Том 10. Вверх дном. Пловучий остров. Флаг родины (fb2)

- Том 10. Вверх дном. Пловучий остров. Флаг родины (пер. Ольга Владимировна Моисеенко, ...) (а.с. Жюль Верн. Собрание сочинений в 12 томах-10) 3.36 Мб, 712с. (скачать fb2) - Жюль Верн

Настройки текста:



Жюль Верн

Вверх дном

Перевод с французского Е. Лопыревой под редакцией Б. Вайсмана

Иллюстрации художника П. И. Луганского

Собрание сочинений в 12 т. Т. 10., М., Государственное Издательство Художественной Литературы, 1957

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой рассказывается, с каким извещением обратилась ко всему свету Арктическая промышленная компания


- Так вы утверждаете, мистер Мастон, что женщины ничего не могут сделать для развития опытных и математических наук?

- К величайшему моему сожалению, миссис Скорбит, я вынужден это утверждать, - ответил Дж. Т. Мастон. - Конечно, среди женщин, особенно в России, встречались и встречаются замечательные математики - с этим я охотно соглашаюсь. Но у женщины такое строение мозга, что ей никак не стать Архимедом, а тем более Ньютоном.

- О мистер Мастон, позвольте мне возразить от имени всего нашего пола...

- Пола потому и прелестного, миссис Скорбит, что он вовсе не создан для отвлеченных занятий.

- Следовательно, по-вашему, мистер Мастон, ни одна женщина, увидев падающее яблоко, не могла бы открыть закон всемирного тяготения, как это сделал знаменитый английский ученый в конце семнадцатого века?

- Увидев падающее яблоко, миссис Скорбит, женщина просто решила бы съесть его... по примеру прародительницы Евы.

- Ну, вы, мне кажется, отказываете нам во всякой способности к теоретическим размышлениям...

- Во всякой способности? Нет, миссис Скорбит. Но должен вам указать все-таки, что с тех пор как на земле живут люди, - а следовательно и женщины, - не рождалось еще женщины, наделенной умом, которому в области научной мы были бы обязаны каким-либо открытием, подобным открытиям Аристотеля, Эвклида, Кеплера и Лапласа.

- А что это доказывает? Разве прошлое всегда определяет будущее?

- Гм! Не стоит больше ждать того, что не случилось ни разу в течение тысячелетий.

- Тогда, мне кажется, нам, женщинам, остается только смириться, мистер Мастон. Видно, мы умеем лишь...

- Быть добрыми! - подхватил Дж. Т. Мастон со всей любезностью, на которую только способен ученый, всецело поглощенный разными иксами.

Впрочем, миссис Эвенджелина Скорбит охотно этим удовлетворилась.

- Ну что ж, мистер Мастон, - продолжала она, - каждому свое на этом свете. Занимайтесь своими необычайными математическими выкладками. Отдайтесь великому делу, которому вы и ваши друзья решили посвятить свою жизнь. А я - как мне и подобает - буду просто доброй женщиной и окажу этому делу денежную помощь.

- Чем и заслужите вечную нашу благодарность, - ответил Дж. Т. Мастон.

Миссис Эвенджелина Скорбит покраснела самым очаровательным образом, потому что она питала если не ко всем ученым вообще, то во всяком случае к Дж. Т. Мастону особо нежные чувства. Поистине, неизмеримы глубины женского сердца!

Предприятие, на которое эта богатая вдова решила пожертвовать значительные средства, действительно было великим делом.

Вот в чем оно состояло и вот к какой цели стремились его участники.

По Мальтебрену, Реклю, Сен-Мартену и другим авторитетным географам, собственно арктическими землями считаются:

1. Северный Девон, то есть острова, покрытые льдами Баффинова залива и пролива Ланкастера.

2. Северная Георгия, состоящая из земли Банкса и многочисленных островов: Сабайн, Байам-Мартин, Гриффит, Корнуолл и Батерст.

3. Архипелаг Баффина-Парри и некоторые части околополярного континента, то есть Кэмберленд, Саутгемптон, Джемс-Сомерсет, Бутия-Феликс, Мелвилл и другие области, почти не известные нам.

Все эти земли ограничены семьдесят восьмой параллелью; суша занимает здесь один миллион четыреста тысяч квадратных миль, вода покрывает еще семьсот тысяч миль.

К северу от этой параллели отважные исследователи нашего времени прошли почти до восемьдесят четвертого градуса северной широты, нанесли на карту земли, скрытые за высокой грядой ледяных торосов, и дали названия многим мысам, полуостровам, заливам и бухтам этой обширной страны, которую можно было бы окрестить Нагорной Арктикой. Но за восемьдесят четвертой параллелью лежит таинственное пространство, desideratum картографов, и до сих пор никому не известно даже, земли или моря скрываются там на пространстве шести градусов под непреодолимыми скоплениями льдов Северного полюса.

И вот в 189... году у правительства Соединенных Штатов возникла довольно неожиданная мысль пустить с торгов эти еще никем не открытые области, а некая американская компания, образованная именно с целью приобретения арктического колпачка, старалась получить на них концессию.

Правда, за несколько лет до того на конференции в Берлине[1] были установлены особые правила, на случай, если какая-нибудь из великих держав под предлогом колонизации или приобретения новых рынков вздумает захватить чужое добро. Правила эти, повидимому, не были приложимы в данном случае, так как полярные земли никто не населяет. Но раз то, что не принадлежит никому, может в равной степени принадлежать всем, новая компания решила не захватывать, а «приобрести» их, чтобы избежать всяких посягательств в дальнейшем.

В Соединенных Штатах всегда найдутся люди, готовые взять на себя практическую сторону любого предприятия, даже самого смелого и трудно выполнимого; найдутся и необходимые для него средства. Так случилось и несколько лет назад, когда балтиморский Пушечный клуб задумал отправить на Луну снаряд, в надежде установить прямую связь с нашим спутником. Разве не нашлось тогда предприимчивых янки, которые предоставили огромные суммы, нужные для исполнения такой увлекательной попытки? И разве ради ее осуществления двое членов названного клуба не отважились сами подвергнуться всем опасностям этого безумного опыта?[2]

Если какой-нибудь новый Лессепс затеял бы провести канал глубокого профиля через Европу и Азию, от берегов Атлантического океана до китайских морей, или какой-нибудь ловкий специалист по рытью колодцев предложил бы буравить землю, чтобы достичь жидких силикатных слоев, покоящихся поверх расплавленных веществ, и подводить прямо к кухонному очагу жар из недр земного шара, или какой-нибудь предприимчивый электрик захотел бы собрать воедино все рассеянные по поверхности земли электрические токи для получения неиссякаемого источника света и тепла, или какой-нибудь дерзкий инженер задался бы целью сохранить в громадных приемниках излишки летнего тепла и передавать его областям, страдающим от зимних холодов, или какой-нибудь выдающийся гидравлик постарался бы использовать живую силу[3] морского прилива, чтобы по желанию применять ее в качестве тепловой или двигательной энергии, - какие только «анонимные компании» и разные «товарищества на паях» не возникли бы для выполнения хоть целой сотни таких проектов! Американцы были бы первыми среди вкладчиков, и реки долларов устремились бы в кассы акционерных обществ, как воды великих американских рек стремятся в лоно океанов.

Понятно поэтому, какое волнение вызвал внезапно распространившийся и, по правде говоря, странный слух, будто арктические области будут продаваться с торгов и останутся за покупателем, предложившим самую высокую цену. Впрочем, поскольку деньги вносились сразу, никаких акций выпущено не было. Это предполагалось сделать позже, когда дело дойдет до использования земель, ставших собственностью новых владельцев.

Использовать арктические области! Поистине, такая мысль могла зародиться только в голове безумца!

Однако это был вполне деловой проект.

Действительно, вскоре в газеты Старого и Нового Света, в газеты европейские, африканские, азиатские, в газеты Океании и, конечно, в газеты американские было прислано одно объявление. Это было обращение ко всем заинтересованным - de commodo et incommodo[4]. Газета «Нью-Йорк геральд» напечатала его раньше других. И многочисленные подписчики Гордона Беннета в номере от 7 ноября прочитали следующее сообщение, быстро обежавшее весь мир, и научный и коммерческий. Впрочем, ученые и коммерсанты отнеслись к нему по-разному.


«К СВЕДЕНИЮ ОБИТАТЕЛЕЙ ЗЕМНОГО ШАРА.

Области вокруг Северного полюса, находящиеся за восемьдесят четвертым градусом северной широты, до сих пор не эксплуатируются по вполне основательной причине: они еще никем не открыты.

В самом деле, в северных широтах можно назвать только следующие точки, достигнутые мореплавателями самых различных национальностей:

82°45’, на северной оконечности Шпицбергена, куда в 1847 году, следуя по линии двадцать восьмого меридиана, добрался англичанин Парри;

83°20'28", на скрещении с пятидесятым западным меридианом, в северной части земли Гриннеля; там в мае 1876 года побывал Маркэм из экспедиции сэра Джорджа Нейрза;

83°35’ северной широты и 42° западной долготы на северном берегу земли Нейрза; этой точки в мае 1882 года достигли Локвуд и Брэнард из экспедиции, руководимой американцем-лейтенантом Грили.

Таким образом, это пространство от восемьдесят четвертой параллели до полюса, протяженностью в шесть градусов, можно рассматривать как имущество, нераздельно принадлежащее государствам земного шара. Оно может стать частной собственностью, если его продадут с публичных торгов.

Однако, в соответствии с основами права, ничто не должно оставаться нераздельным. И, опираясь на эти основы, Американские Соединенные Штаты решили произвести отчуждение этого имущества.

В Балтиморе образовалось общество под названием «Арктическая промышленная компания», официально представляющая интересы Соединенных Штатов. Компания предполагает в соответствии с законно составленным актом приобрести в полную собственность эту арктическую недвижимость со всеми ее материками, островами, островками, скалами, морями, озерами, реками, ручьями и потоками любого рода, и притом независимо от того, покрыты ли все они вечным льдом, или в летнее время освобождаются от ледяного покрова.

Особо отмечается, что право собственности не может быть отменено в силу давности, даже если произойдут какие-либо перемены в географическом или метеорологическом состоянии земного шара.

О всем изложенном доводится до сведения обитателей обоих полушарий для того, чтобы все государства могли принять участие в аукционе, причем право собственности остается за предложившим наивысшую цену.

День аукциона назначен на 3 декабря текущего года в городском аукционном зале в г. Балтиморе, штат Мэриленд, Северо-Американские Соединенные Штаты.

За разъяснениями обращаться к Уильяму С. Форстеру, временному агенту Арктической промышленной компании, Балтимора, Хай-стрит 93».


Конечно, можно было счесть такое объявление безумием! Но приходилось сознаться, что оно по крайней мере было чрезвычайно ясно и определенно. А его деловой характер подтверждался тем, что федеральное правительство уже выдавало концессию на арктические области, не дожидаясь, пока аукцион сделает Американское государство их действительным владельцем.

В конце концов мнения разделились. Некоторые предпочитали видеть здесь просто огромный американский «humbug» - дутое предприятие, на этот раз выходившее за обычные пределы, если только можно говорить о пределах человеческого легковерия. Другие думали, что предложение стоит принять всерьез. Они обращали внимание на то обстоятельство, что новая Компания не взывала к общественному кошельку. Она рассчитывала приобрести эти полночные края на собственные средства. Для наполнения своей кассы она вовсе не собиралась вытягивать из простаков доллары, банкноты, золото и серебро. Ничего подобного! Она хотела заплатить за околополярную недвижимость своими деньгами.

Людям расчетливым казалось, что Компании следовало бы, опираясь на «право первого захватившего», просто вступить во владение страной, не устраивая аукциона. Но в том-то и была вся трудность: доступ к полюсу, видимо, по сей день закрыт для человека. И на случай, если Соединенные Штаты приобрели бы эту страну, концессионеры хотели иметь контракт по всей форме, чтобы потом никто не оспаривал их прав. Несправедливо было бы порицать их за это. Они действовали предусмотрительно: поскольку в таком деле обычно заключается договор, законные предосторожности не были лишними.

Между прочим, в объявлении была оговорка, относившаяся к возможным в будущем случайностям. Эта оговорка давала повод для различных толкований, так как точный ее смысл ускользал даже от самых хитроумных людей. Она гласила, что «право собственности не может быть отменено в силу давности, даже если произойдут какие-либо перемены в географическом или метеорологическом состоянии земного шара».

Что означали эти слова? Какая случайность имелась в виду? Как могла земля подвергнуться таким изменениям, которые отразились бы на географических и метеорологических условиях территории, поступавшей в продажу?

«Наверное, - говорили некоторые дальновидные люди, - здесь что-то кроется!»

Посыпались различные толкования: одни упражняли свою прозорливость, другие тешили свое любопытство.

Филадельфийская газета «Гросбух» тотчас же опубликовала следующую шутливую заметку:

«Будущие покупатели арктических стран, очевидно, узнали о предстоящем и точно высчитанном столкновении Земли с некоей кометой, обладающей твердым ядром, причем удар вызовет географические и метеорологические изменения; это, вероятно, и имеет в виду вышеуказанная оговорка».

Фраза была длинновата, как это и надлежит фразе, которая претендует на научность, и, однако, она ничего не разъясняла. Кроме того, люди рассудительные не могли поверить в возможность столкновения с подобной кометой. И трудно было допустить, чтобы концессионеры беспокоились о такой маловероятной случайности.

«Может быть, - писала ново-орлеанская газета «Дельта», - новая Компания воображает, что предварение равноденствий[5] когда-нибудь приведет к переменам, благоприятным для эксплуатации арктических владений?»

«А почему бы и нет? Ведь это явление изменяет параллелизм осей земного шара», - замечал «Гамбургский корреспондент».

«В самом деле, - писало парижское «Научное обозрение», - Адемар в своей книге «Возмущение океанов» допускает, что предварение равноденствий в соединении с вековым перемещением большой оси земной орбиты может в конце концов воздействовать на среднюю температуру различных точек земного шара и повлиять на количество льдов, скопившихся у его полюсов».

«Это еще не доказано, - возражало «Эдинбургское обозрение». - И даже если бы так случилось, то ведь потребовался бы срок в двенадцать тысяч лет, чтобы в результате вышеуказанного феномена Вега стала нашей Полярной звездой и чтобы в арктических областях произошли климатические изменения».

«Ну что же, - подхватывал копенгагенский «День», - через двенадцать тысяч лет мы и вложим в это дело свои капиталы, а до той поры - ни кроны!»

Во всяком случае, хотя «Научное обозрение» и имело основания ссылаться на Адемара, Арктическая промышленная компания едва ли возлагала надежды на перемены, которые сулило предварение равноденствий.

Так никто и не разобрался ни в том, что значила эта оговорка в знаменитом объявлении, ни в том, какие будущие космические изменения она имела в виду.

Повидимому, для выяснения достаточно было бы обратиться в правление новой Компании, в частности, к ее председателю. Но никто не знал ее председателя! Не знали также ни секретаря, ни членов вышеназванного правления. Не знали даже, от кого исходило объявление. В редакцию «Нью-Йорк геральд» его доставил некто Уильям С. Форстер из Балтиморы, почтенный владелец складов трески и агент торгового дома «Ардринель и Ко» в Ньюфаундленде - лицо, очевидно, подставное. А он был так же нем, как все то, что хранилось в его складах, и самые любопытные, самые ловкие репортеры не могли ничего из него выудить. Словом, Арктическая промышленная компания оказалась настолько анонимной, что никому не удалось выведать ни одного имени. Вот это уж действительно предел анонимности!

Хотя учредители нового коммерческого предприятия упорно хранили свои имена в глубокой тайне, зато их цель была точно и ясно указана в объявлении, которое обошло весь мир.

Дело заключалось в том, чтобы приобрести в полную собственность часть Полярной области, ограниченной с юга линией восемьдесят четвертого градуса и центром которой являлся Северный полюс. Восемьдесят четвертой параллели действительно не переходили даже те из исследователей новейшего времени, которые ближе всех подбирались к этой заветной точке земного шара, а именно Парри, Маркэм и Локвуд с Брэнардом. А прочие мореплаватели, бороздившие арктические моря, были остановлены в своем продвижении к полюсу значительно раньше. Пайец, продвинувшись немного северней земли Франца-Иосифа и островов Новой Земли, дошел в 1874 году до 82°15', Леу в 1870 году проник к северу от берегов Сибири - до 72°47', Делонг с экспедицией «Жаннеты» в 1879 году достиг островов, носящих его имя, то есть 78°45'. Другие исследователи, обогнув Новосибирские острова и Гренландию и поровнявшись с мысом Бисмарка, приближались только к семьдесят шестому, семьдесят седьмому и семьдесят девятому градусу северной широты. Стало быть, между точкой, где побывали Локвуд и Брэнард (13°35'), и восемьдесят четвертой параллелью оставался еще промежуток, измеряемый по градусной сетке двадцатью пятью минутами, и, следовательно, Арктическая промышленная компания, как указывалось в объявлении, не покушалась на ранее открытые земли - ее планы простирались на область совершенно девственную, где еще не бывали люди.

Вот какова площадь той части земного шара, которая окружена восемьдесят четвертой параллелью:

От 84° до 90° всего шесть градусов; так как расстояние между градусами равно шестидесяти милям, то длина радиуса составляет триста шестьдесят миль, длина диаметра - семьсот двадцать миль. Длина окружности, следовательно, две тысячи двести шестьдесят миль. Вся площадь в круглых цифрах будет равна четыремстам семи тысячам квадратных миль[6]. Это почти десятая часть Европы, - изрядный кусочек!

Авторы объявления, как мы видели, считали бесспорным, что поскольку необследованные земли не принадлежат никому, то они принадлежат всем. Возможно, что большая часть государств и не подумает возражать против этого положения. Но следовало опасаться, что государства, граничащие с полярными областями, сочтут их продолжением своих владений к северу и пожелают воспользоваться правом собственности. Такие требования будут тем более основательны, что открытия в арктических областях сделаны благодаря отваге народов, населяющих эти государства. Федеральное правительство в лице новой Компании, предполагая, вероятно, что подобные требования будут предъявлены, рассчитывало возместить убытки этих государств суммой, полученной от аукциона. Как бы то ни было, сторонники Арктической промышленной компании твердили одно: «Это собственность общая, но раз никого нельзя заставлять владеть чем-либо сообща, то нельзя и возражать против продажи с аукциона всего обширного владения».

Государств, из-за близкого соседства имевших неоспоримые права на эту территорию, было шесть: Америка, Англия, Дания, Швеция с Норвегией, Голландия и Россия. Но и другие страны могли бы указать на открытия, сделанные их моряками и путешественниками.

Так, вправе была бы вмешаться и Франция, потому что ее сыны участвовали в экспедициях, целью которых было исследование околополярных территорий. Нельзя не упомянуть между другими смелого Белло, умершего в 1853 году около острова Бичи во время плавания «Феникса», посланного на розыски Джона Франклина. Разве можно забыть доктора Октава Пави, умершего в 1884 году около мыса Сабайн, во время пребывания экспедиции Грили в Форт-Конгер? А разве справедливо предать забвению экспедицию, с которой в 1838-1839 годах побывали в омывающих Шпицберген морях Шарль Мартен, Мармье, Браве и их доблестные спутники?

И тем не менее Франция решила вовсе не вмешиваться в это предприятие скорее коммерческого, чем научного характера и отказалась от своей доли полярного пирога, о которой другие державы рисковали обломать себе зубы. Быть может, она поступила разумно и правильно.

Так сделала и Германия. Она могла бы похвастать экспедицией на Шпицберген гамбургского жителя Фридриха Мартенса еще в 1671 году и плаванием кораблей «Германия» и «Ганза» в 1860-1870 годах под начальством Кольдервея и Хегемана, которые, держась берега Гренландии, поднялись к северу до мыса Бисмарка. Но, несмотря на блестящие открытия в прошлом, Германия не считала нужным увеличить Германскую империю куском полюса.

Так же поступила и Австро-Венгрия, хотя она и обладала Землей Франца-Иосифа, расположенной к северу от берегов Сибири.

А Италия, не имевшая никаких оснований вмешиваться, не вмешивалась вовсе, хотя это и покажется, пожалуй, неправдоподобным.

Оставались еще самоеды и другие сибирские народы, эскимосы, занимающие обширные территории Северной Америки, туземцы Гренландии, Лабрадора, архипелага Баффина-Парри, Алеутских островов и островов, находящихся между Азией и Америкой; наконец - те племена, которые под именем чукчей населяют старинную русскую Аляску (она стала американской с 1867 года). Но хотя эти народности являются исконным населением Севера и его бесспорными владельцами, им тут вовсе не предоставлялось права голоса.

Да и как, чем бы расплачивались эти бедняки на аукционе, объявленном Арктической промышленной компанией? Раковинами, моржовыми клыками или тюленьим жиром?

Правда, эта арктическая область отчасти принадлежала им, - ведь они впервые ее «открыли», они по праву ею владели, - а сейчас американцы собирались продать ее с публичных торгов! Но ведь они всего-навсего самоеды, чукчи, эскимосы, - их даже никто и не спрашивал...

Таковы уж порядки на земле!


ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой читатель знакомится с делегатами Голландии, Дании, Швеции, России и Англии


Объявление заслуживало отклика. В самом деле, если бы новая Компания приобрела северные области, они стали бы полной собственностью Америки, или, вернее сказать, Соединенных Штатов, а эта живучая федерация и без того все время стремится приумножать владения. Совсем недавно Россия уступила правительству Соединенных Штатов территорию к северо-западу от Кордильер Северной Америки до Берингова пролива, что прибавило к Штатам изрядный кусок Нового Света[7]. Можно было предполагать, что великие державы не будут смотреть спокойно на присоединение к Федеральной республике арктических областей.

Однако, как уже говорилось, многие государства Европы и Азии, не граничащие с этими областями, отказались участвовать в необыкновенном аукционе, настолько результаты его казались им сомнительными. И лишь государства, берега которых доходят до восемьдесят четвертой параллели, решили воспользоваться своим правом и послать официальных представителей. Мы увидим, что они не хотели тратить больше определенной, сравнительно умеренной суммы на сомнительную покупку, ибо вступить во владение этими землями могло оказаться невозможным. Ненасытная Англия все-таки сочла нужным открыть своему представителю довольно значительный кредит. Поспешим объясниться: ведь передача кому бы то ни было полярных стран никоим образом не угрожала европейскому равновесию и не могла вызвать международных осложнений. Даже немецкий Юпитер - Бисмарк («Железный канцлер» тогда еще был в живых) не хмурил из-за этого дела своих густых бровей.

На поле сражения вышли только Англия, Дания, Швеция с Норвегией, Голландия и Россия. На балтиморском аукционе они столкнутся с Соединенными Штатами. Тому, кто предложит больше всех, достанется этот холодный полярный колпачок, рыночная стоимость которого является по меньшей мере весьма спорной.

Вот, впрочем, основания каждого из пяти европейских государств, вполне естественно желавших оставить эту землю за собой.

Скандинавия, владелица Нордкапа, расположенного под семидесятой параллелью, ничуть не скрывала, что считает себя вправе претендовать на обширные пространства, простирающиеся от ее берегов до самого Шпицбергена и даже до самого полюса. Действительно, разве мало сделали норвежец Кейльхау и знаменитый швед Норденшельд на поприще географического исследования этих краев? Тут возражать не приходилось.

Дания говорила, что она уже владеет Исландией и Фарерскими островами, расположенными почти у самого Полярного круга; ей принадлежат колонии, основанные далеко к северу в пределах Арктической области, например, остров Диско в Девисовом проливе, поселения Хольстейнборг, Провен, Годхавн, Упернивик в Баффиновом заливе и на западном берегу Гренландии. Кроме того, ведь знаменитый мореплаватель Беринг, датчанин по происхождению, состоявший на русской службе, прошел в 1728 году через пролив, за которым осталось его имя, и тринадцать лет спустя погиб страшной смертью вместе с тридцатью моряками своего экипажа на берегу острова, тоже носящего теперь его имя! А разве еще ранее, в 1619 году, мореплаватель Иене Мунк не обследовал восточный берег Гренландии и не нанес на карту многие точки, до него бывшие совершенно неизвестными? Поэтому у Дании было неоспоримое право выступать покупателем.

Голландия напоминала, что ее моряки - Баренц и Хеймскерк - побывали на Шпицбергене и Новой Земле еще в конце XVI века. Один из ее сынов, Ян Майей, пустившись в дерзкое плавание к северу в 1621 году, присоединил к своей стране остров, названный его именем, расположенный под семьдесят первым градусом северной широты. И вот Голландия теперь опиралась на подвиги прошлого.

Но зато русские принимали видное участие в исследовании пролива, отделяющего Азию от Америки (ведь русскими моряками были Алексей Чириков (и Беринг под его началом), Павлуцкий, экспедиция которого в 1751 году пробралась в пределы Ледовитого океана[8], и капитан Мартын Шпанберг с лейтенантом Уильямом Уолтоном, побывавшие в этих неизвестных краях в 1739 году). Да разве русские не господствуют над половиной Ледовитого океана уже в силу самого расположения сибирских территорий, протянувшихся по огромному азиатскому побережью на сто двадцать градусов, до самой крайней оконечности Камчатки, - территорий, населенных самоедами, якутами, чукчами и другими племенами, подвластными русскому государству? А на семьдесят пятой параллели, всего лишь в девятистах милях от полюса, разве не владеют они Новосибирскими и Ляховскими островами, открытыми ими в начале XVIII века? Наконец, в 1764 году, раньше англичан, раньше американцев, раньше шведов, русский мореплаватель Чичагов разве не сделал попытку найти новый проход, чтобы сократить путь, разделяющий два континента?

Но американцы все-таки были, повидимому, более других заинтересованы в приобретении этих недосягаемых областей земного шара. Во время розысков сэра Джона Франклина, они, не жалея сил, тоже пробовали туда пробраться, - ведь американцами были Гринель, Кейн, Хейс, Грили, Делонг и другие храбрые мореплаватели. Американцы тоже могли ссылаться на географическое положение своей страны, северная часть которой, от Берингова пролива до залива Гудзона, переходит за Полярный круг. Все эти земли и острова (такие, как острова принца Уэльского, Виктории, короля Вильгельма, Баффина, а также Уолластон, Банкс, Мелвилл и Кокбэрн, не считая сотен других островков), - разве не являются они как бы связующим звеном между материком и девяностой параллелью? И, пожалуй, земли, которые могут считаться продолжением Азии или Европы, не связаны с Северным полюсом такой непрерывной линией суши, как связана с ним Америка.

Поэтому вполне естественно, что предложение о продаже было выдвинуто федеральным правительством и притом в интересах некоей американской компании, - ведь если у какой-либо державы и были неоспоримые права на приобретение полярных областей, так это у Соединенных Штатов Америки.

Надо признать все же, что владеющее Канадой и Британской Колумбией Соединенное королевство, многие моряки которого отличались в арктических плаваниях, тоже имело основательные причины желать присоединения этой части земного шара к своей обширной колониальной империи. Английские газеты обсуждали вопрос продолжительно и страстно.

