Мальчика отправят к нему.

— В полдень туда пойдёт грузовой поезд, перевозящий рабов, — сказал тот, что повыше. — Двадцатичетырёхчасовая поездка. Без остановок.

Арнауст кивнул и спросил, как скоро мальчик может отправляться.

— Мы доставим его в терминал Хевас сразу, как только он будет готов, — сказал низкорослый служащий. — Мальчик может взять одну сумку, достаточную, чтобы вместить смену одежды. Всё остальное, что ему понадобится, предоставит ему дед.

Всё оказалось так просто. Вот Бас — сын состоятельного инвестора, имеющего вложения в добывающую промышленность на дюжине богатых ископаемыми лун, а вот он семилетний сирота, втиснутый в самое маленькое и самое грязное купе ржавеющего вагона. И вместо подушки — сумка с одеждой, а попутчики — появляющиеся и исчезающие вши кремового цвета.

Ну хотя бы мальчик ехал отдельно от остальных. Среди рабов, скованных вместе в большем купе, было несколько сгорбленных и хмурых, которые очень необычно смотрели на Баса, когда тот поднимался по рампе. Их хищные взгляды, хоть и непонятные для кого-то столь невинного, всё ж пробрали Баса до мозга костей.

Отец с матерью исчезли, а его внезапно выдернули из безопасности и постоянства, предоставляемых ими достатка и комфорта. Свернувшись в мрачном, размером не больше чулана месте, Бас непрестанно плакал, его тело содрогалось от рыданий, пока усталость не взяла верх. Наконец уснув, он даже не почувствовал, как вши ползают по рукам и ногам, чтоб поесть. А когда проснулся, то весь был покрыт саднящими, чешущимися следами укусов. Бас тогда отомстил первый раз в жизни. Он раздавил всех жирных, напившихся крови вшей, которых только нашёл. Это не заняло много времени, но удовлетворения от наказания их продлилось гораздо дольше. А когда радость от мести наконец утихла, мальчик свернулся в клубок и снова зарыдал.



Крик вырвал Баса из моментально забытого сна, и он сразу проснулся, отбросив грязную простыню, перекатился и полуприсел. Пальцы сжались на рукояти ножа, висящего на верёвке у талии. Крик раздался вновь. Не человеческий. И близко.

Ловушки в зале. Одна из них!

Бас прокрался к отверстию вытяжки. Там он остановился на дюжину оглушающих ударов сердца, пока изучал комнату внизу.

Движения нет. Хвала Трону, так далеко они ещё не забрались.

Мальчик спрыгнул вниз. Припав к полу, он рванул к двери в дальней стене. За грязными окнами слева небо было пасмурное, тускло-зелёного цвета. Утро. Скоро взойдёт солнце, хотя его и не будет видно. Дождь прекратился, но тяжёлые, плотные облака никуда не делись.

Бас остановился у единственной двери комнаты ровно настолько, чтобы обезвредить ловушку с подвешенным шипом над ней. Он вытянулся на пятках, чтобы поставить простую предохранительную защёлку на место. Затем тихо и осторожно открыл дверь и, широко раскрыв глаза, чтобы видеть в жидкой темноте коридора, всмотрелся.

И хныкающий звук привёл его взгляд к незваному гостю. Там, едва видимый среди груд упавшего вечнобетона и разбитого стекла, усеявших пол, был один из них, отличимый от обломков только по издаваемым звукам и испуганному царапанью длинными пальцами в попытках избавиться от проволоки, врезавшейся в плоть.

Бас чувствовал кровь в пыльном воздухе — солёную и с металлическим запахом, как и человеческая, но с сильным привкусом чего-то другого, отдающего плесенью.

Он ещё раз проверил тени перед попавшимся, ища движение. Если тварь была не одна, то нужно бежать. Боёв лицом к лицу быть не может. Хотя Бас и ценил это маленькое убежище, созданное с таким трудом, он не был настолько глуп, чтобы умереть за него. Другие укрытия мальчик бросал и за меньшее.

Хотя Бас и превосходил большинство крюконосых в размере, физически они были сильнее. Ужасные создания были гораздо мощнее, чем казались. Их длинные сильные руки и рты, наполненные острыми зубами, делали тварей смертоносными. Даже настолько запутавшийся в его ловушке с острой проволокой монстр мог убить мальчика, если тот будет неосторожен.

Но Бас не протянул бы столько, будь он неосторожен.

Голос старика вновь раздался в него в уме.

Не оступись, пацан. Тот, кто хочет выжить, учитывает мелочи. Всегда.

Бас действовал быстро, удовлетворённый тем, что тварь была одна. Он рванул, тихий и незаметный, как всегда, от двери, и приблизился к своей трепыхающейся добыче. Прежде чем чужак заподозрил о его присутствии, мальчик был рядом, злобно пиная его в лицо. Кости треснули. Сломались зубы. Злобная бесформенная голова вновь и вновь ударялась о каменный пол. Когда Бас оглушил существо, то сел сверху, достал нож и приставил длинный клинок выше грудины. Затем, вцепившись обеими руками в оружие, надавил со всей силы. Тело чудища забилось под ним. Оно начало биться и дёргаться, но Бас зажал костлявый торс коленями. Затем, загнав нож по рукоять, он начал раскачивать нож взад-вперёд, рассекая сердце твари пополам.

Тяжёлый хрипящий вдох. Влажное бульканье. Последний неистовый толчок, и существо обмякло.

Бас перевернул тело, оставив нож в груди. Достать его сейчас — только лишняя кровь, а этого хотелось бы избежать насколько возможно. Мальчик лежал в полумраке, переводил дыхание и следил за руками — когда же они перестанут дрожать.

Не бойся, сказал он себе. Ничего нового. Мы это уже проходили.

Из прошлого вновь раздался скрипучий голос.

Адреналин твой союзник, пацан. Не принимай его за страх. Это не одно и то же.

Дрожь прекратилась гораздо быстрее, чем после его первого убийства. Но Бас по опыту уже знал, что вскоре предстоит тяжёлая работа. О теле нужно позаботиться. Если другие дикари учуют кровь — а они всегда её чуют — то придут. Надо передвинуть труп.

Прошипев проклятье, мальчик пнул тварь прямо в гадкое мёртвое лицо.

Бродить снаружи днём было постоянной игрой со смертью, тем более с подобной ношей, но Бас знал, что он всё ещё может спасти драгоценное укрытие от обнаружения, если будет действовать быстро. Чем больше времени он даст зеленокожим, чтоб проснуться, тем в большей опасности окажется.

С хрипом мальчик заставил своё болящее, измождённое тело встать на ноги и занялся мрачной, внушающей ужас работой.



Грузовой поезд заскрежетал и медленно остановился на следующий день после отправления, в полдень. При торможении железные стены крошечной каморки Баса так тряслись, что он был уверен, что поезд развалится. Вместо этого после того, что казалось вечностью, скрежет металла о металл прекратился и состав, дёрнувшись последний раз, остановился.

Бас, неготовый к этому, закричал и врезался в стену, зашибив голову. Он сел, потирая ушибленное место, и попытался сдержать слёзы.

Неряшливый подросток в оранжевом комбинезоне грузчика пришёл за ним спустя несколько минут после остановки двигателей массивного транспорта.

— Станция Арко, — прохрипел он через дым тлеющей палочки лхо. — Те выходить здесь, червяк. Руки в ноги и пошёл отсюда.

Бас встал на трясущиеся ноги, поднял сумку и пошёл за юным грузчиком и оставляемым им следом из жёлтого удушливого дыма к ближайшей рампе. И лишь робко спросил, когда шли:

— Почему ты назвал меня червяком?

Бас даже не обиделся. Он не привык к оскорблениям — в его жизни просто не было для них места. Мальчик просто не понимал. До этого ему никогда не давали прозвищ. Он всегда был молодым хозяином.

Грузчик фыркнул. И через левое плечо сказал:

— Глянь на себя, червяк. Мелкий, бледный и жирный. Мягкий и извивающийся. На тебе так и написано, что богатенький. Я слыхал о тебе. Поделом тебе, и всем таким как ты. Заслужил всё, что с тобой случилось.

Бас этого не понимал. Он не был богат — богатым был отец. И ничего не сделал плохого. Внезапно снова выступили слёзы и сдавило горло. Грузчик ненавидит его, осознал мальчик. Почему? Что Бас ему сделал плохого? Прежде чем он успел спросить, они уже дошли до пассажирской сходни по левому борту поезда. Грузчик шагнул вбок и толкнул Баса вперёд. После темноты внутренностей громадного поезда свет снаружи был ослепительно ярким. И резко ударил по глазам. Солнце сияло, а небо было настолько голубым, что казалось, будто оно волнуется как море.

Пока глаза привыкали, он смотрел украдкой в низ длинной рампы, переходящей в рокритовую ширь погрузочной платформы. За ней, вдалеке на севере, возвышались сияющие стальные башни большого города, мерцающие в дымке.

Улей Новый Каэдон.

Новый дом, несомненно. Один из клерков упомянул это название. Отсюда город выглядел чудесно. Бас прочёл об огромных городах-ульях Империума в одном из отцовских справочников. Улицы, изобилующие разными людьми, которые работают и живут вместе, сплочённо, питая замечательный механизм — Империум Человека. Несмотря на страх, мальчик почувствовал жгучее волнение. На что же это будет похоже — жить в этом месте, так сильно не похожем на тихое уединение особняка? Для каких великих свершений он явился сюда?

Законтрактованные рабочие и безмозглые сервиторы уже выгружали ящики из других вагонов на раскалённую от солнца платформу. Вооружённые люди с лицами, скрытыми чёрными визорами, пинками и ударами выстраивали новоприбывших рабов в колонны. Кто-то, скрытый от Баса рядами рабов, лающим голосом выкрикивал список правил, нарушение которых повлечёт за собой ужасное телесное наказание.

— Давай, топай вперёд, — злобно сказал грузчик позади Баса. — Займись своими делами, червяк. Кое-кто уже тебя поджидает.

Бас снова оглядел платформу. Он никогда не встречал деда по материнской линии. Мать, холодная и сдержанная даже в лучшие времена, о своём отце никогда не упоминала. И мальчик не заметил никого, кого бы он уже не увидел.

От толчка в спину он сделал первый шаг вниз по сходне. Оцепенев, Бас позволил ногам вести его вперёд, шаг за шагом. Сумка крепко зажата в руках, глаза всё ещё ищут деда в панике и замешательстве.

— Импиратар памаги тебе, червяк. Вон тот паскудный ублюдок ждёт тебя.

Бас обернулся, но грузчик уже топал обратно, в полумрак вагона. Вновь посмотрев не платформу, мальчик наконец увидел человека, которого не заметил раньше, потому что тот не двигался и не таскал коробки, сумки, ящики или свёртки. Это был мужчина, и он стоял в тени старого зелёного грузового контейнера, прислонившись спиной к изъеденной ржавчиной стенке.

Бас не мог хорошо разглядеть его в густой, чёрной тени, но по коже всё равно побежали мурашки. Холодная рука ужаса сжала сердце. Он замедлил шаг и хотел уже идти назад, но куда? В тёмную железную клетушку, кишащую вшами? И снова пошёл вперёд.

Когда мальчик добрался до платформы, он вздрогнул и взглянул вниз, удивлённый, что уже прошёл всю рампу. Деваться некуда. Нужно держаться. Трясущиеся ноги несли его вперёд, к зелёному контейнеру. И в пяти метрах от него голос, похожий на каменный скрежет, сказал: «А ты не спешил, пацан. Ты что, так же слаб умом, как и телом?»

Никакого знакомства, никакой вежливости.

— Не отставай, — сказал мужчина, отходя от контейнера. — И молчи.

И когда тот вышел на яркий свет и Бас впервые хорошо его разглядел, то не смог сдержаться и заскулил. Тёплая влага разлилась в паху, и брюки намокли. Старик, не слыша шагов, обернулся. Глянул на это жалкое зрелище, и презрение исказило страшное лицо.

— Чёртов трон, — прошипел старик. — Если в тебе и есть моя кровь, то самую малость!

Бас замер на месте и смотрел — губы дрожат, руки трясутся. Этот человек не может быть маминым отцом. Это какая-то ошибка. Мама была красивой и утончённой. Холодной, честно говоря, но всё же женщиной, которую он любил и восхищался которой больше всех. Он отчаянно пытался найти в незнакомце перед собой хоть какое-то сходство с матерью.

Если оно там и было, то глубоко погребённое под шрамами и морщинистой кожей.

Мужчина перед Басом был стар — не меньше семидесяти — но очень мускулистый для своего возраста. Едва ли в нём была хоть унция жира. Вены торчали на твёрдых руках и плечах, поднимаясь по шее к вискам бритой головы. У старика была средней длины борода, неровная и неухоженная, а на шее висела серебряная цепочка с двумя металлическими пластинками на ней. Одежда была оливково-зелёной — и пропитанная потом рубашка, и старые потрёпанные брюки, а ботинки, которые больше никто не назвал бы чёрными — ободранными и грязными.

Но всё же худшее — то, что надолго приковало взгляд Баса — была огромная воронка недостающей плоти на месте правой щеки. Это было чудовищно. Оставшиеся ткани были такими тонкими, что мальчик мог различить под ними сжатые от ярости зубы.

Старик заметил, куда смотрит Бас.

— Думаешь, я страшный, пацан? — сказал он. — Однажды я расскажу тебе о кошмарах.

При этих словах взгляд его стал отстранённым и странным. В этот миг старик казался внезапно человечным, в чём-то даже уязвимым — человек со своими, вполне реальными страхами. Но это было всего мгновение. Оно прошло. И твёрдый, холодный взгляд, полный презрения, вернулся, такой же сильный как раньше.

— Солнце высушит твои брюки, — сказал, разворачиваясь, старик — но от стыда, если он у тебя остался, не избавит. Он вновь зашагал к юго-западному углу платформы, где вниз спускалась ещё одна широкая рампа. И только сейчас Бас заметил, что старик явно хромает на правую ногу, а при каждом шаге слышен глухой металлический скрежет.

— Не отставай, пацан, — крикнул он. — Не отставай или я, Императором клянусь, брошу тебя здесь.

Бас заторопился за дедом и подошёл достаточно близко, чтобы услышать, как тот бормочет: «Я это всё, что у тебя есть, бедный маленький ублюдок. Трон помоги нам обоим.»



Несмотря на размер, тело чужака было тяжёлым, и Бас весь взмок, пока тащил его по крышам подальше от своих укрытий. Сейчас он был рад облачному небу. Жар палящего солнца сделал бы задачу гораздо сложнее. И даже мог покончить с ним.

Пока мальчик шёл по доскам, то из-за головокружения два раза едва не упал, но оба раза успевал оправиться. Едва. Есть было не время. Как только труп остыл и кровь внутри свернулась, Бас вытащил нож из груди твари и набил рану ветошью. Крови практически не пролилось. Он связал руки и ноги кусками проволоки, чтобы было удобнее тащить тело, и завернул его в старую занавеску, снятую с окна третьего этажа. Но всё же, каким бы осторожным не был мальчик, каждый миг, пока он оставался с трупом, приближал его к смерти. Голод бился, как огонь, в пустом желудке, а ноги и плечи пылали от молочной кислоты. Бас пообещал себе, что, как только он закончит с трупом, съест целую банку чего-нибудь. Часть его воспротивилась такой расточительности. Сейчас хорошо есть означает остаться без пищи гораздо быстрее. Но тут ничего нельзя было поделать. Он почувствовал это ещё вчера, убегая от смерти. И чувствовал сейчас. Станешь слабым — лишишься преимущества, потому надо питаться. Вскоре, в один прекрасный день, Бас уже не сможет избавляться от трупов тех, кого убьёт. И будет вынужден готовить их плоть и есть её только для того, чтобы выжить. Он знал, что до этого дойдёт. Это было неизбежно. Сперва мальчик готовил и ел канализационных крыс, но потом они исчезли. Наверное, их съели странные овальные хищники, которых захватчики привезли с собой. Вкус не имел значения, но Бас подозревал, что плоть чужаков, приготовит он её или нет, всё равно отравит его насмерть. Что бы Бас не делал, но, так или иначе, в конце концов пришельцы его убьют.

Но не сегодня. Не тогда, когда у него ещё хватает сил бросить им вызов.

Впереди сверху виднелись развалившиеся трубы последнего дома южной окраины городка. Здесь, на его крыше Бас оставит тело. И запах разложения не достигнет земли — ветры с пустоши унесут его прочь.

Мальчик оставил труп в центре крыши и засыпал его обломками, так чтобы любой крючконосый, поднявшийся наверх, не увидел бы ничего интересного. По крайней мере, издалека.

Завершив работу, Бас уже было развернулся и пошёл по своим следам обратно, когда услышал оглушительный грохот с равнины к югу от городка. Он мигом растянулся на крыше и пополз к её краю. Поднялось огромное облако пыли, по меньшей мере в милю шириной. Вначале мальчик подумал, что это песчаная буря, но облако приближалось к Трём Рекам, плывя против ветра.

Бас увидел его и забыл о голоде. Это было что-то новое, что-то неожиданное. Он должен остаться и наблюдать. Должен узнать, что это и как это повлияет на его выживание. И тут в глубине души затеплилась искорка надежды. А может, это люди? Может, в город вернулись имперские войска? Трон небесный, пусть будет так.

Но это была всего лишь искорка. И её быстро поглотила тьма внутри. Бас прожил слишком много дней и ночей безо всякой поддержки, чтобы поверить, что сейчас что-то может измениться. Насколько он знал, он был последним живым человеком на Таосе III. Учитывая необузданную силу и тягу к насилию инопланетных захватчиков, это казалось вполне возможным.

Потому Бас был настолько же не разочарован, как и не удивлён, когда облако пыли оказалось внушительной колонной техники зеленокожих. Воздух наполнился шумом двигателей, громкостью не уступающим летней грозе. Всевозможные машины носились по равнине перед городом — сотни, на колёсах и гусеницах, в самых разных сочетаниях. Их было так много и таких причудливых очертаний, что мальчик взглядом даже не мог охватить их целиком. Чудовищные орудия, торчащие из всех щелей тяжёлых бронированных турелей. Решётки радиаторов и передняя броня, переделанные так, чтобы напоминать гротескные лица. Причудливые красные и жёлтые знамёна бились на пыльном ветру. Они были грубо разукрашены черепами и топорами, нарисованными с детским простодушием.

А вот в ездоках не было ничего детского. Они были массивными тварями — сплошь зелёные мускулы, жёлтые клыки и толстая металлическая броня. И наслаждались шумом своих машин, рыча во весь голос вместе с ними. Прыгали и скакали в кузовах ублюдочных грузовиков и транспортов. Тех, кто падали, колёса и гусеницы, следующих сзади машин превращали в кровавое месиво. Впрочем, все, кто это заметил, лишь смеялись.

На них было страшно смотреть, и Бас почувствовал, как сжался мочевой пузырь. Если твари пришли, чтобы остаться, ещё больше усилить зеленокожих, уже контролирующих Три Реки, то время его истекает. Шансы избежать встречи при таком их количестве были в лучшем случае невелики. Ему всё так же нужно рыться в отбросах в поисках старых банок с едой и наполнять бутылки водой из любого возможного источника. Всё так же нужно вылезать из безопасности своих укрытий. И когда Бас сделает это, то столкнётся лицом к лицу с городом, кишащим ужасными дикарями. Зачем они пришли? Что привело их сюда?

Как только вопрос сформировался в уме Баса, а первые из машин заревели по улицам внизу в сторону города, сотрясая фундамент здания, на котором он лежал, то мальчик увидел:

Люди!

Сперва Бас не мог поверить своим глазам. Дыхание перехватило, а сердце бешено застучало в груди. Всё же он был не последний. В этом мире он был не один. Там были дюжины людей, скованных и рассаженных по клеткам в кузовах грузовиков. Мальчик не обращал внимания на мотоциклы и тяжёлую бронетехнику, уже грохочущую внизу. А смотрел только на клетки.

Люди выглядели слабыми. Избитыми, замученными. Но Бас не винил их, а жалел. Понимал, что им пришлось вынести. Он один выжил, наблюдая за смертями людей, живущих в Трёх Реках. Так много смертей. Мальчик знал, на что способны захватчики. В них была жестокость, полностью соответствующая их ужасной внешности.

Рабы в клетках носили грязные лохмотья или вообще ничего — как мужчины, так и женщины. Когда-то Басу было бы интересно посмотреть на голых женщин. А какой десятилетний мальчик бы отказался? Но не здесь и сейчас. Сейчас он замечал только ослабевшие мускулы, запекшуюся кровь на лицах и головах, рёбра, торчащие на покрытых синяками телах.

Большинство рабов выглядели уже мёртвыми — как будто уже сдались. Может, сами бы с жизнью и не покончили, но, судя по их взглядам, с радостью бы встретили конец.

Они не как я, поймал себя на мысли Бас. Не выживающие. И среди них нет детей.

А тут он ошибся. Мгновением позже последний грузовик с рабами проехал под карнизом крыши и дальше по улице к центру города. Бас взглянул на заднюю стенку клетки и увидел мальчика примерно своего роста и возраста. Мальчика! В отличие от других, ребёнок стоял прямо, вцепившись в прутья клетки побелевшими пальцами.

В глазах был огонь. Даже с такого расстояния Бас видел и чувствовал это. В этом мальчике ярко пылали вызов и стремление жить.

Брат, подумал Бас. Друг. И внезапно понял, что месяцы одиночества и страданий были не зря, не просто для того, чтобы плюнуть в красные глаза врага. Он выживал, чтобы увидеть этот день. Выживал, чтобы найти этого мальчика, спасти его и никогда больше не быть одному. Вместе, они наполнят смыслом свои жизни. Будут присматривать друг за другом, зависеть друг от друга. Разделят тяжесть постоянной бдительности. Жизнь станет лучше. Бас был в этом уверен.

Голос деда прикрикнул на него из прошлого.

Взвесь всё, и сравни со своим выживанием. Живи, чтобы драться. Не бросай всё на ветер ради этого гиблого дела.

Нет, возразил Бас. Я больше не могу один. Я спасу его ради самого себя.

Если бы старик был жив, то избил бы мальчика до полусмерти. Не от злости — ничего подобного — но потому, что у человека есть только одна жизнь, а некоторые ошибки необратимы.

Улицы всё ещё дрожали от движения ревущей колонны, когда Бас поднялся на ноги. Вновь подавил чувство голода и последовал за везущими рабов грузовиками к центру города. Там он заляжет, будет наблюдать и строить планы.



Когда они с дедом уехали со станции Арко, то Басу стало ясно, что жить он будет не в большом городе-улье на севере, как он представлял. Дорога шла на юг, и громоздкие здания железнодорожной станции вскоре остались позади, неясные от пыли, марева и расстояния. Земля по обе стороны широкой пустой дороги была иссушенной и ровной. На ней росла лишь жёсткая трава и кустарник, которые выщипывали странные высокие животные. Мальчик был слишком напуган, чтобы спрашивать, куда они едут, или что-либо ещё. Старик пах потом, землёй и крепким алкоголем. Он вёл утлый автомобиль, сжав челюсти, не глядя и не разговаривая со своим юным напуганным подопечным.

После двух или трёх часов в раскалённой, душной машине, Бас увидел, как на дрожащей линии горизонта появляется городок. Когда подъехали поближе, мальчик тоскливо осознал, что это его новый дом. Здания на северной окраине были покосившимися, собранными из кусков халупами с ржавыми и сморщенными стенами. Это были первые трущобы, которые он когда-либо видел. За ними здания были повыше и поцелее, хотя и ненамного привлекательнее. Повсюду висела маслянистая пелена. Вздымающиеся трубы изрыгали в небо густой грязный дым. Когда они заехали вглубь города, Бас через окна вгляделся в хмурых, с твёрдым взором, людей на улице. Преобладали сдаваемые в наём многоквартирки. Из чёрных как смоль переулков между ними на улицы лились потоки отбросов.

Кто будет так жить? Спросил себя Бас. Кто захочет здесь остаться?

Второй раз за день он почувствовал отчаянное желание развернуться и убежать отсюда куда подальше. Но было просто некуда. Он был всего лишь семилетний мальчик, один-одинёшенек в Империуме, за исключением лишь человека рядом, с которым был связан только родством и ничем больше.

— Добро пожаловать в Три Реки, — пробормотал дед.

Никакого добра Бас не почувствовал.

По иронии судьбы, Три Реки могли похвастаться лишь одной. Остальные две высохли после воплощения в жизнь гидроэлектропроекта Муниторума в двухстах километрах на запад. И сейчас некогда преуспевающий городок находился на грани экономического краха. Сельское хозяйство, от которого он зависел, боролось за выживание. Работные дома начали заполнять дети, чьи родители больше не могли содержать их. Многие искали забвения в алкоголе, а иные нарушали закон. На улицах стало небезопасно, и не только ночью.

В таком окружении человек, подобный деду Баса, бывший имперский гвардеец, закалённый и отточенный десятилетиями войны, несмотря на возраст, мог найти работу там, где не могли другие. Как позже узнал мальчик из обрывков приглушённых разговоров на улицах, старик периодически подрабатывал посредником, решающим силой проблемы для тех, кто мог заплатить нужную цену. Хозяин местной пивнушки тоже платил ему, чтобы тот избавлялся от буянов. Хотя, если верить тому, что говорят, старик создавал столько же проблем, сколько и решал. Но в первую ночь Бас этого ещё не знал. Всё, что он знал — прошлая жизнь закончилась. Его бросили в кромешную тьму, в сущий ад. Тогда мальчик ещё не предполагал, насколько погано всё ещё обернётся.

Домом старика был грязный подвал в самом низу чёрной многоквартирки, каждое окно которой было затянуто проволочной сеткой. Ведущие к нему ступеньки были скользкими от мочи и гниющего мусора. От их запаха Баса тошнило всю первую неделю. Внутри было получше, хотя и не сильно. Единственная светосфера изо всех сил разгоняла тьму в комнате, вообще лишённой естественного света.

Дед показал Басу, где тот будет спать — на старом матрасе, втиснутом в угол рядом с обогревателем, который за три года, что он прожил там, никогда не включали. Показал маленькую кухоньку и сказал, что за еду и кров мальчик должен готовить для них обоих — и заодно выполнять кучу разных домашних обязанностей. Бас даже не мог представить, с чего начать готовку. В особняке его отец нанял двух личных шеф-поваров. Мальчик даже и подумать не мог о том, что готовить так тяжело.

Уборная стала ещё одним потрясением — простая тридцатисантиметровая дыра в покрытом кафелем полу, с ручным насосом над ней. Для мытья нужно было наполнить стальной таз, но вода всегда была ледяной. В первый день мальчик терпел, лишь бы только не пользоваться этой маленькой ужасной комнаткой, пока не почувствовал, что скоро лопнет. Нужда оказалась сильнее его изначального отвращения. И Бас приспособился.

Они пообедали вместе спустя час после приезда — если это можно было назвать обедом. Еду приготовил дед — безвкусную похлёбку из консервированного мяса грокса и помидоров. Хотя она и пахла отвратительно, Бас был настолько голоден, что полностью опустошил свою тарелку. Дед одобрительно кивнул, хотя взгляд остался таким же суровым. Когда закончили есть, старик приказал ему убрать со стола. Новый опыт. Так это и продолжалось, день за днём, пока мальчик не научился делать то, что от него ждали. Когда Бас ошибался или осмеливался возразить, дед его наказывал — мелькала рука, быстрая как жалящая змея, и хватала за ухо. Слёзы не вызывали сочувствия, а только презрение.

Когда часы стали днями, а те — неделями, Бас осознал, что он научился ещё чему-то, что раньше не умел.

Ненавидеть.



На площади Спасения не было так шумно со времён её постройки. Может, тогда было даже потише. Разрушенные здания содрогались от гомона орды зеленокожих и от гортанного урчания их боевых машин.

Бас присел за единственной нетронутой статуей, которая осталась на покрытой чёрной черепицей крыше имперской церкви, возвышающейся на западной окраине площади. Небо было безоблачным, яркие солнечные лучи пронзали его как сотни пылающих мечей.

Бас прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как разгружают перевозящие рабов грузовики. Их пассажиров, несущих бочки и мешки, пинками и плетьми гнали к сломанным двойным дверям здания Администратума. Мальчик из последнего грузовика тащился вместе с остальными, склонив голову, не смотря в глаза живым кошмарам, которые гнали его как скотину. Но Бас всё ещё чувствовал исходящую от него дерзкую ненависть, пока тот не скрылся из вида.

Новоприбывшие зеленокожие уже начали смешиваться с "местными" — изучать их, глазеть на их багги, мотоциклы и танки. Завязалось несколько драк, сопровождаемых улюлюканьем, смехом и криками одобрения, которые скоро стали настолько громкими, что могли поспорить с грохотом и тарахтеньем машин. Проигравших безжалостно, без каких-либо колебаний добили, к восторгу обеих группировок. Всё же, несмотря на притягательность драк, толпы ксеносов быстро расступились, когда большой красный грузовик с рёвом въехал на площадь, и зазубренные лезвия, приделанные к радиатору, срезали дюжину зеленокожих. Потом он остановился, руки и ноги убитых торчали из-под грязного красного шасси.

Из кузова грузовика выпрыгнула группа ревущих громил, один другого больше. Они смотрели вокруг с безмолвным вызовом, на который никто не осмелился ответить. Их размер и повадки заставили остальных отступить, так что вокруг грузовика образовался круг. И тут вышел вожак группы. На разломанной брусчатке площади от железных сапог огромной твари появлялись свежие трещины. И Бас был уверен, что даже статуя, за которую он цеплялся, задрожала.

Без сомнений, это была крупная шишка среди орков. Даже если не учитывать размер. Броня свежевыкрашенная, и на ней больше иконографии, чем у кого-либо другого. Из железной пластины на спине торчал двухметровый шест, добавляя высоты его и без того пугающим трём метрам. На жердь были нанизаны шлемы и человеческие черепа, на некоторых ещё осталась высохшая плоть. Стяг с двумя скрещёнными тесаками, нарисованными красным, развевался на шесте в тёплом ветерке.

Военный вождь затопал к центру площади, где когда-то стоял фонтан святой Эфиопы. Он рычал и вопил, что у него сходило за речь. Бас скользнул взглядом по куполу комплекса Администратума. Во время вторжения зеленокожих ему сильно досталось. Почти всю кобальтово-синюю облицовку сорвало, и обнажился голый растрескавшийся камень. Большие дыры испещрили поверхность, и купол был похож на остатки огромного треснувшего яйца, из которого уже вылупилось какое-то невообразимое животное.

Бас должен заглянуть внутрь. Должен найти мальчика. И отыскать способ спасти его.

Настоящая армия орков заполонила улицы внизу, и мальчик знал, что сейчас он рискует как никогда. Было совсем светло. Если Бас двинется, одна из тварей может это заметить и поднять тревогу. Сейчас как никогда он чувствовал себя балансирующим на лезвии ножа. Но теперь мальчик никак не мог отступить. Все мысли были только о дружбе. Впервые после того, как Бас вылез из укрытия в захваченный инопланетным ужасом городок, у него появилась цель, и, что ещё важнее, а может, и ещё опаснее, мальчик вспомнил, что такое надежда.

Нужно выждать. Нужно, чтобы орава внизу на что-нибудь отвлеклась.

Долго ждать не пришлось.

Из заблаговременно укреплённого дверного проёма здания вышел ещё один вожак. Рёвом и ударами он прокладывал себе дорогу через толпу своих подчинённых. Сам по себе орк был чудовищем ужасающих размеров. Но, на взгляд Баса, новоприбывший был больше, да и броня его была получше.

Взгляды двух боссов встретились, и ни один не отвёл глаза, признавая поражение. Орда между ними расступилась, почувствовав грядущее насилие. Новоприбывший запрокинул голову и издал оглушительный боевой клич — вызов, от которого леденела кровь. Другой взвыл от гнева, исходя пеной, вскинул двуручный цепной топор над головой и побежал вниз по ступенькам навстречу сопернику. Толпа зеленокожих кровожадно заорала от восторга.

И у Баса появилась долгожданная возможность.

Мальчик не колебался. Пригнулся и отошёл от статуи, затем, от крыши к крыше, держась подальше от краёв, чтобы не выдать себя, направился к дыре в куполе.

Ему не надо было беспокоиться. Каждый блестящий красный глаз в округе был прикован к битве между двумя вожаками.


В конце первой недели пребывания в Трёх Реках дед Баса отдал его в маленькую схолу, принадлежащую и управляемую Экклезиархией, и кошмар, в котором жил мальчик, стал гораздо, гораздо хуже. Другие мальчики с самого начала были безжалостны. Бас для них был самой лёгкой и естественной жертвой — новичок и незнакомец. К тому же, за всю жизнь ему никогда не надо было защищаться — словами или физически, и другие ученики чувствовали его слабость, как стая собак чувствует запах раненного зверя. Это и притянуло их к Басу с самого первого дня.

Вожака стаи — самого высокого, сильного и самого злопамятного — звали Крэвин, и сперва он прикидывался дружелюбным.

— Ну и как тебя зовут? — спросил он незадолго до начала долгих часов ежедневного труда, учёбы и молитв.

Другие ученики, проходящие через окованные железом ворота, заметили новичка и стали собираться вокруг.

Басу от такого внимания стало не по себе. Ничего хорошего в нём не ощущалось.

— Я Бас, — робко ответил он.

— Бас бастард! — сказал остальным Крэвен и засмеялся.

— Бас личинка. — сказал другой.

— Бас пещерная жаба!

Мальчики засмеялись. Крэвин сложил руки на груди и искоса глянул на Баса: «Я видел тебя на Лимнан-стрит. Ты живёшь у Старого Железнонога?»

Бас в замешательстве уставился на него. Он понятия не имел, кто такой этот «Железноног». Дед настаивал, чтобы его называли "сержант", или сокращённо «Сарж», а не дедушка или что-нибудь в этом духе. Бас слышал, что другие называют его Сарж, но чаще, когда говорят о нём, а не с ним. Потом дошло, и он кивнул.

Крэвин ухмыльнулся: «Понравилось? Понимаешь, это из-за его ноги».

Он начал ходить вокруг Баса, преувеличенно хромая и издавая механические звуки. Остальные мальчики так и покатились со смеху.

А Бас нет. Он никогда не спрашивал Саржа о его ноге. Просто не осмеливался. Мальчик знал, что нога часто причиняет старику боль, и часто видел глубокие следы, оставленные этой болью, на его лице. И знал, что иногда нога скрежещет, а иногда нет, хотя каких-то видимых причин не было. Она скрежетала совсем не так, как изображал Кривен, но это вовсе не мешало ученикам наслаждаться шуткой.

Крэвин остановился перед Басом: «Ну и кто ты для него, а? Новая подружка?»

И снова со всех сторон раздался громкий смех.

— Я…Я его внук, — пробормотал Бас. И внезапно осознал, что чем дольше разговаривает с ними, тем глубже копает себе яму. Мальчику был нужен путь отступления…и он появился, хотя ни к чему хорошему это не привело.

Зазвонил бронзовый колокол, и осанистый, мрачно выглядящий мужчина в толстых очках и рясе из грубой коричневой холстины с капюшоном появился в широких двойных дверях главного корпуса. И закричал ученикам, чтобы шли внутрь.

— Позже поговорим, личинка, — сказал Крэвин, развернулся и повёл остальных в схолум.

Тем вечером Бас едва добрался до дома Саржа. К тому времени рыдать он перестал, но слёзы продолжали стекать по щекам. Одежда была порезана ножами. Губы разбиты. Один глаз так заплыл, что уже ничего не видел, а два пальца больше не гнулись.

Сарж уже сидел за колченогим обеденным столом в центре комнаты, с припарками и бинтами наготове.

— Сколько ударов ты нанёс? — просто спросил он.

Бас не мог говорить из-за рыданий.

— Я спросил сколько, — рявкнул старик.

— Ни одного, — застонал Бас. — Ни одного, ясно? Я ничего не мог сделать!

Дед громко выругался, затем показал на пустой стул на другом конце стола: «Садись. Посмотрим, смогу ли я тебя залатать».

Целых полчаса Сарж бинтовал израненного внука. И делал он это не слишком нежно. Даже и не старался. От боли Бас заплакал больше дюжины раз. Но, как бы не был суров старик, с бинтами, лубками, иголкой и нитками он обращаться умел.

Когда дед закончил, то встал, чтобы убрать аптечку. Посмотрел на Баса и сказал: «Завтра пойдёшь снова. Они не тронут тебя, пока не выздоровеешь».

Бас замотал головой: «Я не хочу туда. Не заставляй меня. Я лучше умру!»

Сарж метнулся вперёд и наклонился прямо к лицу Баса.

— Никогда не говори так! — прошипел он. — Никогда не сдавайся! Не дай им победить! Слышишь меня, пацан?

Бас застыл в абсолютном ужасе, уверенный, что старик разорвёт его на части — такая ярость была в голосе деда и на его ужасном лице.

Дед снова встал прямо.

— Считаются только трудные уроки, — сказал тот уже спокойнее. — Понимаешь? Благодаря суровым урокам получаются суровые люди.

Он повернулся и пошёл налево, чтобы положить аптечку в шкаф.

— Когда тебе надоест быть лёгкой добычей, скажи мне, пацан. Говорю тебе от всего сердца.

Накинул пальто из кожи грокса и направился к двери.

И, открыв дверь, сказал: «Отдыхай. Мне нужно идти работать».

Дверь захлопнулась.

Бас лежал, но не мог уснуть. Раны болели, но это было не самое худшее.

Малодушный страх навис над ним как гнилой саван, впился в него, душил.

Перед закрытыми глазами мелькали живые воспоминания о колотящих руках и ногах, о злобном, радостном смехе, которым передразнивали мольбы о пощаде.

Нет, этой ночью Басу не уснуть — как и многими другими в будущем.


Рабов уже заперли в широкую клетку из чёрного железа c грубо отлитыми прутьями, покрытыми шипами. Как и раньше, все, кроме одного — а Бас прикинул, что их примерно двадцать — сидели или лежали, как неживые. Не было ни разговоров, ни стонов, ни рыданий. Уже не осталось слёз. Мальчик задумался, давно ли они так живут. Столько же, сколько и он? Дольше?

Увидел мальчика, стоящего возле прутьев, крепко сжавшего их руками. О чём тот думал? Всегда ли стоял так? Спал ли вообще?

Здание внутри когда-то было величественным, даже в годы упадка. Сейчас же в каждом углу огромной приёмной были навалены горы орочьих экскрементов и гниющих тел. Стены размалевали воинственными изображениями в той же простодушной детской манере, что машины и знамёна. Воздух внутри был отвратительным, даже для Баса почти невыносимым. Отчасти то, что его так долго не обнаружили, было из-за втирания сухих фекалий зеленокожих в кожу. Поначалу тошнило так, что чуть не умер. Но потом быстро привык, и прискорбное занятие хорошо отбивало человеческий запах. Если бы не это, то Баса давно бы уже нашли и убили. Всё же, миазмы грязи и разложения в широкой приёмной были тошнотворны.

Почти вся мраморная отделка стен внутри растрескалась и обвалилась на пол. Обнажилась кирпичная кладка и скрученные стальные прутья, торчащие во многих местах. Благодаря им спуск был простым и быстрым. Бас последний раз осмотрелся, чтобы убедиться, что все зеленокожие были снаружи и наблюдали за схваткой, затем быстро спрыгнул на пол. Ноги бесшумно понесли его вдоль западной стены к чёрной железной клетке. Ни один из пленных людей не увидел и не услышал Баса, пока тот не встал практически перед пленённым мальчиком. И даже после этого. Похоже, были слишком измождены, чтобы заметить его присутствие. А пленник продолжал напряжённо смотреть прямо вперёд, не мигая, и Бас на мгновение испугался. Может, тот был слабоумным.

Мгновение Бас рассматривал его вблизи. Как и остальные, мальчик был болезненно худым из-за недоедания и покрыт не до конца зажившими порезами и ушибами. На лбу была чёрная татуировка примерно в три сантиметра. Бас обратил на неё внимание, хотя раньше таких и не видел. И понятия не имел, что она означает — стилизованный глаз внутри треугольника. Он посмотрел вниз, на руки пленника, и заметил ещё одну татуировку на внутренней стороне правого предплечья — штрих-код, а под ним цифры. Это сделали не орки — слишком чётко для них. Бас даже представить не мог, что эти татуировки означают, и, здесь и сейчас, ему было всё равно.

Бас потянулся вперёд и коснулся левой руки мальчика там, где тот вцепился в решётку.

Человеческое прикосновение проникло через пелену, затуманившую чувства пленника, потому что тот вздрогнул и его с Басом взгляды встретились в первый раз.

Сердце Баса взорвалось от радости. Встреча с человеком! Родственной душой! Даже робкой надежды испытать это вновь не было — и вот! Будь прокляты прутья, разделявшие их. Иначе он бы обнял мальчика от радости, которую чувствовал в этот миг.

Открыл рот и попробовал поздороваться, но всё, что получилось, было иссохшим карканьем. Неужели Бас уже забыл, как разговаривать? Он сосредоточился и попробовал снова выговорить слово, такое простое и всё же настолько сложное после долгих одиноких месяцев.

И прохрипел: «Привет». Потом сказал это вновь, но на сей раз гораздо лучше.

Пленник удивлённо мигнул и отдёрнул руки от прутьев. На шаг отступил вглубь клетки.

Бас не мог понять, почему. Он сделал что-то не так?

В голове зазвучали слова, и Бас знал, что не его. В них было что-то странное, какой-то неуловимый акцент.

Кто ты?

Бас тряхнул головой, не понимая, что происходит.

Мальчик с татуировками, видя его замешательство, осторожно вернулся к решётке.

— Кто ты? — раздалось вновь.

— Это ты? — хрипло ответил Бас. — Ты в моей голове?

Пленник раскрыл рот и показал внутрь. Там не было большинства зубов. Те, что остались, были лишь острыми обломками. Но не поэтому он не мог разговаривать. Там, где должен был быть язык, остался лишь тёмный обрубок плоти. Язык вырезали.

Внезапно с обеих сторон раздался шум движения. Бас посмотрел налево и направо и увидел, что остальные пленники наконец поднялись. Распихивая друг друга, хлынули к решётке, отталкивая татуированного безъязыкого мальчика назад, чтобы приблизиться к Басу.

Бас насторожился и немедленно отошёл. Ему не нравился их взгляды. Такая безнадёжность. Внезапно почувствовал тяжесть надежд и ожиданий, ещё до того, как их высказали.

И первой это сделала потрёпанная, некрасивая женщина средних лет: «Сынок, выпусти нас отсюда! Освободи нас, быстро!»

Остальные настойчиво вторили ей: «Открой клетку, парень! Спаси нас!»

Бас поискал дверь клетки и нашёл почти сразу. Она была справа, заперта на цепь со звеньями такими же толстыми, как его запястье.

Высокий, тощий мужчина с глубоко посаженными глазами и впалыми щеками зашипел на других: «Чёрт бы вас побрал, заткнитесь. Они услышат!»

И ударил узницу, кричавшую громче всех, в челюсть, когда понял, что его не слушают. Бас увидела, как та осела на дно клетки. Другая быстро встала на её место, наступив на руку и плечо первой в отчаянной попытке подобраться к возможному спасителю. Бас сжался, желая оказаться от них всех подальше. Это было неправильно. Он не хотел отвечать за всех этих людей. Ему был нужен только мальчик.

Несмотря на логику в словах истощённого мужчины, остальные не умолкли. Они просовывали руки между прутьями, разрывая тонкую, похожую на бумагу кожу о железные колючки. На выложенном плиткой полу стали собираться лужи крови, заполняя трещины. Бас ещё шагнул назад, ища в толпе перед собой татуированного мальчика, но того совсем не было видно.

— Не бросай нас, сынок, — умолял лысый человек с обрубленной возле локтя правой рукой.

— Император проклянёт тебя, если ты бросишь нас, — визжала грязная женщина с тёмной коростой вместо носа. — О да, мальчик. Проклянёт, если не спасёшь нас.

Если бы чудовища снаружи сами так не шумели, то уже наверняка бы услышали этот гам. Бас знал, что должен идти, что не может здесь оставаться. Но было тяжело бросать мальчика. Как же открыть клетку? Он никак не мог перепилить цепь. Неужели Бас нашёл этого пленника лишь для того, чтобы отчаяться от неспособности спасти его? Неужели вселенная воистину так жестока?

Мощный рёв раздался с площади Спасения, такой громкий, что заглушил даже воющих людей. Схватка между двумя вождями закончилась. А вместе с ней и зрелище. Сменили ли Три Реки хозяина или нет — Баса не волновало. Имело значение лишь то, что теперь в любую секунду массивные зелёные тела хлынут в здание через сломанные дубовые двери.

Иди, сказал проецируемый голос татуированного мальчика. Ты должен идти.

Бас всё ещё его не видел, но всё же выкрикнул: «Я вернусь за тобой!

Не надо, ответил мальчик. Не возвращайся. Ты не можешь нам помочь. Просто беги.

Бас вскарабкался на стену приёмной как паук. На вершине, присев на край огромной неровной дыры в куполе, он задержался, чтобы повернуться и посмотреть на клетку ещё раз. Узники всё ещё тянулись вперёд, несмотря на то, что мальчик был в двадцати метрах. Всё ещё выли, взывая к нему.

Бас нахмурился.

— Здесь некуда бежать, — сказал тихо, гадая, слышит ли пленник его мысли. — У меня есть только ты. Я должен вернуться.

Тараторящие зеленокожие хлынули внутрь, смеясь, ворча и фыркая, как дикие боровы.

Бас скрылся из вида и направился к ближайшему убежищу, чтобы подготовиться вернуться ночью. Он пока не знал, как освободить мальчика, но что-то подсказывало, что способ найдется. В конце концов, сейчас только это имело значение.


Как Бас понял, когда провёл несколько месяцев в Трёх Реках, есть два способа бороться со страхом. Можно позволить ему разъедать себя, выгрызать из тебя волю и здравомыслие подобно раку, или сразиться с ним лицом к лицу, и, может быть, даже победить. Хотя в этом вопросе выбора у мальчика не было. Дед уже всё решил за него.

Крэвин и его шайка подонков действительно подождали, пока Бас оправится, прежде чем избить его снова. А потом отделали так же жестоко, как и в первый раз. Вновь и вновь беспощадно пинали, когда он лежал, свернувшись в клубок. И Бас думал, что они никогда не остановятся. Может, даже убьют. Какая-то часть его желала этого. По крайней мере, всё это закончится.

Когда удары прекратились, это было как благословение самого Бога-Императора. Бас открыл глаза и увидел, что шайка побрела вниз по улице. Мальчики смеялись и шутливо пихали друг друга в плечо. Две местные женщины прошли и взглянули на него, истекающего кровью на мостовой, но не остановились. В их глазах не было ни капли жалости — они смотрели на мальчика как на дохлую крысу.

Хотя следующий прохожий остановился. Бас его не знал. Это был крупный полный мужчина с татуировками черепа и меча на обоих предплечьях. — Хреновый выдался день, сынок? — спросил тот, помогая встать Басу на ноги. — Пойдём, отведём тебя домой, а? А Сарж починит тебя.

Бас ковылял рядом с ним, изо всех сил стараясь не плакать.

— Ввв…Вы знаете Саржа? — запинаясь, спросил мальчик.

Человек засмеялся.

— Можно сказать и так, — ответил он. — Твой дед работает на меня.

Бас взглянул на него.

— Я Шерридан, — сказал толстяк. — У меня паб на Мегрум-стрит. Ну там, где он работает по ночам.

Похоже, Шерридан любил поболтать. За те двадцать две минуты, что Бас провёл с ним в тот день, он узнал больше о своём деде, чем за те недели, что прожил в этом проклятом месте. И никогда бы не подумал такое о старике.

Если верить Шерридану, старый мрачный ублюдок был имперским героем.


Бас, как и обещал себе, съел целую банку консервированного мяса грокса, зная, что ему понадобится сила и энергия. Сидя в ближайшем к площади Спасения укрытии, он усиленно думал о том, как вытащить мальчика из клетки. У одного из орков должен быть ключ. Но у которого? И как Басу его достать?

Думал и о том, что делать, когда откроет клетку. Другие…он не мог за ними присмотреть. Они должны позаботиться о себе сами. Они были взрослыми и не могли ожидать, что мальчик взвалит ответственность за их жизни на свои плечи. Такое было за пределами его сил. Слишком много просить такого. Остальные справятся сами. А он быстро выведет пленника, и они вскарабкаются на крышу прежде, чем орки даже поймут, что происходит. Вдвоём мальчики вернутся в это укрытие, не привлекая внимания.

Бас посмотрел на несколько жестянок с едой, оставшихся в металлической коробке у ног. На них не было этикеток, но значения это не имело. Как и он сам, татуированный мальчик будет рад той еде, которую сможет добыть. Вместе, они наедятся вдоволь, чтобы отпраздновать свою новую дружбу. А завтра пойдут искать новые припасы как единая команда.

С этими мыслями, поддерживающими его дух, Бас лёг спать и постарался уснуть, зная, что нужно хорошо отдохнуть, чтобы подготовиться к опасностям грядущей ночи.

На Три Реки быстро опускалась тьма, ночное небо было ясным и светлым. Три луны планеты светили над головой, как освещённые жемчужины. Звёзды светили во всеё красе. Если бы Бас соизволил глянуть вверх, то мог бы заметить, что некоторые из них необъяснимо движутся на север. Но нет. Он смотрел на панораму внизу.

На разорённой площади горели дюжины орочьих костров, окружённые большими телами, казавшимися оранжевыми в отсветах пламени. Большинство зверей пили какое-то вонючее перебродившее пойло из бочек, которые привезли на грузовиках. Другие отрывали полоски жареного мяса от туш, готовящихся на вертелах. Бас не знал, какое мясо готовят зеленокожие, но слышал, как трещит и шипит жир, когда кожа трескается и сгорает. Остальные всё ещё рявкали друг на друга на своём грубом языке. Время от времени случались драки, каждая из которых заканчивалась летальным исходом — сильный зарубал слабого или забивал его до смерти.

Желудок Баса заурчал, требуя, чтобы тот что-то сделал по поводу аппетитного запаха, доносящегося до карниза, но мальчик проигнорировал его. Было необходимо всё внимание, вся сосредоточенность, чтобы распознать нужный момент и проскользнуть обратно в купол.

Казалось, что прошло много времени с тех пор, как Бас снова вскарабкался на вершину развалин старой церкви и прижался к статуе, скрывшей его фигуру. На самом деле прошло лишь два часа и большинство орков, насытившихся мясом, алкоголем и драками, улеглось спать. Их совместный храп мог бы поспорить с шумом их машин в этот день.

Время действовать пришло.

Сосредоточившись на том, чтоб его не заметили, Бас пошёл по своим досточкам и вскоре достиг зияющей дыры в куполе. Там тесно прижался к обнажившемуся камню и всмотрелся внутрь, исследуя зал внизу.

Там тоже были костры, хотя и не такие большие, как снаружи. Вокруг них спали самые большие, с самой тяжёлой бронёй, самыми большими пушками и больше всех украшенные зеленокожие. Были там и крюконосые, спящие кучками возле покрытых мухами куч навоза. Им не разрешали отдыхать возле костров своих огромных хозяев.

Бас посмотрел, подождал и решил, что, судя по звукам, орки внутри спят так же крепко, как и снаружи. Собрался с духом, вышел из-под защиты купола и начал спускаться. В звёздном свете его тень упала на пол внизу, но никто не заметил и не пошевелился.

Бас спускался так незаметно, как только мог, пальцами ища и находя те же самые точки опоры, что и раньше. Но если днём спуск занял лишь мгновения, то сейчас минуты. Слишком много стоял на кону, чтобы торопиться, и пользы от спешки не могло быть никакой.

Наконец босые ноги коснулись холодного пола, и мальчик отвернулся от стены. Понял, что даже если бы поскальзывался и шумел, то орки всё равно бы не услышали. Вблизи их храп был абсурдно громким. Хорошо. Это пойдёт на пользу.

Бас старался не глядеть прямо на огонь. Глаза привыкли к полутьме за последние несколько часов терпеливого ожидания, и он хотел, чтоб так и осталось. Нужно видеть в темноте, потому что клетку с пленниками задвинули к дальней стене, и мраморная лестница рядом погрузила её в кромешный мрак.

Мальчик двигался в густых тенях, когда мог, стараясь держаться подальше от групп крюконосых. Если бы Бас не маскировал свой запах орочьим так часто и старательно, их чувствительные носы могли бы учуять его. Но они не проснулись. Так что он добрался до клетки и встал там же, где и раньше.

Тихие звуки сна доносились из-за железных прутьев.

Хорошо, подумал Бас. Большинство из них тоже спит.

Он надеялся, что так и останется. Но где же мальчик?

Кто-то подошёл к стенке клетки. Бас прищурился и с облегчением понял, что тот, кого искал, стоит прямо перед ним. Бас улыбнулся и кивнул, здороваясь.

Пленник не улыбнулся в ответ.

Я же сказал тебе не возвращаться. Не надо так рисковать. Спасай свою жизнь.

Бас покачал годовой и негромко заговорил, не уверенный, может ли мальчик читать чужие мысли или только передавать свои: «Как мне открыть дверь? Как отпереть эту штуку?»

Он показал на тяжёлую цепь и грубый железный навесной замок, лежащие внизу двери, цепь дважды обёрнута вокруг прутьев.

Я спрашиваю ещё раз, сказал мальчик. Почему ты не оставишь меня и не спасаешься сам?

— Нет! — прошипел Бас. — Без тебя я отсюда не уйду. Меня уже тошнит от одиночества. Как ты не понимаешь?

Голос у Баса в голове немного помолчал. Что ж, произнёс наконец он. Есть ключ. Глава погонщиков рабов носит его на поясе, привязанным куском толстой верёвки. Если ты сможешь перерезать верёвку и взять ключ, не разбудив его…

— Где он? — прошептал Бас.

Лежит возле ближайшего костра слева от тебя. У него нет правого уха.

Бас подкрался вперёд, к костру, всё ещё стараясь не смотреть прямо на него. Вокруг огня лежали семь орков, и, когда мальчик подобрался к этим клыкастым великанам — гораздо ближе физически, чем когда-либо — по-настоящему осознал, насколько же они большие. Бас всегда знал, что эти кошмарные дикари огромны. Но лишь очутившись так близко, увидев широкие могучие спины, вздымающиеся от каждого вздоха, мальчик понял, насколько он действительно мал и хрупок. Бас знал, что даже против одного из них он бессилен. Если сегодня всё сорвётся, то это будет конец.

Мальчик быстро нашёл старшего погонщика рабов и двинулся вокруг того в поисках ключа.

Похожая на бочку грудь орка вздымалась подобно огромным кузнечным мехам, каждый раз, когда он глубоко, раскатисто вдыхал, и, когда выдыхал, толстые нити слюны колыхались на длинных искривлённых клыках. А дыхание было вонючим, как труп, гниющий на солнце.

Наперекор здравому смыслу Бас встал между ним и огнём. Это был единственный способ достать ключ. Но, как только тень коснулась закрытых глаз чудища, огромные плечи того задёргались.

И прекратился храп.

Уровень адреналина в крови Баса, и без того высокий, взлетел как ракета. Мальчик встал как вкопанный, руки и ноги тряслись. Он не знал, что делать, если тварь сейчас проснётся. Просто стоял, и секунды казались часами.

Но это были всего лишь секунды, и их прошло совсем немного, прежде чем монстр снова улёгся и захрапел даже громче, чем раньше. На душе Баса ощутимо полегчало, но, не желая задерживаться возле зверя дольше необходимого, он склонился к увитому толстыми жгутами мышц животу и медленно и осторожно достал дедовский нож из ножен на поясе.

Верёвка была толстой, а ключ тяжёлым, но старый нож Саржа был острым как бритва. И не тупился, сколько бы им не пользовались. Он легко разрезал волокна верёвки. Бас поднял ключ, убрал нож обратно и вернулся к клетке.

— Я добыл его, — прошептал он и наклонился к массивному замку.

— Поверни по часовой стрелке, — сказал голос из густой тени внутри клетки.

Бас испуганно взглянул и увидел, что высокий, измождённый мужчина, которого видел раньше, встал перед ним с другой стороны двери.

— Я помогу тебе, сынок, — сказал узник, садясь на корточки. — Поворачивай ключ. А я подержу замок и цепь, чтобы не брякнули.

Бас взглядом поискал мальчика, которого пришёл спасать, и увидел, что тот бесшумно подошёл и присел на корточки рядом с тощим человеком.

— Воспользуйся двумя руками, чтобы повернуть его, — произнёс пленник.

Бас вставил бородку ключа в скважину и пытался повернуть его, пока не заболели пальцы.

Бесполезно.

То, что не составляло ни малейшего труда для чужаков, было практически невозможно для мальчика. Просто не хватало силы в руках.

— Вот, — сказал мужчина, протягивая Басу вонючий обрывок, когда-то бывший частью одежды. — Обмотай вокруг головки и попробуй снова.

Мальчик так и сделал. Со сжатыми зубами и усилием, от которого вздулись вены на руках и шее, он боролся с замком. Раздался металлический скрежет. Замок раскрылся. Бас повернулся, уверенный, что добился он этим только собственной смерти. Каждый звук казался гораздо громче, когда незаметность была важнее всего. Он осмотрел холл позади себя, не смея вздохнуть. И чувствовал напряжение внутри клетки тоже. Всё же орки продолжали спать. Возможно, бояться всё же было нечего. Может быть, чудовища спали так крепко, что Бас мог пробежать между ними, крича и хлопая в ладоши, и не разбудить ни одного.

Самоуверенность убила больше людей, чем пули, рявкнул голос деда из глубин памяти. Не высовывайся.

— Это будет трудно, — сказал мужчина в клетке. — Сними замок с цепи и положи в сторонку. Я постараюсь распутать её без лишнего шума.

Для Баса это звучало разумно. Цепь выглядела особенно тяжёлой, да такой и была. В конце концов, понадобились объединённые усилия всех троих — худого мужчины, его самого и татуированного мальчика — чтобы снять её тихо. Но, прежде чем старший пленник попробовал открыть дверь, Бас поднял руку.

— Подожди, — прошептал он. — Нужно поплевать на петли.

Мужчина вскинул брови, его лицо было еле различимо в сумраке: «Правильно мыслишь».

Бас удивился похвале. От деда их было не так-то легко добиться.

Как бы хороша не была идея, для пленников было сложно набрать достаточно слюны для этого. От слишком долгого времени без нормальной пищи и воды у них в горле саднило, а во рту было сухо как в пустыне. Однако после нескольких неудачных попыток мужчину осенило. Сказав татуированному мальчику делать то же самое, он взял уголок своего потрёпанного одеяния в рот и начал жевать.

Довольно скоро две большие дверные петли влажно заблестели от свежей смазки. Разбуженные звуками плевков остальные пленники заковыляли вперёд, чтобы узнать, что происходит. От этого Басу стало не по себе. Он был уверен, что рабы выдадут его, и вся эта спасательная операция выйдет ему боком. Но ошибся. В плену люди быстро научились не будить захватчиков, чтобы их не били, пытали… или ещё чего хуже.

— Всем тихо, — сказал измождённый мужчина. — Парень освободил нас, но выбраться наружу будет нелегко. Вы должны вести себя тихо. Проявите терпение или мы все сегодня умрём.

— Мы с тобой, Клейн, — прошептал кто-то в глубине клетки. Остальные согласно кивнули.

Убедившись в их согласии, тощий мужчина, Клейн, снова повернулся к двери клетки и начал аккуратно её открывать. Петли недовольно скрипнули, но лишь слегка. Наконец, клетка открылась.

Бас шагнул назад.

Клейн положил руку на плечо татуированного мальчика и вывел его первым. Тот встал прямо перед Басом, который не смог удержаться — потянулся вперёд и обнял мальчика.

— Я же говорил, что вытащу тебя, — прошептал он, потом внезапно пришёл в себя и шагнул назад.

Клейн уже выводил остальных, пока они все вместе не встали снаружи клетки, с ожиданием глядя на Баса — молчаливая, ошалелая толпа жалких, несчастных людей.

— Как ты собираешься вывести нас отсюда, сынок? — спросил Клейн. — Как ты приведёшь нас в безопасное место?

Бас уже почти выпалил: «Я пришёл только за ним», но остановился. Глядя на этих людей, чьи жизни и надежды висели на тончайшем волоске, мальчик понял, что не может просто взять и повернуться к ним спиной. Он появился в их жизни, как свет во тьме, и не мог погаснуть, как не мог и бросить того, кто придал новый смысл его выживанию.

Бас повернулся и указал на широкий разлом вверху купола. Ближайшая луна Таоса III, Амарал, только что вышла из-за восточного края трещины и залила холл серебряным светом, показав, сколько огромных зеленокожих громил там спит.

Живот свело. Всё ещё могло обернуться плохо. Один прокол — и будет бойня. И всё же он был близок, так близок к тому, чтобы вместе с татуированным мальчиком выбраться отсюда.

Клейн проследил за пальцем Баса, блуждая взглядом от дыры в куполе по грубой стене к холодному мраморному полу. Нахмурился, возможно неуверенный в том, смогут ли некоторые вскарабкаться. Но всё же кивнул и сказал: «Веди нас, сынок. Мы за тобой».

И вся группа с предельной осторожностью шла между орочьими кострами, застывая от ужаса каждый раз, когда кто-нибудь из тварей шевелился или громко фыркал во сне. Басу казалось, что сквозь зал шли почти вечность. Это было глупо. Даже если они вылезут, то сколько времени уйдёт, чтобы пройти по мосткам, уложенным им между крышами. И будут вечно добираться до…

Докуда? Куда их вести?

Мальчик не мог привести рабов ни в одно из своих укрытий. Он выбирал их из-трудности доступа, из-за маленького размера. Они не должны привлекать лишнего внимания. Но про толпу неуклюжих взрослых, пытающихся втиснуться в крохотное пространство, такого сказать было никак нельзя. А запах этих людей! Такой человеческий. Пока Бас не постоял среди пленных, то не осознавал, насколько сильно они пахнут. Зеленокожие найдут их сразу, как только проснутся. Без сомнений, люди думали, что это он воняет — ведь мальчик втирал сухое орочье дерьмо в одежду, кожу и волосы. Но и они научится делать то же самое…или умрут.

У стены пленники встали в кучу, и Клейн заговорил с ними вновь.

— Мальчик полезет первым, — сказал он. — Внимательно следите за ним. Смотрите, как он карабкается, и старайтесь запомнить, какие опоры использует. Мы должны выбраться быстро, но не настолько, чтобы что-нибудь сделать не так. Сиррик, — добавил, обращаясь к татуированному мальчику, — ты вслед за ним. Когда ты и — извини, сынок, не знаю, как тебя зовут.

— Бас.

Клейн по-отечески положил руку Басу на голову: «Бас. Теперь мы знаем имя нашего спасителя». Он улыбнулся, и мальчик увидел, что зубы его сломаны, без сомнения, ударом одного из зеленокожих: «Бас, когда вскарабкаешься наверх, то вы с Сирриком поможете залезть остальным, ладно?»

Мгновение Бас думал просто взять Сиррика и сбежать. У них вдвоём шансы выжить гораздо выше. Но как только эта мысль пришла в голову, то он почувствовал, как вина начала глодать его изнутри. Что бы сделал дед? Такому старик не учил. Не проверял. А как хотелось знать правильный ответ. Принимал ли Сарж когда-нибудь такое решение? И обучение Баса просто не зашло так далеко?

Что мне делать, дед? Бас спросил старика из своих воспоминаний.

Но резкий голос из прошлого не ответил.

Он посмотрел на Сиррика, и мальчик одобрительно кивнул.

— Хорошо, — прошептал Клейн. — Вперёд, сынок. Покажи нам путь.

Бас, не глядя вниз, начал взбираться, руки и ноги сами находили точки опоры. Залез без шума и происшествий, и на вершине обернулся и увидел Сиррика лишь несколькими метрами ниже. Когда мальчик добрался до края стены, где был выход из купола наружу, Бас потянулся и втянул его наверх.

Внизу Клейн помогал первой из взрослых, женщине с короткими волосами, начать карабкаться.

Насколько же хилым выглядели пленники. Насколько слабыми. Смогут ли они и вправду сделать это?

Бас услышал крик в голове.

Нет! Дара, нет!

Это был Сиррик. Он увидел или почувствовал, что сейчас что-то произойдёт. По отчаянию, звучащему в его мыслях, Бас понял, что ничего хорошего.

Женщина рванулась вперёд, плечами расталкивая остальных, истерично визжа: «Я должна выбраться! Я должна выбраться отсюда! Я первая! Пустите меня вперёд!»

Её безумные крики разносились по огромному холлу, отражались от купола, влетали прямо в уши зеленокожим. С рычаньем и хрюканьем те начали просыпаться.

Клейн попытался остановить её, но паника придала пленнице сил, и он отшатнулся назад, когда она оттолкнула его в сторону. Затем Дара протянула руки вверх и стянула женщину с короткими волосами со стены, отбросив её назад. Пленница приземлилась на мраморный пол с тошнотворным хрустом.

И больше не встала. И не открыла глаза.

Бас увидел, как встают орки, огромные взбешённые фигуры, кажущиеся ещё страшнее в свете костров. Тот, что встал первым, осматривал зал в поисках разбудившего его шума. Злобные красные глазки остановились на жалких людишках, пытавшихся сбежать.

Рёв заполнил воздух. Сверкнули клинки. Поднялись пистолеты.

Бас испустил поток проклятий. Здесь, на краю расселины в куполе, он и Сиррик видели всё, что творилось внизу. Конечно, мальчик понимал, что разумнее бы было сбежать и залечь где-нибудь. Но что-то в неизбежном кошмаре держало его здесь, заставляя смотреть. Бас должен досмотреть всё до конца.

Была ли это его вина? Должны ли все пленники умереть для того, чтобы он облегчил своё одиночество?

Дара скреблась на стене, отчаянно стараясь залезть быстрее и не подозревая, что из-за её опрометчивости неминуемо разразится бойня. Хотя она и не была достаточно хладнокровна, чтобы следовать тем же путём, что и Бас, но из-за неистового желания быстрей оказаться наверху делала успехи.

Женщина была уже на половине пути, когда остальные начали кричать. До них уже добрались первые орки. Тяжёлые клинки вздымались и падали, разрубая своих жертв на дрожащие кусочки. Кровь, чёрная в лунном свете, фонтанами била в воздух, омывая злобные лица зеленокожих. Низкие, гулкие крики дикой радости раздавались из дюжины клыкастых пастей. Звериный смех отражался от стен.

Бас увидел, что Клейн смотрит прямо на него — последний оставшийся из беглецов. Ему, окружённому со всех сторон, было некуда бежать. Орки приблизились к пленнику, красные глазки обезумели от радости убийств. Клейн не кричал, как другие. Казалось, смирился с судьбой. Бас видел, что он произнёс что-то, но так никогда и не узнал, что. Может, желал удачи. Может, что-то другое.

Дюжина орочьих клинков ударили как один. Влажные ошмётки упали на пол. Клейна не стало.

Снаружи Зала правительства волнение распространилось на остальную орду. Спящие на площади Спасения проснулись, поначалу растерянные, но вскоре сгорающие от нетерпения присоединиться к потасовке, начавшейся внутри здания. Они начали ломиться внутрь, сражаясь, чтобы попасть туда первыми. Может, почуяли запах человеческой крови, который висел в воздухе, густой и солёный. Бас чувствовал его тоже.

Дара уже почти добралась до трещины в куполе, всё ещё безумно цепляясь за каждый выступающий камень, за каждый стальной прут, приближающий её к свободе. До женщины уже можно было дотянуться. Бас посмотрел на неё. Он мог протянуть руки, ухватить и помочь ей преодолеть последний метр, но колебался. Эта сумасшедшая предопределила судьбу остальных. Она убила их в той же степени, что и орки. Если мальчик попробует взять её с собой, то убьёт и его. В этом не было ни малейшего сомнения, и тёмная часть Баса обдумывала пинком сбросить её обратно, чтобы Дара присоединилась к тем, кого обрекла на смерть. Это будет справедливо. Подходящая месть за остальных.

Но не сбросил. Вместо этого понял, что неосознанно тянется к ней, решив помочь.