«Пусть, - писал известный английский географ Клиптрингэн в своей нашумевшей статье, - пусть себе шведы, датчане, голландцы, русские и американцы хвастаются своими правами! Англия все-таки без урона для себя не может дозволить, чтобы эти владения ускользнули от нее. Разве ей не принадлежит северная часть Нового Света? Эти земли, эти острова, относящиеся к ней, разве они не были захвачены ее собственными мореплавателями, начиная с Уилеби, посетившего Шпицберген и Новую Землю в 1739 году, и до Мак-Клюра, корабль которого в 1853 году прошел по Северо-Западному проходу?»

«И затем, - объявлял «Стандарт» в статье, подписанной адмиралом Физе, - разве Фробишер, Девис, Холл, Уеймут, Гудзон, Баффин, Кук, Росс, Парри, Бичи, Белчер, Франклин, Мюльгрейв, Скорсои, Мак-Клинтон, Кеннеди, Нейз, Коллинсон, Арчер - по происхождению не англосаксы? У какой страны больше прав на эту часть полярных земель, даже если английским мореплавателям пока и не удалось до нее добраться?»

«Пусть так, - возражал «Курьер Сан-Диего» (Калифорния), - но будем же рассуждать справедливо. Раз идет спор между Соединенными Штатами и Соединенным королевством, то хотя англичанин Маркэм из экспедиции Нейрза и поднялся до 83°20' северной широты, - американцы Локвуд и Брэнард из экспедиции Грили перегнали его на пятнадцать градусных минут и установили звездный флаг Соединенных Штатов на 83°35'. Честь наибольшего продвижения к Северному полюсу теперь принадлежит им».

Таковы были атаки нападающих и ответные удары противников.

Наконец, перечисляя смелых моряков, побывавших в этих арктических областях, надо вспомнить также венецианца Кабота и португальца Кортереала, открывших в 1498 и 1500 годах Гренландию и Лабрадор. Но ни Италия, ни Португалия не собирались участвовать в предполагавшемся аукционе и нимало не беспокоились о том, кому достанутся эти земли.

Можно было предвидеть, что борьба разгорится сильнее всего между долларом и фунтом стерлингов, между Англией и Америкой.

Тем временем, по предложению Арктической промышленной компании, страны, граничащие с арктическими областями, рассмотрели этот вопрос вместе с приехавшими для его решения коммерсантами и учеными. Обсудив положение, государства постановили участвовать в аукционе, и открытие его было назначено на 3 декабря в Балтиморе. Делегатам были определены кредиты, которых они должны были придерживаться. Сумма, вырученная от продажи, в виде возмещения за убытки будет разделена между пятью менее счастливыми покупателями с тем, чтобы они отказались в дальнейшем от всяких претензий на продаваемую область.

Не обошлось без споров, но в конце концов дело уладилось. Заинтересованные государства согласились на предложение федерального правительства провести аукцион в Балтиморе. Получив соответствующие полномочия, делегаты из Лондона, Гааги, Стокгольма, Копенгагена и Петербурга выехали в Соединенные Штаты и прибыли туда за три недели до дня, назначенного для торгов.

Америка была представлена все тем же Уильямом С. Форстером, чье имя стояло в объявлении Арктической промышленной компании, появившемся 7 ноября в «Нью-Йорк геральд».

Теперь хоть бегло опишем делегатов, которые приехали из Европы.

От Голландии - Якоб Янсен, бывший советник по делам Голландской Индии: толстяк пятидесяти трех лет, небольшого роста; короткие ручки и короткие кривые ножки, на носу очки в алюминиевой оправе, лицо круглое, красное, волосы торчком, седеющие баки, - в общем, человек положительный, относящийся с известным недоверием к предприятию, практические цели которого ему не были ясны.

От Дании - Эрик Бальденак, в прошлом вице-губернатор Гренландии, коренастый, кривобокий, с толстым животом, с огромной головой, близорукий до такой степени, что при чтении он водил носом по страницам тетрадей и книг; он считал свою страну законной владычицей северных областей, а потому и слушать не желал ни о каких претендентах.

От Швеции и Норвегии - Ян Харальд, профессор космографии в Христиании, один из самых горячих сторонников экспедиции Норденшельда, настоящий северянин с румяным лицом, шевелюрой и бородой цвета спелой ржи, твердо уверенный в том, что полярный колпачок-это сплошное палеокристическое море и не представляет никакой ценности. Совершенно равнодушный ко всему делу, он явился сюда только для проформы.

От России - полковник Борис Карков, полувоенный, полудипломат, высокий, прямой, пышноволосый и бородатый, весь словно деревянный; его как будто стесняло штатское платье, и по временам он бессознательно искал рукой шашку, которая раньше висела у него на боку. Его очень интересовало, что же скрывалось за предложением Арктической промышленной компании и не грозит ли это в будущем международными осложнениями.

От Англии - майор Донеллан и его секретарь Дин Тудринк. Эти двое воплощали в себе жадные стремления Соединенного королевства, его коммерческие и промышленные инстинкты, его способность считать своими по какому-то закону природы все территории, северные, южные и экваториальные, до сих пор никому не принадлежавшие.

Майор Донеллан - англичанин самого английского склада, высокий, худой, костлявый, узкоплечий, угловатый, с куриной шеей, с маленькой, как у Пальмерстона, головой, с журавлиными ногами, жилистый, еще крепкий для своих шестидесяти лет и совершенно неутомимый, - это свойство он доказал, когда занимался исправлением границ Индии за счет границ Бирмы. Он никогда не смеялся и, может быть, не умел смеяться. Да зачем ему было смеяться? Видано ли, чтобы смеялся подъемный кран, паровоз или пароход?

В этом майор существенно отличался от своего секретаря Дина Тудринка, веселого малого с узкими глазками, говорливого, большеголового и кудрявого. Он был шотландец по происхождению, любил посмеяться, и шутки и остроты создали ему славу в старинных кабачках. Но как ни любил он шутить и острить, а едва дело доходило до притязаний Англии, даже самых несправедливых, он начинал проявлять, под стать Донеллану, такую же непримиримость и несговорчивость.

Эти двое делегатов должны были оказаться, очевидно, самыми ярыми противниками Арктической компании. Северный полюс является их собственностью, он принадлежит Англии с доисторических времен, сам господь бог вверил англичанам ось вращения Земли, и они не допустят перехода ее в чужие руки.

Следует также заметить, что хотя Франция не сочла нужным послать представителя - ни официального, ни неофициального, - все ж некий французский инженер отправился в Америку, якобы желая из чистой любознательности последить за этим интереснейшим делом. Он появится в свое время.

Представители государств Северной Европы прибыли в Балтимору на разных пароходах, как и следовало людям, которые не хотели воздействовать друг на друга. Они были соперниками. Каждый из них вез с собой средства, необходимые для будущего сражения. Заметим, кстати, что они были далеко не одинаково вооружены. Один располагал суммой меньше миллиона, другой - суммой, превышающей эту цифру. И, по правде сказать, за кусок земли, до которого почти невозможно добраться, не стоило платить слишком дорого! Лучше других был снабжен английский делегат, - Соединенное королевство открыло ему значительный кредит. Благодаря полученным средствам майор Донеллан мог без особого труда победить шведского, датского, голландского и русского соперников. Справиться с Америкой - это дело другое, нанести поражение долларам не так-то просто. Таинственная Компания, вероятно, имела в своем распоряжении значительные суммы. Главная схватка скорей всего произойдет между Соединенными Штатами и Великобританией; оружием в ней, наверное, будут миллионы.

С приездом европейских делегатов общественное мнение встревожилось еще больше. Газеты были полны удивительнейших россказней. По поводу продажи с аукциона Северного полюса ходили самые странные предположения. Что с ним собирались делать? И какую пользу можно из него извлечь? Разве что подновить льдом глетчеры Старого и Нового Света! Парижская газета «Фигаро» придерживалась именно такого мнения. Но ведь для этого сначала надо перейти восемьдесят четвертую параллель!

Тем временем делегаты, избегавшие друг друга во время переезда через океан, теперь, высадившись в Балтиморе, начали сближаться.

И вот по каким причинам.

Прежде всего каждый из них тайком от остальных пытался завязать отношения с Арктической промышленной компанией. Все они хотели получить различные сведения, чтобы использовать их при удобном случае, хотели узнать, каковы были тайные пружины этого дела и какую прибыль надеялась из него извлечь Компания. Но до сих пор никак не удавалось разыскать ее отделение в Балтиморе. Ни конторы, ни служащих. За справками предлагалось обращаться к Уильяму С. Форстеру, на Хай-стрит. Но не похоже было, чтобы Почтенный владелец складов для трески знал об этом деле больше, чем простой портовый грузчик.

Здесь делегатам не удалось ничего разузнать. Им оставалось довольствоваться нелепыми предположениями, которые плодила молва. Неужели в секреты Компании не удастся проникнуть до тех пор, пока она сама не обнародует их? Все терялись в догадках. А Компания, повидимому, собиралась нарушить свое молчание лишь после того, как сделка будет совершена.

Вот потому-то делегаты стали сначала прощупывать намерения друг друга, затем - встречаться и, наконец, вступили в тесное общение, быть может, не без задней мысли - заключить союз против общего врага, то есть против американской Компании.

Однажды, вечером 22 ноября, они устроили нечто вроде совещания в гостинице «Уолсли», в комнатах, которые занимали майор Донеллан и его секретарь Дин Тудринк. По правде сказать, полковник Борис Карков, бывший, как уже говорилось, тонким дипломатам, положил немало усилий на то, чтобы делегаты перешли, наконец, к совместным действиям.

Разговор сразу же зашел о тех коммерческих и промышленных выгодах, которые Компания предполагала извлечь из покупки арктических областей.

Профессор Ян Харальд спросил, не удалось ли его коллегам разузнать что-нибудь на этот счет. Один за другим все признались, что они делали попытки подобраться к Уильяму С. Форстеру, у которого, судя по объявлению, следовало наводить справки.

- Однако у меня ничего не вышло, - сказал Эрик Бальденак.

- И я ничего не добился, - заметил Якоб Янсен.

- А я, - заявил Дин Тудринк, - придя от имени майора Донеллана в склад на Хай-стрит, застал там какого-то толстяка во фраке и в цилиндре, занавешенного от подбородка до сапог белым передником. Когда я стал его расспрашивать об этом деле, он мне ответил, что «Южная звезда» как раз прибыла из Ньюфаундленда с полным грузом и что он может устроить мне изрядную партию свежей трески в счет торгового дома «Ардринель и Ко».

- Вот, вот, - как всегда скептически заговорил бывший советник по делам Голландской Индии, - лучше уж покупать треску, чем топить деньги в Ледовитом океане.

- Дело вовсе не в этом, - произнес майор Донеллан обычным своим резким и высокомерным тоном. - Речь идет не о партии трески, а о полярном колпачке...

- ...который Америке хочется нахлобучить на себя, - смеясь, прибавил Дин Тудринк.

- Кончится это для нее простудой, - сострил полковник Карков.

- Дело вовсе не в этом, - снова начал майор Донеллан, - и я не понимаю, какое отношение возможная простуда может иметь к нашему совещанию. Очевидно, по той или иной причине, Америка, представленная здесь Арктической промышленной компанией (прошу обратить внимание на слово «промышленной»), хочет купить около полюса площадь в четыреста семь тысяч квадратных миль, площадь, ограниченную в данное время (прошу обратить внимание на слова «в данное время») восемьдесят четвертой параллелью северной широты...

- Нам все это известно, майор Донеллан, - заявил Ли Харальд. - Но нам неизвестно, каким же образом вышеуказанная Компания собирается эксплуатировать эти территории (если это территории) или моря (если это моря) - эксплуатировать их в промышленном отношении.

- Дело вовсе не в этом, - в третий раз заговорил майор Донеллан. - Некое государство желает приобрести за деньги часть земного шара, которая по своему географическому положению должна принадлежать Англии...

- России, - сказал полковник Карков.

- Голландии, - сказал Якоб Янсен.

- Скандинавии, - сказал Ян Харальд.

- Дании, - сказал Эрик Бальденак.

Пятеро делегатов ощетинились, и разговор грозил перейти в ссору, но тут вмешался Дин Тудринк.

- Постойте, - сказал он примиряющим тоном, - дело вовсе не в этом, как любит говорить мой начальник майор Донеллан. Поскольку уже решено, что околополярные области будут пущены в продажу, они неизбежно станут собственностью того из государств, вами представленных, которое на этом аукционе предложит за них больше всех. Поэтому, раз Скандинавия, Россия, Дания, Голландия и Англия открыли своим посланцам кредиты, не лучше ли образовать синдикат? Это даст нам возможность располагать такой значительной суммой, что американской Компании окажется не под силу с нами бороться.

Делегаты переглянулись. Дин Тудринк, пожалуй, нашел хороший способ уладить дело.

Синдикат... Нынче без этого не обойтись... Хочешь дышать, есть, пить, спать - на все синдикат! Это слово теперь в моде и в политическом и в деловом мире.

Однако еще требовалось кое-что уточнить, вернее объяснить, и Якоб Янсен отлично выразил чувства своих коллег, спросив:

- Ну, а дальше?

Именно - что же будет, после того как синдикат осуществит покупку?

- Но мне кажется, что Англия... - резко начал майор.

- И Россия! - сказал полковник, грозно нахмурив брови.

- И Голландия! -проговорил советник.

- Раз бог даровал Данию датчанам... - заметил Эрик Бальденак.

- Простите, - вскричал Дин Тудринк, - есть только одна страна, которую ее обитателям даровал бог! Это Шотландия.

- А почему? - спросил шведский делегат.

- Но разве не сказал поэт: «Deus nobis Ecotia fecit»[9], - возразил шутник, переделывая на свой лад слова «haec otia» в шестом стихе первой эклоги Вергилия.

Все, кроме майора Донеллана, расхохотались, и спор, который грозил окончиться довольно плохо, был прекращен во второй раз. Тут Дин Тудринк сказал:

- Не будем ссориться. К чему? Лучше сразу образуем наш синдикат!

- А дальше? - спросил Ян Харальд.

- А дальше, - сказал Дин Тудринк, - все пойдет проще простого. Купив полярные области, вы или оставляете их в нераздельном владении, или, возместив остальным справедливые убытки, передаете их одному из государств соприобретателей. Ведь основная цель - окончательно устранить представителей Америки - будет уже достигнута.

Это было разумное предложение - на ближайшее время по крайней мере, потому что, едва придет пора выбирать владельца для этой спорной и бесполезной недвижимости, делегаты не замедлят вцепиться друг другу в волосы, - а известно, что они отнюдь не были лысы!

Но все же, - как проницательно заметил Дин Тудринк, - Соединенные Штаты будут решительно отстранены.

- Вот это, по-моему, благоразумно, - сказал Эрик Бальденак.

- Ловко, - сказал полковник Карков.

- Искусно, - сказал Ян Харальд.

- Хитро, - сказал Якоб Янсен.

- Совеем по-английски, - сказал майор Донеллан.

Каждый вставил свое слово, тая в сердце надежду впоследствии надуть почтенных коллег.

- Следовательно, - заговорил Борис Карков, - предполагается, что, входя в синдикат, каждое государство полностью сохраняет за собой право поступать е дальнейшем по своему усмотрению?..

С этим все согласились.

Оставалось только выяснить, какой кредит каждое государство отпустило своему делегату. Эти кредиты они сложат вместе, и несомненно общая сумма будет так значительна, что денежные возможности Арктической промышленной компании не превысят ее.

И Дин Тудринк задал вопрос о кредитах.

Но тут случилось нечто неожиданное. Воцарилось мертвое молчание. Никто не хотел отвечать. Показать, что у тебя в кошельке? Вывернуть карманы в кассу синдиката? Признаться, до какой цифры ты можешь идти? К чему так спешить? А если в дальнейшем между членами нового синдиката возникнут раздоры? А если дело пойдет так, что придется бороться только за самого себя? А если дипломата Каркова оскорбят ухищрения Якоба Янсена, а того обидят происки Эрика Бальденака, которого приведут в раздражение хитрости Яна Харальда, а тот откажется мириться с высокомерными замашками майора Донеллана, а последний нисколько не постесняется интриговать против каждого из коллег? Наконец объявить свои кредиты - значит раскрыть карты, а их, наоборот, нужно получше скрывать.

В самом деле, ответить Дину Тудринку на его законный, но нескромный вопрос можно по-разному. Надо либо преувеличить свои кредиты, от чего может произойти великая неловкость, когда придется расплачиваться, либо преуменьшить свои средства курам на смех, чтобы просто ничего не вышло из этого предложения.

Такая мысль возникла сначала у бывшего советника по делам Голландской Индии, который, следует напомнить, не принимал дела всерьез; и его коллеги сразу сообразили, что им лучше присоединиться к нему.

- Я очень сожалею, - сказала его устами Голландия, - но для приобретения арктических владений я располагаю всего пятьюдесятью ригсдалерами.

- А я - только тридцатью пятью рублями, - сказала Россия.

- А я - только двадцатью кронами, - сказала Скандинавия.

- А я - только пятнадцатью кронами, - сказала Дания.

- Ну, - произнес майор Донеллан, и в голосе его послышалась спесь, характерная для Великобритании, - значит, полярная область останется за нами, потому что Англия может вложить в это дело только полтора шиллинга.

И этим ироническим заявлением окончилось совещание посланцев старушки Европы.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ, о которой производится продажа арктических областей


Почему же продажа, назначенная на 3 декабря, должна была состояться в обычном аукционном зале, где всегда продавалось всякое движимое имущество - мебель, домашняя утварь, орудия и инструменты, разные предметы искусства, картины, статуи, медали и прочие старинные вещи? Почему, раз дело шло о продаже недвижимости, она не производилась в конторе нотариуса или в отделении гражданского суда, где полагается устраивать такие сделки? И, наконец, к чему было участие оценщика, раз в продажу шла часть земного шара? Неужели можно уподобить движимому имуществу кусок земли, нечто самое недвижимое, что только есть на свете?

В самом деле, это казалось нелепым. И, однако, это было так. Арктические области продавались именно таким образом, купчая крепость имела обычную силу. Разве тём самым не доказывалось, что Арктическая промышленная компания считала данную недвижимость движимостью, словно ее можно было переместить? Такая странность вызывала удивление у некоторых особо сметливых людей, - хоть их не так-то много даже в Соединенных Штатах.

Впрочем, уже известен подобный случай. Кусок нашей планеты был продан с молотка в аукционном зале, при посредстве оценщика. И как раз в Америке.

В самом деле, за несколько лет до того в Калифорнии, в городе Сан-Франциско, один тихоокеанский остров, под названием остров Спенсер[10], был продан богачу Уильяму У. Кольдерупу, который дал на пятьсот тысяч долларов больше своего конкурента Дж. Р. Таскинара из Стоктона. Остров Спенсер пошел за четыре миллиона долларов. Правда, то был обитаемый остров, расположенный всего в нескольких градусах от берега Калифорнии, - остров с лесами, ручьями, плодородной и твердой почвой, с полями и лугами, годными для обработки, а здесь - неопределенное пространство, может быть даже море, таящееся за непроходимыми торосами и покрытое вечными льдами. Да еще, по всей вероятности, к нему и не пробраться. Следовало поэтому предполагать, что цена за неведомую полярную область не достигнет на аукционе такой значительной суммы.

Тем не менее необычность дела привлекла в этот день на аукцион множество людей, и если среди них мало оказалось серьезных покупателей, зато много было зевак, жадно ожидавших, чем все это кончится. Борьба действительно обещала быть очень занимательной.

К тому же, едва европейские представители прибыли в Балтимору, как за ними все стали бегать, приставать к ним, и, конечно, все просили у них интервью. Не удивительно, что общественное мнение, как это часто случается в Америке, было возбуждено до крайности. Составлялись безумные пари - обыкновенная форма, в которую выливается общественное возбуждение у американцев, - пример заразительный! - последнее время ему охотно начинают следовать в Европе. Жители Американской федерации, а также Новой Англии, Восточных, Южных и Центральных штатов разбились на группы и придерживались различных мнений, хотя все они, в общем, стояли за своих соотечественников. Они надеялись, что Северный полюс в конце концов укроется под складками звездного флага. Все же они испытывали некоторую тревогу. Ни Россия, ни Швеция с Норвегией, ни Дания, ни Голландия не внушали особых опасений. Но имелась еще Великобритания с ее территориальными притязаниями, с упорным стремлением все присвоить и поглотить, с ее банкнотами, которых она не жалела. Тут пахло крупными суммами. На «Америку» и «Великобританию» делали ставки, как на скаковых лошадей, и приблизительно поровну. Ставить на «Данию», «Швецию», «Голландию» и «Россию» охотников не находилось.

Торги были назначены на полдень. Стечение любопытных уже с утра мешало движению на Болтон-стрит. Еще накануне в городе царило волнение. По трансатлантическому кабелю газеты получили сведения, что большинство пари, предложенных американцами, было принято англичанами, и Дин Тудринк тотчас же велел объявить об этом в аукционном зале. Говорили, будто правительство Великобритании передало значительные фонды в распоряжение майора Донеллана... В «Нью-Йорк геральд» писали, что лорды адмиралтейства настаивали на покупке арктических земель, уже включали их в список английских колоний и т. д.

Что было достоверно в таких слухах и россказнях, никто не знал. Но в тот день в Балтиморе рассудительные люди полагали, что если Арктическая промышленная компания будет предоставлена только своим собственным силам, то борьба, возможно, закончится победой Англии. И некоторые из самых горячих янки уже старались оказать давление на вашингтонское правительство. А новая Компания в лице своего скромного агента Уильяма С. Форстера, повидимому, вовсе не разделяла всеобщего возбуждения, словно она была совершенно уверена в своей победе.

Условный час приближался, и толпа на Болтон-стрит все росла. За три часа до открытия дверей к аукционному залу нельзя было и подойти. Все пространство, отведенное для публики, было заполнено до отказа. Только для европейских делегатов было оставлено несколько мест, отгороженных барьером, откуда они могли следить за ходом аукциона и во-время делать свои надбавки.

Эрик Бальденак, Борис Карков, Якоб Янсен, Ян Харальд и майор Донеллан со своим секретарем Дином Тудринком сбились тесной кучкой, плечом к плечу, как солдаты, готовые идти на приступ: они ведь, и правда, собрались взять приступом Северный полюс!

Со стороны Америки никто не явился, если не считать рыбника, владельца складов; его грубое лицо выражало полнейшее равнодушие. Казалось, ему было безразлично все окружающее и думал он лишь о том, куда девать грузы, ожидаемые им из Ньюфаундленда. Кто же были те капиталисты, от лица которых этот простак собирался ворочать миллионами долларов? Тут было над чем поломать голову.

Никто и не подозревал, что Дж. Т. Мастон и миссис Эвенджелина Скорбит имеют отношение к делу. Да и как об этом можно было догадаться? Оба они были тут, но вместе с некоторыми другими именитыми членами Пушечного клуба, коллегами Дж. Т. Мастона, Скрывались в толпе, не занимая особых мест. По виду они казались обыкновенными, совершенно бескорыстными зрителями. Уильям С. Форстер даже как будто не был знаком с ними.

Разумеется, вопреки порядку, установленному на аукционах, на сей раз предмет продажи не был выставлен для всеобщего обозрения. Северный полюс ведь нельзя, как какую-нибудь старинную вещицу, передавать из рук в руки, рассматривать со всех сторон, разглядывать в лупу, а то и тереть пальцем, чтобы убедиться, старинная ли она в самом деле, или просто подделка. А полюс все-таки был чрезвычайно старинным предметом, - ведь он возник еще до каменного века, до железного, до бронзового, раньше всех доисторических эпох, потому что существует с начала мира!

Хотя самый полюс и не лежал на столе оценщика, зато на виду у всех заинтересованных висела большая карта, на которой очертания арктических областей были обведены яркой краской. По восемьдесят четвертой параллели, на семнадцать градусов выше Полярного круга, шла отчетливая красная линия, ограничивающая ту часть земного шара, которая по предложению Арктической промышленной компании была пущена в продажу. Возможно, она представляла собой море, покрытое ледяной корой весьма значительной толщины. Но это уж дело покупателя. Во всяком случае, обмана тут быть не могло: всякий видел, что он покупает.

Ровно в двенадцать часов из маленькой резной двери в глубине зала вышел оценщик Эндрью Р. Джил-мор и занял место у своего стола. Аукционист Флинт, известный своим громоподобным голосом, раскачиваясь, как медведь в клетке, тяжело прохаживался вдоль решетки, за которой была публика. Оба заранее предвкушали, какую огромную сумму положат они себе в карман в виде процента с продажи. Само собой разумеется, что покупка должна была производиться на наличные деньги, «cash», по выражению американцев. Как бы велика ни оказалась сумма, вырученная от продажи, она целиком передавалась в руки делегатов тех государств, которые не станут владельцами продаваемой области.

И вот в зале что было мочи зазвонил колокольчик и оповестил всех, собравшихся снаружи, так сказать urbi et orbi[11], что торги начались.

Какой торжественный момент! Во всем квартале, во всем городе дрогнули сердца. С Болтон-стрит и прилегающих улиц в зал донесся отдаленный гул взволнованной толпы.

Эндрью Р. Джилмору пришлось подождать, пока волнение собравшихся уляжется, чтобы начать свою речь.

Наконец он встал и окинул собрание взглядом. Затем скинул пенсне и начал несколько взволнованным голосом:

- По предложению федерального правительства и с согласия государств как Нового, так и Старого Света назначается в продажу целым куском некая недвижимость, расположенная вокруг Северного полюса, ограниченная восемьдесят четвертой параллелью и состоящая из материков, морей, проливов, островов, островков и ледяных торосов, со всем, что там есть твердого и жидкого.

Затем он указал на карту, висевшую на стене:

- Соблаговолите взглянуть на карту, составленную на основании самых последних данных. Как вы видите, общая площадь всего этого участка равняется, весьма приблизительно, четыремстам семи тысячам квадратных миль. Для удобства продажи оценку решено производить из расчета одной квадратной мили. Поэтому при надбавках один цент будет означать с круглых цифрах четыреста семь тысяч центов, а доллар - четыреста семь тысяч долларов. Пожалуйста, потише!

Эта просьба была не лишней, так как нетерпение публики выражалось громким шумом, который оценщику было трудно перекричать. Благодаря вмешательству аукциониста Флинта, голос которого звучал не слабее корабельной сирены во время тумана, спокойствие было отчасти восстановлено, и Эндрью Р. Джилмор получил возможности продолжать свою речь:

- Прежде чем приступить к торгам, я считаю своим долгом напомнить одно из условий продажи, а именно: полярная недвижимость поступает в полную собственность купившего и не может быть оспариваема продавшей стороной в пределах восемьдесят четвертой параллели северной широты, независимо от каких-либо перемен в географическом или метеорологическом состоянии земного шара.

Опять эта имевшаяся в объявлении странная оговорка, которая, возбуждая шутки одних, у других будила подозрения!..

- Аукцион открыт! - прозвучал голос оценщика.

И, взмахнув молоточком слоновой кости, он по привычке прогнусавил обычное вступление к аукциону:

- Квадратная миля за десять центов!

Десять центов - то есть одна десятая часть доллара - это означало сумму в сорок тысяч семьсот долларов за всю арктическую недвижимость.

Однако оценка Эндрью Р. Джилмора была сразу же перекрыта Эриком Бальденаком, выступавшим от лица датского правительства.

- Двадцать центов! - сказал он.

- Тридцать центов! - сказал Якоб Янсен от лица Голландии.

- Тридцать пять! - сказал Ян Харальд от лица Скандинавии.

- Сорок, - сказал полковник Борис Карков от лица всей России.

Это уже составляло сумму в сто шестьдесят две тысячи восемьсот долларов, а между тем торги только начинались.

Надо заметить, что представитель Великобритании до сих пор еще не сказал ни слова, и даже не раскрыл плотно сжатого рта.

Уильям С. Форстер, владелец тресковых складов, тоже сохранял непроницаемое молчание. Он, видимо, был всецело погружен в чтение «Ньюфаундлендского Меркурия», где печатались сведения о товарах и о цепах на всех американских рынках.

- Сорок центов за квадратную милю! -воловьем заливался Флинт. - Сорок центов!

Четверо коллег майора Донеллана переглянулись. Неужели они исчерпали свои кредиты уже в самом начале борьбы? Неужели дальше им придется молчать?

- Ну, ну, - снова заговорил Эндрью Р. Джилмор, - сорок центов! Кто больше? Сорок центов! А ведь этот полярный колпачок стоит подороже...

Казалось, он вот-вот добавит: «полярный колпачок из чистопробных вечных льдов».

Но тут датский представитель объявил:

- Пятьдесят центов!

А голландский делегат надбавил еще десять.

- Квадратная миля идет за шестьдесят центов! - выкрикнул Флинт. - Шестьдесят центов! Никто не надбавит?

Эти шестьдесят центов уже составляли почтенную сумму в двести сорок четыре тысячи двести долларов.

Собрание приветствовало надбавку Голландии одобрительными возгласами. Вот странное и вместе с тем частое явление: бывшие в зале бедняки с пустыми карманами, без гроша за душой, казалось, были больше всех увлечены этой схваткой долларов.

Между тем, как только выступил Якоб Янсен, майор Донеллан поднял голову и посмотрел на своего секретаря Дина Тудринка. Но тот сделал едва уловимый отрицательный знак, и майор так и не раскрыл рта.

Уильям С. Форстер не отводил глаз от своих рыночных отчетов и делал карандашом пометки на полях.

А Дж. Т. Мастон, в ответ на улыбку миссис Эвенджелины Скорбит, лишь кивнул головой.

- Ну, ну, нельзя ли поживее! Что мы так тянем? Слабо, слабо... - повторял Эндрью Р. Джилмор. - Ну-ка! Никто не даст больше? Можно кончать?

И его молоточек то поднимался, то опускался, как кропило причетника во время церковной службы.

- Семьдесят центов, - неуверенно сказал профессор Ян Харальд.

- Восемьдесят! - сразу же за ним объявил Борис Карков.

- Ну-ну! Восемьдесят центов? - выкрикнул Флинт, круглые серые глаза которого разгорались все ярче с каждой надбавкой.

По знаку Дина Тудринка майор Донеллан вскочил, словно чертик на пружинке.

- Сто центов! - отрубил представитель Великобритании.

Это значило, что Англия предлагала четыреста семь тысяч долларов.

Делавшие ставки на Соединенное королевство закричали «ура», часть публики подхватила их возгласы.

Ставившие на Америку переглянулись довольно разочарованно. Четыреста семь тысяч долларов? Это была уже очень крупная цифра для фантастической области у Северного полюса. Четыреста семь тысяч долларов за айсберги, ледяные поля и торосы?!

А представитель Арктической промышленной компании не издал ни звука, даже головы не поднял! Неужели он не решится сделать ни одной надбавки? Если он хотел дождаться, чтобы делегаты Дании, Швеции, Голландии и России исчерпали свои средства, то, казалось, сейчас как раз пора было выступить. Действительно, по их лицам было видно, что «сто центов» майора Донеллана заставляют их покинуть поле битвы.

- Квадратная миля идет за сто центов! - два раза повторил оценщик.

- Сто центов! Сто центов! Сто центов! - кричал Флинт, сложив руки рупором у рта.

- Никто не даст больше? - спросил Эндрью Р. Джилмор. - Значит, решено? Все согласны? Жалеть никто не будет? Пристукнем?

И, опуская руку с молоточком, он обвел выжидающим взглядом зрителей, в волнении затаивших дыхание.

- Раз! Два! - произнес он.

- Сто двадцать центов, - спокойно сказал Уильям С. Форстер, даже не поднимая глаз и переворачивая газетный лист.

- Гип! Гип! Гип! - закричали те, кто делал большие ставки на Американские Соединенные Штаты.

Майор Донеллан в свой черед горделиво приосанился. Его голова на длинной шее вертелась, как заводная, над угловатыми плечами, а тонкие губы клювом вытянулись вперед. Он окинул испепеляющим взором бесстрастного представителя американской Компании, но в ответ не получил ни взгляда. Промятый Уильям С. Форстер даже не шелохнулся.

- Сто сорок! - объявил майор Донеллан.

- Сто шестьдесят! - сказал Форстер.

- Сто восемьдесят! - прогремел майор.

- Сто девяносто! - пробормотал Форстер..

- Сто девяносто пять центов!.. - завопил делегат Великобритании.

Скрестив руки на груди, он как будто бросал вызов всем тридцати восьми штатам Федерации.

Стало так тихо, что, казалось, можно было услышать, как ползет муравей, как плывет маленькая плотичка, как порхает мотылек, как перебирается с места на место червячок, как движется микроб... Все сердца бились тревожно, как будто самая жизнь присутствующих зависела от слов майора Донеллана. Голова его не вертелась больше. Что до Дина Тудринка, то он ожесточенно скреб затылок и чуть не рвал на себе волосы.

Эндрью Р. Джилмор приостановился на несколько мгновений, показавшихся всем вечностью. Владелец тресковых складов продолжал читать газету и делать пометки, видимо не имевшие никакого отношения к аукциону. Неужели он тоже исчерпал свои средства? Неужели он не попытается сделать еще одну, последнюю надбавку? Или заплатить сто девяносто пять центов за квадратную милю, то есть свыше семисот девяноста трех тысяч долларов за всю недвижимость оптом, ему казалось поступком, выходящим за пределы здравого смысла?

- Сто девяносто пять центов, - начал оценщик. - Остается за...

И его молоток повис над столом.

- Сто девяносто пять центов! - повторил аукционист.

- Кончайте! Кончайте!

Это кричали некоторые нетерпеливые зрители, недовольные медлительностью Эндрью Р. Джилмора.

- Раз... два... - воскликнул он.

И все взгляды обратились на представителя Арктической промышленной компании.

Подумать только! Этот удивительный человек не спеша сморкался в большой клетчатый фуляровый платок, уткнув в него оба отверстия своей носовой полости.

Между тем Дж. Т. Мастон метал на него взгляд за взглядом, да и взоры миссис Эвенджелины Скорбит были устремлены в том же направлении. Их побледневшие лица выдавали, как велико было волнение, которое они старались побороть. Почему же Уильям С. Форстер медлил перекрыть надбавку майора Донеллана?

Уильям С. Форстер высморкался второй, затем третий раз с громом артиллерийских выстрелов. Но напоследок он тихо и скромно пробормотал:

- Двести центов!

Зал содрогнулся. Затем, по американскому обычаю, раздались такие крики: «Гип! Гип!», что стекла задребезжали.

Майор Донеллан, ошеломленный, смущенный, уничтоженный, рухнул на свое место рядом с Дином Тудринком, потрясенным не менее его. Такая оценка за квадратную милю давала в итоге огромную сумму в восемьсот четырнадцать тысяч долларов, и, очевидно, британскому представителю не разрешено было превышать ее.

- Двести центов! - повторил Эндрью Р. Джилмор.

- Двести центов! - провозгласил Флинт.

- Раз!.. два!.. - кричал оценщик. - Никто не дает больше?..

Майор Донеллан, движимый невольным побуждением, снова вскочил и посмотрел на остальных делегатов. Но те как раз считали, что только он один может отстоять Северный полюс от американцев. Это усилие было последним. Майор открыл рот, снова закрыл, и Англия тяжело шлепнулась на свое место.

- Три! - прокричал Джилмор, ударив по столу своим молоточком слоновой кости.

- Гип! Гип! Гип! - орали делавшие ставки на победительницу Америку.

Известие о результате торгов мигом разнеслось по всем закоулкам Балтиморы, затем по телеграфным проводам разошлось по всей Федерации; а позже, по подводному кабелю, оно ворвалось в Старый Свет.

Собственницей арктических владений, находящихся за восемьдесят четвертой параллелью, стала Арктическая промышленная компания (через свое подставное лицо - Уильяма С. Форстера).

И наутро, когда Уильям С. Форстер пришел объявить, для кого сделана покупка, он назвал имя мистера Импи Барбикена, который представлял вышеупомянутую Компанию под фирмой «Барбикен и Ко».


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой появляются старые знакомые наших юных читателей


Барбикен и Ко! Председатель клуба артиллеристов! Но какое дело артиллеристам до таких предприятий? Сейчас мы это увидим.

Нужно ли по всей форме представлять читателю Импи Барбикена, председателя балтиморского Пушечного клуба, и капитана Николя, и Дж. Т. Мастона, и Тома Хэнтера на деревянных ногах, и непоседливого Билсби, и полковника Блумсбери, и всех остальных? Конечно нет! Эти чудаки, правда, постарели на двадцать лет с тех дней, когда внимание всего мира было приковано к ним, но все-таки остались такими, как были. У них у всех не хватало чего-нибудь, у кого руки, у кого ноги, но, в общем, и теперь это были все те же горячие, отчаянные люди, готовые очертя голову кинуться в любое, самое необыкновенное приключение. Время не одолело этого легиона отставных артиллеристов. Оно щадило их, как щадит старинные пушки, вышедшие из употребления и украшающие музеи старых арсеналов.

Если Пушечный клуб уже в год своего основания насчитывал тысячу восемьсот тридцать три члена (мы говорим о людях, а никак не о членах их тела, не об их руках и ногах, которых многие из артиллеристов не досчитывались) да еще тридцать тысяч пятьсот семьдесят пять человек имели честь состоять корреспондентами вышеназванного клуба, то теперь эти цифры нисколько не уменьшились. Как раз наоборот. Благодаря невероятной попытке установить прямую связь между Землей и Луной[12] слава клуба возросла необычайно.

И хотя все, наверное, еще помнят, сколько шуму наделал этот примечательный опыт, о нем следует все же вкратце рассказать.

Несколько лет спустя после войны между Севером и Югом некоторые члены Пушечного клуба, тяготясь своей праздностью, вознамерились при помощи исполинского орудия отправить снаряд на Луну. На полуострове Флорида в городе Мун-Сити прямо в земле была торжественно отлита пушка, так называемая «Колумбиада», длиной в девятьсот футов при внутреннем диаметре, равном девяти футам; на заряд пошло четыреста тысяч фунтов пироксилина. Выпущенный из этой пушки цилиндроконический алюминиевый снаряд под напором шести миллиардов литров газа полетел к ночному светилу. В результате отклонения траектории снаряд облетел вокруг Луны, вернулся на Землю и погрузился в Тихий океан под 27°7' северной широты и 41°37' западной долготы. Там-то фрегат федерального флота «Сасквегана» подобрал на поверхности океана этот снаряд, вместе с его удачливыми постояльцами.

Да, самыми настоящими постояльцами!

В снаряде-вагоне поместились двое членов Пушечного клуба - его председатель Импи Барбикен и капитан Николь; третьим был один француз, известный сорви-голова. Все трое вернулись из своего путешествия целы и невредимы. Американцы охотно пустились бы сразу в какое-нибудь новое приключение, но с французом дело обстояло иначе. Мишель Ардан (так его звали) возвратился в Европу, кажется разбогател, хотя это удивило многих, и кончил тем, что стал сажать капусту, с удовольствием ел ее, и даже, как утверждали наиболее осведомленные репортеры, она шла ему впрок.

После своего громового выстрела Импи Барбикен и Николь жили, пользуясь славой и относительным покоем. Но, томясь жаждой великих подвигов, они мечтали о новой затее в том же роде. В деньгах у них недостатка не было. От их последнего предприятия из пяти с половиной миллионов, собранных по общественной подписке в Новом и Старом Свете, у них осталось около двухсот тысяч долларов. Кроме того, они разъезжали по Соединенным Штатам и везде показывались публике в своем алюминиевом снаряде, словно некое чудо природы в клетке; заработали они на этом предприятии изрядные деньги да еще достигли громкой славы, о какой только могут мечтать честолюбцы.

Теперь Импи Барбикен и капитан Николь могли бы жить спокойно, если бы их не грызла скука. И вот, - вероятно, чтобы нарушить свое бездействие, - они и задумали купить арктические области.

Не нужно забывать, что затратить более восьмисот тысяч долларов на такую покупку оказалось возможным лишь потому, что миссис Эвенджелина Скорбит вложила в дело недостающую сумму. Благодаря этой щедрой женщине Америка победила Европу.

Вот что было причиной ее щедрости.

Неслыханную славу, которая окружала после возвращения председателя Барбикена и капитана Николя, с ними делил еще один человек. Вы, конечно, догадались, что речь идет о Дж. Т. Мастоне, вспыльчивом секретаре Пушечного клуба. Разве не этот талантливый ученый сделал математические вычисления, позволившие осуществить смелую попытку, о которой говорилось выше? Если он и не сопровождал своих друзей в их межпланетном путешествии, то не из робости, - клянусь ядром! Дело в том, что у почтенного артиллериста не хватало кисти правой руки, а на черепе из-за одной несчастной случайности, которые нередки на войне, он носил гуттаперчевую заплатку. Показать это селенитам значило бы внушить им довольно жалкое представление об обитателях Земли, при которой Луна существует лишь как скромный спутник.

Поэтому, к своему глубокому огорчению, Дж. Т. Мастон вынужден был отказаться от полета. Но он не сидел праздно. Он принимал участие в сооружении огромного телескопа, и после установления его на самом острие пика Лонга, одной из высочайших вершин в цепи Скалистых гор, Дж. Т. Мастон сам переселился туда. Как только снаряд, описывающий в небе свою величественную траекторию, был замечен, Дж. Т. Мастон уже не покидал своего наблюдательного поста Не отходя от объектива гигантского инструмента, он всецело предался наблюдению за друзьями, пересекавшими пространство в своем воздушном экипаже.

Многие думали, что отважные путешественники навсегда потеряны для Земли. Действительно, существовала опасность, что снаряд из-за притяжения Луны сохранит свою новую орбиту и будет вечно носиться вокруг ночного светила в качестве субспутника.

Но нет! Некоторое, словно ниспосланное судьбой, отклонение изменило направление снаряда. Вместо того чтобы упасть на Луну, снаряд облетел вокруг нее и вернулся к земному шару, все ускоряя полет, так что к моменту своего погружения в глубины моря он достиг скорости более двухсот тысяч километров в час.

К счастью, водные массы Тихого океана смягчили падение, свидетелем которого был американский фрегат «Сасквегана». Новость тотчас же была передана Дж. Т. Мастону. Секретарь Пушечного клуба поспешно покинул обсерваторию на пике Лонга и бросился на выручку. В том месте, где упал снаряд, море было обследовано на большой глубине, и верный Дж. Т. Мастон ради спасения своих друзей не задумываясь решил и сам облечься в водолазный костюм.

Но ему незачем было так стараться. Алюминиевый снаряд, великолепно нырнув в воды Тихого океана и вытеснив количество воды весом больше его собственного, всплыл наверх. А чем же занимались Барбикен, капитан Николь и Мишель Ардан, когда их подобрали на поверхности океана? Они играли в домино в своей пловучей тюрьме.

Возвращаясь опять к Дж. Т. Мастону, надо сказать, что участие в этих необыкновенных приключениях весьма выдвинуло его.

Заплатка на черепе и металлический крючок вместо правой кисти, конечно, не красили Дж. Т. Мастона. Кроме того, он был уже и не молод: в пору нашего рассказа ему стукнуло пятьдесят восемь лет. Но его своеобразный нрав, живость ума, огненный взгляд, горячность, которую он вносил во все, чем занимался, делали его идеальным человеком в глазах миссис Эвенджелины Скорбит. К тому же его мозг, тщательно прикрытый гуттаперчивой нашлепкой, был в целости и сохранности, и Мастон заслуженно считался одним из замечательных математиков своего времени.

А между тем миссис Эвенджелина Скорбит, не увлекаясь математикой (простейшие подсчеты вызывали у нее головную боль), питала склонность к математикам. Она считала их существами высшими, особенными. Подумать только! Иметь голову, в которой разные иксы тарахтят, как орехи в мешке, мозг, забавляющийся алгебраическими знаками, руки, жонглирующие тройными интегралами, как жонглируют стаканами и бутылками руки фокусника, и ум, разбирающийся в формулах вроде



Каково?

Такие ученые казались ей достойными восхищения, они словно нарочно созданы были для того, чтобы женщину влекло к ним «прямо пропорционально массе и обратно пропорционально квадрату расстояния». И как раз Дж. Т. Мастон был достаточно толст, чтобы притягивать ее с непреодолимой силой, а что касается расстояния, то оно равнялось бы нулю, если бы они, наконец, поженились.

Надо признаться, что все это не переставало беспокоить секретаря Пушечного клуба, вовсе не собиравшегося искать счастья в таком тесном союзе. К тому же миссис Эвенджелину Скорбит в сорок пять лет нельзя было назвать особой ни первой, ни даже второй молодости. У нее был большой рот и длинные зубы, которые она ухитрилась сохранить все до единого, прилизанные на висках волосы цвета не раз перекрашенной тряпки, плоский стан и неизящная походка. Короче говоря, по наружности она была типичной старой девой, хотя и состояла когда-то в браке - правда, всего несколько лет. Но, в общем, она была отличная женщина и ничего в жизни так не желала, как появляться в балтиморских гостиных в качестве миссис Мастон.

Состояние вдовы считалось очень значительным. Правда, она не могла равняться с такими богачами, как разные Гульды, Макеи, Вандербилты и Гордоны Беннеты, с миллиардерами, перед которыми даже Ротшильд кажется нищим. Конечно, у нее не было трехсот миллионов, как у миссис Мозес Карпер, или двухсот миллионов, как у миссис Стюарт, или восьмидесяти миллионов, как у миссис Крокер, - вот это вдовы так вдовы! И не была она так богата, как миссис Хамерслей или миссис Нелли Грин, миссис Мэффит, миссис Маршал, миссис Пара Стивенс, миссис Минчэри и некоторые другие! Но во всяком случае она с полным правом могла присутствовать на памятном празднике на Пятой авеню в Нью-Йорке, куда приглашали только тех, у кого было не меньше пяти миллионов. Миссис Эвенджелина Скорбит как раз и располагала пятью миллионами долларов, оставленными ей покойным мужем Джоном Скорбитом, который нажил свое богатство в двух отраслях торговли сразу: он торговал модным платьем и солониной. И вот это состояние великодушная вдова с радостью принесла бы в дар Дж. Т. Мастону, которому сверх того досталась бы еще ее неистощимая нежная любовь.

А пока, по просьбе Дж. Т. Мастона, миссис Эвенджелина Скорбит согласилась вложить несколько сотен тысяч долларов в дело Арктической промышленной компании, не зная даже толком, в чем оно заключается. Правда, она была уверена, что предприятие, в котором участвовал Дж. Т. Мастон, не могло не быть грандиозным, великолепным и необыкновенным. Вся прошлая жизнь секретаря Пушечного клуба утверждала ее в этом мнении.

Можно себе представить, как укрепилось ее доверие ко всему делу, когда после аукциона она узнала, что правление нового общества возглавляет председатель Пушечного клуба под фирмой «Барбикен и Ко».

А раз в эту «... и Ко» входит сам Дж. Т. Мастон, то ей следовало только радоваться, что она стала самым крупным акционером Компании.

Таким образом миссис Эвенджелина Скорбит оказалась владелицей весьма значительной части полуночных краев, расположенных за восемьдесят четвертой параллелью. Чего уж лучше! Но как будет она, или, вернее, как будет Компания, извлекать прибыль из своих недосягаемых владений?

Вопрос продолжал оставаться вопросом, и если он глубоко беспокоил миссис Эвенджелину Скорбит по денежным соображениям, то весь остальной мир интересовался им из обыкновенного любопытства.

Этой превосходной женщине очень хотелось хоть что-нибудь выведать у Дж. Т. Мастона, прежде чем доверить свои деньги заправилам Компании. Но Дж. Т. Мастон хранил упорное молчание. Миссис Эвенджелине Скорбит предстояло узнать, «где зарыта собака», лишь позднее, когда весь мир поразило сообщение о целях новой Компании!

Несомненно, думала она, дело идет о каком-нибудь таком предприятии, которое, по выражению Жан-Жака Руссо, «не имело примера и не будет иметь подражателей», о предприятии, которое далеко оставит за собой попытку членов Пушечного клуба установить прямую связь между Землей и ее спутником.

Но если она пробовала расспрашивать, Дж. Т. Мастон прикладывал свой крючок ко рту в знак необходимости молчать и говорил только:

- Имейте ко мне немножко доверия, дорогая миссис Скорбит!

И если уж она соглашалась ему довериться «до», то какую радость испытала она «после», когда пылкий секретарь сказал, что ей одной следует приписать честь победы Соединенных Штатов над северными странами Европы.

- Не могу ли я узнать, наконец, для чего все это делается? - с улыбкой спросила она знаменитого математика.

- Вы скоро все узнаете, - ответил Дж. Т. Мастон и крепко, по-американски, потряс руку соучастнице их общего дела.

И то, что он крепко пожал ей руку, немедленно успокоило великое волнение миссис Эвенджелины Скорбит.

Несколькими днями позже Старый и Новый Свет чрезвычайно потрясло (а какое потрясение ожидало всех в дальнейшем!) известие о совершенно безумном проекте, для выполнения которого Арктическая промышленная компания открыла подписку на свои акции.

Оказалось, что Компания купила приполярные области с целью эксплуатировать... каменноугольные залежи Северного полюса!


ГЛАВА ПЯТАЯ А можно ли допустить, что около Северного полюса имеются каменноугольные залежи?


Такой вопрос сразу приходил в голову каждому сколько-нибудь логически мыслящему человеку.

- Откуда они взяли, что около Северного полюса есть каменный уголь? - говорили одни.

- А почему бы ему и не быть там? - возражали Другие.

Залежи каменного угля, как известно, встречаются на земном шаре во многих местах. Им щедро наделены различные области Европы. Угольных залежей много в обеих Америках, и, пожалуй, особенно богаты ими Соединенные Штаты. Уголь есть также и в Африке, и в Азии, и в Океании.

Но разведка земных недр идет вперед, и пласты каменного угля открывают во всех геологических слоях: антрацит - в наиболее древних, а бурый уголь разных видов - во всех угленосных пластах. Горючие вещества встречаются и в слоях, насчитывающих всего несколько сотен лет.

Однако ежегодная добыча угля во всем мире равняется четыремстам миллионам тонн (из них Англия одна добывает сто шестьдесят миллионов тонн). А ведь с возрастанием нужд промышленности потребление угля, очевидно, не перестает увеличиваться. Замена пара электричеством в качестве двигательной силы покрывает только расход угля для производства этой силы. Брюхо промышленности живет одним углем, ничего другого оно не принимает. Промышленность - животное «углеядное», и его надо хорошо кормить.

Уголь, кроме того, не только топливо, но также и вещество, из которого современная наука умеет извлекать множество побочных продуктов для самого различного употребления. Подвергнув уголь всевозможным изменениям в тиглях лабораторий, его применяют для окрашивания, для подслащивания, для придания аромата, для выпаривания, для очистки разных веществ, для отопления и освещения, даже для украшения - из него можно делать алмазы. Он так же полезен, как железо, - и даже больше.

К счастью, нечего бояться исчерпать запасы железа, - оно входит в самый состав земной коры. Ведь Земля представляет собой железную массу, более или менее расплавленную до огненно-жидкого состояния и прикрытую текучими силикатами, поверх которых уже располагаются каменные породы и океаны. Другие металлы, а также камень и вода, входят в состав нашей планеты в гораздо меньшем количестве, чем железо.

Но если в добыче железа мы можем быть уверены на веки вечные, то с каменным углем дело обстоит не так. И далеко не так. Людям осведомленным, заглядывающим на сотни лет вперед, нужно поэтому разыскивать каменноугольные залежи везде, где только в давние геологические эпохи могла их образовать предусмотрительная природа.

- Неужели? - говорили противники новой Компании.

Ведь в Соединенных Штатах, как и везде, немало людей, которые по зависти и злобе любят поносить все и вся, а немало и таких, которые спорят просто ради одного удовольствия.

- Неужели? - говорили эти люди. - Но откуда около Северного полюса взяться каменному углю?

- Как откуда? - отвечали сторонники Барбикена. - Да ведь весьма вероятно, что в эпоху образования земной коры масса Солнца, согласно теории Бланде, была значительно больше и разница температур экватора и полюсов не была столь велика. И вот задолго до появления человека, под постоянным воздействием жара и влаги, в северных областях земного шара произрастали огромные леса...

Газеты и журналы, державшие сторону Арктической компании, развивали это положение в тысячах различных статей, - как в научной, так и в шутливой форме.

В самом деле, из-за ужасных сотрясений, происходивших до того, как земной шар принял свой окончательный вид, эти леса оказались глубоко в земле и со временем под влиянием воды и внутреннего жара земли должны были, разумеется, обратиться в пласты каменного угля. Поэтому можно легко предположить, что полярные владения богаты углем, который только и дожидается кирки шахтера.

Кроме того, были и факты, неопровержимые факты. Люди благоразумные, не привыкшие полагаться на простое предположение или вероятность, и то не могли подвергнуть их сомнению. Эти факты вполне оправдывали поиски различных видов угля в полночных краях.

Как раз обо всем этом и толковали через несколько дней майор Донеллан и его секретарь, сидя в самом темном уголке кабачка «Два друга».

- Неужели Барбикен - чтоб его черт побрал! - окажется прав? - говорил Дин Тудринк.

- Возможно, - отвечал майор Донеллан, - больше того, даже наверное.

- Но тогда они наживут огромные деньги на эксплуатации полярных областей!

- Непременно! - ответил майор. - Раз в Северной Америке имеются обширные залежи горючего и к тому же нередки сообщения об открытии там новых пластов, то, без сомнения, в будущем их обнаружится в этой стране еще не мало, дорогой Тудринк. А ведь арктические земли составляют как бы придаток к американскому материку. Полное сходство по устройству и по виду. В частности, таким продолжением Нового Света является Гренландия. Гренландия определенно соединена с Америкой...

- Как лошадиная голова, на которую похожа Гренландия, соединена с туловищем лошади, - вставил секретарь Донеллана.

- Добавлю, - сказал майор, - что во время своих изысканий на гренландской территории профессор Норденшельд встретил осадочные образования, состоявшие из песчаника и сланцев с вкраплением бурого угля, содержащего значительное количество ископаемых растений. В одном только округе Диско датчанин Стенструп нашел семьдесят один пласт с многочисленными отпечатками растений, бесспорно говорящими о мощной растительности, которая когда-то необыкновенно густо покрывала области вокруг полюсов.

- Ну, а дальше к северу?