Однако, делая это, услышал, как с неба раздаётся странный свистящий звук.

Времени гадать, что это, не было. Стена под Басом сильно вздрогнула, и он вцепился в неё в поисках опоры. Потом появилась ослепительная вспышка света, от которой мир под веками окрасился в красный. Яростный жар хлынул на мальчика, сжигая покрытые грязью волосы.

Крик Дары зазвенел в его ушах, смешиваясь со странными звуками, опять доносящимися с неба. Бас открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она падает вниз, в толпу вопящих зеленокожих. Но не видел, как её разрубают на части. Сиррик схватил его за плечо и развернул.

Смотри на площадь, сказал он.

С каменного карниза вокруг купола два мальчика могли видеть всё. Ночь внезапно превратилась в день от больших столбов огня, взметнувшихся вверх. Здания со всех сторон, наполовину разрушенные во время вторжения, сейчас падали, когда массивные артиллерийские снаряды врезались в них, выбрасывая куски цемента и камня большими пылающими облаками.

Бас глядел, широко раскрыв глаза. Снова и снова фугасная смерть, крича, падала с неба.

Орки вооружались и бежали к машинам. Мальчик увидел, что бронированные автозаправщики разлетелась на части, как дешёвые игрушки, когда на землю между ними угодил снаряд. Горящие и кричащие зеленокожие разбежались во все стороны, размахивая руками, когда огонь начал жадно поглощать их плоть.

Свист прекратился, сменившись рёвом турбинных двигателей. Чёрные силуэты стремительно исполосовали небо прямо над головой Баса. Слишком быстрые, чтобы толком рассмотреть, но перестук и вспышки их орудий разворотили площадь, расшвыривая орочьи тела, превращая их в ошмётки мяса. Боевые машины зеленокожих стали стрелять в ответ, наполняя воздух залпами снарядов и яркими лазерными взрывами. Ракеты кричали и оставляли за собой дымные следы в воздухе, когда чужаки воспользовались пусковыми установками, стоящими на бронетехнике. Одному из чёрных силуэтов в воздухе попали в хвост, и воздушное судно сорвалось в бешеный штопор. Врезалось в старое муниципальное здание метрах в двухстах от Баса и Сиррика. И самолёт, и строение повалились на площадь, подняв облако огня, дыма и разлетающихся осколков.

— Надо идти! — закричал Бас сквозь шум и схватил Сиррика за руку.

Он не стал дожидаться ответа, а потянул Сиррика на доски, соединяющие купол с ближайшей крышей. Они быстро прошли по мосткам — сперва сам мальчик, затем его новообретённый друг. Визг сзади заставил Баса обернуться. Несколько крюконосых забрались по стене изнутри купола. Они заметили мальчиков и пустились в погоню, на бегу стреляя из своих несуразно больших пистолетов.

Как только Сиррик перебрался через первую расщелину, Бас пинком сбросил доски. Затем снова схватил его за руку и побежал.

Противовоздушный огонь наполнил небо, освещая путь по крышам. Призрачные силуэты, атакующие орков сверху, были вынуждены улететь. И считанные мгновения спустя возобновился артобстрел. Бас был уже на середине мостков, когда артиллерийский снаряд угодил в здание, к которому он бежал. Тот пробил крышу и несколько верхних этажей, прежде чем взорваться где-то в глубине. Мальчик с ужасом смотрел, как здание впереди начало разрушаться, превращаться всего лишь в груду ничем не связанных камней. Повернулся и прыгнул к тому краю крыши, где застыл от страха Сиррик, как раз когда доски под ногами рухнули вниз.

Пальцы не достали крыши. Бас почувствовал, как началось головокружительное падение. Но маленькие руки протянулись вперёд, когда он начал падать, вцепились в запястья и подтянули его к зданию. От сильного удара о каменную стену мальчик скрючился, но маленькие руки не отпускали. Бас взглянул вверх и увидел кряхтящего Сиррика с лицом, искажённым болью, перегнувшегося через край, вспотевшего от усилия не дать ему разбиться насмерть.

Бас скрёб ногами в поисках опоры и нашёл небольшой выступ. Выдержать его вес тот не мог, но всё же Сиррику стало полегче.

Можешь залезть наверх?

Мальчик вытянулся и ухватился за крышу. Затем Сиррик потянул вверх, и он подтянулся и перекатился через край. Снова обманув смерть, Бас лежал и пытался отдышаться. Адреналин струился в венах. Над ним склонился Сиррик.

Мы не можем здесь оставаться. Разве нет какого-нибудь другого пути?

Земля дрожала. Новые взрывы сотрясали город, ударяя к северу от них. Времени ждать, когда дрожь утихнет, не было. Как только мальчик перевёл дыхание, то встал на ноги.

— На поверхности зеленокожие будут повсюду, — печально сказал Бас, но, глядя на пустое место, где ещё мгновение назад стояло здание, понимал, что оставаться наверху не менее опасно. К тому же рухнувший дом был единственным, связанным с тем, на котором они сейчас стояли. Похоже, выбора не было. Что ж, если нельзя идти по земле и нельзя идти над землёй….

— Ну, есть ещё один путь, — сказал Бас. — Пойдём.


Дед начал тренировать Баса после того, как шайка Крэвина избила мальчика в четвёртый раз. Тот раз был самым худшим. Один из младших — гадкий парень с крысиным лицом по имени Саркам — по-настоящему пырнул Баса в живот садовым ножом. Пролилось много крови, и из-за этого его перестали бить дальше. Вместо того чтобы как обычно брести, полностью удовлетворённые, Крэвин и его шайка бежали, сознавая, что вышли за грань, и, если их поймают, то будут серьёзные проблемы.

Бас ковылял домой, прижав руки к животу, притягивая взгляды тех, мимо кого проходил. Неопрятная женщина в грязном фартуке выкрикнула: «Мальчик, тебе помочь?»

Бас не обратил на неё внимания и пошёл дальше. Он знал, что Сарж будет ждать за столом с разложенной аптечкой. Дед предупреждал, что другие мальчики могут сегодня накинуться. В конце концов, Бас уже оправился с последнего раза.

Но сейчас было иначе, и не только потому, что Бас не плакал.

Что гораздо важнее, он действительно пытался дать сдачи.

Честно говоря, неумелые попытки ответить ударом на удар окончились полным провалом, но застали других мальчишек врасплох. Впервые Бас увидел искорку сомнения в глазах. И понял, что им знаком страх. Они любили причинять боль, но чувствовать её — нет.

Тогда Бас понял, что решение — его дед.

И когда старик зашивал рану в животе, Бас пристально глядел на него.

— Что-то хочешь мне сказать, пацан? — произнёс Сарж.

Ответ мальчика вырвался с рычанием, которое удивило даже его самого:

— Я знаю, кто ты. Знаю, что делал, как сражался. Шерридан сказал мне. Он назвал тебя героем Империума!

Внезапно гнев исказил ужасное лицо и Сарж рявкнул в ответ: «Ты думаешь, что имперские герои живут так, глупец?» Показал на сырые, в пятнах влаги стены. «Шерридану вообще ничего не следовало говорить. Слышишь?»

— Мне плевать на это, — отрезал Бас. С отказом он не смирится. Только не в этот раз. — Ты можешь научить меня. Помочь мне, сделать меня сильнее. Сделать так, чтобы я мог убить их, если захочу.

Дед встретил его взгляд. Казалось, прошла вечность, но ни один не мигнул и не отвёл взгляд.

— Я могу научить тебя, — сказал наконец старик, торжественно кивая. — Но это будет больнее всего, что ты до сих пор испытывал. И, когда начнём, дороги обратно уже не будет, так что лучше будь абсолютно уверен.

— Оно того стоит, — прошипел Бас, — отделать этих ублюдков хотя бы раз.

Дед впился в него глазами. И снова кивнул: «Мы начнём, как только сможешь» — сказал он Басу.

Так они и сделали.

Началось всё довольно просто. Часами Бас бегал вокруг старого мёртвого дерева на заднем дворе многоквартирки. И постепенно количество приседаний, отжиманий и подтягиваний, которые он мог сделать, стало измеряться уже двузначными числами. Ещё за полтора месяца старик довёл результаты до трёхзначных. Затем начали тренироваться с грузами, какие только могли найти — камни, старые покрышки, мешки с цементом.

Бас научился пользоваться палками, ножами, разбитыми бутылками — всем, что можно использовать как оружие. Он стал сухим и твёрдым, как мясо грокса, которым они питались. Стал быстрее и сильнее, чем когда-либо представлял возможным. И каждая доля этого была заработана потом и кровью — но никогда слезами.

Слёзы были под запретом.

Дед был жестоким, безжалостным учителем. Каждый день был труднее, болезненнее, суровее, чем предыдущий. Но Бас не сдавался, его поддерживала ненависть, бурлящая внутри. Ненависть не только к Крэвину и его школьным хулиганам. Мальчик ненавидел всё несправедливое, что только знал. И даже когда дед превращал его во что-то новое, что-то упорное и независимое, Бас научился ещё более глубокой и сильной ненависти к старику. Его ошибками, со временем случающимися всё реже и реже, Сарж пользовался с такой безжалостной жестокостью, что мальчик даже задумался, кто был хуже — Крэвин или его дед.

Вряд ли это имело значение. Бас видел результат. И остальные тоже.

Шли дни, и шайка Крэвина дразнила его всё меньше. Иногда мальчик краем глаза видел, как они нервно поглядывают на него. Бас распознал сомнение, которое видел раньше. Недели с последнего нападения превратились в месяцы. Мальчик задумался, а не сдались ли они вообще.

Потом, незадолго до Дня Императора, Крэвин и его шайка устроили засаду в узком переулке. Набросились на него и затащили туда.

Бас отреагировал мгновенно, не думая, и разбил одному нос вдребезги.

Тот завопил и, прижав руки к покрытому алым лицу, выбыл из драки.

Крэвин что-то крикнул, и вся шайка отпрянула, встав полукругом вокруг мальчика. Бас увидел, что все достают ножи. Но если они думали, что он наложит в штаны, то серьёзно ошиблись.

— Ну давайте! — зашипел на них Бас — Все вы!

И вытащил из-за пояса брюк свой собственный нож.

Сарж о нём не знал. Бас не говорил ему, что сейчас ходит с оружием. Однажды утром мальчик нашёл его на ведущей в подвал лестнице — маленький кухонный нож в потёках чьей-то крови. Когда дед был на работе, Бас вымыл и наточил его. И начал носить с собой, чему сейчас был рад. Это был его «уравниватель», хотя шансы были всё же сильно не равны.

Сейчас Крэвин был уже не так самоуверен, но махнул рукой, и остальные бросились вперёд.

Бас прочёл их движения, как учил старик. Ближайший собирался пырнуть его прямо в живот. Бас увернулся. Его рука мелькнула, и сухожилия на запястье нападавшего оказались перерезаны.

Тот упал на колени, сжимая кровоточащую руку, и переулок наполнился криками.

Бас сильно пнул его в лицо и зарычал остальным: «Давайте, ублюдки!» Потом ещё раз пнул раненного.

К такому остальные были вовсе не готовы. И вовсе этого не хотели.

Шайка распалась, мальчики побросали ножи и разбежались из переулка на все четыре стороны. Остался только Крэвин. Он никогда ни от кого не бегал. Если побежит сейчас, то утратит всю свою власть и положение, и он это хорошо понимал. Но в глазах Бас видел: тот, кто так долго внушал ужас, сейчас сам смертельно боялся.

Бас кружил лёгкой походкой, нож поднят, движенья свободны.

— Бас бастард, — сказал он, подражая голосу Крэвина. — Ты понятия не имеешь, насколько был прав, ты, кусок дерьма.

Приблизился, готовясь к молниеносному выпаду в лицо другого мальчика. И что-то в Крэвине сломалось. Он бросил нож и попятился к ближайшей стене, подняв руки в отчаянной мольбе.

— Бас, пожалуйста, — молил он. — Это не я. Я никогда этого не хотел. Честно.

Бас придвинулся ближе, готовый взорваться ураганом подлых ударов.

— Он сказал не говорить тебе, — хныкал Крэвин. — Сказал, что честно заплатит, деньгами и палочками лхо. Клянусь тебе!

— Дерьмо гроксячье! — прорычал Бас. — Кто? Кто это был?

Он ни на миг не поверил Крэвину. Тот просто изо всех сил выкручивался, хотел выиграть время, рассказывая небылицы.

— Сарж, — задыхаясь, произнёс Крэвин. — Старый Железноног. Он пришёл к нам после того, как мы побили тебя в первый раз. Честно, я думал, что он нас всех поубивает. Но вместо этого твой дед сказал, чтобы мы продолжали тебя доводить, продолжали тебя избивать. Сказал, чтобы мы каждый раз дожидались, пока ты выздоровеешь.

Бас замедлился. Нет. Это не может быть правдой.

Но… не может ли? Был ли старик настолько чокнутым? Зачем ему делать такое?

— Говори, — приказал мальчик Крэвину, понукая того ложным выпадом ножа.

— Ввв… Всё так и было, — заикаясь, произнёс Крэвин. — Два дня назад он нашёл нас и сказал напасть из засады. И на сей раз с ножами. Я сказал, что он свихнулся. Ни за что. Тогда старик утроил цену. У моего бати лёгочная гниль. Он больше не может работать. Мне нужны были деньги, Бас. Я не хотел, но мне пришлось. Но сейчас же всё кончено, лады? Трон Святый, кончено.

Бас подумал мгновение, потом вогнал правый ботинок прямо между ног Крэвина. А когда задира согнулся пополам, Бас от всей души добавил с ноги прямо в челюсть. Кровь и зубы полетели у Крэвина изо рта, и он без сознания рухнул наземь.

Бас убрал свой ножик в ножны на запястье и взглянул на того, кто научил его, что такое страх.

— Да, — сказал мальчик съёжившейся фигуре. — Всё кончено.

Дома он нашёл Саржа на заднем дворе многоквартирки, прислонившегося к старому мёртвому дереву и потягивающему палочку лхо под яркими солнечными лучами.

— На этот раз никакой аптечки? — спросил Бас, остановившись в нескольких метрах от деда.

Сарж ухмыльнулся: «Знал, что она тебе не понадобится».

— Ты же заплатил, чтобы они делали это, правда? — спросил мальчик.

Старик выдохнул густое облако жёлтого дыма.

— Ты неплохо поработал, — сказал он внуку. Это было всё, чтоб понять, что это правда.

Бас ничего не сказал. Он просто оцепенел.

— Не вздумай терять от успеха голову, пацан, — пророкотал Сарж. — Не упускай из виду главного. Мы с тобой ещё только начали. Ты думаешь, что победил своих демонов, и, может быть, ты и прав — на сейчас. Но в мире есть вещи и пострашнее подростков-хулиганов. Не забывай, что это страх и гнев сделали тебя тем, кто ты сейчас.

Бас всё ещё молчал. Смотрел на грязную землю между ног, чувствуя себя совершенно опустошённым. Он даже представить не мог, что бывает такая абсолютная пустота.

— Нужно ещё многому научиться, пацан, — сказал дед. — Мы ещё не закончили. Вспомни того пухлого заморыша, которым ты был. Подумай, как ты изменился, чего ты достиг. Что я дал тебе. Тренируйся дальше, пацан. Продолжай учиться. Не вздумай останавливаться. Ты можешь ненавидеть меня, но признай, что я прав. Посмотрим, чего ты сможешь добиться.

Старик сделал паузу и, насупившись, сказал внезапно наполнившимся ненавистью голосом: «А если хочешь всё бросить, то знаешь, где чёртова дверь. Я не собираюсь делить стол и кров с Императором проклятым слабаком».

Бас взглянул на руки. Они были сжаты в кулаки. Предплечья увиты тугими мускулами. Мальчик хотел наброситься на Саржа, пустить ему кровь, может, даже убить. Но, как бы он не изменился, чему бы ни научился, руки всё ещё оставались руками ребёнка. А самому Басу было семь лет, и больше податься было некуда. Победить других мальчишек — это одно, но старик был прав насчёт более опасных врагов. Мальчик видел больших, широкогрудых мужчин, работающих на рафинадных заводах, которые избивали жён и детей прямо на улицах. Их никто никогда не останавливал. Никто не осмеливался, несмотря на то, какой осадок оставляло взять, отвернуться и просто уйти. Бас всегда хотел быть достаточно большим и сильным, чтобы вмешаться. Детское бессилие просто бесило мальчика. Но всё же больше, чем любые грёзы о насаждении справедливости, Бас ценил то предназначение и смысл, которые тренировки привносили в его жизнь. Новообретённая сила, скорость и умения выжгли тот удушливый саван страха, в котором мальчик столько прожил. Каждый приём, выученный Басом, давал ему свежую уверенность, которой из-за прежней слабости быть не могло. Он сознавал это, понимал, что нужно расти и развиваться, взять всё, что мог предложить дед — и больше. Нет. Это было не просто нужно. Бас хотел этого. Здесь и сейчас это было всё, чего он хотел.

И больше ничего.

Мальчик пылающими холодным огнём глазами уставился на старика.

— Ладно, — выплюнул он. — Покажи мне. Научи. Я хочу знать всё.

Ухмылка исказила покрытое шрамами лицо Саржа.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо.

Выплюнул палочку лхо в грязь у корней дерева.

— Иди согрейся и переоденься. Сегодня поработаем над поражением нервных узлов.

Два с половиной года спустя слегка подросший и окрепший Бас — уже десятилетка — в тени того же самого дерева отрабатывал серию упражнений с двумя ножами, а дед командовал с деревянной скамейки справа.

Солнце было высоко и палило вовсю, согревая пыльную землю под ногами мальчика.

— Лучше работай левым клинком! — рявкнул Сарж. — Следи за синхронностью. Не доводи до того, чтоб я встал!

Глубокое урчание, ритмичное и гортанное, раздалось над крышами. Оно должно было что-то значить для старика, потому что Сарж встал навытяжку и уставился в лазурное небо — мышцы напряжены, вены пульсируют на шее.

Бас, удивлённый тем, что дед так сильно отреагировал, остановился на полувзмахе и проследил за его взглядом.

Семь чёрных силуэтов пролетели прямо над головой.

— Бомбардировщики «Мародёр», — произнёс старик. — И сопровождение из «Молний» с Красных Песков. Что-то не так.

Несмотря на то, что летательные аппараты были высоко, от шума их двигателей дрожал воздух. Бас раньше таких самолётов не видел. Они были похожи на огромных хищных птиц. И как только эти исчезли за крышами вдалеке, то появилась ещё одна такая же группа, потом ещё и ещё.

Старик выругался.

— Это было всего лишь вопросом времени, — сказал он сам себе. — Рано или поздно на эту планету всё равно бы напали.

Хромая и скрипя железной ногой, направился к задней двери. Но на полдороге остановился и обернулся к Басу.

— Они придут за мной, — сказал дед, и было в него в глазах что-то, что мальчик раньше никогда не видел. Это было самым близким к нежности, на что сподобился старик, хотя всё равно весьма отдалённым.

— Всегда сперва приходят за ветеранами, — продолжил он. — Никто по-настоящему не уходит из Гвардии. Я сделал для тебя всё что мог, пацан. Ты ненавидишь меня, и на то есть причины, но я сделал то, что должен был. Империум — не то, что ты думаешь. Клянусь Троном, я сам видел это. Миллиард ужасов, и все хотят уничтожить нас или поработить. И похоже, что сейчас они здесь. Выживает только сильнейший, пацан. И ты моя родня, заметь. Моя последняя живая родня! Я изо всех сил старался сделать так, чтобы ты точно выжил.

Остановился и глянул на небо, где летели ещё бомбардировщики.

— Пойдём, — сказал он Басу. — Я кое-что хочу дать тебе, прежде чем уйду. И в будущем, что бы ни случилось, пусть это служит тебе верой и правдой.

Они вошли внутрь.

Как и предсказывал старик, через несколько дней Империум позвал — и он ответил на зов.

Это был последний раз, когда Бас видел деда.


От обстрела с небес на улицах появились огромные воронки. Мальчики, пробираясь сквозь удушливые клубы дыма и пыли по грудам пылающих обломков, искали вход в канализацию. Большинство проходов было забито щебнем и трупами чужаков, но Бас быстро нашёл один, через который можно было попасть в тёмные круглые туннели, пронизавшие основание городка. Мальчик в основном избегал их, когда был один. Когда он спускался вниз в поисках воды, которую можно налить в бутылки и взять с собой, то натыкался на стаи рыщущих в мусоре крюконосых. И каждый раз еле уходил живым.

Похоже, что сейчас этих отвратительных существ здесь не было. В кромешной тьме Бас и Сиррик крепко взялись за руки, используя свободные руки чтобы нащупывать стены туннеля. Они ни черта не видели. Бас понятия не имел, как и когда они найдут выход, но не мог позволить этому остановить себя. Потолок туннеля содрогался от движения боевых машин и взрывов снарядов. Если он и Сиррик хотят пережить дорогу к одному из его укрытий, то должные пробраться: здесь, внизу, в темноте.

Когда они двигались, то Бас остро чувствовал, насколько ему удобно и приятно держать Сиррика за руку. И задумался, делает ли это его слабым. Дед использовал это слово как ругательство, как будто слабость это самое худшее во вселенной. Возможно, так оно и есть. Бас не продержался бы столько, будь он слаб. Мальчик знал это точно. Но не был уверен, что желать компании себе подобных — слабость. От одного только присутствия Сиррика Бас чувствовал себя сильнее. Тело меньше болело. Бывший пленник следовал за ним, зависел от него. Это было то предназначение, которого мальчику так отчаянно не хватало. В одиночку его выживание было всего лишь ожиданием того, что он найдёт, ради чего жить и сражаться. Сейчас Бас это нашёл: кого-то, с кем разделит темноту, кто прикроет ему спину. Он вытащил Сиррика, как и собирался. Несмотря на смерть всех остальных, это всё ещё ощущалось как величайшая победа его короткой жизни, даже лучше, чем победа над Крэвином.

Крэвин!

Бас уже давно не вспоминал бывшего хулигана. Как тот умер, когда пришли орки? Разрубили ли его на куски, как Клейна и пленников? Застрелили ли? Съели?

И, когда Бас задумался над этим, то увидел свет впереди.

— Туда, — прошептал он, и вместе с Сирриком направились к далёкому мерцанию.

Это оказалась луна, которая светила через дыру в потолке туннеля. Взрыв снаряда обрушил рокритовую дорогу, создав крутой подъём. Мальчики ждали и слушали, пока Бас не решил, что боевые кличи чужаков и выстрелы звучат достаточно далеко, чтобы рискнуть снова выбраться на поверхность. Они с Сирриком вскарабкались по склону и встали на улице, окутанной густым серым дымом.

Куда теперь? Спросил Сиррик.

Бас не был уверен. Где-то рядом у него было укрытие, но в дыму было не разглядеть ориентиров. Потому самым предусмотрительным казалось идти подальше от шума битвы.

— Сюда, — сказал мальчик, — по крайней мере, пока. Но, как только они зашагали, спереди раздался хриплый крик.

— Контакт впереди!

Пелену дыма внезапно пронзила дюжина ослепительных лучей толщиной с карандаш, нацеленных прямо на мальчиков.

— Ложись! — крикнул Бас.

Он и Сиррик рухнули на землю и оставались там, пока лазерные лучи резали воздух прямо над их головами. Обстрел длился секунду, пока другой голос, резкий и явно привыкший командовать, не крикнул: «Прекратить огонь!»

От этого голоса Бас задрожал. Он был настолько похож на голос Саржа. Мог ли это быть старик? Выжил ли он? Вернулся ли за своим внуком, несмотря на прошедшее время?

Призрачные силуэты появились из дыма. Человеческие силуэты.

Бас в волнении встал на колени. Он всё ещё держал ладонь Сиррика в своей. Взглянул вниз и потянул мальчика за руку: «Это люди!»

Но Сиррик не двигался.

Бас потянул снова: «Сиррик, вставай. Ну давай же».

И потом увидел. Из Сиррика на дорогу текла густая жидкость. Артериальная кровь.

Мальчик почувствовал, как по венам пробирается холодная паника, опутывая его, сворачиваясь клубком внутри. Живот свело. Бас сжал руку Сиррика, но та была мягкой. В хватке мальчика не осталось силы. Не было и успокаивающего голоса в голове Баса. Только пустота, зияющая дыра там, где ещё секунду назад была радость от встречи друга.

Бас застыл. Разум отказывался принять то, что говорили чувства.

Ботинки приблизились и остановились за метр.

— Дети! — проревел мужской голос. — Два мальчика. Похоже, в одного мы попали.

Чёрный ботинок поддел Сиррика за левое плечо и перевернул его спину.

Бас увидел, как его чёрные безжизненные глаза смотрят в небо, вызывающий блеск погас навсегда.

— Да, — продолжил грубый голос. — Точно, в одного попали. Насмерть. — Должно быть, пехотинец увидел татуировку на лбу Сиррика, потому что добавил, — Хотя он всё равно был колдуном, — и фыркнул, как будто в этом было что-то смешное.

Бас вскочил. И, прежде чем даже понял, что сделал, дедовский нож торчал из живота стоящего над ним солдата.

— Ты убил его, — кричал он в изумлённое лицо мужчины. — Он был моим, ублюдок! Он был моим другом, и ты убил его!

Мальчик выдернул нож и хотел ударить снова, когда что-то ударило его сбоку по голове. Он увидел, как звёзды завертелись над головой, и рухнул, приземлившись прямо на остывающее тело Сиррика.

— Маленький ублюдок пырнул меня! — прорычал раненный, падая на задницу, руками плотно сжимая рану, чтобы остановить поток крови.

— Медика сюда, — снова сказал привыкший командовать голос. — Человек ранен.

В ярком лунном свете появилась тень и упала на Баса, и мальчик взглянул вверх, прямо в мерцающие чёрные глаза. «А ты крутой, правда?» — сказала фигура.

Бас упал духом. Это был не дед. Конечно, не он. Сарж точно был мёртв. Мальчик никогда по-настоящему не верил, что тот может быть жив. Но этот мужчина был сделан из той же стали. У него был тот же самый характер — такой же жёсткий, такой же холодный. Бритвенно-острый, как живой клинок. Одет был в чёрную шинель и фуражку, и на этой фуражке мерцал золотой череп с орлиными крыльями. Рука в перчатке протянулась к Басу.

Мальчик посмотрел на неё.

— Встать, — приказал человек.

Бас понял, что автоматически подчинился. Рука была сильной. Как только он за неё взялся, она поставила его на ноги. Мужчина взглянул на мальчика и втянул носом воздух.

— Орочье дерьмо, — сказал он. — Да ты такой же умный, как и крутой.

Другие люди, в боевых шлемах и панцирной броне, подошли и встали позади высокого мужчины в шинели. Они смотрели на Баса со смесью гнева, изумления и любопытства. Их раненным товарищем уже занимался другой солдат, с белой полевой аптечкой.

— Джентльмены, — сказал высокий. — Как бы это ни было удивительно, у нас здесь выживший. И, ребёнок или нет, мне нужно его опросить. Вы же, в свою очередь, продвигайтесь в город по плану. Сержант Хельмунд, связь по каналу шесть. Я хочу регулярных уточнений.

— Они у вас будут, комиссар, — проворчал особенно широкоплечий пехотинец.

Бас не знал, кто такой комиссар, но догадывался, что это военное звание. Солдаты разошлись, оставив его и высокого мужчину возле тела Сиррика.

— Прискорбно, — сказал комиссар, указывая на тело мёртвого мальчика. — Псайкер или нет. Вас здесь было всего лишь двое? Больше никто не выжил?

Бас не знал, кто такой псайкер. И ничего не сказал. Мужчина воспринял молчание как подтверждение.

— Как тебя зовут?

Мальчик понял, что ему трудно говорить. От борьбы с печалью горло так сильно болело. Напрягшись, он умудрился каркнуть: «Бас».

Комиссар поднял брови, не уверенный, что расслышал правильно: «Бас?»

— Сокращенно от Себастьяна… сэр, — добавил Бас. И почти произнёс фамилию отца — Ваарден, но что-то его остановило. Мальчик посмотрел на окровавленный нож в правой руке. Нож своего деда. Имя старика было кислотой выжжено на клинке, и сейчас Бас знал, что это было правильно. Это чувствовалось правильно. Сарж сделал мальчика всем, что он есть, и Бас будет нести это имя до конца своих дней.

— Себастьян Яррик, — сказал он.

Комиссар кивнул.

— Что ж, Яррик. Вернём тебя на базу. Нам с тобой ещё многое нужно сделать.

Он повернулся и, стуча ботинками по мостовой, зашагал назад, откуда пришёл, зная, что мальчик последует за ним. В другом направлении звуки возобновившейся битвы отражались от стен тёмных домов.

Бас убрал нож, склонился над Сирриком и закрыл его глаза.

И прошептал обещание ему в ухо — обещание, которое будет стараться сдержать всю свою жизнь.

Затем торжественно встал и пошёл за комиссаром, делая первые шаги на пути, который однажды станет легендой.

Дэвид Эннендейл Цепи Голгофы

ПРОЛОГ Восшествие

Существо взбиралось по стволу колодца своей тюрьмы. Каждый шаг подъёма давался с трудом, и дыхание твари вырывалось из лёгких, хрипя свирепым рыком. Его звук поглощался плеском и грызнёй падальщиков в глубинах внизу. Он становился ещё одним отголоском в вековечной, зычной песни насилия.

Продвижение шло медленно. Существо это не беспокоило, поскольку в колодце время не значило ничего. Здесь существовали лишь тьма, схватка зуба и когтя, да душащие объятия воды, полной разлагающихся останков поверженных. Существо входило в число победителей. Оно сокрушило своих соперников, всегда стремясь вверх, к тому, чтобы быть хищником, а не добычей. И теперь оно поднималось вновь, используя тела своих врагов, чтобы забраться вверх по стволу.

Оно подготовило своё восшествие с терпеливостью, не имевшей ничего общего со способностью переносить ход времени.

Времени не существовало. Были лишь зубы. Когти. Мясо. Кости. Война.

Терпеливость была олицетворением необходимости, выживания. Существо боролось, убивало и трудилось в нескончаемой ночи, пока не стало готово. Тогда оно отправилось в путь, ведомое одним лишь осязанием.

Восшествие существа было таким кропотливым, таким постепенным, что если бы его увидели, то это не грозило бы ничем. Но его не увидели. Метр за метром, оно восходило сквозь кромешную тьму. Ему уже приходилось проделывать это прежде. Оно совершило так много попыток, что и не перечесть (и считать их не имело смысла), и в каждом случае оно забиралось ещё чуточку выше, прежде чем ему приходилось возвращаться назад в неспокойные глубины. Но на этот раз всё будет иначе. С этого времени ход событий начнётся заново. Существо доберётся до верха, и оно принесёт с собой снизу растерзание и смерть.

Тьма стала сумраком. Круг тусклого света над головой делался шире и ярче. Дыхание существа становилось всё резче от напряжённых усилий и запала ярости. Оно больше не двигалось одной лишь ощупью. Оно могло видеть. Поднимаясь дёргающимися, конвульсивными движениями, неуклюже, но непреклонно, оно достигло края колодца. Там оно задержалось. Оно выжидало, успокаивая своё дыхание, сдерживая свой рык, даже когда стремление убивать стало настолько могучим, что заставило завибрировать всё его тело. Оно прислушивалось к страже. Оно отслеживало звук их движений, пока те прогуливались взад и вперёд, скучающе обмениваясь оскорблениями.

Миг настал. Время начало свой ход. Существо рванулось из колодца. Оно взревело, погружая когти в плоть, и начало упиваться паникой стражников.

ГЛАВА I Великое Заблуждение

1. Яррик

Я должен был предусмотреть, что топталка рванёт вперёд. Было так много вещей, которые я обязан был предусмотреть. Так много всего, за что мне придётся держать ответ в тот день, когда Император в конце концов освободит меня от службы и призовёт к Трону Его. И сильнее всего мне придётся искупать грех недооценки противника. Тот самый, что я так вольготно порицал в других, тот самый, что едва не сгубил Армагеддон. Как же я мог не прислушаться к своим собственным предостережениям?

Я не заслуживаю снисхождения. Но я не буду единственным. За ошибки того дня причитается очень мало поблажек.


* * *

Над Ишаворскими горами нависли тучи. Облака на Голгофе всегда были низкими, но сегодня ночью они обладали особой тяжестью и наваливались на пики, как опрокинутое дегтярное море. Они натужно колыхались и вспухали тягостным обещанием ужасных бурь. Они пульсировали красным заревом, и их рать спускалась вниз, чтобы сокрушить армию Газгкулла Маг Урук Траки сверху, в то время как мои войска сделают это на земле.

Я ехал в открытой башне командной «Химеры». Ветер стих, атмосфера затаила вздох перед грядущей бурей, и мой дыхательный аппарат был в состоянии удержать львиную долю малиновой пыли Голгофы от попадания в мои лёгкие. Мы въезжали в предгорья горной цепи. Уже который день мы преследовали орков, с лязганьем надвигаясь на них, оттесняя их вглубь Ишаворской гряды, во всё более узкие долины и проходы. Открытые территории были тем местом, где их численность, всё ещё превышающая нашу, могла быть использована против нашей бронетехники эффективнее всего. Так что мы не дали им шанса. Мы прорвались через равнины и плоскогорья ураганом огня и стали, который ни разу не остановился, ни разу не сбросил темп. Мы заставили зеленокожих отступать. Я шёл за Тракой. Через несколько лет после того, как он осквернил Армагеддон, я наконец-то загнал его в угол. Я потратил на поиски годы — годы, когда я был всего на шаг позади него, высаживаясь на планету за планетой лишь через считанные дни после его отлёта, находя мир за миром, где уже нечего было разорять. Но я его догнал. Он был здесь, на Голгофе, во главе разбитого полчища, бегущего впереди нас. Я знал, что он был здесь.

Ему полагалось. Это был мой последний шанс его остановить.

Он. Его. В моих мыслях Трака давно перестал быть абстрактным животным. Снизвести его к этому означало бы недооценить, а его недооценка вела к единственному гарантированному результату — гибели. Я повидал на Армагеддоне, на что он способен. Я видел, что он успел натворить с тех пор, идя через Галактику по следу учинённого им разорения. Орки — безмозглые дикари, это было догматом. Когда человеческая раса сталкивалась с их численностью, их силой и их выносливостью, её прерогативой было утешаться в том числе и тем, что, по крайней мере, орки были тупыми. Но не Трака. Вторжение на Армагеддон не было тупоумным предприятием. Некоторые стратегические приёмы, использованные Тракой, были блистательными. Божественными. И с того времени он совершил ряд ходов, под которыми могла бы стоять та же подпись, но не только — они были нацелены на меня, персонально.

У меня имелся заклятый враг. Мы сидели лицом к лицу за регицидной доской размером с Галактику.

Признавать это было противно. Отрицание этого стало бы преступно глупым ходом. И в высшей степени политическим.

Для политического ума годы моего поиска представлялись вечностью. Внимание трудно удерживать, и оно легко отвлекается на очередную неотложную войну. Всякая новая экстренная ситуация изглаживает из памяти все остальные. Каждый год, проходивший без нового нападения на Армагеддон, означал, что та угроза становилась на столько же отдалённее. Так много других безотлагательных войн звало к себе. Расходовать время, казну и людей на преследование обескровленного войска было нонсенсом.

Да, Империум не испытывал недостатка в жутких угрозах — это было совершенно верно. Я никогда не дошёл бы до такой глупости, как их преуменьшение. Но то, что Трака был обескровленной силой — вот это было совершенно неверно. Считать так было самоубийством. Он представлял собой угрозу, несопоставимую ни с чем другим в Галактике, и тот факт, что мы заставили его уйти с Армагеддона, не менял ничего. Он едва не вколотил гвоздь в сердце Империума. Одно это уже должно было стать достаточной причиной, чтобы посвятить его уничтожению все требуемые ресурсы. Но ещё хуже, если такая вещь вообще возможна, было то, что если когда-то и появится орочий босс, который сможет объединить всю эту варварскую расу, то этим орком станет Трака. Как ни омерзительно мне было даже формулировать эту мысль, но не следовало отворачивать лицо от чудовищной правды: Трака обладал потенциалом стать орочьим императором.

Эта возможность должна была быть очевидной самому желторотому бойцу. Возможно, так оно и было. Но для слишком многих высокопоставленных лиц, будь то лорды, адмиралы или генералы, эта возможность, похоже, была чересчур ужасной, чтобы о ней задумываться. Лучше притвориться, что её не существует. Проще верить в невозможность того, что орки вообще способны последовать за одним лидером и, таким образом, уничтожить нас всех. Куда как приятнее закопать голову в песок и избавить себя от всей той суеты и забот, которые связаны с тем, чтобы реально что-то предпринимать в отношении Траки.

Мне пришлось вырывать зубами и выцарапывать ногтями каждый танк, каждую винтовку и каждого бойца своей армии — каждый божий день с того момента, когда энтузиазм по поводу нашего крестового похода улетучился на его второй год. Мне как-то удалось найти волевых, умных и дальновидных людей. Но этого было недостаточно. Я также нуждался во влиятельных людях, и ради задачи, чья важность не допускала никаких компромиссов, именно на них мне и пришлось пойти. Со мной было много — слишком много — полковников, имевших своё звание только лишь в силу знатного происхождения. Наше предприятие было отравлено ошибками, несчастными случаями и идиотскими субъективными решениями. Но мы справились — благодаря нашей численности, вере и вооружению. Даже Голгофа, которая воевала с нами пылью и бурями с неменьшим ожесточением, чем любая зеленокожая орда, не сумела нас остановить.

Сейчас орки бежали. Сейчас Трака был загнан в угол.

Далеко впереди рокотал гром, утробный, как гул землетрясения. «Гибельные Клинки» выпускали на волю ад, обрушивая его на головы орков. Взблески их канонады были больше и ярче гневных зарниц в тучах. Мне хотелось быть на передовой вместе с этими величественными танками. Когда мы закончили сбор на Плато Адрон, я взобрался на один из них, чтобы обратиться к полкам. Вокс-модули транслировали мои слова всей армии, но образ, который я являл собой для всех, кто мог меня видеть, тоже играл существенную роль. Трон, как же хорошо я понимал важность образа! Я также знал его проклятие и его бремя. Делая то, что мне полагалось, я выбрал в качестве своей ораторской трибуны "Оплот Горделивости". "Горделивость" выделялась даже среди великолепия «Гибельных Клинков». Это было орудие брани, созданное с бесподобным искусством, истинный военный шедевр. Соответствуя своему имени, она презрела камуфляж. Вместо этого она имела чёрный цвет космической пустоты. Это была сама идея мощи, которую вызвали к физическому существованию и дали ей металлическое тело. На её орудийной башне даже имелась самая настоящая ораторская трибуна. Стоя там, я чувствовал, как в моей крови струится сила этого танка. Когда я говорил, в моих словах звучал огонь истинного воодушевления. Я сошёл с "Горделивости", испытывая сожаление, граничившее с чувством тяжёлой утраты.

Сейчас я тоскующе смотрел в направлении танкового оркестра. Но передвижным командным пунктом была специально оборудованная «Химера», а ей недоставало прочности, чтобы находиться на острие атаки. Да и связь на Голгофе была, в лучшем случае, затруднённой, и мне следовало оставаться в пределах ограниченной досягаемости воксов как можно большего количества войск. Так что я должен был удовлетворяться созерцанием вспышек от наших ударов и слушанием громыхающего барабанного отстука нашего наступления.

Я не был удовлетворён. Но я был доволен. «Гибельные Клинки» были редкостной добычей, и сам факт того, что мы располагали больше чем одним, уже являлся знаменательной победой. Они с лихвой оправдывали все сделки, компромиссы и душеизматывающие переговоры, на которые я пошёл. Сейчас они превращали армию Трака в кашицу и угольки. Орки не имели ничего сопоставимого с ними. Во всяком случае, не здесь. Не на расстояниях, имевших практическое значение.

Новый раскат военного грома, словно бы в ответ «Гибельным Клинкам». Более могучий и в то же время более отдалённый, и на этот раз он донёсся сзади. Я оглянулся в том направлении, откуда мы пришли. В нескольких километрах позади марширующих войск и рычащих машин, за линией холмов, которую мы пересекли часы тому назад, видимые в засорённой атмосфере Голгофы лишь как размытые силуэты, схватились боги. Наши Титаны бились со своими низкопробными орочьими аналогами. Официальное наименование орочьих машин было «гаргант». Слово было безобразным, пренебрежительным, и не без умысла. Официо Стратегос не стремилось к облагораживанию неприятеля, как и не должно было. Зато в опасности, которую представляли собой гарганты, не имелось ничего, чем стоило бы пренебрегать. Это были колоссальные тотемные чудовища. Как люди соотносились с титанами класса «Полководец», — человеческое тело, сделанное грандиозным по размеру и разрушительной мощи, — так орки соотносились с гаргантами. Эти машины, которыми зеленокожие воздавали честь своим дикарским божествам, были неповоротливыми бочкообразными горами стали и пушек. Они могли бы испепелить все наши полки. Титаны вступили с ними в схватку, и исполины уже два дня блокировали друг друга в адской патовой ничьей. Мы пересекли их поле боя, как вереница муравьёв. В тот момент я ощущал себя букашкой, моя деятельность казалась мне ничтожным украшающим призвуком к грозной симфонии гигантов. Я в очередной раз удостоился чести стать свидетелем борьбы легендарных существ, и это поубавило мою гордыню. Глядеть на то, как «Полководцы» перешагивали через наши колонны, означало испытывать настолько гигантское благоговение, что глаза многих бойцов увлажнились слезами.

Мы миновали их форсированным маршем. Темп — вот что нам требовалось превыше всего. Если мы сможем убрать Траку, сопротивление орков рухнет. Так что мы оставили богомашины за спиной, преследуемые неистовством их битвы, чей свет и звук прокатывались над нами, как предсмертные вопли звёзд. Но животворное сердце этой войны было отдано не им. Их битва, в конечном счёте, была интерлюдией. Там не было Траки.

Со мной шли три полка, служивших поддержкой «Гибельным Клинкам». Прямо за сверхтяжами двигался 52й бронетанковый с Ай Мортис. Вслед за ним, зачищая планету от любого оставшегося следа ксеносов, шли 117й Армагеддонский мотострелковый и 66й Мордианский пехотный. Сотни машин, тысячи и тысячи бойцов — гордость Империума, движущаяся целеустремлённым и дисциплинированным маршем, благочестиво искореняя дикарство. Это было зрелище, которое заставило бы запеть и камень. Когда я закрываю мой глаз, я всё ещё вижу их с ясностью, пронзительной, как боль.

Мне тошно от того, что они потеряны понапрасну.

По моей голени легонько стукнули. Я спрыгнул в салон «Химеры». Пространство, которое в обычных условиях вместило бы двенадцать бойцов, было уполовинено вокс-оборудованием и картографическими столами. Даже с имевшимися здесь мощными вокс-модулями связь работала вкривь и вкось. Пыль Голгофы портила передачи точно также, как лёгкие и двигатели. Всё, связанное с расстояниями свыше пары-тройки тысяч метров, — возможно, чуть больше при условии исключительной видимости в этом направлении, — было беспросветно ненадёжным. В своё время нам потребовалось устанавливать систему ретрансляторов, которые протянулись обратно до самой посадочной площадки на Плато Адрон. Линия была ненадёжной, по-дурацки растянутой и уязвимой, но времени на придумывание альтернативного решения не было. Тем не менее, она работала. Не идеально, но достаточно устойчиво, чтобы сделать возможной координацию всей экспедиции.

— Это полковник Рогге, комиссар, — сообщил мне вокс-офицер, лейтенант Берен Дитхельм.

— Ну, понеслось! — провозгласил Эрвин Ланнер, сидевший за управляющими рычагами «Химеры».

Забрав у Дитхельма вокс-модуль, я удостоверился, что он не находился в режиме передачи.

— Сержант, — сказал я Ланнеру, — вы проявляете вопиющее неуважение к вышестоящему офицеру.

Я знал, что он фыркнул в ответ, хотя и не мог расслышать этого за вибрирующим грохотом двигателя. Ланнер был невысоким коренастым мужчиной, а сила и длина его рук стали роковыми для многих орков и легкомысленных спарринг-партнёров. У него было узкое лицо, чьи черты когда-то были резкими, пока скопления рубцовой ткани не превратили их в подобие загрубелого кулака. Он был со мной со времён Армагеддона, и его пренебрежение субординацией было сопоставимо лишь с его верностью. Мне не доводилось встречать человека, в которого комиссарская униформа вселяла бы меньший страх. У него не было причин бояться. Если бы каждый гвардеец был настолько же храбрым, умелым и верующим, как Ланнер, мы очистили бы Галактику от наших врагов века тому назад. Он должен был подняться гораздо выше сержантского звания, но он отказывался меня покидать. Мысль о том, что кто-то другой будет водить моё транспортное средство, каким бы оно ни было, воспринималась им как личное оскорбление. Он отказывался от одного повышения за другим, а когда ему не оставили выбора, он начал вести себя настолько вопиющим образом, что не только гарантировал, что останется там, где был, но и спасся от казни на месте лишь благодаря моему вмешательству. Несмотря на мои мучения, наградой мне служил град колкостей, слишком обдуманных, чтобы быть искренними. Ланнер устраивал эти представления для моего блага, и я нуждался в них, особенно со времён Армагеддона. Одно дело знать, какие о тебе ходят легенды. Ланнер служил порукой тому, что я в них не уверую.

У сержанта не было веры в полковника Кельнера Рогге. Я его понимал. Рогге командовал четвёртым полком, который замыкал наше главное наступление. 23й Ауметский бронетанковый был получен не бесплатно, и ценой был навязанный нам на шею неопытный шестой сын Верховного Лорда Герета Рогге Ауметского. Полковник Рогге провёл с нами год, и, к моему приятному удивлению, вёл себя прилично. Ланнер сохранял скептический настрой, но я знал, что он никогда не простит полковнику греха его благородных кровей. Чего у Рогге нельзя было отнять, так это его приверженности нашему делу, — этого не мог отрицать даже Ланнер. Ведя переговоры с его отцом, я предполагал, что целью Герета Ауметского было определить на престижную должность сына, стоявшего достаточно далеко в линии наследования, чтобы можно было рискнуть его потерей, но чья стезя всё-таки должна была принести славу родовому имени. Встретившись с полковником, я через считанные минуты осознал, что был неправ. Его желание стать частью моего крестового похода было таким же сильным, как моя нужда в Ауметских танках. Кельнер Рогге верил в то, чем мы занимались. Он не обладал опытом, но горел воодушевлением.

Возможно, порученная ему арьергардная роль и не относилась к разряду тех, что могли бы подбросить топлива в этот огонь, но она минимизировала риск, который представлял для остальной армии необстрелянный полковник. Мы располагали большим резервом «Леманов Руссов», из которого могли бы добирать эти танки, и всем, чего я просил от Рогге, было не отставать и защищать наш тыл. Ланнер, как я знал, ожидал от полковника, что тот при первой же возможности вырвет поражение из пасти победы. Пока что такого не случилось. Но, по ряду позиций, наши с сержантом взгляды на вещи были настолько схожими, что говоря в вокс, я не мог не почувствовать слабого всплеска дурных предчувствий.

— Продолжайте, полковник.

— Комиссар, мне жаль, но у нас вышла небольшая задержка.

Эти слова будут сниться мне до конца моей жизни. Они предвещали потерю целой планеты.


2. Рогге

— Если не можешь его починить, то убери с дороги, — сказал Рогге капитану Янну Керенцу. — Взорви, если потребуется.

Керенц захлопал глазами, услышав предложение умышленно уничтожить «Леман Русс».

— Это всего лишь гусеницы… — начал он.

— На разбирательство с которыми мы вряд ли можем тратить время в данный момент. И уж точно не в этом месте.

Этот человек что, не понимает, что значит слово "неотложность"? Ауметский бронетанковый имел задание, и его выполнению не воспрепятствует дурацкая механическая неисправность одного-единственного танка. Его гусеницы развалились в самый неподходящий момент. Этот танк был головной машиной ведущей колонны, а дорога уводила в теснину, прежде чем раздаться снова. Там едва хватало места, чтобы машины могли идти по двое, а эта не только остановилась прямо в сужении, так ещё и перекосилась вбок.

— Катки вообще не могут найти сцепление с дорогой?

Керенц отрицательно потряс головой:

— Нет, сэр. Возможно, нам удастся протолкнуть его бульдозерным отвалом…

— Через всю длину прохода? — издевательски спросил Рогге. Ущелье имело в длину два километра. — И что тогда? Нам в любом случае придётся его бросить. Нет уж. Уничтожь его сейчас. Я желаю, чтобы через пять минут мы были в движении.

Рогге следил за тем, как Керенц идёт обратно к началу колонны машин, с башни "Обрекающего Гласа" — своего «Лемана Русса» модели «Покоритель». В напряжённой походке капитана просто-таки читалось неудовольствие. Рогге скривился. Принимать тяжёлые решения было его обязанностью. Он принял правильное. С каждой секундой основная масса войска Яррика увеличивала расстояние между ними. Комиссар выразился ясно: наступление не прекратится, не приостановится, даже не замедлится. На стороне людей была скорость, впереди уже маячила победа, но орки воспользуются малейшей заминкой. У Рогге было задание. Обязанностью полковника было его выполнить.

Так он и сделает.

Керенц выполнил приказ. В отдалении бухнул уничтоженный танк. Но прежде чем машины двинулись вперёд, прошло десять минут, а не пять. Рогге чертыхнулся себе под нос. Он не стал спрыгивать внутрь башни. Он таращился в ночь перед собой, на свет фар, превращённый клубящейся пылью в грязные мазки, и пытался справиться с нарастающим раздражением. Ему не хотелось, чтобы экипаж видел его выбитым из колеи. Он не мог думать ни о чём, кроме потерянного времени. Чтобы его наверстать, их полку придётся основательно прибавить скорость. Его изводила мысль о том, что его сочтут непригодным.

Ещё он страшно боялся прибыть на место и обнаружить, что война закончена. "Сын, — спросит его повелитель и отец, — какую роль ты сыграл в Голгофском крестовом походе?" А он в ответ: "Отец, я славно покатался на своём танке".

Его лицо пылало в предчувствии позора. Ему хотелось, чтобы полк нёсся вперёд. Вперёд к Яррику, вперёд к триумфу и славе Аумета и Империума. Вперёд к доказательству того, что он сам чего-то стоит.

"Обрекающий Глас" вышел из прохода. Как и все полковые командные машины, он располагался в середине наступающего войска, так что связь со всем полком была если и не гарантирована, то по крайней мере, работала настолько устойчиво, насколько это вообще было возможно. Половина полка всё ещё оставалась в проходе позади, а ведущие подразделения снова снижали темп. Рогге грохнул кулаком по крыше башни, сморщился от боли, затем спустился вниз. Внутри танка было шумно от рёва двигателей и вибрирующего металла, но здесь было проще, чем снаружи, расслышать звуки в ушной вокс-бусине. Он уже приготовился рявкнуть, чтобы на линию позвали Керенца, но тут капитан сам обратился к нему.

— Полковник, — сказал Керенц, — мы только что наткнулись на ответвляющуюся дорогу, уходящую глубже в горы.

— Насколько широкую?

— Достаточно для трёх машин, может быть, четырёх.

— Признаки активности?

— Нет, сэр. Но проход делает резкий поворот. Мы не можем видеть очень далеко по его ходу.

Рогге заколебался, разрываясь между двумя необходимостями. Он не сможет защищать тыл армейской группировки, если её не нагонит, но он также не выполнит свой долг, если проигнорирует проход. Задержаться, чтобы проследовать тем путём, и Император знает, насколько долго…

— Заглушить все двигатели, — приказал он. — Мне нужна полная тишина.

Танковая колонна встала, двигатели выключились, выкашляв дым. Менее чем через минуту весь полк погрузился в неподвижность, и единственным звуком было пощёлкивание остывающего металла.

— Керенц, — передал Рогге по воксу, — мне нужен полный скан ауспиком, и я хочу, чтобы ты слушал. Если на той дороге есть зеленокожие, мы должны их услышать.

— Сэр, при всём уважении, ветер и атмосферные условия…

— Это мои приказы, капитан. Выполнять.

Рогге ждал, рисуя в воображении войну, которую он пропускал, и желая, чтобы орки обладали благоразумием и оказались не здесь, а вместе с остальными своими товарищами. Чем больше он об этом думал, тем сильнее сознавал, что понапрасну теряет время. Даже если там и сидело в засаде несколько этих зверюг, чего они могут надеяться достичь? Подавляющая масса их армии драпала сломя голову.

— Никаких показаний, никаких звуков, полковник. Но… — доложил назад Керенц.

— Хорошо.

Никаких орков. А даже если они там и были, то у них хватало мозгов не двигаться с места. И даже если, если они окажутся идиотами и нападут, они не смогут составить угрозу. Такое было просто-напросто невозможно. Решение было лёгким. Единственным, которое можно было принять.

— Двигаться дальше, — сказал он. — Полная скорость.

Рискованно в ночное время, но путь был чист, скалистые лощины беспрепятственно выводили их прямо к остальной войне.

Жуткая тишина остановленного полка взорвалась жаждущим битвы рёвом сотни танков. Звук отражался эхом от окружающих скальных стен, перерастая в могучую какофонию. Сыны Аумета устремились вперёд. Рогге снова выбрался наверх через люк. Он сел позади тяжёлого стаббера, который был установлен на башне, и начал смотреть на проплывающий мимо скалистый пейзаж. Он увидел тот прогал — справа, в северном утёсе. Когда он проезжал мимо, то почувствовал, как у него засосало под ложечкой, совсем чуть-чуть. Этот проход уводил в безжизненную багряную ночь Голгофы, и после первых нескольких сотен метров он погружался во мрак. Рогге таращился в него с ощущением праведной уверенности. Он сделал правильный и единственно возможный выбор.

И всё же, когда прогал остался позади, он обернулся и продолжал наблюдать за ним, пока тот не исчез из виду. Он так и ехал лицом назад, пока не рассудил, что последние машины полка прошли ущелье. Тогда он снова развернулся, чтобы с надеждой смотреть вперёд и желать, чтобы движение бронированных машин можно было ускорить силой одних лишь ожиданий. Мне следует связаться с Ярриком, подумал он. Надо дать ему знать, что мы подходим.

Вокс взорвался. Доклады и проклятия хлынули по вокс-бусине таким потоком, что смысл потерялся, рассыпавшись на осколки паники. Рогге стремительно развернулся. В первый момент он не мог увидеть ничего неправильного. За его спиной тянулась колонна танков, уходящая в ночь. Но затем он услышал. Он услышал всю чудовищность своей ошибки. Она звучала как моторизованная лавина, перекрывая ветер и грохот двигателей, стискивая в своей хватке весь полк. Она захлестнула уши Рогге и его рассудок. Она захлестнула его душу. И, колотясь о его грудную клетку, становясь всё ближе и ближе, она предстала перед его глазами. Он увидел лавину металла и зверья, прогрызающую себе путь к голове полковой колонны.

Когда этот кошмар приблизился, весь этот шум обрёл смысл. Неистовство ксеносов, оружия и машин звучало ужасающе похоже на хохот.

ГЛАВА II Растоптанные

1. Рогге

Войско, которое вынеслось из прохода на Ауметский полк, не было простым засадным отрядом. Эта было полчище, о котором Рогге прежде не мог бы и помыслить. Он не имел понятия о его общем размере, но возглавлявшие его боевые машины могли состоять на службе только у полноценной армии. Распихивая в стороны своих меньших сородичей, давя любого из своей собственной пехоты, кто не проявлял достаточно проворства, шли сверхтяжёлые танки. Боевые крепости. Они не уступали размерами «Гибельным Клинкам», но были извращёнными, вульгарными монстрами. Они щетинились вспомогательными орудиями и к тому же были украшены вереницами труб, изрыгающих жирный чёрный дым, словно мануфакторумы, превратившиеся в катящихся вперёд предвестников гибели.

За боевыми крепостями неуклюже ступали ещё худшие чудовища. Топталки. Рогге слышал это наименование достаточно часто, и каждый раз оно вызывало у него смех. Ему доводилось видеть гололитические изображения этих агрегатов, и тогда он тоже потешался над их грубым дизайном: неряшливое перекрытие металлических листов, сляпанных в чудовищную юбку; чрезмерное нагромождение вооружения; жалкие в своей дикости потуги на искусство, которые придавали этим творениям рогатые обличья божеств зеленокожих.

Сейчас ему было не до смеха. Хотя топталки и были меньше гаргантов, на машины, имевшие по-настоящему титанический размер, ему довелось взглянуть лишь издалека. Топталки же были близко. Они были здесь. А Титанов не было видно нигде.

Зелёный поток с лязгом и рёвом нёсся к Рогге, а перед ним мчалась психическая волна орочьего присутствия. Она была сокрушительной. Она как будто выключила Рогге. По его конечностями забегали мурашки, затем они отнялись от анестезирующего ужаса. Его сознание словно бы выплыло из головы. Он наблюдал за своей реакцией с остолбенелой отстранённостью. Отвисшая челюсть. Выпученные глаза. Руки безвольно свисают по блокам. Он стал марионеткой с обрезанными нитями, и мог лишь наблюдать, как волна зеленокожих накрывает его войска. Ночь сотрясалась в могучем, долбящем ритме уничтожения.

Ещё был другой шум, гораздо тише, но отчего-то сильнее действующий на нервы. Рогге осознал, что он доносится из его ушной бусины. Вокс-сеть исходила криком. Приказы к отступлению шли вразрез с командами контратаковать. Он снова и снова слышал своё имя в передачах, которые сначала были вопросительными, потом — умоляющими, затем — проклинающими. Он несколько раз моргнул, восстанавливая самоконтроль. Он стряхнул с себя оцепенение.

— Все подразделения, — начал он. Он выискал в себе сталь и решимость, которые требовались его голосу. Решения, в котором он сам нуждался даже ещё сильнее, ему найти не удалось.

— Все подразделения, — снова произнёс он с такой силой, что приказ всенепременнейше должен был воспоследовать.

Он увидел, что три танка пытаются дать согласованный отпор ближайшей топталке. Это были "Искоренение", "Последний Колокол" и "Преддверие Тишины". Он хорошо знал их экипажи. Все они были гораздо опытнее его самого. Когда-то его раздражало их недовольство тем, что он ими командует. Сейчас он благословлял их инициативность. Они по-прежнему двигались прочь от орочьих войск, но уже развернули башни назад. Они выстрелили в такой быстрой последовательности, что снаряды словно бы нанесли единый удар по машине зеленокожих. Топталка качнулась назад, отступая на один шаг. Её фронтальная броня покрылась вмятинами. Затем она снова двинулась вперёд, сотрясая землю своими шагами. Её левая рука представляла собой пушку, и сейчас она высказала ярость топталки. Снаряд пробил "Последний Колокол" сверху. Он детонировал внутри, затем последовал второй, ещё более мощный взрыв раскалившегося топлива и боеприпасов. Танк разнесло на части.

Одновременно с выстрелом из пушки топталка с размаху ударила своей правой рукой по "Искоренению". Та кончалась цепным кулаком, который превосходил по размеру космического десантника. Он начал вспарывать борт «Лемана Русса». Ночь разодрал визг металла, режущего металл. Рогге смотрел в ужасе, эти картины войны стали слишком большой нагрузкой для его чувств, затормозив его реакции до черепашьего шага. Топталка забивала "Искоренение", как если бы танк был живым существом. Он содрогался и брыкался, словно от боли. Затем цепной кулак добрался до плоти внутри. К многоголосию терзаемого металла присоединились крики людей. Из машины брызнула кровь.

Топталке не пришлось возиться с третьим «Леманом Руссом». Нёсшаяся на всех парах боевая крепость успела врезаться в него с такой силой, что опрокинула "Преддверие Тишины" на бок. Покалеченный танк покрыла толпа пеших врагов. Они без толку долбили по его броне, пока не явился орк с бронебойной ракетой.

— Все подразделения, — снова произнёс Рогге. Его глотка пересохла. Он говорил шёпотом. — Все подразделения… — он замолк. Ему нечего было сказать.

Это не имело значения. Говорить действительно было нечего. Орда орков катилась через полк, сминая, уничтожая, как будто удары наносили сами Ишаворские Горы. Рогге вытянул из уха вокс-бусину, глуша крики и требования. Противодействие оркам быстро оформилось на уровне рот, но ему недоставало согласованности. Эти роты были как камни перед лицом цунами. Они не могли остановить поток. Им просто-напросто удавалось прожить чуточку дольше.

Ураганная волна добралась до Рогге. Он отрешённо сознавал, что его экипаж стреляет из орудия "Обрекающего Гласа". Ему было всё равно. Когда над ним нависло шаркающее двадцатиметровое чудовище, ему была ниспослана крохотная милость: он был в таком ступоре, что даже не ощущал стыда.


2. Яррик

Наше наступление замедлилось. Я тешился верой в то, что мы загнали зеленокожих в угол и что развязка уже маячит на горизонте, меньше одной минуты. Затем поток вокс-сообщений от полка Рогге превратился в хаос. И после этого мы встали.

Вокс-модуль содрогался от статики и какофонии. Сообщения, каждое ещё срочнее, чем все прочие, смазывались в сплошной белый шум. Я позволил Дитхельму делать его работу. В моей груди нарастала тошнотворная уверенность. Отобрать донесения передовых полков не составило труда. Орки прекратили бегство. В тот самый миг, когда на дальнем конце линии связи с Рогге вокс пошёл в разнос, орки развернулись и бросились назад, на нас.

Полковник Синбёрн, который командовал 52 м полком с Мортис, попытался говорить обнадёживающе.

— Они решили напоследок встать насмерть, комиссар, — сказал он по воксу. — Они в отчаянии. Они знают, что это конец.

— Разве? — спросил я. Мне требовалась правда, а не фантазии.

— Они задают нам трёпку, — признал он, — однако…

Я оборвал его:

— Прислушайтесь к врагу, полковник. Что вы слышите?

Он вернулся на связь через несколько секунд с тем самым ответом, которого я ожидал и которого страшился.

— Они хохочут, — сообщил он.

Выяснение ситуации у нас в тылу заняло больше времени.

— Полковник Рогге не отвечает, сэр, — доложил Дитхельм.

Уже само это сказало мне, что дела там пошли наперекосяк. Но мне нужно было знать почему, и мне нужно было знать как.

— Тогда найди мне того, кто отвечает.

Дитхельм это сделал. Он прекрасно справлялся, а в 23 м Ауметском хватало офицеров, которые знали свой священный долг. Многие из них погибли, пока рассказывали нам, что произошло. Их передачи были фрагментами трагедии.

— … не знаем, отступаем мы или контра…

— … многочисленные топталки и боевые крепости, мы не можем…

— Кто командует? Кто командует?

— Ничего не осталось! Трон побери этого ублюдка! Я скормлю ему его…

Я не отрывал глаз от картографического стола, слушая, как Дитхельм оглашает свежие порции информации. Как гололитическое изображение приобретает объём и наращивает разрешение, так и в моём уме складывалась картина. Я ощутил, как мои губы ощериваются в гримасу, когда осознал, как ужасно мы заблуждались. Войско, которое сейчас рвало в клочья Ауметские танки, было армией как минимум такого же размера, что и преследуемая нами. Траке удалось утаить от нас эту вторую группировку, скрытно размещённую в горах. Мы вляпались в одну из величайших засад в истории Империума. Несмотря на все мои поучения, несмотря на то, что уж я-то знал, что к чему, я недооценил Траку. И снова этот орк переиграл, пере-думал нас, людей.

Мы были пойманы в клещи. Долина, по которой сейчас наступала основная масса наших войск, была длинной и широкой, но всё-таки это была долина, и орки атаковали нас с обеих её концов. Даже в предгорьях Ишавора рельеф был достаточно высоким, чтобы мы не могли через него перевалить. Мы были заперты со всех сторон. Трака сделал со мной именно то, что, как я думал, я готовлю ему.

У нас оставался шанс, только если передовые подразделения смогут немедленно завершить войну. Судя по всем признакам, с той же вероятностью у меня могла бы вырасти новая правая рука, но я всё-таки обратился к Синбёрну:

— Полковник, у вас есть хоть какая-то надежда, что вы сумеете убить Газгкулла Траку в течение следующих нескольких минут?

— С благословения Императора, как знать, что мы сможем…

— Вы хотя бы представляете, где он?

— Нет, — признался Синбёрн.

Я мог слышать, насколько он был разочарован. Он был удручён мыслью, что придётся сдаться в такой близости от цели. Но реальность была такова: всё это время мы не преследовали Траку. Это он завлекал нас. И если только Синбёрн не держал этого орка под прицелом дюжины танков, сегодня нам его не победить.

— Выходите из боя, полковник, — сказал я.

— Комиссар, — начал он.

— Вы нужны нам здесь.

Ответа не воспоследовало. В ухе царапала статика, её беспорядочный звук складывался в безотрадную правду. Я велел Дитхельму перебирать каналы, пока тот не нашёл мне капитана танковой роты. Это был капитан Хэнтлин, и его машиной был «Гибельный Клинок» "Устрашающее Величие".

— Капитан, — произнёс я, — теперь вы командуете бронетанковым полком.

И я отдал ему приказы, которые любой солдат хочет услышать в последнюю очередь.

Выбора не было. Двигаться вперёд было самоубийством: цепочка долин вела только в тупик, в конечную точку, где, как нам думалось, мы загнали орков в угол. Нам нужно было отходить назад, и мы должны были пробить себе дорогу через вторую армию. Это не было вопросом надежды — одной лишь необходимости.

Тогда соберём наши силы. К этому моменту Дитхельм держал на вокс-линии всех полковых командиров.

— Это не отступление с боем, — сказал я им. — Вы должны вернуться как можно быстрее и приготовиться снова вступить в бой в тылу.

С «Гибельными Клинками» у нас ещё может быть шанс — не на победу, а на успешное отступление.

Может.

Мы начали убийственную процедуру изменения направления целой армии на диаметрально противоположное. Тысячи, тысячи и тысячи бойцов и машин, море военной мощи, которое на открытой равнине протянулось бы до самого горизонта, — сейчас они должны были застопорить всё движение и развернуться туда, откуда пришли. Идеальность дисциплины удерживала беспорядок на минимальном уровне. Неумолимая реальность подразумевала, что нам всё ещё придётся как следует покрутиться. Хуже всего дело обстояло с машинами. «Леманы Руссы» и «Мантикоры», «Химеры» и «Василиски» — у всех них имелись минимальные круги разворота и было мало места, чтобы их сделать. Даже с учётом приоритета, предоставленного штабной «Химере», её переориентация заняла у нас целую минуту. Там, где прежде мощь Империума текла по Голгофе, словно ревущий поток, сейчас не осталось ничего, кроме завихрений тёмной патоки.

Я знал, что мой приказ стал смертным приговором для бессчётных верных Гвардейцев, поскольку зеленокожие вовсю пользовались своим преимуществом. Я снова пожелал оказаться на передовой. Прежде я хотел быть свидетелем того, как Траке придёт конец. Сейчас я бы разделил страшный миг отступления с бойцами, которые отдали всё ради этого дела. Это то, что я был им должен.

Однако Империуму я был должен ещё больше. Как и любой человек на этом свете. Тем паче, что в данный момент моё самопожертвование не послужит никакой цели. Я не преуспею в выполнении своего долга служения Императору. Так что этот романтический жест будет не чем иным, как изменой.

Мы действовали дисциплинированно, но медленно. Орки же — скоростные создания. Само понятие дисциплины едва укладывается у них в голове. Замедлить их наступление было нечем, кроме месива из человеческой крови под их ногами. И, стало быть, это произошло. Бронетанковый полк ещё не достиг новой линии фронта, а остальная армия даже не начинала маршировать в новом направлении, как на нас обрушились атакующие орки. К этому времени я уже снова выбрался наверх через люк «Химеры», и хотя я находился в километрах от места, где началось столкновение армий, я его услышал. И почувствовал тоже: они сшиблись с такой силой, что завибрировало всё дно долины.

Мы двинулись вперёд, и мы шагали прямо в пасть мясорубки. Но сейчас выбор был: идти вперёд и умереть, или ждать и умереть. Мы шли вперёд, следуя единственной дорогой чести и дорогой нашей единственной надежды.

Надежды, которая отправляла нас через боевые крепости и топталки. Мне пришлось сдерживать горький смешок.

— Если мы найдём полковника Рогге, — произнёс потрескивающий голос Ланнера в моей ушной бусине, — пожалуйста, предоставьте мне привилегию убить его моими собственными руками.

— Эта честь будет принадлежать мне, — отрезал я. Чтобы сражаться с бронетехникой, нам требовались танки, а мы уже потеряли полк, который, на самый худой конец, должен был сдерживать орков до подхода «Гибельных Клинков». Мотострелковые же войска были ничем в сравнении с тем, что спустил с цепи Трака.

И всё-таки мы держали путь на бойню, набирая скорость. Через какие-то минуты я увидел очертания нашей погибели. Над нашими войсками высились топталки. Титаны разнесли бы этих уродин обратно на составлявший их металлолом, но наши богомашины по-прежнему были далеко, по-прежнему были блокированы в непоколебимой патовой ситуации. Здесь же топталки были царицами поля боя. Это были рогатые тварюги с торчавшими из плеч трубами, из которых валил дым. Через неравные промежутки времени они поочерёдно сотрясали долину оглушительным звуком, в котором было что-то от воя, рёва топки и беснующегося гудка одновременно. Всякий раз, когда топталка ревела, толпища пеших бойцов подхватывали этот клич и бросались на нас с обновлённым боевым пылом.

Моя «Химера» добралась до точки, где начинался совершеннейший хаос. О гусеницы машины заплескался зелёный поток. Я занял место за стаббером на башне. Стрелком я был неуклюжим, только с одной рукой, но с пристяжными ремнями, надёжно удерживающими меня при орудии, оно поворачивалось вместе со мной, а промахнуться было невозможно. Я нажал на спуск и начал скашивать несущихся в атаку тварей. Моё тело сотрясалось с каждым выпущенным снарядом, быстро нагревающийся стаббер жёг мою руку, в ноздри била едкая вонь фицелинового дыма, и всё это была хорошая боль, честная боль, очищающие страдания войны, означающие смерть моих врагов. Краем глаза я заметил орочьего босса, который бросился на «Химеру» сбоку и сиганул наверх. Быстрый рывок вправо, и я его располовиню. Но внезапно этого показалось недостаточно. Я просто вибрировал от ненависти к Рогге, к самому себе, к оркам. Инопланетная мразь упивалась своим триумфом, и будь я проклят, если не заставлю их помучиться. Так что я позволил боссу приземлиться на «Химеру». Пока он делал шаг к башне, я успел отстегнуться от ремней. Затем я выпрыгнул из люка и тоже встал наверху, чтобы меня было видно как можно лучше. Я поднял свою правую руку, потрясая боевыми когтями, которые принадлежали мне со времён Улья Гадес.

— Ты осмеливаешься? — выкрикнул я. — Ты знаешь, кто я такой?

Я был Ярриком, который заставил орков бежать из Гадеса. Я был Ярриком, который убивал дурным глазом. Так я и сделал.

Рубиновый лазер из моего злого глаза выстрелил вверх, пронзая орка через его раззявленную пасть и снося верхушку его головы. Челюсть твари отвисла в выражении идиотского удивления, а тело грузно крутнулось, перед тем как свалиться с «Химеры». Я перевёл свой взгляд на орков внизу. Они поняли, кто я такой, и замялись. Ланнер погнал «Химеру» сквозь эту их нерешительность, давя зеленокожих в кашу под нашими гусеницами. Я снова взялся за стаббер, а наводчик, боец по фамилии Кобен, принялся стрелять из пушки. Мы пробивали себе путь огнём. Мы прокладывали дорогу, ведущую нас на верную смерть.

Но я не принял бы такого заключения. Как и мой экипаж. Как и любой из шедших с нами бойцов. Мы не космодесантники. Поодиночке мы ничто. Все вместе мы — воля Императора, а воля Его не признаёт никаких преград. Мы смели бы орков, стоящих на нашем пути.

Это если бы одной воли было достаточно.

Мы приблизились к месту, где толчея битвы достигала своего апогея, и она раздалась, охватывая нас. Меня окружал не просто зелёный поток, а вздымающееся бурное половодье самой войны. В этом вихрящемся водовороте организация рушилась, уступая место беспорядочному, случайному, импровизированному, хаотичному и — да — иногда предопределённому. Но этот хаос водоворота не означал, что надо отказаться от планирования. Я заглядывал вперёд, на действительность в лице гигантских боевых машин орков, и выискивал стратегическое решение, поскольку, клянусь Троном, я его найду.

И я увидел. Выход из долины, тот путь, которым мы должны были следовать, лежал к востоку. Дорога была блокирована топталкой, которая вышагивала с отставанием от остальных. Между ней и «Химерой» находилась рота самоходок «Василиск». Их пушки, «Сотрясатели», возможно, пробьют броню топталки. Но «Василиски» не были танками. Их собственная броня не была рассчитана на то, чтобы сражаться на передовой, и у них был открытый верх. Я видел, как их экипажи маневрируют, пытаясь вывести их на огневые позиции, как они опускают пушки, чтобы вести стрельбу на разрушение на короткой дистанции, и как орки наносят им жестокий урон, прежде чем они успевают стать угрозой. Воздух был наводнён ракетами. Несколько машин уже превратились в горящие обломки. Экипажи множества других крошили в капусту.

— Гони к «Василискам», — велел я Ланнеру.

— Всем в пределах досягаемости, — заговорил я по каналам связи с полками, — защищать артиллерийские расчёты. Дайте им шанс спасти нас всех.

Пехота и «Химеры» стеклись к «Василискам». Бойцы, пренебрегая собственной безопасностью, отстреливали орков, карабкающихся на головы орудийным расчётам. Но зеленокожих было столько, что и не перечесть, а тут ещё в схватку вломилась орочья боевая фура, которая могла похвастаться пушечным вооружением. За время, понадобившееся нашим машинам для выхода на дистанцию стрельбы, артиллерийская рота была истреблена почти полностью. Самоходки, в том числе и фура, стали перекорёженными металлическими тушами. Стволы орудий, бесполезные и немые, тянулись к слепым небесам. Впереди нас дрались с орками бойцы одного из последних «Василисков». Зеленокожим не составит труда покончить с ним за какие-то секунды.

Кобен выстрелил. Главное орудие «Химеры» не шло ни в никакое сравнение с пушкой «Лемана Русса», но у него всё-таки имелась взрывная мощь, и выстрел нёс в себе колоссальный риск. Он мог доделать за орков их работу. Но точность, с которой наводчик уложил снаряд, продемонстрировала, что риска, в конечном счёте, не существовало вовсе. В считанных метрах позади «Василиска» взметнулся фонтан искромсанных зеленокожих тел. Те орки, что оказались чуть дальше пределов зоны поражения, зашатались, оглушённые взрывом. Артиллерийский расчёт отбросил осаждавших их врагов назад. Стабберные очереди и лазерные выстрелы начали полосовать со всех сторон, врезаясь ещё глубже в атакующую массу орков. Затем «Василиск» навёл своё орудие на топталку.

Выстрел прозвучал оглушительно. Отдача была такой, словно по земле ударил великан, так что «Василиск» отлетел назад на несколько метров. Снаряд предназначался для разрушения бункеров, но даже при этом в противостоянии с противником такого рода мы нуждались в чём-то очень близком к чуду. И мы его получили. Этот снаряд направляла рука Императора. Он ударил в топталку, и мне пришлось сощуриться, когда ночь опалило днём. Над полем боя словно бы извергся вулкан, распустившись гигантским огненным цветком. Верхняя половина топталки исчезла. Дождём просыпались куски металла и некоторое количество мясных ошмётков. Я призвал к согласованному броску в созданную нами брешь. Этот приказ вряд ли был необходимым. Победный миг привлёк к себе все глаза и сердца. Бойцы с Армагеддона, Мордиана и Ай Мортис испустили рёв надежды и веры, перекрывший исступлённое завывание орков. Со всей силой отчаяния и обновлённой решимости мы пробились вперёд, тесня армию орков, превосходящую нас числом. Мы пробились через них. Передовые силы пехоты достигли устья долины.

И налетели прямо на боевую крепость.

Явление орочьего сверхтяжа несло в себе все черты гротескного стиля этой расы. Он вынесся из прохода стремительнее, чем полагалось двигаться любому танку, как будто в него был встроен двигатель космического корабля. Его передняя часть и в самом деле взлетела в воздух, когда он достиг верхней точки небольшого подъёма, и не опускалась обратно, пока крепость не промчалась ещё несколько десятков метров. Люди исчезали под ней и их размазывало по грубым зубцам её фронтальной брони. Я обнаружил, что таращусь прямо в зев её необъятного башенного орудия. По сравнению с ним пушка «Василиска» казалось просто малюткой. Это орудие дало нам орочий ответ на наш удар.

Снова наступил день, на этот раз гораздо ближе. Я находился в его сердце, а грохот пушки был настолько мощным, словно он раздался внутри моей головы. Взрывная волна ударила так, словно воздух превратился в гранит. Я летел. Мир крутился. В голове не было ни единой мысли. Всё окружающее состояло лишь из пламени, ветра и града ударов. Я врезался в землю с такой силой, словно свалился вниз из самого космоса.

ГЛАВА III Горделивость

1. Яррик

Боль была точно от миллиона зазубренных осколков. Я втянул воздух, вдыхая в себя обжигающий жар и пыль, и осколки раскалились докрасна. "Встать, — сказал я себе. — Это ерунда. Ты знавал вещи и похуже. Ты же не позволишь какой-то щекотке помешать тебе выполнять твой долг. Теперь вставай!"

Я поднялся на свои шатающиеся ноги, глядя вприщур на окружавший меня хаос. Выстрел боевой крепости вырвал центральную часть «Химеры» и опрокинул машину вверх тормашками, выбросив меня из неё. «Химера» лежала на своей крыше, в её бортах зияли пылающие дыры, фронтальная броня была покорёжена и разодрана, словно какая-то жесть. «Василиск» исчез. На его месте сейчас раскинулся парк скульптуры, почерневшей и исковерканной. В какую сторону ни глянь, везде угасало пламя. На земле лежали тела людей и орков, обгорелые, размозжённые и растерзанные. В воздухе по-прежнему висел шум битвы, но в этом месте, в радиусе порядка сотни метров, царило затишье. Это был покой убитых, безмолвие выжженной земли. Боевая крепость остановилась, когда делала свой выстрел. Её орудийная башня поворачивалась в поисках новой поживы, но здесь и сейчас в наличии были лишь крошечные фигурки наподобие меня, снующие вокруг. Ничего интересного. Гигантский танк загрохотал двигателем, переключая своё внимание на свежие арены убийств.

Я поспешил к «Химере», пробираясь через пылающий ад. В ней уже нечего спасать, кроме жизней, да и тех, по всей вероятности, не сохранить ни одной, но я должен был попытаться. В данный момент сфера моих обязанностей скукожилась до считанных метров вокруг меня. Это было всё, куда я мог добраться, возможно вместе с — помилосердствуй, Трон! — некоторыми из бойцов, сражавшихся рядом со мной. Приблизившись к останкам машины, я увидел Ланнера, который выдирался из дыры во фронтальной броне. Я бросился к нему и вытянул его наружу. Ему обожгло правую половину лица, и на нём была дюжина кровоточащих ран, но обошлось без переломов. Он сделал несколько шагов прочь от «Химеры», я же снова повернулся к ней.

Он меня остановил.

— Больше никого не осталось, комиссар, — сказал он.

Я развернулся к нему лицом.

— Ложись! — проорал я.

Ланнер рухнул плашмя. Несущийся в атаку орк махнул массивным цепным топором, промазал и проскочил мимо. Набранный импульс вынес мерзостного ксеноса ко мне. Я ткнул ему в морду своими силовыми когтями. Я пробил ему череп насквозь.

Труп упал, и я увидел позади него боевую крепость. Она не уехала. Она направлялась к нам с орудием наготове. Помнится, я ещё кисло удивился, с чего это нас сочли достойными убийства. Возможно, экипаж меня опознал и решил таким образом отдать мне абсурдную почесть.

Из башни крепости шарахнул огонь. Но не потому, что она выстрелила. В неё ударил крупнокалиберный бронебойный снаряд. Из люка танка вырвалось пламя, и его орудие неожиданно перекрутилось. Я стремительно развернулся назад. Сквозь стену пламени прорвалось что-то столь же громадное, как орочий танк. Одни только его гусеницы имели высоту в человеческий рост. Это было пятно тени, созданное из стали. Это была смерть.

"Горделивость" выстрелила ещё раз, зацепив бок боевой крепости и прорвав в её броне зияющую дыру. Орочий танк медленно остановился. Как ни трудно в это поверить, но его башня развернулась, нацеливая своё перекрученное орудие на «Гибельный Клинок». Даже орки не настолько глупы, чтобы попытаться выстрелить, подумал я, в тот же самый миг осознавая, что им легко могло хватить на это упрямства. Я бросился на землю рядом с Ланнером.

Мне не раз и не два доводилось видеть орочью технику, функционировавшую лишь по причине безраздельной веры зеленокожих в то, что она будет работать. Но даже их безумная уверенность не могла преодолеть физическую реальность на таком фундаментальном уровне. Я услышал приглушённый "тудух", и вся боевая крепость сотряслась от силы взрыва, который направило назад внутрь танка. За этим последовали ещё два титанических сотрясения, когда рванули сначала боеприпасы, а затем двигатель. Воздушная ударная волна от уничтожения сверхтяжа вколотила нас в красный грунт.

Затем мы поднялись и стояли, отплёвываясь, пока в наших ушах не затих звон, а наше зрение не восстановилось после вспышки. "Горделивость" уже остановилась. Она открыла нам люк, пока мы карабкались наверх. По ходу нашего подъёма я заметил на «Гибельном Клинке» несколько боевых ранений. Броня была выщерблена и опалена, и была пробита по крайней мере в одном месте. Раны имелись и внутри. Орочий снаряд пробил шкуру "Горделивости" и, к счастью, улетел прямо через другой борт без взрыва. Но он убил водителя, и командиру танка, сержанту Хануссену, пришлось взять управление на себя. Он с явным облегчением уступил его Ланнеру, который устроился на его сиденье с влюблённым видом.

Я развернулся к Хануссену:

— Как там наша связь?

— Нестабильная, комиссар, но работает. Я уже разослал весточку, что вы живы.

Когда я кивнул ему, предлагая продолжать, он сказал:

— Против нас ещё как минимум три топталки и столько же боевых крепостей. Некоторые уже в долине, а некоторые ещё идут по проходу.

Я крякнул.

— Мы не можем сражаться с ними там. Слишком тесно. Нам придётся дождаться, пока все основные источники угрозы достигнут долины, и тогда делать попытку прорыва. Как там дела у других «Гибельных Клинков»? — сказал я.

— "Последний Рассвет" ещё сражается. Остальные мы потеряли.

Я чертыхнулся. "Устрашающее Величие" тоже было потеряно вместе с капитаном Хэнтлином. Руководство полков продолжало обезглавливаться.

— Кто принял командование? — спросил я.

— Я, — ответил Хануссен.

И до сих пор у него это получалось.

— Хорошо.

— Кое-что ещё, комиссар. С вами пытался связаться полковник Хельм. Что-то насчёт орбитальной бомбардировки.

Я нахмурился:

— Во что мы целим?

— Это не мы.

Я схватил вокс. Секунды, которых мы не имели, ускользали прочь. Но я доверился людям, которые вели схватку, пока я сам выяснял более общую ситуацию. При охватывании взглядом более масштабной панорамы войны беда состоит в том, что его никак нельзя от неё отвлечь.

Я слушал статические шумы одного ретранслятора за другим. К счастью, цепочка всё ещё работала, так что я соединился с плато Адрон и заговорил с Хельмом:

— Что происходит, полковник?

— Комиссар, у орков есть космический скиталец.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы не закрыть в отчаянии свой глаз. Я сохранял каменное выражение лица. Космический скиталец? Когда мы прибыли в систему, у орков имелось лишь несколько транспортных судов, которые висели над Голгофой на высоком якоре. Мы незамедлительно с ними расправились. У орков не было войск, кроме находившихся на поверхности, то есть никаких подкреплений, никакого снабжения…. Вот только у них было. У Траки был космический скиталец. Одно из этих чудовищных нагромождений уворованных или подобранных после аварии кораблей, прилепленных к центральному астероиду, служило главным источником войск и материально-технического снабжения для нашествия Траки на Армагеддон. Мы его уничтожили, нанеся этим сокрушительный удар по мощи орочьего предводителя.

Какими мы были наивными. Похоже, что такое приключалось с нами всегда, когда дело касалось этого орка.

У него имелся ещё один. То, что у него могло быть две такие базы, являлось леденящим свидетельством того, насколько широко простирались его власть и влияние. А то, что он умудрялся это скрывать до настоящего дня, ударив по нам с ещё одного фронта в наихудший возможный момент, было ещё даже более пугающим признаком не только силы, но и мастерства.

Хельм всё ещё говорил:

— Флот несёт тяжёлый урон, сэр. Мы не располагаем кораблями для сражения с чем-то подобным. Ещё он бомбит поверхность, главным образом те позиции, за которые сражаются войска наших Титанов.

— Какова твоя оценка?

— Сэр, мы проигрываем.

Он ожидал моего ответа, и в его молчании чувствовалась напряжённость. Как правило, так открыто заговорить с комиссаром о поражении было самоубийством, и мне доводилось пристреливать людей за высказывание гораздо менее чётких мнений. Требовалось быть храбрецом, чтобы проявлять честность, так сильно рискуя собой. Но я просил у него правды, и он мне её дал. Хельм доказал, что он порядочный офицер, ещё на Армагеддоне, когда, поставив под удар свою военную карьеру и кое-что поважнее, выступил против идиотских выходок губернатора фон Штраба, которые пахли изменой. Я очень ценил его стремление точно также высказывать мне то, чего я не хотел, но непременно должен был слышать.

В данном случае он сообщил мне то, до чего я уже дошёл логическим путём. Факты были чудовищными в своей простоте. С космическим скитальцем перевес был на стороне Траки, и более того — исход этой войны был предрешён. Под вопросом оставалось только одно: что нам удастся спасти, если такое вообще окажется возможным. Следующие слова, которые я произнес, были горше полыни и заставили помертветь мою душу. Они были тем мучительнее, поскольку окончательная ответственность лежала на мне. Это был мой крестовый поход. Я по-прежнему не сомневался ни в его правильности, ни в его жизненной необходимости. Но это я привёл нас сюда, на Голгофу. Это под моим командованием на нас обрушилось это бедствие. Какую бы роль ни сыграли отдельные офицеры (и я не ломал голову над гробовым молчанием Рогге), это была моя война, и это мне полагалось произнести эти ненавистные слова:

— Я отдаю приказ о немедленной эвакуации. Полковник, заберите сколько сможете людей, техники и прочего имущества и покиньте систему Голгофы. Выполняйте немедленно.

Повисла пауза. В ней содержалась вся тяжесть отчаяния Хельма. Затем он сказал:

— Комиссар, бойцы откажутся улетать без вас.

Я почувствовал себя одновременно и польщённым, и смущённым такой честью, а также разъярённым обещанным неповиновением. Я не был таким идиотом, чтобы разораться или начать угрожать. В данной ситуации требовалось найти решение, а не закатывать сцену.

— За последние несколько минут приземлялись какие-нибудь транспортники?

— Три штуки, — ответил Хельм.

— Тогда я был на борту одного из них. Я руковожу эвакуацией. Я отбываю вместе с нашими героическими войсками. Ясно? — ответа не было, не считая неверящего молчания. — Это ясно? — требовательно спросил я.

— Да, комиссар.

— Поддерживайте эту фикцию так долго, как только сможете. Я сожалею, Теодор, — я приказывал соврать честному человеку. И на этом бедолаге повиснет обязанность поддерживать мою жизнь человека-легенды дольше, чем просуществую я сам. — Император защищает.

— Император…

Раздался мощный всплеск статических помех, переросший в нескончаемую бурю. С базой Адрон больше связи не будет. Мне было слышно, как за бортом "Оплота Горделивости" набирает неистовство буря другого толка.


2. Хельм

Теодор Хельм швырнул вниз вокс-модуль и выбежал из центра связи гарнизона Адрон. Он не знал, означала ли статика, что Яррик был мёртв. Ему не удалось восстановить связь ни с одной из ретрансляторных станций. Не работала вся сеть. Благодаря совместным усилиям электрических бурь Голгофы и её пыли вокс-связь была ограничена ближайшими окрестностями. Плато Адрон было отрезано от остальной армии.

Хельм взобрался по лестнице внешней стены форта. Он посмотрел на север, в направлении Ишаворских гор. Их гряду было бы не разглядеть с такого расстояния, даже если бы на дворе стоял день, но Хельм мог видеть более чем достаточно свидетельств разворачивающейся катастрофы. Перед ним, у основания плато, уже скопилось целое полчище. Это были не ишаворские орки. Они накапливались здесь несколько часов. Транспортники, прибывавшие с космического скитальца, сыпались чёрным градом. Они падали вниз за горизонтом, сразу же за границами досягаемости, чтобы выпустить свой груз, охваченный военной лихорадкой. Таким образом, в войну вступило третье орочье войско, при этом тоже подчиняющееся воле одного-единственного предводителя. Такая сплочённость ужасала. И в этом заключался парадокс: чем катастрофичнее всё шло, тем сильнее становились доказательства правоты Яррика.

Вечный облачный покров бушевал и сверкал, но не вся эта ярость принадлежала природе. В ней присутствовало сияние и грохот приближающихся транспортников, когда они пронзали сплошной слой туч на конечном отрезке своего пути. И ещё огонь: полосы пламени просверкивали наверху, как раны в небе. Бомбардировка пока что щадила плато, но в том направлении, где Титаны сражались со своими орочьими аналогами, изливался мощный смертоносный дождь. Земля едва заметно тряслась от ударов, наносимых в сотнях километров отсюда. Оркам, сеющим смерть с небес, было плевать, если их соплеменников разносило в пыль. Имело значение лишь уничтожение врага.

Затем ещё были отголоски другой войны — той, которая велась в небесах. Временами это был всего лишь свет. Иногда же обломки оказывались достаточно крупными и не сгорали, а врезались в землю с такой силой, что образовывались кратеры. Хельм мог следить за этой войной лишь посредством случайных обрывочных передач. Он надеялся, что часть этих обломков принадлежала орочьим судам.

Но прямо на его глазах там, на расстоянии, настолько далеко, что его было видно только как одинокий изломанный силуэт, да и то лишь потому, что оно было объято пламенем своей смерти, появилось падающее тело, при взгляде на которое у Хельма кольнуло сердце. Несмотря на всю его разрушенность, полковник всё же узнал очертания корабля, на котором пропутешествовал настолько долго, что он был ему домом не в меньшей мере, чем сам Армагеддон. Не с этого дня. Фрегат "Боронильщик" типа «Огненный Ураган» падал на планету, не увиденный и не оплаканный никем, кроме Хельма. Он исчез в загрязнённой ночи. Гром удара был приглушённым, но он раскатился с зычностью одного-единственного могучего удара похоронного барабана.

Хельм вернул взгляд на орков внизу. Базу Адрон строили с расчётом на выдерживание осад, но ни одна крепость не может заниматься этим вечно, и у них не было причин её отстаивать. Комиссар приказал отбыть всем находящимся здесь. Если они не уйдут в ближайшее время, то уже не сделают этого никогда, и разгром на Голгофе станет полным.

Хельм выругался, отворачиваясь от картины поражения. Спустившись по лестнице, он взвалил на плечи полномочия командующего, которому предстояло надзирать за одним из самых унизительных отступлений этого тысячелетия.


3. Яррик

В безысходности было что-то освобождающее. Я знал, что нам не дожить до рассвета. Как и экипаж "Оплота Горделивости". Нам вдруг не к чему стало рваться, мы лишились цели, которая ускользала бы из наших рук. Нам ничего не оставалось, кроме как умереть с честью. Когда непреложность этого факта впиталась в людские сознания, я увидел улыбки на лицах экипажа танка. Я верю, что у них и в самом деле посветлело на душе.

С того момента я говорил себе это множество раз. Для моей собственной души важно, чтобы это и вправду было так.

Я никогда не чувствовал себя так легко, как в тот момент, когда выбрался наверх из люка "Горделивости" и занял позицию за её ораторской трибуной. У меня не вышло остановить Траку, и это означало, что я не познаю покоя, сходя во тьму могилы. Но несмотря на это, я обрёл новую энергию. По моим жилам растекалось что-то очень сильно смахивавшее на эйфорию. Если смерть уже была рядом, я собирался встретить её со всей яростью, что только дарует мне моя вера, и ликовать от убийства каждого орка, которое я совершу начиная с этой минуты и до моего последнего мига.

— Воины Империума! — воззвал я. Я говорил по воксу, но вместе с приливом энергии мне начинало казаться, что и сам мой голос разносится над полем боя. — Завтра будет днём всех наших дней, поскольку мы, покрытые славой, воссоединимся с Императором у Золотого Трона. Сегодня же — ночь всех наших ночей, ибо сейчас, в эти самые моменты, мы добудем себе ту славу, которая приведёт нас к Трону, — я сделал паузу, когда выстрелы из орочьего стаббера срикошетили от моих когтей. В ответ я встал ещё выше. — Зеленокожие превосходят нас числом. Они смеются оттого, что нам некуда деваться. Они думают, что добились триумфа, — слева от меня раздался мощный взрыв: «Леман Русс» вскрыло множественными ракетными попаданиями. За него отомстила «Адская Гончая», испепелив его убийц. — Покажите им, что они заблуждаются! Покажите им, что им нечего праздновать! Покажите им, что они попали в ловушку на этой планете вместе с врагом, который не уйдёт никогда! Научите их, что такое настоящий триумф! Станьте истинным гневом Голгофы!

Я не мог услышать отклик — по правде говоря, я был не в состоянии расслышать даже собственные выкрики. Но как я мог ощущать призыв в хрипении моей глотки, точно это был рёв первобытного зверя, так я мог чувствовать воодушевление, вспыхнувшее в легионах Императора в ответ на мой клич. Сцепившиеся в схватке, умирающие и убивающие, все они услышали мои слова, и они откликнулись. Несмотря на то, что дно долины очень быстро превращалось в сплошную беспощадную рукопашную монументального масштаба, где полковая сплочённость летела ко всем чертям в столкновении двух громадных военных сил, мы действовали как один человек, атакуя с обновлённым пылом, с сердцами, наполненными песнью, которая была одновременно и прославляющим гимном, и воплем неугасимой ярости.

"Горделивость" скакнула вперёд, и я вздел свои когти, бросая вызов орочьим машинам, чьи туши разрастались впереди в ночи. Нам навстречу на всех парах спешила топталка вместе с ещё одной боевой крепостью. Высверки их и наших орудий выжгли мрак. В тот же самый миг я ощутил рывок: Ланнер резко скорректировал курс "Горделивости". С точки зрения любых обычных стандартов этот манёвр выглядел неспешным, но по меркам «Гибельного Клинка» он был совершён со сверхъестественным проворством, и его как раз хватило, чтобы сбить оркам линию прицела. Их машины развернулись, гораздо более медленно. Отвлёкшись на заманчивую мишень, которую мы собой представляли, они пренебрегли прочими орудиями, нацеленными в их сторону, и были выведены из строя слаженным артиллерийским обстрелом. Я осознал, что, куда ни посмотри, везде происходило согласованное, организованное движение. Наши полки вели перестроение, взяв "Горделивость" за фокусную точку. Наши потери ужасали. Ландшафт был усеян останками людей и машин, но вместе с тем он кишмя кишел армией, которая переформировывалась, выковывая из себя бронированный кулак.

— Комиссар! — позвал меня чей-то голос.

Я посмотрел вниз. Рядом с "Горделивостью" бежал боец Стального Легиона, так близко к её борту, что сделай он один неверный шаг в сторону, и его затянет под гусеницы. Его это не тревожило, но не потому, что он поддался отчаянию. Его поступь была пружинистой.

— Да, боец, — сказал я.

— Снова как в Улье Гадес, верно?

— Ты там был?

— Ага. Зеленокожие впёрлись к нам, чтобы нарваться на очередной сюрприз, так? Собираетесь оторвать Траке бошку, комиссар?

Я раскрыл свои когти.

— Нет, — сказал я. — Я так думаю, что лучше я её раздавлю.

Боец рассмеялся, отсалютовал и убежал прочь.

"Он что, не понимает? — спросил я себя. — Конечно же, он понимает". Это была наша последняя атака, и мы все это знали. Каждый солдат рвался вперёд ради спасения своей души, ради уз товарищества и ради славы Императора Человечества. В адских стробоскопических вспышках стабберных, лазерных и пушечных выстрелов сияющая элегантность мордианских униформ мешалась с армагеддонскими полушинелями и индустриально-серым полевым обмундированием Мортис. И все мы двигались к проходу.

Мы снова вонзились в море орков. Мы пробивались вперёд, всегда вперёд, хотя наступать было некуда, кроме как глубже в ряды врагов.

— Не останавливайся ни в коем случае, — крикнул я вниз Ланнеру. В ответ он повёл «Гибельный Клинок» ещё быстрее, передавив пару десятков орков за раз. Какой-то миг гусеницы буксовали в месиве трупов, затем "Горделивость" с рёвом устремилась дальше. Я защёлкнул свои когти, словно бы вырывая совокупную вражескую гортань. Я послал мысленный вызов Траке. "Вот они мы, — подумал я, кося зеленокожих выстрелами из своего болт-пистолета и своего глаза. — Осмелишься встретиться с нами лицом к лицу? Осмелишься?"

Орки отступали перед нашей яростью. Но лишь до определённого предела. Они сбились в кучу, затем расхрабрились, когда из прохода выросло нечто колоссальное. Это был гаргант высотой в пятьдесят метров, который подошёл с полей сражений с нашими Титанами.

Хануссен, который сидел за главным орудием, осознал, что подразумевало его присутствие.

— Что случилось с Легио? — спросил он по воксу.

— Это не наша забота, капитан, — отрезал я. — Наша забота — то, что случится вон с той поганью. Уничтожить её!

Хануссен навёл пушку и выстрелил.

Если бы гаргант не прибыл прямиком из другой битвы, наш поступок был бы бессмысленным. Но я мог видеть, что он уже получил серьёзные повреждения. Из его шеи валил дым, и по всей длине его фронтальной брони сбегало вниз что-то вроде линии разлома. Наш снаряд ударил в основание его головы. Хануссен, должно быть, зарядил пушку бронебойным. Взрыва не произошло, и какое-то мгновение казалось, что мы потратили наш выстрел впустую. Гаргант сделал ещё один шаг, затем качнулся вперёд. Его голова соскользнула с плеч и понеслась к земле. Гигант накренился ещё сильнее. Затем тяготение взяло верх, и неспешный поклон внезапно перешёл в падение. Чудовище грохнулось на землю, давя сотни орков и распространяя панику далеко за пределы зоны, затронутой его разрушением. Суеверный ужас разбегался и перед "Оплотом Горделивости". Орки могли видеть, кто ехал на танке, свалившем гарганта с одного выстрела, а в том, что касалось меня, они могли поверить во всё, что угодно.

Моё горло разодрал лающий смешок.

Мы неслись к проходу. Мы карали и забивали. Чем многочисленнее орки, тем больше мы убьём. "Горделивость" вопияла своим гласом правосудия, и хотя ею управлял экипаж из храбрых и умелых людей, я ощущал танк как продолжение собственной воли, он был частью моего тела в такой же степени, как злой глаз и силовые когти. "Горделивость" и я были одним целым, железным наконечником копья, которое вспарывало брюхо оркам.

— А вот ещё с кем поиграть, — протянул Ланнер.

Из ночи впереди возникла ещё одна топталка в компании с боевой крепостью. У орков что, был бесконечный запас этих машин? Я выбросил из головы неуместный вопрос. Мы обязаны прорваться к проходу, так что мы должны уничтожить орочьи сверхтяжи. Только и всего.

— Взять их! — выкрикнул я. Я обращался к экипажу «Гибельного Клинка», но увидел, что пехота вокруг нас тоже бросилась на чудовищ. Я подумал, что орки, возможно, даже испытывают некоторую неуверенность. Мне показалось, что психический гнёт, который сопутствовал их присутствию, уменьшился. А почему бы и нет? Мы свалили гарганта одним выстрелом. Мы были неудержимы.

Затем что-то изменилось. В сражение вступил какой-то новый участник. Я не мог видеть, кто или что это было, но атмосфера битвы наполнилась новым, потрескивающим эмоциональным зарядом. Орки снова бросились на нас. Они ударили с обновлённой решимостью, но не только. Их паника испарилась, сменившись восторженным энтузиазмом в самой его безумной фазе. Эти твари смеялись, точно также как это прежде делал я, но с ужасающим упоением. Та радость, с которой они сражались в битве и убивали без разбора, вернулась к ним с лихвой, и их хохот не ослабевал независимо от того, видели ли они кровавый конец человека или орка.

Топталка рванула вперёд. Она на самом деле рванула. Она потопала к "Горделивости", изрыгая пламя и жирные клубы из своих дымовых труб. Дно долины сотрясалось под чудовищными поршнями её стоп. Эта конструкция была не из тех, что могли двигаться быстро, да она этого и не делала, но наступая вперёд, она мощно наращивала скорость.

— Капитан, — произнёс я в вокс.

— Уже на прицеле, комиссар, — ответил Хануссен. Он выстрелил, попав точно в центр топталки. Но на этот раз броня выдержала, и чудовище продолжало наступать. Топталка выпустила ракету, которая ударила во фронтальную часть «Гибельного Клинка». Верх танка окатило огнём, и я нырнул под ораторскую трибуну. Ланнер не сбавил темпа, и "Горделивость" вынеслась из языков пламени навстречу брошенному вызову.

Произошёл ещё один обмен выстрелами, на этот раз — пушка против пушки, и промахнуться было невозможно. Броня громадин прогнулась, но не уступила. А потом уже не оставалось ни пространства, ни времени. Мне казалось, что тотемная морда топталки ревёт. Я так уж точно, моё лицо едва не разорвалось от подстёгиваемого адреналином крика. Махины врезались друг в друга. Последовал такой удар, что планета должна была разлететься на куски. Гусеницы "Горделивости" въехали вверх по обшивке топталки. Шагоход свёл руки, словно бы собираясь заключить танк в свои объятия. По левому борту заскрежетал цепной кулак. Верхушка его клинка крутила зубьями размером с мою кисть прямо над моей головой. Ночь прочертил фонтан искр. Справа от меня пушка топталки целила в упор в место стыка башни и корпуса.

— Газуй! — заорал Хануссен.

Пушка громыхнула. "Горделивость" и руку топталки окутало взрывом. Меня замотало, как камушек в консервной банке, и мои пальцы выпустили ораторскую трибуну. Я соскользнул вниз по всей длине корпуса и свалился на землю. Я ощущал себя насекомым, которое вот-вот растопчут гиганты.

Я посмотрел вверх, одновременно ковыляя в строну. Взрыв отодрал бортовую броню "Горделивости" и раскромсал руку топталки. Металлические лоскуты от обеих боевых машин перепутались друг с другом, и исполинов сковало намертво в их смертельном танце. Гусеницы «Гибельного Клинка» всё ещё крутились, словно пытаясь свалить топталку на землю, но центр тяжести шагохода располагался настолько низко, что опрокинуть его было невозможно. Башня "Горделивости" была перекошена, орудие смотрело в облака. Спонсонные лазпушки и болтеры замолкли.

Со звенящей головой и всё ещё наполовину оглохший от выстрела, я выкрикнул имя Ланнера в свою вокс-бусину.

— Комиссар, — отозвался его голос, хриплый и напряжённый.

— Вы все живы? — я не мог представить, как такое было возможно.

Они и не были.

— Только я, — прохрипел Ланнер. — И снаряд, готовый отправиться в эту пушку.

Орудие «Уничтожитель» торчало из передней части корпуса, и из него мог выстрелить водитель. Его жерло находилось в считанных метрах от топталки. Пальнуть из него будет поступком ещё побезумнее давешнего орочьего выстрела, а защита Ланнера была серьёзно ослаблена. Но я не велел ему остановиться. Я не приказал ему покинуть танк. Я не отберу у сержанта его славу. И я не лишу Империум ещё одной победы, какой бы пирровой она ни была.

— Слава Императору, — сказал я.

— Слава Императору, — вернул он в ответ и выстрелил из пушки.

В тот же самый миг цепной кулак топталки прорвался к боеприпасам "Горделивости".

Ударная волна оторвала меня с земли и швырнула кувырком. Я врезался в стену надвигающегося металла. Всё моё тело было как ватное, как сломанная игрушка. Валясь вниз, я ощутил, как что-то ухватило за подол моей шинели. Меня рвануло к земле, протащило по каменистой поверхности и наконец остановило в мучительном полуоткинутом положении. Меня зацепило за гусеницу боевой крепости. Если бы танк не остановился, меня бы растёрло в компост.

Картина перед моими глазами начала сереть, становясь чёрной по краям. Я заморгал, удерживаясь от потери сознания. Я не мог двигаться, но мог смотреть. Я видел всё. Я увидел, что топталки не стало, но величественная "Горделивость" была смертельно ранена. Она рухнула обратно вниз и затихла. Сейчас это был всего лишь пассивный металл.

Я увидел финал нашей войны. Солдаты сражались героически, но исход был предрешён. Орки просто продолжали переть вперёд, пока нас не сокрушили. Энергия их победного ликования превратила их в неудержимую волну. Затем я наконец-то увидел, что изменилось. Я увидел, что за штуковина вступила в сражение. Она неслась вперёд через вихрящуюся толчею сражающихся, разбрасывая в стороны орков и разнося людей на кровавые ошмётки. Её силуэт был таким массивным, что какой-то бредовый миг мне казалось, что я вижу дредноут Адептус Астартес. Но это не был ни дредноут, ни одна из тех нелепых военизированных жестянок, которые являлись низкопробными орочьими вариантами этих живых мучеников.

Она имела слишком большой размер, чтобы быть чем-то из этих двух.

Это была бронированная фигура, и она была неистовством во плоти. Она продиралась через ночь стремительнее, чем полагалось двигаться чему-либо такому крупному, прыгая от одного скопления сражающихся к другому, стирая гвардейцев с лица земли массивным стаббером в своей левой лапе, сминая их в ничто столь же колоссальными силовым когтями на правой. Каждое её движение, каждый её рёв были выражением ярости, торжества и мессианского пыла. Среди нас объявилось само уничтожение во плоти, жуткое в своём совершенстве.

Газгкулл Маг Урук Трака был здесь.

Он был меньше топталок. Но его присутствие было таким монументальным, что он, казалось, возвышался над самими горами. Угроза, которую он представлял для Империума, изводила меня до самой глубины души, и я изо всех сил пытался освободиться. У меня не было точки опоры. Я был прицеплен намертво. Но у меня всё ещё оставалось одно оружие. То, что я мог увидеть, я мог выцелить и убить.

— ТРАКА! — взвыл я изо всех оставшихся сил.

Этот жест просто обязан был пропасть втуне. Трака не должен был меня услышать. Не в какофонии резни. Но он услышал. Сейчас я понимаю, что это была судьба. Это она распорядилась так, чтобы он обязательно узнал, что я был там. В чернейшие минуты моей жизни мне кажется, что агония Галактики обрела свою нынешнюю законченную форму во многом благодаря пересечению наших с ним путей. Итак, он услышал и потопал ко мне. Узнав меня, он побежал быстрее, оставляя за собой след из лунок. Как и у меня, у него был только один собственный глаз, на котором я и сфокусировал свой бионический. Он приблизился так быстро, что у меня возникли трудности с наведением на цель. Он оказался у меня на мушке, только когда добрался до меня. Я воззрился на него с ненавистью, праведной до самой последней капли.

Прежде чем я успел выстрелить из лазера, он махнул мне в лицо своими силовыми когтями. Он отвесил мне шлепок, не более того. По ощущениям, в меня как будто врезался метеор.

Последнее, что я увидел перед тем, как впасть в беспамятство, была эта непотребная морда, скривлённая от удовольствия.

ГЛАВА IV Колодец

1. Рогге

Его не убили. Вместо этого его прихватили с собой. Его уволокли вместе с другими измочаленными уцелевшими, которых орки предпочли поработить, а не вырезать. Он не сопротивлялся. Не было смысла. Довольно много пленников пыталось. Очень мало кто из них был убит. Вместо этого орки тыкали в них шоковыми шестами и тащили дальше, пока те продолжали дёргаться в конвульсиях. Так что Рогге не предпринимал ничего. Он шёл туда, куда его вели. Он втиснулся в трюм судна для перевозки рабов, настолько переполненный людьми, что там было нечем дышать. Он чувствовал, как улетучиваются последние капли его чести — с каждой секундой, с каждым шагом. Боль от собственной несостоятельности была такой всеобъемлющей, что у него даже не было сил завыть.

Ковыляя из транспортника в ещё больший ад космического скитальца, он чувствовал себя так, словно от него осталось лишь тело, окружающее пустую сердцевину. Такая оцепенелость приносила облегчение.

Это не продлилось долго.


2. Яррик

Я очнулся, ощущая мучительную боль, и тут же испытал искушение впасть в отчаяние. Я был подвешен на цепях, которые свисали с потолка, скрытого во мраке над моей головой. Они были обмотаны вокруг плеч моих рук, удерживая их на расстоянии от моего тела, словно я был распят на кресте. В мои бока, плечи и спину как будто тыкали связками кинжалов. Боль была такой свирепой, что поначалу я не отдавал себе отчёта в том, как меня изувечили. Затем, когда сознание прояснилось, я ощутил потери. Мой злой глаз исчез. Как и мои когти.

Моя правая рука.

Я извернулся в цепях — рыча, обращая боль в ярость. Я огляделся оставшимся у меня глазом, выискивая то, чего меня лишили, и заодно осматривая окрестности. Я находился в большом металлическом помещении. Оно имело около дюжины метров по краю и освещалось неровным светом грязных газоразрядных сфер, размещённых по периметру стен. Единственный выход был запечатан массивной железной дверью. На другом конце помещения находился большой металлический стол в окружении инструментов, стиравших разницу между хирургией и пыткой. Свет был тусклым, но не настолько, чтобы я не смог разглядеть на столе перекрывающиеся кровавые пятна. Пол вокруг него лоснился от омерзительных ошмётков. Смердело густо, как на бойне.

Под моими ногами пола не было. Я болтался высоко над круглым стволом колодца. Он имел примерно два метра в диаметре и зиял чернотой огромных глубин. Из мрака летели вверх отголоски хлюпанья и царапанья.

Меня сторожили три орка. Когда они увидели, что я очнулся, один из них отволок дверь и вышел, вновь с грохотом запечатав помещение. Оставшаяся парочка пристально наблюдала за мной, словно бы предостерегая меня своим ворчанием от попыток что-нибудь предпринять. Трудно было ясно мыслить сквозь пелену боли, но я заметил их настороженность. Я изрядно потрудился, чтобы породить в среде орков грозные легенды о себе. И вот свидетельство своего успеха. Я начал раздумывать, как можно использовать этот факт.

Через считанные минуты дверь с грохотом открылась, как будто её пнул ногой великан. Так оно и было. В помещение размашисто прошагал Трака. Он остановился на краю ямы. Наши головы находились почти на одном уровне, и мы обменялись долгим пристальным взглядом. Морда Траки отражала самую сущность его невежественной расы. Это была монструозность войны в самом варварском её аспекте: чистейший зверь, ещё более отталкивающий из-за густой сетки шрамов. Его кожа была дублёным наслоением ран. Некоторые нанёс ему я, и они были незначительными. Единственным существенным ранением было то, которое едва его не угомонило, но вместо этого, следуя велениям извращённой судьбы, привело к его становлению. Верхушка его черепа была адамантиевой. Я не в состоянии представить, что должно было произойти с мозгом под ней, чтобы превратить этого зеленокожего в провозвестника орочьей победы, но когти, которые прооперировали его разум, были запятнаны кровью миллиардов.

Трака внимательно наблюдал за мной. Он делал это спокойно. Он меня изучал. Я внезапно взмок от пота, не имевшего ничего общего с физическим дискомфортом. Единственное, что может быть хуже, чем оказаться лицом к лицу с беснующимся, завывающим орком, — это очутиться лицом к лицу со спокойным. Простота орочьей тактики послужила залогом такого множества человеческих побед. Они пёрли в атаку, пока не умирали, и это было всё. Но орк, который наблюдал и обучался, планировал и вырабатывал стратегии, орк, который размышлял и держал свои мысли при себе, — не могло быть ничего опаснее этого.

Затем тишина была нарушена, и к моему вечному позору, это сделал я.

— Мразь! — завопил я. — Гнев Императора вышибет тебя в варп вместе со всем твоим проклятым родом!

Моя ненависть разорвала языковые узы, и в следующую секунду я вылаивал в адрес этого чудовища нечленораздельное "Рахххххх!" Он продолжал спокойно наблюдать.

Я не остался слеп к иронии этого момента.

Испустив ещё несколько бессвязных воплей бессильной ярости, я достаточно остыл, чтобы заговорить вновь.

— Я тебя убью, — прошипел я. — Даю тебе это обещание.

Никакой реакции. По-прежнему это нервирующее изучение. Не знаю, что он выискивал, и высмотрел ли он в моём лице то, что ему хотелось, но через бесконечно долгое мгновение он отступил назад. Охранник, тот самый, который прежде отлучался за ним, воспринял это как дозволение заняться мной. Он захохотал и рванул меня за левую руку, чуть не выворотив её из плечевого сустава. Трака метнулся размытым пятном, и вот он уже стоял со стражником, бьющимся в захвате его силовых когтей. Орк жалобно подвывал и молотил ногами по воздуху. Трака держал его над ямой. Его глаза, один настоящий, а второй — бионическое устройство наведения, не отрывались от моего лица. Его пасть растянулась в ухмылке, полной звериного вызова. Затем он выронил охранника.

Орк падал и выл. Акустика колодца превращала его крик в хоровые му́ки. Звук удара был влажным, и донёсся через долгое время. Вой оборвался.

Трака протянул руку над моей головой и взял цепи в свои силовые когти. Он уже не ухмылялся. Взгляд его глаза был пронзительным, оценивающим. В нём присутствовало и что-то сообщническое, что я отвергал со всей ненавистью моего собственного взгляда. Он едва заметно кивнул. Мне? Мне это мерещилось, нет сомнений. Я взмолился Богу-Императору, чтобы я ошибался. Затем я услышал звучный, подводящий черту лязг сомкнувшихся когтей, и цепи разъединились.

Сила, так ужасно тянувшая за плечи моих рук, исчезла, и вместе со свободой пришло головокружение. Я падал во тьму, проживая свои последние секунды, погружаясь в странный покой. Я ничего не мог предпринять. Мне не с чем и не с кем было бороться. Впервые на своей памяти я был избавлен от всякой ответственности. Только в смерти можно забыть о долге, а мне было ниспослано несколько мгновений, чтобы ощутить освобождённость от него. Я вверил свою душу попечению Императора и обмяк. Я погружался в зловещие звуки. В меня бил завывающий ветер. Я видел лишь мрак и ничего более, и по прошествии первых секунд мне начало казаться, что я не падаю, а лечу.

Мне было больно от незавершённых задач. Я надеялся, что буду прощён. Мне подумалось, что бывали смерти и похуже.

Я имел роскошь нескольких долгих секунд, чтобы поразмыслить над этими вещами. И даже сейчас, в те моменты, когда я валюсь с ног от усталости, я иногда вспоминаю эту крошечную толику отдыха с чем-то вроде ностальгии, пока меня не вразумляет стыд.

В тот день не стыд напомнил мне о долге. То был жестокий, но не смертельный удар моего приземления. Я не врезался в металл. Я ударился о жидкость. Это было так больно, словно я влетел в кирпичную стену. Затем жидкость потянула меня вниз и начала душить. До этого я был обмякшим. Сейчас я бился в нечистой мгле. У меня не было ощущения верха и низа, вообще никакого представления о чём-либо, за исключением вселенской боли и перевешивавшего даже её божественного повеления возобновить мою борьбу.

Моя терзаемая болью грудь требовала, чтобы я глотнул воздуха. Вместо него в мои лёгкие полилась грязь. Я судорожно дёрнулся и пробил поверхность затхлой воды. Я выкашлял тину, попавшую в мои лёгкие, и замолотил руками, продвигаясь вперёд. Мои ноги почти сразу же ударились о дно, оскальзываясь на склизкой груде, которая могла быть камнями, а могла и черепами. Эта куча поднималась наклонно вверх. Я не успел пройти и пару-тройку метров, как выбрался из воды и присел, привалившись к изогнутой слизистой стенке колодца. Делая тяжёлые вдохи и выдохи, когтями раздиравшие мои лёгкие, я развернулся кругом, лицом к тьме.

Я почти поддался чувству полной беспомощности. Я был не один в этом месте. Я слышал, как поблизости плещутся и грызутся друг с другом какие-то туши. Но я не мог ничего видеть, я не имел оружия, и у меня была только одна рука. Я овладел собой и начал ждать. Через минуту мой глаз адаптировался, и я увидел, что фосфоресцирующая плесень на стенах испускает слабый свет. Ствол колодца сбросил меня на одном конце какого-то пространства, смахивавшего на большую пещеру. Она простиралась в глубокий мрак передо мной, с изгибом уходя за пределы видимости. Вдоль стен имелись узкие насыпи. Я чувствовал поверхность стены за своей спиной, и это был пористый камень, не металл. Я осознал, где я должен был очутиться: в нижних пределах космического скитальца.

Тот факт, что я мог дышать, служил ещё одним указанием на чудовищное могущество Траки. Космические скитальцы не были какой-то редкостью в среде орков. Как только Вааагх! достигал критической массы, скитальцы были излюбленным методом транспортировки войны из одной системы в другую. Во многих из них, хотя и не во всех, в качестве сердцевины использовался астероид, вокруг которого монтировалось разномастное скопище кораблей. Конкретно это скалистое ядро имело внутри атмосферу. Её поддержание требовало заботы и усилий далеко за пределами орочьей нормы. Даже здесь, внизу, я мог ощущать присутствие Траки и силу его воли.

Возня, которую я слышал всё это время, закончилась. Послышалось пискливое чириканье, каким-то образом передающее смертельную агонию. Какое-то мгновение стояла тишина. Затем плеск возобновился, становясь всё ближе. Ко мне приближалась чья-то огромная туша, оставляющая за собой волновой клин. Я огляделся, отчаянно выискивая оружие или способ спастись. Стена была сплошной, и на ней не было никаких зацепок для рук. Но прямо справа от меня обнаружилось полузатонувшее тело охранника. Зеленокожий приземлился на этот скалистый отросток, и ему проткнуло шею. Я встал на колени и обыскал труп. Орочий пистолет разлетелся на куски, но клинок этой твари всё ещё оставался в своих ножнах. Он представлял собой массивный секач грубой работы. Это было неудобное оружие для человека, особенно однорукого. Также это был подарок от самого Императора.

И ни от кого другого. Ни от кого.

Я продолжал пригибаться к земле, стискивая клинок, прислушиваясь к приближающемуся хищнику. Плеск перешёл в шлёпанье по мелководью, а затем раздался взрыв царапающего скрежета. Я крутнулся с выставленным оружием. Оно наткнулось на какую-то тень в два раза больше человека и по длине, и по толщине. Клинок ушёл вглубь, попав между хитиновыми пластинами. Зверюга сбила меня своим весом, впечатав в стену. Я потерял опору под ногами и соскользнул вниз. Тварь передвигалась при помощи нескольких дюжин крохотных лапок, и они начали драть меня своими когтями, разрывая в лоскуты остатки моей шинели и запутываясь в них. У моей шеи щёлкали длинные серповидные клыки. Существо пихало свою голову вниз, пытаясь дотянуться до моего горла и ещё глубже насаживаясь на секач. Мою кожу щекотали жвала. Я изо всех сил давил вверх, моя рука тряслась от напряжения. Я рассёк что-то важное, и меня окатило потоком крови и прочих мерзостных жидкостей. Чудовище рухнуло на землю. Я выполз из-под его мёртвого груза. Я изучил тварь, насколько это позволяло слабое освещение. По-видимому, это была какая-то разновидность сквигов — у неё имелись характерные для них шипы на коже и широкие челюсти, однако её длинное сегментированное тело и хитиновый панцирь скорее принадлежали членистоногому. Её хвост кончался прямым жалом длиной в половину моей ноги. Я мог слышать невдалеке других представителей её породы и уже собирался спихнуть тело ногой в воду, когда, подчиняясь внезапному импульсу, отсёк у него жало. Я предоставил труп твари заботам её товарищей и с жалом под мышкой двинулся прочь от исступлённого пиршества.

Я держался стены, которая уходила вверх в ствол колодца. Я удостоверился, что на меня никто не собирается напасть, и затем начал вбивать жало в стену где-то на высоте колена. Камень был податливым, а жало крепким. После считанных ударов его кончик выдолбил дыру глубиной в несколько сантиметров. Я удерживал жало на месте, сжимая его обрубком своей правой руки, и вколачивал его в стену плоской стороной клинка. Я не останавливался, пока не вогнал его в камень чуть больше чем наполовину. Тогда я поднялся и взобрался на жало, держась за стену левой рукой. Ногам на этой опоре было неустойчиво, но само жало казалось надёжным. Я простоял там полные пять минут — гораздо дольше, чем мне придётся, если я попытаюсь провернуть задумку, которая вырисовывалась в моём уме. И, если привалиться к стене, то я вроде бы достаточно уверенно сохранял равновесие, чтобы вбить ещё один шип.

Это можно сделать. Я способен соорудить лесенку, по которой сможет взобраться однорукий человек. Всё, что мне требуется, — это достаточное количество жал.

Я посмотрел вверх, на невидимое устье колодца. Как далеко туда добираться? Сотню метров? Больше? Этого не узнать никак. Я подумал о том, сколько жал мне может понадобиться. Сколько этих чудищ я должен буду убить. На какое нескончаемое время может растянуться моя попытка к бегству.

Как легко я могу умереть по ходу дела.

Я подумал обо всех этих вещах. Затем я сошёл обратно на землю, ещё крепче стиснул клинок и направился в сторону яростного копошения.


* * *

Не знаю, как долго я пробыл там внизу. В нескончаемой ночи и непрестанной борьбе времени не существовало даже в концепции. В этом мирке не существовало цикличности, были лишь промежутки непредсказуемой длины между конвульсиями кровопролития. Для выживания требовалась абсолютная сосредоточенность, и вскоре я уже стал существом, ведомым инстинктом и механической привычкой. Я не мог позволить себе ни единой мысли, могущей меня отвлечь. Ни надежде, ни отчаянию не осталось места. Я сражался, я убивал, я отсекал жала и я сооружал свою лесенку. Проголодавшись, я ел горчащее жирное мясо всё тех же тварей. Оно легко могло меня убить, но у меня не было выбора. Мне повезло. Оно поддерживало меня в живых, а когда рациональное мышление отключилось перед лицом животной потребности, я забыл о такой бессмысленной роскоши, как гадливость.

Я снял пояс с мёртвого охранника. Он был таким гигантским, что мне пришлось его уполовинить. После этого у меня стало куда зачехлить секач, чтобы освободить себе руку.

Я стал самым опасным хищником в этом мирке. Сквигоподобные твари превосходили меня размерами и силой, но они были безмозглыми и неспособными к обучению. Я стал настоящим экспертом по части того, как подлавливать их сзади, вспрыгивать им на головы и всаживать клинок между черепом и первым сегментом панциря, лишая их жизни прежде, чем они успевали воспользоваться своим жалом. Я убивал, убивал и убивал, получал раны снова и снова, но всегда выходил победителем. Мне хотелось бы думать, что это вера была моим козырем в те моменты, когда моя жизнь балансировала на острие ножа. Я едва мог членораздельно выговорить молитву, но знание о защите Императора всегда было со мной, являясь таким же фундаментальным фактом моего существования, как дыхание.

Сон был риском, врагом и ужасающей необходимостью. Я сделал всё возможное, чтобы себя защитить. Я пожертвовал драгоценными жалами, воткнув их в форме глядевшего наружу полукруга, окольцовывавшего низ моей лесенки. Я разбросал за своим грубым забором рыхлые груды панцирных пластин, чтобы меня могло разбудить приближение врага. Я спал некрепко, урывками, вскакивая при малейшем звуке. Иногда там не было никого. Иногда было. Моё тело научилось никогда не засыпать, ограничиваясь дрёмой.

Перевешивая голод, перевешивая боль, изнурение стало тем камнем преткновения, который подтачивал мои силы. Но только в смерти можно забыть о долге. Я не был мёртв. Мой долг был ясен. Я следовал его путём. Я сооружал себе путь — ступеньку за ступенькой, вколачивая по одному жалу за раз, поднимаясь на полметра, затем слезая вниз, чтобы убить ради моего строительного материала. Лесенка росла, и каждый раз мне требовалось всё больше времени, чтобы вскарабкаться наверх и спуститься вниз. Моя задача становилась тем труднее, опаснее и изнурительнее, чем ближе она была к завершению.

Усилия по продолжению начатого требовали такого суженного кругозора, что я чуть было не проглядел тот момент, когда уже мог дотянуться до края колодца.


* * *

Я убил первого стражника одним горизонтальным взмахом секача. Клинок уже не был неудобным оружием ксеноса в моей руке. Это был мой зуб, моё жало и мой коготь. Он вспорол орочью глотку нараспашку. Голова орка запрокинулась. Он забулькал и шатнулся вперёд, затем на шаг назад, окатив меня фонтаном крови. Тварь ещё не успела рухнуть, а я уже атаковал её товарища. Тот глядел на меня выпученными глазами, его челюсть отвисла от непонимания и панической растерянности. Зеленокожий начал реагировать, потянувшись к своему собственному клинку, но уже было слишком поздно. Я вогнал секач вглубь этой пасти. Клинок с хрустом вышел из орочьего загривка. Задыхающийся стражник отшатнулся на заплетающихся ногах. Он хватался за клинок, рассекая себе лапы в попытке вытащить секач из головы. Орк рухнул на колени, клинок залоснился от полившейся по нему тёмной крови. Охраннику удалось ухватить его за рукоять. Он рванул за неё с дурацкой силой и вытянул клинок наружу, убивая себя.

Я проверил стражей на предмет огнестрельного оружия. У них его не было. Я подобрал свой клинок и приблизился к двери. Я прижал к ней ухо, но не смог расслышать ничего на той стороне. Никакой возможности узнать, не предупредили ли предсмертные крики охранников других орков.

Значит, без вариантов. Я зачехлил секач, ухватился за ручку двери и откачнулся назад. Створка открылась с визгливым скрежетом. На той стороне был коридор. Он уходил примерно на двадцать метров и затем открывался в более широкое помещение. Освещение там было ярче, и я страдальчески сощурился, наполовину ослепнув после такого долгого пребывания во тьме. Спереди доносился шум, много шума. Рыки орков, лязг, стоны людей. Звук толпы.

Альтернативы не было. Плана не было. Идти больше было некуда. У меня не имелось ничего, кроме моей воли, моей борьбы и моего Императора.

Придётся обходиться ими.

Обнажив клинок, чей вес было тяжело удерживать одной рукой, я проследовал коридором и вышел на свет. Передо мной раскинулась огромная открытая территория, заполненная клетками. Загоны для рабов. Ожидая меня, словно бы я опоздал к назначенному часу, стояла бригада тюремщиков, держащих в лапах мои новые оковы. Я бросился на них и сумел отсечь кисть одному из них, прежде чем они смогли меня скрутить.

Когда они утаскивали меня в клетку, справа донёсся гортанный хохот. Я знал, кому он принадлежит, и мне было тошно от понимания, что выжив в колодце, я добился лишь того, что развлёк Траку.

"Воля, — сказал я себе, сражаясь с отчаянием. — Борьба. Император".

обойдусь ими".

ГЛАВА V Образ Искупления

1. Рогге

Рогге потребовалась минута, чтобы опознать нового пленника. Как и остальные невольники мужского пола, он зарос косматыми волосами и бородой. Их цвет под коркой грязи был серо-стальным, и это было необычным. Пожилые рабы не выдерживали долго. Как и инвалиды, а у этого не хватало правой руки ниже локтя. Лишь когда Рогге заметил, что у человека вдобавок отсутствует левый глаз, и увидел, чем горит его правый, его наконец-то озарило.

Он испытал искушение отступить глубже в клетку, в анонимность массовых страданий. Но это лишь оттянуло бы неизбежное. И это был не тот путь, которым он сам себе поклялся следовать, если ему выпадет шанс. Так что он прошаркал вперёд.

— Комиссар? — произнёс он.

Ярик обратил на него этот свой взгляд. Он внимательно изучил Рогге, замечая всё. Рогге знал о суеверии орков касательно силы взгляда Яррика. В этот момент он целиком и полностью разделял их веру.

— Полковник, — поприветствовал его Яррик. Он отвернулся от Рогге и двинулся к прутьям клетки. Рогге увидел, как он обшаривает своим глазом зону рабских загонов.

— Сообщите мне то, что мне требуется знать, — сказал комиссар.

Рогге сглотнул. Никакого приговора, никакого осуждения, никаких требований объясниться. Вместо этого — простая просьба предоставить информацию, высказанная с уверенностью человека, не знающего, что такое капитуляция. Рогге вытянулся ещё прямее, испытывая соблазн разрыдаться от благодарности. Он получил второй шанс. Он добьётся искупления.

— В рабочих сменах нет никакой закономерности, — сказал он комиссару. — Мы никогда не знаем, сколько нас здесь продержат. Когда нас выводят наружу, мы работаем, пока не начинаем валиться с ног.

Яррик кивнул. Рогге смотрел, как он трогает прутья клетки, проверяя их на крепость. Пайка была неряшливой, а клетка имела примитивную конструкцию, но ограждение было достаточно прочным, чтобы удержать орков, не говоря уже о людях. Из самой клетки не сбежать.

Яррик крякнул и посмотрел за прутья, на гигантское пространство загона, в котором содержались рабы.

— Бывший грузовой трюм, я так думаю, — сказал Рогге.

Несмотря на всю инкрустацию в виде орочьих строительных лесов, тотемных скульптур и варварского граффити, всё ещё оставалось явным, что стены и потолок были созданы человеческой расой. Они находились внутри захваченного фрахтовика, в этом Рогге был уверен. Непрестанные орочьи модификации смазали границы между этим кораблём и соседними судами, сплавляя их в один неразличимый ад из металла и всякого хлама.

Клетки для рабов, вероятно, когда-то были фрахтовыми контейнерами. Они были поставлены друг на друга в форме зиккуратов, размещённых по всем краям трюма. До верхних уровней можно было добраться по трапам. Середину помещения занимала большая сборная площадка. Здесь рабов собирали, организовывали, сортировали, оскорбляли, мучили, убивали. Орки не позволяли другим невольникам убирать мёртвых, пока трупы не нагромождались до такой степени, что начинали мешать. Рогге довелось видеть, как дюжина или даже больше тел валялись там на протяжении многих смен, растаптываемые до состояния месива. Клетка, которую они делили с Ярриком, стояла на уровне пола, и порой в неё через прутья протекала кровь.

Позади них поднялась какая-то возня, раздались крики. Они обернулись. Кое-кто из пленников смотрел вверх, плюясь и изрыгая проклятия в адрес потолка клетки.

— Кэл Бериман, — указал пальцем Рогге, сказав это со всем презрением, какое он только смог в себе собрать.

На крыше клетки, по её центру, располагалась вторая, меньшего размера. Она содержала только одного пленника. В ней не было каких-либо роскошеств, не считая свободного пространства. Человек, находившийся внутри, не обращал внимания на колкости. Он сидел с невозмутимым видом, поедая что-то вонючее из металлической чаши.

Яррик нахмурился.

— Почему он сидит отдельно? — спросил он.

— Он наш надсмотрщик, — объяснил Рогге. Он указал за спину, за пределы клетки, на другие конурки, рассеянные по трюму. Все они стояли на крышах других, более крупных контейнеров.

— Одна примерно на каждую дюжину загонов, насколько я могу сказать. Этим оркам нравится видеть, как нас подгоняет и нахлёстывает кнутом один из нашего собственного рода. Предателю дают чуть больше еды и места, но ему приходится сидеть и выслушивать, что мы о нём думаем.

Яррик уже качал головой.

— Слишком заковыристо, — сказал он.

— Сэр?

— По орочьим стандартам, это жестокость в очень усложнённой манере.

— Я не понимаю.

— Просто ещё один пример силы нашего врага, полковник.

Рогге скривил губы.

— Он мелкий тиран, — сказал он. — Судовой повар с мечтаниями не по рангу, — он пожал плечами. — Что ж, надеюсь, он наслаждается своим правлением, покуда оно длится.

Яррик ничего не ответил. Он ещё немного понаблюдал за Бериманом, потом переключил внимание на их товарищей по клетке.

— Все пленники — люди? — спросил он.

— Все, кого я видел, — подтвердил Рогге.

— Хорошо.

Комиссар набрал в грудь воздуха и словно бы вырос перед глазами Рогге. Когда он заговорил снова, то казался возвышающимся над клеткой.

— Мои родные чада Императора, — начал он, — не следует впадать в отчаяние! Приготовьтесь к борьбе и жертве, но так же и к победе! Орки доставили нас глубоко в сердце их державы. Мы должны благодарить их за предоставленную возможность! Так отблагодарим же их, показав им, что за ужасную ошибку они совершили!

Рогге таращился на него, потеряв дар речи. До этого они разговаривали тихо, но сейчас Яррик ораторствовал для всего трюма. Его голос эхом отражался от стен.

Рысью примчались орки.


2. Яррик

Избиение было невеликой ценой. Я приобрёл новые синяки на туловище в форме подошв ботинок, а моё лицо превратилось в распухшее кровоточащее месиво. Обычные дела. Менее банальным был вопрос, почему орки сдерживались. По их стандартам, меня не избили — мне мягко посоветовали вести себя прилично. Почему я не лежал весь переломанный или вообще мёртвый — вот это был тревожащий вопрос. Но я не мог на него отвлекаться. Значение имело то, что я сказал и был услышан. Я не знал, каким образом собираюсь ударить по Траке, но удар я нанесу беспременно. А для этого требовалось, чтобы рабы считали себя не пленниками, а бойцами. Я хотел, чтобы они были настроены на борьбу. Они должны думать о стратегии и возмездии, а не о собственном отчаянии. Я не питал иллюзий. Что бы ни случилось, очень маловероятно, что хоть кто-то из нас уйдёт с космического скитальца. Но мы всё-таки можем добиться победы. Что на Голгофе, что здесь цель была одна: смерть Траки. Неважно, кем были пленники. Этот орк являлся угрозой для каждой человеческой жизни, так что сражаться с ним до смерти было долгом каждого человека.

Я не рассчитывал на массовое восстание, которое оказалось бы бесполезным и самоубийственным. Чего я хотел, так это увидеть, кто откликнется на мой призыв наиболее конкретным образом.

По мере того, как проходили часы нашего ожидания в клетке, слишком переполненной для того, чтобы можно было присесть на корточки или на пол, они заговаривали со мной и рассказывали, кто они такие. Все они участвовали в Голгофском крестовом походе, но в разных качествах. Лейтенант Бенджамин Вэйл был пилотом лихтера "Несгибаемый". Судно было захвачено, когда оно покинуло Голгофу и пыталось воссоединиться с отбывающим флотом. Два бойца из 117го Армагеддонского, Ганс Беккет и Хейдриен Трауэр, тоже пережили этот последний полёт и были пойманы вместе с Вэйлом. Эти люди были солдатами. Я снимаю шляпу перед мужеством, с которым они вызвались в добровольцы, но ничего меньшего я бы и не ожидал.

За первые часы моего пребывания в клетке ко мне подошли ещё двое. Я бы отметил их отвагу. Араная Касте́ль была медичкой, которую схватили при падении самой базы Адрон. Она имела боевую подготовку, но никогда не служила на передовой. Теперь орки для собственной забавы заставляли её работать в своих гротескных операционных. То были не места врачевания. Это были гнездилища страданий. Заправляющие ими орки с наслаждением экспериментировали со скальпелями и шприцами, и Кастель проводила свои смены, оттаскивая прочь кровавые ошмётки этих опытов.