- Там наличие угля тоже подтверждается новыми находками, - ответил майор, - и, повидимому, в тех местах уголь попадается на каждом шагу. Если же уголь так часто встречается в этих краях на поверхности, то разве нельзя утверждать почти с уверенностью, что угольные пласты залегают здесь и в глубине земной коры?

Майор Донеллан несомненно был прав. Он глубоко изучил вопрос о геологическом строении арктических областей, и именно поэтому победа Компании раздражала его больше, чем других англичан. Может быть, они еще долго говорили бы на эту тему, если бы не заметили, что завсегдатаи кабачка с любопытством прислушиваются к их разговору. Тогда Дин Тудринк и майор сочли за благо умолкнуть. Тудринк сделал только еще одно, последнее замечание:

- Не удивляет ли вас здесь кое-что, майор Донеллан?

- А что именно?

- А то, что в этом предприятии дело касается полюса и каменноугольных залежей, и, значит, следовало бы поставить во главе его инженеров или хотя бы моряков, а им заправляют артиллеристы.

- Да, - ответил майор, - действительно, здесь есть чему подивиться...

А газеты каждое утро снова и снова бросались в бой по поводу угольных залежей.

«Залежи? Какие залежи?» - спрашивала газета «Всякая всячина» в своих яростных статьях, инспирированных деловыми кругами Англии, и разражалась потоком брани против Арктической промышленной компании.

«Как это «какие»? - возражали им решительные сторонники Барбикена на страницах чарлстонской газеты «Новости». - Да те самые залежи, которые были открыты капитаном Нейрзом в 1875-1876 годах у восемьдесят второй параллели. Он обнаружил также и наслоения, указывающие на существование там флоры миоцена, богатой тополями, буками, калиной, орешником и хвойными».

«А в 1881-1884 годах, - прибавлял научный обозреватель нью-йоркской газеты «Свидетель», - разве во время экспедиции Грили в бухте Леди-Франклин нашими соотечественниками не был найден угольный пласт на небольшом расстоянии от Форт-Конгер, в балке Большого потока? А доктор Пави разве не утверждал с достаточным основанием, что те края вовсе не лишены запасов угля, словно сама предусмотрительная природа предназначила эти залежи для того, чтобы люди когда-нибудь с их помощью одолели холода столь пустынных мест?»

Понятно, что на такие факты, хорошо проверенные и подкрепленные авторитетом отважных американских исследователей, противникам председателя Барбикена отвечать было нечего.

И защитники мнения: «Откуда там взяться угольным залежам?» - начали склонять знамена перед защитниками мнения: «А почему бы им не быть там?» Да, угольные залежи там были и притом очень значительные. Земли вокруг Северного полюса таили пласты драгоценного горючего, скрытого в недрах этих областей, которые были покрыты некогда роскошной растительностью.

Но, потерпев поражение в вопросе об угольных залежах в сердце Арктики, в существовании которых теперь нельзя было сомневаться, враги в отмёстку стали нападать на вопрос с другой стороны»

- Будь по-вашему! - сказал однажды Донеллан, сойдясь с Барбикеном лицом к лицу во время публичного спора, устроенного в зале самого Пушечного клуба. - Будь по-вашему!.. Я согласен, даже сам утверждаю: во владениях, приобретенных вашей Компанией, эти залежи существуют. Но попробуйте-ка их разработать!

- Вот это мы как раз и сделаем, - ответил спокойно Импи Барбикен.

- Тогда переходите восемьдесят четвертую параллель, северней которой еще не заходил ни один исследователь!

- Мы ее перейдем.

- Дойдите до самого полюса!

- И дойдем.

Видя, с каким хладнокровием, с какой уверенностью отвечает председатель Пушечного клуба, видя, как упорно и логично он защищает свое мнение, заколебались даже самые упрямые. Они понимали, что перед ними человек, ничего не потерявший из своих прежних свойств, спокойный, холодный, сосредоточенный, человек глубокого ума, точный, как хронометр, предприимчивый, дерзкий и неуклонно стремящийся к практическим целям даже в самых своих отчаянных предприятиях...

Все, знавшие бешеный нрав майора Донеллана, понимали, что почтенный джентльмен испытывает неистовое желание задушить своего противника.

А он держался крепко - этот председатель Барбикен. Ведь он был из тех американцев, которые, по образному выражению Наполеона, обладают моральной и физической «пловучестью», и, значит, не боялся штормовой погоды. Его враги, соперники и завистники прекрасно это знали!

Все же, поскольку насмешникам нельзя воспретить насмешничать, именно в этой форме проявилось раздражение против новой Компании. Председателю Пушечного клуба приписывали самые нелепые проекты. Появились многочисленные карикатуры. Особенно распространены они были в Европе, а больше всего - в Соединенном королевстве, где никак не могли переварить поражения, которое фунт потерпел от доллара.

Вот как! Этот янки утверждает, что он достигнет Северного полюса! Он ступит туда, куда не ступала еще нога человека! Он водрузит флаг Соединенных Штатов на единственной точке земного шара, вечно пребывающей в неподвижности, тогда как все остальное на земле участвует в ее суточном движении!

На витринах больших книжных магазинов и ларьков, как в столицах Европы, так и в главных городах Американской федеральной республики - в этой свободнейшей стране, - появились наброски и картинки, изображавшие, как Барбикен изыскивает самые необыкновенные средства, чтобы добраться до полюса.

Вот дерзкий американец и его коллеги по клубу, вооружившись кирками, долбят туннель сквозь плотные подводные льды от первых ледяных торосов до девяностого градуса, намереваясь вылезти на поверхность как раз в том месте, где проходит земная ось.

Вот Импи Барбикен в сопровождении Дж. Т. Мастона (очень похоже изображенного) и капитана Николя спускаются на воздушном шаре к этой желанной точке и ценою ужасных усилий, перенеся тысячи опасностей, наконец добывают кусок угля весом... в полфунта. Это все, что оказалось в прославленных угольных пластах приполярных областей.

В одном номере английского журнала «Пэнч» был нарисован Дж. Т. Мастон, служивший мишенью карикатуристам не реже своего друга. На этом рисунке секретарь Пушечного клуба, влекомый непреодолимом притяжением магнитного полюса, никак не мог оторвать от земли своего железного крючка.

Знаменитый математик, заметим кстати, был человек слишком горячий, чтобы спокойно принять эту насмешку над своим физическим недостатком. Он чрезвычайно негодовал, и легко себе представить, что миссис Эвенджелина Скорбит вполне разделяла его справедливое негодование.

Карикатура в брюссельском журнале «Волшебный фонарь» изображала Импи Барбикена и членов правления Компании в виде несгораемых саламандр среди бушующего пламени: чтобы растопить льды полярного океана, они решили налить поверх льда спирту и затем подожгли спиртовое море, так что полярный бассейн стал похож на огромную миску с пуншем! Играя на слове «punch», бельгийский художник дошел в своей непочтительности до того, что изобразил председателя Пушечного клуба в образе смешного Петрушки![13]

Но наибольший успех имела карикатура, напечатанная во французском журнале «Шаривари» за подписью художника Стоп. В уютно обставленном чреве кита Импи Барбикен и Дж. Т. Мастон сидели за столиком и играли в шахматы, ожидая благополучного прибытия. Как новоявленный пророк Иона, председатель Пушечного клуба не задумался дать себя проглотить - вместе со своим секретарем - огромному морскому млекопитающему; пройдя подо льдами при помощи этого нового способа передвижения, они рассчитывали добраться до недостижимого полюса Земли.

Но сколько ни бесновались карандаши и перья, невозмутимый председатель Компании сохранял спокойствие. Пусть говорят, кричат, рисуют, насмехаются!.. Он продолжал свое дело.

И вот правление Компании, в чьей полной власти было эксплуатировать полярные владения по праву, полученному от федерального правительства, вынесло решение открыть общественную подписку на сумму в пятнадцать миллионов долларов. Были выпущены акции, по сто долларов каждая, и притом сразу за наличные. И что же? Вера в Барбикена и Ко была так сильна, что подписчики валом валили. Но, надо признаться, они состояли главным образом из обитателей тридцати восьми штатов Федеральной республики.

- Тем лучше! - восклицали участники Арктической промышленной компании. - Предприятие будет чисто американским!

Короче говоря, репутация Компании Барбикена была так прочна, биржевики настолько не сомневались, что Компания выполнит свои обещания, так твердо верили и в существование угольных залежей у Северного полюса и в возможность их разработки, что к 16 декабря акции были раскуплены и капитал Компании составил наличными пятнадцать миллионов долларов.

Эта сумма почти втрое превышала сумму, собранную Пушечным клубом для великого опыта - отправки снаряда с Земли на Луну.


ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой внезапно прерывается телефонный разговор между миссис Скорбит и Дж. Г. Мастоном


Слова Барбикена о том, что он достигнет своей цели, не были пустым бахвальством, а теперь и средства, которыми он располагал, давали ему возможность достичь ее беспрепятственно; впрочем, он и не решился бы обратиться к выпуску акций, если бы не был заранее уверен в успехе.

Северному полюсу предстояло сдаться перед отвагой и гением человека.

Барбикен и его правление несомненно обладали средством победить там, где столько других терпели поражения. Они сделают то, чего не удавалось совершить ни Франклину, ни Кейну, ни Делонгу, ни Нейрзу, ни Грили, - они перейдут восемьдесят четвертую параллель и вступят во владение обширной частью земного шара, приобретенной на аукционе. Они прибавят к американскому флагу тридцать девятую звезду тридцать девятого штата, присоединяемого к Американской федерации.

- Болтуны! - не переставали повторять европейские делегаты и их единомышленники в Старом Свете.

А между тем средство, при помощи которого предполагалось завоевать Северный полюс, было самым верным, надежным, практическим, разумным средством, неоспоримым и простым, как выдумка ребенка, и это средство предложено было Дж. Т. Мастоном. Именно в его мозгу, где все время бурлили всевозможные идеи, и родился замысел великого географического предприятия и способ привести его к успешному концу.

Не раз уже говорилось, что секретарь Пушечного клуба был автором многочисленных вычислений: мы бы добавили «прославленных», если б обыватели не смешивали это определение со словом «ославленных». Он шутя решал самые сложные задачи из области математических наук. Для него сущим пустяком были любые трудности науки о величинах, то есть алгебры, и науки о числах, то есть арифметики. Надо было видеть, как он орудовал символами для записи алгебраических действий, условными знаками, будь то буквы алфавита, представляющие количества, то есть величины, или значки из параллельных или перекрещивающихся черточек, указывающие на отношения, которые могут быть установлены между величинами, и на действия, которым их подвергают.

Ах, эти коэффициенты, показатели степени, радикалы и прочие знаки, какими располагает алгебраический язык! С какой легкостью они выпархивали из-под пера Мастона, или, вернее, из-под куска мела, мелькавшего на железном крючке, так как он предпочитал работать у черной доски. Здесь, на пространстве десяти квадратных метров (меньше ему бы не хватило), он с жаром совершал алгебраические вычисления. На доске не было обыкновенных мелких цифр: то были цифры огромные, фантастические, начертанные неистовой рукою. Цифры 2 и 3 выступали важно, как бумажные петушки; цифра 7 возвышалась, как виселица, - не хватало только повешенного; 8 - круглилась, как большие очки, а 6 и 9 - далеко расчеркивались своими длинными хвостами.

А буквы в его формулах, первые буквы алфавита - а, в, с, которыми он обозначал величины известные или данные, и самые последние буквы - х, у, z, которые применялись у него для величин неизвестных или подлежащих определению, - как ясно и четко они были выписаны! Особенно замечательна была буква z; она судорожно извивалась, как молния в небе! А какое изящество в греческих буквах π, λ, ω, им позавидовали бы Архимед и Эвклид!

Чисто и безупречно выведенные мелом знаки действия были просто чудесны: + определенно указывал, что он означает сложение двух количеств; - был скромнее, но выглядел все же вполне прилично; знак X топорщился, как андреевский крест на морском флаге; в знаке = безукоризненно равные черточки говорили о том, что Дж. Т. Мастон - гражданин страны, где равенство не является пустым звуком, по крайней мере между белокожими. С тем же размахом и так же внушительно и изящно были начертаны знак <, знак > и знак .

Но настоящим его триумфом был знак  который обозначает извлечение корня из числа или из количества. Когда Мастон заканчивал его длинной горизонтальной чертой, вот так:



казалось, что это протянутая рука выходит за пределы черной доски и угрожает подчинить весь мир своим безумным уравнениям!

Не подумайте только, что математические познания Мастона ограничивались пределами элементарной алгебры. Нет! Ни дифференциальное, ни интегральное, ни вариационное исчисления не были ему чужды; твердой рукой выводил он пресловутый знак интегрирования, которым обозначают сумму бесконечного числа бесконечно малых элементов, символ простой и страшный своей простотой:



Был там еще знак Σ, представляющий сумму конечного числа конечных слагаемых, знак , которым математики определяют бесконечность, и другие таинственные знаки, применяемые в этом удивительном языке, непонятном для простого смертного.

Одним словом, этот высокий ум способен был возноситься до самых верхних пределов высшей математики.

Вот каков был Дж. Т. Мастон! Вот почему его сотоварищи могли вполне ему довериться, когда он брался за разрешение самых запутанных задач, какие только приходили в голову этим сумасбродам! Вот почему Пушечный клуб доверил ему решение задачи о пуске снаряда на Луну! И, наконец, вот почему миссис Эвенджелина Скорбит, опьяненная его славой, испытывала перед ним восхищение, граничащее с любовью!

Впрочем, теперь, для того чтобы разрешить задачу завоевания Северного полюса, Дж. Т. Мастону вовсе не нужно было забираться в заоблачные выси математического анализа. Чтобы новые концессионеры арктических владений могли их разработать, секретарю Пушечного клуба надо было решить только некую задачу из области механики: задача была, разумеется, довольно сложна, требовала применения хитроумных и, может быть, совершенно новых формул, но все это было ему нипочем.

Да, Мастону можно было довериться даже в деле, где самая малая ошибка могла повести к миллионным убыткам. Никогда, еще с тех пор, как в раннем детстве он стал впервые задумываться над начатками арифметики, Дж. Т. Мастон не сделал ни единой ошибки. И когда в расчетах приходилось иметь дело с мерами длины, он не ошибался и на тысячную долю микрона. Если бы он допустил хоть малейшую ошибку, то не колеблясь пустил бы пулю в свой гуттаперчевый череп.

Рассказать о такой замечательной особенности Дж. Т. Мастона было необходимо. Это сделано. Теперь покажем его в действии, а для этого нам надо вернуться назад.

Приблизительно за месяц до появления в газетах обращения к обитателям всего мира Дж. Т. Мастону было поручено сделать необходимые подсчеты для проекта, выполнение которого, как он уверял своих друзей, сулило самые чудесные последствия.

Дж. Т. Мастон уже много лет жил в доме № 179 на Франклин-стрит, одной из самых тихих улиц Балтиморы, вдали от тех кварталов, где кипела деловая жизнь, в которой он ничего не смыслил, и вдали от ненавистного ему шума толпы.

Не имея других средств, кроме пенсии артиллерийского офицера и оклада, который он получал как секретарь Пушечного клуба, Мастон занимал скромный домик, известный под названием «Баллистик-коттедж». Он жил один со слугой-негром, которого он звал Пли-Пли - прозвище, достойное слуги артиллериста. Негр был не просто слуга, он сам был из артиллерийской прислуги и смотрел за своим хозяином, как смотрел бы за своей пушкой.

Дж. Т. Мастон был убежденным холостяком и полагал, что только холостякам и живется сносно в подлунном мире. Он знал славянскую поговорку: «Женщина потянет за один волосок сильней, чем четыре вола в упряжке», и держался осмотрительно. Впрочем, если он и жил так одиноко в Баллистик-коттедже, то лишь по своей доброй воле. Говорили, что ему стоило глазом моргнуть, и его одиночество было бы разделено, а скудные средства сменились бы миллионным богатством. Он ничуть не сомневался, что миссис Эвенджелина Скорбит «почла бы за счастье»... Но сам Дж. Т. Мастон пока что никак не мог «почесть за счастье»... Похоже было, что два эти существа, бесспорно созданные друг для друга (так по крайней мере думала нежная вдова), никогда не решатся соединить свою судьбу.

Домик был совсем скромный, двухэтажный, с верандой на первом этаже. Внизу - маленькая гостиная, столовая и кухня; в пристройке со стороны сада - комнатка для слуги. Наверху - спальня с окнами на улицу и рабочий кабинет с окнами в сад, куда не доходил никакой шум из внешнего мира. Buen retiro[14] для ученого и мудреца; а сколько в этих стенах было произведено вычислений, которым позавидовали бы Ньютон, Лаплас и Коши!

Как не похож был этот домик на особняк миссис Эвенджелины Скорбит в богатом квартале Нью-Парка, построенный то ли в готическом стиле, то ли в стиле Возрождения, с балконами по фасаду, украшенный причудливыми лепными орнаментами в духе англосаксонской архитектуры, с богато обставленными комнатами, великолепным холлом, картинной галереей, в которой преобладали произведения французских художников, с лестницей в два крыла, с многочисленной челядью, с конюшнями, каретными сараями, с садом, где расстилались зеленые лужайки, росли высокие деревья, били фонтаны, и с вздымавшейся над всеми строениями башней, на которой развевался по ветру голубой с золотом флаг династии Скорбитов!

Три мили, по меньшей мере три длинных мили, отделяли особняк в Нью-Парке от Баллистик-коттеджа. Однако оба жилища соединялись особым телефонным проводом. Раздавался звонок, слышался призыв: «Алло! Алло!» - и начинался разговор между особняком и коттеджем. Разговаривающие, правда, не могли видеть друг друга, но зато прекрасно друг друга слышали. Разумеется, миссис Эвенджелина Скорбит вызывала Мастона к телефону чаще, чем он ее. Ученый с некоторой досадой отрывался от своей работы, выслушивал дружеское приветствие, отвечал на него ворчанием, - надо надеяться, что не слишком любезный тон смягчался в проводе электрическим током, - и возвращался к своим выкладкам.

Третьего октября после заключительного и довольно длинного совещания в клубе Дж. Т. Мастон распрощался со своими друзьями и отправился работать. Ему поручалось важное дело: предстояло произвести все технические расчеты, нужные для того, чтобы добраться до полюса и начать разработки залегавших подо льдами угольных пластов.

Дж. Т. Мастон предполагал за неделю кончить эту таинственную работу - действительно очень сложную и тонкую, требующую решения различных уравнений из области механики, аналитической геометрии трех измерений, полярной геометрии и тригонометрии.

Чтобы избежать всякой помехи в этих трудах, было решено, что секретарь Пушечного клуба уединится в своем коттедже, где его никто не будет тревожить. Это было великим огорчением для миссис Эвенджелины Скорбит, но ей пришлось смириться. И она вместе с Барбикеном, капитаном Николем и их сотоварищами - непоседливым Билсби, полковником Блумсбери и Томом Хэнтером на деревянных ногах - пришла в Баллистик-коттедж, чтобы провести последний вечер с Мастоном.

- Желаю успеха, дорогой Мастон! - сказала она перед уходом.

- И смотрите, не наделайте ошибок, - добавил, улыбаясь, Барбикен.

- Ошибок?.. Он?! - воскликнула миссис Эвенджелина Скорбит.

- Не больше, чем наделал ошибок господь бог, создавая законы небесной механики! - скромно ответил секретарь Пушечного клуба.

Затем друзья пожали ему руку, миссис Скорбит вздохнула, еще раз пожелала успеха, посоветовала не утруждать себя чрезмерной работой, и все распрощались с математиком. Дверь Баллистик-коттеджа закрылась, и Пли-Пли получил приказание не пускать никого, даже если б явился сам президент Американских Соединенных Штатов.

Первые два дня своего затворничества Дж. Т. Мастон обдумывал поставленную перед ним задачу и не брал в руки мела. Он просмотрел некоторые сочинения, относящиеся к Земле, ее массе, плотности, объему, форме, вращению вокруг оси и движению по орбите, - все это должно было лечь в основу его вычислений.

Вот главнейшие из данных, которые надо напомнить читателю.

Форма Земли: эллипсоид вращения, большая полуось которого равна 6 377 398 метрам, а малая - 6 356 080 метрам. Таким образом, разница полуосей вследствие сплюснутости эллипсоида равняется 21 318 метрам.

Окружность Земли по экватору составляет 40 000 километров.

Поверхность Земли равна приблизительно 510 миллионам квадратных километров.

Объем - около 1000 миллиардов кубических километров.

Плотность Земли приблизительно в пять раз больше плотности воды.

Обращения Земли вокруг Солнца совершаются за 365 суток с четвертью, что составляет сидерический (астрономический) год, или, точнее, 365 суток 6 часов 9 минут 10 секунд. Скорость движения Земли по орбите - 30 400 метров в секунду.

Каждая точка земной поверхности на экваторе при обращении Земли вокруг оси пробегает 463 метра в секунду.

За единицы длины, силы, времени и угла Мастон принял метр, килограмм, секунду и центральный угол, соответствующий дуге круга, равной радиусу.

Пятого октября, около пяти часов пополудни (точность необходима, когда дело идет о таких важных вещах), Дж. Т. Мастон после глубоких размышлений приступил к выкладкам. Он начал с самого главного в своей задаче - с числа, выражающего окружность Земли, длину ее большого круга, то есть экватора.

В углу кабинета стояла большая черная доска на дубовой навощенной подставке; свет падал на нее из большого окна, выходившего в сад. Внизу доски на планке лежало рядом несколько мелков. Слева была приготовлена губка, вытирать доску, - это будет делать левая рука. Правой рукой, или, вернее, крючком, ученый будет выписывать формулы и цифры.

Для начала Дж. Т. Мастон начертил правильный круг - им изображалась окружность земного шара. Чтобы сферичность фигуры выступала рельефнее, лицевая, видимая, линия экватора была обозначена непрерывной линией, а заслоненная, невидимая, - пунктиром. Земная ось, начинаясь у полюсов, шла в виде перпендикуляра к плоскости экватора и на концах обозначена была буквами N и S.



Затем в правом углу доски было написано число, представляющее в метрах окружность Земли:


40 000 000.


Покончив с этим, Мастон собрался приступить к ряду вычислений. Погруженный в свои мысли, он не замечал состояния неба, в котором с полудня произошли значительные перемены. Уже с час как собиралась гроза, так сильно действующая на все живое. По темному небу над городом плыли свинцовые тучи с рваными беловатыми краями. Порой в поднебесье разносились еще далекие раскаты грома, гулко отзывавшиеся в пустотах Земли. Электрическое напряжение в атмосфере было чрезвычайно сильно, и раза два молнии уже прорезали воздух.

Дж. Т. Мастон, поглощенный своим делом, ничего не видел и не слышал.

Вдруг тишина кабинета была нарушена торопливым позвякиванием телефонного звонка.

- Ну вот! - воскликнул Дж. Т. Мастон. - Что за назойливые люди: нельзя в дверь, они врываются по телефонному проводу! Прекрасное изобретение для людей, которые хотят, чтобы их оставили в покое! Надо устроить так, чтобы на все время моей работы выключили ток.

И, подойдя к аппарату, он проговорил:

- Что надо?

- Поговорить с вами, - ответил женский голос.

- Кто говорит?

- Разве вы меня не узнали, дорогой мистер Мастон? Это я - миссис Скорбит!

- Миссис Скорбит!.. Она не даст мне минуты покоя!

Но эти последние слова - не очень приятные для милейшей женщины - он предусмотрительно пробормотал в сторону, чтобы аппарат не передал их.

Затем Дж. Т. Мастон, понимая, что ему следует сказать в ответ хоть одну вежливую фразу, произнес:

- А, это вы, миссис Скорбит?

- Я, я, дорогой мистер Мастон!

- Что угодно, миссис Скорбит?

- Я хочу вас предупредить, что вот-вот разразится ужасная гроза.

- Ну, я никак не могу этому помешать...

- Да нет, я хотела спросить, позаботились ли вы закрыть окна...

Едва успела миссис Эвенджелина Скорбит договорить эти слова, как в небе раздался страшнейший удар грома: казалось, там раздирали огромный, невероятно длинный кусок шелка. Молния упала рядом с коттеджем, и электрический разряд, пробежав по телефонному проводу, с совершенно электрической внезапностью ворвался в кабинет ученого.

Дж. Т. Мастон, склоненный над аппаратом, получил такую сильную электрическую оплеуху, какая никогда еще не доставалась щеке ученого. Пройдя через его железный крючок, молния швырнула Мастона оземь, как щепку. Падая, он опрокинул доску, и она отлетела в угол комнаты. После всего этого молния вышла через незаметную щелку в окне и по водопроводной трубе ушла в землю.

Ошеломленный - и было от чего! - Дж. Т. Мастон поднялся, ощупал себя и убедился, что он цел и невредим. Затем, как и подобало старому артиллеристу - наводчику «Колумбиады», ничуть не утратив своего хладнокровия, он расставил все в кабинете по местам, поднял подставку, водрузил на нее черную доску, подобрал куски мела, разлетевшиеся по ковру, и обратился к работе, так внезапно и грубо прерванной.

Но тут он заметил, что при падении доски написанное на ней справа число, выражающее в метрах окружность Земли по экватору, почти стерлось. Он стал его писать заново, как вдруг снова раздался тревожный телефонный звонок.

- Опять! - вскричал Мастон и пошел к аппарату. - Кто это? - спросил он.

- Миссис Скорбит.

- Что угодно, миссис Скорбит?

- Не ударила ли эта страшная молния в Баллистик-коттедж?

- Имею все основания полагать, что ударила!

- Ах, боже мой!.. Такая молния...

- Успокойтесь, миссис Скорбит!

- С вами ничего не случилось, дорогой мистер Мастон?

- Ничего.

- Молния действительно не тронула вас?

- Меня тронула только ваша дружба, миссис Скорбит, - догадался любезно ответить Дж. Т. Мастон.

- До свидания, дорогой Мастон!

- До свидания, дорогая миссис Скорбит! - И прибавил, возвращаясь на свое место: - Черт бы побрал эту прелестную женщину; из-за ее дурацкого звонка меня чуть не убило молнией!

Но эта помеха была последней. Никто больше не тревожил Дж. Т. Мастона в его работе. Впрочем, чтобы обеспечить себе спокойствие, необходимое для его занятий, он решил совсем выключить телефонный аппарат и отсоединил электрический провод.

Положив в основу число, только что им написанное, он вывел различные формулы, получил, наконец, основную формулу и поместил ее в левом углу доски, предварительно стерев все числа, из которых он ее выводил.

Затем он погрузился в бесконечные ряды алгебраических знаков...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


И вот неделю спустя, 11 октября, великолепные расчеты по механике были закончены, и секретарь Пушечного клуба торжественно представил решение задачи своим коллегам, ожидавшим его с весьма понятным нетерпением.

Практический способ достигнуть Северного полюса, чтобы разработать каменноугольные залежи, был математически доказан. И тогда-то было основано общество под названием «Арктическая промышленная компания», которой вашингтонское правительство предоставляло концессию на арктические владения, в случае если на аукционе Компания приобретет их в собственность.

Читателям уже известно, как после аукциона, на котором победили Американские Соединенные Штаты, новая Компания обратилась за сбором средств к капиталистам Нового и Старого Света.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой Барбикен говорит только то, что считает нужным сказать


Двадцать второго декабря акционеры «Барбикена и Ко» были приглашены на общее собрание. Нечего и говорить, что местом собрания были залы Пушечного клуба, в особняке на Юнион-сквере. По правде говоря, даже самый сквер едва вместил бы густую толпу собравшихся акционеров. Но нельзя же было устраивать собрание на одной из площадей Балтиморы, на открытом воздухе, когда ртутный столбик показывал десять градусов ниже точки замерзания.

Обширный зал Пушечного клуба, - читатели его, вероятно, не забыли, - обычно был уставлен всевозможными орудиями, имеющими отношение к благородной профессии членов клуба. Это был настоящий артиллерийский музей. Даже стулья и столы, кресла и диваны напоминали своей причудливой формой смертоносные орудия, переправившие в лучший мир немало порядочных людей, затаенной мечтой которых было умереть своей смертью.

Но в тот день из зала пришлось убрать все лишние вещи: Импи Барбикен вел на этот раз собрание, посвященное отнюдь не воинственным, а мирным, промышленным целям. Для многочисленных акционеров, съехавшихся со всех концов Соединенных Штатов, освободилось немало места. Но все-таки и в большом зале и в других, к нему примыкающих, была теснота, давка, а длинная очередь ко входу тянулась до середины Юнион-сквера.

Первые места, разумеется, занимали члены Пушечного клуба, первыми подписавшиеся на акции новой Компании. Издали можно было различить торжествующие лица полковника Блумсбери, Тома Хэнтера с деревянными ногами и непоседливого Билсби. Для миссис Эвенджелины Скорбит заранее приготовили удобное кресло; внеся за арктическую недвижимость больше других, она по праву могла восседать рядом с самим председателем Барбикеном. В шумной толпе, теснившейся в зале со стеклянным потолком, виднелось изрядное количество женщин всех сословий, в нарядных шляпках с пестрыми цветами, экстравагантными перьями и разноцветными лентами.

Огромное большинство акционеров, явившихся на это собрание, в сущности, были не только сторонниками, но и личными друзьями Барбикена и других заправил Компании.

Правда, занимая специально отведенные им места, на собрании присутствовали и европейские делегаты - швед, датчанин, голландец, англичанин и русский. Они явились сюда, так как каждый из них подписался на известное количество акций и получил право решающего голоса. Выказав полное единодушие, когда дело шло о покупке арктической области, они теперь не менее единодушно собирались издеваться над теми, кому удалось купить ее. Легко представить, какое жгучее любопытство вызывала в них предстоящая речь Барбикена. Уж, наверное, его речь прольет свет на то, каким способом надеется он проникнуть к Северному полюсу. А ведь проникнуть туда - еще трудней, чем разрабатывать на полюсе угольные месторождения! Если найдется в его речи, к чему придраться, Эрик Бальденак, Борис Карков, Якоб Янсен и Ян Харальд не задумаются попросить слова. А майор Донеллан, по подсказке Дина Тудринка, намеревался опровергать все доводы своего соперника.

Было восемь часов вечера. Свет электрических ламп заливал зал, гостиные и площадку перед домом Пушечного клуба. С того мгновения, как публика, осаждавшая двери, ворвалась внутрь, в доме стоял непрестанный гул разговоров. Но все смолкло, как только было объявлено, что члены правления прибыли.

На задрапированных подмостках, за ярко освещенным столом, покрытым темным сукном, появились председатель Барбикен, секретарь Дж. Т. Мастон, их друг капитан Николь. В зале раздалось троекратное «ура», подкрепленное криками; «Гип! Гип!» По соседним улицам прокатились приветствия.

Дж. Т. Мастон и капитан Николь торжественно, в сиянии своей славы, заняли места за столом.

Председатель Барбикен, оставшийся стоять, сунул левую руку в карман, а правую заложил за вырез жилета и так начал свою речь:

- Владельцы и владелицы акций! Правление Арктической промышленной компании пригласило вас в залы Пушечного клуба, чтобы сделать важное сообщение.

Вы уже знаете из газет, что наша Компания поставила своей целью разработку угольных залежей в арктических областях, концессию на которые нам предоставило федеральное правительство. Эти владения, приобретенные с публичных торгов, являются вкладом собственников в то дело, о котором идет речь. Средства, поступившие в их распоряжение в результате подписки, закрытой одиннадцатого декабря, позволяют организовать предприятие, которое сулит нам прибыли, еще небывалые ни в торговле, ни в промышленности.

Здесь речь оратора была прервана одобрительными возгласами.

- Вам небезызвестно, - продолжал председатель, - что привело нас к уверенности в существовании около полюса богатых каменноугольных пластов. Возможно, что околополярные области богаты также и бивнями ископаемых мамонтов. Данные, приводимые в мировой прессе, не позволяют сомневаться в наличии полярных угольных месторождений.

А ведь каменный уголь есть основа всей современной промышленности. Не говоря уже об использовании угля или кокса в качестве топлива и его роли в производстве пара и электричества, можно указать, что из него получают самые разнообразные продукты например, краски - крановую, индиго, фуксин, кармин; ароматические вещества, заменяющие ваниль и горький миндаль, таволгу, гвоздику, винтер-грин, анис, камфору, тимол и гелиотроп; а также и пикраты, салициловую кислоту, нафтол, фенол, антипирин, бензин, нафталин, гидрохинон, тачнин, сахарин, асфальт, деготь, смазочные масла, лаки, цианистые соединения, горечи и так далее.

Окончив эти перечисления, председатель перевел дыхание, как запыхавшийся бегун. Затем, набрав побольше воздуха, продолжал:

- Совершенно очевидно, что из-за чрезмерного расходования каменного угля месторождения, хранящие это драгоценнейшее вещество, будут исчерпаны в довольно короткий срок. Не пройдет и пятисот лет, как эксплуатируемые в настоящее время залежи будут опустошены…

- Даже трехсот! - крикнул кто-то из присутствующих.

- Двухсот! - закричал другой.

- Скажем: в более или менее близком будущем, - продолжал председатель Барбикен, - и постараемся открыть новые места добычи, как если бы уголь должен был истощиться уже к концу девятнадцатого века.

Здесь он сделал остановку, чтобы сильнее возбудить внимание слушателей, и затем объявил:

- А посему, акционеры и акционерши, собирайтесь! Вперед, за мной, к Северному полюсу!

Все в самом деле стали подниматься, готовые схватиться за чемоданы, как будто председатель Барбикен уже показывал им корабль, отходящий в арктические области.

Однако едкое замечание, сделанное пронзительным голосом майора Донеллана, сразу остановило этот первый порыв, - порыв столь же пылкий, сколь и безрассудный.

- Но прежде чем отчаливать, - спросил он, - я хочу узнать, как нам попасть на полюс? Вы предполагаете ехать морем?

- Ни морем, ни сушей, ни по воздуху, - спокойно ответил председатель Барбикен.

И слушатели уселись, охваченные вполне понятным любопытством.

- Вам, конечно, известно, - заговорил оратор, - какие попытки предпринимались с целью добраться до этой недосягаемой точки земного шара. Все-таки мне придется вкратце напомнить о них. Этим мы только воздадим должное отважным пионерам, и тем, кто остался в живых, и тем, кто погиб, не вынеся сверхчеловеческих трудностей путешествия.

По рядам слушателей, независимо от их национальности, пронесся гул единодушного одобрения.

- В тысяча восемьсот сорок пятом году, - заговорил председатель Барбикен, - англичанин сэр Джон Франклин отправляется в свое третье путешествие с намерением достичь полюса. Экспедиция, в составе кораблей «Эребус» и «Террор», углубилась далеко в северные края, но больше о ней не было вестей.

В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году американец Кейн и с ним лейтенант Мортон пускаются на поиски Джона Франклина. Правда, они возвратились живыми из этой экспедиции, но их корабль погиб.

В тысяча восемьсот пятьдесят девятом году англичанин Мак-Клинток находит документ, из которого явствует, что никого из отплывших на «Эребусе» и «Терроре» больше нет в живых.

В тысяча восемьсот шестидесятом году американец Хэйс покидает Бостон на шхуне «Соединенные Штаты», переходит восемьдесят четвертую параллель и в тысяча восемьсот шестьдесят втором году возвращается, не будучи в состоянии пройти дальше к северу, несмотря на героические усилия, проявленные им и его спутниками.

В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году капитаны Колдервей и Хегеман, оба немцы, отплывают из Бремерхафена на «Ганзе» и «Германии». «Ганза», раздавленная льдами, затонула немного ниже семьдесят первого градуса северной широты, а экипаж спасся благодаря шлюпкам, на которых моряки добрались до гренландских берегов. «Германии» повезло больше, но она вернулась в Бремерхафен, не дойдя даже до семьдесят седьмой параллели.

В тысяча восемьсот семьдесят первом году капитан Холл отплыл из Нью-Йорка на пароходе «Полярис». Через четыре месяца, во время трудной зимовки, этот храбрый моряк пал жертвой перенесенных лишений. Годом позже «Полярис», увлеченный айсбергами, потерпел крушение среди дрейфующих льдин, не перейдя восемьдесят второго градуса северной широты. С борта корабля сошли восемнадцать человек под начальством лейтенанта Тайзона; отдавшись на волю арктических течений, они на льдине достигли материка; тринадцать человек с «Поляриса» так и не были найдены.

В тысяча восемьсот семьдесят пятом году англичанин Нейрз покидает Портсмут с кораблями «Бдительный» и «Находка». Во время этой прославленной экспедиции экипажи кораблей расположились на зимовье между восемьдесят второй и восемьдесят третьей параллелями, Капитан Маркэм, продвигаясь к северу, остановился, не дойдя всего четырехсот миль до полюса. Так далеко не заходил еще никто.

В тысяча восемьсот семьдесят девятом году наш великий соотечественник Гордон Беннет...

При словах «великий соотечественник», относившихся к владельцу газеты «Нью-Йорк геральд», собрание разразилось троекратным громовым «ура».

- ...снарядил «Жанетту» и доверил ее командиру Делонгу, происходившему из французской семьи. «Жанетта» отплывает из Сан-Франциско с тридцатью тремя моряками и проходит по Берингову проливу; затертый льдами на широте острова Геральда, корабль затонул около острова Беннета, почти у семьдесят седьмой параллели. Единственной возможностью спасения для моряков было направиться к югу на шлюпках, уцелевших при крушении, или идти по ледяным полям. Бедствия их преследуют. Делонг умирает в октябре, многие из его спутников погибают подобно ему, и только двенадцать человек возвратились из этой экспедиции.

Наконец в тысяча восемьсот восемьдесят первом году американец Грили отплывает на пароходе «Протеус» из порта Сент-Джонс в Ньюфаундленде; его цель - устройство постоянного лагеря в бухте Леди-Франклин на Земле Гранта, немного южнее восемьдесят второй параллели. Там основывается Форт-Конгер. Оттуда смелые зимовщики исследуют западную и северные стороны бухты. В мае тысяча восемьсот восемьдесят второго года лейтенант Локвуд и его спутник Брэнард добираются до восьмидесяти трех градусов тридцати пяти минут северной широты, пройдя на несколько миль дальше капитана Маркэма.

Севернее не заходил никто и по сей день. Это Ultima Thule[15] околополярной картографии.

В честь американских исследователей снова раздалось «ура», перебиваемое криками: «Гип, гип!»

- Но, - продолжал председатель Барбикен, - кампания окончилась печально: «Протеус» затонул. Двадцать четыре моряка были обречены на ужасные бедствия. Француза доктора Пави и еще многих постигла смерть. Грили, спасенный в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году кораблем «Фетида», привез обратно только шестерых своих товарищей. Один из героев-разведчиков, лейтенант Локвуд, тоже погиб, прибавив свое имя к печальному списку погибших в этих краях.

На этот раз слова председателя Барбикена были отмечены почтительным молчанием всего собрания, разделявшего его вполне естественное волнение.

Затем он продолжал дрогнувшим голосом:

- Итак, несмотря на проявленные мужество и терпение, восемьдесят четвертая параллель так и не была пройдена. Скажу больше: этого нельзя сделать способами, испробованными до сих пор, то есть продвигаясь на кораблях до торосов, а дальше через ледяные поля на санях. Человеку не по силам такие опасности и такие холода[16]. Для завоевания Северного полюса надо избрать другой способ.

Трепет охватил слушателей: оратор, казалось, приближался к самой сущности своей речи, к тайне, раскрытия которой так жадно ожидали все.

- А как вы туда проберетесь? - задал вопрос английский делегат.

- Вы сейчас это узнаете, майор Донеллан, - ответил председатель Барбикен. - А всем нашим акционерам я скажу: вы можете вполне довериться нам, ибо учредители предприятия - это те самые люди, которые осмелились пуститься в цилиндро-коническом...

- ...цилиндро-комическом! - выкрикнул Дин Тудринк.

- ...снаряде на Луну...

- И, видно, вернулись обратно ни с чем! - добавил секретарь майора Догеллана, своими неприличными замечаниями вызывая всеобщее яростное возмущение.

Но председатель Барбикен только пожал плечами и твердо заявил:

- Да, акционеры и акционерши, не пройдет и десяти минут, как вы будете знать, что вам делать.

Это заявление было встречено хором восклицаний, словно оратор сказал собравшимся: «Не пройдет и десяти минут, как вы будете у полюса!»

Барбикен продолжал:

- Прежде всего: является ли этот арктический колпачок материком? Может быть, это просто море и капитан Нейрз справедливо называл его палеокристическим морем, то есть морем древних льдов? На такой вопрос я отвечу: мы этого не думаем.

- Ответ неудовлетворительный, - вскричал Эрик Бальденак. - Тут нельзя говорить «не думаем», тут надо знать наверное.

- Ну что ж? Мы знаем наверное, отвечу я моему вспыльчивому оппоненту. Да, Арктическая промышленная компания приобрела кусок твердой земли, а не водный бассейн! Теперь эта земля принадлежит Соединенным Штатам, и никакие европейские государства не смеют заявлять на нее никаких прав.

Ропот на скамьях представителей Старого Света.

- Вот как! Просто лужа! Лоханка с водой, которой нам, однако, не опорожнить, - снова воскликнул Дин Тудринк.

Коллеги тотчас бурно поддержали его.

- О нет, - горячо перебил Барбикен. - Там есть материк, плоскогорье, которое поднимается, подобно пустыне Гоби в Центральной Азии, на три-четыре километра над уровнем моря. И это легко и убедительно доказывается данными, взятыми из наблюдений над прилегающими землями, простым продолжением которых являются полярные области. Так, во время своих путешествий Норденшельд, Пири и Маагард установили, что Гренландия по направлению к северу все поднимается. В ста шестидесяти километрах от острова Диско ее высота равна уже двум тысячам тремстам метрам. Учитывая эти наблюдения, а также разные Животные и растительные остатки, встречающиеся в недрах вечных льдов, как, например, скелеты мастодонтов, бивни и зубы мамонтов, стволы хвойных деревьев, можно с уверенностью утверждать, что этот материк, когда-то покрытый плодородной почвой, был населен животными, а может быть, даже и людьми. Густые леса доисторической эпохи, погребенные в недрах земли, образовали пласты каменного угля, которые мы сумеем разработать! Да! Вокруг полюса расстилается материк, материк, на который не ступала нога человека и на котором будет развеваться флаг Соединенных Штатов!

Гром аплодисментов.

Когда в отдаленных улицах квартала стихли последние отзвуки рукоплесканий, послышался резкий, лающий голос майора Донеллана.

- Прошло уже семь минут из тех десяти, - говорил он, - которые требуются нам, чтобы добраться до полюса.

- Мы и будем там через три минуты, - хладнокровно возразил председатель Барбикен и продолжал: - Но если наша новая недвижимость состоит из суши и если эта суша приподнята над морем, как мы имеем право думать, путь к ней все-таки покрыт льдами, заперт айсбергами и ледяными полями. Эксплуатировать наш материк при таких условиях будет трудно...

- Невозможно! - сказал Ян Харальд, подкрепляя свои слова взмахом руки.

- Невозможно, я согласен, - ответил Импи Барбикен. - Вот мы и стараемся победить эту невозможность. Нам не понадобятся ни корабли, ни сани для того, чтобы добраться до полюса; благодаря нашему способу льды - древние и новые - растают, как по волшебству, и притом это не будет нам стоить ни труда, ни денег!

Тут оратор сделал паузу. Слушатели замерли.

Дин Тудринк сразу же стал нашептывать Якобу Янсену, что, мол, дело доходит до «вздорологии», как он изящно выразился.

- Архимеду, - продолжал председатель, - нужна была точка опоры, чтобы перевернуть мир. Мы ее нашли, эту точку опоры. Великому сиракузскому геометру не хватало также рычага, и этим рычагом мы владеем. Следовательно, мы в состоянии переместить полюс...

- Переместить полюс! - вскричал Эрик Вальденак.

- Перетащить его в Америку? - вскричал Ян Харальд.

Председатель Барбикен явно не хотел говорить яснее и потому только сказал:

- А точка опоры...

- Молчите! Молчите! - завопил кто-то из присутствующих.

- А рычаг...

- Не выдавайте тайны! Не выдавайте тайны! - послышалось со всех сторон.

- Хорошо, мы ее не выдадим! - ответил председатель Барбикен.

Можно себе представить, как раздосадованы были представители европейских государств! Но, несмотря на их требования, оратор не пожелал ничего сообщить о своих действиях. Он только прибавил:

- Что касается работ (работ, беспримерных в анналах промышленности), которые мы собираемся предпринять и благодаря вашим средствам надеемся довести до благополучного конца, то я доложу вам о них сейчас же.

- Слушайте! Слушайте!

Еще бы не слушать!

- Прежде всего скажу, что замысел нашего предприятия принадлежит одному из наших ученейших, преданнейших и знаменитейших коллег. Ему также обязаны мы вычислениями и расчетами, которые позволят осуществить этот замысел, так как, хотя разработка арктических угольных месторождений и является пустячной задачей, перемещение полюса есть задача, которую может разрешить только высшая механика. Вот почему мы и обратились с этим к уважаемому секретарю Пушечного клуба Дж. Т. Мастону.

- Урра! Тип, гип, гип! Ура Дж. Т. Мастону! - закричали все собравшиеся, возбужденные присутствием столь выдающегося, необыкновенного человека.

Ах, как миссис Скорбит была потрясена овациями в честь знаменитого математика, как сладостно билось ее сердце!

Сам он ограничился легким кивком головы сначала вправо, потом влево и, подняв вверх свой крючок, приветствовал взволнованное собрание.

- Еще в тот день, дорогие акционеры и акционерши, - продолжал председатель Барбикен, - когда мы собрались здесь, чтобы отпраздновать прибытие в Америку Мишеля Ардана, за несколько месяцев до -нашего отъезда на Луну...

Неугомонный янки говорил о путешествии на Луну, как о простой поездке из Балтиморы в Нью-Йорк!

- ...Дж. Т. Мастон предложил нам: «Изобретем необходимые орудия, найдем точку опоры и повернем земную ось!» Так знайте же все, кто меня слушает! Орудия изобретены, точка опоры найдена, и теперь мы приложим все наши усилия к тому, чтобы повернуть земную ось!

На несколько мгновений воцарилась гробовая тишина. Все оцепенели. Чувства слушателей можно было бы верно передать грубоватым выражением: «Вот это здорово!»

- Как! Вы собираетесь повернуть земную ось? - вскричал майор Донеллан.

- Именно так, - ответил председатель Барбикен. - Точнее, у нас есть способ создать новую ось, вокруг которой отныне будет совершаться суточное вращение Земли...

- Изменить суточное вращение! - повторил полковник Карков, и глаза его загорелись.

- Совершенно изменить, притом нисколько не нарушая его продолжительности! - ответил председатель Барбикен. - Эта операция перенесет полюс к шестьдесят седьмой параллели, то есть поставит Землю в положение Юпитера, ось которого почти перпендикулярна плоскости его орбиты. А такое перемещение на двадцать три градуса и двадцать восемь минут позволит нашей полярной недвижимости получать тепло в количестве, достаточном для того, чтобы растопить льды, накопившиеся там за многие тысячи лет.

Слушатели затаили дыхание. Никто не хотел перебивать оратора даже рукоплесканиями. Всех захватила эта остроумная и вместе с тем простая мысль - переместить ось, вокруг которой движется земной шар.

Что касается европейских делегатов, то, ошеломленные, оглушенные и уничтоженные, они сидели молча, пребывая в крайнем изумлении.

Но какая буря аплодисментов разразилась, когда Председатель Барбикен закончил свою речь таким великолепным по своей простоте заключением:

- Стало быть, солнце само растопит айсберги и ледяные торосы и облегчит нам доступ к полюсу!

- Значит, - спросил майор Донеллан, - раз человек не может подойти к полюсу, то полюс подойдет к человеку?

- Именно так, - ответил председатель Барбикен.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ Что же означали слова председателя Барбикена: «поставить Землю в положение Юпитера»?


Да, Юпитера!

Когда на достопамятном собрании в честь Мишеля Ардана (собрании, о котором оратор весьма кстати напомнил) Дж. Т. Мастон пылко вскричал: «Переместим земную ось!», то поводом для такого предложения была речь отважного француза. Спутник председателя Барбикена и капитана Николя, один из героев путешествия «С Земли на Луну», произнес настоящий дифирамб в честь самой значительной из планет солнечной системы. В своем пышном панегирике он не забыл превознести особые преимущества Юпитера; их мы вкратце перескажем читателям.

Итак, вычисления секретаря Пушечного клуба давали возможность старую ось, на которой Земля вертится испокон веков, заменить новой. Более того, эта новая ось вращения будет перпендикулярна плоскости орбиты движения Земли вокруг Солнца. Тогда климат прежнего Северного полюса совершенно уподобится климату Тронхейма в Норвегии в весеннюю пору, и броня древних льдов самым естественным образом растает под лучами солнца. В то же время распределение климатических поясов будет то же, что и на Юпитере.

В самом деле, наклон оси у этой планеты, или, другими словами, угол, который ось вращения составляет с плоскостью его эклиптики, равняется 88°13'. Если добавить еще 1°47', то ось Юпитера стала бы совершенно перпендикулярна плоскости орбиты, которую эта планета описывает вокруг Солнца.

Впрочем, следует заметить, что попытка, которую Компания Барбикена собиралась произвести для изменения настоящего положения Земли, собственно говоря, клонилась не к тому, чтобы выпрямить ее ось. Никакая механическая сила, как бы значительна она ни была, не может этого сделать. Земля - не курица на вертеле, которая крутится на твердой оси и которую можно взять в руки и по желанию насадить на вертел другим манером. Но все же создание новой оси стало бы возможным, - следовало бы сказать, стало бы легким, - если бы точка опоры, о которой мечтал Архимед, и рычаг, который мерещился Дж. Т. Мастону, были в распоряжении дерзких инженеров.

Но раз они, казалось, решили держать свое изобретение в тайне, приходилось пока ограничиваться изучением следствий будущего перемещения.

Этим прежде всего и занялись газеты и журналы, напоминая в своих статьях ученым и сообщая невеждам, что делается на Юпитере из-за почти перпендикулярного положения его оси относительно плоскости орбиты.

Юпитер вместе с Меркурием, Венерой, Землей, Марсом, Сатурном, Ураном и Нептуном входит в состав солнечной системы; его путь пролегает на расстоянии свыше восьмисот миллионов километров от Солнца, их общего фокуса; объем Юпитера в тысячу триста раз больше объема Земли.

Если на поверхности Юпитера имеется что-нибудь живое, если там имеются обитатели, то вот какие преимущества представляет для них жизнь на указанной планете, - преимущества, о которых так много и горячо говорилось на собрании, предшествовавшем полету на Луну.

Прежде всего при суточном вращении Юпитера, которое длится только 9 часов 55 минут, дни на любой широте постоянно равны ночам: 4 часа 57 минут длится день, 4 часа 57 минут - ночь.

- Ну, что ж, - говорили верившие в существование «юпитерцев», - это подходит людям - сторонникам размеренного образа жизни. Они будут охотно подчиняться такому правильному распорядку!

То же самое происходило бы на Земле, если бы Барбикену удалось осуществить свой замысел. Но так как скорость вращения вокруг оси не увеличилась бы и не уменьшилась, то ночи и дни были бы равны точно двенадцати часам на любой точке земного шара. Пришлось бы постоянно жить при равноденствии, которое случается 21 марта и 21 сентября[17] на всех широтах земного шара, когда лучезарное светило движется по кривой, расположенной в плоскости экватора.

- Но еще любопытней и интересней, - справедливо прибавляли энтузиасты, - была бы отмена времен года!

И правда, только благодаря наклону оси к плоскости орбиты происходят ежегодные изменения, известные под названием «весна», «лето», «осень», «зима». Юпитерцы не знают времен года. Жители Земли тоже не будут их знать. С того момента, когда новая ось станет перпендикулярна эклиптике, не будет больше ни холодных, ни жарких поясов - вся Земля окажется в умеренном поясе.

И вот почему.

Что такое жаркий пояс? Это часть земной поверхности, расположенная между тропиками Рака и Козерога. Все точки этого пояса пользуются счастьем видеть Солнце два раза в году в зените, на самих же тропиках это явление отмечается только раз в год.

Что такое умеренный пояс? Это часть земного шара между тропиками и полярными кругами: от 23°28' до 66°72', - там Солнце никогда не бывает в зените, но каждый день появляется над горизонтом.

Что такое полярный пояс? Это та часть околополярной области, в которой Солнце значительный промежуток времени вовсе не показывается, а на самом полюсе ночь длится полгода.

Следствием различной высоты, на которую Солнце поднимается над горизонтом, и является то, что в жарком поясе чрезмерно жарко, в умеренном поясе умеренно тепло, и тем прохладнее, чем дальше от тропиков, а в холодном поясе, от самого Полярного круга до полюсов, царит чрезвычайный холод.

Так вот, на поверхности Земли все пойдет по-иному благодаря перпендикулярному положению новой оси. Солнце будет неизменно находиться в плоскости экватора. Круглый год изо дня в день оно будет невозмутимо проходить свой путь за двенадцать часов, приближаясь к зениту на расстояние, равное широте данного места, и, следовательно, оно будет подыматься все выше по мере нашего приближения к экватору. Так в местах, расположенных на двадцатой параллели, оно каждый день будет подниматься над горизонтом на высоту семидесяти градусов, в местах, расположенных на сорок девятой параллели, - до высоты сорока одного, а в местах, находящихся на шестьдесят седьмой параллели, - до высоты двадцати трех градусов. Поэтому дни будут всегда одинаковые, отмеренные Солнцем, которое будет подниматься и закатываться все в той же точке горизонта.

- И смотрите, как это удобно! - твердили друзья председателя Барбикена. - Каждый в зависимости от здоровья выберет себе постоянный климат, наиболее подходящий для своего насморка или ревматизма, и никто на Земле не будет больше опасаться неприятных колебаний температуры.

Короче говоря, современные титаны - Барбикен и Ко - решили изменить порядок вещей, установившийся с тех пор, как наша планета начала кружиться по своей орбите и стала той Землей, какую мы знаем.

Правда, астрономы недосчитаются одного-двух Созвездий из числа тех, которые они привыкли видеть на небесном своде. Поэты лишатся длинных зимних ночей и долгих летних дней, которые они нынче так любят поминать в своих стихах, злоупотребляя рифмами с «опорной согласной».