Затем ещё был Эрнст Полис. Он тоже был с базы и являлся снабженцем из Муниторума. Он вообще не имел подготовки и просто оказался на планете в момент, когда разразилась катастрофа, помогая координировать наши линии снабжения. Это был один из самых злосчастных людей, каких я только встречал в своей жизни. У него была эйдетическая память, и до Голгофы ему не доводилось изведать, что такое битва. Он с идеальной ясностью помнил каждое зверство и каждую гнусность, которым он стал очевидцем. Я не знаю, что из себя представлял этот мелкий лысеющий человечек до того, как попал в плен. Моё воображение рисует весьма утомительного одержимца, поглощённого мелкими деталями. Сейчас его эйдетическая память стала проклятием. Он был почти что невменяем. Из-за нервного потрясения у него развилась тяжёлая форма аутизма, и единственно благодаря ей он всё ещё был жив. Он не подпускал к себе страшную реальность, воздвигнув заслон описи. Он катологизировал и пересчитывал всё, что видел. С ним можно было общаться, но лишь едва-едва.

Когда, бормоча и считая, он протиснулся мимо более крупных пленников, чтобы, уткнув глаза в землю, сообщить мне, что хочет помочь, я ответил:

— Скажи, как.

— Что вы хотите знать? В любой момент времени трюм охраняет от двенадцати до пятнадцати орков, в одной клетке примерно сотня пленников, но в целом их в два раза больше, чем находится в трюме прямо сейчас, поскольку есть две смены, и обе они никогда не присутствуют тут одновременно, и во время нашей смены нас заберут на работы по демонтажу полезного имущества в одном из четырёх кораблей, которые расположены в непосредственной близости, уведя из этого транспортника класса «Карнак», но всё добытое возвращается в этот узло…

Он продолжал дальше, не переводя дыхания. Я прерывал его несколько раз, чтобы спросить о других виденных им кораблях. Его память и в самом деле выглядела идеальной. Несмотря на все его психические нарушения, его способность запоминать всё, что он видел, была полезной. Вдобавок, ему удалось раздобыть на захваченном торговом судне обрывок пергамента и стило. Орков не беспокоило, что у него были эти вещи. Мы начали работать над картой.

Что же до Рогге, насчёт него я не был уверен. Я не знал, что произошло, когда вторая орочья армия напала на наш арьергард. Возможно, ни один командир не смог бы остановить или хотя бы замедлить её удар. Но из выражения неутолённой виноватости, которое не сходило с его лица, я заключил, что он подвёл своих людей и остальной крестовый поход. Как мне думалось, он надеялся смыть эту вину искупительным поступком. Если это было так, то его чувство вины могло оказаться полезным.

Я пока не знал, окажется ли таковым сам полковник.


* * *

За время моей первой смены от рук Беримана погибло три человека. В следующую — пять. По наступлении третьей я всерьёз задумался о его убийстве. Но возможности не было. Я всё время оказывался слишком далеко от него и подпадал под кнут какого-нибудь орка-погонщика или одного из других людей-надсмотрщиков. Эти предатели тоже заслуживали моей особой ненависти, но Бериман, устроившийся поверх моей клетки, беспрестанно мозолил мне глаза. К тому же он был самым жестоким. Прочие не скупились на удары кнутом, но они не убивали. Они предоставляли это оркам.

К тому моменту, как у меня появился шанс приблизиться к Бериману, я уже утратил представление о количестве отработанных смен. Как и в колодце, время смазалось, стало бессмыслицей. Нашей обязанностью был съём имущества с кораблей. Это была убийственная работа: демонтаж того, на что нам указывали, и таскание аппаратуры, утиля и любых облюбованных орками экстравагантных материалов в примитивных тележках, которые было достаточно тяжело толкать даже пустыми. Всякий раз, когда мы покидали клетку, мы следовали через циклопический коллаж из металла, сплавленного с камнем. Главную часть того, что я видел, составлял лабиринт коридоров и трюмов. Рваные прорехи в переборках и корпусах создавали связующие проходы там, где им не положено было быть. Мусор, грязь и орочьи каракули являлись универсальной константой, стирая различия между кораблями. Я прошёл одной и той же последовательностью коридоров раз шесть, прежде чем заметил, что конструкция под орочьими "усовершенствованиями" была создана не людьми.

Иногда я волок свой груз мимо обзорного блока и мог видеть наружную часть космического скитальца. Она выглядела как город, подвергшийся землетрясению. Корабли всевозможных моделей и всяческих размеров были спрессованы вместе и утоплены в астероид своими кормовыми частями. Они были наклонены так и сяк самым безумным образом. Чем дольше они успевали пробыть частью скитальца, тем сильнее они сливались друг с другом, утрачивая всё то, что отличало их как космические суда. Некоторые конструкции уже ничем не напоминали корабли, если они вообще когда-то ими были. На горизонте, возвышаясь над его изломанной линией, виднелась массивная туша. Кряжистая уродина, должно быть, вобрала в себя дюжину фрахтовиков, когда выперлась вверх при своём рождении. Эта гора имела форму гигантского орочьего черепа. Он взирал на остальной мир сверху вниз с рычащим оскалом удовлетворения. Внутри его глаз всегда пылал свет. Это было капище, посвящённое жестокости.

Мы стаскивали добытое к чудовищной яме, где ему предстояло быть рассортированным в соответствии с любым тем безумием, что только было движущей силой орочьей техники на текущий момент. Дорога к складу проходила через помещение, когда-то бывшее пусковым отсеком. Оно было перевёрнуто, и всё находившееся в нём оборудование и челночные суда закончили свою жизнь в виде зыбких груд обломков на новом полу. Это здесь, в прогалине между курганами с неровными углами, мне предоставился удобный случай.

Я находился где-то в трёх тележках от Беримана. Он охаживал кнутом более пожилого человека. Думаю, что невольник был моложе меня, но его волосы успели побелеть до оттенка грязного снега. Я уже видел его пару-тройку раз, отмечая, как обвисли его плечи под невидимым грузом, и зная, что ему не протянуть долго. Его глаза были безжизненными, как у трупа. Возможно, смерть будет для него благодеянием. Тем не менее, когда он споткнулся и Бериман набросился на него, я выпустил из рук свою тележку. Поблизости не было других надсмотрщиков. В полудюжине метров и спереди и сзади дорога резко сворачивала за груды. Я счёл, что мне хватит времени подскочить к Бериману сзади, пока тот занят, и убить его, прежде чем какой-нибудь орк увидит, чем я занимаюсь. Ещё раньше я осмотрительно добавил в свою кладь большой осколок зеркала, которое когда-то висело в парадном зале бывшей роскошной яхты какого-то гражданского. Я схватил его и бросился вперёд.

Старик упал. Другие рабы просто смотрели со стороны, как я приближаюсь к Бериману. Они продолжали тянуть свои тележки. Я был менее чем в десяти шагах, когда Бериман бросил кнут и склонился над невольником. Надсмотрщик обвил руками его голову и шею. Я занёс стекло. Затем я услыхал шёпот Беримана. Я не смог разобрать, что он сказал, но услышал, как старый пленник ответил: "Да". Он произнёс это с облегчением. И благодарностью.

И я так думаю, что, пожалуй, и с радостью.

Бериман сломал ему шею.

Надсмотрщик выпрямился и повернулся лицом ко мне. Он ничего не сказал, не поднял свой кнут. Он ждал.

Я опустил руку, вернулся к своей тележке и снова её поволок. Бериман уже изрыгал ругательство в адрес раба, замедлившего шаг. Орк-погонщик, появившийся позади нас, захохотал при виде того, как Бериман раздаёт направо и налево подбадривающие удары.

В конце смены усталость была настолько всеобъемлющей, что мы обычно проваливались в сон, как только нас упихивали обратно в клетку. Поскольку мы не могли улечься, то спали стоя, привалившись друг к другу. Однако на этот раз я заставил себя прободрствовать чуточку дольше. Я позаботился о том, чтобы стоять прямо под клеткой Беримана. Когда остальные пленники забылись, я сказал:

— О чём ты спросил старика?

Сначала он не ответил. Он лежал на спине, развалившись на сетчатом полу своего загона, и я задавался вопросом, не спит ли он. Он заговорил где-то через минуту:

— Я спросил, желает ли он, чтобы Император даровал ему покой.

— Ты многое себе позволяешь.

Его плечи чуть шевельнулись, словно бы он ими пожал.

— Этот человек служил, пока не исчерпал все силы собственного тела. Он был таким же верным слугой Императора, как и любой увенчанный наградами офицер. Он заслуживал милосердия, и он заслуживал быть удостоенным кратким мгновением, чтобы обрести душевный покой.

— И кто ты такой, чтобы жаловать подобные дары?

— Я тот, кто есть здесь под рукой.

Я кивнул сам себе. Я был впечатлён. Этот человек не побоялся стать презираемым целиком и полностью, чтобы иметь возможность делать то, что было необходимо. Он смотрел на это как на священный долг, и он оставался ему верен.

Он был редкостной находкой.

— Что ты знаешь о планировке этого сектора? — спросил я.

Сам я видел лишь одни и те же узкие дорожки снова и снова.

— Довольно много. А что?

— А то, что, как мне думается, нам уже хватит ждать у моря погоды.

Пришла пора нанести удар.

ГЛАВА VI Отчаянная Слава

1. Бериман

Он ещё час лежал на полу своей клетки, слушая лязганье, рыки и стенания, наполнявшие атмосферу космического скитальца. Он размышлял о разговоре, который только что имел с Себастьяном Ярриком. Он думал о том, как истязал тела других и свою собственную душу, служа высшему милосердию. Он так долго нёс бремя этого долга, что едва мог вспомнить свою жизнь до плена. Сейчас уже был недалёк тот момент, когда этот груз наконец-то будет снят с его плеч. Он позволил себе всхлип — один-единственный, сотрясший всё его тело.


2. Рогге

Комиссар говорил. Пленники слушали. Рогге слушал. В его душе пылала решимость.

Яррик не ораторствовал, как во время своего первого появления среди них. Он не привлекал внимания орков. Он разговаривал тихо, с одной маленькой группой за раз, и то, о чём он говорил, шёпотом передавалось во время смен, пока — Рогге в этом не сомневался — каждый человек в трюме не узнавал сказанное комиссаром слово в слово. Яррик говорил о войне. Для Рогге — и он был уверен, что и для всех остальных, — в этих словах звучала надежда. Они собирались покинуть этот ад. Побег был уже не за горами.


3. Яррик

— Куда мы направимся? — спросил Рогге с горящими от воодушевления глазами.

— "Несгибаемый", — ответил я и сделал жест Полису.

Маленький человечек кивнул и продолжал кивать по ходу своей речи.

— Я проходил мимо "Несгибаемого" три раза за последние восемь смен, за каковое время я сделал 20235 шагов, включая обратное путешествие, которое завершало смен… — он спохватился, крепко зажмуривая глаза от прилагаемых усилий. — Непохоже, чтобы "Несгибаемый" был существенно повреждён или соединён с чем-либо, не считая простейшего аппарата для пристыковки к этому сооружению, — он настолько крепко стиснул челюсти, что его зубы щёлкнули, и он прекратил говорить. Наличие цели действовало на него благотворно.

— И у нас есть пилот, — сказал я. Вэйл кивнул.

— А если его убьют? — спросил кто-то из глубины теней клетки.

— Я могу им управлять, — ответил Рогге.

Это меня удивило. Он был танкистом, а не флотским.

— С каких это пор? — спросил я.

Он смущённо пожал плечами:

— Со времён дома. Частная яхта моего отца.

— Это навряд ли одно и то же, — запротестовал оскорблённый Вэйл.

— Нет, — начал Рогге, — но базовые принципы…

— Достаточно похожи, — вмешался я, заканчивая спор. — Пилот есть пилот, а корабль есть корабль.

Если привилегированное происхождение Рогге сослужит какую-то службу, так нам от этого будет только лучше.

— В начале следующей смены, — сказал я. — Вот когда мы по ним ударим.

Внутри скитальца не существовало цикличной смены дня и ночи. Здесь всегда стояли грязные сумерки, озаряемые факелами, мигающими газоразрядными сферами и перепачканными био-люмами. Для нас не существовало роскоши таких понятий, как "утро". Люди просто старались отдохнуть как можно лучше, пока не наступала пора работать снова. И ни о ком нельзя было сказать, что он находится в одиночестве, когда он едва мог шевельнуться из-за тесноты. Тем не менее, мне была дарована некая форма уединения, когда все находившиеся в клетке погрузились в тревожную дрёму. Все, кроме Кастель, которая ещё не успокоилась после отработки своей последней нормы посреди ужасов орочьих операционных.

— Никто из нас не покинет этого места живым, — сказала она.

— Это более чем вероятно, — согласился я.

— Тогда зачем давать нам ложную надежду?

— Я не давал. Я никогда не говорил, что нам удастся побег. Даже если мы сможем поднять лихтер, его снова захватят или уничтожат, прежде чем мы успеем далеко улететь.

— Тогда зачем вообще пытаться до него добраться?

— Если появится возможность бежать, он будет наиболее подходящим средством. Что ещё важнее, исправный корабль способен причинить изрядный ущерб, особенно если мы с умом выберем цель.

— Вы уже её наметили, — осознала она.

— Капище.

На конструкцию этой массивной орочьей головы ушло так много трудов. Строение было символом могущества. Это там я найду Траку.

Кастель молчала какое-то мгновение. Она размышляла. В конце концов она произнесла:

— Комиссар, несмотря на то, что вы сказали, вы должны понимать, что большинство находящихся здесь людей думает о побеге, не о войне.

— Я понимаю.

Это было прискорбно, но неизбежно. Значение имело то, что они расшевелились. Даже если люди умрут, сражаясь из эгоистичных соображений, их борьба всё-таки послужит высшей цели. Они умрут с большей честью, чем живут сейчас.

— А о чём будешь думать ты? — спросил я.

— Эти твари осквернили каждый аспект моего призвания, — выплюнула она. — Я пойду на войну.

— Тогда я почту за честь сражаться рядом с тобой, — сказал я ей.

Хотя ещё мгновение тому назад она не боялась задавать мне жёсткие вопросы, сейчас я почувствовал, что она лучится гордостью.

Её похвалил не такой же пленник, как она, или просто собрат по человеческой расе. Её похвалила идея, её похвалило легендарное существо, именуемое "комиссар Себастьян Яррик". Со времён битвы за Улей Гадес предание о нём отбрасывало тень на каждый мой поступок и каждое моё высказывание. Я очень чётко сознавал, что этот человек существует, но не был уверен, что он и я и в самом деле являемся одним и тем же. Личность из легенды была полезным инструментом. Она воодушевляла людей, её боялись орки, и недаром. Но продолжение её существования зависело от того, буду ли я оставаться достойным её.

Я буду делать это единственным известным мне способом: действуя на благо Империума. И я приму ответственность за смерти, которые повлечёт за собой такая деятельность, сколько бы их ни было.


* * *

Началась наша смена. Мы пошаркали из клетки, а возвращающиеся рабы поковыляли внутрь. Мы двинулись к главному выходу из загона. Он находился прямо напротив прохода, из которого я появился здесь в первый раз. Одна группа пленников потихоньку смещалась к стене слева от них. Близ угла, образованного ей с дальней переборкой, прямо за последней линией поставленных ступенями клеток, имелся ещё один дверной проём поменьше. Через этот проход приходила и уходила орочья стража. Ещё там была труба, которая появлялась из его потолка и убегала вдоль этого коридора, насколько хватало глаз. Это было изменение, внесённое зеленокожими в исходную структуру, и подобно всем таким конструкторским затеям орков, оно было неряшливым, топорным и самонадеянным, просто-таки накликая катастрофу. Из многочисленных стыков и трещин капал прометий. На полу разливались лужицы горючего.

Бериман рычал на отбившуюся группу и охаживал их кнутом. Его блеф работал, поскольку он бил по-настоящему. Стражники не обращали на него внимания. Он был частью привычного процесса. Они не замечали, что он гонит своих подопечных ближе к трубе. У дверного проёма скучал орк-охранник, привалившись к стене справа от него. Своё стрекало он небрежно заткнул под мышку.

Стрекало было электрическим.

Я замедлил шаг, готовый к действию.

Бериман щёлкнул кнутом, обвивая им шею охранника. Орк подавился своим удивлением. Он вцепился в кнут, обёрнутый вокруг его шеи, уронив своё стрекало. Его схватил раб, которого звали Эверон, и я славлю его память. Он метнулся к дверному проёму и ударил стрекалом вверх, втыкая его в одно из хлипких сочленений трубы. Последовала скворчащая вспышка, ливнем посыпались искры.

Топливо воспламенилось, и труба начала извиваться и выгибаться дугой, как истязаемая змея. Какую-то долгую секунду она сдерживала огонь внутри себя, но в ней было слишком много трещинок, пропускавших к горючему воздух. В коридор ударил фонтан жидкого пламени. Он набрал силу и стремительность, и превратился в слепящую бурю, забушевавшую из дверного проёма. Орки и люди бросились врассыпную. Бериман рванул в сторону. Он избежал алчных языков пламени, но остаток его группы омыло раскалённой смертью. Они приветствовали эту награду за свой героизм воплями, ставшими вечным укором виноватой совести. Большинство из этих людей упало, корчась в огне, но некоторые побежали. Хотите верьте, хотите нет, но они помчались изо всех сил, с каждым вдохом втягивая в лёгкие пламя. При виде того, как эти мученики несутся с раскинутыми руками, безошибочно набрасываясь на орков, чтобы заразить своих пленителей бациллой собственной гибели, я понял, что поступил правильно. Одна женщина, которая превратилась в завывающий вихрящийся факел с языками, прыгавшими на три метра ввысь, перед смертью успела испепелить не одного, а двух зеленокожих, и если я хоть каким-то образом вдохновил её на этот поступок, то я следовал верной дорогой своего долга.

Немного дальше по коридору, должно быть прямо за первым поворотом, адский пожар разыскал себе новую пищу, даже более питательную, чем орочий прометий. Это была, как нам совсем скоро предстояло выяснить, кладовая боеприпасов. Судя по всему, большая. Жахнуло так, что моя грудина чудом не разлетелась вдребезги. Пол тяжело подпрыгнул, сбивая нас с ног. Стена слева от меня на мгновение вспучилась и затем отвернулась в стороны, распускаясь стальным цветком. Оттуда кубарем вылетел шар пламени. Он оккупировал верхнюю половину рабского загона, и нашу кожу стало поджаривать нежданным солнцем. К низкому громыханию взрывов добавился призвук пискливых визгов рикошетов от раскалившихся малокалиберных боеприпасов. Затем потянулся дым. Он был жирным и густым, он забивал нос и рот, от него перехватывало горло. Его чёрное облако заволокло глаза, и так ослепшие от сверкания пламени. Спустя несколько мгновений я услышал скрипучий рёв тонн рухнувшего металла, вновь запечатавших дыру для всего, кроме дыма.

В рабском загоне творилось сущее столпотворение. Порядок отсутствовал, везде царила паника вперемешку с яростью. Люди и орки бегали и удирали, дрались и умирали. Кашляющий, со слезящимися глазами, я не мог видеть ничего за пределами пары-тройки расплывчатых метров вокруг себя в пелене этого извергающегося, наполненного какофонией дыма. Я поднялся на ноги. Прикрывая рукой рот, я вдохнул так глубоко, как только осмелился, и затем, прежде чем разодравший грудь кашель заставил меня замолчать, выкрикнул: "За мной!" Я поковылял к тлеющему коридору, чувствуя, что за мной кто-то следует. В наступившей дымной ночи языки пламени стали не более чем угасающими отсветами. Пол под изодранными подошвами моих ботинок был горячим, и я наступал на предметы, хрустящие и трескающиеся, как сгоревшее дерево, но, как я знал, бывшие кое-чем гораздо более зловещим.

Теперь я кашлял не переставая. Мою грудь раздирали пылающие ногти, я мучительно глотал воздух, мои рёбра ходили ходуном, словно бы пытаясь вышвырнуть мои лёгкие через глотку. Мою голову как будто сдавливал бронированный кулак. Но я гнал себя глубже в клубящийся дым, как можно ниже пригибаясь к земле. Это было единственное направление, в отношении которого я мог быть более или менее уверенным, что орки туда не последуют.

Коридор достиг перекрёстка, и проход по левую руку оказался рваным раструбом, ведущим в разруху арсенала. Здесь всё ещё свирепствовал пожар. Костры наполняли помещение пульсирующим и колеблющимся заревом. Визги и хлопки детонирующих боеприпасов всё ещё были часты, но я всё равно повёл нас внутрь. Покоробленный пол покрывали головешки, когда-то бывшие орками, но сейчас представлявшие собой всего лишь ошмётки органики. Склад был большим, и хотя слева от нас находился лишь непроходимый завал, воздух здесь был немного чище, поскольку взрывы разнесли также и палубы наверху. Ощущения были такими, словно я дышал внутри раскалённой духовки, но по крайней мере я мог это делать. И я мог видеть, кто за мной последовал.

Рогге, Кастель, Беккет, Трауэр, Полис, Вэйл и Бериман. Маленькая группа, и я не видел, чтобы по коридору подходил кто-то ещё. Может статься, что даже сейчас какие-то рабы неслись по другим проходам. Возможно, это действительно было так, но… мечты, мечты. Скорее всего, орки уже восстанавливали контроль. Это было несущественно. Существенными были мы — те, кто имел свободу действий, и я позабочусь о нашей существенности для Траки самыми убийственными способами, какие только возможны.

— Найдите оружие, — велел я остальным. — Здесь наверняка осталось пригодное к использованию. Да по-быстрому.

Этим они и занялись. Роясь в хламе, чтобы разжиться чем-нибудь для себя, я видел, что группа действует так целенаправленно и по-целеустремлённому эффективно, что это сделало бы честь и хорошо вымуштрованному пехотному подразделению. В их решимости присутствовало что-то весьма смахивавшее на радость. Я уже сталкивался с подобным феноменом множество раз. Когда люди лишены возможности действовать, они откликаются на руководство с благодарностью и энергичностью. Обретение направляющей руки само по себе становится некоей формой спасения. Используй силу этой людской особенности, и на свете останется очень мало того, чего ты не сможешь достичь.

Орочье вооружение было громоздким, неуклюжим, ненадёжным кошмаром. Но здесь имелось и краденое имперское оружие. Я нашёл лаз-пистолет и саблю. Пистолет не штурмовой болтер, однако он был здесь, под рукой, а значит — пойдёт и он. Мои товарищи тоже экипировались клинками и стрелковым оружием. Большинство из них нашло себе лазерные винтовки, но Кастель держала в руках «Потрошильщик». В её выборе двуручного цепного меча я увидел окончательное отречение от прежней профессии. Орки сделали из неё мясника. Что ж, пусть это добавится к моему списку долгов зеленокожих. Теперь мы были боевым отрядом. Мои бойцы дожидались моих приказов.

Я на мгновение задумался. Пуститься наудачу, углубившись в коридоры? Это было бы бессмысленным. Нам нужно пройти через космический скиталец и достичь "Несгибаемого" другим путём. Я повёл группу через груды догорающих обломков, направляясь к стене напротив завала. Она вроде бы стояла прочно, хотя тут тоже не обошлось без повреждений. Металл был пробит, но не насквозь. Я заглянул внутрь стены и увидел хитросплетение распорок, а ещё выше — вентиляционный канал, до которого можно было добраться, немного вскарабкавшись вверх. Я указал на него.

— Мы идём туда, — сказал я. — Уничтожим зеленокожую погань изнутри.

Слова, впечатляющие своим размахом.

И я говорил серьёзно. Совершенно серьёзно.

ГЛАВА VII Несгибаемый

1. Яррик

Мы стали червями, прокладывающими свои ходы сквозь тьму шахт, каналов и сервисных люков, которые связывали корабли, входившие в состав космического скитальца. Мы двигались вслепую и первое время даже не представляли, в каком направлении. Мы заходили в тупики, где вентиляционные шахты кончались, упираясь в внешние корпуса, и нам приходилось возвращаться назад по собственным следам и пробовать наугад другие пути, пока не находился такой, который приводил нас к связующему пролому в обшивках судов. Куда бы мы ни пошли, за стенами мы слышали орков. Звуки зеленокожей погони преследовали нас по кружным тропкам нашего маршрута. Временами грохот ботинок и угрожающие выкрики ксеносов звучали далёким эхо. Порой же пленение представлялось неизбежным. Но кажущиеся расстояния всецело обуславливались фокусами трубопроводов, будучи случайными капризами акустических искажений. Некоторые металлические магистрали, которыми мы странствовали, имели достаточный размер, чтобы по ним можно было идти. Большинство позволяло передвигаться лишь ползком. Примерно через час, когда я рассудил, что мы уже надёжно оставили за спиной рабский загон и были вне досягаемости любой возможной погони, я дал добро на то, чтобы отправиться к источнику света. Нам требовалось выяснить, где мы находимся.

Свет исходил из щели в колене воздуховода, по которому мы ползли. Я прижал ухо к трещине. Никакие звуки не указывали на близость орков. Я извернулся так, чтобы лечь на спину, и начал бить ногами по щели. Шум от моих ударов казался мне ужасно громким, и я останавливался через каждые полдюжины пинков, чтобы прислушаться снова. Никто из зеленокожих не явился разузнать, в чём дело. Я бил ещё с минуту, после чего труба расступилась достаточно, чтобы я мог просунуть голову. Я глядел вниз с потолка безликого коридора. В том направлении, куда я смотрел, проход кончался переборкой где-то в шести метрах от меня. На правой стене коридора виднелся обзорный блок.

Я отполз назад, ещё сильнее расширил отверстие пинками и спрыгнул вниз. Я попросил Полиса пойти со мной. Мы направились к обзорному блоку. На открывшейся нам картине господствовало капище. Я смотрел, как Полис осмысливает тот ракурс, с которого мы видели это строение. Его губы шевелились в безмолвных подсчётах, глаза остекленели. Минуту спустя они прояснились, и он поглядел на меня.

— Ты знаешь, куда нам нужно идти? — спросил я.

Он кивнул. Лохмотья униформы Муниторума и лазерная винтовка, которую он стискивал в руках, придавали ему слегка нелепый вид. Маленький человечек, играющий в войну и отчаянно боящийся этой игры… Но он сохранял дееспособность, и когда я сказал: "Тебе придётся нас вести", он снова кивнул. Может статься, что это согласие делало его самым храбрым членом нашей группы.

Мы вернулись к дыре в трубе. Бериман и Беккет затащили нас наверх. Полис занял место в голове. Характер нашего путешествия изменился. Хотя Полису приходилось делать частые остановки, чтобы совладать с бившей его дрожью, он обратил наше блуждание в продвижение вперёд. Мы больше не были червями. Мы превратились в пауков, а шахты и соединения между кораблями стали волокнами нашей сети. Мы следовали связующими нитями, которые — я в этом поклялся — принесут Траке гибель. Через три часа после того, как Полис один-единственный раз взглянул на мир за пределами нашей шарящей, ползающей и карабкающейся тьмы, мы снова добрались до света и до очередной прорехи в корпусе. Полис потеснился в сторону, чтобы я мог увидеть ожидающее нас.

Я сдержал горький смешок. Передо мной, отделённый от нас несколькими сотнями метров открытого пространства, стоял "Несгибаемый". Полис был прав: его очень мало что соединяло с другими кораблям. Он покоился на своих шасси. От пола поднимались безыскусные строительные леса, достигавшие высоты фонаря кабины. К лихтеру вроде бы не было прикреплено ничего такого, что помешало бы ему взлететь.

Кроме одной вещи: "Несгибаемый" не был присоединён к другим кораблям, поскольку он сам теперь находился внутри одного из них. Мне не следовало бы удивляться. Лихтер был слишком маленьким, чтобы его можно было использовать как-то по-другому. Орки модифицировали судно, превращая его в своё собственное творение, и поэтому окружили его сляпанными на скорую руку лесами. Раскинувшееся перед нами пространство было ещё одним грузовым трюмом — гигантским, имеющим километры в высоту. Потолка не было видно, и, учитывая состояние Полиса, не приходилось удивляться, что он принял мрак наверху за черноту самого космоса. Может, это и не смертельное препятствие, подумал я. Если "Несгибаемый" всё ещё вооружён, нам, возможно, удастся прострелить себе путь к бегству через корпус этого фрахтовика.

Мне было видно, что над "Несгибаемым" работает где-то с полдюжины орков. Остальная палуба, которая до того, как корабль оказался в опрокинутом положении, была переборкой, представляла собой свалку разнообразных конструируемых объектов в разных стадиях сборки и разрушения. Газоразрядные сферы, бочки-факелы с горящим в них топливом и полыхающие сварочные горелки освещали ещё десять-двенадцать кораблей схожего с лихтером размера. Ближе к дальнему концу трюма виднелся изувеченный силуэт «Громового Ястреба», и я содрогнулся при мысли о трагедии, которую подразумевало его присутствие. Начиная где-то с тридцатиметровой высоты, стены разлиновали новенькие, топорно собранные мостики. Они проходили мимо входов, уводивших куда-то внутрь гигантского корабля, но я не увидел никаких лестниц, спускавшихся вниз. Либо эти мостики были всего лишь смотровыми платформами, либо они являлись частью какого-то более масштабного строительства, которое наскучило оркам и его забросили.

Я отодвинулся обратно вглубь трубы, чтобы переговорить с остальными. Нам не требовалось беспокоиться о том, что нас услышат. Нас прикрывал шум нескончаемого извращённого конструирования. Я очертил ситуацию с кораблём.

— Мы почти на месте, — сказал я после этого. — Но чтобы добраться до "Несгибаемого", нам придётся себя обнаружить.

Мы могли свести риск к минимуму, проделав какую-то часть пути вдоль стены, но в конце нам придётся пересечь открытое пространство до корабля.

Полис задрожал, но кивнул самым первым. Возможно, это был просто нервный тик, но он послужил залогом того, что все остальные с готовностью его поддержали. Я махнул рукой Вэйлу, приглашая его проследовать со мной вперёд. Мы задержались у выхода из трубы, чтобы он мог хорошенько разглядеть свой корабль.

— Досадно, что мы не на том конце, — сказал он. На нас смотрели двигатели, а не пилотская кабина.

— Он взлетит? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Непохоже, чтобы они покушались на его полётопригодность. Не узнаю, пока не попробую улететь, — он огляделся по сторонам. — Комиссар, вы уверены, что мы вообще сможем отсюда убраться?

— Нет. Но я уверен в том, что попытаться необходимо.

— Понимаю, — негромко сказал он.

Я верю, что он и в самом деле понимал. Я верю, что он уже знал, на какой путь он вступил.

Вэйл повернулся ко мне.

— Комиссар, — произнёс он, — если позволите, мне хотелось бы идти во главе.

— Это твоё право, — сказал я ему. — Ты наш пилот. Тебе и честь вытащить нас из этого места.

Мы оба знали, что говорим о чести совершенно другого рода. Пилот грозно стискивал челюсти, взгляд его глаз был жёстким, режущим, словно наточенное железо, крепкое от полученной закалки, которая послужит ему поддержкой в грядущие минуты.

Мы понаблюдали за окрестностями нашего убежища. Тени здесь были глубокими, и поблизости не имелось ничего представлявшего какой-то особый интерес с точки зрения конструкционных работ. Минуло несколько минут, мимо не прошло ни одного орка. Я выскользнул наружу ногами вперёд. Спускаться было меньше двух метров, и мне с моей одной рукой проще было дать себе упасть, чем слезать вниз. Прочие последовали за мной. Вэйл направился прочь, поглядывая назад, чтобы удостовериться, что мы не отстаём.

Рогге глазел на "Несгибаемого" с нездоровой настырностью.

— Что-то не так, полковник? — спросил я безразличным тоном.

— Нет.

Он потряс головой.

— Нет, — произнёс он снова, словно бы не поверив самому себе в первый раз.

Трауэр фыркнул. Я перевёл свой глаз на него.

— Прошу прощения, комиссар, — откашлявшись, сказал он.

Я смотрел ему в глаза ещё несколько мгновений, прежде чем перестать пришпиливать его взглядом к месту. Я не допущу разлада и неуважения в наших рядах. Мы всё ещё оставались солдатами Империума, и мы будем вести себя как таковые. Я ожидал от людей под моим надзором, что они будут поддерживать такую же дисциплину, даже когда предстанут перед Золотым Троном.

Мы двигались гуськом, держась стены, окутанные тенями. Нас не засекли. Через несколько сотен метров Вэйл остановился и присел за грудой металлолома. Он не отрывал глаз от "Несгибаемого", его губы кривились от боли и гнева. Когда я увидел, на что он смотрит, то ощутил ответный всплеск бешенства. Передняя половина правого двигателя, которая до этого момента оставалась скрытой от нашего взгляда, была частично разобрана. Его кожух был вскрыт, и даже мой ненамётанный глаз мог видеть отсутствие важных элементов. Там было слишком много пустого пространства. Но двигатель не был демонтирован целиком. Мне даже не хотелось представлять, что случится, если кто-нибудь попробует взлететь. Мне не хотелось, но я заставил себя это сделать.

А затем раздался крик. Он не был испущен кем-то из нас, но прозвучал на нашей стороне трюма. Я поднял взгляд вверх как раз вовремя, чтобы увидеть фигуру, летящую вниз с мостика над нашими головами. Орк врезался в землю с могучим тошнотворным хрустом. Я услышал гогот нескольких зеленокожих, но это было единственной реакцией товарищей этого существа. Орк лежал неподвижно. Вместе с ним упало и оружие: винтовка с длинным стволом. Мне не доводилось слышать об орочьих снайперах, — не в их природе было воевать на таких неинтересных дистанциях, — но это было оружие, способное поражать цели на значительном расстоянии.

По крайней мере, таком, какое было от мостика до земли.

Мой загривок напрягся. Я ощутил фантомный поцелуй так и не сделанного выстрела. Мы торопливо отползли назад под стену, ища укрытия в более глубоких тенях. Я запрокинул голову, вглядываясь в мерцающий сумрак. У меня возникло смутное впечатление, что сквозь решётчатый пол мостика виднелась гигантская фигура, уходящая прочь. Металл скрипел под тяжёлыми шагами. После этого больше не было ничего. Я снова посмотрел вниз, на труп орка. Как он упал? Я не мог представить, как можно быть таким неловким, пусть даже зеленокожему. Его не обстреливали. Там, наверху, вообще ничего не происходило.

Орк, должно быть, каким-то образом поскользнулся. Так я сказал сам себе, и я чувствовал жизненную необходимость в это поверить. Никаких других возможных объяснений не существовало. Ни одного, которое вписывалось бы в любую здравую концепцию Вселенной.

Мы ждали, держа оружие наготове. У нас была плохая позиция. Единственным укрытием являлись груды металлолома, и те из них, что находились поблизости, имели высоту не более чем нам по грудь. Если на нас сейчас нападут, то у нас не остаётся времени переместиться на лучшую позицию. Меж тем по всей ширине гигантского трюма бесперебойно продолжалась работа характерного для орков толка, в которой стиралась разница между конструированием и крушением. Нас не засекли.

Вэйл вернул своё внимание на "Несгибаемого".

— На этой стороне работают всего три зеленокожих. Как считаете, вы сможете меня прикрыть, пока я гружусь на борт? — сказал он.

— Да, — ответил я. Я не пытался отговорить пилота от его затеи. Его поступок, на самый худой конец, будет стратегически выгодным.

Я услышал рядом с собой судорожный вздох Рогге.


2. Рогге

Вэйл рехнулся, а Яррик и того хуже. Это открытие было мучительным, ужасающим и неизбежным.

Когда выяснилось состояние "Несгибаемого", Рогге ощутил себя в тисках отчаяния, которое расползалось внутри, как раковая опухоль. Предполагалось, что корабль будет его средством спасения. Став вторым пилотом судна, он таким образом поквитается с орками, восстановит свою честь и покинет это ужасное место. Но лихтер изуродовали враги. Здесь не на что было надеяться, и, следовательно, надежды не было нигде. Чего может добиться маленький отряд Яррика, кроме как самоубиться особенно тяжким способом? Раньше Рогге думал, что для восстановления своей чести ему необходимо добиться уважения комиссара. Но высокая оценка психа не стоит и ломаного гроша. Вэйл уже готов парадным шагом отправиться навстречу смерти, и Яррик собирается ему в этом помочь.

Рогге вспомнил своё предложение быть вторым пилотом и испугался, что сейчас получит приказ. Яррик не бросил ни единого взгляда в его сторону. Он тихо переговаривался с Вэйлом, словно то, что вот-вот произойдёт, было разумной стратегической операцией. Рогге водил глазами туда и сюда между двумя мужчинами и раненым кораблём. Он видел безумие и ничего более, и хуже всего было не то, что случится, когда Вэйл в одиночку припустит навстречу оркам, а то, почему он сейчас выбросит свою жизнь на ветер. Вэйл собирался пойти на смерть из-за Яррика.

Рогге ощущал себя так, словно с его глаз сорвали повязку. Раньше он был ослеплён репутацией комиссара и мощью его личности в той же мере, что и все прочие. Но теперь он мог видеть этого человека в истинном свете: самодур, ведущий смертельные игры с чужими жизнями, потому что это в его власти. Будучи на Голгофе, он возложил грандиозную армию на алтарь своей маниакальной гордыни. Сейчас он действовал по той же схеме. Сколько пленников погибло по ходу того ерундового мятежа? И куда поведёт их этот однорукий и одноглазый выродок войны сейчас? Каким способом он решит усладить себя смертями своих новых последователей?

"Моей он не усладится". Но по пятам за этой мыслью пришла другая: "Что мне теперь делать?" Ему некуда было идти. Он оглядел лица других своих попутчиков и осознал, что они с бездумной преданностью последуют за Ярриком. Здесь нечего было искать ни помощи, ни здравого смысла.

Яррик обратился ко всей группе. Он говорил тихо, его голос не был бы слышен уже в паре-тройке метров, но он овладел сознанием Рогге столь же полно, как если бы гремел из батарей вокс-вещателей. Лицо Яррика было наполовину скрыто наросшими за прошедшие месяцы волосами и бородой. От голода оно стало ещё костлявее, чем было когда-либо прежде, в его кожу въелись синяки и раны, а веко над пустой глазницей не закрывалось до конца, являя чёрную щель. Лицо Яррика напоминало кручи обветренных утёсов, на нём были вычерчены десятилетия войны во всех её формах: славной, бесчеловечной, отчаянной, победоносной, истребительной. Рогге подумалось, что это было лицо, уже не знавшее ничего помимо войны. В памяти Рогге вспыхнули воспоминания о роскоши и удовольствиях Аумета. Некоторые из них относились не к такому уж давнему прошлому и всё ещё были достаточно свежи, чтобы породить надежду, что они не окажутся последними из своего рода.

Но хотя Рогге и таращился на Яррика со страхом, этот голос и питающий его пыл завораживали. Яррик сказал: "Мы нанесём удар здесь, и мы уязвим зеленокожих", и Рогге ощутил опасное волнение в груди. Яррик сказал: "Пока орки справляются с этой раной, мы принесём битву в самое сердце этого уродства, и они будут бояться нас до самой смерти", и Рогге ощутил, как в нём вспыхивает чувство поставленной задачи.

Затем он вспомнил, чем эта задача непременно должна закончиться, и пришёл в себя. С космического скитальца не выбраться. Единственная правильная задача заключалась в том, чтобы оставаться в живых между этим мигом и следующим.

Яррик повернулся к Полису:

— Ты сможешь провести нас к капищу?

Поллис закивал — часто и мелко, как грызун. Его губы шевелились от беспрестанного беззвучного комментирования, но глаза были ясными, сияя убийственным пылом. Яррик обратился к Вэйлу:

— Когда ты окажешься на борту, сколько времени тебе понадобится, прежде чем ты сможешь взлететь?

Он так говорит, подумал Рогге, словно лихтер и впрямь окажется способным на полёт.

— Немного, — ответил Вэйл — Сколько времени понадобится вам, чтобы убраться отсюда?

— Полис? — спросил Яррик.

Гном из Муниторума изучил стену позади них. Он указал на проём примерно в ста метрах впереди. В отличие от отверстия, из которого они вылезли, это была не прореха в обшивке судна. Это был настоящий дверной проём, сейчас наклонённый вбок.

— Вон там, — забормотал Полис. — Вон там, — он прочистил горло, ни на миг не переставая шевелить губами. — Хорошая отправная точка, хорошая, найти от неё маршруты, да-да, разделаться с капищем, двадцать метров до "Несгибаемого", три видимых противника, разобранный обтекатель двигателя производства Армагеддонского мануфакторума Мегиддо III…

Его бормотание затихло, вновь став беззвучным шевелением губ.

"Ему становится хуже", — подумал Рогге. Затяжное путешествие сквозь стены без встреч с зеленокожими его успокоило, но после падения того орка его беспрестанная каталогизация возобновилась. Но он не дрожал, а в его глазах сиял тот же пыл, что и у Яррика.

— Понял, — сказал Вэйл.

"Ничего ты не понимаешь, — подумал Рогге. — Безумцы. Безумцы. Все вы".

И пока что у него не было никакого выбора, кроме как следовать за ними.

Всё ещё сидя на корточках за грудой металлического хлама, Вэйл повернулся лицом к Яррику и сделал знак аквилы. Яррик ответил ему тем же в одноруком варианте. Это было всё. Больше они не обменялись ни словом. Рогге почувствовал, как от его лица отливает кровь, когда увидел, как буднично Вэйл принял как должное свою предстоящую смерть, и как легко Яррик его на неё отправил.

Вэйл выпрыгнул из укрытия и понёсся к "Несгибаемому". Яррик навёл пистолет на орков. Остальные подняли своё оружие и прицелились.

— Ждите, — сказал Яррик.

И они ждали, не открывая огонь.


3. Вэйл

Ему дали свободу. Ему пожаловали дар знания своей судьбы и последнего долга. Его плен закончился. Ему были предназначены пламя и слава. Его сердце прыгало в груди, охваченное таким неистовым счастьем, что телу едва удавалось удерживать его внутри. Его конечности были напитаны энергией, какой он не чувствовал со времён своей вынужденной посадки. Он спрашивал себя, касаются ли вообще его ноги трюмной палубы. Он летел. Вдруг поднялся ветер. Так и должно было быть. Вэйл чувствовал, как он стегает по его лицу, пока он сам коршуном мчится к оркам и кораблю. Зеленокожие не знали о его приближении. Он чуть не рассмеялся. Он нёсся к кульминационному моменту своей жизни под взглядом Императора, и это делало его неудержимым. Он мог бы растерзать зеленокожих голыми руками, но за ними шёл пламень Императора.

Один из орков заметил его и закричал. Остальные обернулись и потянулись к своему оружию. Вот теперь Вэйл действительно рассмеялся.

Сзади полетели выстрелы его союзников. Один орк упал, его глотка была вырвана метким выстрелом. Два других начали отстреливаться, вопя по ходу дела. Вэйл увидел, как ещё один орк, выбежавший из-за носа "Несгибаемого", рухнул на землю с разнесённой головой.

В левое бедро Вэйла врезалось что-то зверски твёрдое, округлое и обжигающе-холодное. Он впился негодующим взглядом в орка, который его подстрелил. Его нога лишилась своей силы. Бег свёлся к хромающим скачкам. Его тело содрогалось от боли, которая разбегалась от раны, плодясь во фрактальном подобии. Последние метры до лихтера всё тянулись и тянулись. Сцепив зубы, он волочил вперёд безжизненную ногу. Когда он переносил на неё вес, весь мир взрывался белым пламенем. По его подбородку стекала кровь из прикушенного языка.

Ещё три шага. Два других орка погибли. На подходе было гораздо больше. Трюм гудел в переполохе. Орки стреляли по "Несгибаемому", по позиции Яррика, по Вэйлу. Огонь пока что не был плотным, у них всё ещё имелись драгоценные секунды, прежде чем численность орков сыграет свою роль.

Он достиг "Несгибаемого". Фонарь кабины был открыт. Он заволок себя вверх по стремянке, оставленной орками, и отшвырнул её ногой, сваливаясь в кабину. Ещё несколько секунд, и фонарь опустился, когда он запустил двигатели. Он перекрыл подачу топлива в правый двигатель. "Ещё нет", — подумал он. Левый двигатель завывал со сдерживаемой яростью. Он проверил вооружение. Всё ещё на месте, всё ещё действует.

Боль в ноге притупилась. Теперь из раны потихоньку расползалось кое-что похуже: цепенящая тьма. "Ещё нет", — пробормотал Вэйл заплетающимся языком, дыша с присвистом. Он посмотрел налево. Остальные уже покинули своё укрытие и бежали к проёму в стене.

Тьма распространялась по рукам к кистям и пальцам, высасывая из них силу и ловкость. Картина перед глазами потускнела, став зернистым серым тоннелем. Времени уже не оставалось. "Сейчас", — подумал он. Его руки бездействовали. В глазах смеркалось. Он выжал из себя последний крик. "Сейчас!", — взвыл он, и руки отозвались.

"Несгибаемый" дёрнулся вперёд. Вэйл изменил вектор тяги. Теперь он дал прометию хлынуть в правый двигатель.

Тьмы больше не было. Остались только свет и жар и боль, и секунды самой жуткой, самой потрясающей радости, какую он только знал в своей жизни.

ГЛАВА VIII Бегство

1. Яррик

Позади нас восстал феникс. Он визжал, выкрикивая приговор в небеса, и наполнял трюм адским пламенем своего рождения.

Мы едва успели добраться до проёма, когда "Несгибаемый" начал наносить свой последний удар. Я задержался, пока все остальные бежали по узкому, заваленному набок коридору. Я оглянулся назад, чтобы быть свидетелем самопожертвования Вэйла. Лихтер оторвался от земли, взбираясь вертикально вверх. Он продолжал подниматься, даже когда взорвался пламенем. В тот же самый миг он начал стрелять из лаз-пушки и выпустил ракеты «Адская ярость». Воздух трюма был насыщен запахами использованного топлива и беспечно пролитых огнеопасных веществ. Ракеты врезались в другие корабли. "Несгибаемый" бешено крутился в воздухе, и он всё ещё продолжал стрелять из лазпушки, когда превратился в огненный шар. Он продержался на лету ещё несколько секунд и лишь затем врезался в палубу. Он сокрушал. Он испепелял. Через пространство трюма понёсся огонь. Он ревел, как ураган, заглушая вопли сгорающих орков. Он вырос во вздымающийся вал пламени, и тогда я побежал.

В коридоре дул ветер — воздух засасывало адским пожаром. Я едва не опоздал со своим уходом. Жар следовал за мной по пятам, суля огненную смерть. Проход кончался Т-образным перекрёстком. Я рванул влево. За моей спиной раздавался такой рёв, словно в коридор влетел один из двигателей "Несгибаемого". Прямо впереди стояли остальные, дожидаясь меня по ту сторону переборки. Я прыгнул через проём. Трауэр и Беккет задвинули стальную дверь. Учитывая новую ориентацию корабля, её надо было поднимать, а не тянуть вбок, но им удалось закрыть и запереть тяжёлую сталь, прежде чем её достигло пламя. За какие-то секунды эта преграда стала тёплой на ощупь, и мы поспешно отправились дальше.

Полис снова шёл во главе. Я очень полагался на этого малютку, и он вознаграждал моё доверие. Он был настоящим чудом. Дай нам время, удачу и право на ошибки, и мы в конце концов отыскали бы дорогу к капищу и без его помощи. Из-за своей громадности оно являлось единственным пунктом космического скитальца, который всегда можно было найти. Но мы не уложились бы в такое хорошее время, будучи при этом в такой относительной безопасности. Боязнь Полиса была для нас благом. При малейшем шуме, который иногда был слышен лишь ему, он менял маршрут. Не знаю, все ли угрозы, которые мы обходили стороной, существовали в действительности, но благодаря Полису мы избегали ненужных схваток, приберегая свою ударную мощь до того момента, когда доберёмся до цели. Его чувство направления было сверхъестественным. При любой возможности он уводил нас прочь из коридоров в сеть вентиляционных шахт, технических подполий, сервисных люков и всего неисчислимого множества обходных тропок циркуляционной системы космического корабля. Как бы ни петлял наш путь, сколько бы раз мы ни сворачивали в ответвления, он всегда знал, где мы находимся. Мы весьма успешно продвигались вперёд. Всякий раз, когда мы проходили мимо обзорного блока, я видел, что мы всё ближе и ближе к цели.

Мы были уже совсем рядом и двигались ползком сквозь заброшенные потроха фрахтовика. Мы лоснились от смазки, пробираясь ощупью во тьме по виткам труб, разломанным шестерням, которые, если их слишком резко задеть, могли срезать палец, и раструбам, похожим на соборные колокола.

— Нам нужно наверх, — прошептал я Полису. — Можешь нас туда провести?

— Нет, — ответил он, затем повторил за самим собой, становясь собственным заикающимся эхом: — Ни-ни-ни-ни-нет. Никаких соединяющий конструкций, комиссар. Оно изолировано, — его бормотание отклонилось от темы, скрипуче отражаясь от сплошных металлических структур.

— Тогда как орки туда попадают?

— Держат вниз, — эхо: — Дер'иc-'ись-'ись.

Я осознал, что мы уже какое-то время ползли вниз под уклон. Ещё через несколько минут железо под моей рукой уступило место холодному камню. На какой-то миг я снова очутился в том колодце. Но здесь не было воды, и наклон постепенно сошёл на нет. Затем мы смогли подняться на ноги, а путь впереди забрезжил серым. Где-то не очень далеко был источник света.

Мы находились в тоннеле под поверхностью астероида. И снова меня поразила дисциплина, требовавшаяся для того, чтобы заставить орков утрудить себя созданием стабильной, пригодной для дыхания атмосферы здесь внизу. Прежде я счёл бы, что им не достанет терпения, чтобы потянуть подобный инженерный подвиг. "А ещё ты и представить не мог, что тебя обставят на поле боя", — подумал я.

Тоннель был частью сети перекрещивавшихся пещер. Мы двигались через лабиринт с высокими потолками. Именно он позволял быстрое перемещение орков из одного сектора космического скитальца в другой. Сегодня же он доставит нас в самое сердце этого сооружения. Здесь мы уже не могли рассчитывать на трубы и подполья. Мы должны были путешествовать теми же маршрутами, что и орки, и риск нашего обнаружения рос с каждой секундой. Поэтому мы бежали. Мы бежали, чтобы не дать догнать себя нашей судьбе. И мы бежали, чтобы исполнить наш долг.

Мы были быстры, но наша судьба всё же нас настигла. Мы перебежали перекрёсток. Трауэр, который был замыкающим, выкрикнул предупреждение в тот самый момент, когда зеленокожие с рычанием открыли огонь. Мы поднажали, и Полис попытался стряхнуть погоню. Его выбор направления на следующих нескольких перекрёстках выглядел совершенно случайным. Этого оказалось недостаточно. Я слышал, что тяжёлый топот ботинок становится всё ближе. Его звук отражался от камня, напоминая удары кувалды.

Мы обогнули крутой поворот влево, и я встал.

— Их надо остановить, — сказал я. — В самом крайнем случае — задержать.

Иначе они поймают нас в течение следующей минуты, а если и нет, то поднятый ими шум накличет на наши головы другие патрули.

Беккет развернулся обратно к повороту и присел. К нему присоединился Трауэр. Этот остался стоять. Он будет стрелять поверх головы Беккета, и они смогут в какой-то степени обеспечить друг другу огневое прикрытие.

— Благодарим вас за честь, комиссар, — сказал Беккет.

— Вас будут помнить, — пообещал я.

Остаток нашей группы побежал дальше. Позади нас началась стрельба. Сначала это были отдельные выстрелы из винтовок Беккета и Трауэра, затем посыпался град ответной орочьей пальбы. Вдвоём им не протянуть долго, но каждый миг, который они для нас выигрывали, был драгоценным. Эхо превращало их задиристые выкрики в боевой клич полка. Их вопли, когда они раздались пару минут спустя, звучали даже ещё громче.

К этому моменту Полис уже провёл нас через ещё несколько тоннельных перекрёстков. Трауэр и Беккет сыграли свои роли. Как, милостью Императора, предстоит и всем нам.


2. Рогге

Он их бросил. Не моргнув глазом, не помедлив — просто быстренько вверил их души Императору и отправился прочь. Рогге боролся с рвотными позывами, страх и ужас заставили покрыться мурашками его кожу. Он уже не знал, кого боится сильнее — Яррика или орков. Они были почти одним и тем же — просто машинами, сеющими бессмысленную смерть. Он бежал вместе с остальной группой, поскольку его волочило за Ярриком, как по стремнине, и у него не было другого выбора.

Пока что не было. Ему в голову в первый раз пришла идея сдаться. Орки уже один раз сохранили ему жизнь. Они могут сделать это снова. Им будет недоставать нескольких рабов. Эта идея не привела его в ужас, как ей было положено, как это случилось бы до того, как он увидел истинное лицо Себастьяна Яррика. В следовании за безумцем не было чести, как не было бесчестья в том, чтобы отвратиться от него.

Как не было позора в том, чтобы оставаться в живых.

Но общее безумие всё ещё не отпускало его, пока они бежали по каменному лабиринту. Стены были сырыми и холодными. Некоторые тоннели были образованы природой, но гораздо большее их число несло на себе признаки того, что их вырубили рабы. То тут, то там попадались кости пленников, брошенных гнить прямо там, где они упали. Их останки потихоньку растоптали в пыль. Того, что осталось, хватало, чтобы показать, что здесь когда-то были люди — люди, которых заставили отдать свои жизни во славу орочьего предводителя. Больше славы. Больше бессмыслицы.

"Трака и Яррик достойны друг друга", — подумал Рогге.

Тоннель, которым они сейчас двигались, вёл прямо и вверх. Звуки орочьего патруля остались позади, но спереди доносился другой шум. Полис сбросил темп и что-то прошептал Яррику. Комиссар кивнул. Полис пристроился рядом с Кастель, а впереди пошли Яррик и Бериман. Никто из них даже не поглядел в сторону Рогге, и полковник ощутил противоречивые всплески облегчения и обиды. Он поборол оба эти чувства и двинулся вверх, чтобы узнать худшее.

Последние несколько метров тоннеля представляли собой крутой подъём, кончавшийся нагромождением валунов у входа в большую гулкую пещеру. Рогге пришлось продвигаться вперёд ползком. Полис, съёжившийся в комок, расположился на некотором расстоянии от отверстия, держась в комфортном окружении глухой тени. В его глазах сверкал ужас, но он продолжал стискивать своё оружие и всё-таки смотрел вперёд в ожидании своего приказа умереть мученической смертью. Яррик, Бериман и Кастель сидели на корточках за последним рядом валунов. Когда Рогге присоединился к ним, Кастель бросила на него взгляд. Её презрение было явным, холодным и недвусмысленным. "Откуда она знает?" — подумал он. И затем: "Знает что? Тут нечего знать". Он отвёл глаза, обнаруживая, как легко ему вдруг стало устремить свой взгляд прямо вперёд и выяснить собственную судьбу.

Пещера имела естественное происхождение. Она простиралась примерно на сотню метров влево, вправо и вперёд от входа. Её потолок терялся во мраке, но Рогге счёл, что до него должно было быть как минимум двадцать метров. Справа в стороне проваливался во тьму тоннель меньшего размера. В пещере ошивался большой отряд орков, охраняющий дальнюю стену. Она состояла не из камня. Это был металл. Это была часть одного из корабельных корпусов, использованных при сооружении капища. Здесь имелся вход, и он не был ни изначальной частью судна, ни проломом, устроенным на скорую руку. Это были настоящие врата, украшенные вереницами грубых орочьих морд, чьи пасти были распялены в рыке или хохоте.

Понаблюдав с минуту, Яррик и два его приспешника вернулись к месту, где прятался Полис. Рогге последовал за ними, с ужасом ожидая решения, которое сейчас будет принято.

— Мы можем с ними сразиться? — прошептала Кастель.

Яррик отрицательно покачал головой:

— Их слишком много.

— Тогда нам нужно увести отсюда часть из них, — сказал Бериман.

Яррик медленно кивнул. Он выглядел едва ли не протестующе.

— Ты сознаёшь… — начал он.

— Конечно.

Полис с хрустом распрямился. Он сел вертикально, вытянувшись в струнку, и уставился на Яррика с Бериманом. Его губы шевелились, формируя каскад беззвучных слов. Он приостановил его на время, достаточное, чтобы произнести:

— Нет. Моя задача выполнена. Мной можно пожертвовать.

И затем он вскочил на ноги и начал карабкаться через валуны.

Всего лишь мгновение спустя вслед за ним встала Кастель.

— Комиссар, — сказала она, — заставьте их как следует помучиться.

— Клянусь, — ответил тот.

Она отправилась вслед за Полисом.

Рогге, притянутый этим зрелищем безрассудного самопожертвования, двинулся вперёд вслед за Ярриком и Бериманом. Они остановились у входа в пещеру. Рогге видел всё. Он узрел безумство слепой веры. Полис бежал через пещеру, выкрикивая её размеры и подсчитывая дни, которые он провёл в плену. Он стрелял из своей винтовки, но никуда не попадал. И он действительно привлёк внимание орков. Сначала они не предприняли никаких ответных действий, ошарашенно уставившись на тронутого человечка. Полис уже был на полпути через пещеру к другому тоннелю, когда один из них сдвинулся с места. Пока его сородичи хохотали, зеленокожий настиг Полиса сзади. Его секач уже был оголён. Он отвёл руку назад.

Удар она не нанесла. Кастель метнулась через разделявшее их пространство и с сиплым ненавидящим "Ххххэээхххх" бешеным усилием рук с размаху вогнала рычащий «Потрошильщик» в орочий загривок. Это был хороший удар, удар, рождённый яростью, отплата за все те изуверства, которые ей пришлось повидать на борту космического скитальца. Цепной меч ушёл в загривок почти на всю ширину лезвия. Орк рухнул с перерубленным позвоночником, его кровь забрызгала Кастель и залила глянцем пол пещеры. Медичка, торжествуя победу в устроенной ей бойне, перепрыгнула через труп и догнала Полиса.

Хохот прекратился. Орки разразились воплями и почти все поголовно бросились за двумя людьми. Они неслись мускулистой и агрессивной толпой, готовой порвать свою добычу в клочья. Кастель и Полис опережали её на какие-то секунды. Они не приостанавливались, не стреляли снова. Их последняя задача сейчас заключалась лишь в том, чтобы прожить так долго, что они смогут послужить эффективным отвлекающим фактором. Они исчезли в тоннеле. Нескончаемый монолог Полиса умножался эхом, сливаясь с рыками орков. Звуки погони растворились во тьме и тишине. Рогге так и не услышал ни единого крика.

Яррик и Бериман переглянулись, затем приготовили оружие. На охране ворот остались лишь четыре орка. Яррик посмотрел на Рогге.

Тишина, воцарившаяся в другом тоннеле, стиснула душу полковника в ледяной хватке. Кастель и Полис не погибли, не отмучились в предсмертной агонии, а просто канули в неизвестность. Перед ним развернулось ужасное видение — картина нескончаемой борьбы в подземном лабиринте астероида, когда ожидать нечего, кроме оттянутой развязки, лютой и неизбежной. Это был настоящий кошмар, чьё воплощение в явь было ещё хуже, и Рогге не желал в этом участвовать.

Он побежал. Он побежал назад тем же путём, которым они пришли. Он бежал к неизбежности пленения. Он бежал от суда Яррика.

Он бежал, чтобы сдаться.

ГЛАВА IX Горнило

1. Яррик

И тогда мы остались вдвоём. Увечный старик и кок. Мы с Бериманом ухмыльнулись друг другу. Я точно также отдавал себе отчёт в нашей нелепости, как и он, а он в той же степени, что и я, понимал наши возможности. Не думаю, что хоть один из нас двоих ожидал, что Рогге сохранит верность присяге. Я не удивился, когда он убежал, но тем не менее разозлился. Предательство и трусость надлежит встречать незамедлительным и бесповоротным правосудием. Рогге подтвердил мои худшие подозрения о том, что пошло не так на Голгофе. То, что Трака нас переиграл, по-прежнему оставалось моим проколом, который мне предстоит искупать, но нам, возможно, удалось бы спасти больше, когда б не Рогге — слабое звено со ржой себялюбия. Если бы не стоящая передо мной задача, я бы выследил полковника и пустил ему пулю в затылок. Я обрёл удовлетворение в бесспорном знании, что он бежит навстречу гораздо менее милосердной доле, чем самое худшее из того, что я мог бы ему устроить.

Его отсутствие делало нас сильнее. Нам могла бы пригодиться огневая мощь Кастель, Беккета и Трауэра, но у нас всё ещё оставалась слаженность бойцов, сосредоточенных на единой задаче. Наша цель ждала, и на пути стояли всего четыре орка. Всё ещё ухмыляясь, я прицелился из-за валуна. Я жаждал того, что сейчас случится. Я услышал фырканье Беримана, неспособного сдержать свирепое веселье.

Я надавил на спуск, делая три выстрела из лазпистолета. Орк, в которого я целил, дёрнулся дважды от попадания в шею и в грудь, и затем в третий раз, когда центральная часть его морды влетела в затылок. Я выпрыгнул из укрытия и ринулся вперёд, в то время как Бериман вёл стрельбу сзади. У него была винтовка. Она была гораздо мощнее моего пистолета, и именно это ей сейчас и требовалось. Целью Беримана был вожак — массивная зверюга, выглядевшая ещё здоровее из-за шипастых пластин своей брони. Его шею и нижнюю часть морды защищала клыкастая металлическая челюсть. Я как раз добежал до ближайшего зеленокожего, когда от неё отскочил первый выстрел Беримана. Дальше стрельба пошла лучше. Второй выстрел лишил орка левого глаза. Чудовище взревело от боли и бешенства. Выстрел просто обязан был пробить его мозг, но вожак не умер. Он ударил не глядя и не думая, и его гигантский топор снёс голову орку, стоявшему впереди него. Я припал к земле, и клинок моего противника со свистом рассёк воздух прямо над моей головой. Я выстрелил вверх, истощая остаток батареи. Подбородок и нос орка взорвались. Меня окатило кровью, орк же качнулся взад-вперёд на пятках, и лишь затем опрокинулся на спину.

Лишь один вожак всё ещё продолжал двигался. Он действовал как автомат, вертясь волчком и рубя пустоту на каждом шаге, сделанном куда попало. Я торопливо отполз назад, убираясь с его пути. Бериману потребовалось ещё семь метких выстрелов, чтобы его уложить.

Битва заняла какие-то секунды. Никто не поднял тревогу. Стрельба была слишком обыденным событием в орочьей жизни, чтобы привлечь внимание. Остальной отряд ещё не вернулся из погони за Кастель и Полисом, и я шёпотом помолился за медичку и клерка. Я остановился у ближайшего орочьего трупа, чтобы обобрать с него боеприпасы. Бериман, присоединившись ко мне, занялся тем же самым. Мы нашли небольшое количество батарей, которые подходили к нашему оружию, и гранаты с длинными ручками. Затем мы повернулись к воротам. Их механизм был самым простейшим. Они являлись эффективной преградой только при поддержке охранников. В противном случае они с тем же успехом могли представлять собой просто отталкивающий скульптурный фрагмент.

Мы открыли врата. Мы вошли в капище.

"Вот и я, Трака, — подумал я. — Всё ещё получаешь от этого удовольствие?"

Мы прошли длинным прямым коридором с низким потолком. И мне, и Бериману пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой. Орков этот проход должен был приводить в бешенство. Где-то через полсотни метров он распахивался в главный ствол капища — помещение с круглым поперечным сечением, имевшее метров пятьдесят в диаметре и во много раз больше в высоту. По центральному столбу ходили вверх и вниз железные кабины лифтов. По стенам поднималась спираль грубой металлической лестницы. Она не имела перил, будучи всего лишь нескончаемой последовательностью приваренных к стене металлических планок. Из ствола не было никаких выходов. Ничто не прерывало хода ступенек и кабин с земли к далёкому потолку.

Лифты были заняты, но на лестнице орков не было.

— Итак? — спросил Бериман.

— Наверх, — сказал я. — Если он здесь, то он будет наверху.

Мы побежали к стене. Мы начали взбираться по ступеням, которые приведут нас к средоточию власти.


2. Рогге

Пробегал он недолго. Он удирал где-то с минуту, случайным образом выбирая тоннели. Те орки, что гнались за ними прежде, не шли по его следу, это он знал. Спереди тоже не доносилось никаких звуков. Так что когда он налетел на патруль, то был удивлён ещё сильнее, чем они. До этого он собирался вручить свою винтовку первому же встреченному им орку, сигнализируя этим, что сдаётся в рабство. Вместо этого, преданный глупым инстинктом, он вскинул оружие, а его палец лёг на неудобно размещённый спуск.

Шедший первым орк выбил винтовку из его рук и отвесил ему оплеуху возвратным взмахом своей лапы, раздробив ему левую скулу и нос. От боли перед его глазами вспыхнула сверхновая звезда. Он провалился во тьму, испытывая что-то весьма близкое к облегчению.

Зеленокожие отказали ему в прибежище забытья. Он очнулся от грубой тряски. Его голова так жестоко моталась туда и сюда, что, по его ощущениям, у него готов был сломаться позвоночник. Он громко застонал, и болтанка прекратилась. Он свалился на землю, и сотрясение от удара заставило задребезжать всё его тело. Он огляделся, часто моргая глазами. Он по-прежнему был под поверхностью астероида, всё в том же лабиринте тоннелей. Они находились в месте пересечения нескольких проходов. Здесь было не так много пространства, как в пещере перед капищем, но его хватало, чтобы вместить возвышающихся над ним чудовищ. Они хохотали над ним. В его глазах вскипели слёзы беспросветного разочарования. У него не получилось даже сдаться. Сейчас они его убьют.

Но нет. Орк, который держал его перед этим, оглянулся через плечо. Он уркнул, и Рогге показалось, что в изданном им звуке мешались религиозный страх и молитвенная радость. Из-за спин его пленителей раздались шаги, бухающие металлом о камень. Тот, кто к ним приближался, мог сокрушать планеты своей поступью. Орки разошлись в стороны, держась на расстоянии от вышагивающего вперёд существа. Трака, ссутулившийся, чтобы уместиться в тоннелях, навис над Рогге, и полковник заскулил. Орочий пророк нагнулся и окинул его пренебрежительным взглядом, затем начал отворачиваться.

Он собирался отправиться прочь. Рогге вдруг начал бояться ухода Траки сильнее, чем его присутствия. Если он недостоин внимания Траки, то его не сочтут заслуживающим пощады.

— Подожди! — выкрикнул Рогге.

Весьма сомнительно, чтобы этот орк понял готик, подумал Рогге. Но он, кажется, распознал отчаяние. Трака развернулся кругом. Рогге вдруг резко осознал, что орки молчат. То, что такое вообще оказалось возможным, вогнало его в ужас. Он обнаружил, что думает об этом предводителе орочьих войск в новом ключе. Мысль, заслонившая всё в его сознании, была: "умилостивить". Он находился лицом к лицу с грозным божеством и отчаянно стремился дать ему то, что оно хотело.

Чего хотел Трака?

— Яррик! — задохнулся Рогге. — Я могу дать тебе Яррика! Я знаю, где он!

Трака продолжал разглядывать полковника. Омерзительная, первобытно-свирепая морда, которой адамантиевый череп придавал ещё более зверский вид, не изменила своего выражения. Трака ждал.

"Как же мне заставить тебя понять?" — подумал Рогге. Он встал и указал пальцем вглубь тоннеля, который, как избрало верить его чутьё, вёл назад к капищу. "Яррик", — продолжал произносить он. Да знали ли вообще орки имя комиссара? Рогге подогнул свою правую руку и похлопал по её локтю. Трака весело хохотнул. Гора засмеялась. Рогге перетрусил. Он повалился на колени. Бойцы Траки последовали примеру своего властелина, едва не попадав от жестокого хохота. Но Трака испустил лишь один смешок. Его единственный настоящий глаз смотрел в том направлении, куда указывал Рогге. "Да, — подумал полковник. — Да, это верно. Ты знаешь, что я пытаюсь тебе сказать. Я могу привести тебя к Яррику. Позволь мне показать тебе дорогу". Он запамятовал в своей нужде, что не знает, где находится.