Но зато какие выгоды сулит это остальному человечеству!

«К тому же, - твердили газеты, поддерживавшие председателя Барбикена, - урожаи будут упорядочены, и агрономы подберут для всякого растения наиболее подходящую ему температуру».

«Как бы не так! - возражали враждебные газеты. - А разве прекратятся дожди, грады, бури, ураганы, грозы - все эти атмосферные явления, которые подчас подвергают страшной опасности урожай и благоденствие землевладельцев?»

«Без сомнения, эти несчастья будут случаться, - отвечал хор друзей, - но, наверное, гораздо реже благодаря ровному климату, который препятствует дурной погоде. Да, да, человечество весьма выиграет от нового устройства! Да, это будет подлинный переворот на земном шаре! Да, Барбикен и Ко окажут услугу человечеству и будущим поколениям, покончив с неравенством дней и ночей, с досадными перебоями, какими являются времена года!.. Да, наш земной шар, на поверхности которого всегда то слишком жарко, то слишком холодно, больше не будет планетой, где царят насморки, катарры дыхательных путей и воспаления легких! Простудится только тот, кто сам этого захочет, раз каждому всегда можно будет найти себе страну, благоприятную для его бронхов».

И в номере от 27 декабря нью-йоркской газеты «Солнце» автор одной красноречивой статьи восклицал:

«Слава председателю Барбикену и его товарищам! Эти отважные люди не только прибавят новые земли к американскому континенту, увеличив и без того обширную территорию Федерации. Они сделают жизнь на земле более гигиеничной и более продуктивной, - ведь можно будет снова сеять, едва собрав урожай, семена будут произрастать без задержки, и зимой время не пропадет зря! Благодаря разработке новых пластов не только увеличатся угольные запасы и, может быть, на долгие века будет обеспечена добыча этого необходимейшего вещества, но и самые климатические условия нашей планеты изменятся к лучшему. Барбикен и его коллеги переделают мир к наивысшей выгоде всех смертных. Честь и слава этим людям, которые по праву займут почетное место в ряду благодетелей человечества!»


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, где появляется важное действующее лицо французского происхождения


Вот какие выгоды сулили нововведения, которые Барбикен собирался внести во вращение Земли. Впрочем, повидимому, эти нововведения почти не должны были отразиться на обращении нашей планеты вокруг Солнца. Земля попрежнему будет совершать свой неизменный путь в пространстве, и условия: солнечного года останутся непреложными.

Разъяснение последствий, которые сулило смещение оси, вызвало во всем мире чрезвычайное волнение.

Сначала все обрадовались этим новостям из области высшей механики. Было чрезвычайно соблазнительно представлять себе, что времена года сравняются и что, «по желанию клиента», в зависимости от избранной широты, можно будет пользоваться любой погодой.

Наперебой кричали, как люди будут наслаждаться вечной весной, которую певец Телемака даровал острову Калипсо; им останется только выбирать между весной прохладной и весной теплой. Правда, положение новой оси, вокруг которой будет совершаться суточное вращение, оставалось тайной; ни председатель Барбикен, ни капитан Николь, ни Дж. Т. Мастон, повидимому, не собирались ее обнародовать. Раскроют ли они эту тайну, или она станет известна, когда уже все совершится? Одного уж этого было достаточно, чтобы общественное мнение стало проявлять беспокойство.

У всех невольно возникал один и тот же вопрос, который стали горячо обсуждать газеты. Какими же механическими средствами осуществится это перемещение, явно требующее приложения огромной силы?

Солидный нью-йоркский журнал «Форум» справедливо заметал следующее:

«Если бы Земля не вращалась вокруг своей оси, возможно, было бы достаточно сравнительно слабого толчка, чтобы придать ей вращательное движение вокруг новой оси, произвольно выбранной; но Земля может быть уподоблена огромному гороскопу, двигающемуся с довольно большой скоростью, а по закону природы подобный прибор обладает способностью сохранять свое вращение вокруг все той же оси. Леон Фуко доказал это своими знаменитыми опытами. И, следовательно, будет весьма трудно, чтобы не сказать - невозможно, принудить Землю изменить свое движение!»

Это была истинная правда. Да и любопытно было бы узнать не только, какой толчок задумали произвести инженеры Арктической промышленной компании, но и то, как они намерены осуществить перемещение - постепенно или вдруг? И не вызовут ли в последнем случае действия Барбикена и Ко ужасных катастроф на поверхности земного шара?

Было здесь над чем призадуматься и ученым и невеждам обоих полушарий. Ведь толчок есть толчок, и не так уж приятно подвергаться толчкам. Похоже было, что задумавшие это дело люди заботились только о своих прибылях и совсем не беспокоились о потрясениях, которые их опыт вызовет на нашей несчастной планете. И европейские делегаты, взбешенные своим поражением, решили воспользоваться этим обстоятельством и весьма ловко стали возбуждать общественное .мнение против председателя Пушечного клуба.

Франция, как уже говорилось, не заявила никаких претензий на околополярные области и не присутствовала среди держав, участвовавших в аукционе. Однако, хотя официально это государство устранилось от дела, говорили, что в Балтимору решил приехать на свои личные средства некий француз, чтобы по своему собственному почину следить за ходом этого гигантского предприятия.

Он был горный инженер, лет тридцати пяти. Он отличился на экзаменах, поступая в Парижскую высшую политехническую школу, и окончил ее отлично, так что его можно смело представить читателям в качестве выдающегося математика. Очень возможно, что он стоял выше Дж. Т. Мастона, в конце концов знаменитого только своими вычислениями, потому что нельзя ведь сравнивать, например, Леверье с Лапласом или Ньютоном.

Будучи инженером - что .нисколько не вредило делу, - он был человек умный и своенравный, из тех чудаков, которые встречаются иногда среди инженеров-путейцев и очень редко среди инженеров-горняков. Говорил он своеобразно и очень забавно. В беседе с друзьями, даже разбирая научные вопросы, выражался лихо, как парижский уличный мальчишка.

Он любил вставлять простонародные словечки и выражения, которые последнее время в ходу у всех парижан. В минуту увлечения его язык будто вовсе не желал согласовываться с академическими правилами: этот инженер подчинялся им только берясь за перо. В то же время он страстно любил свой труд и мог по десять часов сидеть за письменным столом, исписывая целые страницы алгебраическими знаками так быстро, как другие пишут письма. Его любимым отдыхом после многочасовых занятий высшей математикой была игра в вист; играл он посредственно, несмотря на то, что рассчитывал вперед все ходы. И надо было слышать, как он восклицал, заменяя студенческой латынью обычные возгласы игрока: «Cadaveri poussandum est!»

Этого чудака звали Альсид Пьердэ, и от пристрастия к математическим сокращениям, - которое он, впрочем, разделял со своими товарищами, - он обычно подписывался просто . Он так горячился в спорах, что товарищи прозвали его «Альцидус сульфурикус»[18]. Альсид Пьердэ был не только величиной, но даже изрядной величиной. Товарищи по школе утверждали, что его рост равняется одной пятимиллионной части четверти меридиана, то есть почти двум метрам, и если они и ошибались, то не очень. Голова его была несколько мала по его широким плечам и мощному телосложению, но зато как весело он ею встряхивал, как живо, через стекла пенсне, смотрели его голубые глаза! Особенностью его серьезного лица было веселое выражение, которому не мешала преждевременная лысина, появившаяся еще в школе из-за усиленных занятий алгеброй при свете газовых рожков. В школе о нем сохранилась память, как о славном и простом малом. Несмотря на свой открытый, независимый характер, он всегда подчинялся неписанным студенческим правилам и был известен в Политехнической школе как прекрасный товарищ, умеющий беречь честь мундира. Его ценили и на прогулках во дворе школы, который потому и назывался «Под акациями», что там не было никаких акаций, и в спальне, где его вещи в студенческом шкафчике всегда лежали в полном порядке, а уже одно это свидетельствовало о вполне методическом уме.

Правда, голова Альсида Пьердэ казалась слишком маленькой для его большого тела! Зато, уж поверьте, она была плотно набита. Он, как и его товарищи по школе, был прежде всего математиком, но занимался математикой ради ее применения к опытным наукам, которые ценил лишь постольку, поскольку они находили себе применение в технике. В этом была - и он это сам вполне сознавал - его слабая сторона, но что поделать? Человеку ведь далеко до совершенства. В общем, его специальностью было изучение таких наук, которые идут вперед быстрыми шагами и все же хранят и будут всегда хранить тайны даже от посвященных.

Заметим мимоходом, что Альсид Пьердэ был холостяк. Как он часто говорил о себе, он был «равен единице», хотя испытывал горячее желание «удвоиться». Друзья уже подумывали, не женить ли его на одной прелестной, веселой и умной молодой девушке, жившей в Провансе. К несчастью, у нее был отец, который на все их подходы возражал колко: «Нет, ваш Альсид слишком учен! Он уморит мою дочку разными непонятными для нее речами...»

Как будто настоящий ученый не бывает скромным и простым человеком!

С досады наш инженер решил уехать подальше от Прованса, - хоть за море. Он попросил годичный отпуск, получил его и не мог придумать ничего лучшего, как на это время отправиться в Америку и посмотреть самому, что затеяла Арктическая промышленная компания. Вот почему он и оказался сейчас в Соединенных Штатах.

Со дня своего приезда в Балтимору Альсид Пьердэ не переставал размышлять о «великом» предприятии Барбикена и Ко. Его ничуть не беспокоило, что Земля уподобится Юпитеру. Но каким образом это можно сделать? Вот что возбуждало его законное любопытство.

- Очевидно, - размышлял он вслух наедине с собой, - председатель Барбикен собирается закатить нашему шарику здоровую оплеуху! Но как? В этом все дело! Черт побери! Похоже, что он хочет двинуть его в бок, словно биллиардный шар. Если это ему удастся, Земля выбьется из орбиты и полетят вверх тормашками наши годы и месяцы! Все спутается! Ну, этим молодцам, видно, ни до чего нет дела - лишь бы заменить старую ось новой! Только никак я не возьму в толк, где они найдут точку опоры и силу для толчка извне! Если бы не существовало суточного вращения, тогда хватило бы простого щелчка. Но оно существует, это суточное вращение! Его никуда не денешь! Тут-то и загвоздка! Во всяком случае, что бы они ни учинили, встряска будет изрядной!

И как ни ломал себе голову наш ученый, он не мог разгадать, что задумали Барбикен и Мастон. Это было тем досадней, что, реши он только эту загадку, за выведением механических формул дело бы не стало.

Вот почему 29 декабря инженер французского горного департамента Альсид Пьердэ мерял своими большими шагами оживленные улицы Балтиморы.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой начинают выясняться различные тревожные обстоятельства


Прошел месяц со дня общего собрания в Пушечном клубе. За это время в общественном мнении произошли значительные сдвиги. Забыты были все выгоды, которые сулило перемещение оси! Зато различные невыгоды стали вырисовываться все явственней. Раз перемещение, повидимому, предполагалось произвести посредством страшного толчка, то не исключалась возможность катастрофы. Нельзя было только предсказать, какова она будет на деле. А смягчение климата - так ли уж оно нужно? По сути дела, от этого выигрывали только эскимосы, лапландцы и чукчи, и то потому, что им нечего было терять.

Надо было слышать, как теперь поносили предприятие Барбикена делегаты европейских государств! Они представляли отчеты своим правительствам, непрестанно обменивались с Европой депешами по подводному кабелю, запрашивали и получали указания... Что это были за указания, - всем известно. Составленные по незыблемым формулам дипломатического искусства, они заканчивались обычными милыми оговорками: «Высказывайте настойчивость, но не компрометируйте ваше правительство», «Действуйте решительно, но не нарушайте status quo!»[19]

Время от времени майор Донеллан и его коллеги выступали с протестом от имени своих стран и вообще от имени всего находившегося под угрозой Старого Света.

- Все-таки, - говорил Борис Карков, - американские инженеры, наверное, сделают все возможное, чтобы уберечь территории Соединенных Штатов от последствий толчка.

- Но что они могут сделать? - сказал Ян Харальд. - Когда во время сбора маслин трясут оливковое дерево, разве не вредит это всем его ветвям?

- А если вас ударят кулаком в грудь, - поддержал его Якоб Янсен, - разве не содрогнется все ваше тело?

- Вот что означала пресловутая оговорка в их объявлении! - воскликнул Дин Тудринк. - Вот куда они метили, говоря о географических или метеорологических переменах на земном шаре!

- Да! - промолвил Эрик Бальденак. - И еще может случиться, что от перемещения оси моря выйдут из своих берегов!

- А если уровень океана в иных местах понизится, - заметил Якоб Янсен, - не окажутся ли обитатели этих краев на такой высоте, что для них будет невозможна всякая связь с остальным человечеством?

- Если только они не попадут в слои воздуха, до того разреженные, - прибавил Ян Харальд, - что там нечем будет дышать!

- Представьте себе Лондон на высоте Монблана! - вскричал майор Донеллан.

И, расставив ноги, закинув голову, этот джентльмен воззрился вверх, как будто Соединенное королевство уже улетело за облака.

Так или иначе, человечеству угрожала опасность; беспокойство все нарастало, тем более что некоторые последствия перемещения земной оси уже можно было предугадать.

В самом деле, ведь речь шла ни больше ни меньше, как о повороте на 23°28', - повороте, который должен был вызвать значительное смещение океанов вследствии сплюснутости Земли на месте старых полюсов. Не угрожали ли Земле потрясения вроде тех, которые, как говорят, недавно отмечались на планете Марс? Целые материки погрузились в воду, между ними Либия, открытая Скиапарелли; на это указывает появление темноголубой окраски там, где прежде была красноватая. Исчезло озеро Мэрис. Ближе к северу произошли изменения на площади в шестьсот тысяч квадратных километров, а на юге вода океана ушла с тех обширных пространств, которые занимала раньше. И если иные добросердечные люди волновались по поводу наводнений на Марсе и предполагали открыть подписку в пользу пострадавших марсиан, то как же было не волноваться по поводу наводнений на Земле?

Со всех сторон стали раздаваться протесты, и правительство Соединенных Штатов вынуждено было обратить на них внимание. В конце концов лучше уж совсем не допускать этой попытки, чем подвергаться опасностям, которыми она наверняка грозила. Мир устроен хорошо. Нет никакой надобности безрассудно покушаться на его целость...

И что же? Нашлись легкомысленные люди, осмелившиеся шутить даже с такими серьезными вещами.

- Полюбуйтесь на этих янки! -твердили они. - Насадить Землю на другую ось! Добро бы еще старая стерлась, покрутившись миллионы лет; может быть, тогда и следовало бы сменить ее, как сменяют ось в блоке или в колесе. Но ведь она ничуть не стала хуже, чем была с начала мира?

Ну что тут скажешь?

Под шум этой перебранки Альсид Пьердэ продолжал доискиваться, какой же толчок и в каком направлении задумал Дж. Т. Мастон и в каком именно месте земного шара он собирался его произвести. Раскрыв это, легко было бы определить, каким странам опасность угрожает прежде всего.

Мы уже говорили, что тревоги Старого Света не разделялись жителями Нового, - по крайней мере жителями Северной Америки, которая принадлежит, собственно говоря, Соединенным Штатам. Неужели Барбикен, капитан Николь и Дж. Т. Мастон, будучи американцами, не постараются уберечь Соединенные Штаты от поднятий и опусканий почвы, которые перемещение оси вызовет в различных местах Европы, Азии, Африки и Океании? Ведь: все трое были чистокровные янки, чистокровные и чистопородные, как называли Барбикена в ту пору, когда он разрабатывал план своего путешествия на Луну.

Очевидно, этой части Нового Света между арктическими землями и Мексиканским заливом нечего было опасаться предполагаемого толчка. Возможно, что Америка в конце концов даже выиграет от катастрофы, значительно увеличив свою территорию. Как знать! Может быть, на месте бассейнов, покинутых водами омывающих ее теперь океанов, Америка захватит столько новых земель, сколько виднеется сейчас звезд на ее широком флаге?

- Так-то оно так, - возражали робкие души, из тех, что опасаются всего на свете, - но можно ли в этом мире полагаться твердо хоть на что-нибудь? А вдруг Дж. Т. Мастон ошибется в своих расчетах! А вдруг Барбикен ошибется, применяя их на практике? Это случалось и с самыми искусными артиллеристами! Не всегда удается попасть пулей в середину мишени, а то и бомбой в бочку!

Надо ли говорить, как старательно раздували делегаты европейских государств всеобщее беспокойство? Секретарь Дин Тудринк нарочно напечатал ряд негодующих статей в газете «Стандарт», Ян Харальд проделал то же самое в шведской «Вечерней газете», а полковник Борис Карков - в широко распространенной газете «Новое время». Даже в самой Америке мнения разделились. Если «республиканцы», которые придерживаются либеральных взглядов, оставались сторонниками Барбикена, то «демократы» - консерваторы по убеждениям - выступали против него. Часть американских газет - «Бостонская газета», .«Нью-Йоркская трибуна» и другие - присоединялась к европейской прессе. А в Соединенных Штатах, с организацией агентств Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс, газеты становятся могучим средством информации; ведь они теперь на одни только местные и иностранные известия затрачивают огромную сумму, намного превышающую двадцать миллионов долларов ежегодно.

Напрасно другие газеты - не менее широко распространенные - пытались вступиться за Арктическую промышленную компанию! Напрасно миссис Эвенджелина Скорбит платила по десять долларов за строчку любой научно-фантастической статьи или фельетона, лишь бы там производилась расправа над этими воображаемыми страхами! Напрасно пылкая вдова пыталась доказать, что если где и кроется ошибка, так только в предположении, будто Дж. Т. Мастон может сделать ошибку в своих вычислениях! Наконец охваченная страхом Америка подняла такой же крик, как и Европа.

Но ни председатель Пушечного клуба, ни его секретарь, ни члены правления не отвечали ни слова на все эти нападки. Они предоставляли каждому говорить, что вздумается, а сами и в ус не дули. Не было заметно даже, чтобы они занимались огромными приготовлениями, каких требовала такая операция. Может быть, на Барбикена и Ко подействовала перемена настроения и всеобщее недовольство, которое теперь вызывал проект, принятый вначале с таким восторгом? Едва ли.

Вскоре, несмотря на всю преданность миссис Эвенджелины Скорбит, несмотря на огромные суммы, затраченные ею на поддержку Барбикена, капитана Николя и Дж. Т. Мастона, их стали считать людьми, угрожающими безопасности всего мира. Европейские державы официально призывали федеральное правительство вмешаться в дело и запросить по этому поводу учредителей Компании. Предполагалось, что их заставят открыто объявить свои намерения, сообщить, каким способом они собираются заменить старую ось новой (что позволило бы выяснить возможные последствия для общественной безопасности), и, наконец, назвать части земного шара, находящиеся под непосредственной угрозой; одним словом, рассказать все, что хотели знать перепуганные и просто осторожные люди.

Вашингтонское правительство не заставило себя просить. Волнение, охватившее Северные, Центральные и Южные штаты республики, не позволяло медлить. Девятнадцатого февраля был издан декрет об образовании Комиссии для расследования этого дела, составленной из механиков, инженеров, математиков, гидрографов и географов, - всего в количестве пятидесяти человек, под председательством известного Джона X. Престиса; комиссия получала полное право требовать отчета от предприятия и в случае надобности вынести запрещение его.

Прежде всего в эту комиссию было предложено явиться Барбикену.

Барбикен не явился.

За ним на его квартиру в Балтиморе по Кливленд-стрит № 95 были посланы полицейские.

Барбикена там не оказалось.

- Где он?

- Неизвестно.

- Когда он уехал?

- Больше месяца тому назад, одиннадцатого января, он вместе с капитаном Николем покинул столицу штата Мэриленд и самый штат Мэриленд.

- Куда он уехал?

Никто не мог этого сказать.

Очевидно, оба члена Пушечного клуба направились к тому таинственному месту, где под их руководством уже производились подготовительные работы.

Но где же оно находится?

Ведь это необходимо узнать и, пока еще не поздно, уничтожить в зародыше замыслы зловредных инженеров

Исчезновение Барбикена и капитана Николя вызвало великое разочарование. Вскоре, как буря на море а дни равноденствия, волны гнева стали вздыматься против руководителей Арктической промышленной компании.

Однако существовал человек, который должен был знать, куда направились Барбикен с Николем, - человек, который знал, как справиться с гигантским вопросительным знаком, вздымавшимся над земным шаром.

Этот человек был Дж. Т. Мастон.

Дж. Т. Мастон по настоянию председателя Джона X. Престиса был вызван в комиссию.

Дж. Т. Мастон и не подумал явиться.

Может быть, он тоже уехал из Балтиморы? Может быть, он направился к своим друзьям, чтобы помочь им в предприятии, результатов которого весь мир ожидал с понятным страхом?

Нет! Дж. Т. Мастон жил все там же, в своем Баллистик-коттедже, на Франклин-стрит № 109, отдыхая от одних вычислений за другими, и неустанно работал. Лишь иногда по вечерам он посещал гостиные роскошного особняка миссис Эвенджелины Скорбит в Нью-Парке.

Тогда председатель Комиссии по расследованию отправил на Франклин-стрит полицейского с приказом привести Мастона.

Полицейский подошел к коттеджу, постучал в дверь и вошел, не стесняясь, в дом, где его довольно худо принял негр Пли-Пли, а еще хуже хозяин.

Дж. Т. Мастон не счел возможным отказаться от приглашения. Но, явившись к членам следственной комиссии, он ничуть не скрывал, что ему ужасно досаждают, нарушая его привычные занятия.

Первый вопрос, поставленный ему, был следующий:

- Известно ли секретарю Пушечного клуба, где находится в настоящее время председатель Барбикен, а также капитан Николь?

- Известно, - твердо ответил Дж. Т. Мастон, - но я не считаю себя вправе рассказывать об этом вам.

Второй вопрос:

- Правда ли, что они заняты подготовительными работами для перемещения земной оси?

- Это, - ответил Дж. Т. Мастон, - составляет часть тайны, которую я обязался хранить, и потому я отказываюсь отвечать.

- Не угодно ли вам в таком случае сообщить комиссии результаты своей работы, чтобы комиссия сама решила, можно ли дозволить Компании выполнять свой проект?

- Нет, не угодно! Я не стану их сообщать вам! Я их лучше уничтожу. Мое право Свободного гражданина свободной Америки - не сообщать никому о результатах своей работы.

- Но если это ваше право, мистер Мастон, - сказал председатель Джон X. Престис строго, как будто он говорил от лица всего мира, - то, может быть, ваш долг сейчас, ввиду всеобщего волнения, сказать все откровенно и положить конец смятению народов?

Дж. Т. Мастон не считал этого своим долгом. Он считал, что у него один долг - молчать, и продолжал молчать.

Несмотря на увещания, уговоры и даже угрозы, члены Комиссии по расследованию ничего не добились от человека с железным крючком вместо правой руки. Нельзя, никак нельзя было и предполагать, что под гуттаперчевым черепом может таиться столько упорства.

С тем Дж. Т. Мастон и ушел. Нечего говорить, что миссис Эвенджелина Скорбит не могла нахвалиться его доблестным поведением.

Когда стало известно, чем закончился допрос Мастона в комиссии, общественное негодование стало принимать формы, поистине угрожающие безопасности отставного артиллериста. Давление общественного мнения на высших сановников федерального правительства и вмешательство европейских делегатов так усилились, что государственный секретарь Джон С. Райт счел нужным потребовать у правительства права действовать manu militari[20].

Вечером 13 марта Дж. Т. Мастон, погрузившись в цифры, сидел в своем кабинете в Баллистик-коттедже, как вдруг затрещал телефонный звонок и послышался дрожащий от волнения голос.

- Алло! Алло! - бормотала мембрана.

- Кто говорит? - спросил Дж. Т. Мастон.

- Миссис Скорбит.

- Что вам угодно, миссис Скорбит?

- Предостеречь вас... Я только что узнала, что сегодня вечером...

Едва слова эти достигли слуха Дж. Т. Мастона, как входную дверь Баллистик-коттеджа с грохотом высадили сильным ударом плеча.

Послышалась ужасная суматоха на лестнице, ведущей к кабинету. Кто-то громко кричал. Кто-то другой приказывал ему замолчать. Затем послышался шум падения.

Это негр Пли-Пли покатился с лестницы после тщетных попыток защитить от нападавших неприкосновенность жилища своего хозяина.

Через мгновение дверь кабинета распахнулась, и появился констебль в сопровождении взвода полицейских.

Констебль имел приказ произвести в коттедже обыск, захватить все бумаги Дж. Т. Мастона и забрать его самого.

Вспыльчивый секретарь Пушечного клуба схватил револьвер, грозя выпустить в полицейских все шесть зарядов.

Но благодаря численному превосходству его в одно мгновение обезоружили, и полицейские стали собирать испещренные формулами и цифрами бумаги, которыми был завален стол.

Тогда, внезапно вырвавшись из рук полицейского, Дж. Т. Мастон схватил со стола записную книжку, в которой, вероятно, были итоги его вычислений.

Полицейские кинулись к нему, чтобы отнять ее, пусть даже вместе с жизнью...

Но Дж. Т. Мастон успел быстро развернуть книжку, вырвать последнюю страницу и еще быстрее проглотить ее, как глотают пилюли.

- Попробуйте, возьмите ее теперь! - закричал он, как Леонид при Фермопилах.

Часом позже Дж. Т. Мастон был заключен в балтиморскую тюрьму.

И, без сомнения, это было счастьем для него, потому что озлобленные жители города могли бы прибегнуть в отношении его особы к крайним мерам, весьма для него печальным, и тут уж полиция была бы не в силах ничем помешать.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Что было в записной книжке Дж. Т Мастона и чего в ней не оказалось


Захваченная стараниями балтиморской полиции записная книжка заключала страниц тридцать, испещренных формулами, уравнениями, наконец числами, подводившими итоги вычислений Дж. Т. Мастона. Эту сложную работу по механике могли оценить только настоящие математики. Там фигурировало, между прочим, и уравнение живых сил[21]:


,


которое применялось в задаче о посылке снаряда на Луну и содержало выражения, относящиеся к лунному притяжению.

Обыкновенные люди ничего бы не поняли в работе Мастона. Однако решено было опубликовать из нее некоторые данные и выводы, чтобы успокоить мир, уже несколько недель терзаемый тревогой.

Ознакомившись с формулами знаменитого математика, ученые из Комиссии по расследованию передали в прессу следующее сообщение, которое все газеты, без различия направлений, перепечатали для всеобщего сведения.

Но прежде всего заметим, что не могло быть никаких споров о самих вычислениях Мастона. Есть поговорка, что «ясно изложенная задача - наполовину решенная задача»; здесь как раз так и было. И вычисления были слишком точны, чтобы комиссия могла усомниться в их правильности или в их выводах. Если дело Компании будет доведено до конца, то земная ось неминуемо изменит свое положение и предполагаемая катастрофа разразится с полной силой.