Взгляд Траки вернулся на Рогге. Пасть орка раскололась в ухмылке — того сорта, с которыми предают огню солнечные системы. Рогге приложил всё своё старание, чтобы ответить ему тем же. Трака откровенно наслаждался его усилиями, и орочья ухмылка стала ещё шире. Чудовище кивнуло и затем отвернулось, заговорив с одним из своих подчинённых. Громыхающий голос Траки резал слух Рогге. Орочью речь могли порождать лишь глотки, клокочущие стеклом, яростью и обломками костей. Рогге не имел ни малейшего понятия о том, что говорилось, но он уловил сочетание звуков, которое повторилось несколько раз. Что-то вроде "Гроцник". Рогге надеялся, что это было что-то хорошее.

Ответ не заставил себя ждать. Через минуту вперёд протолкался новый орк. Любой, кто не успевал убираться с его пути, отправлялся в полёт его абсурдно большими силовыми когтями. Его претензии на главенство кончились, лишь когда он поравнялся с Тракой. Он склонился перед своим господином и прорычал что-то вопросительное. Рогге пришло в голову, что услышанное им слово было именем. Его надежды истаяли.

Трака указал на полковника. Теперь Рогге заметил массивные шприцы, которые этот Гроцник содержал в патронташах и в самой своей плоти. Он увидел шрамы и швы. Ему вспомнились рассказы Кастель об орочьих операционных и об исчезнувшей грани между экспериментированием и пыткой. Он сделал шаг назад.

Трака протянул к нему свои силовые когти и подхватил его за руки. Полковник заскулил, чувствуя, как выворачиваются его плечевые суставы. Трака швырнул его в руки Гроцника. Орочий медик захохотал. Рогге начал орать.

Несмотря на весь тот ужас, который ему довелось испытать, прежде Рогге не кричал никогда — это было фактом. Теперь ему уже не остановиться.


3. Яррик

Не знаю, могу ли я сказать, что нам выпал счастливый случай. Не знаю, могу ли я сказать, что случайности вообще сыграли хоть какую-то роль в Голгофской катастрофе. Слишком уж сильное участие руки судьбы мне видится в событиях тех дней. И ещё — воли. Не буду богохульствовать и претендовать на знание воли Императора, но моя и Тракина решили многое, а уничтожили ещё больше.

Так что не знаю, сопутствовала ли нам с Бериманом удача либо же злосчастье. Но к тому моменту, как зазвучали клаксоны, мы уже проделали больше чем половину пути вверх по главному стволу капища. Пока что нам удавалось обойтись без происшествий. Но мы оба задыхались. Мои ноги налились болью. Даже в тусклом свете капища было видно, что лицо Беримана выглядит бледным и лоснится потом от изнеможения. Но тут зазвучали сигналы тревоги. Это был мозгораздирающий металлический рёв, отзывающийся дребезгом в груди. Спустя считанные секунды через наземный вход хлынули орки. Большинство затопало по лестнице вслед за нами, тогда как маленькая группа осталась дожидаться лифта. Всего за несколько секунд в погоню включилось больше сотни зеленокожих, и один Император знает сколько их было на верхних уровнях капища, уже предупреждённых и ожидающих, когда покажутся сумасшедшие человечки. Нам не на что было надеяться. Совсем.

Это ощущение безнадёжности странным образом освобождало. Оно ставило во главу угла нашу решимость. Лицо Беримана ожесточилось от холодного веселья. Я знаю, что он чувствовал, поскольку то же самое тёмное пламя переполняло и всё моё существо. Мы бежали. По моим жилам струился адреналин из каких-то скрытых резервов. Я прорывался вперёд сквозь боль, изнеможение и невозможность того, к чему мы стремились. Даже если Трака и находился где-то над нами, у нас не было шансов пробиться к нему, чтобы его убить. Но мы будем пытаться, и мы будем бороться. Я знал свой долг перед Императором и перед моей расой. И я буду исполнять его любой ценой, какая только ни потребуется от меня или любого другого в пределах моей досягаемости. Знать это, как знал это я, означало сбросить со счетов такие понятия, как надежда и вероятность. Путь вперёд был открыт. Этого было достаточно.

Вверх и вверх, каким-то образом ещё прибавив темп, но цель упрямо отказывалась становиться хоть чуточку ближе. Орки стреляли в нас, но они делали это на бегу. Дистанция всё ещё была слишком велика. Выстрелы с визгом ударяли в металлическую стену, оставляя нас невредимыми. Но теперь вверх пошёл лифт. Он достигнет нас меньше чем через минуту. Если его можно остановить, то зеленокожие в кабине окажутся в пределах считанных метров от нас. Их выстрелы разнесут нас в клочья.

Я заткнул свой пистолет за пояс и стиснул гранату. Я продолжал взбираться вверх, используя каждую дарованную мне секунду, чтобы подняться на очередную ступеньку. Бериман следовал за мной. Он не стал дожидаться прибытия клети лифта, а швырнул свою гранату назад. Она пролетела по превосходной длинной дуге и взорвалась, когда стукнулась о лестницу, проделав брешь шириной в несколько метров.

— Эти поганые ксеносы такие изворотливые, — прохрипел Бериман между судорожными глотками воздуха. — Ну-ка посмотрим, как они отрастят крылья.

Я одобрительно крякнул, но ничего не ответил. Он был моложе, у него хватало дыхания на большее. И он сам не знал, насколько он был прав. Орки были изворотливыми. Они не научатся летать, но они найдут способ перебраться через брешь.

Но, возможно, не раньше того момента, когда уже станет слишком поздно.

Мои глаза метались туда и сюда между поднимающейся клетью и ступенями передо мной. Если я споткнусь, то упаду, а если я упаду, то это будет полёт с лестницы в пустоту. Мне уже довелось ощутить гибельный комфорт затяжного падения вниз. У меня не было нужды испытывать его касание во второй раз. Я поддерживал осмотрительный ритм своего восхождения. Я взбирался всё выше и выше наперекор изнеможению своей стареющей плоти. Я давал клети подняться ближе. Я выжидал, когда она стала замедляться, а орки начали стрелять сквозь её прутья. Я выжидал, пока Бериман чертыхался, а мы оба пригибались и ныряли вниз. Теперь выстрелы представляли серьёзную опасность. Но я по-прежнему взбирался вверх. И я по-прежнему выжидал.

Клеть лифта остановилась. Её дверь открылась. Торчащий оттуда куст орочьего оружия казался таким близким, что его можно было потрогать. Тогда я угостил зеленокожих гранатой. Я забросил её в заднюю часть клети.

У передних орков было время один раз нажать на спуск, прежде чем до них дошло, что я сделал. Бериман на одном дыхании выдал цветистое ругательство, когда выстрел распахал ему щёку. Его развернуло кругом, и он врезался в стену. Он заспотыкался, у него подогнулись колени, но он не упал и не прекратил движения. Мой скальп полоснуло болью ожога от снаряда. Я гордился этой болью. Я продолжал двигаться.

Движение происходило и в клети. Паническое. Орки выпрыгивали. Некоторые пытались добраться до лестницы, которая была близко, но всё же не настолько. Другие, позабыв, что находятся на высоте хорошо за сотню метров, просто прыгали от одной смерти к другой. Затем сработала граната. Её взрыв сорвал клеть со столба. Металлический короб пулей помчался вперёд, врезался в лестницу, и рухнул вниз. Он летел кубарем, колотясь о стену, размазывая по ней некоторых орков и утаскивая других с их насестов. По стволу капища гуляло эхо грохота кувыркающейся клети и завываний летящих вниз орков. Лифт встретился с полом наземного этажа с недурственным ударом.

Завывания стали громче. Теперь в них звучала ярость разочарованной орды. Выстрелы выискивали нас, черня воздух, как рой насекомых. Отсутствие меткости с лихвой возмещалось чистым количеством. Если бы у меня всё ещё имелась правая рука, я потерял бы её снова. Когда я опускал ногу вниз, в одной ступеньке от неё взорвался снаряд. Я споткнулся, потерял опору под ногами. Я бросился влево всем весом своего тела, впечатываясь в стену вместо того, чтобы ухнуть в пустоту. Инстинкт требовал, чтобы я свернулся в комок, стал мишенью меньшего размера. Инстинкт был столь же труслив, сколь и неправ. Я отмахнулся от него и снова начал двигаться. Ни я, ни Бериман уже не могли бежать. Мои ноги превратились в свинцовые колонны. Они казались такими же бесполезными, как покорёженные останки лифтового столба. Я шевелил ими одной лишь силой воли. Я снова очутился в том колодце, совершая нескончаемый подъём сквозь ауру боли и изнеможения. Как просто было бы впасть в оцепенение и продолжать двигаться, отрешившись от своей страдающей плоти. Но я должен был сохранять бдительность. Мне требовалось быть готовым среагировать на следующую угрозу.

Под нами бесновались орки, их ярость звучала громче, чем выстрелы их оружия. Бериман использовал ещё две гранаты, учинив новые разрушения лестницы позади нас. Орки уже волокли длинные куски металлолома от уничтоженного лифта. Они использовали их, чтобы пересечь первую брешь, но этот процесс поглощал время. Мы уходили в отрыв.

Я поглядел вверх, казалось, впервые за целый век. Лестница заканчивалась, переходя в площадку. Мы были на месте. Ещё несколько ступенек, и подъём завершится. Облегчение трансформировалось в последний прилив сил к моим ногам, и я снова побежал.

Ракета, ударившая в стену прямо под площадкой, разорвала весь мир в клочья. Я летел, мои глаза были залиты светом, уши забиты звуком, из головы вышибло все мысли, кроме яростного отрицания. Такие выкрутасы судьбы не заставят меня сдаться. Я протянул руку в самое сердце объявшего меня драконьего выдоха. Я сомкнул пальцы в кулак, не ожидая встретить ничего, кроме пламени, воздуха и поражения. И обнаружил металл. Я стиснул руку с исступлённым неистовством. Меня захлестнуло ударной волной, и драконья пасть стиснула мой костяк в своей жестокой хватке. Потом дракон улетел прочь, оставив после себя боль и, по возвращении способности соображать, — отчаяние.

Я держался за прут, торчавший из повреждённой площадки. Лестница, которая была под моими ногами, исчезла. Взрыв отшвырнул меня от стены, и я болтался на выступающем краю площадки. Ниже не было ничего, кроме долгого полёта вниз и окончательного упокоения.

А за мою ногу ухватился Бериман.

Он был тяжёлым. Но может статься, что несмотря на добавившуюся нагрузку, он станет спасением для нас обоих.

— Взбирайся наверх, — прохрипел я сквозь стиснутые зубы. Если он сможет воспользоваться мной, чтобы добраться до площадки, затем затащить меня наверх вслед за собой…

Бериман попытался. Но как только он шевельнулся, мы закачались, и прут начал ускользать из моей хватки. Бериман замер. Мне показалось, что его лицо расслабилось. В его взгляде светилась признательность.

— Мы преподали им парочку вещей, — сказал он. — Комиссар, вы закончите урок?

— Клянусь.

Он удовлетворённо кивнул. Затем он разжал хватку, широко раскидывая руки, чтобы с распростёртыми объятиями отдаться своему полёту. Он улыбался, окунаясь в свободу.

Я отвёл глаза от его падения. Я сконцентрировал всё внимание на своей цели. Я отгородился от гомона орков, от визга шальных выстрелов, от возможности прилёта другой ракеты. Я бросал вызов безнадёжности. Я располагал лишь силой одной слабеющей руки. Моим ногам не на что было опереться. Мне некуда было облокотиться обрубком своей правой руки. Я сильнее стиснул прут, воображая свой кулак приваренным к металлу. Он нипочём не разожмётся, поскольку со мною милость Императора. Я не просто говорил себе это. Я это знал. И когда я проникся этим знанием, я начал подтягиваться.

Одна рука на весь вес измочаленного старика. Моё плечо и верхняя часть руки разрывались от боли. Я не имел права её признавать. Я верил лишь в один простой факт: я смогу поднять вверх этот единственный предмет. Если я это сделаю, я не подведу моего Императора. Отчаяние может придать сверхъестественную силу, а я уже нахлебался его сверх всякой меры. Я стал одной чистой волей. И вот моя рука оказалась согнута, а моя голова и верхняя часть груди поднялись над краем платформы. Я качнулся вперёд, прежде чем успел подумать о риске. Мой подбородок шмякнулся о металл. Я отталкивался от площадки своей культёй, придавая себе добавочную кроху импульса. Мой кулак развернулся вокруг прута, и моя хватка вдруг оказалась не такой уж нерушимой. Я давил вниз, задыхаясь от му́ки. Силы покинули меня, но я уже распрямил руку, бросая себя вперёд. Когда моя хватка разжалась, у меня вырвался вскрик. Сила тяжести поволокла меня вниз, но у неё ничего не вышло. Моё тело, начиная от талии, лежало на платформе. Я передохнул какое-то мгновение, затем, извиваясь и карабкаясь, затащил себя наверх целиком.

Моё тело вопияло о сне. Я нетвёрдо встал на ноги и поковылял вперёд. Площадка искривилась от взрыва, и дверь частично выворотило из рамы. Я подумал, что могу просто протиснуться через зазор. Я потянулся за своим пистолетом. Его не было. Он потерялся во время ракетного удара.

— Император защищает, — прошептал я. — Император ниспосылает.

Я верил, что Он так и сделает. Эта вера была всем, что у меня осталось, и её было достаточно. Я навалился на дверь, расширяя пустой зазор между ней и стеной на несколько сантиметров, потом прополз через него.

На той стороне не было ждущего меня Траки. Там вообще не имелось орков. Помещение было большим, но не таким гигантским, как можно было заключить из грандиозного экстерьера капища. Я находился в самой верхней точке этого строения. Я ожидал найти здесь святилище свирепых богов зеленокожих, быть может — нечто, символизировавшее, что у руля стоит Трака. Вместо этого я обнаружил рули куда более практического свойства. Я находился в центре управления космическим скитальцем. Меня окружали орочьи версии пультов. Они были массивными и смехотворно простыми по человеческим меркам. Каждый пульт украшала только одна кнопка: громадная, красная, размещённая посередине. Каменный блок в центре служил помостом. Он был достаточно широким и массивным, чтобы выдержать чудовищную тушу Траки. Он имел обыкновение стоять тут, подумал я, и отдавать приказы, которые исполнялись с этих пультов. Сейчас здесь никого не было, поскольку космический скиталец никуда не летел, а скучание за бездействующим пультом было бы за пределами разумения орочьих мозгов.

Я был один, но это не продлится долго. Совместные усилия гранат и ракеты разрушили путь наверх к этому мозговому центру. Но капище представляло собой конгломерат судов, и, таким образом, было изрешечено проходами. Я мог слышать, как орки прокладывают себе новую дорогу. Стена справа от меня вибрировала от визга раздираемого металла и бабаханья зарядов взрывчатки. Скоро они будут здесь. Что бы я ни собирался предпринять, я должен был сделать это сейчас.

Одна сторона помещения была отдана под чудовищные окна. Это были глаза орочьего идола, который свирепо взирал на руинный пейзаж космического скитальца. Размышляя о том, как этот последний передвигается и каким образом я могу здесь навредить, я впервые заметил то, что угнездилось между скоплениями перевёрнутых кораблей: двигатели. Гигантские. Среди них не было ни одного, который принадлежал бы судну меньше крейсера. Некоторые были частью кораблей, вживлённых носами в астероид. Другие демонтировали с их родных судов. Все они были ниже, чем окружавшие их конструкции. Я взглянул на разбросанный характер размещения этой колоссальной движущей мощи, связал его с пультами и понял принцип управления полётом космического скитальца: одна кнопка на двигатель, и каждый из них толкал это сооружение в своём направлении. Просто до идиотизма, слишком грубо, чтобы добиться хоть какой-то точности, но орки отродясь в ней не нуждались.

От правой стены донёсся визг. По ту её сторону были орки. Я услышал скрежет зубьев цепного топора, вгрызающихся в металл. Бериман, Кастель, Полис, Трауэр, Вэйл — их самопожертвование купило мне несколько секунд. Я задолжал им почесть с толком использовать это время. Я побежал от пульта к пульту, обрушивая кулак на все кнопки. Я уничтожу Траку его собственным оружием.

Двигатели вспыхнули один за другим, пробуждаясь к жизни. Циклопические силы вступили в борьбу друг с другом. На правой стене появились первые пробоины, и тут началась тряска. Это выглядело так, словно на космическом скитальце разразилось землетрясение, причём такое, что не прекратится, а будет лишь наращивать силу. База Траки превратилась в место беспрерывного столкновения кораблей. Ворованные термоядерные реакторы заливали светом космическую ночь. Скиталец сминало и перекручивало силами, более могучими, чем тектонические. Из умножающихся разрывов в топливопроводах струями бил краденый прометий.

Тряска стала ещё сильнее. Она сбила меня с ног, и я ползком добрался до окон, чтобы посмотреть на свою работу. Скиталец начинал разваливаться. Корпуса кораблей выворачивало из их оснований. Некоторые падали, давя меньшие конструкции, устраивая новые взрывы, пробивая раны ещё глубже прежних. Другие отшвыривало прочь от основного ядра, когда их по новой запускало в космос силами, превосходящими мощью искусственное гравитационное поле скитальца. Корёжась, грохоча, кидаясь из стороны в сторону, целый мир сам себя раздирал на части в громе и пламени, и это было восхитительно.

У основания капища началось извержение. К небу взлетел ревущий столб пламени, всепожирающего, всеочищающего. Мир за окнами исчез в ослепительном огненном блеске. Гибнущее капище застонало и шатнулось вбок, словно пытаясь пойти. Пол тяжело тряхнуло.

Правая стена упала сразу вся целиком, и внутрь ворвались орки. Но они опоздали. Я увидел Траку, который топал вперёд, топча своих приспешников. Затем пол тряхнуло снова, он треснул и обрушился. Я полетел вниз, ускользая из хватки рванувшегося ко мне Траки. Я проваливался в хаос, наполненный пламенем и кувыркающимся металлом. В последний миг перед тем, как град ударов заставил меня погрузиться во тьму, я увидел Траку — там, наверху, во взрывающихся руинах его собственных владений. Он ревел, высоко вздев руки. Бесится, подумал я.

Но вид у него был ликующий.

ЭПИЛОГ Напутствие

Я очнулся, и я был целым. Ещё не открыв свой глаз, я уже знал, что то, чего меня лишили, снова стало моим. Я чувствовал в своей правой руке тяжесть, смертоносность. Я бросил туда взгляд. Мои когти были на положенном месте. На них не поступало питание, как и на мой злой глаз. Тем не менее, само их наличие уже было достаточно обнадёживающим.

Но как меня спасли?

Я сел, озирая окружающее. Я лежал на операционном столе, грязном от крови и смердящем вонью тысячи изуверств. Я находился в медотсеке, но инструменты, которые я увидел, ужаснули бы и самого фанатичного хирургеона.

Меня не спасли. Я всё ещё находился на космическом скитальце. Мои когти и мой глаз присоединили обратно. Присоединили правильно. Эти два факта были несовместимы на таком фундаментальном уровне, что их сосуществование заставило покрыться мурашками мою кожу.

Я перекинул ноги через край стола и встал. Мои травмы отозвались одной общей волной боли. Тем не менее, у меня ничего не было сломано. Я был цел. Я мог ходить. Я приблизился к двери.

Она открылась. Я остановился. За ней, по обеим сторонам коридора, выстроились две шеренги орков. Они высматривали меня. Как только я показался, они одобрительно взревели. Они не нападали. Они просто стояли, колотили своими ружьями по клинкам и горланили с первобытным энтузиазмом. В своё время мне пришлось подвергнуться слишком многим праздничным парадам на Армагеддоне, чтобы не распознать один из них, когда он предстал передо мной. Нереальность происходящего вогнала меня в ступор. Тем не менее, я шагнул вперёд. У меня не было выбора.

Я шёл. Это был самый непотребный победный марш в моей жизни. Я проследовал через коридор, трюм и отсек, и многочисленные шеренги зеленокожих приветствовали мой проход. На каждом повороте виднелись свидетельства учинённых мной разрушений. Горелые отметины, залатанные проломы, покоробленные полы, обрушившиеся потолки. Но этого было не достаточно, далеко не достаточно. Сделанного мной хватило лишь для этого… этого…

Я переживал событие, для которого не имелось названия.

В конце концов я прибыл в пусковой отсек. На стартовой площадке перед дверью стоял корабль. Человеческий корабль, маленький челнок для внутрисистемных перелётов. Он не был рассчитан на долгие путешествия. Неважно, если его вокс-система всё ещё будет работать.

И я знал, что она будет.

Газгкулл Маг Урук Трака ждал меня рядом с посадочной рампой судна. Я не позволил, чтобы мое смятение или моё чувство, что я погрузился в какой-то нескончаемый кошмарный сон наяву, замедлили мою поступь. Я без всяких колебаний прошагал к этому чудовищу. Я остановился перед ним. Я встретил его взгляд со всей холодной ненавистью своей души. Трака лучился удовольствием. Затем этот колосс, сплавленный из брони и звериной силы, наклонился вперёд. Наши лица разделяли лишь какие-то сантиметры.

Дни и месяцы моего поражения и плена оставили множество шрамов на моей душе. Но одно воспоминание преследует меня сильнее всех остальных. В дневное время оно подстёгивает меня к действию. Ночами оно лишает меня сна. Оно навечно поселилось во мне доказательством того, что вряд ли может существовать более ужасная угроза Империуму, чем этот орк.

Трака обратился ко мне.

Не по-орочьи. Даже не на низком готике.

На высоком готике.

— Грандиозно дрался, — произнёс он. Он распрямил свой гигантский когтистый палец и один раз стукнул меня по груди. — Мой лучший враг, — он отступил в сторону и сделал жест в сторону рампы. — Отправляйся на Армагеддон, — сказал он. — Приготовься к грандиознейшей драке.

Я вошёл в корабль, неся на своём существе отметину слов, вся мера ужаса которых состояла не в их содержании, но в самом факте их существования. Я доковылял до кабины и обнаружил, что у меня уже имелся пилот.

Это был Рогге. Его рот был распахнут в крике, но беззвучном. Он больше не имел голосовых связок. В его теле мало что можно было узнать. Его вскрыли, реорганизовали и слили с системами управления и навигации. Его превратили в сервитора, оставив его в полном сознании. Я пообещал себе, что таковым он и останется на веки вечные.

— Увози нас отсюда, — приказал я.

Грохот запускающихся двигателей потонул в ещё более могучем рёве орков. Я знал, чем он был по своей сути: обещанием неописуемой войны. Я молча дал оркам собственное обещание. Они позволяли мне уйти, поскольку я вёл себя под стать ходившим обо мне легендами. Когда они снова придут на Армагеддон, я сделаю больше, чем это. Легенда схлестнётся с легендой, и я устрою им не просто войну. Я устрою им не просто апокалипсис.

Я устрою им тотальное уничтожение.

Дэвид Эннендейл Дурной глаз

Во взгляде Беккета была нервозность, которая мне не нравилась. В Схоле Прогениум нас обучали высматривать ранние признаки политического отклонизма и пренебрежения долгом. Это означало способность читать все нюансы языка тела. Ганс Беккет не был предателем, и он не был трусом. Но время, которое мы провели в заключении, подтачивало его силы, физические и душевные, столь же неуклонно, как пески Голгофы сглодали металл и плоть наших войск.

К этому моменту я наблюдал за ним уже несколько смен. Сколько дней это составило, я никоим образом не мог сказать. Понятие времени как последовательности мгновений, поступающих из бездонного резервуара будущего, чтобы стать определённым и определяющим прошлым, было роскошью, недоступной живущим в рабстве на космическом скитальце Газгкулла Маг Урук Траки. У нас был лишь раздирающий крик вечного настоящего. Тяжкий труд, удары кнута, муки, смерть — вот что составляло наше бытие. На первых порах я пытался определить длину смен, но орки свели на нет даже эти усилия. Они просто заставляли нас работать, пока люди не начинали падать от изнеможения в таких количествах, что это становилось раздражающим. Тогда они запихивали тех из нас, кто ещё был жив, назад в наши клетки. Там мы старались отоспаться как можно лучше в ожидании, когда снова придёт наша очередь страдать.

Мы с Беккетом таскали демонтированные материалы. Это был самый разнообразный хлам, снятый с кораблей, которые, наряду с центральным астероидом, составляли космический скиталец. Мы отволакивали тяжёлые неуклюжие тележки, наполненные этим барахлом, на здоровенный склад, где ковырялись в натасканном орочьи гротескные версии технопровидцев. Мы тянули тележки на цепях, но не были скованы сами. Орки этим не утруждались. Куда мы могли деться? И как потешить душу избиением до смерти отставших рабов, если таковых не будет?

Глаза Беккета метались туда и сюда, словно он был неисправным орудийным сервитором, выискивающим мишени. Он пытался найти предлог для нападения, сам не сознавая того. Когда он это сделает, то будет верить, что его толкнули на этот поступок гнев и честь, но будет неправ. В этом ужасном месте взбунтоваться на горячую голову было актом отчаяния. У него мог быть только один исход.

Я этого не допущу. От солдат, которые пришли со мной на Голгофу, осталось так немного. И наша задача не была завершена. Трака всё ещё был жив.

Беккет находился в нескольких метрах впереди меня. Верхняя часть его спины была напряжена — сильнее, чем того требовали усилия по волочению тележки. Он был на грани. Я попытался сократить расстояние между нами. Это было трудно. Я мог тянуть цепь лишь одной рукой. Я давно лишился своих боевых когтей, этот мой трофей сейчас принадлежал Траке. И я не был юн. Тем не менее, мне удалось приблизиться к нему, и очутившись в пределах двух метров, я рискнул заговорить.

— Рядовой Беккет.

— Комиссар?

Я завладел его вниманием, но тут мужчина, шедший перед Беккетом, споткнулся. Это был ещё один Гвардеец, одетый в отрепья мордианской униформы. Не думаю, что он был с нами на Голгофе. Судя по его виду, он пробыл здесь гораздо дольше. И всё-таки он не упал, не выронил свою цепь. Он просто споткнулся. Для ближайшего орка-стражника этого оказалось достаточно. Зеленокожий взревел и хлестнул своим кнутом. Это был отрезок гибкого металлического троса со вделанными кусочками зазубренных лезвий. Кнут обвился вокруг шеи мордианца. Орк сделал могучий рывок. Витки затянулись, стискивая и отсекая. Голова человека отлетела прочь. Орк снова взревел, на этот раз от довольного хохота.

В тележке Беккета лежал тяжёлый кусок трубы. Я ещё раньше заметил, как он на него глазел. Теперь он схватил трубу, позволив своей цепи упасть на землю.

— Беккет, нет! — выкрикнул я, но он уже ринулся на орка, замахиваясь трубой и целя ей в голову этого изверга. Орк сбил его с ног мощным ударом лапы. Шипы на тыльной стороне защиты его запястья распороли Беккету щёку, и мне был слышен хруст ломающегося носа. Удар был таким, что Беккета крутнуло во время падения. Орк водрузил на его грудь железный ботинок. Он убрал свой кнут и снял с пояса массивный топор. Он занёс оружие высоко над собой. Его глаза, глядевшие из-под массивного лба с тупой злобой, не отрывались от головы Беккета.

Я шагнул вперёд и скрестил свой взгляд с орочьим.

— Нет, — сказал я снова, но уже стражнику, сказал ледяным тоном и по-орочьи. Мне было противно пользоваться этим поганым языком, но это поразило орка. Он заколебался.

Я неотрывно глядел в глаза чудовищу своим единственным оком. Я смотрел вверх, чуть наклонив свою голову вниз, так чтобы в моей пустой глазнице было больше тени, больше таинственности. Я был одноруким и одноглазым человеком преклонных лет, который мерился взглядом с орком. Мне уже полагалось лежать мёртвым с кишками, разбросанными по всему полу. Но я был Ярриком, и у меня был дурной глаз. Я убивал орков одним взглядом. Стоящий передо мной зверь это знал. Как и я в тот момент. Жизнь Беккета болталась на истёршейся ниточке, и я направил всю свою веру в Императора и всю свою ненависть к оркам на обретение хрустально-чистой, алмазно-твёрдой убеждённости в том, что мой взгляд был роковым для зеленокожих. В тот момент я был тем, кем они меня считали.

Топор стражника дрогнул. Орк отвёл взгляд от моего глаза и моей опасной глазницы и огляделся по сторонам, охваченный нерешительностью. Кажется, он что-то заметил на решётчатых мостиках во мраке высоко над нашими головами. Затем он опустил топор. Он снял ногу с Беккета, дал ему пинка по рёбрам и пошагал прочь вдоль вереницы рабов, что-то порыкивая самому себе.

Помогая Беккету встать, я ощутил, как становятся дыбом волоски на моём загривке. Я посмотрел вверх, вглубь теней, и ощутил чьё-то внушительное присутствие. Там, наверху, стоял и наблюдал он. Тот самый орк. Трака.

Я не мог его видеть, но надеялся, что он разглядел выражение моего глаза.

Я надеялся, что он разглядел в его глубине обещание смерти.

Дэвид Эннендейл Святой Висельник

Я понимаю необходимость зрелищ — не бессмысленных представлений, легкомысленной растраты времени и ресурсов. У них всегда есть причина. У зрелищ есть результат, а потому их устроение осмысленно. Великое зрелище может сплотить людей, дать им общую цель, направить их ненависть и наполнить верой. Определить их мысли. Я сам часто пользуюсь зрелищами. Я сделал себя знаковой для всех фигурой, особенно там, на Армагеддоне.

Зрелища жизненно необходимы.

Конечно, ими могут воспользоваться и для нечистых целей. Я видел это на Мистрале. Проповеди кардинала Вангенхейма служили делу Императора лишь на словах, а на деле способствовали его собственному возвышению. И теперь, когда мучительные уроки Мистраля были всё ещё свежи, я со смешанными чувствами наблюдал за триумфом на Абидосе. Понимать необходимость зрелищ и наслаждаться ими — не одно и то же. Но я никогда не отказывался от своих обязанностей, а сегодня они требовали моего присутствия здесь. Вдобавок, Абидос заслужил триумф. Его заслужили солдаты Стального Легиона Армагеддона, воины мордианской Железной Гвардии и Востроянские Первенцы. Его заслужили защитники-ополченцы бастионов Абидоса.

Его заслужили люди, пережившие эту войну.

Битва за возвращение Абидоса из рук тау была тяжёлой. Сотни рот из трёх участвовавших подразделений были втянуты в бои. Ксеносы использовали против нас свои грозные технологии, но война оказалась особенно жестокой и по другой причине. Самих тау на Абидосе было примечательно мало, мы многократно превосходили их числом. Но значительная часть населения приветствовала ксеносов, приняла философию тау. И поэтому теперь, когда наконец-то прекратились бои, зрелище триумфа было необходимо как никогда. Уже начались великие чистки, и они будут продолжаться. Команды зачистки занимались стиранием характерных круглых символов тау, подобно бубонам чумы распространявшихся по планете. Миллионы отвернувшихся от Императора и Имперского Кредо будут казнены. Потому оставшемуся населению было необходимо продемонстрировать величие победы, мощь Империума и торжество веры.

Торжества проводились на площади Его Истребляющего Величия в сердце Риума, столицы Абидоса. Я стоял рядом с капитаном Артурой Бренкен из шестой роты 252-го полка Стального Легиона. Мы с ней хорошо сработались и даже понесённые потери в этой войне оказались менее тревожными чем то, с чем шестая рота столкнулась раньше на Молоссусе. Ставки были ясными, межполковая вражда — минимальной, а планетарный губернатор сотрудничал во всём. Поэтому торжества казались настоящими.

Вместе с остальными офицерами мы находились на мраморном возвышении, вздымающемся на сто метров вдоль северной стороны площади. Мимо по бульвару Бдительности шли солдаты, проходя с востока на запад. Люди Риума заполонили южную половину площади и собрались с обеих сторон бульвара. Они пришли сюда ради зрелища, чтобы праздновать, и они праздновали. Они пришли сюда увидеть своих спасителей и предстать перед своими судьями.

На противоположной стороне площади находилась десятиэтажная украшенная колоннами сводчатая галерея. Сегодня находившиеся там офисы чиновников Администратума, руководивших поставками продуктов с Абидоса, были закрыты, и в галереях собрались тысячи зрителей.

Площадь Его Истребляющего Величия была архитектурной гордостью Риума, и её важность как символа лишь укреплял тот факт, что она не была разрушена во время войны. Это нельзя было сказать о другой жемчужине Риума, полуторастаметровом колоссе, стоявшем на восточном краю бульвара Бдительности — статуи святого Каррина, исповедника Абидоса, сохранившего мир верным Имперскому Кредо в годы Чумы Неверия. Она получила ракетные попадания в правое плечо и левую часть головы. Теперь в небе города нависал готовый в любой момент рухнуть исполин, пугающее воплощение упадка.

В самом центре возвышения располагался широкий постамент. На нём стоял планетарный губернатор, лорд Антонин Шрот. Он стоял так неподвижно, не шевелясь, что мог показаться статуей на краю постамента — крошечным святым Каррином.

— Он хорошо справляется, — сказала мне Бренкен.

— Таков его долг, — ответил я. Он был частью зрелищ, воплощением торжества верности Абидоса. Но Бренкен была права. С нашего места в пяти метрах справа от Шрота я видел, как избороздили его лицо усталые морщины. Губернатор был немолод, и даже омолаживающие процедуры не могли полностью скрыть груз войны. Его сила была хрупкой. Он старел на глазах.

Рядом с губернатором, в трёх шагах позади и по бокам от него стояли два других чиновника. Слева была его кузина и старшая советница графиня Геррения Вернак. Графиня была чуть старше губернатора, и если лорд Шрот представлял собой лицо старой аристократии, то Вернак была гневом. Короткая стрижка серых как железо волос выделяла холодное, угловатое лицо. Шрот был тем, чего хотели жители Абидоса. Вернак была их судьёй. Его обширные владения к югу от Риума были опустошены во время боёв. Она вовсю участвовала в чистках, первым делом очистившись от милосердия.

По правую сторону от губернатора стоял его сын и наследник, Валентин Шрот. Если Вернак была лицом кары Абидоса, то младший Шрот выглядел как его надежда на будущее. Он стоял так же прямо, как и отец, но казался расслабленным, не противостоящим буре. Его лицо было открытым, широким, но не толстым, а улыбка — искренней. Он уверенно смотрел в будущее планеты.

Я не услышал выстрела.

Оружие явно было цельнопулевым. Пуля попала Антонину Шроту в глотку и вышла позади шеи. Рана была широкой. Его голова откинулась назад, колени подогнулись. Труп осел на поверхность постамента так, словно он упал от изнеможения. Кровь забрызгала сына лорда и графиню. Хлынула на мрамор, растекаясь в яростном свете солнца кровавым озером.

Толпу мгновенно охватила паника, захлестнувшая внезапной бурей океан лиц. Волны бегущих в разные стороны гражданских сшиблись. Но на площади было столько же солдат, сколько и зевак. Вот они опустили с плеч лазерные ружья и прицелились в толпу. Кто-то приказал дать очередь над головами, и это оказалось достаточно. Движение на площади прекратилось.

Я не был удивлён быстрым наведением порядка после убийства. Что меня, однако, поразило, так это сообщение, пришедшее через несколько минут после ухода гражданских. Убийцу поймали.

— Быстро они… — сказала столь же поражённая Бренкен.

Я кивнул. Мы переглянусь. Бренкен видела лишь последствия произошедшего на Мистрале, но она сталкивалась с интригами на Молоссусе. Она видела, как Проклятие Неверующих обрушили на планету ради выгоды фракции Инквизиции. На Абидосе мы были избавлены от встреч с развращёнными политиками, но арест спустя считанные мгновения после убийства был крайне подозрительным.

Мы спустились по ступеням с возвышения и подошли к основанию постамента. Отделение Адептус Арбитрес прибыло, чтобы сопроводить во дворец губернатора его родственников и его останки. Я отвёл в сторону одного из них, широкоплечего молодого человека. В своих доспехах он выглядел как ходячая стена и казался скорее возбуждённым, чем разъярённым.

— Мы слышали, что вы кого-то арестовали.

— Да, комиссар. Писца из Администратума по имени Хольтен.

— Как его поймали?

— Он сам выдал себя выстрелом. Хорош со снайперской винтовкой, плох в стратегии, — он указал на верхний этаж галереи. — Стрелял из своего офиса. И как он собирался уходить? Возможно, во время паники…?

— А почему не ушёл?

— Один из нас был рядом, — арбитр усмехнулся. — Плохой выбор времени для Хольтена. Хороший для карьеры рядовой Коваль.

Я верю в судьбу. Я верил в неё и тогда. Об этом позаботились самые страшные раны, которые я получил на Мистрале. Также я верю в заговоры, преступные сговоры и другие намерения. Однако совпадения и счастливые случаи — лишь химеры.

— Похоже, что Коваль в одиночку спасла порядок, ради восстановления которого мы так долго сражались. Я бы хотел пожать ей руку.


Позднее я один направился в окружной участок Адептус Арбитрес, и в широком приёмном зале меня встретил надзиратель Детлев Монден. Он, здоровый лоб, казавшийся ещё здоровее в броне, выглядел как человек, довольный, что день не оказался хуже, но ждущий подвоха. Он представил меня Люде Коваль — женщине тихой и сдержанной, не тратящей ни единого движения зря. Неудивительно, что её не заметил убийца. Коваль была из тех людей, которых практически никому не удаётся заметить, если они этого не хотят.

— Убийца использовал снайперскую винтовку круутов, — сказала мне Коваль.

— Не самое незаметное оружие, — заметил я. Впрочем, подходящее. Модифицированное оружие круутов обыкновенно использовалось во вспомогательных войсках людей. Такую винтовку можно было бы ожидать от тех, кто всё ещё сражался за дело чужаков.

Правый уголок её рта скривился, а затем распрямился так быстро, что я едва заметил.

— Подходящее для работы. Но не для скрытия потом. Я услышала выстрелы и увидела вспышку в дверях в нескольких шагах от меня, — она пожала плечами. — Он не боец. Взять его было легко.

— Ты решила его не убивать?

— Чему мы очень рады, — вставил Монден. — Возможно, он приведёт нас к другим уголкам сопротивления. И следует свершить правосудие так, чтобы видели это все.

Разумеется. Очередные необходимые зрелища…

— Я хотел бы увидеть арестованного.

— Разумеется, — Монден отпустил Коваль исполнять её обязанность и повёл меня к камерам.

— Что нам о нём известно?

— Достаточно, — Монден снял с пояса инфопланшет и начал читать. — Пауль Хольтен. Писец, Дивизио Агрикультура. Служил в пехоте Бастионов Абидоса.

— Снайпером?

— Нет. Простым пехотинцем.

Странно.

— Есть ли что-нибудь ещё примечательное?

— Нет. Особый интерес представляет лишь сообщение, что он выступал за «высшее благо».

— Серьёзно? — я поднял брови. Это было достойно осуждения и выдавало в нём предателя, принявшего философию тау. Это объясняло причины убийства губернатора. — Источник достаточно надёжен?

— Свидетелей было много. Похоже, что сообщение против него было прислано за месяц до вторжения тау, однако дело было не слишком важным.

— Понимаю, — учитывая бюрократию Империума и количество поступающих докладов об еретических воззрениях неудивительно, что такая информация была бы скрыта за более срочными делами, поскольку её важность можно было понять лишь теперь. Однако была одна странная деталь. — Он говорил о высшем благе до вторжения тау?

— Несомненно, это свидетельствует о заблаговременном проникновении, — кивнул Монден, тоже не особенно довольный.

— А были ли обнаружены другие свидетельства этого?

— Ещё нет, — Монден нахмурился ещё сильнее.

Мои подозрения укреплялись. Убийство было одновременно слишком лёгким и слишком грязным…

Монден привёл меня в камеру и оставил вести допрос. Я вошёл в крошечную скалобетонную комнатушку. Мебели не было. Пауль Хольтен сидел на грязном полу, прикованный за запястье к стене. Его правая рука была сломана. Раны промыли, похоже, чтобы он не умер от заражения до публичной казни. Роста он был среднего, очень худой. Волосы были тонкими, а цвет кожи свидетельствовал, что он редко выходил на солнце. Когда он посмотрел на меня, меня удивило выражение в запавших глазах. Я ждал страха, возможно решимости, возможно отчаяния или показушного раскаяния, но увидел надежду.

— Я не делал этого… Прошу, вы должны…

— Меня зовут Себастьян Яррик, — перебил его я. — Я — комиссар Милитарум Темпестус, и обращаться ко мне ты должен стоя.

Он тяжело сглотнул, поднялся на ноги и даже попытался отсалютовать сломанной рукой. И всё это, что примечательно, сделал с рвением человека, стыдящегося, что он ненадолго забыл своё место.

— Простите, комиссар, — сказал он, щурясь. — Я не хотел проявить неуважения.

— Зачем ты убил губернатора Шрота?

— Но я не убивал, комиссар, — он всхлипнул, затем сделал тяжёлый судорожный вдох и страстно заговорил. — Видит Император, я всегда, словами и делами, был верным служителем Империума.

— Высшее благо.

— Простите…? — нахмурился он.

— Люди слышали, как ты проповедовал высшее благо.

— Ах. Да. Говорил, — он выглядел сбитым с толку и продолжал щуриться. — Но я думал… Я всегда верил, что жертва человека ради высшего блага Империума это догмат нашей веры.

— Так и есть, — я моргнул.

Я изучил его лицо, отметив затуманенный взгляд. В комнатушке было узкое зарешёченное окно чуть выше уровня глаз. Глядя через него, я мог разглядеть лишь крыши дома напротив участка. Этого было достаточно.

— Скажи мне, писец, — сказал я, показывая пальцем, — геральдический герб какой семьи на том флаге?

Я говорил так, словно проверял, кем он является.

Подойдя к окну, он казался одновременно напуганным и сбитым с толку. Он прищурился так, что виднелись лишь щёлки глаз. По лбу потёк пот.

— Комиссар, я уверен, что это знамя Шротов.

Он ответил наугад, выбрав наиболее вероятное имя. Писец был настолько близорук, что даже не видел, что там нет никакого флага.

Из него был такой же снайпер, как из меня тау.

Тогда я вышел, больше не сказав ему ничего, и немного переговорил с Монденом перед уходом, но не стал рассказывать ему о своих наблюдениях. Я знал, что здесь действует заговор, но не знал, насколько глубоко он пустил корни. Очевидное беспокойство надзирателя, вызванное некоторыми деталями дела, наводило на мысль об его честности, но Мистраль показал, как опасно чрезмерное доверие.

Я перешёл через дорогу до жилого дома напротив участка и поднялся на крышу, где нашёл хорошее место для наблюдения. Так я просидел несколько часов, следя за входом, но, так и не увидев желаемого, направился обратно на базу шестой роты на окраинах города, намереваясь вернуться.

— Зачем? — спросила меня Бренкен, когда я ей всё рассказал. — Твоя власть как политического офицера не распространяется на местные планетарные вопросы.

— Знаю. Но местные беспорядки могут оказать прямое внимание на подразделение, в котором мы служим, а, следовательно, и на Империум.

— И ты думаешь, что они будут?

— Не знаю. Но думаю, что мне стоит всё узнать.

— Нам ещё предстоит заниматься здесь усмирением во время чисток, — задумчиво кивнула она.

— И потому предотвращение политических потрясений оказывается нашим делом.

— Я переговорю с полковником Месстером.

И таким образом запрос пойдёт по всей вертикали власти.

— А тем временем наша задача — поддерживать порядок в Риуме, — указал я.

— Чем ты явно и занимаешься, — она потёрла подбородок. — Нам не понравится то, что ты обнаружишь, не так ли?

— Возможно, — нам обоим предстояло многое узнать о природе наших обязанностей, но мы знали достаточно, чтобы ожидать худшего. — Есть кое-что ещё. Поскольку снайперская винтовка была оружием круутов, то мы не можем быть уверенными, что убийца или его заказчик являются людьми.

— Думаешь, что здесь задержались тау?

— Я бы этого не исключал.


На следующий день я вернулся на крышу жилого дома, а затем приходил туда вновь и вновь. Тем временем в Абидосе установился хрупкий порядок. Принятие полномочий Валентином Шротом оказало успокаивающее влияние, поскольку это было ожидаемо, хотя и случилось раньше. Быстрый арест и будущая казнь Хольтена также сыграли свою роль, которую я бы одобрил, если бы не факт, что настоящий убийца на свободе. Я видел маску порядка. Я не доверял ей.

На пятый день сразу после заката я наконец-то заметил Люду Коваль, покидающую участок после смены. Я видел её и раньше, но всегда в отделении, всегда на службе. В этот вечер она была одна.

Коваль быстро оказалась у цели, чтобы арестовать Хольтена. Из неё также получился бы гораздо лучший снайпер. Хольтен, неспособный даже увидеть цель, был слабым и болезненным. Ему повезло, что он пережил службу в Бастионах. А вот неестественная неподвижность Коваль и способность пропадать из виду были бы очень полезными качествами для снайпера.

Я покинул свой пост и направился за ней, держась достаточно далеко, чтобы не быть замеченным и не потерять её из виду. Я знал, что рискую. Если я был прав в своих подозрениях, то выслеживал добычу, гораздо более привычную к таким делам. Я не был убийцей. Я не привык прятаться в тенях. Напротив, моё место было у всех на виду. Чтобы вдохновлять или наказывать я должен был быть заметным. Чтобы быть комиссаром, я должен был быть не просто Себастьяном Ярриком.

Если Коваль поймёт, что за ней идут, то она заметит меня, даже на расстоянии нескольких домов. Я надеялся, что у неё нет поводов для подозрений.

Идя в собирающихся вечерних сумерках, я спрашивал себя: "Если ты прав, и она убийца, то почему?" Я не мог представить её фанатиком, сражающимся в безнадёжной битве ради возвращения тау. Для этого она была слишком собранной, профессиональной. Какую выгоду ей могла принести смерть губернатора? Я мог представить только одно: богатство. Если она наёмная убийца, то кто платит?

Кому выгодно?

Очевидно, что новому лорду Шроту. Но он бы всё получил и так, даже не пришлось бы ждать слишком долго. Антонин Шрот выглядел измождённым, болезненным. Зачем было рисковать всем ради награды, которую можно получить без риска спустя лишь месяцы?

И если не сын, то кто?

Мои мысли вернулись к тау. Если у них до сих пор оставались планы на Абидос, то долгая политическая нестабильность свяжет наши руки, мешая всем усилиям по усмирению. Мы окажемся уязвимыми к контрудару. Чтобы работать на них, не нужно было быть фанатиком — если Коваль беспокоила лишь личная выгода, то было бы достаточно достойной цены.

Несколько раз я едва не терял её из виду, так как путь Коваль петлял туда-сюда. К счастью, дороги в Риуме были широкими и прямыми, рассчитанными для ускорения движения огромных продуктовых транспортов. Во время войны грузоперевозки остановились и, хотя жизнь на Абидосе постепенно налаживалась, на дорогах пока было свободно. И, благодаря широким и свободным открытым участкам, мне удавалось вновь найти Коваль.

Её целью оказалась статуя святого Каррина. Когда она подходила к памятнику, я понял, что она приняла меры против отслеживания. Разумеется, чисто предварительные. Коваль не ожидала хвоста.

Огромная статуя была пустой. Горожане могли подняться до самой головы, а оттуда смотреть глазами великого человека на город, чью душу он спас. Так, во всяком случае, было до ракетного удара. Восстановление статуи обещали оба лорда Шрота.

Дверь внутрь находилась на краю огромного постамента. Я проследил, как Коваль входит внутрь, подождал пять минут, затем вошёл.

Я почти пропустил царапины на скалобетоне рядом с дверью. Рисунок был маленький, сантиметровой ширины, и находился очень низко. Я увидел его лишь потому, что искал: два круга, один меньший и находящийся внутри периметра большего. Символ тау. Знак для тех, кто знает, куда смотреть.

Внутри было темно. Тусклые люмосферы освещали железную лестницу, по спирали поднимавшуюся от платформы по правой ноге статуи. Пока мои глаза приспосабливались, я прислушался. Хотя Коваль не могла так быстро подняться наверх, я не слышал шагов. Она была тихой. Это было зловещим предупреждением. Мне стоило поступить так же.

Я шагнул вперёд и достал болт-пистолет, следя за тенями, ожидая засады. Возможно, она заметила меня и решила сюда заманить. Спустя десять минут подъёма я увидел движущуюся тень. Она была далеко впереди и поднималась всё дальше. Я ускорил шаг.

Подъём был долгим. Закручивающая лестница кружила голову, ноги и лёгкие уставали — от тяжёлого подъёма было бы легко впасть в транс. Я держал себя в руках. Вершина статуи была бесконечно далеко, и я гадал, а не слишком ли долго я медлил? Даже если я пройду до самого конца, то не смогу остановить Коваль прежде, чем она доберётся до цели. У неё будет несколько минут для исполнения своей задумки.

И вот я добрался до разбитого плеча. Сквозь пробоину проникали солнечные лучи, но лестница была достаточно близко к центру статуи, и потому осталась цела. Однако выше была пробитая голова. Там лестница была ближе, и шелестящий ветер дёргал меня за плечи. Я одолел несколько последних пролётов.

Путь на наблюдательную платформу был открыт. Я направился к двери, держась в тенях, чтобы видеть, что меня ожидает.

Сама платформа была сильно повреждена. Справа она казалась устойчивой, но центр оседал, а левая часть обвалилась. Скалобетон был разбит и удерживался на весу лишь на прогнувшихся под тяжестью железных балках. Три человека стояли у ограждения справа. Ближе всего ко мне была Коваль, примерно между дверью и дальним краем, лбом статуи. Она была спокойной, неподвижной. Она развела руки чуть в сторону, не сжимая кулаки, и была готова двигаться, а её силовая булава висела на поясе. А за ней, на краю, вместо ожидаемых мной тау стояли Валентин Шрот и Геррения Вернак. Они говорили так громко, что я всё слышал сквозь ветер.

— Какой в этом смысл? — требовал ответа Шрот. — Нам нужно исцелить раны и покончить с кровопролитием.

— Не говори со мной так, будто тебя тревожит Абидос, — Вернак была ниже Шрота, но от гнева казалась выше.

— Но я думаю о том, что лучше для планеты. Я думаю о…

— Высшем благе? — злобно перебила его графиня.

Шрот не ответил, сверля её взглядом. Его правая рука дёргалась.

Вернак подошла ближе.

— Ты вёл переговоры с тау. Никаких соглашений. Ты будешь зачищен вместе со всеми прочими предателями.

— У тебя нет доказательств, — дрожь в голосе выдавала его неуверенность. — Не осталось никаких записей.

— Ты так уверен, а?

— Нет, — признался Валентин, сделав шаг назад. — Но теперь, когда отец мёртв, я уверен, что из старых суеверных глупцов осталась лишь ты. Жаль, что поклонники тау сочли нужным прийти и за тобой, — он повернулся к Коваль и кивнул.

И всё встало на свои места. Оружие круутов. Символ у подножия статуи, который наверняка найдёт следователь. Дым, пыль в глаза, указывающая прочь от Валентина Шрота.

Коваль шагнула вперёд. Я вскинул пистолет, но стрелять не мог — Коваль была на одной линии с Вернак. Болт прошил бы их обоих. Я побежал.

— Стоять! — заорал я, зная, что она не подчинится приказу. Я просто желал отвлечь её от графини.

Коваль была быстрой. Она обернулась, присела, схватила свою булаву и бросила в меня одним движением. Её скорость была почти достойной храмового убийцы. Булава ударила меня в правую руку, и шок от удара и электрического разряда прошёл по руке, закрутив меня. Рука содрогнулась, пистолет выпал и покатился по ступеням.

Я крутанулся, используя движение, и, обернувшись, бросился на Коваль, выхватывая левой рукой цепной меч. Она отскочила влево, легко уйдя от удара, и пробежала по повреждённой, оседающей поверхности. Расколотый скалобетон оседал, трещины становились всё шире. Я вновь обернулся за ней, а Коваль подняла булаву.

Я вновь чувствовал свою правую руку. Это пригодится. Я взял цепной меч обеими руками и осторожно приблизился. Я отвлёк Коваль от цели. Теперь мне осталось сразиться и победить, но Коваль была гораздо быстрее меня.

Я водил мечом вперёд-назад. Она же стояла неподвижно, необъяснимо. Она ждала меня. Я подошёл на дистанцию удара. Мы смотрели друг на друга, и я знал, что она от меня ожидала, и какие могли быть последствия. Но выбора не было. Шрот, хотя и явно бывший трусом, мог в любой момент решить, что стоит присоединиться к бою. Поэтому я сделал свой ход, готовясь к неизбежному.

Я опустил цепной меч, нанося верхний удар, и Коваль парировала его булавой, ударив её навершием по клинку. Разряд прошёл по цепному мечу и впился в руки, цепь зарычала, когда кулаки конвульсивно сжались. Спина напряглась от сокрушительного парализующего удара. Но я ожидал этого, и потому заранее сместил вес вправо. Я упал. Внезапный вес и вращающаяся цепь вырвали булаву из её рук. Она покатилась по платформе, Коваль перепрыгнула через меня, бросившись за оружием.

Платформа застонала. Скалобетон вздулся.

Коваль замерла. Зловещий треск остановился. Она потянулась за булавой.

Моя нервная система сбоила. Моя голова потяжелела от боли, словно булыжник, а руки были неподвижны, как свинец. Моё тело словно сговорилось с предателями. Нет, так я не умру.

Я заорал, и полный ненависти крик прорвался сквозь минутную слабость. Передо мной была расширяющаяся трещина в наблюдательной платформе. Я встал. Мои движения были резкими, судорожными, но я смог поднять цепной меч и опустить его в трещину, разрывая ослабевшие опоры.

Коваль отреагировала мгновенно, но слишком поздно. Платформа поддалась, две трети её поверхности отвалились от правой стороны. Она поползла вниз, и Коваль потеряла равновесие. Она пыталась прыгнуть вперёд, но притяжение тащило её вниз. И вот с грохотом большая часть головы обвалилась. Коваль исчезла в скалобетонной лавине, падающей на улицу.

Я тяжело поднялся. Приходя в себя, я повернулся к Шроту. Он прижался спиной к ограждению узкого полумесяца — всего, что осталось от платформы. Вернак сверлила его взглядом, полным в равной мере ненависти и презрения. Я вложил цепной меч в ножны и подошёл к губернатору. Он открыл рот. Но я не дал ему возможности умолять. Я схватил его за руки, оторвал от ограждения и сбросил вниз.

Его крик был долгим. Он затих в эхе оседающих обломков.

Вернак и я смотрели друг на друга. У Абидоса будет новый губернатор, хотя пока об этом знали только мы.

— Он был прав, не так ли? — сказала Вернак, и голос её был очень уставшим, очень старым.

— Да, — я кивнул. — Нам нужно исцелить раны.

Слова оставили дурной привкус. Но то, что мне придётся сказать потом будет ещё хуже.

Когда мы спускались по лестнице, остатки головы святого Каррина рухнули на землю.


Смерть Валентина Шрота была объявлена случайностью, трагедией, выпавшей на долю многообещающего лорда, решившего посетить статую, которую он обещал восстановить. Лишь один из жителей планеты узнал правду кроме меня и Вернак. Я рассказал её Хольтену, когда посетил его камеру на следующий день.

И я рассказал ему, что об этом узнает только он.

— Меня не освободят.

— Да. Твоя казнь прижжёт рану от убийства. Если же мы расскажем всем, что сын губернатора устроил его убийство, желая скрыть собственное предательство, то раны будут гноиться.

Всё, что я сказал, было абсолютной правдой. Я не оспаривал необходимости мученичества Хольтена. Но тогда это было самым тяжёлым решением, которое я когда-либо принимал, самыми тяжёлыми словами. Я справился с отвращением к себе и исполнил свой долг. Да, в моей душе останется новый шрам, но я не дрогнул. Я не гордился тем, что делал, но и не медлил. Иногда достаточно помнить о долге.

— Тогда я умру ради высшего блага Империума, — сказал Хольтен.

— Да, — мне не понравился выбор слов. Эта фраза стала проклятьем на Абидосе. Но писец был прав.

— Хорошо, — блаженно улыбнулся Хольтен.

Но его готовность исполнить свой долг не делала легче мой.

Виселица была возведена в центре площади Его Истребляющего Милосердия. Вновь жители Абидоса и спасшие их полки были призваны стать свидетелями зрелищ. Это станет печальным завершением прервавшихся торжеств. Но это всё равно будут славить, как победу. Предателя покарают. Это сильнее очистит душу Абидоса. Очередной шаг к искуплению планеты…

Бренкен и я вновь сидели на мраморных скамьях.

— Так тебе было легко принять решение? Комиссар, я не думала, что вы так цените целесообразность.

— Нет. Но я понимаю необходимость. Я видел на Мистрале то, к чему могут привести беспорядки. Мы не для того спасали Абидос от тау, чтобы его разорвали изнутри.

Она что-то проворчала. Я не мог понять, согласна она или нет.

На площади Хольтен поднимался по ступеням навстречу петле. Виселица находилась выше постамента. Его смерть увидят все собравшиеся граждане. Приговорённого сопровождали двое рядовых Адептус Арбитрес. Его запястья и колени были скованы цепями, но походка казалось мне лёгкой.

— Вот человек, знающий, что в его смерти есть смысл, — сказал я Бренкен. — И это важно.

Безымянный писец станет символом. Его смерть станет новым началом для Абидоса. Когда он поднялся по ступеням, то без сомнений направился к петле. Там он встретился с исповедником-палачом, потребовавшим покаяния.

Хольтен отказался.

— Удивительно, — прошептал я. Хольтен играл свою роль. Он добровольно стал козлом отпущения. Он выбрал бесчестье, чтобы лучше послужить Императору.

Они повесили его, и толпа заревела от ненависти к предателю — громче, отчаянней, чем несколько дней назад на торжествах. Над кричащими от гнева верующими раскачивался труп.

Я смотрел то на него, то на обезглавленную статую Каррина, видя перед собой мир, возрождающийся на костях убитых святых.

Дэвид Эннендейл Обломки

Вражеский огонь загнал нас в убежище.

Неприятель находился на вершине холма. Окопавшийся. Защищённый. Невидимый. Мы же были как на ладони и не могли понять, откуда стреляют. Лазерный огонь бил по нам настолько жёстко, что казалось, будто сама Ночь вопила потоками убийственной энергии. Прежде чем забежать в укрытие, мы потеряли три отделения. Прямо передо мной выстрел угодил в газовый карман, и я отпрыгнул назад, рукой закрывая лицо от жара взрыва. Пламя омыло бойцов и вплавило противогазы в плоть. Шквал огня снова хлестнул по нам, и я побежал сквозь дым и смрад горящих трупов.

Шестая рота 252-го полка Армагеддонского Стального Легиона залегла. Нашим убежищем оказался разбитый сухогруз. Его происхождение, название и даже первоначальная форма были стёрты временем, и я угадал, чем оно когда-то было, лишь по размеру этой развалины, по длине и изгибу изъеденных коррозией остатков корпуса. Очевидно, судно врезалось в поверхность этой луны, после чего с него сняли всё, хоть сколько-нибудь ценное, и разобрали на металлолом. Теперь его стальные кости ржавели, обгладываемые едкими дождями Айоноса. Остался только циклопический хребет, будто измученный артритом.

— Приманка, — сказал мне сержант Отто Ганосчек, пока я переводил дыхание за дырявой железной стеной. — Эти проклятые корабли были приманкой.

Он снял противогаз и вытер рукавом плаща пот со лба. Сержант был худощав и выглядел намного старше своего возраста: всегда залитое румянцем лицо, седеющие волосы. Он смотрелся как ветеран и командовал своим отделением под стать. Однако на самом деле сержант был всего на несколько лет старше меня, а мантия комиссара на моих плечах до сих пор сидела непривычно.

— Действительно приманкой, — согласился я. — И мы на неё клюнули.

Ганосчек махнул рукой, охватывая жестом весь Айонос: «Мы, явно, не первые».

В этом он тоже был прав. Я выглянул в дыру в корпусе и посмотрел на холм, так как пока не оставил надежду оценить расположение и количество сил противника. Нам требовались сведения хоть на йоту подробнее, нежели мало о чём говорящие «на возвышенности» и «много». «Их не меньше тысячи», — решил я.

Ночь опустилась на Айонос. Планета, вокруг которой вращалась луна, — газовый гигант Килазма — заслоняла уже треть неба, но взошла лишь наполовину. Её зелёное пятно проглядывало сквозь дождевые облака и подчёркивало местные пики, перекрученные и изломанные. То были обломки тысяч кораблей, занимавших это многовековое кладбище для жертв гнусных еретиков, которых мы пришли истребить.

— Приманка, — повторил я. — Выходит, атака на Статерос тоже была завлекающей. Но кого они хотели поймать?

— Нас? — предположил Ганосчек.

— Может и так. Но зачем?

Набег культистов на соседнюю систему Статерос отличался зверской жестокостью. Были опустошены три колонии, разрабатывавшие залежи в астероидах, их ресурсы разграблены, и везде кровью убитых гражданских намалёваны восьмиконечные звёзды Хаоса. Разобраться в ситуации послали «Кастеляна Беласко», фрегат шестой роты. Мы пустились в погоню до Айоноса за флотилией, как мы тогда думали, не превышающей кучку лихтеров. Мы прилунились и атаковали в том месте, где посчитали расположен их лагерь. Однако выяснилось, что это была очередная уловка.

Затекавшие под фуражку и за воротник кислотные капли мороси неприятно жгли кожу. Пехотинцы привыкли на Армагеддоне и к худшему, но в дополнение осадки разъедали металл остовов кораблей, и те исторгали из себя легко воспламеняемые газовые пузыри.

— Я слышал, вы были на Мистрале, комиссар, — сказал Ганосчек.

— Это так.

— Там правда было так плохо, как рассказывают?

Я пожал плечами.

— Там был ветер, здесь дождь. Решайте, что хуже.

Большего ему знать не требовалось. Полученные там раны и так до сих пор не затянулись. Некоторые из них ещё кровоточили.

Вдруг прямо возле моего лица прошёл выстрел, и я рефлекторно отшатнулся от дыры в корпусе.

— Хорошо стреляют, — удивлённо хмыкнул сержант.

— На их месте и я бы смог не хуже, — фыркнул я. — Ничего удивительного, что у них есть преимущество в нынешних условиях.

— Как скажете, комиссар. Правда, условия эти они же и создали, — рассмеялся Ганосчек.

И тут он, конечно, снова был прав. Мне нравился Ганосчек. Он чутко воспринимал поле боя и безумства войны. Что могло бы прозвучать от любого другого, как неуместное восхищение врагом, от него было простой констатацией факта.

— Раз так, давайте-ка узнаем, какие у капитана есть идеи о выходе из сложившейся ситуации. Я видел, он пробирался наверх по этой посудине.

— Да, комиссар, — бесстрастным тоном ответил Ганосчек.

Мы карабкались по кучам гнутого металла и пробирались сквозь помещения корабля-призрака. Тут и там из корпуса выступали переборки, и без стен или комнат стояли дверные проёмы, словно скелеты-часовые. По пути мы встречали группки отдыхающих солдат в светло-коричневые шинелях и железных шлемах. Многие из них имели ранения. Пусть я был молод и ещё нащупывал свой путь в качестве комиссара, но уже знал определённый толк в войне. Опасности подобных передышек были хорошо мне известны. Относительный покой после болезненного и неудачного боя таил в себе скрытую угрозу. Во время сражения у солдат не было времени рассуждать, приходилось постоянно действовать. Теперь же, когда они угодили в клетку бездействия, к ним вернулась боль, и появилось время подумать о том, что произошло; стало очевидным, что их боевой дух пострадал. Местами я ненадолго останавливался, чтобы поговорить с бойцами, и выжидал, пока они сами не обратятся ко мне.

Я знал комиссаров, заявлявших, что нет никакой необходимости понимать солдат, находящихся в их ведении. Они говорили, что достаточно просто требовать от бойцов веры и послушания. Может и так. Но я думаю, что эффективней направлять солдат, когда их понимаешь. Порой я думаю, что и самым чёрствым комиссарам тоже ведом страх, хотя они никогда и не признают этого. Они боятся, что, если они узнают в солдатах живых людей, им будет гораздо трудней выполнять обязанности, связанные с наиболее неприятными и жестокими аспектами их долга. Если это действительно так, то они трусы, позорящие честь комиссарского мундира.

Так что я слушал солдат и отвечал им, стараясь смягчить реакцию на услышанные жалобы, а тех, в ком ощущалась целеустремлённость, я приободрял. Я припоминаю только два случая, когда услышал нерешительность, требующую усиления дисциплины. И в обоих я с некоторым беспокойством узнал солдат, близких к капитану, поскольку видел, как они выпивали с ним в столовой «Кастеляна Беласко».

Важно учитывать обстановку. Этому меня научили трудные уроки на поле боя. Вот почему в те далёкие дни я пытался запомнить имя каждого бойца в пределах моей компетенции. Придёт день, когда это будет уже невозможно, и мне больно при одной мысли о тысячах безымянных людей, что умрут в последующие годы из-за моих решений. Мне больно, но я не жалею. Ибо знаю, что поступи иначе, и эти цифры оказались бы бесконечно хуже. Обстановка всегда имеет значение.

Тогда на Айоносе я ещё мог запомнить все имена. И отметив в уме проблемные случаи, я почувствовал, как меня гложут сомнения.

Мы нашли капитана Джерена Марсека в ближней к холму части остова. Он стоял между двумя частями шпангоута, возвышавшимися на двадцать метров над нашими головами. Капитан был хорошо укрыт от огня, но за ним зияла огромная брешь в корпусе, достаточно широкая, чтобы через неё плечом к плечу прошли десять человек. Там же находились и остальные сержанты, а также множество бойцов, собравшихся послушать командира. Марсек стоял на куче мусора так, чтобы все могли его видеть. Он ухмылялся. Это у него получалось отлично. Капитан имел блистательный, гордый и красивый вид, хотя и не принадлежал к аристократической прослойке. До призыва на военную службу он работал бригадиром в мануфакторуме Хельсрича, но данная от природы харизма высоко вознесла его. Он умел нравиться начальству точно так же, как и подчинённым.

— Ну что, Яррик, — сказал он, когда увидел меня, — готовы подпортить врагу его партию?

— Во что это он тут играет? — еле слышно пробормотал Ганосчек.

Я нахмурился, но не придал большого значения словам сержанта, хотя они и были на грани неповиновения. Что мне действительно не понравилось, так это легкомыслие Марсека. Он должен был внушать солдатам уверенность в нашем неизбежном триумфе. Однако уверенность, которую он излучал, казалось основана лишь на его самомнении. Может и правда, мы были вовлечены в тактическую игру с культистами, но всё было очень серьёзно, и враг побеждал. Что-то в тоне капитана говорило, что он не уважал навыки нашего врага, хотя мы уже получили достаточно доказательств, что должны бы.

Вопрос капитана встретили одобрительными криками. Возможно, я оказался неправ. Ганосчек, впрочем, весел ничуть не был. Некоторые сержанты тоже выглядели мрачно, тем не менее большинство солдат вокруг нас громко выражали своё одобрение Марсеку. По правде, он не раз приводил роту к победе, так что на тот момент я подавил сомнения и выразил поддержку.

— Я всегда готов спутать карты изменникам, капитан.

— Хорошо. — Он указал на дыру. — Что вы там видите?

— Дорогу прямо под шквальный огонь.

Он погрозил мне пальцем, что вызвало несколько робких смешков у солдат. Мундир комиссара не очень-то любят, но такое отношение абсолютно неприемлемо. Его должны уважать и бояться. Своим маленьким представлением Марсек, видимо, рассчитывал заработать себе ещё немного обожания роты за мой счёт. Открыто наслаждаться шутками такого рода было очень смело.

— Вам не хватает воображения, Яррик. Я ожидал от вас большего. Где вы видите смертельную ловушку, я вижу возможность.