ЗАМЕТКА, СОСТАВЛЕННАЯ БАЛТИМОРСКОЙ КОМИССИЕЙ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ В ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ ОБОИХ ПОЛУШАРИЙ


«Арктическая промышленная компания, задавшись целью переместить ось земного шара, выбрала средством для этого отдачу орудия, поставленного в определенном пункте земного шара. Если дуло орудия будет накрепко сращено с почвой, то, без сомнения, оно сообщит отдачу всей массе нашей планеты.

Орудие, избранное инженерами Компании, представляет собой пушку чудовищных размеров, выстрел которой остался бы без последствий, будь он направлен к зениту. Чтобы действие выстрела дало наибольший эффект, надо направить его горизонтально к северу или к югу. Южное направление и выбрали Барбикен и Ко. При этом условии отдача сообщит Земле толчок к северу, - такой удар наносят биллиардному шару, чуть задевая его другим шаром сбоку».


Именно такой способ и предугадывал проницательный Альсид Пьердэ!


«Как только выстрел будет произведен, центр тяжести Земли переместится в направлении, параллельном удару, что может изменить плоскость орбиты и, следовательно, продолжительность года, но изменения эти будут незначительны, и их не стоит принимать во внимание. В то же время Земля получит вращательное движение вокруг оси, лежащей в плоскости экватора. Это новое вращательное движение продолжалось бы неопределенно долго, если бы уже не существовало суточного вращения Земли.

И вот суточное вращение, происходящее вокруг линии, соединяющей полюсы, сложится с вращательным движением, приданным Земле в результате отдачи, и оба эти движения создадут новую ось, полюсы которой будут отстоять от старых полюсов на величину х. Если выстрел произойдет в тот момент, когда точка весеннего равноденствия - одно из двух пересечений экватора и эклиптики - будет в надире над местом выстрела, и если отдача окажется достаточно сильной, чтобы переместить полюс на 23°28', то новая земная ось будет перпендикулярна к плоскости ее орбиты, то есть займет почти то же положение, что и ось Юпитера.

Следствия такого положения оси уже известны из сообщения, которое председатель Барбикен счел нужным сделать на заседании 22 декабря.

Однако, учитывая массу Земли и энергию ее вращения, можно ли вообразить огнестрельное орудие такой величины, чтобы отдача была в состоянии сместить полюс, и притом на 23°28'?

Да, можно, но для этого надо соорудить пушку (или несколько пушек) того размера, который требуется по законам механики. Если же пушку такого размера не удастся отлить, то нужно применить взрывчатое вещество достаточной силы, чтобы сообщить ядру скорость, необходимую для смещения.

Взяв исходным типом французское двадцатисемисантиметровое морское орудие образца 1875 года, выбрасывающее снаряд весом в 180 килограммов со скоростью 500 метров в секунду и увеличив размеры этого орудия в 100 раз (и тем самым объем его в 1 000 000 раз), можно создать орудие, которое выпустит снаряд в 180 тысяч тонн. Если к тому же сила взрывчатого вещества будет достаточна, чтобы придать снаряду скорость в 5600 раз большую, чем скорость снаряда при употреблении обычного пороха, то искомый результат будет достигнут. В самом деле, при скорости 2800 километров в секунду[22] нечего бояться, что снаряд, опять встретившись на своем пути с Землей, вернет ее в исходное положение.

Как это ни удивительно, но, к несчастью для обитателей земного шара, Дж. Т. Мастон и его сотоварищи имеют в своем распоряжении как раз такое взрывчатое вещество почти беспредельной мощности, с которым пироксилин, применявшийся для выстрела «Колумбиады», не выдерживает никакого сравнения. Изобрел это вещество капитан Николь. О его составе в записной книжке Дж. Т. Мастона есть только смутные намеки, - Мастон предпочитает кратко обозначать это взрывчатое вещество названием «мели-меланита».

О нем известно только то, что оно образуется из реакции некоей смеси органических веществ и азотной кислоты.

Определенное количество одноатомных оснований



замещается таким же количеством атомов водорода. Получается порох, действие которого, как и пироксилина, зависит от соединения горючих веществ с легковоспламеняющимися, а не от простого их смешения.

Если это вещество, из чего бы оно ни состояло, обладает силой, достаточной, чтобы отправить ядро весом в 180 тысяч тонн в пространство, находящееся вне притяжения Земли, то отдача, которую взрыв передаст пушке, вызовет, очевидно, перемещение оси, то есть смещение полюса на 23°28’, и образует новую ось, перпендикулярно к плоскости эклиптики. Тут и произойдут бедствия, которых справедливо опасаются обитатели Земли.

Впрочем, у человечества остается все же надежда избежать последствий эксперимента, который вызовет такие изменения в географическом и климатическом состоянии земного шара.

Можно ли создать пушку, в миллион раз большую по объему, чем двадцатисемисантиметровое орудие? Как бы ни было значительно развитие металлургической промышленности, даже после сооружения мостов через Тай и Форт, виадука Гараби и Эйфелевой башни, трудно поверить, чтобы инженерам удалось изготовить такое гигантское орудие, не говоря уже об ядре весом в сто восемьдесят тысяч тонн, которое будет выпущено в пространство?

В этом позволительно усомниться. Очевидно, здесь кроется одна из причин, по которым затея Барбикена и Ко может окончиться неудачей. И все же положение внушало сильную тревогу, потому что новая Компания, вероятно, уже приступила к делу.

Как известно, вышеназванные Барбикен и Николь покинули Балтимору и вообще Америку. С тех пор как они уехали, прошло уже больше двух месяцев. Куда они отправились? Скорее всего, в какое-то никому неведомое место на земном шаре, откуда всего удобней произвести выстрел.

Где же оно находится? Этого не знает никто, и, следовательно, нам нельзя пуститься в догонку за дерзкими «злодеями» (sic!)[23], которые собираются перевернуть вверх дном весь мир под предлогом разработки новых угольных залежей ради своей прибыли.

Наверно, эта точка х была указана в записной книжке Дж. Т. Мастона и, без сомнения, именно на последней странице, где суммировалась его работа. Но последняя страница проглочена сообщником Импи Барбикена, и сообщник этот, заключенный в настоящее время в балтиморскую тюрьму, наотрез отказывается говорить.

Таково положение дела. Если Барбикену удастся соорудить свою чудовищную пушку и изготовить снаряд, словом, если его замысел будет выполнен при вышеуказанных обстоятельствах, то он переместит старую ось и через полгода Земле придется испытать на себе все последствия этого «непростительного эксперимента» (sic!).

В самом деле, уже определен момент, когда выстрел будет иметь полную силу и когда толчок, сообщенный Земле, окажет свое максимальное действие.

Он приходится на 22 сентября, двенадцать часов спустя после прохождения Солнца через меридиан х.

Поскольку нам известно:

1) что выстрел будет произведен из пушки, в миллион раз превышающей размером двадцатисемисантиметровое орудие;

2) что пушка будет заряжена снарядом весом в 180 тысяч тонн;

3) что снаряд будет обладать начальной скоростью в 2800 километров в секунду;

4) что выстрел последует 22 сентября, двенадцать часов спустя после прохождения Солнца через местный меридиан, - можно ли, зная все это, определить точку х, где будет произведен выстрел?

«Разумеется, нет!» - отвечают члены Комиссии по расследованию.

В самом деле, высчитать, где находится точка х, «нельзя, так как в работе Дж. Т. Мастона не указано, через какую часть земного шара пройдет новая ось, - другими словами, неизвестно, где окажутся новые полюсы Земли. Нам скажут: на расстоянии 23°28' от старого полюса. Это мы, конечно, знаем. Но по какому меридиану? Установить его совершенно невозможно.

Поэтому невозможно определить, какие местности, ввиду изменения уровня океанов, опустятся и какие поднимутся, какие материки обратятся в моря и какие моря станут материками.

А между тем, судя по вычислениям Дж. Т. Мастона, изменение уровня вод в океанах будет очень значительно. Сразу же после толчка поверхность океанов примет форму эллипсоида, описанного вокруг новой оси, и толщина водяного пласта изменится почти повсеместно.

Действительно, пересечение уровня старого моря с уровнем нового - двух равных площадей вращения, оси которых пересекаются, - составится из двух изогнутых поверхностей, плоскости которых опустятся перпендикуляром к плоскости двух осей полюсов и соответственно двумя биссектрисами к углу двух осей полюсов. (Текст записной книжки математика.)

Отсюда следует, что максимальное изменение уровня может вызвать повышение или понижение на 8415 метров сравнительно с прежним уровнем, и различные точки земного шара, различные территории окажутся выше или ниже нового уровня в пределах указанной величины. Величина эта будет постепенно уменьшаться по направлению к линиям разграничения, которые разделят земной шар на четыре сегмента; на самых разграничительных линиях изменения уровня будут равны нулю.

Нужно заметить, что старый полюс тоже погрузится больше чем на 3000 метров в воду, ибо вследствие того, что Земля сплющена у полюсов, он находится на самом меньшем расстоянии от центра Земли. Таким образом, владения, приобретенные Арктической промышленной компанией, окажутся затопленными и, следовательно, недоступными для разработки. Однако Барбикен и его товарищи не опасаются этой возможности, так как данные последних географических открытий позволяют утверждать, что Северный полюс находится на плоскогорье, высота которого превышает 3000 метров.

Что касается тех пунктов земного шара, где изменение уровня достигнет 8415 метров и, следовательно, тех территорий, которые подвергнутся бедствиям, то нечего и пробовать их определить. Здесь не помогут самые хитрые расчеты. В уравнении есть одно неизвестное, определить которое не может ни одна формула: положение точки х, где будет произведен выстрел и где, следовательно, совершится толчок. Но х является тайной людей, затеявших это злосчастное дело.

Значит, все обитатели земного шара, на какой бы широте они ни проживали, непосредственно заинтересованы в раскрытии этой тайны, потому что всем им непосредственно угрожают махинации Барбикена и Ко.

Пусть обитатели Европы, Африки, Азии, Америки, Австралии и Океании следят за всеми работами по отливке пушек и производству снарядов и пороха, которые могут быть предприняты в их местностях; пусть они также следят за всеми иностранцами, прибытие которых покажется им подозрительным, и тотчас же известят об этом членов Комиссии по расследованию (Балтимора, Мэриленд, США).

Будем надеяться, что такое известие придет до

22 сентября сего года, то есть раньше, чем наступит день, таящий угрозу порядку, установившемуся на нашей планете».


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой Мастон героически хранит молчание


Итак, сначала при помощи пушки отправляли снаряд на Луну, теперь при помощи пушки хотят переместить земную ось! Пушки! Опять пушки! У этих артиллеристов из Пушечного клуба, как видно, нет на уме ничего другого! Они помешались на своих пушках! Они больны «острым пушкизмом»! Для них пушка это все!

Неужели жестокое орудие станет владыкой мира? Неужели канонадное право будет царить в промышленности и во вселенной подобно тому, как каноническое право господствует в теологии?

Да, приходится признать, что пушки все время вертелись на уме у Барбикена и его друзей. Недаром же они посвятили вею свою жизнь баллистике. Сначала они соорудили во Флориде свою «Колумбиаду», чтобы лететь на Луну, теперь, где-то в точке х, они сооружают пушку еще более чудовищную.

Вот они уже объявляют громогласно: «Наводи на Луну! Первое орудие... Огонь!», «Переставляй земную ось! Второе орудие... Огонь!»

И слушая, как они командуют, всему миру не терпится крикнуть: «В сумасшедший дом! Третье орудие... Огонь!»

Их предприятие действительно нужно обозначить словами, которые стоят в заглавии этой книги, - «Вверх дном». Все действительно будет поставлено вверх дном - и последует, как выражался Альсид Пьердэ, всеобщая «встряска».

Как бы то ни было, но заметка, опубликованная комиссией, произвела впечатление, которое и описать нельзя. Надо признаться, в выводах комиссии не было ничего утешительного. Судя по вычислениям Дж. Т. Мастона, задача, во всем, что касалось механики, была им полностью разрешена. Операция, затеянная Барбикеном и, капитаном Николем (это было ясно всему свету), внесет самые неприятные изменения в суточное вращение Земли. Старую ось заменит новая... и уж известно, какие последствия будет иметь эта замена.

Предприятие Барбикена и Ко было строго обсуждено, осуждено и предано всеобщему проклятию. И в Старом и в Новом Свете главари Арктической промышленной компании всех восстановили против себя. Если у них и оставались приверженцы, то только среди разных американских сумасбродов, да и тех было не много.

Для своей личной безопасности председатель Барбикен и капитан Николь поступили действительно разумно, покинув Балтимору и Америку. Были основания думать, что иначе с ними могла бы приключиться беда. Нельзя безнаказанно пугать полтора миллиарда обитателей Земли, переворачивать вверх дном весь их распорядок, учиняя перемены в условиях жизни на Земле, и угрожать страшной катастрофой самому их существованию!

Но каким образом могли бесследно исчезнуть двое членов Пушечного клуба? А материалы, а люди, без которых не состоялись бы работы, - как можно было не заметить их отправки? Для того чтобы перевезти такие грузы металла, угля и мели-мелонита по суше, потребовались бы сотни вагонов, чтобы отправить их по морю - сотни кораблей. Совершенно непостижимо, как можно было увезти все это втайне. Однако это было сделано. Больше того: по наведенным справкам оказалось, что ни один металлургический завод и ни одна фабрика химических изделий ни в Старом, ни в Новом Свете не получали никаких заказов. Это и в самом деле было необъяснимо. Объяснений надо было ждать от будущего... если только доведется дожить до будущего!

Все же, хотя Барбикен и капитан Николь, таинственно исчезнув, избегли непосредственной опасности, их сотоварищ Дж. Т. Мастон, во-время засаженный в тюрьму, мог опасаться общественного возмездия. Ну, он не слишком-то волновался! Удивительный упрямец был этот математик! Он был тверд, как железо, как крючок, заменявший ему правую руку. Ничто не могло заставить его уступить.

В темной камере балтиморской тюрьмы секретарь Пушечного клуба предавался неотвязным думам о своих далеких друзьях, за которыми он не мог последовать. Он живо представлял себе, как Барбикен и капитан Николь готовят свой великий опыт в неведомом пункте земного шара, где никто не мог им помешать. Он видел, как они сооружают огромное орудие, как составляют мели-мелонит, как отливают ядро, которое Солнце скоро причислит к своим спутникам. Новая звезда будет называться прелестным именем «Скорбетта». Это будет данью уважения и признательности щедрой миллионерше из особняка в Нью-Парке. И Дж. Т. Мастон уже считал дни (слишком долгие, по его мнению), оставшиеся до назначенного срока.

Было уже начало апреля. Через два с половиной месяца дневное светило, постояв над тропиком Рака, направится вспять к тропику Козерога. А еще через три месяца, в день осеннего равноденствия, оно пересечет экваториальную линию. И тут придет конец временам года, которые столько миллионов лет так правильно и так «глупо» ежегодно сменяли друг друга. В последний раз в 189.. году земной шар претерпевал неравенство дней и ночей. Впредь между восходом и заходом солнца в любой точке земного шара будет проходить всегда одно и то же количество часов.

Поистине великое, сверхъестественное, непостижимое предприятие! Дж. Т. Мастон, забывая об арктических владениях и разработке угольных залежей полюса, видел перед собой только космографические следствия выстрела. Главную цель новой Компании отодвигали в тень преобразования, которые изменят лицо мира.

И подумать только! Мир вовсе не хотел менять свое лицо. Он был все так же молод и ничуть не постарел со дня творения!

А упорный Дж. Т. Мастон, одинокий и беззащитный в своей камере, держался попрежнему стойко, несмотря на всяческое давление. Члены Комиссии по расследованию ежедневно посещали его, но не могли ничего с ним поделать. Наконец председателю комиссии Джону Престису пришло в голову использовать влияние, которое могло оказаться посильней, - влияние миссис Эвенджелины Скорбит. Все знали, на какое самопожертвование способна была почтенная вдова, когда дело касалось Дж. Т. Мастона, как безгранично была она ему предана и какое горячее участие она принимала в его судьбе.

Поэтому, посоветовавшись между собой, члены комиссии предоставили миссис Эвенджелине Скорбит право посещать заключенного, когда ей вздумается. Разве выстрел чудовищной пушки был для нее менее опасен, чем для остальных обитателей Земли? Разве ее богатый дом в Нью-Парке не так пострадает от грозной катастрофы, как бедная хижина лесного охотника или шалаш индейца в прериях? Разве дело не шло о ее жизни, так же как и о жизни бедного якута или неведомого обитателя какого-нибудь островка на Тихом океане?

Вот это и объяснил ей председатель комиссии, вот потому он и просил миссис Скорбит употребить свое влияние на Дж. Т. Мастона.

Если, наконец, он заговорит, если он согласится сказать, где находится председатель Барбикен и капитан Николь, если он укажет, где они (а вместе с ними и многочисленный штат рабочих, которых они, вероятно, увезли с собой) ведут свои подготовительные работы, - то еще не поздно отправиться на поиски, выследить обоих и положить конец страхам и тревогам человечества.

Итак, миссис Эвенджелина Скорбит получила доступ в тюрьму. Больше всего на свете она желала вновь видеть Дж. Т. Мастона, которого руки полицейских так грубо оторвали от мирной жизни в его коттедже.

Но, должно быть, плохо знали решительную Эвенджелину те, кто предполагал, что она окажется рабой своих человеческих слабостей! И если бы 9 апреля, когда миссис Скорбит впервые вошла в тюремную камеру, чье-нибудь нескромное ухо приникло к замочной скважине, вот что - не без некоторого изумления - услыхал бы подслушивающий:

- Наконец-то, дорогой Мастон, я снова вижу вас!

- Это вы, миссис Скорбит!

- Да, мой друг. Целых четыре недели, четыре долгих недели длилась разлука...

- То есть как раз двадцать восемь дней пять часов и сорок пять минут, - сказал Дж. Т. Мастон, взглянув на свои часы.

- Наконец-то мы опять вместе!

- Но как вас допустили ко мне, дорогая миссис Скорбит?

- С условием, что я буду воздействовать всей своей безграничной любовью на того, кто мне ее внушает...

- Что? Эвенджелина! - воскликнул Дж. Т. Мастон. - Вы решаетесь давать мне такие советы?! Вы могли подумать, что я предам наших друзей!..

- Дорогой Мастон! Неужели вы так дурно думаете обо мне? Я стану уговаривать вас жертвовать честью ради безопасности? Я стану толкать вас на поступок, который мог бы покрыть позором жизнь, всецело посвященную глубоким размышлениям о высших проблемах механики?!

- Ну вот и хорошо, миссис Скорбит! Я рад видеть в вас прежнюю великодушную акционершу нашей Компании! Нет, я никогда не сомневался в вашем мужестве.

- Благодарю вас, дорогой Мастон!

- Ну, а мне самому... разгласить тайну нашего дела, указать, в какой точке земного шара состоится наш чудесный выстрел, выдать тайну, которую, к счастью, мне удалось скрыть, так сказать, в глубине самого себя, позволить этим варварам пуститься по следам наших друзей и прервать их работу, сулящую нам и славу и деньги?!. Нет, лучше мне умереть!

- О, благороднейший Мастон! - воскликнула миссис Эвенджелина Скорбит.

Эти два существа, тесно связанные своей преданностью одному и тому же делу, оба увлеченные им до безумия, не могли не понять друг друга.

- Нет, никогда, никогда не узнать им, какая страна предназначена моими вычислениями для совершения в ней великого замысла! -добавил Дж. Т. Мастон. -Пусть меня убивают, если угодно, но им не вырвать у меня этой тайны!

- Пусть и меня, убьют вместе с вами! - воскликнула миссис Эвенджелина Скорбит. - Я тоже не вымолвлю ни слова...

- К счастью, дорогая Эвенджелина, они не знают, что вам эта тайна известна!

- Неужели вы думаете, дорогой Мастон, что я способна выдать ее, потому что я слабая женщина? Предать наших друзей и вас? Нет, мой друг, и еще раз нет! Пусть эти пошлые люди поднимут против вас всех и вся, пусть весь мир придет сюда, в эту камеру, чтобы вырвать у вас тайну... что ж! Я буду с вами, и нашим утешением будет сознание, что мы умираем вместе!

И если этим можно утешиться, то Мастону не стоило и мечтать об утешении более приятном, чем умереть в объятиях миссис Эвенджелины Скорбит!

Так заканчивалась их беседа всякий раз, когда эта превосходная женщина навещала узника.

А когда члены Комиссии по расследованию спрашивали ее о результате свидания, она отвечала:

- Пока ничего... Может быть, со временем мне удастся добиться...

О женское коварство!

«Со временем!» - говорила она. Но время шагало большими шагами. Недели мчались, как дни, дни - как часы, а часы - как минуты.

Наступил май. Миссис Эвенджелина Скорбит ничего не добилась от Дж. Т. Мастона, а если уж такой сильной женщине пришлось потерпеть неудачу, то никто другой уже не смел рассчитывать на успех у него. Но неужели оставалось лишь покорно ждать ужасного несчастья? Неужели так и не представится случая предотвратить его?

Нет и нет! В подобных обстоятельствах бездействие недопустимо. И представители европейских государств стали еще деятельней, чем когда-либо. Между ними и членами комиссии, которых теперь винили во всем, шла настоящая война. Вялый Якоб Янсен, несмотря на мирный нрав, присущий голландцам, ежедневно осыпал членов комиссии бранью и упреками. Полковник Борис Карков вызвал на дуэль секретаря комиссии. Дуэль, правда, кончилась тем, что он только ранил своего противника. Майор Донеллан не брался ни за огнестрельное, ни за холодное оружие, - это против английских обычаев, - но зато в присутствии секретаря Дина Тудринка он, по всем правилам бокса, обменялся десятком кулачных ударов с Уильямом С. Форстером, флегматичным владельцем рыбных складов, подставным агентом Арктической промышленной компании, который в сущности не имел ровно никакого отношения к делу.

Действительно, весь мир считал американцев из Соединенных Штатов ответственными за поступки самого прославленного их соотечественника - Импи Барбикена. Уже толковали о том, чтобы отозвать посланников и послов, аккредитованных при неосмотрительном вашингтонском правительстве, и объявить ему войну.

Несчастные Соединенные Штаты! Они ничего так не хотели, как изловить Барбикена и Ко! Напрасно они заявляли, что Европа, Азия, Африка и Океания могут с полным правом сами засадить его, где бы он ни нашелся, - их никто не желал и слушать. А место, где председатель Пушечного клуба и его коллега занимались подготовкой своей проклятой операции, так и оставалось неизвестным.

Европейские державы твердили одно:

- В ваших руках Дж. Т. Мастон - их соучастник! Ведь Дж. Т. Мастон знает все о Барбикене. Заставьте же Дж. Т. Мастона говорить.

Заставить говорить Дж. Т. Мастона! Легче было вырвать слово из уст бога молчания Гарпократа или из уст директора Нью-Йоркского института глухонемых!

Всеобщая тревога все усиливалась, а с нею нарастало и раздражение; наконец некоторые практичные люди вспомнили, что здесь могли бы пригодиться средневековые пытки, например, «испанский сапог» палача, клещи и расплавленный свинец, которые развязывали язык самому упрямому молчальнику, а также кипящее масло, испытание водой, дыба и т. д.

Почему бы не воспользоваться этими средствами? Ведь в былые времена суд, не задумываясь, применял их в делах значительно менее важных, очень мало затрагивавших интересы народов.

Но надо все-таки признаться, что эти средства, которые оправдывались нравами прежнего времени, не годится употреблять в век доброты и терпимости, в век столь гуманный, как наш XIX век, ознаменованный изобретением магазинных ружей, семимиллиметровых пуль с невероятной дальностью полета, в век, который в международных отношениях допускает применение бомб, начиненных мелинитом, робуритом, беллитом, панкластитом, меганитом и другими взрывчатыми веществами с окончанием на «ит», которые, впрочем, и в сравнении не идут с мели-мелонитом.

Поэтому Дж. Т. Мастону нечего было бояться пыток ни первой, ни второй степени. И оставалась лишь надежда на то, что он, наконец, сам уяснит свою ответственность и решит заговорить, а если нет - то, может быть, хоть случай скажет за негр свое слово.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в конце которой Мастон дает поистине эпический ответ


Между тем время двигалось вперед, и, весьма вероятно, продвигались вперед, неведомо где, также и удивительные работы Барбикена и капитана Николя.

Как же все-таки могла совершаться втайне постройка целого завода и сооружение доменных печей, необходимых для отливки орудия в миллион раз большего, чем двадцатисемисантиметровая морская пушка, а также снаряда весом в 180 тысяч тонн? Ведь при этом еще понадобилось бы нанять тысячи рабочих, понадобилось бы их отправить, устроить на месте. В какой части Старого или Нового Света Барбикен и Ко могли обосноваться так скрытно, что этого не заметил никто из живущих по соседству? Может быть, они поселились на каком-нибудь острове, затерянном в Тихом океане? Но в наши дни не осталось необитаемых островов, - они все захвачены англичанами. Разве что новая Компания открыла его нарочно для этого дела! Предположить, что завод построен где-нибудь в Арктике или Антарктике, просто нелепо. Ведь именно потому, что к таким широтам нельзя пробраться, Арктическая промышленная компания и задумала их переместить.

Впрочем, искать Барбикена и Николя по всем материкам и островам - даже относительно доступным - значило бы попусту терять время. Ведь в записной книжке, захваченной у секретаря Пушечного клуба, упоминалось, что выстрел надо произвести у самого экватора. А в тех местах имеются обитатели, хотя и не очень цивилизованные. Если Барбикен и Николь устроились около линии экватора, то во всяком случае не в Америке, - то есть не она пространстве, занимаемом Перу и Бразилией, - и не на Зондских островах, не на Суматре, Борнео, Целебесе, ее на Новой Гвинее. Если бы там велись подобные работы, население знало бы о них. Весьма вероятно, что такие работы нельзя провести тайно и в Центральной Африке - в области великих озер, пересекаемой экватором. Правда, остаются еще Мальдивские острова в Индийском океане, острова Адмиралтейства, Гилберта, Рождества и Галапагос в Тихом океане, остров Сан-Педро - в Атлантическом. Но розыски, предпринятые во всех этих местах, не привели ни к чему. Приходилось довольствоваться смутными предположениями, которыми нельзя было успокоить всеобщую тревогу.

А что думал обо всем этом Альсид Пьердэ? Со свойственной ему «въедливостью» он не переставал размышлять о различных сторонах проблемы. Чтобы капитан Николь изобрел сильнейшее взрывчатое вещество, чтобы он действительно открыл свой мели-мелонит, взрывная мощь которого в три-четыре тысячи раз превышает мощь самых страшных взрывчатых веществ, применяемых на войне, и который в пять тысяч шестьсот раз сильнее доброго старого ружейного пороха наших предков, - это само по себе было бы весьма удивительно и даже скоропалительно, рассуждал он, по все же не невозможно. Кто знает, какой прогресс в этом деле сулит нам будущее? Быть может, скоро найдут средства уничтожать целые армии на любом расстоянии. Во всяком случае, перемещение земной оси посредством отдачи орудия не поставило бы в тупик французского инженера. Он обращался in petto[24] к зачинщику всего дела со следующей речью:

«Разумеется, председатель Барбикен, Земля отзывается на все толчки, которые каждодневно происходят на ее поверхности. Конечно, когда сотни тысяч людей развлекаются тем, что выпускают в воздух тысячи снарядов, весом в столько-то килограммов, или миллионы пуль, весом в столько-то граммов, когда я просто хожу, прыгаю, вытягиваю руку, даже когда маленький кровяной шарик прогуливается по моим артериям, - все это сказывается -на массе нашей планеты. Стало быть, и твоя большая пушка, Барбикен, в состоянии нанести нужный удар. Однако - клянусь интегралом! - хватит ли силы этого удара, чтобы повернуть Землю? А надо признать, что скотина Мастон в своих вычислениях это определенно доказывает».