— Неужели? — выдавил я.

— Вся рота будет наступать из этой бреши.

Мои сомнения насчёт Марсека удвоились. Во-первых, его популярность в роте уже превратилась в проблему. Он любил своих бойцов, что было очевидно, и они любили его. Это было очень хорошо, но я опасался, что отношение к солдатам может встать поперёк принятия жёстких решений, которые рано или поздно выпадают на долю каждого командира. Сможет ли он отдать приказы, которые приведут к гибели нескольких отделений, ради сохранения оставшейся части роты?

Во-вторых, как ни парадоксально, он отличался безрассудством. Полагаю, всё из-за того, что он упивался своей популярностью. Он хотел быть достойным её. Хотел вести солдат к победе. Но одно дело отправить солдат на смерть с полным осознанием своих действий и их необходимости, и совсем другое делать что-то показухи ради, не заботясь о последствиях. И оттого, что солдаты превозносили его, они не стали бы перечить, как бы глупо приказы ни звучали. Культ личности вокруг Марсека представлял опасность. Подобное всегда опасно. Я до сих пор так считаю, потому что борюсь с культом личности себя самого.

— Он спятил, — прошептал Ганосчек.

Взглядом я заставил его умолкнуть и подошёл к капитану. У основания его импровизированного подиума я сказал: «Быть может, вы сможете объяснить мне некоторые детали, капитан». Я говорил тихо, надеясь, что он поймёт намёк. У меня не было никакого желания подрывать его авторитет без достаточных оснований.

Он прекрасно понял и, не сходя с места, объявил: «Комиссар Яррик волнуется. Он думает, что я решил устроить самоубийственную атаку. Позвольте мне заверить вас, товарищи, я не собираюсь делать ничего подобного. Риск есть. Конечно же, он есть, ведь это война! Но без риска нет и славы!»

Раздались радостные возгласы, пусть и немного приглушённые. Ганосчек и я были отнюдь не единственными, кто понимал очевидную странность наступления прямо под огонь неприятеля.

— Я постоянно держу связь с «Кастеляном Беласко», — продолжил Марсек. — У нас есть чем уничтожить это крысиное гнездо одним махом. Мы представим такую мишень и такую угрозу врагам, что они будут вынуждены отреагировать. Они пойдут в контратаку, или им придётся открыть плотный огонь. В любом случае они выдадут своё точное положение. В этот момент «Беласко» произведёт орбитальный залп. Товарищи, вы со мной?

Рёв толпы говорил за себя. Они были с ним.

Марсек спустился под ещё более громкий гул поддержки.

— Ну как? — спросил меня капитан. Ему приходилось кричать прямо в ухо, чтобы я мог его слышать. — Что вы думаете, Яррик?

— Это авантюра.

— Стоит попытаться. Мы должны попробовать сделать что-то, чтобы вырваться из этой коробки, в которую они нас загнали.

— А если вы не правы? Если это не сработает? Тогда мы проиграем эту войну из-за одного необдуманного поступка.

— Этого не случится, — заверил Марсек и похлопал меня по спине. — Ракеты готовы к пуску. Авгуры корабля почти нацелились на позиции противника. Проблема заключается в том, что эти паразиты слишком рассредоточены и хорошо укрыты. Нам нужно заставить их показаться.

— В принципе такое возможно, — уступил я, хотя мне всё-таки не нравился этот план. Он звучал неправильно. Войны редко выигрываются авантюрами.

— Ну вот и отлично! — в восторге гаркнул капитан, решив, что одолел меня.

Меня он не убедил, и тем не менее я занял своё место на передней линии, поскольку рота уже готовилась к атаке. Я выступал с левой стороны бреши. Марсек по центру. Отделение Ганосчека справа несколько линиями позади. Прежде чем присоединиться к своим бойцам, сержант подошёл ко мне почти вплотную.

— Как вы думаете, комиссар, — спросил он. — Будет ли это хорошей смертью?

На шутку его вопрос не походил. Он говорил абсолютно серьёзно.

— Если тактика капитана оправдает ожидания, то да, смерть в этой битве будет достойной.

Ганосчек криво усмехнулся.

— Это я и сам понимаю. Я о другом. Как вы думаете, план сработает?

Это и был его истинный вопрос — будут ли жертвы стоить того? Умрёт ли он за благое дело или за чужое тщеславие? Я мог ответить ему, как политик, ведь, в конце концов, я был политофицером, хоть это и не одно и то же. Однако ему бы это не помогло. Поэтому я дал прямой ответ на его прямой вопрос: «Я не знаю».

Улыбка сержанта стала шире: «Хотя бы честно». Он двинулся дальше.

— «Кастелян Беласко» ждёт нашего сигнала, — объявил Марсек несколько минут спустя. — Воины Армагеддона, в атаку!

Мы выступили из убежища и стали хорошо видны уже на полпути к вершине склона. Со всех сторон над нами нависали «железные трупы» жертв изменников. Мы наступали вверх по долине из потерпевших крушение кораблей. Мало какие из них сохранили сходство с собой прежними. Они превратились в огромные надгробия, сооружённые руками безумных мастеров. Покорёженный металл всюду тянулся к небу. Тут и там виднелись неровно оторванные секции размером с дом, гниющие куски обшивки, разбитые цилиндры, фрагменты башен и обломанные надстройки. Всё это расстилалось вокруг, насколько хватало взгляда. Мы попали в страну индустриальной смерти.

Я выкрикнул вызов нашим врагам, предлагая им попробовать сразить меня. Достав из кобуры пистолет и выставив перед собой меч, я мчался со всех ног и палил вслепую, целясь в ночь. И хотя я полностью отдался задаче по убийству неприятелей и выживанию, часть моего разума в какой-то миг охватила целую картину, где две силы столкнулись в океане обломков, и пришла в смятение.

Противник не вёл ответный огонь. На нашу атаку никакой реакции не последовало. Когда это до меня дошло, я перестал стрелять. Был ли кто-нибудь впереди? Мы продолжали наступление, и менее чем за минуту наша передняя линия достигла гребня. Я оглянулся. Вся шестая рота расположилась на склоне.

По достижении вершины пред нами развернулся пейзаж из открытых ветру коридоров и гигантских куч шлака. Ни малейших признаков признаков предателей.

— Капитан? — позвал я, когда все остановились, так как, если бы мы продвинулись дальше, опора под ногами стала бы ненадёжной. Было ясно, что мы угодили в новую ловушку, но я не мог понять, в чём заключался подвох. Время тикало, и С каждой прошедшей секундой я всё больше проклинал себя за неспособность осознать, что нужно сделать. Судя по его виду, Марсек был сконфужен не меньше.

— Дайте мне вокс! — крикнул он, и к нему подбежал связист Верстен.

— Есть связь с кораблём! — сообщил он. Марсек схватил трубку.

— Приём, «Кастелян Беласко»?

— Слушаем вас, капитан Марсек, — протрещал в ответ голос с фрегата. Я подошёл поближе, чтобы лучше расслышать переговоры. — Вы на позиции?

Я не узнал говорящего.

— Мы на месте, — подтвердил Марсек. — Но здесь никого нет. Отменяю задачу.

— Попались, — сказал голос.

«Попались». Что это значит? Марсек уставился на трубку, потом на меня. Его лицо выражало встревоженное изумление. Уверен, моё тоже. Осознание происходящего явилось, как гром среди ясного неба, не позднее, чем через два удара сердца после полученного Марсеком ответа. И всё равно слишком долго. Когда я вытаскиваю этот момент из памяти, я очень хочу схватить юного комиссара за грудки и встряхнуть этого дурака, чтобы он начал действовать немедля. Как же он не догадался, что будет дальше? Как же он не видел опасности, когда смотрел на пустой склон?

Моя злость на меня же молодого не рациональна. И я понимаю это. Но мысль, что я мог предотвратить то, что произошло дальше, и ещё позднее, сильно меня огорчает. Позже я стал намного лучше предсказывать бедствия. Но из-за глупости могущественных людей, я не всегда мог извлечь пользу из этого.

Итак, осмысление заняло у меня несколько мгновений. Я всё ещё был сбит с толку, но предчувствие рока было сильным. Настолько, что надо было слушать его.

— В укрытие! — заорал я и побежал обратно вниз по склону. — За мной!

Я не думал о субординации. Повиновался крайней необходимости. Я побежал наискось, отказавшись от более лёгкого маршрута, в дебри обломков. Так было дольше, но тут мы были скрыты от врага. Я должен был вытащить роту оттуда, где враг хотел нас видеть.

Оглянувшись, я обнаружил, что среди следовавших за мной торопливо спускался и Марсек. Другая группа исчезла в руинах с другой стороны холма. Ночное небо разрезала падающая комета, и началась орбитальная бомбардировка, чей целью были мы. Первые бомбы упали на вершине хребта. Простые болванки. Но будучи брошенными из космоса, они набрали огромную скорость, и несли опустошение. Холм превратился в вулкан. Тонны металла испарились или расплавились. Разгневанный бог молотил поверхность, круша её и придавая новую форму. Сотни крошечных букашек, какими издалека казались люди, погибли в одно мгновение. Сначала я бежал, а потом меня завертело кувырком, и я уже не знал, находился ли я на ногах или нет. Мир вокруг меня обратился мешаниной чувств и впечатлений, слишком многочисленных, слишком громких, слишком болезненных. Я продолжал двигаться, сам не зная куда. Пока ночь кричала, я едва понимал, кто я. Но остановиться означало, что умер бы и я, и солдаты, следовавшие за мной. Я знал это. Так что я продирался вперёд, сносимый чудовищной волной звуков и преследуемый жаром металлической лавы. Позади нас мир разлетелся на пылающие фрагменты. Обломки кораблей превратились в пепел. Воздух задыхался от ржавчины.

Вскоре всё кончилось. Грохот стих до угрюмого треска пламени и стона оседающего металла. После ярких вспышек ночь стала гуще и темнее, чем прежде. Было трудно дышать. Я задержался на несколько мгновений, чтобы встряхнуть голову и понять, где я. Тело и разум дребезжали как звенящий колокол. Металлолом, окружавший меня теперь, был ещё более фрагментирован, чем остовы мёртвых судов, приютившие нас ранее. Везде лежали куски каркасов и обрезки переборок, сваленные друг на друга. Казалось, будто я смотрю на мир сквозь треснувшую линзу.

Я определил направление, в котором находился холм, сориентировался и стал искать других выживших. Мы собирались группками, медленно возвращаясь к эпицентру бомбардировки. То, что осталось от шестой роты, стало собираться воедино. Потери были велики. Наши силы сократились вдвое, а то и больше. Я надеялся, но не смел рассчитывать, что есть и другие выжившие, отступившие иным путём.

Мы достигли преображённого ландшафта. Чем ближе мы подходили к точке удара, тем больше остовы кораблей теряли всякое подобие формы. Остались только расплывчатые очертания. Кое-где ещё оставались большие фрагменты, но по большей части мы двигались между грудами металлолома.

Когда я нашёл капитана, сначала он просто следовал за мной подобно сервитору, но постепенно снова обретал функциональность. Ему было ещё далеко до взятия командования на себя, но он помнил свою роль достаточно хорошо, чтобы быть центром, вокруг которого должна собираться рота. И когда мы приблизились к кратеру, нас насчитывалось уже несколько дюжин. Солдаты надели противогазы, чтобы легче переносить засорённый воздух. Я же постоянно отхаркивал чёрную мокроту.

— Они захватили корабль, — прохрипел Марсек. В глазах читался абсолютный ужас, выходящий за рамки случившейся катастрофы. Казалось, он пытается сосредоточиться на чём-то конкретном. Но его взгляд дрожал и цеплялся за каждый обгоревший и расчленённый труп, который мы проходили. — Они захватили корабль. Как такое может быть? Мы же видели их флот. Они не могли захватить наш фрегат.

— Они захватывали корабли столетиями, — возразил я.

— Гражданские суда. Я не увидел здесь никаких обломков звездолётов Имперского Флота, а вы?

Такие действительно пока не встречались. Марсек не стал ждать моего ответа.

— Как же они это сделали? Они ведь не могли. Но у них получилось. Как…

Он остановился, как только мы подошли к широкому пруду из остывающего металла. Жар от него обжигал обнажённые участки кожи. Человеческие головы и конечности виднелись над поверхностью, вырисовывая серебристо-серые статуи, застывшие в агонии. Только в этом месте было по меньшей мере пятнадцать мертвецов. Лицо Марсека скривилось. Предо мной находился человек, чьё чувство вины было таким сильным, что оно причиняло ему чуть ли не физическую боль. Он посмотрел на меня, будто желая что-то сказать, но ужас отнял у него дар речи. У меня не было прощения для него, а капитан его не искал. Именно его решение предрешило судьбу любимых им солдат, и он знал это. Я кивнул, показывая, что понял, и мы двинулись дальше.

Вряд ли я осознавал, куда мы идём. Только знал, что нужно попытаться перегруппироваться поближе к тому месту, где мы были рассеяны. Что делать дальше, я не представлял. И где искать врага, не имел ни малейшего понятия.

Верхняя половина хребта исчезла, а на её месте появились две гигантских воронки. Наше прошлое наступление началось с северной части склона, а сейчас мы остановились на краю западного кратера — глубокого, широкого и неестественного. Что-то массивное торчало из чаши. Нечто нетронутое взрывами, которые просто сдули многовековые отложения. Это была вершина пирамиды из чёрного камня с зеленоватым отливом. Облик сооружения представлялся мне сложным, чуждым и совершенно незнакомым. Но прикосновения Хаоса не ощущалось, это я мог сказать точно. Пирамида выглядела слишком правильной, слишком безжизненной и бездушно упорядоченной. В схоле прогениум часть времени будущие комиссары обязательно уделяют изучению врагов Империума, их природы и облика. Но увиденное здесь стало для меня в диковинку. Строение походило на гробницу, причём лишь на её верхушку, поскольку плиты уходили глубже под землю. И если так, то эта гробница была размерами с город.

Чудом выживший Верстен каждые несколько секунд проверял вокс, пока мы собирали все остатки роты, какие могли найти. Набралось немногим больше взвода, в основном рядовые. Также мы потеряли почти всё тяжёлое вооружение, за исключением нескольких драгоценных гранатомётов и огнемётов.

Быть может потому, что мы оказались на возвышенности, а может потому, что воздух начинал очищаться, но Верстен наконец сумел связаться с другим воксирующим. Щепотка хороших новостей встряхнула Марсека от его летаргии. Были и другие выжившие, которых возглавлял Ганосчек, и они достигли края второго кратера.

— Что вы там видите? — спросил Марсек сержанта.

— Тут… капитан, я не знаю, что это такое.

— Всё нормально. У нас тоже самое.

— Какие будут приказы?

— Двигайтесь нам навстречу. Мы будем удерживать позицию пока…

Полоска лазера пронеслась на волосок от головы Марсека. Мы залегли. Один выстрел немедленно перерос во множество. Все они шли с другой стороны кратера, слева от нас. Одновременно с этим Ганосчек закричал в вокс, что его отряд тоже атакован.

— Вниз по склону! — рявкнул капитан в трубку вокса. — Отступаем!

Но как только мы развернулись, чтобы приступить к спуску, этот путь тоже оказался закрыт для нас. С диким рёвом что-то упало из облаков и приземлилось у основания склона, заперев нас в ловушке. Тогда-то мы и разглядели, что это. Прибыл «Громовой ястреб» Космического Десанта.

— Мы спасены! — выдохнул пехотинец рядом со мной. Его звали Рем, и я отметил про себя, что нужно основательно его пропесочить, если мы переживём этот день.

— Совсем нет, — прошипел я. — Погляди на символику.

Воздух до сих пор полнился пылью, но даже за несколько сотен метров эмблема на самолёте угадывалась безошибочно: две косы цвета магмы, перекрещённые на фоне ночи, а между ними кучка горящих черепов. Я не ожидал, что солдат определит, кому принадлежит этот знак, но он хотя бы должен был догадаться, что это вовсе не Ангелы Смерти Императора.

Ксеносы, построившие пирамиду, что выпирала из кратера, оставались для меня загадкой, но о космических десантниках Хаоса, сошедших с трапа «Громового ястреба», я знал прекрасно, поскольку сведения о них составляли обязательную частью моего багажа тёмных тайн. Необходимостью мучить себя владением столь опасной информации меня и моих сокурсников однажды потряс в своём обращении лорд-комиссар Симеон Расп.

— Вы — хранители Гвардии. — сказал он нам. — Бдительность требует знаний. Некоторые знания требует веры, чтобы выстоять. Твёрдо придерживайтесь этих истин.

Я так и сделал.

— Это Грабители Харканора.

Вверх по склону начал подниматься отряд из пяти массивных фигур в иссиня-чёрной броне, пронизанной огненными жилками. Когда неприятели подобрались ближе, мне показалось, что линии эти вовсе не нарисованы, а на самом деле проходят сквозь доспехи и шевелятся.

— Мы не сможем сражаться с ними, — сказал я. — Не таким числом и не под изматывающим огнём.

— Тогда нам нельзя оставаться здесь, — ответил Марсек.

Я ждал, что он отдаст приказ. Но он этого не сделал. Если бы мы остались ещё немного, нам бы пришёл неминуемый конец. Я повернул голову, чтобы посмотреть в кратер. У нас остался всего один путь к отступлению.

— Некоторые из проходов открыты, — заметил я, указывая на пирамиду.

Капитан удивлённо охнул. Он колебался. Я дал ему ещё секунду, думая, что и это может стать ошибкой. И тут он крикнул: «Идём вниз!».

Огонь еретиков усилился, когда мы начали спускаться. Мы пытались отстреливаться, но они, как и до этого, давали по нам залпы из надёжного укрытия, и единственное, что мы видели, это дульные вспышки. Отряд потерял ещё несколько солдат по пути вниз. Не все умерли сразу, но мы не могли задерживаться.

Один из склепов у основания пирамиды был открыт, и мы направились к нему. Когда над нами нависла древняя ночь, воплощённая в камне, мои инстинкты возопили, чтобы я остановился, придумал другой план, нашёл иной путь, но не входил внутрь. Я не послушал. Не было никакого выбора. Я заставил себя бежать ещё быстрее, пока не переступил порог. Если бы я показал неуверенность, мой пример стал бы губителен. Так что я бросился вглубь склепа первым, постоянно подавая голос, чтобы остальные знали, что я жив. Марсек мчался прямо за мной, и, когда я вбежал внутрь, он последовал, выкрикивая что-то неразборчивое, но похожее на приказ роте следовать за ним.

Как только все вошли внутрь, мы остановились, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Царящий внутри мрак отчасти рассеивали зелёные узоры, сияющие на гладком камне, сродни едва горящим люминесцентным полоскам. Мы оказались в коридоре, который уходил вдаль под идеально прямой линией, и увидели достаточно, чтобы двигаться дальше, если потребуется. Марсек расставил у входа часовых, в то время как Верстен и я связались с отрядом Ганосчека. Я должен был предупредить его о десантниках-предателях.

Ганосчек и его люди укрылись в другой пирамиде.

— Мы видели их. Какие будут приказы? — спросил он.

Хороший вопрос. Я подозревал, что Ганосчек уже знал ответ.

— Ожидайте, — сказал я ему и приказал Верстену привести Марсека. Когда капитан прибыл, я обратился к нему.

— Сержант хочет знать, какие действия он должен предпринять. — С этими словами я передал трубку командиру.

Марсек на какое-то время тупо уставился на неё, но в итоге взял её. Тут же раздался крик со стороны входа:

— Приближается враг!

Марсек получил новый толчок, что был ему так необходим, и когда заговорил с Ганосчеком, голос его снова стал чётким.

— Рядом есть враги?

— Да, капитан. Они спускаются по склону.

— Уходите вглубь пирамиды, — приказал Марсек. — Используйте пространство как можно лучше. Мы поступим также. Когда выйдем наружу, мы свяжемся с вами.

Наступила пауза. Первым нарушил молчание Ганосчек:

— Капитан, тут горит освещение. Эти сооружения могут быть не такими уж мёртвыми.

— Они погребены тут тысячи лет. Что бы в них ни было, оно безусловно мертво. У нас больше ни на что нет времени. Исполняйте приказ! Вперёд!

— Принял!

Марсек отдал трубку Верстену. Он выглядел так, словно хотел чего-то от меня. Я кивнул, что, по всей видимости, его удовлетворило, и он повёл нас вперёд по коридору. Разведчиков посылать он не стал, ведь у нас всё равно не было никаких других вариантов. Сейчас мы могли надеяться только на скорость и удачу. И всё же, я чувствовал, что он помчался бы во тьму, даже если бы у нас было время изучить потенциально враждебную территорию. Я задался вопросом — вынес ли он хоть какой-то урок из постигшей нас катастрофы?

Через сто метров коридор разделился влево и вправо, а прямо перед нами оказался крутой спуск. Мы пошли вниз, и через некоторое время наклонная дорожка развернулась на сто восемьдесят градусов и вывела нас в другой широкий коридор, по всей длине которого было много ответвлений.

Мы слышали голоса и гулкий топот множества ног, доносящийся сверху. Еретики вошли в пирамиду.

— Я хочу найти место для засады, — на бегу выпалил Марсек.

То ли наши глаза привыкли к призрачному зелёному полусвету, то ли он становился сильнее, но я заметил, что в помещении множество боковых ходов, и указал на это капитану.

Тот покачал головой и отверг предложение.

— Главный тоннель слишком широк. Как оправятся от неожиданности, они смогут использовать против нас численное превосходство.

Он был прав, но я не стал упоминать, что нам стоить беспокоиться не только о численности врагов. Мне хватило услышать и того, как он снова заговорил, как подобает воину.

Быстро добравшись до конца коридора, мы миновали ещё один спуск на следующий этаж. Мы стремились как можно больше разорвать дистанцию между нами и преследователями, чтобы выиграть хоть немного времени. Мне же, однако, совершенно не хотелось значительно углубляться в постройку ксеносов. Опасность позади нас и без того была достаточно велика, а если бы мы столкнулись впереди с чем похуже, то могли потерять вообще всю роту.

На третьем уровне развилок стало ещё больше. Мы очутились в настоящем лабиринте. Хотя нам нужно было свернуть в боковой проход, существовала опасность заблудиться, как только мы уйдём с основного пути. Эта мысль, должно быть, посетила и Марсека. Он заметно колебался, взвешивая варианты. У нас оставалось мало времени, а я по-прежнему слышал, как за нами гонятся еретики. Наша фора увеличилась, самое большее — на несколько секунд. Хуже того, я уже мог различить среди общего топота преследователей тяжёлую поступь чего-то очень большого. Космодесантники-предатели тоже проникли в пирамиду.

— С вашего позволения, капитан, — вмешалась рядовая Ломмель, и едва Марсек кивнул, она тут же побежала вперёд, ныряя в один коридор, затем в другой. В третьем, похоже, она нашла, что хотела.

— Здесь, — сообщила она. — Мы должны устроить засаду здесь.

— Почему здесь? — спросил Марсек, но тем не менее сразу отправил остатки роты вперёд.

— Здесь очень тесно, и есть хороший путь отхода. На Армагеддоне я состояла в банде в подулье Тартара, сэр.

Следы непростого прошлого виднелись на ней отчётливо. Лицо было исполосовано шрамами, словно треснутое стекло. Впервые увидев её, я решил, что это следы боевых ранений. Как теперь выяснилось, я сильно ошибался. Чтобы выжить в Тартаре, ей пришлось специально изрезать себе лицо, как предупреждение врагам о том, насколько далеко она готова зайти.

— Тут почти как в подулье, — сказала она. — Только почище.

— Хорошо, Ломмель. Поделись-ка с нами своим опытом.

Девушка завела нас на несколько витков глубже. В пустых коридорах царила могильная тишина. Они казались «мёртвыми», если не считать зловещего света. Зачем он здесь, для кого? Пирамида напоминала гробницу — пусть пока мы и не увидели ничего, что подтверждало бы такую догадку — но какая нужда освещать пристанище усопших?

Пока Ломмель вела нас по лабиринту, я в уме составлял карту, отмечая каждый поворот. Через какое-то время наш отряд оказался в точке, где от узкого тоннеля, по которому мы шли, на расстоянии десяти метров друг от друга отходили два ещё более узких коридора. Они, в свою очередь, с разных сторон тянулись в помещения, по которым можно было вернуться в главный зал. Мы нашли идеальное место для создания огневого мешка и последующего беспрепятственного отступления.

— Тартар хорошо вас подготовил, — прошептал я ей, пока мы ждали врага.

— В своё время я так не считала.

— Мы редко считаем иначе.

Чтобы показать врагам, в каком ответвлении нас искать, мы немного пошумели, а Марсек специально отправил нескольких солдат создать иллюзию, что мы всё ещё убегаем по «широкому» проходу. Изменники проглотили наживку, и, бурно радуясь предстоящей забаве, бросились в нашу ловушку.

Впервые я смог их разглядеть. При тусклом зелёном свечении нельзя было разглядеть много деталей, но передо мной предстали деградировавшие существа в лохмотьях, без сомнения, снятых с разных жертв за долгие годы. Их порча пестрела сотнями оттенков, но всё же имелось кое-что общее. Лица всех этих подонков были татуированы или шрамированы. Несмотря на то, что узоры сильно различались, и их трудно было разобрать, все они представляли собой клеймо Хаоса и до глубины души вызывали отвращение.

Культисты рвались вперёд без какой-либо дисциплины или осторожности, что казалось безумием вдвойне, ведь опасность могла исходить не только от нас, но и от самой пирамиды, чуждой им не менее, чем нам. Я презрительно разглядывал еретиков, пока они не попали в сектор обстрела, и перед тем, как мы открыли огонь, я увидел одного из Грабителей Харканора, показавшегося из темноты. Источаемый им свет ужасал. Узоры на его доспехах, озадачившие меня ранее, стало возможно разглядеть в подробностях. Колдовской жар бороздил в керамите трещины, словно броня была сделана из яичной скорлупы. Зловещее пламя вырывалось изнутри, а затем щели сходились, и появлялись новые. Грабитель словно был слеплен из остывающей лавы. Невозможно было поверить, что такой монстр когда-то был человеком.

Существовал лишь небольшой шанс, что наша засада повергнет его. Однако нам ничего не оставалось, кроме как попытаться. Выдавать себя, расправившись с несколькими его последователями, было бессмысленно, если бы он всё равно до нас добрался, поэтому я молился, чтобы Марсек, притаившийся в тени напротив меня, осознал эту истину и выждал.

Он не подвёл. Авангард культистов свободно прошёл через зону поражения. Грабитель приближался. Марсек подождал несколько секунд, позволив ещё десятку предателей пробежать мимо, и когда космодесантник-предатель оказался в центре засады, капитан подал сигнал, выстрелив из лазпистолета.

Мы разом открыли стрельбу. Фланговый огонь заполнил пространство коридора. Поток лазерных линий был настолько ярким, что в гробнице стало светло как днём. Пойманные в паутину энергетических лучей еретики мгновенно свалились на пол. Огонь был настолько сосредоточенный, что у них не было ни шанса ответить. Авангард вернулся назад, пытаясь пойти в контратаку, но пока он оставался вне наших углов обстрела, сами они не видели наших позиций в боковых проходах. Ситуация, с которой мы столкнулись снаружи, обернулась против них. Теперь мы сидели в укрытии, разрывая врагов на части.

Грабитель стоял посреди шквала огня, проявляя беспокойства не больше, чем если бы это был дождь. Он поднял огнемёт и выпустил струю горящего прометия в ближайший проход. Крики заполнили коридоры. Фланг нашей засады был уничтожен.

Ломмель метко выстрелила по огнемёту Грабителя, когда тот направил оружие в соседний от нас коридор. Прогремел взрыв, и космодесантника Хаоса залило жидким пламенем. Он отшатнулся, пытаясь смахнуть с себя прометий, и из решётки шлема раздался нечеловеческий рык. Казалось, это больше злит его, нежели вредит, однако с головой, объятой пламенем, он ничего не видел.

Из прохода на другой стороне коридора рядовой Ром выстрелил из гранатомёта, и осколочный снаряд поразил предателя в грудь. Взрыв погасил пламя, но потряс монстра с головы до пят. Он взревел от ярости и боли, сорвал с бедра болт-пистолет и выпустил по широкой дуге очередь пуль, не заботясь о точности, так как любая из попавших по нашим позициям убила бы солдат в переднем ряду.

В месте разрыва гранаты броня Грабителя представляла собой расплавленную массу. Вместо трещин была одна большая брешь, пылающая неестественным огнём. Керамит медленно сходился. Я выскочил из прохода и перекатился вперёд, держась как можно ниже под летящими болт-снарядами. Я вышел из переката прямо у ног Грабителя и, нацелив болт-пистолет на вздымающуюся горящую грудь десантника, выстрелил в упор. Энергии Материума и варпа столкнулись. Взрыв сбил меня с ног. Грабитель по-прежнему стоял, но в его туловище зияла огромная дыра. Грудная клетка была вырвана и сожжена. Там, где должны были быть лёгкие и сердца, было пусто. Огонь погас. Руки монстра повисли плетьми, и он опрокинулся на спину.

Культисты дрогнули, и мы перевели огонь на них. Они думали зажать нас между собой и их сверхчеловеческим господином, но сами оказались прижатыми в узком коридоре. И мы вырезали их. Пригнувшись, я вернулся в укрытие и присоединился к стрельбе. Я ликовал. Мы все ликовали. Засада сработала лучше, чем мы могли мечтать.

Когда последний еретик подох, я оглянулся, и у меня упало сердце. Противник всё-таки попался предусмотрительный. Другая группа, ещё больше прежней, приближалась с другой стороны, и с ней тоже шагал Грабитель.

Нас насчитывалось меньше, мы потеряли элемент неожиданности, и наше укрытие было бесполезно против его силового доспеха и огнемёта. Если бы мы приняли бой, то, несомненно, погибли.

— Уходим! — закричал Марсек.

Мы помчались в боковые проходы, следуя заранее проложенным Ломмель маршрутом. Нашим единственным преимуществом оставалась скорость. Мы знали, куда идём, и потому понеслись на всех порах, снова разрывая дистанцию между нами и врагом. Когда я на бегу огибал углы, в глазах рябило от сияющих узоров. Даже в таком темпе было легко следовать по их линиям на чёрной стене. Я свернул в более широкий коридор и по нему попал обратно в главный зал. Наша часть роты воссоединилась. Марсек посмотрел назад, откуда раздавались звуки погони, и мы отправились вглубь пирамиды.

Мы спустились ещё на три уровня. Еретики были близко, и времени устраивать новую засаду уже не было. Очередной представший нам этаж показался куда зловещее остальных. Как и предыдущие, он расходился лабиринтом коридоров, но центр представлял собой массивный блок. Угловатые узоры на стенах казались сложнее ранее виденных нами и испускали яркий мертвенный свет. Главный коридор расширялся перед монолитом и превращался в ряд параллельных туннелей, уходящих под него. Добравшись до них, мы остановились. Склон оказался крутым, почти отвесным. В глубине плыл зелёный туман.

И там что-то шевелилось. Мы услышали, как смещается нечто тяжёлое, а после до нас донеслось эхо чьих-то шагов. Свет из туннеля замерцал, как будто кто-то двигался между нами и его источником. Были и другие шумы, пугающе похожие на голоса. Слов было не различить, но эти голоса точно не могли принадлежать живым. И всё-таки там внизу кто-то или что-то ходило и разговаривало. Что бы ни воздвигло эту пирамиду, оно её не покинуло.

Мы простояли на краю спуска не дольше пары секунд, но этого нам хватило, чтобы увидеть и услышать всё необходимое. Марсек бросил на меня взгляд. Да, мы снова оказались в ловушке, но у нас оставался ещё один вариант. Этого могло быть достаточно.

— Прячемся, — сказал я.

Марсек кивнул. Он поднял руку и покрутил указательным пальцем вверх, тем самым отдав приказ рассеяться. Рядом во все стороны расходилось множество коридоров, и мы заняли их, укрывшись в тенях и боясь шелохнуться в тихом ожидании наших преследователей.

Кости были брошены. На кону стояла судьба шестой роты.

Стальной Легион — подразделение гордое. И на то у него есть все основания. Они имелись и тогда, хотя момент наивысшей славы полка (и моей в том числе) и самой болезненной жертвы (на которую придётся пойти и мне тоже) наступит лишь столетие спустя. Но те злополучные минуты ни один солдат шестой роты не станет называть славными — притаившись в темноте, все мы надеялись, что враг пройдёт мимо. Разумеется, поступать так претило моему достоинству, но Стальной Легион не добился бы своих побед, бросаясь в бой бездумно и слепо. У нас был шанс на победу, и, чтобы им воспользоваться, требовалось на время забыть о гордости. Для этого тоже нужно обладать мужеством.

Мы ждали. Высунувшись из туннеля, насколько мне позволяла смелость, я наблюдал, как прибывают культисты. Даже с нанесённым нами уроном их по-прежнему было в три раза больше, да ещё и Грабитель возвышался среди них. Когда еретики достигли спуска в туннели, Грабитель задержался на мгновение, чтобы оглядеться, а затем повёл их в центральный тоннель. Я слушал их боевые кличи, пока они спускались. Через минуту улюлюканье сменилось воплями.

Сначала это были просто испуганные голоса. Но затем раздался треск, как от электрического разряда, и до меня донеслись крики агонии. Грабитель взревел. Началась пальба. Звуки разряжаемой энергии стали громче, зелёное мерцание переросло в хлёсткие, стробирующие импульсы света. Вскоре крики культистов умолкли, будто звук просто выключили. В рычании Грабителя улавливались шок и боль. Потом умолк и он.

Когда Марсек выступил из тени, я первый присоединился к нему. Стоя на краю, мы смотрели в туннели. Непонятное шевеление продолжалось, а странные чужеродные звуки не утихали. Тем не менее загадочные пришельцы пока не поднимались.

— Что же там, внизу? — прошептал Марсек.

— Что-то, с чем нам не справиться, капитан. Но позже мы можем доложить об этом.

— Согласен.

Двигаясь тихо и используя только жесты, Марсек просигналил наш отход. Мы хранили молчание в течение первых двух уровней. Когда стало ясно, что обитатели пирамиды не преследовали нас, и что последние враги спустились к своей смерти, Верстен вернулся к работе с воксом, пытаясь собрать рассеянные части шестой роты.

Марсек приказал ему идти с нами впереди.

— Есть что-нибудь? — спросил он.

— От сержанта Ганосчека пока нет ответа, сэр. Зато я получил передачу от сержанта Бренкен с «Кастеляна Беласко». Она и несколько бойцов освободились и сражаются. По её словам выходит, что врагов немного. Десантники-предатели, захватившие фрегат, ушли и оставили лишь маленькую группу культистов. Они, конечно, вооружены, но…

— …выбить их не займёт много времени, — закончил я.

— Да, так она считает, комиссар.

Я бросил на Марсека многозначительный взгляд. Наши «Валькирии», оставленные на некотором расстоянии от хребта, должны были уцелеть. Хотя нас осталось не больше двух отделений, мы сможем отбить свой корабль.

— Хорошо, — подытожил Марсек. — Мы свяжемся с сержантом Ганосчеком. Когда рота соберётся вместе, очистим палубы фрегата от отбросов.

Я нахмурился. Капитан полагал, что группа Ганосчека по-прежнему жива. Два Грабителя преследовали нас. Не считая маловероятной возможности, что кто-то остался сторожить вход в пирамиду, это означало, что оставшиеся трое преследовали Ганосчека и его бойцов. Это была серьёзная угроза. Марсек основывал стратегию на предположении, никаких доказательств которому не было. С горечью я решил ничего не говорить, пока мы не выберемся на поверхность.

Когда мы выкарабкивались из кратера, Верстену удалось всего на несколько секунд связаться с Ганосчеком. На его группу крепко насели и загоняли вглубь пирамиды. Не было и речи о том, чтобы устроить засаду. Еретики и Грабители наступали им на пятки, и оторваться от них не получалось.

— Отправь сообщение, что подмога уже идёт, — распорядился Марсек.

— Отставить, боец, — приказал я Верстену и повернулся к Марсеку. — Капитан, на пару слов.

Я ожидал, что он будет в ярости от моего вмешательства. Вместо этого, казалось, он готов к разговору, как будто ему было важно донести до меня свою точку зрения. Мы оставили солдат у края кратера и немного прошли вниз по склону, чтобы встать за округлой грудой застывшего шлака.

— Мы не сможем их спасти, — сказал я правду.

— Мы должны попытаться.

— Нет. Долг обязывает нас не делать этого. Вы и без меня прекрасно знаете, что такая попытка будет обречена. И тогда мы оставим фрегат Имперского Флота в руках врага. Это непростительный провал.

— Я уже подвёл своих солдат сегодня! — вспылил Марсек. — И больше не собираюсь повторять подобную ошибку.

— Вы снова их подведёте, если продолжите следовать этим курсом. Они все погибнут.

— Я должен попытаться.

Я пристально посмотрел на него, но Марсек ни разу не моргнул. Он полностью сознавал, что говорит, и представлял, какие наступят последствия. Именно его эго привело к нынешнему стечению обстоятельств. Он уже и сам это понял и потому искал искупления. Но мы не могли позволить себе такую роскошь, нам была нужна только победа. Передо мной стоял хороший человек, но Империум требовал большего. Он должен был стать хорошим офицером. Вместо этого он погубил себя. В критический момент он доказал, что не способен принимать по-настоящему тяжёлые решения. Он сбросил ответственность на меня.

— Я не могу позволить вам поставить задание под угрозу.

— Нет, — тихо ответил он. — Нет, не можете. Но вы не сможете и заставить меня отказаться от моих солдат.

Я вытащил пистолет из кобуры.

Марсек одарил меня грустной улыбкой и опустился на колени.

— Делайте, что необходимо, комиссар Яррик.

— Зачем вы вынуждаете меня?

— Или остановите меня, или позвольте сделать то, что я должен.

Когда я приставил дуло пистолета к его лбу, капитан закрыл глаза. Он выглядел умиротворённым. Моё же лицо исказила гримаса.

Я знал, что поступаю правильно. Мне приходилось прибегать к столь крайней мере по отношению офицерам куда чаще бы хотелось, и всякий раз это была трагедия, неизбежная, но совершенно ненужная. Но ни до, ни после я никогда не сталкивался с солдатом, который бы принял моё решение с таким смирением. Надеюсь, больше и не придётся.

Вынести приговор тяжело, исполнить — ещё тяжелее. Про себя я проклял Марсека за то, что всю свою жизнь буду вспоминать этот момент. Я до сих пор его проклинаю. Тогда он поступил с нами нечестно. Он искал мученическую кончину в качестве искупления за свои неудачи. Капитан ушёл от принятия трудного выбора и заставил меня решать за него. Теперь это был мой трудный выбор и ещё более трудное его принятие.

Быть по сему.

Я нажал на спусковой крючок.

Когда я вернулся к роте, меня встретила гробовая тишина.

— Возвращаемся к месту высадки, — сказал я. — Мы отобьём «Кастеляна Беласко».

Я никогда не обращал внимания на взгляды, наполненные отвращением или враждебностью. Они не прибавили тяжести к бремени, что я несу сейчас, или грузу, который я взвалю на плечи в будущем.

— Свяжись с Ганосчеком, — сказал я Верстену. — Не прекращай попыток, пока не получится.

Мы достигли основания склона, когда Верстен передал мне трубку. Было трудно разобрать, что говорил Ганосчек. Его слова прерывались шипением, похожим на помехи, но я знал, что это звуки выстрелов. Он просил о помощи.

— Сержант, — прокричал я. — Это Яррик. Мы не можем вам помочь. Корабль захвачен. Он — ключ к победе. Вы понимаете?

Взрывы и крики из трубки усилились.

— Да.

— Есть ли возможность обойти противника?

— Нет. Я уже потерял половину людей. Враг гонит нас вниз по туннелю. Комиссар, там что-то движется.

На мгновение я закрыл глаза, ненавидя себя за то, что собирался сказать.

— Сержант, спускайтесь глубже. Идите прямо на это движение.

Ещё одна пауза. Думаю, её вызвало не только сражение.

— Комиссар?

— То, что там внизу, убьёт противника. Шестая рота выйдет победителем. Вы понимаете?

На этот раз паузы не было.

— Понимаю.

— Империум благодарит вас, сержант Ганосчек.

— Это всего лишь наш долг, сэр.

Он стал бы прекрасным офицером.

— Я останусь на связи, — сказал я ему, — до конца.

— Спасибо.

После переговоров не было. Он оставил канал открытым, и я слышал, как они погибали. Я сдержал обещание, и до сих пор ношу в себе то, чему стал свидетелем.

Я слушал, когда мы добрались до места высадки, и погрузились в «Валькирии». Ганосчек и остатки Шестой под его командованием сражались достойно, заманивая противника к неожиданной для него угрозе. Бой ещё продолжался, когда мы достигли фрегата, и гнилая неуправляемая чернь, что оккупировала мостик, столкнулась с гневом Стального Легиона.

Я почти не обратил внимания на победу, одержанную на корабле. Всё моё внимание было приковано к страшному триумфу в пирамиде на Айоносе. Я слышал, как смертельно испуганный, но по-прежнему сражающийся Ганосчек кричал: «Пресвятой Трон, что это такое?»

Ответа он не дождался. Никто из нас не знал ответа в течение многих лет. Годы блаженного неведения…

Но в тот день я всё ещё терзал себя тем же вопросом. Я заставлял себя познать цену собственного решения и вслушивался в передачу, даже когда звуки битвы утихли. Вслушивался почти целый час после этого. Вслушивался, когда «Кастелян Беласко» готовился покинуть систему.

Я вслушивался в глухие, шипящие отголоски трудного выбора.

Дэвид Эннендейл Жертвенность

Лазерный огонь вели из медицинского центра.

— Я думала, мы их всех прикончили, — сказала сержант Бренкен, с которой мы возглавляли бегущий по коридорам отряд.

— И я тоже так думал, — ответил я Артуре. Мы отбили фрегат «Кастелян Белласко» у еретиков. Оставшиеся в живых из шестой роты 252-го полка Армагеддонского Стального Легиона заслужили эту победу. Они прошли через многое. Их жестоко изранили события на Айоносе — осталась лишь горстка бойцов во главе с молодым комиссаром по имени Яррик. Я не радовался своему временному лидерству, как не радовался ничему из того, что произошло на поверхности той луны.

Но это хотя бы не был Мистраль.

Рота не просто убила культистов на борту «Беласко». Стальные Легионеры расстреливали их до тех пор, пока тела не превратились в одну массу. Они стерли малейшие признаки того, что эти останки когда-то были людьми. Фрегат покинул систему, испив крови своих осквернителей.

И вдруг новые звуки стрельбы. Скопление врагов, которых мы пропустили. Нашу до горечи маленькую победу вырвали прямо у нас из рук.

Огонь прекратился прежде, чем мы достигли медцентра. Кровавый след вел из открытых дверей, но я вбежал внутрь, чтобы увидеть худшее.

Кругом тела. Солдаты, убитые в своих кроватях. Некоторых застрелили, но большинство зарезали хирургическими инструментами. Пол и палуба были залиты кровью. Я замер, скованный приступом гнева: яростью, направленной на еретиков, и разъедающим чувством стыда за то, что я вернул этих людей с Айоноса живыми только для того, чтобы их убили здесь. Я услышал, как вздох стоявшей рядом Бренкен перерос в рык. Она была на борту, когда корабль захватили, и просто творила чудеса, чтобы освободить себя и товарищей по оружию. Здесь мы оба увидели усмешку над нашими усилиями.

Я огляделся, считая мертвецов.

— Тел недостаточно, — сказал я. — Они взяли заложников.

Мы вышли из медицинского центра и пошли по следу. Путь был ясен. Культисты с тем же успехом могли оставить указатели, которые вели нас прямо на нижние уровни корабля. Мы были в лестничном колодце, когда я понял, куда именно мы направляемся.

И Бренкен тоже. Как только мы спустились по лестнице на вторую снизу палубу, сержант сказала: «Они пошли в часовню».

Я взглянул на Артуру, понимая, что она не могла знать глубинного смысла происходящего. Никто из солдат не мог. Но она прошла уже через много сражений, чтобы иметь смутное представление. Её домом были экваториальные джунгли Армагеддона и даже тогда, за много десятилетий до прибытия Газкула Тракки, само взросление на этой планете было сродни будням ветерана на большинстве других миров. Бренкен выглядела намного старше своих лет, как и большинство ее товарищей.

У первого перекрестка я шагнул через дверь в переборке и повернул голову налево, к часовне. Двери были плотно закрыты. Они приглушали звуки криков и ритуальные песнопения, но было слышно, что некоторые напевы исходят не из человеческих ртов.

Вспомнив, где именно на корабле мы находимся, я ухватился за возникший передо мной отчаянный план. К счастью, мы ещё не совершили прыжок в варп.

— Они здесь не останутся, — сказал я, обернувшись к Бренкен и солдатам. — Когда двери часовни откроются, я войду первым. Прикрывайте меня огнем из-за угла, но не подходите ближе. Всё ясно?

Бойцам отделения было не по себе. Бренкен ответила:

— Вас поняла, комиссар.

На самом деле она не поняла, но чувствовала, что у меня есть причины для такого приказа.

— Спасибо, — сказал я с благодарностью и подошел к Ладенгасту, жилистому солдату, у которого был врожденный талант к разрушению. — Дай мне мелтабомбу.

— Почему вы идете в одиночку? — тихо спросила Бренкен, когда я направился обратно к развилке.

— Потому что я должен.

Сохранение боевого духа и дисциплины имело гораздо большее значение, чем казнь трясущихся солдатиков. Сейчас мой долг состоял в том, чтобы защитить остаток роты от вреда, который был более духовным, чем физическим.

— Погрузочный отсек прямо под нами, — сказал я. — Когда я войду, опечатайте зону и откройте двери ангара.

— Разгерметизировать отсеки?

— Да.

Я подошел к углу. Бренкен связалась по воксу с мостиком, готовясь к выполнению моих приказов. Затем сержант и её отделение последовали за мной, словно детали боевой машины в светло-горчичных шинелях, настолько готовые к битве, словно и не сражались без перерыва больше двадцати четырех часов.

Я услышал, как открылись двери. Лазразряды пронеслись по залу. Культисты были умны: они поджидали нас. Я взмолился Императору, чтобы мой план оказался для них неожиданностью.

Завернув за угол, я пригнулся и открыл беспокоящий огонь из болт-пистолета. Над моим плечом пролетели ответные лазлучи отделения. Культисты, одетые в разномастные мундиры, украденные и оскверненные, отступили. Я воспользовался шансом.

— Назад! — закричал я и влетел в часовню.

Тут же бросился навзничь, укрывшись за ближайшей скамьей, и снес выстрелом голову еретику в конце ряда. Остальные были вне досягаемости. Они не атаковали, а продолжали петь. И здесь присутствовало ещё что-то. Я слышал какие-то пульсирующие ритмы, подобные реву пламени и шепоту множества ртов, раздавшиеся не только в моих ушах, но и в разуме. Они хотели, чтобы я произнес имя.

Положившись на добытую нелегким трудом силу и веру длиною в жизнь, я отказал голосам. Схватив мелтабомбу, я высунулся из-за скамьи и швырнул взрывчатку к центру часовни, пытаясь не смотреть на то, что было там. Но всё же образы ритуальных уродств опалили мой взор. Хуже всего была текучая колонна из плоти, и пламени, и множества ртов. Я немедленно укрылся снова, но вид этого создания, приближающегося ко мне, остался шрамом на моей душе.

Бомба детонировала, и часовня вспыхнула очищающим светом солнца. Я услышал крики культистов; нечеловеческий хор продолжал говорить со мной, но я и не ожидал ранить подобное существо. Моей целью была палуба. Я крепко схватился за скамью.

Центр часовни обвалился в разгрузочный отсек, где сейчас царил вакуум. Атмосфера с воем унеслась из часовни и прилегающих коридоров. Голоса зазвучали разъяренно, и я понял, что демона засосало в дыру.

Из носа и ушей у меня струилась кровь, я хватал ртом остатки воздуха. Вцепившись в наклонную палубу, я потащился вперед. Ветер хлестал меня по глазам, обжигая их и заставляя слезиться, но я боялся худшего спокойствия, которое настанет позже. Добрался до двери и выполз наружу, цепляясь за переборку, затем встал на ноги и ударил по кнопке в стене. Дверь часовни закрылась, оборвав крики вихря.

Я повалился на палубу, тяжело дыша в разреженном воздухе. Внутри часовни теперь царила тишина. Темных голосов тоже не было слышно. Но имя, которое меня заставляли произнести, отдавалось гулким эхом. Я слишком хорошо это знал. Битва была окончена, но некоторым жертвам не было конца.

«Да будет так, — подумал я. — Я способен на большую жертву»

И, в назначенный срок, так и случилось.

Дэвид Эннендейл Чума Святых

Раньше я верил, что в командовании присутствует некая романтика. Тогда я был молод. Большинство моих иллюзий сгорели дотла, но всё ещё оставались несколько личностей, которые, казалось, воплощают идеал, словно командование было чем-то, что может принять человеческую форму. Я не стремился к нему. Командование было ролью, раз за разом обрушивавшейся на меня, но одна из моих иллюзий молодости состояла в том, что я верил — эта роль всегда будет временной. Я был комиссаром, политическим офицером. Следил за боевым духом. Я не возглавлял кампании и не вёл полки. Если бы я сместил недостойного командира и занял его место, то с удовольствием передал бы бразды правления более достойному преемнику отстраненного офицера. Сейчас задаюсь вопросом: верил ли я на каком-то подсознательном уровне, что являюсь стражем священной, божественной сущности, оберегающим её от грешных рук?

Верил ли я, что командование необходимо каким-то образом передать под патронаж каких-нибудь «святых воителей»? Надеюсь, что нет. Я не преклонюсь ни перед кем в силе моей веры в Бога-Императора. Но я со скорбью осознаю слабость сосудов, осуществляющих его волю. Мой выбор — верить, что даже в годы моей ранней службы в качестве комиссара, я мог провести эту черту.

— Комиссар Яррик, — обратилась ко мне Артура Бренкен, как только мы приблизились к руководству Молосса, — как вам кажется, эти люди рады нас видеть?

— Нет, не похоже.

Мы шли через посадочную платформу, занимавшей пик одного из верхних шпилей Улья Пирр. Позади находился лихтер[1], спустивший нас с фрегата «Кастелян Беласко». Бренкен была капитаном шестой роты 252-го полка Армагеддонского Стального Легиона[2]. «Беласко» ждал на низкой орбите, готовый выгрузить всю роту целиком. На текущий момент, десантная группа состояла из нас двоих и горстки сержантов. До недавних событий Бренкен сама была в том же звании, поэтому всё ещё вела себя как одна из них. Капитан пока что не привыкла к новой униформе. Её коротко остриженные волосы и аугментическая нижняя челюсть выдавали в ней боевого ветерана, чувствующего себя в окопе словно дома, а в офицерских помещениях — вырванной из привычного места обитания. Но Бренкен помнила о своих обязанностях и хорошо с ними справлялась. Она сменила недостойного капитана: отвоевав захваченное судно, когда её прежний командир не смог выполнить свои обязанности, Артура Бренкен доказала, что заслуживает повышения. Важно отметить, что женщина также дала понять всей шестой роте, чего стоит на самом деле. Предыдущий капитан был слаб, но при этом пользовался популярностью.

Это было её первое боевое задание в качестве капитана, в то время, перед Второй войной за Армагеддон, когда силы Стального Легиона ещё сражались на полях битв по всему Империуму. Её рота и корабль, пострадавшие от событий, поднявших Артуру по карьерной лестнице, восстанавливали силы. Если исход миссии будет успешным, это укрепит боевой дух. В справедливой вселенной мы нанесли бы врагу на Молоссе решающий удар и оставили бы планету обновленной, целеустремленной и уверенной в себе. В справедливой вселенной.

— Нам будет непросто, да, комиссар? — пробормотала Бренкен.

— «Просто» никогда не бывает.

Тогда я тоже ещё только учился, но Мистраль выжег эту истину клеймом на моей душе.

Мы находились в нескольких тысячах метров над поверхностью планеты. Ветер на этих высотах был подобен иссушающему дыханию доменной печи. Он уносил прочь наши слова. Мы едва слышали друг друга, поэтому не боялись, что нас могут подслушать встречающие, хотя они и были всего в нескольких шагах. Группу возглавлял лорд-губернатор Хартвиг. За время путешествия сюда я проанализировал этого человека и мир, которым он управлял. Примечательного нашлось немного. Хартвиг оказался одним из тех аристократов, которые, несмотря на богатые одеяния, больше походили на чиновников. Молосс уплачивал десятину вовремя и был совершенно неприметным миром. Раньше он никогда не привлекал к себе никакого внимания. Планета — грубая опаленная скала — находилась настолько близко к звезде, что была практически непригодна для жизни. Улей Пирр, единственный густонаселенный центр этого мира, возник вокруг огромного перерабатывающего комплекса, помимо которого здесь фактически и не было важных объектов. Мир обладал богатыми минеральными ресурсами, в частности — огромными запасами прометия[3]. Производственный выход перерабатывающего предприятия был неимоверных размеров. Внезапное падение экспорта стало, как минимум, настолько же важной причиной нашего появления здесь, как и призыв о помощи, который передал оборонительный комплекс системы.

Если по выражению лица Хартвига и можно было что-то понять, так то, что вызов отправил не он; это насторожило меня еще до того, как губернатор начал говорить. У него был хмурый вид, а губы плотно сжимались, словно он ждал крупных неприятностей. На мягком, обветренном лице виднелся нездоровый румянец. Внешность Хартвига выдавала в нем человека, познавшего тяжелый труд и использовавшего все возможные средства, чтобы достичь поста, где можно наслаждаться роскошью сидячего образа жизни. Губернатор этим и занимался, так яростно, словно мстил прошлому. Его официальное облачение было пышным, но вульгарным. Молосс не был планетой мастеров. Мне подумалось, что Хартвиг настолько же несдержан в удовольствиях, насколько примитивны они сами.

Его сопровождали пять человек, и, лучше рассмотрев их, я забеспокоился. Они были разного возраста, телосложения и степени аугментации, а двигались так, будто не понаслышке знали о сражениях, но моё внимание привлекло другое. Их взгляды, пожалуй. Эти люди смотрели на Бренкен, на сержантов, на меня, на всё вокруг с превосходством, вызванным чувством собственной абсолютной святости.

Хотя их благочестие и стало очевидным ещё до того, как они открыли рты, представителей Экклезиархии среди них не было. Встречающие носили свободную темную одежду: блузы, штаны, сапоги и длинные пальто, под отворотами которых я сумел разглядеть кобуры. На одежде не было никаких знаков различия, лент или церемониальных кушаков, но я догадался, что это своеобразная униформа. Трое мужчин и две женщины носили серебряные цепочки у себя на шее, но подвески были скрыты под блузами. Вокруг них парили сервочерепа, выстроившиеся кольцом.

Инквизиция, подумал я. Но не мог догадаться, какой ордос.

Бренкен и Хартвиг обменялись приветствиями, затем капитан представила наш отряд. Губернатор был более сдержан, говоря о своих сопровождающих, и сообщил нам только имена, не упоминая звания и причины присутствия этих личностей. Явным лидером группы был Асконас. Один из мужчин, Бранд, очень походил на женщину по имени Шенк, и я решил, что они брат и сестра. У обоих был одинаковый выступающий лоб, и брови были загнуты вниз, словно они постоянно хмурились. Другую женщину звали Эрар, а мужчину — Майнхардт. Они также могли быть родственниками. Как и остальные, они брились наголо. Хотя цвет кожи Эрар был темнее, чем у Майнхардта, но выражение самодовольного благочестия создавало впечатление, что передо мной двойники.

Инквизиция, никаких сомнений.

— Мы благодарны за помощь, — начал Хартвиг, и тут же стало ясно, что никому он не благодарен. — Но мы не уверены, что нынешняя ситуация дает основания для вторжения таких масштабов.

Его тон был холоден, но глаза немного бегали. Собственная ложь вызывала у Хартвига противоречивые мысли.

— Запрос о помощи был официальным, — ответила ему Бренкен.

— Но он исходил не от меня.

— При всем уважении, губернатор, решение о развертывании принимается по ситуации, независимо от вас. Суть кризиса достаточно ясна: нижние уровни вашего улья охвачены полномасштабным мятежом.

— У нас есть гражданское ополчение…

— Которое, судя по отчетам, разгромлено.

Любому капитану потребовалась бы непробиваемая уверенность, чтобы возразить губернатору, не говоря уже о том, чтобы прервать его. Бренкен демонстрировала полнейшее безразличие к политике. Не самая разумная стратегия в плане будущих карьерных перспектив, и за это я отдавал Артуре должное. Она слишком долго просидела в слишком многих окопах, чтобы волноваться о чем-то «будущем».

— Мы предварительно осмотрели периметр улья на подлете, — продолжила Бренкен. — Губернатор, с нижних уровней так и валит дым. С первого взгляда понятно, что ситуация не улучшается, а ухудшается.

Хартвиг раскрыл было рот, но тут заговорил Асконас, стоявший справа от него.

— Упрямствуя в своей гордости, ничего не добьешься, губернатор, — сказал он. — Мы должны быть признательны за помощь, которая пришла к нам в час нужды. Здесь мы видим руку самого Императора.

Несмотря на примирительный характер его слов, в сухости тона я услышал гнев — более сильное чувство, чем отсутствие расположения, продемонстрированное Хартвигом. И все же, когда Асконас говорил об Императоре, в его глазах блестела вера, и гнев был сдержанным, словно нас ниспослали ему в качестве духовного испытания.

Он был высоким мужчиной, и по виду тонкого лица создавалось впечатление, что когда-то, в далеком прошлом, отличался худобой. Теперь тело Асконаса было массивным, и я не знал, какая его часть осталась биологической. Все бионические улучшения были спрятаны под одеждой и перчатками, но, когда он сгибал руки, ткань рукавов обтягивала неровности, выдавая наличие экзоскелета. Двигался Асконас легко и обладал уверенностью человека, который умеет сражаться и не сомневается, что способен буквально сокрушить любого, кто встанет у него на пути. Хотя он, должно быть, проходил обширные омолаживающие процедуры, по выступающим скулам и впалым глазницам становилось ясно, что Асконас чуть ли не с рождения выглядел зрелым мужчиной.

— Разумеется, — сказал Хартвиг. — Разумеется. Мы действительно очень признательны.

Новая легкая дрожь вокруг глаз: он продолжал лгать. По крайней мере, было ясно, что его роль здесь номинальна. Хоть и не напрямую, но мы будем иметь дело с Асконасом. Что я действительно хотел знать — какие интересы возникли у Инквизиции на таком обыденном мире, как Молосс?

Хартвиг проводил нас от посадочной площадки прямо к правительственной резиденции в самом верхнем из шпилей. Я глаз не спускал с сервочерепов, ждал, пока инквизиторы не зайдут в башню, прихватив своих автоматических писцов, и только затем заговорил с Бренкен.

— Мы должны узнать, кто нас вызвал.

Она поняла.

— Я немедленно начну развертывание наших сил.

— Спасибо, капитан.

Внезапный наплыв солдат изменил бы порядок вещей в Пирре. Я надеялся, что возникшее замешательство позволит мне начать расследование незаметно для Асконаса и его подручных.

Бренкен хорошо справилась. Пары фраз для Рибауера, командующего «Кастелляном Беласко», оказалось достаточно, чтобы начать операцию. Хартвиг едва успел ввести нас в курс дела, как небо над Пирром потемнело от транспортников военного флота. Взлетные площадки шпилей улья превратились в мозаику посадочных зон. Сотни бойцов хлынули через коридоры башен.

Порядок Хартвига был подорван. Его и так уже расшатало противостояние на нижних уровнях улья. Отсутствовала любая связь с подульем[4], а информация, поступающая о ситуации на следующих десяти уровнях, была неполной. Как только восстание набрало ход, население в захваченных зонах начало спасаться бегством, и давление, вызванное их движением, распространяло беспорядки дальше. Жилого пространства и ресурсов не хватало; Пирр медленно приближался к полному краху.

Сейчас, с наплывом войск на верхних уровнях, техники и бюрократы, отвечавшие перед Хартвигом, не имели понятия, кому подчиняться. Управление Пирром велось из правительственной резиденции, скорее административного, а не политического комплекса. Промышленная направленность улья здесь была очевидна: Хартвиг правил из командного центра, а не дворца. Официальный наряд губернатора вызвал бы насмешки в более элегантном окружении — он больше походил на униформу пролетария. Сам Хартвиг сидел, окруженный рабочими станциями, и массив пикт-экранов отображал многочисленные сектора уровней улья. Те, что предназначались для демонстрации подземных этажей, не работали, как и несколько из тех, что должны были показывать перерабатывающий завод. Это было любопытно, так как Хартвиг уверил нас, что мятежникам не удалось захватить жизненно важный орган улья Пирр. Его сердце всё ещё билось. Добыча и переработка Молосса не были затронуты, но транспортировка прометия с поверхности планеты оказалась затруднительной: в начале восстания космопорт взяла штурмом огромная толпа. Корабли поднимались в воздух и сталкивались друг с другом. Сейчас порт представлял собой груду пылающих развалин.

Реально Хартвиг ничем не управлял, и это продолжалось уже какое-то время. Меня больше заботило то, насколько слаженно действуют Асконас и его группа. Я не ожидал, что прибытие Стального Легиона парализует их, но рассчитывал, что это нарушит их способность держать все под контролем. Во время первой встречи я больше молчал, оставался поближе к сержантам и делал всё, чтобы лицом и голосом отряда была Бренкен. Даже пытался выглядеть утомленным и немного заскучавшим. Я чтил звание комиссара, но знал, что некоторые мои братья едва ли были его достойны, рассматривая его только лишь как способ продвижения по карьерной лестнице или возможность стать мелким тираном, а не как истинное призвание. Бренкен то и дело искоса посматривала на меня, давая понять, как ей нравится быть в центре внимания (на самом деле — ни капельки). Но при этом Артура вновь проявила отличное понимание стратегии. Она, к тихому удовольствию сержантов, мастерски изображала властного офицера.

Я не знал, сочли ли инквизиторы мою персону недостойной их внимания. Приходилось надеяться, что они так и поступили, и действовать, как то было необходимо. Мы направлялись на войну, истинную природу которой от нас скрывали. Это было совершенно недопустимо.

Хартвиг дал Бренкен ориентировку, которая ничего не прояснила.

— В чем причина восстания? — спросила Артура.

— Мы не знаем, — ответил губернатор.

— Никаких требований не было?

— Нет. Одно лишь беспримесное насилие.

— Еретическому неповиновению не нужны причины, — влез Асконас. — Это истинное воплощение безумия.

Бренкен не стала спорить, а я не мог понять, лжет Асконас или просто наивен.

В течении нескольких часов после нашей первой высадки командный центр Пирра наводнила толпа специалистов по логистике. Я двигался через нарастающий гул и по пути опрашивал местный персонал, задавая общие безобидные вопросы. Если бы Асконас подслушивал, то узнал бы лишь информацию о переработке, повседневном управлении ульем и объемах экспорта. Если я и спрашивал о конфликте, то лишь заботясь о боевом духе слуг, убеждаясь, что их головы подняты высоко, а сердца полны веры в Императора и в Имперскую Гвардию, которая претворит Его волю в жизнь и подавит восстание. В действительности же мне нужно было узнать, кто послал сигнал за пределы планеты. Нужно было узнать, кто позвал на помощь.

Я заметил, что один из техников, взволнованная женщина по имени Феннер, разрывается между двумя рабочими станциями.

— Кажется, тебе приходится работать за кого-то ещё, — прокомментировал я.

— Пока не найдут замену Лединеку, сэр, — она бросила раздраженный взгляд на левую станцию.

— И где же Лединек, когда он так нужен?

— Он мертв. Убит в бою.

— Вот как? — я приподнял брови. — Что же он делал на таких глубоких уровнях?

Помедлив, Феннер рассмотрела мою униформу, изучила череп на моей фуражке так, словно это он, а не я в действительности задавал ей вопросы. Затем решив, что перекинуться словечком с комиссаром пойдет ей на пользу, женщина наклонилась ко мне, словно собираясь обсудить какой-то заговор.

— Мы все бы хотели это знать, — сказала техник. — Ему нечего было там делать. По крайней мере, ничего законного.

И она глубокомысленно кивнула.

Я улыбнулся ей и кивнул в ответ, но не ушел. Пока Феннер была занята на своей станции, пытаясь связаться по воксу с кем-то, находящимся на одной из посадочных площадок, я мимоходом пробежался по инфопланшетам Лединека. Их содержание оказалось кратким. Слишком кратким — данные кто-то очистил.

Через пару часов я стоял на пороге квартиры Ганса Лединека. Достать координаты его конуры не составило большого труда, а вот найти её саму оказалось посложнее. Она находилась многими этажами ниже командного центра, в главном массиве улья. Пусть Пирр и не обладал особым внешним благородством, множество богатых ремесленников и промышленников жили в роскоши на верхних шпилях. Спустившись в сам город, я оказался в царстве толпы, но всё ещё оставался над нижними уровнями, отданными во власть черни.

Жилмассивы на Пирре громоздились один на другой, город рос внутрь себя до тех пор, пока не начал издали походить на единую гигантскую метастазу. Исчезла разница между внешним и внутренним, улицей и коридором. Небо просматривалось лишь небольшими участками и появлялось тем реже, чем дальше я заходил. Тысячи километров водопроводных и вентиляционных труб рубили на корню любую возможность тщательного обслуживания. Вместо дождя здесь были протечки и капли конденсата. На некоторых участках вода залила скалобетонную поверхность так глубоко, что я проваливался в неё по лодыжку.

Леднек жил над торговцем вяленой гроксятиной[5]. Снаружи его дом представлял собой дверь и одинокое затворенное окно на сером фасаде, в длинном ряду из двадцати идентичных жилищ. Подошел я не очень аккуратно — вокруг текла бесконечная человеческая река, и, хотя длинная шинель и фуражка давали мне немного свободного пространства, заставляя людей избегать прямого контакта со мной, пройти незамеченным я не мог. Важно было, чтобы никто не обратил на мои действия особого внимания. Конечно, небольшая отсрочка инквизиторской слежки мне бы не помешала, но даже если бы один из них тогда увидел меня, я бы не дрогнул.

Гофрированная дверь на петлях проблем не доставила. Три удара ногой, и я внутри. Хотя вследствие неимоверной плотности населения проходы и архитектурные фасады Пирра были убогими даже здесь, несколькими километрами выше истинного отчаяния подземных уровней улья, интерьер дома Лединека был довольно ухоженным. Пол был подметен. Мебель — койка, железный стул, стол, металлический стеллаж — стояла подальше от стен, где скалобетон медленно разрушался из-за сырости и кислотной атмосферы.

На столе лежали еще два инфопланшета. Бегло просмотрев их, я увидел то, что и ожидал — было удалено все, кроме самых безобидных данных. Неужели Асконас и правда ожидал, что кто-то поверит, будто Лединек записывал только время своих смен и метеосводки? Я понял, что истинная причина была в другом. Инквизиторы не ожидали, что найдется кто-то настолько любопытный или дерзкий, кто решится просмотреть планшеты. Информацию подчистили просто из аккуратности.

Я повернулся к стеллажу. Все книги были на религиозную тематику, их кожаные корешки потрескались от частого использования. Выбрав случайно одну из них, «Увещевания против терпимости», я пролистал её. Многие абзацы были выделены, заметки, написанные плотным почерком, заполняли края страниц. Книгу не просто прочли, её изучили. Затем я взял «Лакримозу де Профундис». Еще несколько замечаний, выведенных той же рукой — скорее всего, это были размышления Ганса. Вырисовывалась картина очень благочестивого человека, в жизни которого не было места амбициям, а также сопровождающему их разложению. У Асконаса, кстати, я заметил признаки фанатичного пыла. По мере того, как я продолжал просматривать книги Лединека, у меня складывалось впечатление о личности, по характеру близкой к монашеской.

— Ты был тихим человеком, Ганс Лединек, — произнес я вслух. — Но, думаю, тебе всё равно было что сказать.

Вера, увиденная мною здесь, могла проникать гораздо глубже и быть твердой, как закаленная сталь — гораздо крепче агрессивной веры Асконаса.

Кое-что новенькое я нашел в первом томе «Исследования бдительности мучеников». Определенные номера страниц были обведены, но никаких записей на них не оказалось. Пролистав книгу в поисках дальнейших странностей, я нахмурился. Здесь имелось какое-то скрытое значение, но оставалось неясным, какое именно. Я снова пробежался глазами по стеллажу: два других тома «Исследования» были случайным образом вставлены между другими книгами. Перенеся их на стол, я открыл вторую книгу на той же странице, которая была подчеркнута в первой. На полях, наряду с привычными уже любительскими толкованиями, обнаружились какие-то даты. Схема повторялась и на других страницах. Использовав тот же ключ в третьем томе, я нашел последовательности чисел, записанных между строк. Почерк Лединека был здесь настолько микроскопическим, что был едва читаемым, и его сложно было разобрать рядом с напечатанным текстом. Если бы я не присматривался специально, то ничего бы не увидел — очевидно, так оно и было задумано. Следовательно, эти цифры, скорее всего, были самой важной частью кода, а одновременно и самым рискованным делом, которое Лединек когда-либо брал на себя. Я несколько минут таращился на них, пока наконец не уловил смысл — это были координаты мест на территории улья.

Листая страницы туда-сюда, я вновь просматривал даты и координаты. Я ещё не очень хорошо представлял себе планировку Пирра, но примерно мог определить, что именно записал Лединек. Отмеченные уровни улья имели большой разброс. Самые ранние записи относились к верхним шпилям. Этажи из более поздних заметок находились так глубоко, что были близки к подулью. Но, несмотря на такой разброс, все точки оказались рядом с ядром города. Перерабатывающий комплекс — догадался я.

На последней записи был знак вопроса. Значит, это скорее была догадка Ганса, нежели что-то, увиденное им в действительности. Меня заинтересовало, что же он нашел. Это знание представляло какую-то опасность для Лединека, но из чувства морального долга мужчина решил продолжить наблюдение. А теперь он был мертв.

Возможно, Ганс следил за инквизиторами? Это объяснило бы и его осторожность, и его гибель. Последние координаты привели Лединека слишком близко к местам сражений. Никого бы не удивил тот факт, что он погиб, пойдя на такой глупый риск. Возможно, именно так всё и произошло, но эта теория была слишком удобной, и поэтому я ей не доверял.

Я оторвался от книг, обдумывая, что делать дальше. Комиссар не имеет права спрашивать с Инквизиции, но ничто не мешает оспорить действия отдельно взятых людей. Любая человеческая организация уязвима к порокам, лишь Император с Его божественной сущностью был выше подобных изъянов. В то время я едва начал знакомиться с широтой и богатством вариантов морального разложения, но уже увидел достаточно, чтобы избавиться почти от всех иллюзий. Пережитое на Мистрале очень хорошо и очень печально помогло мне в этом плане. Если окажется, что Асконас действует не на благо Империума, я сражусь с ним.

У меня имелось немного неоспоримых фактов, но на войне они и так были редкой роскошью. Я был уверен в своих догадках. Итак, Хартвиг находился под влиянием Асконаса. В конце концов, именно инквизитор был наиболее раздражён вторжением Армагеддонского Стального Легиона в мятеж Пирра. Далее, Лединек чувствовал, что обязан разузнать что-то, а затем погиб. Я понятия не имел, в чем заключался замысел инквизиторов, но увидел достаточно, чтобы понять — это было нечто пагубное. Обязанности шестой роты на Молоссе ясны, и, если Асконас будет препятствовать их выполнению, тогда я воспрепятствую ему.

Убрав книги на место, я вышел из квартиры Лединека и прикрыл выбитую дверь в качестве жеста уважения к человеку, который пытался сделать то, что считал правильным и поплатился за это жизнью. Я окажу Гансу ещё большие почести, если не позволю его смерти оказаться напрасной.

Здесь больше нечего было делать. Пришло время сражаться, и я знал, что бороться мне предстоит на два фронта.

Я нырнул за стену, и лазразряд прошел именно там, где я стоял мгновением ранее.

Бренкен выругалась, ожидая, пока охладится её плазменный пистолет.

— Опять винтовки, — глухо произнесла она из-под дыхательной маски.

— Они подбирают их с наших убитых, — кивнул я.

Из-за дыхательной маски мой собственный голос странно отдавался в ушах, а голова клонилась вперед под её весом.

— Значит, теперь мы снабжаем мятежников оружием. Замечательно.

— Славы без борьбы не бывает, капитан.

Хмыкнув, она юркнула за угол и выстрелила. Перегретая плазма испарила троих мятежников, и атакующая толпа отхлынула. Перезарядившись, наш отряд ринулся на них, всаживая лазразряды в их тела. Отступники превосходили нас в численности, но не в вооружении. У них было немного лазвинтовок, добытых с наших погибших или же с поверженных бойцов ополчения, а также из казарм на нижних уровнях, однако большинство врагов были вооружены просто обрезками труб. Проход, в котором мы находились, был очень узким, к тому же резко изгибавшимся каждые десять метров. Мятежники могли наступать лишь по трое в ряд. По мере того, как мы продвигались, теснота работала против них. Ульевики не были солдатами. У них не было дисциплины, не было никаких навыков, кроме беспримесного умения выживать. Они сталкивались друг с другом, паниковали. Одни хотели бежать, отступить, а те, что были дальше и не видели происходящего, до сих пор пытались идти вперед.

Крики ярости переходили в вопли боли и страха по мере того, как мы срезали неприятелей. Наш отряд вступил в массу извивающихся, дергающихся тел. Нас замедлила необходимость карабкаться по грудам умирающего мяса, но мы продолжали шагать вперед и убивать. Пока что наш наступательный порыв сохранялся.

— Вы это имели в виду, когда говорили о славе, комиссар? — крикнула Бренкен, перекрывая шум резни.

— В любой службе есть слава, — ответил я ей.

Я верил в это, но также понимал неприязнь Артуры. Мы должны были сражаться как следует, чтобы выиграть войну, но отдельные битвы больше напоминали уничтожение опасных паразитов.

И наш противник действительно подходил под описание. Все эти люди были дикими, оборванными. У граждан, живущих в подульях по всему Империуму, действительно было нечто общее. Вне зависимости от мира, в наихудших условиях жизни крайнее отчаяние, казалось, приводило к одинаковым проявлениям человеческой деградации. Я видел заточенные зубы, ногти, превратившиеся в когти, ритуальные шрамы, под которыми лица оборачивались наростами исковерканной плоти. Колючая проволока, шипы, битое стекло, торчащее из ладоней, щек, рук и плеч. Когда мятежники умирали, плоть и обломки смешивались окончательно. Я не знал, что хрустит у меня под сапогами — кости или неорганический хлам.

Я не был лишен симпатии к самым несчастным, брошенным жителям городов-ульев. Мое обучение как комиссара предполагало, что мне следует знать все круги ада, где рождаются солдаты, за боевой дух которых я впоследствии отвечаю. Но здесь я не чувствовал жалости. Мятежники расползались, будто раковая опухоль, убивая все на своем пути. В ответ они заслуживали только того же — самого жестокого истребления.

Мы продолжали идти вперед, по телам врагов и через них. Дальше находился длинный прямой участок коридора. Заляпанные грязью жилмассивы по обеим сторонам поднимались на двадцать метров, до следующего уровня. Крошащиеся скалобетонные стены возрастом в несколько тысяч лет кренились друг к другу. Несколько светошаров, издалека казавшихся холодными и коричневыми, свисали с крыш, словно луны. Воздух, которым я дышал, был одновременно затхлым и резким на вкус, словно старая тлеющая резина. Он был вонючим, но чистым, благодаря дыхательной маске. Без неё я бы вдыхал грязное месиво, сходившее на такой глубине за атмосферу. Маслянистым смогом можно было дышать с горем пополам, если, конечно, вас не волновало непрерывное, постепенное отравление.

Стальной Легион, должно быть, чувствовал себя здесь как дома.

Я взглянул направо и увидел, как рядовой Ломмель рубит противника мечом, нанося удары с особенной яростью. Здесь проявлялся гнев и личная ненависть. Она выросла на нижних уровнях улья Тартар на Армагеддоне, и, наверное, окружение напоминало ей дом. Боец атаковала так, словно пыталась за счет абсолютной жестокости изгнать собственное прошлое во тьму. Женщина наказывала мятежников, которые, в отличие от неё, не заслужили места на поверхности.

Толпа редела по мере того, как мы продвигались к её арьергарду. Я убрал болт-пистолет в кобуру и орудовал мечом. Мы все так делали. Не было смысла в том, чтобы тратить боекомплект на отбросы, потерявшие пока что волю к борьбе. Большинство уже повернулись к нам спинами и вцеплялись когтями друг в друга, спеша отступить. Некоторые, впрочем, всё ещё атаковали. Один из них замахнулся на меня металлическими крючками, приделанными вместо кончиков пальцев. Взмахнув мечом по диагонали вверх, я отсек ему левую кисть. Мне удалось остановить атаку врага, но не его самого, и мы столкнулись. Мятежник оказался истощенным, жилистым и вцепился в меня с неистовым гневом. Он погрузил когти мне плечо и ударил обрубком руки, как булавой. Затем дернул головой вперед, пытаясь вцепиться мне в горло. Мятежник заменил гнилые зубы зазубренным железом, но шланг дыхательной маски прокусить не смог. Моя правая рука все ещё была вытянута, и я ударил его навершием меча прямо в лоб. Раздался резкий треск; противник ощутимо обмяк. Кровь потекла по его лбу и залила глаза. Он издал крик, наполненный дикостью и отчаянием, а затем стал содрогаться всем телом — моторные функции начали отказывать. И всё же мятежник каким-то образом атаковал снова. Нечто, противоречащее здравому смыслу, какая-то сила, словно бы противостоящая даже логике смерти, заставляла его двигаться дальше. Я отдёрнул его голову левой рукой, зажал лицо перчаткой и оголил ему горло, а затем сокрушил трахею ударом навершия. Противник упал, продирая когтями борозды в моей шинели. Не успел он рухнуть, как еще один отступник взмахнул у моей головы трубой, утыканной гвоздями. Увернувшись, я перехватил меч острием вперед и вонзил его в живот врага. Надавил на клинок и погрузил его как можно глубже, одновременно сломав первому мятежнику шею ударом ноги.

Мертвый груз повис на острие меча. Я вытащил клинок из тела и увидел, что теперь пали духом уже все изменники. Остатки толпы беспорядочно отступали. Мы бросились в погоню и снова открыли огонь. Стрелять врагам в спины — невеликая честь, если не считать того, что мы делали необходимую честную работу. Пощади мы кого-нибудь, мятежники бы вернулись, атаковали здесь или же в любом другом месте на этом адском поле боя.

Я бы не назвал это фронтом — здесь его попросту не было. Одна лишь бурная возня насекомых.

Мы всё ещё оставались в городской части улья, но подземные уровни уже распространяли свою заразу, разрушая уже повреждённые границы. Когда я не шел по телам, мои ботинки хлюпали в мульче[6] разлагающихся отходов глубиной в полметра. В этих отдаленных местах казалось, что мятежники не восставали, а тянули верхнюю часть улья в свою родную преисподнюю.

Война за Пирр представляла собой смердящую массу противоречий. Битвы, хотя и проходили на обширной территории, представляли собой стычки в узких проходах, тупиках и переплетениях железа и скалобетона, которые были разрушенными постройками или же зданиями, которые не возвели до конца и бросили еще тысячелетия назад. У Бренкен не было выбора, кроме как разделить роту на несколько автономных отрядов, каждый из которых зачищал один отдельно взятый участок. Силы мятежников исчислялись тысячами, и они в разы превосходили нас числом, но тесное пространство мешало толпе в полной мере воспользоваться этим. Изменники отбросили неподготовленное ополчение, которое, до недавнего времени, лишь в теории знало, что такое уличные бои, но против одной-единственной роты Армагеддонского Стального Легиона бунтари мало что могли сделать. Солдаты в полушинелях, скрывающие все человеческие черты под шлемами, визорами и дыхательными масками, уже не были личностями. Они стали коллективной машиной смерти, которая втопчет вражеские тела в грязь.

Мятежники были в ужасе, и, черт побери, правильно делали. На этом поле битвы Стальной Легион не мог использовать «Химеры», так что о механизированном наступлении речь не шла. Но ульи Армагеддона были такими же кошмарными, как и его поверхность. Ломмель принадлежала к тем, кто вырос в одной из худших дыр, но любой солдат Стального Легиона обладал инстинктивными навыками уличных боев. В том мире гражданин либо учился выживать во враждебных условиях, либо не дотягивал до зрелости. Против такой силы у мятежников было лишь одно оружие — огромное численное преимущество. Рядовой Верстен, вокс-оператор, передавал Бренкен непрерывный поток информации об изменениях ситуации. Во всех уголках Стальной Легион сокрушал сопротивление, но при этом ещё не было и намека на победу. Мы убивали мятежников, а они продолжали наступать. Они отступали, а затем накатывались новой волной. Мы боролись со стихией, и нас становилось всё меньше. Отступники не были способны противостоять единой роте, но полк не мог остановить постепенное продвижение восстания.

Асконас и его люди присоединились к нам. Они настолько же горели желанием присоединиться к схватке, насколько холодны были при нашей первой встрече. Я не считал, что они разыгрывали спектакль, представляясь ревностными воинами. Не родился еще инквизитор, который хотя бы подумал о том, чтобы метать бисер перед Имперской Гвардией. В итоге я решил поверить, что их жажда битвы была истинной. Каким-то образом это сражение было полезно для них.

Я хотел за ними проследить. В водовороте сражения это мне не удалось бы, пожелай инквизиторы ускользнуть. Но пока что они постоянно с нами взаимодействовали, предупреждали о своих перемещениях и помогали направлять усилия против больших скоплений мятежников. Они очень хорошо знали планировку улья и проводили нас мимо препятствий или указывали короткие пути, которых не было на устаревших картах и схемах улья.

Я отметил этот факт. Из него следовало, что инквизиторы провели здесь немало времени, но они не были местными. Никто из них не имел даже легкого носового акцента молоссцев.

Когда мы преследовали остатки толпы, которую только что сокрушили, от инквизиторов пришло очередное сообщение.

— Капитан! — позвал Верстен. — Неподалеку отсюда ещё один свободный участок.

Он отчеканил координаты.

— Асконас передал, что там крупное скопление мятежников. Инквизиторы встретят нас там же.

— Самонадеянный глупец! — прорычала Бренкен. Но она не могла отрицать тактическую важность информации. — Куда идти?

Вокс-оператор повторил координаты.

— Сохраняем текущее направление движения.

— Интересно, — сказал я.

— Почему это, комиссар? — повернулась ко мне Бренкен

— При помощи Асконаса мы неуклонно продвигаемся к центру улья и перерабатывающему заводу.

— Защита комплекса — приоритетная задача.

— Эти координаты также близки к тем, которые записывал Лединек.

Я рассказал Артуре о том, что нашел в книгах. Хотя я и не поделился своими подозрениями по поводу Асконаса и его людей, капитан им тоже не доверяла. Этого было вполне достаточно.

— Вы думаете, нас ведут туда? — спросила она.

— Вероятно. Мы, возможно, пригодились им в качестве эскорта — добраться до той территории самостоятельно им было бы непросто.

— Зачем им это понадобилось?

— В том-то и вопрос.

Проход, в котором мы стояли, заканчивался голой стеной. Повернув налево, мы наткнулись на еще более узкий коридор, чем предыдущий, и уже оттуда, как могли, добирались до места, координаты которого Асконас сообщил Верстену. Мы перебирались через грубые баррикады, через опустошенные каркасы жилмассивов. Когда мы выходили из пятен тусклого света, отбрасываемого светошарами и люменполосками, дрожащие пожары войны и мятежа в достаточной мере озаряли нам путь. Здесь и там мне бросались в глаза частички мусора — детский ботинок; промокшая, поросшая грибком книга; сковородка. Все это были предметы домашнего очага, напоминавшие, что пару недель назад в этой части улья тоже велась борьба, но другая: за жизнь, хоть капельку напоминающую нормальную. Это место всегда будет зоной буйства, стихийного насилия, но не войны. Большинство жителей бежало от наступления мятежников на верхние уровни, создав там напряженную ситуацию. Но, когда восстание будет подавлено, они вернутся сюда. Этот зловонный, разваливающийся лабиринт вечной ночи был их домом.

«Дом».

Уже не в первый раз я обрадовался, что это слово для меня ничего не значит.

— Мы близко, — сказал Верстен.

Мы обогнули осыпавшийся шахтный ствол и нашли путь, который почти сошел бы за улицу, если бы не огромные лужи застоявшейся воды. Он вел между двумя стенами, узкие оконца на которых появлялись только через каждые пять метров, на одной линии, посередине между полом и потолком. Затем следовало открытое пространство перед большим зданием. Дорога шла как раз через его центральный дверной проход, достаточно крупный для проезда транспортных средств. Я понял, что перед нами склад, хотя, несомненно, уже очень давно не использовавшийся по прямому назначению. Люди на этих уровнях были чернорабочими низшего сорта. Здесь невозможно уже было хранить что-либо ценное. Улей перерос этот склад, сделав его главное предназначение ненужным. Мне не пришлось гадать, во что именно превратился склад, я видел этот феномен уже слишком много раз. До восстания эта постройка была убежищем для самых несчастных жителей этих районов улья — огромный, забитый доверху, смердящий амбар спящих, размножающихся, дерущихся, убогих и отчаянных тел. Для многих, какими бы кошмарными здесь не были условия, он оставался последним шансом на спасение от подземных уровней.

Но сейчас здание не было укрытием. У дверного проема я увидел инквизиторов, которые поливали очередями огромную толпу. Огромное множество отступников пытались сбежать со склада. Я не мог понять, как они изначально оказались внутри. Их туда загнали? Неясно, как. Возможно, склад использовали как точку сбора? Это тоже казалось маловероятным. Я ранее видел, что восстание было всего лишь бунтом гигантских масштабов, в нем не было никакой организованности. Вражеские силы были всего лишь скоплением отдельных личностей с общей бесперспективной целью.

Когда мы добрались до инквизиторов, их уже теснили. Толпа была слишком велика, чтобы удержать ее силами пяти человек, хотя проблем с навыками и оснащением у них не наблюдалось. Все они могли похвастаться болт-пистолетами, за исключением Асконаса, у которого имелся настоящий болтер. Перед ними лежала гора трупов с огромными ранами от масс-реактивных снарядов. Многие тела были обезглавлены, и на моих глазах ещё несколько черепов разлетелись в пыль. Под одеждой инквизиторы носили отражающую броню, но и здесь Асконас оказался исключением. Он был облачен в силовой доспех — массивный эндоскелет, соединенный с огромными бионическими имплантатами рук. В таком боевом оснащении он выглядел еще громаднее, чем при первой встрече.

Я осознал, что оцениваю его как потенциального противника. Это мне не понравилось, но и не удивило меня. Когда мы подходили, Асконас зыркнул в нашу сторону. Он хотел посмотреть снисходительно, но я вцепился в него взглядом и заставил не отводить глаз мгновением дольше, чем хотелось инквизитору. Если Асконас знал, что я веду расследование, и собирался припугнуть, то я ответил ему тем же.

Он плохо разбирался в людях, раз думал, что меня можно запугать. Если действия Асконаса как-то могли навредить Империуму, тогда ему ещё предстояло узнать, что такое презрение.

Казалось, инквизиторы больше не заботятся об осторожности. Во что бы они не играли, партия близилась к концу. Бренкен и другие Стальные Легионеры заметили инквизиторские знаки отличия на их оружии, огромный череп на нагруднике Асконаса. Гвардейцы смолчали, проявив инстинктивную мудрость. Они точно не знали, какой властью наделены эти мужчины и женщины, но качество экипировки и высокомерное поведение не оставляло солдатам сомнений, что перед ними мужчины и женщины, обладающие реальной силой.

В отделении Бренкен была дюжина гвардейцев, и они присоединились к обстрелу. Лазразряды и болтерные снаряды остановили наступление мятежников. Продвинувшись вперед вместе с инквизиторами, мы перекрыли вход на склад.

— Зачем они пришли туда? — спросила Артура у Асконаса.

— Они не входили на склад, — ответил инквизитор. — Они выходят оттуда.

Подойдя к дверному проему, мы увидели, что он имел в виду. Склад оказался гигантским: он, должно быть, состоял из двух или трех десятков уровней, каждый в высоту более десяти метров. Мы находились у входа на самый верхний из них. Строение уходило вглубь, всё дальше, и дальше, и дальше. Крупные куски пола по центру отсутствовали, хотя широкие полосы по периметру остались нетронутыми. В качестве пола раньше использовалась железная решетка, и её, очевидно, разобрали на металлолом. Теперь здание превратилось в огромную выскобленную скорлупу, проход, ведущий из подулья. Лестницы между уровнями уцелели, и на них кишели отступники. Тысячи. Десятки тысяч. Нижний этаж, едва видимый в свете самодельных факелов, корчился вместе с барахтающейся толпой. С такого расстояния мятежники напоминали ковер из личинок.

Мы расстреляли очередное скопление мятежников впереди; им больше некуда было отступать. Падавшие мертвецы сталкивали своих товарищей с неровного края пола. Десятки людей с криком улетали в пропасть. В их нескончаемом потоке возник зазор, пока новые мятежники ещё не вскарабкались по лестницам на верхние уровни. У нас было немного времени, чтобы отдышаться и спланировать следующий ход. Было трудно не смотреть на жуткую массу народа. Нашей работе не было видно конца. Одно это зрелище пробуждало отчаяние.

— Слишком много, — пробормотал рядовой Ром, безвольно опустив гранатомет.

— Нет такого понятия «слишком много», — резко вмешался я. — Только не там, куда мы пришли исполнить долг. Мы здесь, нас призвали, чтобы служить и мы — молот Императора! Это значит, что имя нам — легион. Это нас слишком много для врага!

Ром выпрямился.

— Виноват, комиссар.

Я коротко кивнул ему.

— И всё же он прав, — сказала мне Бренкен, очень тихо, чтобы больше никто не услышал. — Мы не можем сражаться с ними всеми, — женщина огляделась. — Нам нужен другой вариант.

Я повернулся к Асконасу, чтобы проверить, не предложат ли инквизиторы нам подходящих идей. Они, казалось, чувствовали себя на складе, как дома и совершенно не обращали на нас внимания, целиком сосредоточившись на мятежниках. Они продолжали палить по лестницам и группам изменников, которые бежали вверх, придерживаясь стен уровней. Но при этом инквизиторы как будто были заинтересованы в изучении восставших настолько же сильно, как в их уничтожении.

Я устоял перед желанием заняться тем же. Не было времени. Если бы мне бы удалось урвать момент позже, возможно. Сейчас нам надо было действовать, чтобы не упустить открывшуюся возможность. Здесь находилось самое крупное скопление отступников из встреченных нами. Если бы мы нашли способ раздавить их прямо здесь, тогда…

— Раздавить их, — повторил я мысль вслух. — Как насекомых.

Бренкен повернулась ко мне. Ухватив мою идею, она задрала голову: потолок представлял собой рифленый свод, уже давно утративший великолепие, которым когда-то обладал. Фреска выцвела, оставив лишь маслянистые пятна многовековой копоти. Скалобетонные колонны на четырех углах склада разрушались, изъеденные коррозией.

— Рискованно, — сказала Артура. Потолок был также частью пола следующего уровня улья. Если снести его, можно вызвать эффект домино.

— Необходимо, — ответил я. Несколько этажей над нами были заброшены. Те, кто мог убежать от сражений, так и поступили. Однако же, чудовищная плотность населения Пирра означала, что им было некуда идти, для них просто не имелось места. Многие из несчастных все еще прятались в сырых, зловонных отсеках, где стирались различия между жильем, тюрьмой и адом. Они могли погибнуть под обвалом. Хотя Бренкен и приняла решение, ответственность на себя брал я, это была моя идея. Если прольется невинная кровь, она будет на моих руках.

Артура задумалась еще на несколько секунд, продолжая расстреливать мятежников. Давление толпы на нас уже увеличивалось. Долго удерживать нынешнее положение мы бы не смогли.

— Калдис, Ром! — крикнула Бренкен. — Подрывные заряды на колонны справа и слева от нас. Гранатометчики — сосредоточить огонь на опорах напротив. Всем остальным — мы сдерживаем противника внутри!

— Разумное решение, — заметил Асконас. — Эта земля отравлена грехом. Ее нужно очистить.

Бренкен что-то пробурчала в ответ, не глядя на инквизитора. Нам не нужно было одобрения Асконаса, пусть он и давал его. Инквизитор отвернулся от толпы и не поворачивался обратно, пока не кивнул и не улыбнулся нам. Ошибки быть не могло: он благословлял нас. В отвращении я скривил губы под дыхательной маской. Этот человек настолько был уверен в собственной чистоте, что начинал вести себя подобно экклезиарху. Да, власть Инквизиции была обширна, но на мою душу она не распространялась.

Ром и Калдис закинули лазвинтовки на плечи и побежали к углам, уже доставая фугасные заряды из своих рюкзаков. Мы удвоили интенсивность обстрела, чтобы сдержать мятежников и дать двоим саперам время до установки зарядов. Справились они меньше чем за минуту, а на другой стороне склада гранаты уже вышибали куски из колонн. Ром и Калдис вернулись, и Бренкен скомандовала отступление. Мы медленно двигались назад, не ослабляя заградительный огонь. Лазразряды, болт-снаряды и гранаты кромсали мятежников. В моем болт-пистолете закончился магазин, и перед тем, как схватить новый, я снял крак-гранату с пояса и катнул вперед. Заряд детонировал у выхода с лестницы. Пол и ступени расплавились и обвалились, унося с собой горящие трупы восставших. Наступление врага замедлилось ещё на мельчайшую толику.

Инквизиторы тоже отступали, но чуточку неохотно. Снова заметив их огромное любопытство к мятежникам, я сказал себе: «Это важно». Это не могло быть стратегическим интересом. В том, как атаковала толпа, не было ничего примечательного — обычный свирепый натиск. Дело было в другом — или что-то привлекло внимание Асконаса, или он пытался что-то найти.

Мы стреляли в плотную стену тел — промахнуться было невозможно. Не снимая палец со спуска, я обернулся, чтобы рассмотреть лицо инквизитора. Его глаза метались от одного отступника к другому.

Я снова обратил взгляд на врагов. «Эта толпа чем-то отличается, — подумалось мне. — Найди разницу».

Свирепость и грубые модификации тел не были необычными. И признаки мутаций тоже, но эти люди не были еретиками. Они были восставшими, но не культистами. В их лицах не было фанатизма. Они были напуганы.

Напуганы.

Раньше я думал, что они боялись нас, но теперь понял свою ошибку. На лице каждого бедняги, который бежал, прорывался, бросался в нашу сторону, виднелась одна и та же гримаса испуга. Восстание началось из-за ужаса. Эти люди не начинали вторжение на верхние уровни Пирра. Они бежали от того, что было в подулье.

Я ощутил легкий спазм сочувствия — и тут же подавил его. Мое открытие не влияло на необходимость подавить восстание. Какими бы ни были мотивы этих людей, они нарушили имперский закон. С источником ужаса разберутся, но порядок нужно восстановить. Любыми необходимыми средствами.

Мы уже отступили в дверной проем. Всего несколько метров отделяли нас от огромного скопления мятежников, и толпа напирала всё сильнее и сильнее. Люди впереди замедлялись и умирали, но натиск тех, что шли позади, оставался безжалостным. Мы не могли заставить их отступить. Громада отчаявшихся людей продвигалась с непреклонностью гидравлического пресса, так что теперь толпу могла остановить только внезапная массовая гибель.

Передовые мятежники достигли дверного проема. Мы пристрелили их, но умерли они уже вне помещений склада.

— Бежим! — рявкнула Бренкен.

Последний залп из гранатометов сдержал толпу ещё на несколько секунд, пока мы отступали к жилым зданиям в надежде на укрытие.

Мы добрались до узкого прохода.

— Давай! — скомандовала капитан.

Ром сдавил детонатор. Изнутри склада донеслось содрогающееся «хрррусть», звуки взрывов и падения камней. Здание потеряло вертикальную устойчивость и мгновенно обвалилось, полностью исчезнув в грохоте обломков и лавине удушливой пыли. Рухнула крыша, а вместе с ней всё, что она поддерживала на верхнем уровне. Началась кошмарная цепная реакция. Каскад разрушений нарастал, словно весь улей пытался свалиться в воронку склада. Обвал распространялся у нас над головами. Камень и металл градом летели на землю, содрогавшуюся от толчков. Чуть впереди от моих ног открылась трещина, и я представил, как этот уровень тоже обваливается вниз, сокрушая нас в предсмертных судорогах. Кусок скалобетона размером с человека врезался то в одну, то в другую стену, а затем развалился на куски за мгновение до того, как раздавить меня. Мы забрались глубже в промежуток между зданиями. Здесь мы были под защитой от крупных обломков — конечно, если эти жилблоки устоят.

Грохот над нами стих, и мы остановились. Обернувшись, я посмотрел в направлении склада.

Пыль затмила всё освещение. В дыхательном аппарате она не чувствовалась, но дышал я с определенным трудом. Гром разрушения был оглушающим, поэтому криков не было слышно. Ослепленный пылью, я не мог видеть жертв. Многие сочли бы это за милость, я отвергал её. Заставлял себя думать о погибших, будь то отступники или невинные. Только что погибли десятки тысяч мятежников. Сколько верных граждан Империума тоже встретили смерть? Узнать невозможно. Было бы легко укрыться за этим невежеством, но я не отвергал груз случившегося. Если бы я попытался это проигнорировать, попытался сделать что-либо помимо абсолютного осознания собственных действий и последствий своих решений, то подвел бы самого себя и нарушил свой долг. Думать о том, что приказ отдавала Бренкен, стало бы бесчестным. Это я принял стратегическое решение и настоял на нем.

«Никогда не отворачивайся», — сказал я себе.

В тот момент это стало полезным уроком. Таким, что продолжается до сих пор, спустя столь многие десятилетия, полные тяжких решений. Хотя я не радуюсь, что пожертвовал в тот день жизнями невинных, я благодарен, что у меня хватило мудрости осознать значимость момента и того, что необходимо из него извлечь. И я благодарен, что у меня хватило на это сил. Благодарен, что не отступил в ужасе, не поклялся избегать таких действий в будущем. Я знал, что мне придется вновь столкнуться с таким выбором. Я их не приветствовал, но был к ним готов.

Грохот разрушений стих, но пыль осталась. Это замедлило ход сражения. Звуки боев в других кварталах этого уровня ослабли, так как восставшие ничего не видели и задыхались в туче. Видимость восстановилась только через несколько минут. Мы стояли в оазисе спокойствия, всё враги неподалеку от нас были уничтожены. Я знал, что тишина была временной, а чувство победы — иллюзорным. На данный момент мы сдержали продвижение мятежников в этом районе, ничего более. В лучшем случае, это дало нам немного времени и возможность выбрать, что делать дальше.

Мы вернулись туда, где стоял склад. Груда обломков на его месте только-только начинала проглядывать из пыли.

— Где Асконас? — спросила Бренкен.

Оглядевшись, я увидел, что инквизиторы исчезли.

— Преследует свои цели, — сказал я.

— Попробуй его вызвать, — велела она Верстену.

Связист попытался, но в ответ вокс промолчал.

— И что за цель, как вы считаете? — спросила у меня Артура.

— Не знаю, какая именно. Но это связано с восстанием. Асконас смотрел на мятежников так, словно они были подопытными, — я на секунду задумался. — Думаю, он и его группа направились дальше вниз. Участие в этой миссии дало им возможность изучить восставших вблизи. Возможно, мы только что открыли для них путь, позволив забраться глубже.

— Но что, во имя Императора, им там нужно?

— Достаточно того, что инквизиторы пошли вниз. Значит, мы должны отправиться следом.

Я не мог видеть лица Бренкен за визором и дыхательной маской, но наклон её головы говорил о многом. Она явно не прыгала от радости, видя, как операция принимает политический окрас.

— Вы поведете нас сражаться с другой имперской организацией, комиссар?

Услышав такой вопрос, я задумался — насколько хорошо Артура представляет, кем может оказаться Асконас.

— Нет, если без этого удастся обойтись, — ответил я с полной серьёзностью. — С некоторыми делами, возможно, мне придется разбираться одному.

— Вы очень серьезно относитесь к чину политического офицера, Яррик."

— Моя клятва долгу — вот к чему я отношусь серьезно.

Я двинулся вперед сквозь медленно оседавшую пыль, направляясь к месту, где в последний раз видел инквизиторов, и забирая вправо от разрушенного склада. Шел я совершенно наугад: зацепок у меня не было, только логический вывод о том, что Асконас не стал бы уходить слишком далеко перед спуском. Я верил, что Император направит меня, и Он помог мне. В десяти метрах от каменной груды, между руинами двух зданий, изначальное предназначение которых скрывалось под слоями грязи, оставленной незаконными поселенцами, нашелся узкий проход. В конце его имелась металлическая лестница, ведущая в бездну. Взглянув во тьму, я услышал редкие отдаленные выстрелы, доносившиеся эхом снизу. Звуки пальбы выделялись на фоне белого шума — бормотания толпы. Оно было каким-то нечистым, напоминало шум канализации и недовольное гудение мух.

Обернувшись, я увидел, что Бренкен привела остальных бойцов отряда ко входу в коридор.

— Нам надо спуститься по этой лестнице, — сказал я.

Артура покачала головой.

— На этом уровне идет ещё много других сражений.

— И они будут продолжаться, не ослабевая. Нам предстоит война на истощение, и мы её проиграем. Капитан, если мы хотим выиграть, нам надо остановить мятеж у его источника. И для этого нужно узнать, что является источником.

— Выяснить, почему мятежники напуганы, — пробормотала Бренкен.

— Значит, вы тоже это заметили.

— Да, — она присоединилась ко мне у входа на лестницу и заметила: — Не слишком много места.

По лестнице в ряд могли пройти трое солдат. Более чем достаточно, чтобы отряд быстро спустился. Хотя да, тесновато, если Артура подразумевала что-то посерьезнее.

— Для полной роты? — спросил я в надежде, что правильно понял её. Если не придется самому настаивать на этом, то просто прекрасно.

— Если нечто в подулье запугало все население, я думаю, что нам потребуются силы большие, чем одно отделение.

— Именно так, капитан.

Она вызвала Верстена. Пока мы ждали, Артура сказала мне:

— Мы пожалеем об этом спуске, Яррик.

— В этом я уверен. Но мы также нарушим наш долг, если не сделаем этого.

— Такого в этой роте больше не случится.

— Я знаю, что не случится.

Прибыл Верстен с вокс-установкой. Бренкен отдала приказы всем отрядам выйти из текущих сражений и продвигаться к нашей позиции.

Глубоко под нами раздались стоны.

Звуки стонов усилились после того, как шестая рота спустилась в подулей. Лестница вела через все уровни, до которых доходил склад, и еще немного глубже. Она петляла, как горный серпантин, через кладбище разрушенных фундаментов, неиспользуемых канализаций и обрушившихся фасадов с ослепшими окнами. Мы были у самых корней улья, у основания, которое нельзя было ампутировать, насколько бы гангренозным оно ни стало. Бойцы освещали себе путь карманными фонариками.

Чем глубже мы спускались, тем отчетливее становились звуки. Стрельбы больше не было слышно, но появились крики всевозможных тонов. Я слышал страх, агонию, безумие и ярость. Но эти резкие возгласы были всего лишь хлесткими ударами, выделявшимися на фоне бесконечных стонов. Казалось, что волны штормового океана вдруг обрели дар речи и это оказался безумный, голодный, хищный вопль.

Лестница выходила на ровный металлический пол, который, возможно, когда-то был погрузочной платформой. Он имел около двадцати метров в ширину и ста в длину, проходя по всей длине стены на краю открытого пространства, и находился на вершине груды развалин, превратившихся в неровный, осыпающийся холм. Это пространство тоже когда-то было складом. Я видел, что стены перед нами, хотя ещё стояли прямо, были усеяны дырами, порой такими большими, что их можно было назвать пещерами. Балки торчали из потолка, словно причудливо изогнутые сталактиты. Густой, блестящий черный мох свисал с них, истекая водой и слизью. На полу застоялась вода с метр глубиной. Пена разлагавшихся химикатов покрывала ее поверхность.

Также здесь был и источник восстания. Здесь был источник страха.

— Зомби! — выкрикнул Ром.

— Не забываться, боец! — рявкнула Бренкен.

— Есть, капитан.

Ром извинился за свой испуганный выкрик, но он был прав. Зомби заполонили пространство перед нами. Здесь точно набралось бы пять тысяч, а в лучах фонарей появлялось все больше и больше существ волочившихся через входы в зал. В те годы Чума Неверия была пока ещё нечастой гостьей в Империуме, но она уже возникала на достаточном количестве миров, чтобы легенда о ней разлетелась по Галактике тревожными слухами. Любой из нас слышал те или иные истории: некоторые из них были более точными, чем другие, но все сходились в главных моментах. Каждый боец шестой роты понял, что возникло перед нами. Благодаря конкретным знаниям о чуме зомби, полученным в Схоле Прогениум, я точно знал, насколько опасна эта угроза. Солдаты боялись заражения — и правильно делали. Они думали, что их дыхательные маски спасут их — здесь они были правы лишь отчасти.

Жертвы чумы шли, пошатываясь, и нечленораздельно бормотали. Их губы усохли и стянулись, обнажив гнилые зубы, а плоть разлагалась. Она пузырилась и свисала с костей, спадала ошметками с черепов. У многих были одинаковые язвы, отметины на лбу: они напоминали три круга, расположенные треугольником. По всем признакам эти существа были трупами, разлагавшимися в течение нескольких месяцев, но всё же они ходили. И дышали — из их пастей исходили зеленые, извивающиеся испарения, что зависали в воздухе подобно маслянистым пятнам. С каждой секундой ядовитые миазмы[7] охватывали всё большее пространство. Это была туча, которую подпитывали зомби, и её завитки расползались, чтобы захватить новых жертв и превратить их в живых мертвецов.

Дыхательные маски стальных легионеров могли защитить их от газов. Их униформа дала бы им какую-то защиту от рук и зубов мертвецов. Но физическое заражение было далеко не самым коварным способом передачи чумы.

Зомби бросались вперед и хватали незараженных людей в этом помещении. Их здесь было около сотни, все забежали сюда, ненамного опередив мертвецов, и попали в тупик. Единственным путем наверх, ведущим из этого пространства, с уровней, охваченных чумой, была лестница. Шестая рота закрыла доступ к ней, оккупировав платформу. Вокруг нас лежали десятки тел здоровых людей. Их перестреляли, и теперь я понял, что залпы, услышанные мной ранее, производили инквизиторы, когда расчищали себе путь через скопления мятежников.

Свет наших фонарей наткнулся на оставшихся беженцев, которые собрались на периферии зала и карабкались по грудам обломков. Зомби были неуклюжими и медленными, их рефлексы и моторные функции прогнили, как и все остальное. Но то, что двигало ими, было неутомимым. Мертвецы не могли потерпеть неудачу. Они накатывались на склоны мусорных утесов, словно прилив, и ковыляли наверх, спотыкаясь, поскальзываясь и падая. Вставали снова и, постепенно, за счет давления своей голодной массы, добирались до своих жертв. Они разрывали отступников на куски, отрывали полосы кожи, выдирали органы из растерзанных тел. Они пировали, пока другие зомби сзади выли от голода. Они пировали, но не могли утолить его.

Некоторых мятежников не трогали, и они отходили от участков, где шла бойня. Эти люди выглядели ошеломленными, заторможенными, и кашляли без остановки. Инфекция взяла свое.

Направление движения основной массы зомби изменилось, когда они заметили шестую роту. Существа пошли на нас, и их вой стал громче с появлением новой добычи. Стальной Легион Армагеддона начал стрелять, сплоченные шеренги лазганов и огнеметов извергали на мертвецов потоки очистительного уничтожения. Волны зомби погибали, но их океану, вливающемуся в склад, не было конца.

В атаках роты появилась новая настойчивость, а также страх. Ничего плохого, мы ведь были простыми смертными. Нас не превращали в полубогов, как Адептус Астартес. У нас не было непоколебимой веры Адептус Сороритас. Наша плоть могла подвести. Нас могли одолеть сомнения. Мы были добычей для зомби, но также и для самой чумы. Мы имели право бояться.

Нам нужно было сдержать зомби, не позволить им достигнуть платформы. Если прилив мертвецов поднимется до этого уровня, они нас убьют.

Но, впрочем, нас также могли погубить сомнения. Несмотря на физическую защиту, солдаты были уязвимы из-за этой слабости, и я знал это. Моя роль как комиссара была более важна, чем мои выстрелы из болт-пистолета. Вера была щитом, и мне нельзя было опускать его перед раковой опухолью сомнения.

Я шагал вперед и назад по платформе, перекрикивая непрерывную стрельбу, донося свои призывы до всей роты.

— Герои Империума! — кричал я, — Именно здесь мы выполняем свой долг! Теперь мы действительно можем принести спасение Молоссу! Нам противостоит скверна, но что она способна сделать с нашей верой? Против силы Бога-Императора она не может ничего. Ничего! Чем может угрожать нам смерть? Мы сталкиваемся с ней каждый миг нашей службы. Даже здесь гибель за нашего Императора будет сладостна и достойна. Разве честь оставила нас в этом темном месте? Нет. Храбрость? Нет. Вера? Нет, нет и ещё раз нет! Радуйтесь своей вере, упивайтесь ею! Крушите этих выродков мощью безграничной праведности! А если вы погибнете, знайте, что это произойдет в свете Отца Человечества.

И тогда в этом проклятом месте раздался новый звук. Он исходил от сотен воинов Имперской Гвардии, высвободивших свою ненависть, гнев и отвращение в первобытном вопле вызова. Он был намного сильнее, чем любые слова, которые я мог подобрать. Это был голос самой веры. Зомби он навредить не мог, но все же ощущался, словно оружие грозной мощи. Казалось, что загадочность и опасность чудовищ начала испаряться. На мгновение они стали просто врагом, которого нужно было уничтожить.

Лишь на мгновение.

Униформа Стального Легиона оказалась другим источником силы, который помог нам выиграть еще времени. Солдаты не видели лиц друг друга. Грозный, безжалостный вид воинов не оказывал эффекта на зомби, но скрывал страх, а поэтому укреплял боевой дух.

Бренкен стояла в центре оборонительных позиций, у самого края платформы, на виду у всех своих солдат. Когда я проходил мимо Артуры, она сказала: «Нам нужно что-то придумать, Яррик».

Капитан была права. Если у нас не хватало сил для подавления восстания, шансов покончить с чумой зомби было ещё меньше. При определенной удаче, мы смогли бы продержаться еще несколько минут в этом помещении, но никак не сумели бы истребить миллионы зараженных. Мы были на грани того, чтобы полностью отступить и оставить Молосс на произвол судьбы в виде карантина и Экстерминатуса.

Это означало бы сдаться. Если не перед зомби, то перед Асконасом, поскольку я знал, что он имеет какое-то отношение к катастрофе, охватившей улей Пирр. Сейчас я не признаю поражений, и не признавал их тогда, как и Бренкен.

Инквизиторы не оставили следов, но они прошли через это пространство. Отыскав их путь, можно было понять, куда следует идти нам. Я продвинулся к дальнему краю платформы. Она простиралась еще на десяток метров дальше от крайних бойцов шестой роты. Там, где она доходила до стены, я увидел дверной проем. Он был небольшим, и раньше использовался как служебный вход. Его можно было легко пропустить в темноте и в тенях окружающих трещин. Я побежал к двери.

До неё оставалось несколько шагов, когда через край платформы на меня бросился зомби и зацепился за шинель скрюченными пальцами, почти лишенными плоти. Резко остановившись, я ткнул мертвецу в лицо болт-пистолет и выстрелом снес ему голову. За ним карабкались новые зараженные. Я продолжал вести огонь, не желая оказаться в ловушке посреди коридора к двери, и не позволяя зомби обойти роту с фланга. Но каждая секунда, потерянная мною в сражении, на секунду приближала всех нас к большему поражению.

На меня бросились двое мертвецов. Одного я убил, другой упал и схватился меня за сапоги. Хватка зомби оказалась невероятно могучей: он сдавливал мои ноги с силой, дарованной болезнью. Когда зараженный дернул со всей мочи, я почувствовал, что теряю равновесие. Вырвав левую ногу из захвата твари, я сделал резкий шаг назад. От сотрясения мой позвоночник вздрогнул по всей длине. Я выстрелил зомби в спину, разорвав его туловище на две части. Он все еще двигался, пытаясь прогрызться через мои ботинки, но утратил напор. Вновь твердо стоя на ногах, я обрушил меч ему на голову и затем отбросил труп ударом сапога.

Подняв голову, я увидел, что Ломмель и Ром мчатся мне на помощь. Я продержался несколько секунд до их подхода, в течение которых стрелял и рубил, стрелял и рубил. В эти моменты я позволил духовному отвращению полностью захлестнуть меня. Угроза, которую представляла чума зомби, была невообразимой, как и её непотребство. Это была особая насмешка Хаоса над Имератором. Если бы моя ненависть могла обрести телесное воплощение, она сокрушила бы даже саму идею чумы.

К моим выстрелам и ударам присоединились лазразряды, что вывело меня из отстраненного состояния, в котором я сражался с мертвецами. Моргнув, я увидел, что моя униформа покрыта пятнами крови и обрывками гниющей плоти. Смахнув их, я кивнул подбежавшим солдатам и устремился в дверной проем.

В открывшемся за ней проходе я никого не обнаружил. Думал, что мне понадобится фонарик, но через расщелину в другом конце коридора просачивался слабый свет. Я двинулся вперед так быстро, как только позволял неровный пол. Старые кости хрустели под каблуками сапог. Добравшись до выхода, я оказался на сломанном узком мостике. Он уходил на несколько десятков метров в пустоту, проседая и изгибаясь, а затем обрывался неровным краем. Передо мной расстилалась огромная открытая территория, самая обширная из всех, что я видел в этом улье. Пол здесь располагался ещё на уровень ниже, чем в зале, оставшемся позади. Зомби застилали его ковром извивающейся, содрогающейся, завывающей плоти. Они стояли так плотно, что едва могли двигаться. Слева, вдали от меня, находился ступенчатый пандус, по которому орды мертвецов поднимались на склад. Они ползли по нему вверх, словно неуклюжие черви, в чудовищной пародии на пилигримов, совершающих паломничество к храму. Зомби прямо подо мной увидели меня и подняли руки, из их пастей раздались булькающие крики, вместе с которыми глотки исторгли слизь и испарения. Осознание моего присутствия расползлось по толпе, и сотни тысяч когтистых лап потянулись ко мне.

Перед собой, в центре помещения, я наконец-то увидел перерабатывающий завод Пирра. Основная часть сооружения располагалась несколькими уровнями выше, но его гигантская опора-труба пролегала впереди меня и уходила дальше вниз, через основание этажа и дальше, в скалистое ложе Молосса. Эта колонна имела сотню метров в диаметре, а изнутри неё доносился ритмичный звук работающего насоса, подобный сердцебиению. Трубу опоясывала площадка для обслуживания, находившаяся на одной высоте со сломанным мостиком. Возможно, раньше они каким-то образом соединялись. Перерабатывающие сооружения были такими же старыми, как самые нижние уровни Пирра. Металл так же загрязнился дочерна, как и разрушающиеся балки на складе. Он казался более новым, поскольку за состоянием завода следили. Даже люмен-полосы, идущие вниз по трубе, были в порядке и освещали пространство. Площадку забросили и оставили разрушаться, но зазор между ней и мостиком можно было перепрыгнуть.

И я не сомневался, что несколько минут назад через него уже перепрыгивали.

Немного выше я разглядел частичку основания резервуара. Это была часть дальнего восточного края, и хранилище простиралось на километры к западу от моей позиции. В трех уровнях надо мной покоился целый океан прометия.

Стало ясно, что нужно делать.

Я помчался обратно на склад. Плотность зомби возросла за секунды моего отсутствия. Шестая рота отступала по сантиметру, хотя продолжала сражаться и ещё удерживала зараженных, не позволяя им забраться на платформу, но до этого уже оставалось недолго. Впрочем, меня больше волновало, как скоро религиозный пыл солдат угаснет, и они окажутся беззащитными перед скверной.

Я снова выстрелил из болт-пистолета, пока бежал к Бренкен. Убил ещё нескольких зомби, вновь воззвал к солдатам, и, добравшись до капитана, изложил, что было у меня на уме.

Когда я закончил, Артура повторила:

— Открыть резервуар? — масштаб последствий заставил её усомниться в решении.

— Другого пути нет, — сказал я. В случае нижние уровни улья будут поглощены потоками жидкого пламени.

— И вам не нужна помощь?

— Одиночка может пройти незамеченным.

Несколько мгновений мы были заняты тем, что отбивались от внезапной волны зомби. Не опуская лазпистолета, и не прекращая сжигать выродкам мозги, Бренкен произнесла:

— Кажется, вы уверены, что Асконас — наш враг.

— Я не могу рисковать, считая иначе.

Она кивнула.

— Что вам потребуется?

— Время.

— И всё? — кратко усмехнулась капитан. Ещё двое зараженных рухнули.

Справа раздался крик. Зомби стащили одного из солдат с платформы и, набросившись на него, выпотрошили за считанные секунды. Товарищи оборвали его страдания, бросив фраг-гранату в нападавших; всех разорвало на куски.

— Мы начнем отход наверх, — сказала Бренкен. — Будем сдерживать наступление, сколько сможем.

— Игнорируйте мятежников, — посоветовал я Артуре. — Выживших легко будет нейтрализовать, когда это все закончится."

— Согласна. Да направит вас Император, комиссар.

— И вас, капитан. Я постараюсь отправить предупреждение.

— Делайте, что будет необходимым. Мы сами о себе позаботимся.

Я оставил её, на секунду задержался рядом с Ромом, чтобы взять у него мелтабомбу и дистанционный детонатор, а затем побежал в дверной проем и дальше по коридору, убирая на ходу меч и болт-пистолет. Зараженные внизу снова взвыли от голода, когда услышали грохот моих ботинок по искореженному металлу. Пролет мостика скрипел и дрожал подо мной. Мне хватило времени представить, как он обрушивается и летит вместе со мной в ад под ногами. Затем я достиг неровного края.

И прыгнул. Голод мертвецов потянулся за мной; пока я летел, он, как живой, пытался стянуть меня вниз, но безуспешно. Я приземлился на площадке для обслуживания, которая залязгала от столкновения, но устояла. Конструкция все ещё была устойчивой.

На опорной колонне не имелось никаких отметин. Зашагав вокруг неё против часовой стрелки, я сделал четверть оборота и нашел дверь. Дернул за ручку, но она не поддалась — заперто.

У меня всё ещё не было подтверждения, что инквизиторы находятся внутри, но я не сомневался, что так оно и есть. Конечно, завод предоставлял хороший путь отхода из подулья, но было ли это единственной причиной забираться сюда? Я так не думал.

Я продолжал идти. На стороне трубы, противоположной той, где я приземлился, нашлись вбитые в неё ступени, которые вели к другой площадке для обслуживания, находившейся на высоте следующего уровня улья. Я полез вверх, двигаясь быстро, насколько мог, но это напоминало потуги муравья, ползущего по монументальной колонне. Казалось, что подъем будет продолжаться целую вечность, и отчасти мне хотелось рассчитать, сколько времени потребуется зомби, чтобы достичь лестницы и протащиться наверх по ней или по любому другому возможному пути, обойдя все попытки сдержать их. Я подавил это желание, понимая, что не могу рассчитать подобное. Просто нужно сделать всё необходимое, и это либо принесет нам победу, либо нет. Но это был наш единственный шанс.

Я добрался до следующей платформы. Она оказалась полностью изолированой от остальной части уровня, и меня окружали голые стены. В том же месте, что и внизу, обнаружилась дверь, на этот раз незапертая.

Внутри трубы меня практически оглушил грохот и гул механизмов. Насосы, словно прутья клетки, окружали гигантский бур. Глубоко внизу стонала земля, словно вспарываемая заживо. Ее горючая кровь бежала по искусственным жилам со звуком приглушенных водопадов. Неподалеку находился лифт, встроенный в стенку колонны. Возле него были еще ступени. Посмотрев наверх, я понял, что потребуется больше получаса, чтобы достичь уровня резервуара. Мне придется пойти на риск быть замеченным.

Механизм лифта оказался простым. Поворот рычага рядом с механизмом вызывал кабину подъемника. Прошло несколько минут, заполненных лязганьем цепи, и открытая платформа завершила спуск. Зайдя на неё, я увидел, что управляется всё другим рычагом, встроенным в панель рядом с устройством, которое соединяло «кабину» с цепью. Подняв рычаг, я отправил платформу вверх.

Я вытащил болт-пистолет и перед каждым уровнем, через который проезжал лифт, готовился отражать атаку. Но ничего не происходило, внутри колонны не было никого, кроме меня. Остановив лифт на уровне, который, по моим расчетам, располагался ближе всего к основанию резервуара, я вышел на наружную площадку и убедился, что был прав. Массивное сооружение предстало передо мной, словно горный склон из черной стали. Начиная отсюда, с каждой платформы для обслуживания к резервуару тянулись ответвления. Сеть технических мостиков, тонкая, словно паутина, расползалась по массивной конструкции. Подбежав к резервуару, я закрепил на нем мелтабомбу. Оружие казалось незначительным против объекта величиной с корабль-фабрику. Детонация будет подобна булавочному уколу.

Но она станет обжигающей.

Полдела было сделано, и я мог взорвать бомбу в любой момент. Теперь мне нужно было послать предупреждение Бренкен; кроме того, где-то здесь находился Асконас. Пока что я отказался от идеи противостояния с ним: у меня имелись только косвенные улики, указывавшие на нечто неопределенное. Я не мог позволить своим подозрениям в адрес инквизитора отвлечь меня от неотложного задания.

Я вернулся к лифту и продолжил подъем. На полпути вверх по колонне подъемник достиг главной площадки. Она оказалась не больше остальных, но её важность была очевидной, так как платформа остановила здесь автоматически. Нужно было снова воспользоваться рычагом, чтобы подняться выше, поэтому я предположил, что достиг своей цели. Чтобы предупредить Бренкен, мне нужно было активировать сирену или клаксон, и для этого требовалось добраться до контрольного центра перерабатывающего завода.

Выйдя наружу, я увидел мостик, ведущий с платформы к строению над резервуаром. За открытой дверью обнаружился коридор, ответвления которого выходили в обширные помещения для механизмов, контрольных станций и когитаторных комплексов. Воздух был горячим и сырым от утечек пара. Сервиторы двигались по холлу и выполняли запрограммированные поручения. Кроме них я никого не заметил, и это усилило мои подозрения. Вероятно, перерабатывающий завод мог какое-то короткое время функционировать без вмешательства человека. Однако за длительный период времени такая сложная система неизбежно будет страдать от непредвиденных сбоев любого уровня и характера. Неважно, насколько велика армия сервиторов, без присутствия людей со свободным разумом обязательно произошел бы коллапс и катастрофа. Например, такая, которую собирался устроить я. Перерабатывающий завод был настолько хорошо изолирован как от восстания, так и от чумы, что рабочие вряд ли бы сбежали. А это означало, что их заставили уйти.

Если инквизиторы хотели контролировать комплекс самостоятельно, они могли распорядиться об эвакуации. На ограниченный период времени система осталась бы работоспособной. Возможно, этого промежутка им было достаточно.

Восстание началось всего пару недель назад. Даты в записках Лединека, те, чьи координаты указывали на места рядом с заводом, относились ко времени до начала насилия. Инквизиторы были здесь с самого начала.

Коридор, в котором я находился, оказался центральной осью комплекса. Он был десяти метров в ширину, имел сводчатый потолок и уходил вдаль бесконечной прямой, которую пересекало множество других проходов. Я шагал по нему, не имея понятия, куда направляюсь, но затем резко остановился: не было времени бездумно бегать по комплексу. Приглядевшись к перемещениям сервиторов, я увидел последовательную схему движения огромного множества созданий, прибывавших, уходивших и возвращавшихся к дверному проему в сотне метров снизу и справа от меня. «Вот оно», — подумал я и тихо зашагал туда, приникнув к стене на последние несколько метров.

Подойдя ближе, я услышал голоса.

— Нам нужны новые подопытные, — говорил Эрар. — Как мы можем убедиться в наличии каких-либо мутаций в патогене при дистанционном наблюдении?

— Без магосов-биологов, — ответил Майнхардт, — даже наблюдение с малого расстояния будет ограниче…

— Нет, — вмешался Асконас, обрывая дискуссию. — О привлечении механикумов не может быть и речи до тех пор, пока у нас нет уверенности в успехе. Даже тогда нам нужно будет сохранять предельную осторожность. Можно сожалеть о недостатке подопытных особей, но лучшей возможности у нас не было. И всё же, мы узнали многое. Мы теперь более ясно представляем силу вируса, скорость его распространения и инфильтрации. Я видел много мятежников с ранними признаками заражения.

Инквизитор замолчал, и обрушилась тишина. Не было звуков движения; волосы у меня на шее встали дыбом.

— Думаю, пора, — произнес Асконас.

Движение позади. Резко обернувшись, я увидел, что на меня из разных концов коридора направлены два болт-пистолета. Палец дернулся на спуске, но я не выстрелил. Я мог снять одного из инквизиторов, прежде чем меня застрелят, но не обоих. Кроме того, хотя мои подозрения быстро превращались в уверенность, понадобилось бы значительное усилие воли, чтобы заставить себя убить служителя Инквизиции. В итоге я опустил оружие.

— Положи его на землю, — приказала Шенк, стоявшая с моего конца коридора на безопасном расстоянии, в пяти метрах от меня. Ни она, ни Бранд не собирались приближаться. Присев, я положил болт-пистолет на пол.

— Меч тоже, — добавила женщина. Когда я повиновался, она сделала жест пистолетом. Я поднял руки и вошел в комнату. Детонатор под длинной шинелью терся мне о ребра.

Асконас и два других инквизитора ждали внутри.

Я оказался в нервном центре перерабатывающего завода. Комната была меньше большинства тех, через которые я прошел. Вместо работающих механизмов здесь располагались ряды рабочих станций и когитаторов. Скопления пикт-экранов на дальней стене передавали изображения со всего комплекса. Разумеется, Асконас следил за моим продвижением по заводу. Под экранами, занимая практически четверть пола, раскинулось громоздкое скопление авгуров и контрольных устройств. Его окружали полдюжины сервиторов, реагировавших на звуковые сигналы и световые вспышки со спокойной, бездумной регулярностью. В дальнем левом углу имелся ещё один дверной проем. Я не видел, куда он вел, но внутри голосило нечто. Нечто такое же безмозглое, как сервиторы, но намного более голодное.

Асконас смотрел на меня глазами, полными сдержанного, снисходительного презрения.

— Чем это вы, по-вашему, тут занимаетесь, комиссар? — поинтересовался он.

— Помимо прочего, становлюсь свидетелем изменнического безрассудства.

Ему это не понравилось — на щеках вспыхнули неровные пятна румянца.

— Вы не представляете, о чем говорите.

— Правда? — я кивнул в сторону двери. — У вас там по крайней мере один проклятый. Будете мне рассказывать, что это не вы принесли чуму на Молосс?

— Нет, не буду, — с гордостью ответил Асконас. Его убежденность в собственной праведности оставалась прочной. — Отрицание наших действий будет предполагать, что мы стыдимся их. Мы заняты здесь великим трудом, и у вас нет права ставить его под вопрос.

— Дело не в том, имею ли я право. Таков мой долг.

— Довольно, — произнес Бранд и шагнул вперед.

Я приготовился к казни или схватке.

Асконас поднял руку.

— Все в порядке, комиссар должен сам осознать свою ошибку, — он улыбнулся мне. — Кроме того, вам, кажется, известно, кто мы такие. Атаковав одного из нас, вы рискуете перейти всякие границы.

— Это меня не остановит, — уверил я инквизитора.

Асконас рассмеялся, и в его глазах мелькнула искренняя доброжелательность, пустое великодушие человека, твердо уверенного в своей святости.

— Думаю, что всё-таки остановит. Я верю, что вы праведный человек, комиссар Яррик, просто неверно всё поняли. Как вы думаете, что здесь произошло?

— Ересь и предательство. Вы выпустили чуму Хаоса в подулье.

Асконас кивнул — ему очень хотелось, чтобы я открыл глаза и всё понял.

— Мы действительно это сделали. Хотя даже нам не так просто было привезти сюда зараженных особей из карантинных миров.

— Ты признаешь свою вину, — сказал я, понимая, что произношу фразы, более подходящие самой Инквизиции.

— Нет. Ты не спросил, для чего мы это сделали.

— Не существует ответа, который оправдает подобное.

Теперь улыбка Асконаса стала грустной. Эта эмоция была таким же излишеством, таким же снисхождением, как и доброжелательность.

— Если ты и вправду так думаешь, значит, тебе никогда не приходилось жертвовать немногими во благо многих.

В моей глотке ещё скрипела сухая пыль самопожертвования. Моя решимость не дрогнула. Моя ненависть к этому самопомазанному святому усилилась.

— Изучение этой чумы очень важно, — продолжал Асконас. — Если бы мы сумели раскрыть её секреты… подумай только, что это могло бы значить. Мы бы научились возвращать мертвых к жизни. Даже Самого Отца Человечества!

Подобное безумие не заслуживало ответа. Я слышал кое-что об этой фракции внутри Инквизиции: ревивификаторы, которые в лучшем случае просто были помешанными. С этими душевнобольными спорить бессмысленно.

— Неужели ты не видишь? — спросил Асконас.

Вопрос удивил меня своей искренностью. Инквизитор действительно желал, чтобы я похвалил их за усилия, непонятно почему.

— Я вижу только твою неудачу.

Хорошее настроение Асконаса испарилось, и он поджал губы. Его глаза словно отступили во тьму глазниц.

— Ты ошибаешься, — заявил инквизитор.

Тогда я услышал это. В этой паре слов я услышал, как трескается броня его разума и духа. Я услышал звук своей победы. Я услышал, что Асконас усомнился. То, что он пытался убедить меня, указывало на его слабеющую веру.

Инквизитор повернулся ко мне спиной.

— Введите его, — приказал Асконас и направился к дверному проему.

Эрар и Майнхардт отошли в сторону и жестами велели мне следовать за ним. Шенк и Бранд, державшие меня на прицеле, были по-прежнему недосягаемы. Двинувшись за Асконасом, я прошел мимо рабочих станций, рядом с монолитным авгуром высотой почти с меня. На этой стороне располагались три сервитора, два из них были полностью мобильными, а третий никогда бы не смог покинуть помещение. Его туловище было присоединено к металлическому постаменту, который двигался по узкому рельсу перед массивными считывателями и измерительными приборами. Сделав ещё шаг, я тут же метнулся направо и нырнул за постамент.

Инквизиторы открыли по мне бешеный огонь, болт-снаряды врезались в сервитора и скопление приборов. Кровь, фрагменты костей, осколки стекла и железа разлетелись по сторонам и порезали мне лицо. Я неловко бросился обратно, в облако жалящих обломков. Как только я оказался у дальнего края авгурного модуля, Асконас крикнул: «Стоять!».

Кричал он это мне, или своим подручным, или всем нам, неважно — уже было слишком поздно. Повреждения механизмов оказались критическими. Включились аварийные системы: перерабатывающий завод решил, что на нем произошла катастрофа. Сирены ревели со всех уголков комплекса. Стены дрожали от грохота, рев стоял такой, что мог оглушить весь улей. Сердце Пирра было под угрозой, и смерть этого органа способна была погубить миллионы.

Бренкен получила обещанный сигнал. Я не выпрямлялся и оставался на месте, держа детонатор. Огонь прекратился, и я услышал, как инквизиторы рванулись ко мне, но подождал еще секунду, жалея, что не смог дать шестой роте более раннее предупреждение.

Я нажал кнопку, и катастрофа на заводе стала реальной.

Поначалу ничто не указывало на произошедшее. Бранд вышел из-за угла справа от меня, и я бросился к нему. Выстрел инквизитора прошел мимо, и я врезался в него. Воспользовавшись энергией удара, Бранд отскочил назад и навел пистолет мне в лицо.

Грянул взрыв. Далеко внизу мелтабомба пробила оболочку резервуара, и её звездный жар воспламенил прометий, вырвавшийся наружу подобно крови из пробитой артерии. Газовые карманы детонировали, трещина в гигантском баке расширилась. Он не был полон. За считанные секунды огонь добрался до испарений в его верхней части.

Зал управления содрогнулся, когда под ним пробудился рукотворный вулкан. Деформировались важнейшие опоры, так что пол рухнул на целый метр и резко накренился в сторону пикт-экранов. Нас всех сбило с ног, а Бранд улетел под горку. Он ударился об экраны лицом, разбил их и упал, ослепленный, хватаясь руками за осколки стекла и порезы. Я начал валиться, но удержался, схватившись за авгуры, выпрямился и кое-как начал продвигаться по наклону к выходу. Другие инквизиторы ещё не поднялись, но справа от меня Асконас встал на ноги и направился в мою сторону.

Последовал новый хлопок, раскатистый и приглушенный. Пол накренился сильнее, отбросив Асконаса назад. Я бросился вперед, пригибаясь к всё более крутому склону, и остался на ногах. Дальше поднимался, хватаясь за ряды рабочих станций.

Добравшись до последнего из них, я услышал треск электрических разрядов и оглянулся. Асконас снова приближался, подтягивая себя бионическими конечностями. Он поднял левую руку, и из модифицированного запястья выпрыгнул нейрокнут. Разворачиваясь, витки полыхнули энергией. Я увернулся и дернулся вправо; кнут оказался длинным, так что его кончик обжег воздух у моей головы.

Я достиг двери и подтянулся туда одновременно с тем, как Асконас вновь щелкнул кнутом. Мне нужно было что-то сделать с оружием инквизитора: как только он меня достанет, я буду полностью парализован, всю нервную систему поразят судороги. Мои пистолет и меч все еще лежали в коридоре, откатившись к стене под уклон.

Очередной взрыв. Пол комплекса выровнялся на мгновение, а затем накренился ещё больше. Схватив оружие, я выпрямился, упершись одной ногой в стену. Когда Асконас выкарабкался себя из командного центра, я открыл огонь из болт-пистолета, который держал в левой руке, и попал в цель. Снаряды превратили имплантат запястья в бесформенную массу, а кнут безвольно опал.

Асконас взревел и помчался на меня, вытаскивая болтер одной рукой. За ним из дверного проема вышел Эрар — меня собирались взять числом.

Я бросил фраг-гранату под ноги инквизиторам. Не надеялся их убить, но, пока они прятались от взрыва, я выиграл дополнительные несколько секунд. Не теряя времени, бросился обратно по коридору, пытаясь бежать, насколько это было возможно с учетом необходимости опираться на обе стены. Прошло три секунды, а мне так и не снесли голову болт-зарядом. Затем граната детонировала, что принесло мне ещё несколько мгновений. Словно в ответ на это, комплекс сотрясла череда крупных взрывов. Верх и низ метались из стороны в сторону. Я не позволил себе упасть, ведь противники уже открывали огонь. Мощные вибрации у нас под ногами сбивали им прицел. Инквизиторы что-то прокричали, а затем я услышал, как они кинулись в погоню. Хорошо.

Дверные проемы и пересечения коридоров превратились в зияющие ловушки. Добираясь до каждого пролома я разбегался и прыгал по центру. Набранной скорости хватало, чтобы успешно преодолевать ямы. По крику сзади я понял, что Майнхардту один из прыжков не удался.

Я достиг конца коридора. Мостик между комплексом и площадкой вокруг опорной трубы изогнулся и деформировался. Сама колонна стояла прямо, безразличная к агонии перерабатывающего завода. Когда я бежал по внешним мосткам, подо мной уже не было ничего, кроме огня, который бушевал и растекался вокруг. Волны пламени разбивались о фасады строений. Металлический мост стонал, когда я несся по нему, железо корежилось и ломалось. Вибрации превратились в жестокие толчки. Переход едва держался.

Шагнув на площадку, я оказался лицом к дверному проему, теперь скошенному по четкой диагонали, и отошел назад за трубу. Я стоял на колонне, поднимавшемся из центра яростного моря пламени.

Масштаб совершенного давил на меня, но я оставался верен своей клятве. Я принимал реальность происходящего. Если бы я заранее знал, какими будут последствия, то всё равно поступил бы так же.

Асконас вылетел из дверного проема и рванул через мост. Инквизитор был гораздо тяжелее меня, и каждый его шаг отдавался резким лязгом умирающего металла. Его сообщники замешкались у переправы. Я выстрелил в мостик там, где он соединялся с комплексом, заставив железо взвизгнуть. Асконас ступил на площадку обслуживания одновременно с новым содроганием комплекса, которое сбросило мост в огненный поток.

Теперь остатки его отряда не могли добраться до нас. Инквизиторы встали в дверном проходе подобно воплощениям безумного благочестия, но прекратили огонь. Их лидер оказался между ними и мной.

— Что ты наделал? — прорычал Асконас. Он не стрелял, ярость не позволяла ему даровать мне быструю смерть.

Я тоже не стрелял — броня Асконаса могла выдержать серьезный урон, хотя его голова не была защищена. Член Инквизиции или нет, он предал Империум. Я всей душой осуждал Асконаса, но всё же не стрелял.

Нам обоим нужно было понять друг друга. Я осознал, что Асконас сбит с толку моей уверенностью в собственной правоте, как и я — его.

— Я точно знаю, что сделал, — ответил я инквизитору. — Очистил этот мир от твоего безумия.

— Мы могли бы узнать очень многое.

— С каких пор мы прислушиваемся к учениям Хаоса?

Он уставился на меня. Мое отсутствие сомнений ранило его сильнее, чем ранили бы болт-снаряды.

— Ты ошибаешься… — начал Асконас, но закашлялся.

— Нет, ошибаешься ты.

Он продолжал кашлять, и я внезапно понял, почему.

— Ты понимаешь, что ошибся. Ты хочешь, чтобы я поверил в безгрешность твоих побуждений, потому что сам уже не веришь в это. И ты заражен.

Инквизитор взревел, его глаза засветились отчаянной яростью. Левая рука Асконаса была бесформенной массой, способной сокрушить мой череп. Пальцы правой латной перчатки потянулись к моему горлу. Действуя с ясностью и чистотой побуждений, я поднял пистолет и послал болтерный снаряд в мозг этого падшего святого.

Я перешагнул через его труп и повернулся к другим инквизиторам. Может, они и не слышали наш разговор из-за ревущих потоков прометия, но всё равно не пытались мне отомстить. Они знали, что потерпели поражение.

Комплекс продолжал сотрясаться, его судороги становились всё отчетливее по мере того, как потоки пламени становились яростнее. На грани полного коллапса произошел еще один внезапный обвал на другой стороне, когда рухнули поддерживающие балки. Структура осела с резким стоном разлетающегося скалобетона и измученного металла. Инквизиторы упали на колени, затем поднялись снова. Их отказ к отступлению был актом открытого вызова. Почему они должны бежать, если моральное преимущество на их стороне? Ревивификаторы и я оставались на местах, запоминая своих врагов. Я отвечал на их праведность своей собственной.

Час спустя пламя начало утихать, грохот истребления умолк. Вскоре позади инквизиторов появились люди с оружием. Они, должно быть, попали в комплекс через входы из верхних уровней. Шестая рота прибыла на место.

Инквизиторов поместили в карантин, и я следил за ними в течении всей операции по зачистке территории. Весь подулей и несколько уровней над ними были очищены огнем. Зомби превратились в пепел, а оставшихся подопытных Бренкен приказала выжечь оставшихся огнеметами. Немногих уцелевших мятежников загнали в угол и перестреляли.

Мы принесли мир на Молоосс.

Структурная целостность улья была нарушена. Насколько серьезно, ещё никто не знал. Жертвы исчислялись сотнями тысяч. Снижение количества рабочей силы, впрочем, было уже неважным, так как завод не подлежал восстановлению, а подземные запасы прометия должны были гореть ещё несколько веков. Мир утратил свою полезность для Империума.

Да, я принес мир на Молосс. Мир, который убивает. Я задумался, сколько времени пройдет до того, как Пирр превратится в улей-призрак. Утешение было лишь в том, что на его жителей хотя бы не обрушился Экстерминатус. Я спас их от этого.

Но не думал, что они поблагодарят меня.

Эрар, Шенк, Бранд и Майнхардт не показывали признаков заражения или раскаяния — а эти два состояния были взаимозависимы. Им не хватало разумной честности Асконаса. Он осознал, что был неправ, и поддался чуме. Эгоизм этих четверых оказался крепким, словно керамит, и они не ведали сомнений.

— Что нам с ними делать? — спросил меня губернатор Хартвиг в тот день, когда шестая рота готовилась к отбытию.

— Ничего. Можете присматривать за ними, пока их не заберут коллеги из ордоса. Как только подтвердится, что эти четверо не переносят чуму, мы утратим власть над ними.


Я сделал ещё кое-что перед отбытием — в одиночку прошел по очищенным уровням Пирра. Смотрел на разрушенные здания, груды горелых обломков и скрюченные конечности обугленных трупов. Брал на себя ответственность за последствия.

Я шел с фонариком, ведь опустошенные уровни превратились в царство вечной ночи. Тени разрухи танцевали в луче света, сливаясь в кошмарные формы. Однажды мне показалось, что я увидел слева от себя огромную фигуру, намного выше человека, с шипами торчащими из тела. Когда я направил на неё свет, это, конечно же, оказались остатки труб и раздробленного скалобетона.

Я бродил ещё три часа, а то и больше. Заставлял себя оставаться там до тех пор, пока не изгнал до последней капли гордость за ужасы, которые совершил, и оставил только беспощадное осознание. Когда Бренкен нашла меня, я уже достиг желаемого.

— Заводите дружбу с мертвецами? — спросила она.

— Здесь лучше, чем в обществе святых.

Мы отправились в длинный обратный путь от пожарищ.

Стив Лайонс Корпус Смерти Крига

Среди мертвецов

Город был потерян уже давно.

Однако, его защитники еще продолжали сражаться, удерживая руины. Даже несмотря на то, что знали — всегда знали — что их дело безнадежно.

Молодой солдат прятался в полуразрушенной кирпичной башне.

Он держал лазган наизготовку, упирая приклад в плечо. В прицел он смотрел на раскинувшийся перед ним отравленный ландшафт.

Свистящий порывистый ветер хлестал по плечам солдата, взметая вихри пепла. Солдат ощущал обжигающий холод ветра даже сквозь свою темную шинель и толстые пластины панцирной брони. Но он никак не проявлял, что это его беспокоит, не проявлял слабости. Он продолжал сидеть в том же неподвижном положении, от которого сводило мышцы, держа палец на спусковом крючке. Он ждал.

Он ждал уже час или больше. С тех пор, как сокрушительные громовые удары осадных орудий, наконец, затихли. С тех пор как над выжженной пустошью воцарилась жуткая тишина.

Кто знает, о чем он думал?

У молодого солдата не было имени. Ему и не нужно было имя. У него был лишь номер на солдатском жетоне. Номер, обозначавший его подразделение и место солдата в нем, и, значит, говоривший о нем все, что можно было сказать.

— Началось. Мы получили подтверждение: противник атакует.

Голос генерала: далекий, металлический, раздающийся эхом. Молодому солдату приходилось прислушиваться, чтобы разобрать слова. Он был слишком далеко от ближайшего громкоговорителя.

— Держитесь стойко. Помните, чему вас учили. Помните, что вам приказано. Вы должны быть готовы встретить атакующих со смертоносной силой.

Молодой солдат был в противогазной маске. Звук его дыхания громко раздавался внутри противогаза. Ему пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать слова генерала.

Воздух, очищаемый фильтрами на груди, поступал в противогаз по резиновому шлангу. Но все равно воздух оставлял на языке горький, пыльный привкус. Солдат знал, что этот воздух смертелен для него, несмотря на средства защиты.

Задумывался ли он об этом? Приводила ли его в ужас мысль, что его плоть заживо сгниет на костях, а внутренности превратятся в жидкость?

Если и так, то его могла утешить другая мысль: смерть от радиации медленна и мучительна, а он почти наверняка погибнет раньше.

Эту планету не зря классифицировали как мир смерти.

— По расчетам вы не сможете выиграть этот бой. Такая задача вам и не ставится. Ваша цель — заставить врага дорого заплатить за победу.

Противник обладает огромным превосходством в средствах. Но с каждой секундой, пока вы противостоите его орудиям, вы истощаете его средства. Вы делаете его слабее.

Цена же за этот успех с нашей стороны — лишь тот ресурс, который доступен нам в избытке и легко восполним. Эта цена — то, что и так по праву принадлежит Императору. Слава нашему Отцу, нашему Защитнику.

Сегодня вы потерпите поражение, заплатив за него лишь дешевую цену, лишь ваши ничего не стоящие жизни. Но умрите храбро, упорно сопротивляясь, и ваша жалкая жертва поможет проложить путь к величайшей Его победе в будущем. Слава Императору!

Речь генерала завершилась резким металлическим звуком фанфар.

Теперь молодой солдат видел их. Точнее, он видел тучу пыли, клубившуюся над горизонтом, предвещавшую приближение вражеской армии. Порывистый ветер донес до него злобный рев машинных духов. Скоро ему придется сражаться, в первый раз за свою недолгую жизнь.

Его первое поле боя. И почти наверняка последнее.

Молодой солдат был обучен — более того, он был рожден — не проявлять страха. Но значит ли это, что он не чувствовал страха? Он был обучен не задавать вопросов, но значит ли это, что он не задумывался над вопросами? Задумывался ли он над ценностью человеческой души?

Город был потерян уже давно. На самом деле, тысячелетия назад.

Насколько знал молодой солдат, город не представлял никакой ценности — ни стратегической, ни в плане ресурсов. И все равно солдат умрет за этот город, потому, что для этого он и рожден. Это не только его долг, это его судьба.

И, в конце концов, этот город был для него домом — по своему — хотя до сего дня солдат даже не видел неба над ним. Бесчисленные поколения его народ сражался и умирал здесь, за эту бесплодную землю под ногами. Каждый служил одной и той же непостижимой великой цели, каждый искал искупления для этого проклятого Богом-Императором мира.

Родного мира молодого солдата. Единственного мира, который он знал.

Мира смерти по имени Криг.


Где-то в руинах нечто было разбужено грохотом боя. Что-то, что спало много ночей и много дней, и давно уже должно было умереть. Нечто, чему едва хватило силы поднять свою круглую голову. Но все же оно подняло голову и напрягло мышцы своих полуиссохших конечностей, оторвав брюхо от земли. Пыль и мусор посыпались со спины твари, когда она встала на ноги.

Оно было мертво. По крайней мере, все равно что мертво. Поддерживаемое одним лишь непреодолимым биологическим императивом. Первобытной потребностью, которая не дала бы твари покоя, пока не была бы удовлетворена. Потребностью обеспечить дальнейшее существование своего генетического материала.

Потребностью размножения.


Атакующие солдаты исчислялись тысячами.

На поле боя перед ними двигались — и частично защищали их — легко бронированные машины. Молодой солдат насчитал шесть или семь машин. Немного, и с такого расстояния они казались ветхими, едва исправными.

Но в башне каждой машины сидел стрелок, и не было оснований сомневаться, что тяжелые стабберы в башнях вполне исправны.

Однако наиболее страшным зрелищем были сами солдаты, маршировавшие шагом, в полный рост, держа лазганы на плече, явно не обращая внимания на риск, которому они подвергались. Как будто они знали, что непобедимы. Их лица были скрыты противогазами. И не случайно это придавало им вид черепов с пустыми глазницами, символов самой смерти.

Конечно, эти солдаты были всего лишь людьми. Молодой солдат знал это, как и все остальные. Он знал этих людей, многих из них, всю свою жизнь. Правда, он не мог сказать, с кем именно из них он рос, учился, тренировался, проходил строевую подготовку. Как и у него, у этих солдат не было имен. И не было лиц.

Как сила стихии — неумолимая, неостановимая — Корпус Смерти Крига накатывался на одинокую позицию молодого солдата.

— Ждите, — предупредил голос генерала, усиленный вокс-аппаратом. — Не стреляйте, пока нельзя будет вести огонь с максимальной эффективностью. Выстрел, сделанный слишком поспешно — это выстрел, потраченный зря.

Молодой солдат был воспитан не проявлять страха.

Но большинство людей сейчас побежали бы или по крайней мере, застыли бы от ужаса.

— Лучше умереть с полностью заряженным оружием, чем потратить боеприпасы зря. Ваше оружие всегда может быть подобрано и использовано снова.

Молодой солдат прятался в полуразрушенной кирпичной башне. Он не проявлял слабости. Он держал наизготовку свой стандартный лазган М35, упирая приклад в плечо. Он продолжал сидеть в неподвижном положении, от которого сводило мышцы, держа палец на спусковом крючке. Он ждал.


Звук привлек внимание твари. Она резко повернула круглую голову, и уставилась внимательными глазами в пыльный сумрак.

Недавно рядом обрушилась стена вместе с куском потолка. Обломки все еще осыпались. И снова этот звук, громко раздававшийся в пыльной тишине. Скрежет камня по камню. Звук движения в обломках.

Вот оно! Силуэт судорожно дергающейся руки в перчатке. Тварь немедленно бросилась туда. Она передвигалась на двух ногах, но согнувшись, используя две руки и две клешни чтобы сохранять равновесие и двигаться быстрее.

Там было то, что она искала, именно то, что так нужно было твари. Жизнь!

В обломках лежал человек, придавленный потолочной балкой, обвалившейся ему на грудь. Он пытался освободиться, но ему не хватало сил. Тяжело вздохнув, он затих. Он даже не отреагировал на появление твари, угрожающе нависшей над ним. Если бы она не была в таком отчаянном положении…

Существо устремило пронзительный взгляд на свою жертву. И увидело свои отражения в паре темных линз. Глаза жертвы были скрыты, и тварь не могла понять, действует на человека ее гипнотизирующий взгляд, или нет.

В любом случае, человек едва ли мог сопротивляться.

Тварь в предвкушении облизала слюнявым языком клыки, разыскивая трещину в броне человека, уязвимое место. Место, в которое можно ударить, чтобы передать свой самый ценный дар.

Если бы существо было не столь растеряно, оно бы поняло, что его усилия тщетны.

Жертве и не нужно было сопротивляться. Достаточно было того, что именно в этот момент человек испустил последний вздох и умер.

Сначала тварь никак не могла смириться с этим, не могла принять того, что ее последняя надежда рухнула. Она вцепилась в мертвого человека руками и клешнями. Она толкала его, дергала, пытаясь напугать, заставить двигаться. Бесполезно. Теперь он не представлял для существа никакой ценности. Просто кусок остывающего мяса.

Тварь запрокинула круглую голову и взвыла, изливая свое страдание в небо.


Ракеты с воем взлетели в серое небо, оставляя за собой дымные следы, похожие на шрамы.

Солдаты Корпуса Смерти видели их приближение и с отработанной четкостью приступили к действиям. Они разорвали строй и заняли укрытия там, где могли найти их. Через секунду в их рядах распустились три огненных цветка взрывов, и десятки солдат были испепелены.

Остальные продолжали упорно двигаться вперед. Молодой солдат иного от них и не ожидал.

Многие из атакующих солдат упали на землю и ползли вперед на локтях. Они вели ответный огонь из переносных ракетных установок и тяжелых стабберов на бронемашинах. Некоторые из них — те, что подошли ближе всех к своей цели, разрушенному городу — бросали противотанковые гранаты.

Они целились по огневым точкам защитников, там, где могли их обнаружить. Разрушенный город содрогался от взрывов их снарядов, и кирпичная башня, в которой прятался молодой солдат, грозила обрушиться.

Он услышал голос генерала, гремевший сквозь шум боя.

— Ваша цель — тяжелые орудия противника. Уничтожая их, вы уменьшаете возможности противника к наступлению. Не отвлекайтесь на …

Особенно мощный взрыв поблизости заглушил остальное.

Но приказы генерала были услышаны.

Еще пара ракет вылетела с позиций в городе. Они промчались над головами солдат атакующей армии, облаченных в маски-черепа. За солдатами, составляя арьергард пехоты, двигалась неровная колонна артиллерийских орудий. Первая ракета попала в «Сотрясатель», расколов его бронированный корпус. Вторая упала недолетом, убив лишь еще нескольких человек.

Первые из солдат Корпуса Смерти подошли на дальность выстрела длинноствольного лазгана. Пришла очередь снайперов приступить к работе. В окнах и дверных проемах, повсюду вокруг молодого солдата, засверкали вспышки выстрелов. Но сам он не стрелял. Снайперских лазганов на всех не хватало. Он помнил указание генерала: «Выстрел, сделанный слишком поспешно — это выстрел, потраченный зря»

Все равно от снайперов было немного толку. Место каждого солдата, убитого их лазерными выстрелами, занимали четверо новых. Некоторые толкали мертвецов перед собой, используя их тела как щиты. Они тоже знали, как наилучшим образом использовать все доступные ресурсы.

— Помните приказы… По расчетам вы не сможете выиграть этот бой… Сегодня вы потерпите поражение, заплатив за него лишь дешевую цену, лишь ваши ничего не стоящие жизни. Но умрите храбро, упорно сопротивляясь…. Слава Императору!

Приближался его момент.

То, чего он ждал, тот краткий промежуток времени, когда враги окажутся в пределах дальности его огня, прежде чем захватят его позицию. Совсем немного времени было отпущено ему на действия. Боялся ли он, что может не преуспеть в своей задаче, порученной ему самим Императором? Молился ли он своему богу за свою бессмертную душу?

Он знал, что первый же выстрел выдаст его позицию. Значит, это должен быть хороший выстрел. Он выбрал цель. На самом деле целью мог быть любой из наступающих солдат. Он целился в линзы маски. Думал ли он о том, что за лицо скрыто за этими темными линзами?

Спрашивал ли себя молодой солдат, может быть, это лицо, которое он знает?

Единственный лазерный выстрел в мозг. Если не получится так, если будет лишь повреждена маска, кожа человека окажется уязвима для ядовитой атмосферы. В этом случае смерть все равно неминуема. Медленная, мучительная смерть.

Одна секунда. Но молодой солдат ждал ее всю жизнь.

Он задержал дыхание и нажал спуск.


Голос — человеческий голос — привлек тварь сюда, на огромную городскую площадь, частично еще невредимую, хотя большинство улиц и лестниц, отходивших от нее, были разрушены.

Однако что-то было не так. По запаху в зловонном воздухе существо чувствовало, что здесь была жизнь, и не так давно. Но сейчас ее здесь не было. Площадь была пуста. Откуда же тогда раздавался этот дразнящий голос?

Ответ пришел в форме электронного визга, заставившего тварь ощетиниться. Короткий всплеск радиопомех. Потом голос раздался снова, пугающе громко и близко. Он звучал из металлического ящика над головой твари. Громкоговоритель, прикрепленный к ржавой, искореженной кабине лифта.

Тварь снова взвыла и ударила когтями. Ее первый удар перерубил провода, заглушив лживый голос. Слепая ярость чудовища, однако, не была удовлетворена. Оно вцепилось в громкоговоритель обеими руками, сорвало его с креплений и швырнуло на землю.

И вдруг… что-то новое. Новый звук. Безошибочный топот приближавшихся шагов. Чудесный новый звук. И новый запах в воздухе.

Остановилось ли существо, чтобы осмыслить свою невероятную удачу? Вознесло ли оно молитву благодарности своим тиранидским богам, за то, что они послали ему эту прекрасную форму жизни — человека, одинокого человека — именно тогда, когда это больше всего было нужно?

Этот человек тоже носил броню, темную шинель и маску, полностью закрывающую лицо. Эта одежда делала его неотличимым от его мертвого товарища. Скорее всего его привлек сюда вой существа. Он держал оружие наизготовку. Это создавало неудобства.

Если бы у существа было больше времени — если бы оно знало, что кто-то идет сюда — оно постаралось бы найти укрытие, устроить засаду. А так оно было застигнуто на открытом пространстве. Уязвимым.

Существо посмотрело в глаза человека, сквозь темные линзы. Человек навел на тварь свое оружие, но не стрелял. Задумалось ли существо, почему? Или просто решило, что это снова везение?

Надо подойти ближе к человеку. Но нельзя рисковать, делая резкие движения. Оно сделало шаг, еще один, к своей жертве, не отрывая от человека свой пронзительный взгляд. Человек шагнул назад. Но он смотрел в глаза чудовища слишком долго. Он был загипнотизирован. Теперь он во власти твари.

Жалобный визг — возможно, крик о помощи — замер в его горле. Последняя попытка его воли к сопротивлению. Он действительно сопротивлялся дольше, чем большинство людей.

Он расслабился и опустил оружие.

Жертва сдалась хищнику.

Передача генетического материала завершилась за несколько секунд.


Молодой солдат произвел четыре лазерных выстрела. Как минимум два попали в цель. Он не знал, убил ли он кого-то или нет. Ответ противника был слишком быстрым, слишком яростным.

Ему пришлось покинуть башню. Она была полностью разрушена огнем стаббера. Огонь стаббера! Это значило, что он стоил противнику больше ресурсов, чем потратил сам. Он действовал успешно. И что самое неожиданное, он был еще жив.

— … повторяю, те из вас, кто еще способен, отходите на запасные позиции. Те же, кто нет, если вы слышите это, мы салютуем вам.

Прямой путь отступления через разрушенный город был блокирован. Туннель был обрушен бомбардировкой, и молодому солдату пришлось идти в обход. По пути к нему присоединились еще несколько защитников города, сейчас их было куда меньше, чем тогда, когда они выходили на передовые позиции.

Солдаты в масках-черепах не обменивались приветствиями, и словно не замечали друг друга. И молодой солдат не был взволнован тем, что некоторые из его товарищей получили ранения. У одного из них не было левой руки ниже локтя, кровь и грязь пропитали импровизированную повязку.

— Продолжать движение. Вы должны оторваться от противника. Он попытается не позволить вам сформировать новую линию оборону, если сможет.

Еще одна секция крыши обрушилась. Это произошло немного впереди на пути молодого солдата. Лишь по страшному шуму он понял, что случилось, а потом туча пыли, поднявшаяся в туннеле, поглотила его.

Маска и фильтры не позволили ему задохнуться. Он знал, что некоторым из его товарищей не так повезло. Но у него не было времени скорбеть о них, даже если бы он чувствовал скорбь. Не было времени подумать, что он сам вполне мог быть раздавлен обломками верхних уровней города.

В любом случае, что было потеряно? Всего лишь жизни нескольких человек, которые все равно не могли стать ни бойцами Корпуса Смерти, ни отцами. Ничего не стоящие жизни. Жизни отверженных. Отверженных, подобных ему.

Второй раз ему пришлось искать новый путь на запасные позиции. Он перебрался через руины сровненного с землей жилого дома и пролез под каменной аркой, осыпавшейся под собственной тяжестью. Словно знак упрямой гордости, на арке сохранилась выщербленная эмблема Администратума.

Молодой солдат вышел на большое открытое пространство. Он мог определить это в основном по громко раздававшемуся топоту собственных шагов, потому что вокруг можно было разглядеть немногое. Городская площадь. Сводчатая крыша над ней была по большей части невредима, сквозь нее проникало лишь немного тусклого света с неба. У молодого солдата не было люминатора. Его глазам было необходимо несколько секунд, чтобы привыкнуть к пыльному мраку.

У него не было этих секунд. Во тьме перед ним возник силуэта, и в уши солдата ворвался жуткий, нечеловеческий хриплый визг, пронзавший каждый нерв.

Конечно, он знал о ксеносах. Мерзкие, богохульные чудовища, размножавшиеся в темных уголках Империума, как раковая опухоль. Он не ожидал встретить такого монстра. Встретить на Криге. В одиночку. Ужаснула ли его эта мысль? Внушила ли отвращение? Или, может быть, он возблагодарил Императора за этот неожиданный шанс послужить Ему?

Как бы то ни было, молодой солдат поднял наизготовку свой лазган. Он пробирался через останки разрушенных статуй и фонтанов. Он шел на звук хриплого дыхания и зловонный смрад, пробивавшийся даже сквозь противогазную маску.

И оказался лицом к лицу с чудовищем.

Оно заметило его приближение и присело, как перед броском. Тварь была двуногой, но больше похожей на насекомое, чем на человека. Двое других ее конечностей заканчивались костяными руками, а еще двое — страшными клешнями. У нее была естественная броня: хитиновый, сине-фиолетовый экзоскелет. Круглая голова монстра была слишком большой для тела, и между широкими челюстями блестели длинные острые клыки.

Молодой солдат не знал, как называется эта разновидность ксеносов. Не знал, на что они способны. Он лишь знал, что это чужак, а значит — угроза.

Во мраке позади твари он различил силуэт человека. Такой же солдат, как и он, такой же отверженный, стоял на коленях; похоже, в сознании и без признаков ранений, но неподвижный. Побежденный. И едва молодой солдат понял, что это должно значить, он был прикован к месту взглядом ярко-багровых чужих глаз.

Он почувствовал, как они вгрызаются, пробивают себе путь в его мозг. И растерялся.

Но лишь на секунду. Спасение пришло неожиданно, в виде двух товарищей, очевидно, как и он, искавших более безопасный путь сквозь осажденный город; они попали на площадь, заблудившись, как и он.

Взгляд ксеноса скользнул на новоприбывших. Они подняли оружие, но не стреляли. У них не было разрешения расходовать ресурсы таким образом. Даже аккумуляторы лазганов нельзя перезаряжать до бесконечности.

Вместо этого они бросились в штыковую атаку. Ксенос выставил клешни и угрожающе зашипел. Если существо ожидало, что уроженцы Крига испугаются, оно было разочаровано.

Оно встало на дыбы и ударил когтями. Оно вспороло живот первому из атакующих. В ответ штык второго нанес ему рану, пронзив сустав руки, защищавшей горло.

Молодой солдат бросился вперед, тоже присоединившись к бою. Теперь, когда ксенос отвел взгляд, его разум снова был свободен. Но ему понадобилась еще секунда, чтобы собраться. Он чувствовал себя так, словно пробудился от сна, его чувства были притуплены.

Существо понимало, когда противник сильнее. Оно повернулось и побежало. Гнаться за ним не было смысла; это стало очевидно сразу же. Оно было слишком быстрым для любого из солдат — нечеловечески быстрым — и более уверенно пробиралось сквозь развалины. Через мгновение оно исчезло из виду.

Молодой солдат обернулся к жертве монстра. Солдат, стоявший на коленях, даже не шелохнулся, несмотря на бой, только что кипевший прямо перед ним. Он был слишком глубоко во власти гипноза ксеноса. Что чудовище сделало с ним? Несомненно, оно заразило его разум, а возможно, и тело. Инструкции на этот случай были вполне ясны.

Молодой солдат сломал шею своему загипнотизированному товарищу.


— Началось. Мы получили подтверждение: противник атакует.

Те же самые слова эхом раздавались в городе.

— Держитесь стойко. Помните, чему вас учили. Помните, что вам приказано. Вы должны быть готовы встретить атакующих со смертоносной силой.

Молодой солдат сейчас уже должен быть на позиции. Маленькое звено во второй линии обороны, намного более короткой, чем первая. Корпус Смерти снова наступает. Он должен быть в укрытии, готовиться к отражению атаки. Ждать.

Что же задержало его здесь?

Он был отвергнут сержантами-вербовщиками Корпуса Смерти. Причину ему не сказали. Возможно, это был недостаток способностей. Но более вероятно, они нашли изъян в его генетической структуре. Один из тех, что необнаружимы в «лоне жизни» и проявляются только в процессе взросления. Проклятая мутация!

Так он оказался целью для солдат-призывников, которые до сего дня были его товарищами. Последнее испытание для них, прежде чем они погрузятся на корабли и улетят с планеты на свою первую войну. Учения с настоящими боеприпасами.

Но это все… было до того.

Молодой солдат был один. Двое его товарищей обработали свои раны и пошли дальше, следуя голосу генерала. Понимал ли кто-либо из них, что этот голос был лишь записью, которую проигрывали уже тысячи — нет, сотни тысяч — раз до того?

Никому из отверженных не выдавались вокс-бусины. Несомненно, это тоже считалось напрасной тратой ресурсов. В конце концов, откуда могли знать командиры, что отверженным будет что сказать?

И откуда они могли знать, что здесь появится новая опасность?

Убегая с площади, раненый ксенос оставил за собой след зловонного ихора. Казалось, тварь умирает. Но возможно, она умирает с самого момента своего прибытия на Криг? И еще не умерла…

Сотни путей вели из старого города в более новые туннели под ним. Туннели, в которых молодой солдат был рожден и воспитан, в которых непрерывно трудились техножрецы и специалисты-медики, вырабатывая и очищая единственный ресурс Крига. Технологии, которые они использовали, были запрещены на всех остальных имперских мирах, и не без причины. «Лоно жизни» было самым ценным достоянием этого мира, но и его уязвимым местом.

Сотни путей, каждый из которых, предположительно, давно закрыт.

Но если ксенос найдет путь вниз? Что тогда?

— Ждите. Не стреляйте, пока нельзя будет вести огонь с максимальной эффективностью. Выстрел, сделанный слишком поспешно — это выстрел, потраченный зря.

Молодой солдат не обратил внимания на голос давно мертвого генерала. Все равно ближайший громкоговоритель на площади был разломан. Солдат отвернулся от своих товарищей, уже скрывшихся из виду. И пошел по следу ксеноса.

Несомненно, он считал, что это его долг. В конце концов, если бы только его начальники знали то, что знает он… если бы они были здесь, чтобы отменить прежние приказы… Возможно, они бы даже похвалили его инициативу.

Или напротив, порицали бы его неподчинение.

Чувствовал ли молодой солдат волнение — или, может быть, страх — впервые в жизни действуя по собственной инициативе? Или он спрашивал себя, возможно, еще сержанты-вербовщики заметили это в нем, обнаружив эту черту в его психологическом профиле?

Может быть, именно по этой причине они отвергли его?

След вел его дальше, от грохота возобновившегося обстрела.

Он оказался в части города, которую уже несколько веков не видели глаза человека. Радиоактивный ветер выл в его ушах, словно плач древних призраков. Словно призраки полковника Юртена и его последователей-лоялистов, которые сражались здесь за душу Крига — и победили. Крестовый поход — и победа — стоили того, чтобы заплатить за них ужасную цену.


Ксенос прятался как мог. Он проскальзывал между наименее поврежденными из уцелевших зданий, скрываясь в самой темной тени. Несколько раз тварь проскальзывала в такие места, куда не пойти проникнуть ее менее гибкий преследователь. Однако молодой солдат всегда отыскивал обходной путь и снова выходил на след.

Пятна крови существа попадались все чаще. Оно стало двигаться медленнее. Наконец-то. Молодой солдат стал более осторожным. Он нашел в руинах древний разбитый щит и натер его до блеска рукавом.

Продвигаясь вперед, он держал щит перед собой, под углом. Он надеялся обнаружить ксеноса, увидев отражение в блестящей поверхности щита. Так он рассчитывал избежать воздействия гипнотизирующего взгляда чудовища.

Однако это предположение так и не было проверено. Он услышал врага раньше, чем увидел, услышал его гортанное рычание и скрежет его когтей — по металлу? Оно было прямо на другой стороне еле державшейся секции стены. Почти рядом…

Шум прекратился. Тварь услышала его, несмотря на его попытки передвигаться бесшумно? Или почувствовала его запах в воздухе? Устроила засаду и ждет?

Молодой солдат подкрался к наполовину обрушившейся стене, припал к земле и, затаив дыхание, стал напряженно прислушиваться. Но ничего не услышал. Используя щит как зеркало, он попытался заглянуть за стену. Он не увидел, чтобы там скрывалась какая-то угроза.

На земле за стеной он обнаружил люк — древний, проржавевший, плотно задраенный; даже приварившийся к бетону от жара какого-то давнего взрыва. Но с поверхности люки были расчищены обломки, и на нем были заметны свежие царапины. Царапины от когтей. Самым убедительным свидетельством была темная кровь, запекшаяся на краях люка.

Ксенос был здесь. И пытался проникнуть вниз. Он не смог этого сделать, потому что его убывающих сил уже не хватало, чтобы справиться с люком? Или потому, что почувствовал, что он здесь не один?

Значит ли это, что молодой солдат поступил правильно, последовав за ним?

Должно быть, существо очень ослабело, иначе оно, несомненно, защищалось бы и сражалось с ним. Теперь человек Крига стал хищником, а ксенос — его жертвой.

Добавила ли эта мысль солдату новой уверенности, когда он возобновил охоту?

Он полез наверх через окно с аркой.

Оно оказалось слишком узким для его плеч, защищенных пластинами керамита. Его шинель зацепилась за предательский осколок стекла, делая его уязвимой мишенью. Он поспешно вырвался и упал в неподвижную тьму.

Молодой солдат оказался в храме. По крайней мере, это когда-то был храм. Деревянные скамьи расколоты в щепки, алтарь осквернен так, что солдат не мог заставить себя взглянуть на него. Страшное напоминание о грехах его народа.

Он склонился, чтобы разглядеть след крови. В темноте это было трудно. Но след был здесь, он вел по полу храма в пролом в противоположной стене.

Инстинкт ли удержал молодого солдата от того, чтобы идти дальше по следу? Или это логика подсказала ему, что его привели сюда не просто так?

Или это Император хранил его, даже здесь, в самой темной тьме?

Все еще пригнувшись, он поднял перед собой свой «зеркальный» щит. С его помощью он заглянул за левое плечо, потом за правое. И увидел его: багровый блеск во мраке, прямо позади себя. Эти глаза!

Он резко повернулся, и ксенос, яростно зашипев, прыгнул на него.

Должно быть, тварь выбрала это темное место, чтобы устроить засаду. Должно быть, она два раза прошла по своему следу, чтобы запутать солдата. Существо разочарованно завизжало, когда его когти ударили по металлу — металлу древнего разбитого щита. Солдат уже слышал этот ужасный хриплый вопль на площади, и этот звук заставил его вздрогнуть.

Ксенос отступил в свой угол, свирепо глядя на врага.

Солдат избегал гипнотического взгляда пурпурных глаз монстра. Он смотрел в истекающую слюной пасть твари. Щит смялся от силы удара, и солдат отбросил его; щит и так более чем послужил своей цели.

Солдат поднял лазган.

Ксенос выскочил из тени, в которой прятался. Чтобы покончить с такой угрозой, вполне стоило потратить энергию аккумулятора лазгана. По крайней мере, так считал солдат, и поблизости не было никого, кто мог бы это отрицать.

Ксенос, вероятно, знал, что не сможет убежать. Он снова бросился на солдата в вихре клыков и когтей. Солдат, не дрогнув, выпустил два лазерных луча в тело твари. Первый выстрел был отражен экзоскелетом существа. Второй прожег круглую дыру в его черепе. Но тварь не умерла.

Если ее живучесть и поразила молодого солдата, то он никак этого не проявил. Он приготовился отразить атаку твари, перенеся свой вес на опорную ногу. Но даже так существо едва не свалило его на землю.

Костяные руки вцепились в лазган и попытались вырвать его из рук, а клешни рванулись к горлу солдата. Он отбил их локтем, защищенным пластиной брони и ткнул лазганом вперед — тогда как ксенос ожидал, что солдат будет пытаться вырвать оружие — всадив ложу лазгана в открытую пасть. Зубы раскололись, тварь взвыла, содрогнувшись от боли, но оружие было потеряно.

Солдат схватился за нож.

Но его враг был быстрее. Его окровавленный язык хлестнул, как плеть, с удивительной меткостью. Язык пробил тяжелую шинель солдата, нашел место, не защищенное броней. Пронзил плечо над ключицей, заставив солдата резко вздохнуть от боли: первый звук, который он издал за день.

Кровь хлынула к голове, и колени подогнулись. Понимал ли солдат в тот момент, что это существо сделало с ним? Может быть, если бы Империум не так бдительно хранил свои тайны… Если бы солдат знал, как эта тварь называется…

Генокрады существовали, чтобы размножаться. И этим все сказано. И этот генокрад проник на Криг именно с этой целью, вероятно, пробравшись на борт грузового корабля или войскового транспорта. Его страшный язык вытянулся вдвое, как яйцеклад.

Он пытался внедрить в тело солдата эмбриональный организм, который перепишет генетический код человека и исказит его разум. После этого все потомки человека будут и потомками генокрада, чудовищными мутантами.

И единственной целью этого человека станет производить на свет этих монстров — как можно больше — и растить их.

Но здесь такого не будет. Солдат был отверженным. А отверженных не допускали к участию в криговских программах воспроизводства. И род этого генокрада так или иначе прервется здесь, независимо от того, выиграет он этот бой или нет. Если бы только они оба — человек и ксенос — знали это. Если бы кто-то из них мог оценить эту жестокую иронию.

Молодой солдат нанес удар ножом со всей силой, которая у него еще оставалась. Это было последнее отчаянное усилие. И оно принесло плоды. Нож разрубил узлы мышц твари, и ее душераздирающий вопль оглушил солдата. Зловонный ихор выплеснулся на линзы его противогаза и ослепил его.

Кончик отрубленного языка застрял в его левом плече. Почувствовав это, солдат схватил его пальцами в перчатке. Вырвав слизистый отросток из своей кровоточащей плоти, солдат с отвращением отбросил его.

Когда он снова смог видеть и слышать, все уже кончилось.

Ксенос перестал бороться и наконец умер, не в силах больше сопротивляться тяжелым ранам и смертоносной радиации. Молодой солдат встал и бесстрастно посмотрел на мертвую тварь. Его мысли были его собственными, как всегда.

Но одна мысль, несомненно, должна была прийти ему в голову. Он, должно быть, понимал, что сделал нечто большее, чем просто убил врага. Благодаря ему — одинокому отверженному сыну недостойного народа — гнусный ксенос встретил самую страшную участь, какая только возможна. Участь, которой больше мог не бояться молодой солдат.

Умереть, не достигнув цели, ради которой жил.


Война закончилась.

Он снова услышал голос генерала на записи:

— … повторяю, город захвачен атакующими. Всем выжившим защитникам вернуться в казармы.

Вздохнул ли молодой солдат с облегчением, услышав это?

Победа в схватке с ксеносом далась ему нелегко. Его плечо жгло там, где его пронзил язык монстра. В висках стучало, лицо взмокло от пота. Возможно, его рана была инфицирована.

— Сегодня вы потерпели поражение. Но это не имеет значения. Помните, именно такой исход и ожидался. Важно то, что вы честно и верно исполнили свой долг. Вы оправдали свои жизни, данные вам Императором. Слава Ему!

Молодой солдат пошатнулся под тяжестью мертвой твари. Его нога споткнулась в развалинах и подвернулась.

Труп ксеноса упал с его плеч, ударившись лицом о землю. Лишь пустая оболочка. Уже не было сил пытаться поднять его снова. И кто знает, зачем солдат тащил его так далеко?

Возможно, он решил, что тело твари может пригодиться специалистам в туннелях внизу? Ценный объект для изучения? Или его мотивы были более эгоистичны?

— Помните, вы должны забрать у убитых столько снаряжения, сколько сможете.

Сквозь лихорадочный жар, молодой солдат смог узнать строение впереди: огромная каменная арка, которая вела на городскую площадь. Площадь, на которой он впервые встретился лицом к лицу с судьбой. Его казарма была недалеко. Если он туда доберется, то сможет поесть, отдохнуть и получить медицинскую помощь.

И приготовиться сражаться снова и умереть завтра.

Конечно, если его не казнят за неисполнение приказа.

Думал ли он о том, было ли замечено его отсутствие?

Молодой солдат услышал впереди движение. Сквозь мглу — дым, оставшийся после боя или туман в глазах? — он увидел силуэты в противогазах. Его товарищи-отверженные? Нет. Эти солдаты были слишком хорошо экипированы, их ранцы и пояса были полны оружия и инструментов. У одного даже был огнемет, висевший на левом плече.

Двое из них склонились над лежащим телом третьего: или оказывали медицинскую помощь, или совершали соборование.

Шесть лазганов нацелились на молодого солдата. Он не поднял свое оружие в ответ.

Потому что у него уже просто не было сил? Или молодой солдат понимал тщетность этого? Или он думал, что он в безопасности, потому что учебный бой закончился? В какой момент он понял, что эта новость еще не дошла до «врага»?

Что для них приказ убивать защитников города еще не был отменен?

Пять из шести гвардейцев Корпуса Смерти не стреляли. Не было смысла тратить боеприпасы. Шестой — который, по общему молчаливому согласию, считался лучшим стрелком — нажал спусковой крючок лазгана. Он целился в линзы противогазной маски жертвы.

Единственный лазерный выстрел в мозг.

Какие последние мысли промелькнули в голове молодого солдата, когда он умирал?

Возмущался ли он такой несправедливой смертью — быть застреленным своими, после того, как он защитил их будущих потомков от заражения генокрадом, спас будущее своего народа? Разве не доказал он, что сержанты-вербовщики ошибались? Возможно, он сожалел о том, что им так и не расскажут о его героизме?

Или ему было достаточно того, что об этом знал его бог, его Император?

Возможно, он принял участь, которую был всегда готов принять. Может быть, он даже был доволен, что дорого продал свою жизнь.

В конечном счете, это не имело значения.

Не имело ни малейшего значения, что думал или чувствовал тот молодой солдат.

Ни для кого.


Первый войсковой транспорт прибыл тем же вечером.

Новые рекруты Корпуса Смерти стояли по стойке смирно, в ожидании.

Они построились повзводно на окраине разрушенного города, их недавнего поля боя. Думал ли кто-то из них о мертвых телах, которые все еще лежали в развалинах?

Они как-то смогли построиться ровными шеренгами, несмотря на транше и воронки под ногами — шрамы, повсюду покрывавшие мертвую поверхность их мира. Они стояли выпрямившись, держа лазганы в положении «на плечо».

Они дорого заплатили за свою бессмысленную победу. Но если их начальники сочли уровень потерь приемлемым, кто стал бы возражать?

Да, были убитые. Но выжившие вышли из этого учебного боя с отточенными навыками и с опытом, который окажется поистине бесценным для них на новых полях сражений.

— Сегодня вы одержали победу. Но помните, именно такой исход и ожидался.

К останкам осыпающихся стен города были прикреплены громкоговорители. Из каждого гремел голос давно мертвого генерала, громкий, металлический, разносящийся эхом. Запись, проигрываемая сотни — сотни тысяч — раз до того.

Новые гвардейцы Корпуса Смерти повиновались приказам этого голоса.

Они стояли, не шелохнувшись, когда два десантных корабля опустились на равнину прямо перед ними, взметая вихри пепла и сажи. Открылись люки и спустились трапы, но ни одно живое существо не вышло их кораблей, чтобы вдохнуть смертоносную атмосферу Крига. Немногие когда-либо осмеливались на это.

Гвардейцы направились к кораблям еще до того, как начала оседать пыль; они выглядели размытыми силуэтами, шагающими сквозь ядовитые тучи. Взвод за взводом, они всходили на борт первого десантного корабля, потом второго.

— Важно то, что вы служили верно и честно, и продолжите так служить.

Скоро эти молодые солдаты полетят к мрачному миру, расположенному у границы Сегментума Темпестус. Они заменят погибших в трех полках Крига, сражающихся там в безнадежном бою против древнего могущественного зла.

Их первое настоящее поле боя. И для очень многих из них — последнее.

И все время голоса их генералов будут греметь в их ушах:

— По расчетам вы не сможете выиграть эту войну. Вам не суждено увидеть при жизни величайший триумф Императора.

Но с каждой секундой, пока вы противостоите орудиям противника, вы истощаете его ресурсы. Вы делаете его слабее. Пусть ваши жизни стоят дешево, но вы можете дорого их продать.

Это и есть ваша задача. Это ваш долг и ваша судьба: умрите храбро, упорно сопротивляясь, и знайте, что даже эта ничтожная жертва, которую вы принесете, будет замечена и противопоставлена ереси ваших предков.

Вы приблизите час — славный, обетованный час — когда грехи Крига, наконец, будут отпущены, и дети его прощены во всевидящих глазах Императора.

И этим будет оправдано ваше недолгое существование.

Ходячие мертвецы

ГЛАВА 1

ГЮНТЕР Сорисон еще никогда в жизни не был так напуган.

Он спрашивал себя, что бы на его месте делали его любимые герои — эти мускулистые воины с квадратными подбородками, чьи подвиги он видел в кинохронике. Они бы тоже испугались? «Возможно», думал он, «но это не остановило бы их. Они бы делали то, что должны делать, и не испугались бы принять последствия, каковы бы они ни были».

Гюнтер хотел быть таким же смелым, как они. Он говорил себе, что он может. Он сунул руку в карман брюк, прежде чем мог бы передумать снова, и его пальцы сомкнулись на холодном твердом металле кольца.

Арикс вздохнула:

— О, нет…

Гюнтер испугался, выдернув руку обратно, словно кольцо обожгло его. Она увидела его движение, или прочитала его намерение на лице? Она догадалась, о чем Гюнтер хочет спросить ее, и это ее реакция?

Арикс уронила вилку, закрыв рукой лицо. Она словно пыталась стать меньше, выглядеть менее заметной. Театральным шепотом она сказала Гюнтеру:

— В двух столиках позади меня. Справа. Нет, справа от меня. Тот человек, в синем, с бородой и лысиной. Он смотрит сюда?

Гюнтер покачал головой.

— Нет.

— Думаю, мы встречались. На одном приеме в Верхнем Шпиле. Он был, кажется, поверенным, или уполномоченным, что-то вроде того. Ты уверен, что он не смотрит на меня?

— Уверен, — сказал Гюнтер. — Он просто ест свой ужин. Здесь темно. Вот почему я привел тебя сюда, из-за скрытности. Я едва могу разглядеть его лицо. Я уверен, что он не узнал тебя со спины, после того, как встречал тебя только один раз.

— Ты прав. Я воображаю глупости. — Арикс осмелилась оглянуться через плечо, и на ее круглом лице появилось облегчение. — Конечно, это не он. Что человек вроде него мог делать в таком месте?

Что-то в тоне Арикс, насмешка, которую она вложила в свои слова, больно ужалила Гюнтера.

— Ты же здесь, — заметил он.

— Я здесь инкогнито, помнишь? — сказала она, снова поднимая вилку и наматывая на нее длинный корень борана. — Я не хочу, чтобы меня узнали — и это последнее место в Иеронимус Тета, где вздумают искать племянницу губернатора.

— Да, — сказал Гюнтер безжизненным голосом, — думаю, ты права.

Они находились в верхней части одного из нижних шпилей Иеронимус-сити, так высоко Гюнтер еще не поднимался. Скайвэи были почти пусты, хотя сейчас был уже ранний вечер. Гюнтер несколько недель экономил, собирая деньги на взятку привратнику, чтобы его пропустили в эту закусочную. Здесь в первый раз ему подали настоящее мясо, а не синтетическую дрянь. Между столиками было много свободного пространства и множество сервиторов, внимательных ко всем нуждам клиентов.

И все же этого было недостаточно. Арикс привыкла к лучшему, чем мог предложить ей Гюнтер, даже после того, как получил повышение.

— Прости, что я так нервничаю, — сказала она. — Это из-за дяди Хенрика. Могу только представить, что он сделает, если узнает, что я была здесь, так далеко от дома.

— Я знаю, — вздохнул Гюнтер. — Я знаю.

О чем он думал, строя свои планы, мечтая о жизни с ней? Как это могло осуществиться? Они жили в разных мирах — и Гюнтер никогда не будет принят в мире Арикс, так же, как и она никогда не будет счастлива в его мире.

Он оставил кольцо в кармане.


ОН настоял на том, чтобы проводить ее — по крайней мере, насколько высоко ему будет позволено подняться.

Он еще хотел так много сказать, о столь многом спросить ее. Почему она была здесь? Эти их свидания были для нее только игрой? Волнующее приключение на нижних уровнях? Она не думала о том, к чему это может привести? Но Гюнтер чувствовал тяжесть кольца в кармане, и все еще боялся, боялся ответов, которые она могла дать.

Они взяли автотакси к губернаторскому сектору, но вышли в нескольких кварталах от него, пока полицейские не проявили к ним излишнего интереса.

Они говорили о работе Гюнтера, и он обнаружил, что может говорить о цифрах бесконечно, рассказывая Арикс о годовой выработке каждого из рудников, пока не заметил, что это ей скучно. Но она не проявила этого. Арикс мастерски умела изображать интерес. В ее положении это было необходимо, на всех этих скучных официальных приемах, которые она должна была посещать.

Он вспомнил прием, на котором они встретились — открытие очистительного завода. Арикс, в ореоле красного сияния от расплавленного металла, вежливо смеялась чему-то, что говорил ей управляющий. Огоньки в ее зеленых глазах. Ее каштановые волосы, подстриженные до плеч. Он вспомнил свои первые неуклюжие слова, обращенные к ней, а она просто улыбнулась, притворившись, что услышала нечто умное.

Он вспомнил, как столкнулся с ней на качающемся металлическом мостике, неловкий момент, сглаженный чувством юмора Арикс, и снова эта улыбка…

Она только изображает интерес к нему?


ОНИ гуляли между пластальными и хрустальными башнями по широкому скайвэю, шагая по белым разметкам, обозначающим пешеходную зону, а по обеим сторонам от нее ехали грязные машины с корпусами округлой формы. Здесь наверху было меньше скайвэев, но и людей, ходивших по ним, здесь было меньше.

— Так, — сказала Арикс внезапно, — вы не сталкивались с… проблемами? В рудниках, я имею в виду.

— С проблемами? — повторил Гюнтер, инстинктивно насторожившись. — Нет, не сталкивались. Ничего такого. Мои люди работают хорошо, и выработка всегда на уровне. А ты что-то слышала?

— Ничего, — сказала Арикс быстро. — Я просто… Мой дядя что-то говорил. Он сказал, что… впрочем, я уверена, ничего особенного, как ты и сказал. Неважно.

Они оказались на перекрестке, и Арикс потянула Гюнтера к ряду лифтов. Они нашли один пустой и вошли в него. Даже здесь, наверху, в лифте все еще воняло человеческим потом и экскрементами — следами рейсов вниз.

— Я не могу… — замялся Гюнтер. — Если ты возвращаешься обратно, в Верхний Шпиль, я должен… мне на самом деле нельзя подниматься выше…

— Кто сказал, что я собираюсь наверх? — улыбнулась Арикс. Она нажала несколько рун на панели в стене, и дверь лифта с лязгом и стоном закрылась. Через секунду они уже быстро спускались вниз, и Гюнтер подумал, что Арикс, наверное, ввела какой-то секретный код, чтобы лифт не останавливался на пути, и в него не заходили другие пассажиры.

— Я всегда спускаюсь на несколько уровней, так ближе к дому, — сказала она. — Недалеко от Верхнего Шпиля есть место, где я могу подняться, там никто меня не увидит. Это легче, чем пытаться проскочить мимо полицейских и пикт-камер наверху.

— Мы спустились глубже, чем на несколько уровней, — нервно сказал Гюнтер.

— Не волнуйся так, — сказала Арикс. — Я думала, здесь, внизу ты в своей стихии.

— Не настолько глубоко, — возразил Гюнтер, но она, казалось, не слышала его. Ее глаза восхищенно сияли. Для нее это было приключением.

Гюнтер вздохнул с облегчением, когда лифт резко остановился, и механический голос сообщил им, что если они желают спуститься ниже, для возвращения на этот уровень им понадобится высокоуровневый код.

— Не стоит слушать, что об этом говорят, — сказала Арикс, когда дверь с грохотом открылась, и они с Гюнтером вышли на оживленный скайвэй, гораздо более темный и грязный, чем наверху. — Здесь, внизу, не так плохо, когда привыкнешь. Жаль, что сейчас уже поздно. Днем отсюда можно смотреть вниз, прямо до самой земли. Даже сейчас мы сможем разглядеть костры, горящие внизу, если хочешь взглянуть.

Гюнтер покачал головой. Перила на краю этого скайвэя были поломаны и искорежены, и он боялся, что, если подойдет слишком близко, то его могут столкнуть вниз.

Они проталкивались сквозь толпу, их богатая одежда привлекала взгляды прохожих, но в остальном ничего зловещего, и Гюнтер начал думать, что Арикс права. Он всю жизнь пытался избегать таких мест, старался подняться выше, но он не мог отрицать, что чувствовал себя здесь гораздо более в своей стихии, чем в закусочной наверху. Здесь Гюнтер был безымянным, просто еще одно лицо. Никто здесь не собирался останавливать его и спрашивать, что он делает так далеко от дома. Никто здесь не узнал бы женщину рядом с ним, а если бы и узнал, то не поверил бы своим глазам.

Здесь Гюнтер чувствовал себя в большей безопасности.


МАГАЗИНЫ были закрыты, их витрины задвинуты тяжелыми пластальными ставнями. Седой старик продавал серые протеиновые бургеры с грязной открытой тележки. Поблизости лежал на боку обгорелый корпус машины, втиснутый в узкий переулок. Круглые фонари пытались рассеять сгущавшиеся сумерки, но многие из них перегорели или были разбиты.

Гюнтер и Арикс стали свидетелями трех драк. Полицейские подошли, чтобы пресечь одну из них, но участники драки — три молодых женщины и пожилой мужчина — заметили их и скрылись в толпе.

— Тебе не позволят увидеть этого, — задумчиво сказала Арикс, — когда ты с губернатором. Они притворяются, что этого не существует, но вот это, прямо здесь — это и есть Иеронимус Тета. Это мир, в котором мы живем.

— Я слышал, собираются совсем закрыть нижние уровни, — произнес Гюнтер.

— Похоронить наши проблемы, — сказала Арикс. — Но они никуда не исчезнут. Мы можем продолжать подниматься вверх, пока не доберемся до самого солнца — но мы построили наши башни на гнилом фундаменте, и рано или поздно они затянут нас вниз.

— Все-таки это еще не старый мир, — возразил Гюнтер. — Ты говоришь о том, что будет через столетия, тысячелетия. У нас еще есть время. Император поможет.

Что-то случилось. Что-то нарушило течение толпы, заставляя людей сбиться с шага. Неясный гул голосов становился все громче. «Еще одна драка?», подумал Гюнтер. Нет, нечто большее.

Арикс, казалось, не заметила перемены атмосферы — или, если и заметила, это не обеспокоило ее. Она шла вперед, увлекая Гюнтера туда, где, как ему казалось, был эпицентр возникшей тревоги. Он предостерег ее, но не слишком настойчиво, потому что не хотел, чтобы она решила, будто он трус. Он спрашивал себя, что бы на его месте сделали герои из кинохроники.

Толпа перед ними расступилась, и Гюнтер оказался лицом к лицу с чудовищем.

Оно присело к земле, держась спиной к широкому входу в туннель. Его плечи были сгорблены, кожа сухая и пожелтевшая, как старый пергамент. Его длинные руки заканчивались острыми искривленными когтями, а его глаза были яркими и пугающе розовыми.

Гюнтер видел мутантов и раньше, но только на пикт-снимках. Иногда мутанты забредали в рудники, которые он инспектировал. Он мечтал встретить мутанта во плоти, но в этих мечтах у него всегда был пистолет или цепной меч, а мутант никогда не был таким большим. В этих мечтах Гюнтер был смелым.

Несколько азартных горожан вооружились палками и ножами. Они дразнили мутанта, который шипел и плевался, отмахиваясь когтями, не позволяя им подойти ближе. Гюнтер увидел палку, лежавшую на земле, и понял, что обязан сделать это, сделать работу Императора. Забить мерзкую тварь до смерти, превратив ее в кровавое месиво. Быть героем.

Потом, один из мучителей, излишне самоуверенный, подошел слишком близко, и мутант набросился на него, прежде чем Гюнтер успел моргнуть. Чудовище разорвало ему глотку со звериным рычанием, окатившись фонтаном крови. Последним звуком, который издала жертва перед смертью, был задыхающийся, булькающий вопль — и товарищи убитого один за другим выронили оружие из онемевших пальцев и бросились бежать.

Гюнтер тоже побежал прежде, чем осознал это, неожиданно почувствовав вину за то, что не остановился и не подумал об Арикс — и был рад увидеть, что она бежит рядом с ним.

Но они не ушли далеко.

Толпа, охваченная паникой, разбегалась во всех направлениях. Гюнтер проталкивался сквозь людской поток, помня о чудовище позади, ожидая, что когти вот-вот вонзятся ему в спину. Ему хотелось кричать, хотелось схватить людей на пути и закричать им в лицо «Не туда! Там монстр!». Хотя все, что он мог сделать — это пытаться сохранить равновесие. Он едва не потерял его дважды, но Арикс поддерживала его, спасая ему жизнь. Если бы кто-то из них упал, его затоптали бы или хуже.

К общему шуму присоединился новый звук, и Гюнтер узнал треск лазерных выстрелов. Полицейские, наконец, отреагировали на угрозу.

Потом он понял, что звук выстрелов идет не сзади, а откуда-то впереди него, как минимум с двух направлений — и когда Гюнтер подумал, что это означает, его желудок скрутило ледяным спазмом.

Он схватил Арикс за руку, остановив ее.

— Там еще мутанты! — крикнул он. — Они повсюду!

Они посмотрели друг на друга испуганными глазами, и пришли к невысказанному согласию. Они побежали в новом направлении, прочь от воплей, от выстрелов, и лишь молились Императору, чтобы не наткнуться на новую опасность. Зная, что некоторые мутанты очень похожи на людей, Гюнтер подозревал каждого, кто оказывался рядом с ним, и, вглядываясь в них, искал малейшие признаки мутации.

Он едва не завизжал, когда в него врезалась молодая женщина — но это было не нападение, ее просто отбросило потоком людей. Она вцепилась в лучший серый китель Гюнтера, пытаясь удержаться, а он протянул ей руку слишком поздно. Женщина упала ему под ноги, и больше он не мог помочь ей.

Кто-то выкрикивал приказы — суровый мужской голос, усиленный и искаженный громкоговорителем. Почти инстинктивно Гюнтер и Арикс направились к этому голосу власти. Гюнтера наполнило облегчение, когда он увидел алую с фиолетовым форму солдат сил планетарной обороны. Толпа теперь двигалась в одном направлении, начиная расходиться, и, наконец, можно было идти быстрее.

Громкоговоритель, установленный на бронемашине СПО, передавал призывы к спокойствию и организованной эвакуации из опасной зоны. Машину сопровождали два отделения пехотинцев, ее двигатель изрыгал клубы ядовитых выхлопных газов, когда она медленно ползла по узкому скайвэю.

Арикс отступила назад, обеспокоенно сжав руку Гюнтера. Он знал, почему она встревожена — но сейчас не слишком думал об этом. Сейчас он предпочел бы, чтобы их раскрыли, предпочел бы потерять работу и дом, или что еще губернатор Хенрик захочет отобрать у него, чем вернуться и встретиться с тем ужасом позади.

— Все в порядке, — сказал он. — Они не спрашивают удостоверений. Они просто проверяют, все ли здесь… являются людьми. Просто опусти голову. Они нас пропустят.

Он хотел бы чувствовать ту же уверенность, с которой говорил. Он и сам не знал, откуда взялась эта фальшивая уверенность, но пока она не исчезла, он двинулся вперед, потянув Арикс за собой.

Впереди двое солдат остановили мужчину и женщину средних лет и допрашивали их. У Гюнтера скрутило живот от страха, но сейчас было уже поздно сворачивать. Он не мог решить, смотреть ли в глаза солдатам, или, напротив, прятать взгляд — что привлечет меньше внимания? Внезапно он понял, что его дорогая шелковая одежда выглядит здесь совсем неуместно, пока не заметил, что она помята, порвана и забрызгана чем-то темным, что могло быть только кровью убитого.

Элегантное синее платье Арикс тоже пострадало, и Гюнтер заметил, что на ней больше нет красного амецитового ожерелья — последнего подарка ее матери. Он не знал, спрятала ли она ожерелье сама, или его сорвали в толпе.

Они уже поравнялись с солдатами. Гюнтер чувствовал на себе их острые взгляды, осматривающие его на предмет язв, родимых пятен или чего-либо еще, что могло указывать на отклонение от нормы, так же, как и он сам осматривал людей вокруг. Вероятно, он прошел эту проверку, потому что через секунду он и Арикс свободно прошли мимо солдат и бронемашины в безопасную зону — на свободную сторону скайвэя.

Сначала Гюнтер не знал, что теперь делать. И он был не один в этом. Вокруг собирались другие спасшиеся, некоторые смеялись, некоторые плакали, некоторые ошеломленно бродили, или просто сидели на обочине, потрясенно качая головами. Были и просто наблюдатели, которые не участвовали в инциденте, но видели солдат и жаждали услышать сплетни. Гюнтер слышал обрывки разговоров, и понял, что лишь немногие люди действительно видели мутанта. Тем не менее, они были потрясены этим, считая, что оказались на волосок от смерти. Начали распространяться слухи, которые росли с каждым новым рассказом.

Арикс провела Гюнтера через толпу, и он видел, что она, в отличие от него, идет целенаправленно. Оно отошли от самой густой толпы, туда, где солдаты не могли их видеть. Потом Арикс снова взяла его за руку, и они побежали.

Они бежали прочь от этого места, так быстро, как только могли.


ОНИ остановились в темном переулке, и Гюнтер, который сначала думал, что они бегут без определенной цели, был удивлен, увидев, что это именно то место, куда хотела попасть Арикс.

Ржавая пожарная лестница тянулась вверх по выщербленной кирпичной стене, и Гюнтер прислонился к ней. Его ноги ослабели, а легкие задыхались после бега. Его трясло.

Арикс тоже была измучена. Они молчали, не глядя в глаза друг другу, казалось, целую вечность. Потом Арикс тихо сказала:

— Я должна идти. Дядя Хенрик, наверное, уже волнуется, куда я пропала. Иногда он даже посылает полицейских искать меня.

Она встала на нижнюю ступеньку лестницы. Гюнтер посмотрел вверх, но не увидел вершины лестницы. Ее скрывала тьма.

— Я должен проводить тебя, — сказал он неохотно. — Хотя бы еще немного.

— Не надо, — сказала Арикс. — Правда, в этом нет необходимости. Там, на крыше, тяжелый грузовой лифт, на нем я проеду большую часть пути.

— Если он работает, — заметил Гюнтер.

— Я проверяла сообщения ремонтной службы, прежде чем спуститься сюда. Тебе тоже надо идти домой. Сможешь найти путь обратно через посты СПО?

— Конечно, смогу, — сказал Гюнтер, хотя вовсе не был в этом уверен.

Арикс повернулась, чтобы уйти, и сердце Гюнтера пугающе дрогнуло. Он не был готов увидеть, как она уйдет сейчас, просто так. Он не мог остаться один.

— Прости, — сказал он.

Она замерла с одной ногой на лестнице, схватившись рукой за верхнюю ступеньку.

— Я должен был защитить тебя, — сказал Гюнтер. — Я должен был сделать что-то.

— Не будь смешным, — сказала Арикс. — Что ты мог сделать?

— Я не знаю, — сказал он. — Нечто большее, чем просто… Я оказался полностью бесполезен. Я понимал, что должен сделать, я просто не мог… не мог сделать это…

Арикс сошла с лестницы, взяла его голову в свои руки и мягко смахнула растрепанные темные волосы с его лица.

— Ты видел, что случилось с теми, кто пытался сражаться.

— Просто я всегда думал, что в подобной ситуации я смогу…

— Ты сделал все правильно, Гюнтер. Ты вывел нас оттуда.

— Знаешь, я хотел поступить на службу в СПО несколько лет назад. Мне тогда было семнадцать. Моих друзей призвали, а меня нет. Я думал, что, по крайней мере, смогу сражаться за Императора на родной планете. Но мне отказали. Они, наверное, знали…

— Если в случившемся и есть чья-то вина, — сказала Арикс, — то это моя.

— Нет.

— Это я привела нас сюда.

— Но ты же не могла ожидать… я имею в виду, мутанты, чтобы они забрались так высоко…

— Это случается, — сказала Арикс, — чаще, чем ты думаешь, а сейчас… Ты заметил, как быстро отреагировали СПО?

Гюнтер нахмурился.

— Ты думаешь, они…

— Я думаю, что они патрулировали эти скайвэи. Думаю, они ожидали проблем. Я говорила тебе, Гюнтер, что слышала, как дядя Хенрик говорил о… ну, не знаю, о чем именно, но, мне кажется, там что-то случилось. Что-то… что-то внизу. И если это «что-то» гонит мутантов наверх…

Они посмотрели друг на друга, и Гюнтер увидел в глазах Арикс те же мысли и тот же страх, что кружился в его голове.

— Они думают, — тихо сказала она, наконец, — дядя Хенрик и другие, они считают, что бы ни происходило внизу, это не затронет нас. Но однажды нам придется столкнуться с этим…

— Мы увидимся снова? — спросил Гюнтер.

Арикс улыбнулась.

— Конечно. Скоро. Я свяжусь с тобой.

Она склонилась к нему, обняла его, и, прежде чем он понял это, их губы соединились, и он словно растворился в ее поцелуе, вдыхая цветочный аромат ее духов, чувствуя ее тепло в своих руках.

Это закончилось слишком быстро. Арикс исчезла во тьме, поднимаясь вверх по лестнице, уходя из жизни Гюнтера, и на этот раз он знал, что не может позвать ее, потому что ему было больше нечего сказать. Нечего, кроме самого важного, но теперь было уже слишком поздно говорить об этом.

Он должен был подарить ей амецитовое кольцо.

ГЛАВА 2

ИЕРОНИМУС Тета.

Мрачный мир у внешней границы Сегментума Темпестус.

Относительно новый мир, как отметил комиссар Костеллин. Его население не превышало девяти миллиардов, и третья часть поверхности еще не была застроена.

Как и многие недавно заселенные миры, Иеронимус Тета был еще богат полезными ископаемыми. Большая часть его промышленности была занята добычей и переработкой этих ресурсов. Планета платила значительную десятину Империуму адамантием и пласталью.

Иеронимус Тета был защищенным миром, Империум прочно удерживал звездные системы вокруг. Глядя на инфопланшет в руках, Костеллин видел, что ни сама планета, ни ее ближайшие соседи не были затронуты даже незначительными военными конфликтами. «Это прекрасно», подумал он.

— Это все, сэр?

Костеллин удивленно поднял взгляд. Он думал, что уже отпустил гвардейца, который принес инфопланшет. Но вспомнил, что лишь махнул рукой, погрузившись в чтение. Он должен был знать…

Костеллин прослужил почти тридцать лет — с тех пор, как он был еще молодым, едва за тридцать — в Корпусе Смерти Крига. И он хорошо уяснил за эти годы, что солдаты Корпуса Смерти не понимают намеков, не улавливают жесты и интонацию. Им нужны четкие приказы.

Гвардеец стоял по стойке смирно перед письменным столом комиссара. Даже здесь, в отсеке войскового транспорта, он был одет в полевую форму с полным боевым снаряжением. Его шинель, брюки и ботинки были темно-серыми — цвет 186-го пехотного полка Крига, хотя лишь немногие полки Корпуса Смерти использовали цвета, отличавшиеся от серого или черного, и это не слишком выделяло полк среди прочих.

Шлем, ранец и перчатки гвардейца были на нем. Лазган висел на плече. Что самое заметное, даже здесь он продолжал носить противогаз. Длинный шланг из толстой резины соединял шлем-маску противогаза с регулятором в квадратном кожаном футляре, носимом на груди.

Костеллин не знал имени этого солдата. Он не знал имени никого из них. Лишь у немногих из людей Крига были имена, и в полку не было обычной практикой использовать их. В документах они были для него всего лишь номерами — как были они лишь номерами для полковников и генералов, посылавших их в бой.

Собственно, они были даже менее чем цифры.

Криг официально классифицировался как мир смерти, его атмосфера была ядовита. Костеллин знал, что из-за этого жители планеты носили защитные системы как вторую кожу. Несмотря на это, до своего перевода в полк Крига, комиссар думал, что они хотя бы иногда снимают маски. Он ошибался.