Впрочем, Альсид Пьердэ не мог не восхищаться искусными вычислениями секретаря Пушечного клуба: члены следственной комиссии не скрывали их от тех ученых, которым они были по силам. И Альсид Пьердэ, читавший алгебраические вычисления, как другие читают газету, перечитывал их с истинным удовольствием.

Но если эта «встряска» случится, сколько катастроф произойдет на поверхности земного шара! Страшные потрясения, города в развалинах, обвалившиеся горы, миллионы погибших, воды, покинувшие свое ложе и несущие с собой ужасные бедствия!

Это будет как бы землетрясение неслыханной силы.

- Если бы еще, - ворчал Альсид Пьердэ, - если бы еще проклятый порох капитана Николя оказался недостаточно сильным, можно было бы надеяться, что снаряд, облетев земной шар, снова упадет на Землю - перед пушкой или позади нее. В таком случае все довольно скоро встанет на свое место, хотя, впрочем, и тут не обойдется без порядочных бедствий. Но попробуй положись на это! Благодаря их мели-мелониту снаряд опишет полуветвь гиперболы и не подумает возвращаться к Земле ни с извинениями по поводу учиненного беспорядка, ни с предложением расставить все по местам!

И Альсид Пьердэ размахивал руками, как семафор, рискуя перебить все вокруг себя на расстоянии двух метров.

- Если бы, - говорил он, - узнать место выстрела, я скоро определил бы, на каких широтах все останется попрежнему и где смещения достигнут максимума. Удалось бы хоть предупредить людей, чтобы они выехали во-время, пока дома и целые города не начнут валиться им на головы. Но как это узнать?

И, запустив пальцы в остатки волос, украшавших его череп, он восклицал:

- Ох, я думаю, что последствия толчка будут сложней, чем можно себе представить! Почему бы вулканам не воспользоваться случаем и не предаться неистовым извержениям, изрыгая из себя все, что накопилось у них во чреве, как это случается с пассажирами на корабле во время морской качки? Почему бы вздыбившимся водам не ринуться в их кратеры? Черт побери! Тут последуют такие взрывы, от которых разлетится вся земная машина! А проклятый Мастон упрямо молчит! Он, видите ли, играет с нашим шариком, пробует разные хитрые удары на биллиарде Вселенной!

Так рассуждал Альсид Пьердэ. Вскоре эти предположения подхватили и стали обсуждать газеты обоих полушарий. Что по сравнению с бедствиями, которыми грозит операция Барбикена и Ко, все смерчи, потопы и наводнения, иногда опустошающие тот или иной кусок Земли! Это катастрофы местного значения! От них погибает всего несколько тысяч человек, и это ничуть не тревожит покоя неисчислимого количества оставшихся в живых! Теперь, с приближением рокового срока, тревога охватывала даже самых храбрых. Разные проповедники по всем углам предсказывали конец мира. Можно было подумать, будто снова наступал ужасный тысячный год нашей эры, когда люди воображали себе, что будут заживо ввергнуты в царство мертвых.

Вспомните только, что происходило тогда. Основываясь на пророчестве Апокалипсиса, люди верили, что приближается день Страшного суда. Все ожидали знамений гнева, предсказанных в писании. Вот-вот должен был появиться сын погибели - Антихрист.

«В последние годы X века, - пишет А. Мартэн, - все остановилось: развлечения, деловая жизнь, - все, даже земледельческие работы. «Зачем, - говорили, - думать о будущем, которого не будет? Подумаем о вечности, которая наступит завтра!» Все ограничивались исполнением дел первой необходимости. Люди завещали свои земли, свои замки монастырям, желая приобрести покровителей в небесном царстве, куда всем скоро придется отправиться. Многочисленные дарственные грамоты церквам начинались словами: «Близится конец мира, и гибель его неминуема...» Когда наступил роковой срок, население бросилось толпами в базилики, часовни, в здания, посвященные богу; охваченные ужасом, люди прислушивались, не звучат ли с неба семь труб семи ангелов последнего суда».

Как известно, первый день тысячного года начался, а законы природы ничем не были нарушены. Но на этот раз дело шло не о перевороте, предсказанном темными библейскими писаниями. Теперь дело шло о попытке нарушить равновесие Земли, - попытке, основанной на вычислениях точных и неоспоримых, попытке, которую развитие баллистики и механики делало вполне исполнимой. На этот раз море не только не выдаст своих мертвых, но миллионами поглотит живых и скроет их в глубине своих новых бездн.

И хотя в умах человеческих под влиянием новейших идей произошли большие перемены, тревога доводила людей до потери рассудка, и они, как в тысячном году, бросались составлять завещания. Никогда еще не готовились в такой спешке к переходу в лучший мир. Никогда в исповедальни не тянулись такие длинные вереницы грешников! Никогда не давалось столько отпущений грехов in extremis[25]. Хотели даже просить папу дать своей грамотой общее отпущение грехов всем добрым людям на земле, - и не только добрым, но и очень перепуганным.

При таких обстоятельствах положение Дж. Т. Мастона с каждым днем становилось все затруднительней. Миссис Эвенджелина Скорбит трепетала, как бы он не пал жертвой народного гнева. Возможно, теперь у нее самой мелькала мысль посоветовать ему произнести слова, которые он с беспримерным упрямством отказывался вымолвить. Но миссис Эвенджелина Скорбит не осмеливалась просить об этом, и хорошо делала. Она все равно получила бы решительный отказ.

Понятно, что в Балтиморе, охваченной страхом, становилась все трудней сдерживать население, возбуждаемое многими американскими газетами и телеграммами «со всех четырех концов света», выражаясь апокалиптическим языком святого Иоанна Евангелиста, жившего при Домициане. Наверное, если бы Дж. Т. Мастон жил в царствование этого гонителя христиан, его дело было бы решено очень скоро. Его просто отдали бы на растерзание диким зверям. А он сказал бы только: «Я и так живу среди них!»

А непоколебимый Дж. Т. Мастон попрежнему не соглашался указать место х; ведь стоило ему только раскрыть рот, и председатель Барбикен с капитаном Николем были бы лишены возможности продолжать свою работу.

Все-таки было что-то величественное в таком поединке одного человека с целым миром. Это еще более поднимало Дж. Т. Мастона в мнении миссис Эвенджелины Скорбит и его коллег по Пушечному клубу. Надо сказать, бравые вояки, упрямые, как и надлежит отставным артиллеристам, стояли грудью за проект Барбикена и Ко. Секретарь Пушечного клуба достиг такой известности, что ему, словно знаменитому преступнику, многие коллекционеры уже писали письма, в надежде получить в ответ несколько строк, начертанных рукой, которая собиралась перевернуть мир.

Но хотя положение Мастона и было величественно, оно становилось все опасней и опасней. Вокруг балтиморской тюрьмы днем и ночью толпился возбужденный народ. Раздавались яростные крики. Взбешенные люди хотели hie et nunc[26] линчевать Дж. Т. Мастона. Полиция опасалась, что наступит час, когда она не будет в силах защитить его.

Желая удовлетворить и американцев и жителей других стран, вашингтонское правительство решило, наконец, предать Дж. Т. Мастона уголовному суду.

Охваченные безумным страхом, присяжные заседатели «управились бы с ним в два счета», как говорил Альсид Пьердэ, начиная чувствовать даже некоторое уважение к твердому характеру математика.

И вот утром 5 сентября председатель Комиссии по расследованию появился в камере узника.

По настоятельной просьбе миссис Эвенджелины Скорбит ей тоже было разрешено посетить заключенного. А вдруг в последнюю минуту влияние этой милой женщины возьмет верх? Не следовало ничем пренебрегать. Здесь все способы были хороши, лишь бы, наконец, разгадать загадку.

- А если ничего не выйдет, тогда увидим! - говорили члены комиссии.

- Что же это вы увидите? - возражали прозорливые люди. - Какой прок вешать Дж. Т. Мастона, если ужасная катастрофа все равно разразится!

Итак, около 11 часов перед Дж. Т. Мастоном появились миссис Эвенджелина Скорбит и Джон X. Престис, председатель Комиссии по расследованию.

Сразу же приступили к делу. Разговор состоял из вопросов и ответов - вопросов весьма резких, ответов совершенно спокойных.

И кто бы поверил, что спокойным окажется Дж. Т. Мастон!

- В последний раз спрашиваю вас: будете ли вы говорить? - спросил Джон X. Престис.

- О чем? - иронически осведомился секретарь Пушечного клуба.

- О том, куда уехал ваш друг Барбикен.

- Я уже говорил об этом сто раз.

- Повторите в сто первый!

- Он там, где будет произведен выстрел.

- А где будет произведен выстрел?

- Там, где сейчас мой друг Барбикен.

- Берегитесь, Дж. Т. Мастон.

- Чего же?

- Последствий запирательства, которое может...

- Помешать вам узнать то, чего вам и знать не следует.

- Но мы имеем право знать!

- Я этого не считаю.

- Мы привлечем вас к уголовной ответственности!

- И привлекайте!

- Суд осудит вас!

- Это дело судей.

- Приговор будет тотчас приведен в исполнение.

- Ну и пусть!

- Дорогой Мастон!.. - осмелилась произнести миссис Эвенджелина Скорбит, чье сердце сжалось при этих страшных словах.

- О... миссис! - сказал Дж. Т. Мастон.

Она склонила голову и замолкла.

- Угодно вам узнать, каков будет приговор? - спросил председатель Джон X. Престис.

- Если уж вам так хочется... - сказал Дж. Т. Мастон.

- Вы будете присуждены к высшей каре... Чего вы и заслуживаете!

- Вот как!

- И будете повешены, сударь. Это так же верно, как то, что два да два четыре!

- Ну тогда, сударь, у меня есть еще надежда, - хладнокровно ответил Дж. Т. Мастон. - Будь вы хоть немного сведущи в математике, вы не сказали бы «так же верно, как то, что два да два четыре». Не все математики безумны настолько, чтобы утверждать, будто сумма двух чисел равна сумме их частей, то есть, что два и два дадут ровно четыре!

- Сударь! - воскликнул председатель, совершенно сбитый с толку.

- Если бы вы сказали, - возразил Дж. Т. Мастон, - «так же верно, как то, что один и один будет два», - тогда другое дело! Это совершенно очевидно, потому что это вовсе не теорема, а просто определение!

Получив этот урок арифметики, председатель комиссии повернулся и ушел, а миссис Эвенджелина Скорбит послала самый пламенный взгляд властителю своих дум!


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, очень короткая, но в которой X получает, наконец, географическое значение


К счастью для Дж. Т. Мастона, федеральное правительство вдруг получило следующую телеграмму от американского консула в Занзибаре:


«Государственному секретарю Джону С. Райту,

Вашингтон, США.

Занзибар, 13 сентября, 5 часов утра по местному времени.

В Вамасаи, к югу от горной цепи Килиманджаро, производятся большие работы. Председатель Барбикен и капитан Николь с многочисленными рабочими-неграми уже восемь месяцев как обосновались во владениях султана Бали-Бали, о чем имею честь довести до сведения правительства.

Ричард У. Траст, консул».


Вот как обнаружилась тайна Дж. Т. Мастона. И вот почему, хотя секретарь Пушенного клуба и содержался в заключении, он не был повешен.

Но - как знать? - может быть, впоследствии ему самому пришлось пожалеть о том, что он не умер во всем блеске своей славы!


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, которая содержит кое-что чрезвычайно важное для обитателей земного шара


Итак, вашингтонскому правительству стало теперь известно, где действовали Барбикен и Ко. Не приходилось сомневаться в точности указаний, - занзибарский консул известен был как человек положительный, и его слова следовало принять на веру. К тому же сообщение подтверждалось и другими телеграммами. Именно там, в Африке, в Вамасаи, среди гор Килиманджаро, в сотне миль к западу от берега, немного южнее линии экватора, инженеры Арктической промышленной компании заканчивали свои гигантские работы.

Как они могли тайно пробраться в эти места, к подножью знаменитой горы, о которой впервые сообщили в 1849 году доктор Ребвиани и доктор Крапф и первое восхождение на которую было совершено путешественниками Отто Элерсом и Абботом? Как удалось устроить там мастерские, соорудить литейный завод, собрать необходимое количество рабочих? Каким способом завязаны были отношения со свирепыми племенами этой страны, с их коварными и жестокими повелителями? Этого никто не знал. Да и едва ли это могло открыться когда-нибудь, потому что до 22 сентября оставались считанные дни.

По этой же причине, узнав от миссис Эвенджелины Скорбит, что телеграмма из Занзибара раскрыла тайну Килиманджаро, Дж. Т. Мастон фыркнул, гордо взмахнул своим железным крючком и объявил:

- Не беда! По телефону и телеграфу пока еще нельзя передвигаться, а через шесть дней - трах-тара-рах, и дело в шляпе!

Всякий, услышав, как звучно выпалил это Мастон (так выпалила когда-то «Колумбиада»), только подивился бы, сколько еще жизненной силы сохранилось в старых артиллеристах!

Повидимому, Дж. Т. Мастон был прав. Посылать в Вамасаи полицейских с приказом арестовать Барбикена было уже поздно. Даже если допустить, что такой отряд, отправившись из Алжира или из Египта, из Адена, из Массуана, с Мадагаскара или Занзибара, быстро перебрался бы на африканский берег, - надо еще принять во внимание трудности передвижения по этой стране, всякие задержки из-за различных препятствий, обычных при переходе по гористой местности, и, наконец, сопротивление американцев и их рабочих, которое, наверно, поддержит в своих корыстных целях совершенно самовластный и совершенно черный султан.

Поэтому нечего было и надеяться, что удастся арестовать Барбикена и предотвратить выстрел.

Но если это оказывалось невозможным, зато легко было определить роковые последствия выстрела, потому что теперь стало известно точно, откуда он будет произведен. Теперь это дело вычислений, - вычислений, очевидно, довольно сложных, но с ними все-таки вполне могли справиться алгебраисты и вообще математики.

Телеграмма занзибарского консула прибыла в адрес государственного секретаря в Вашингтоне, и федеральное правительство держало ее сперва в секрете. При ее опубликовании оно предпочитало указать, как смещение оси повлияет на изменение уровня морей, чтобы каждый мог сразу определить, какая судьба его ожидает и что случится с той или другой частью земного сфероида.

Можно себе представить, как жадно все стремились узнать, что им делать в этом случае!

Четырнадцатого сентября телеграмма была препровождена на Вашингтонскую обсерваторию, с просьбой выяснить последствия, учитывая законы баллистики и все географические данные. Через день они были точно установлены. По подводному кабелю заключение было немедленно доведено до сведения держав Нового и Старого Света. Затем тысячи газет перепечатали его под самыми громкими заголовками, и во всех больших городах мира газетчики стали выкрикивать их.

- Что же будет?

Этот вопрос задавали на всех языках жители всего земного шара.

И вот каков был ответ обсерватории.


«СРОЧНОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ


Замысел председателя Пушечного клуба Барбикена и капитана Николя состоит в том, чтобы 22 сентября в полночь по местному времени произвести смещение земной оси, использовав для этого отдачу орудия. Выстрел будет сделан из пушки, в миллион раз превышающей французскую двадцатисемисантиметровую пушку; предположено зарядить ее ядром весом в 180 тысяч килограммов и применить взрывчатое вещество, которое сообщит снаряду начальную скорость в 2800 километров в секунду.

Если выстрел будет произведен несколько южнее линии экватора, примерно на тридцать четвертом градусе восточной долготы (считая от Парижского меридиана), у подножья горной цепи Килиманджаро, и если он будет направлен к югу, то вот что случится на поверхности земного шара.

В результате толчка в сочетании с суточным вращением Земли мгновенно возникнет новая ось, которая, согласно расчетам Дж. Т. Мастона, займет перпендикулярное положение относительно плоскости эклиптики.

Но через какие точки земной поверхности пройдет новая ось? Раз место выстрела определено, высчитать это нетрудно. Вычисления уже сделаны. На севере конечная точка новой оси придется между Гренландией и Землею Гриннелла, в том месте Баффинова залива, где его теперь пересекает Северный полярный круг. На юге конечная точка придется на черте Южного полярного круга, несколькими градусами восточнее Земли Адели.

При таких обстоятельствах новый нулевой меридиан, проведенный от нового Северного полюса, пройдет через Дублин в Ирландии, через Париж во Франции, через Палермо в Сицилии, по заливу Большого Сирта у берегов Триполитании, затем через Обеид в Дарфуре, через горную цепь Килиманджаро, через Мадагаскар, остров Кергелен в южной части Тихого океана, через новый Антарктический полюс, через антиподы Парижа, острова Кука и Общества в Океании, острова Квадра и Ванкувер у берега Британской Колумбии, по территории Новой Англии в Северной Америке- и далее к полуострову Мелвилл в северной полярной области.

Вследствие образования новой оси вращения возникнет новый экватор, над которым Солнце будет совершать свое суточное движение, никогда не отклоняясь от него. Линия нового экватора пересечет горы Килиманджаро в области Вамасаи, Индийский океан, Гоа и Чикакол несколько южнее Калькутты в Индии, Мангалу в королевстве Сиам и Кешо в Тонкине, пройдет через Гонконг, остров Раза, Маршальские, Гаспар-Рико и Уокер в Тихом океане, пересечет Кордильеры в Аргентине, Рио-де-Жанейро в Бразилии, острова Троицы и Святой Елены в Атлантическом океане, Сан-Паоло-де-Лоанда в Конго и вернется в область Вамасаи с другой стороны Килиманджаро.

Зная положение нового экватора, нетрудно разобраться в вопросе об изменении уровня морей, - вопросе столь важном для безопасности жителей Земли.

Прежде всего следует заметить, что главари Арктической промышленной компании стараются по возможности смягчить последствия выстрела. В самом деле, если стрелять в сторону севера, последствия выстрела будут особенно страшны для наиболее цивилизованных стран земного шара. Если же стрелять в сторону юга, эти последствия скажутся сильнее в странах малонаселенных и более диких. Затоплению во всяком случае подвергнутся именно такие страны.

Вот как вследствие сплющенной формы сфероида у старых полюсов распределятся воды смещенных со своих мест морей.

Представим себе, что земной шар опоясан двумя большими кругами, которые пересекаются под прямым углом у гор Килиманджаро, а с противоположной стороны земного шара - в южных морях. Получится четыре сегмента: два в Северном полушарии и два в Южном, разделенных линиями, на которых уровень воды останется прежним.

1) В Северном полушарии:

Первый сегмент к западу от Килиманджаро будет включать Африку от Конго до Египта, Европу от Турции до Гренландии, Америку от Британской Колумбии до Перу и Бразилию на широте Сан-Сальвадора, затем всю северную часть Атлантического океана и больше половины южной его части.

Второй сегмент, к востоку от Килиманджаро, вместит большую часть Европы от Черного моря до Швеции, Европейскую Россию, Азиатскую Россию, Аравию, почти всю Индию, Персию, Белуджистан, Афганистан, Туркестан, Китайскую Срединную империю, Монголию, Японию, Корею, Черное море, Каспийское море, северную часть Тихого океана и территорию Аляски в Северной Америке, а также полярные области, столь неосмотрительно уступленные американской Арктической промышленной компании.

2) в Южном полушарии:

Третий сегмент к востоку от Килиманджаро будет включать Мадагаскар, острова Марион, Кергелен, Морис, острова Соединения и все острова Индийского и Антарктического океана вплоть до нового полюса, полуостров Малакку, Яву, Суматру, Борнео, Зондские острова, Филиппины, Австралию, Новую Зеландию, Новую Гвинею, Новую Каледонию, всю южную часть Тихого океана и многочисленные архипелаги приблизительно до теперешнего сто шестидесятого меридиана.

Четвертый сегмент, к западу от Килиманджаро, охватит Южную Африку от Конго и Мозамбикского пролива до мыса Доброй Надежды, южную часть Атлантического океана до восьмидесятой параллели, всю Южную Америку от Пернамбуку и Лимы, Боливию, Бразилию, Уругвай, Аргентину, Патагонию, Огненную Землю, острова Малуинские, Сандвичевы, Шетландские и южную часть Тихого океана на восток от сто шестидесятого градуса долготы.

Теперь укажем, что произойдет из-за смещения океанов на поверхности каждого из этих четырех сегментов.

В каждом из них имеется некий центральный пункт, где последствия толчка скажутся максимальным образом как при подъеме уровня воды, так и при падении его.

Вычисления Дж. Т. Мастона с совершенной точностью устанавливают, что этот максимум достигнет 8415 метров в каждой такой точке. Начиная от них, смещение уровня будет все уменьшаться по направлению к нейтральным линиям, образующим границы сегмента. Предприятие Барбикена и Ко грозит более всего безопасности именно этих мест.

Рассмотрим подробно, что произойдет из-за опускания и поднятия океана.

На двух сегментах, расположенных один против другого в Северном и Южном полушариях, моря отойдут, затопив два другие сегмента, подобным же образом расположенные -против них.

В первом сегменте: Атлантический океан опорожнится почти весь, и так как максимальная точка понижения морского уровня будет находиться почти на широте Бермудских островов, то, если глубина моря в этом месте окажется меньше 8415 метров, здесь обнажится дно. Поэтому между Америкой и Европой выйдут на поверхность обширные территории, которые, соответственно их географическому расположению, Соединенные Штаты, Англия, Франция, Испания и Португалия могут присоединить к своим владениям, если сочтут нужным. Но следует заметить, что вместе с понижением водного- уровня понизится и слой воздуха. Города, расположенные в прибрежной полосе Европы и Америки даже на расстоянии двадцати - тридцати градусов от максимальных точек, окажутся на высоте, где воздух будет разрежен в такой же мере, как разрежен он сейчас на высоте одной мили. Этой участи подвергнутся (мы назовем только самые крупные города): Нью-Йорк, Филадельфия, Чарлстон, Панама, Лиссабон, Мадрид, Париж, Лондон, Эдинбург, Дублин и другие. Лишь Каир, Константинополь, Данциг и Стокгольм, с одной стороны, и города западного побережья Америки, с другой, сохранят свое прежнее положение относительно уровня моря. А «на Бермудских островах человеку будет так же недоставать .воздуха, как недостает его воздухоплавателю, поднявшемуся на высоту 8000 метров, как недостает его на высочайших горах Тибета. Следовательно, жить там будет совершенно невозможно.

То же произойдет и в противоположном сегменте, охватывающем Индийский океан, Австралию и четвертую часть Тихого океана, воды которого хлынут на южные берега Австралии. В этом сегменте изменение уровня скажется сильнее всего у берегов Земли Нюйтса, а города Аделаида и Мельбурн окажутся на восемь километров выше уровня океана. Несомненно, воздух, в слой которого они при этом попадут, будет очень чист, но от этого он не станет достаточно плотным и не будет пригоден для дыхания.

Таковы в общих чертах изменения, которым подвергнутся части земного шара в тех двух сегментах, где из-за более или менее окончательного опустошения морских бассейнов произойдет поднятие почвы. В тех местах, откуда море не совсем уйдет, наверное появятся новые острова, образованные вершинами вышедших из воды гор.

Но если уменьшение плотности воздуха представит неудобства для тех частей суши, которые окажутся в верхних слоях атмосферы, то что же станется с материками, которые будут затоплены вышедшим из берегов океаном? При давлении воздуха меньшем, чем давление атмосферы, можно еще как-то дышать. Но, имея над собой многометровый слой воды, дышать, разумеется, нельзя вовсе, а это как раз и произойдет в остальных двух сегментах.

В сегменте на северо-восток от Килиманджаро максимальная точка придется у Якутска, в глубине Сибири. От этого города, покрытого слоем воды в 8415 метров (за вычетом его теперешней высоты), водный слой, все понижаясь, распространится до нейтральных линий, затопив большую часть азиатской России и Индии, Китай, Японию и американскую Аляску по ту сторону Берингова пролива. Может быть, Уральские горы выступят из воды островком над Восточной Европой. Что касается Петербурга и Москвы, с одной стороны, и Калькутты, Бангкока, Сайгона, Пекина, Гонконга, Токио, с другой, - то эти города исчезнут под слоем вода разной глубины, впрочем вполне достаточным, чтобы утопить русских, индусов, сиамцев, кохинхинцев, китайцев и японцев, если они не успеют покинуть свои страны до катастрофы.

В сегменте к юго-западу от Килиманджаро бедствия не будут столь велики, потому что большая его часть занята Атлантическим и Тихим океанами, уровень которых поднимется на 8415 метров около Малуинского архипелага.

Но все-таки этим искусственным потопом тут тоже будут залиты большие пространства суши, в том числе угол Экваториальной Африки от Нижней Гвинеи и гор Килиманджаро до мыса Доброй Надежды, а также треугольник всей Южной Америки, который занимают Перу, Центральная Бразилия, Чили и Аргентина вместе с Огненной Землей и мысом Горе. Патагонцы, хотя они и очень высокого роста, не избегнут затопления; им не спастись на Кордильерах, потому что даже вершины этой части хребта скроются под водой.

Таковы будут последствия смещения вод на земном шаре: придется либо возноситься вверх, либо падать на дно. К таким возможностям должны приготовиться все заинтересованные лица, если не удастся во-время остановить преступные замыслы Барбикена!»


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой хор недовольных поет crescendo и rinforzando[27]


Судя по напечатанному предостережению, надо было принять меры против грозивших бедствий, предотвратить их или по крайней мере постараться избежать опасности, переселившись на нейтральные линии, где она будет наименьшей. Ведь людям угрожало либо удушение, либо потопление.

Одни расценивали сообщение так, другие иначе, но все одинаково выражали бурное негодование.

Среди тех, кому предстояло задохнуться, были американцы, французы, англичане, испанцы и т. д. Согласиться с такой возможностью не могла их вынудить даже перспектива захвата территории бывшего морского дна. Париж, оказавшись почти на том же расстоянии от нового полюса, на каком он теперь находится от старого, ничего не выиграл бы. В Париже, правда, будет тогда царствовать вечная весна, зато воздух и ад ним поредеет значительно. А это не очень обрадует парижан, которые за отсутствием озона привыкли без счету пользоваться кислородом, - с какой стати им ограничивать себя!

Среди подлежащих затоплению были обитатели Южной Америки, а также австралийцы, канадцы, индусы и жители Зеландии. Ну, Англия-то, конечно, не потерпит, чтобы Барбикен и Ко лишили ее самых богатых колоний: там англосаксы с успехом начинают вытеснять туземцев! Наверное, когда на месте опустевшего Мексиканского залива образуется обширное Антильское королевство, янки предъявят на него свои права, опираясь на доктрину Монро - «Америка американцам!» И, конечно, когда море отступит от Целебеса, от Зондских и Филиппинских островов, англичане и испанцы потребуют себе обнажившиеся там обширные пространства. Какие пустяки! Этим ведь не возместить убытков и потерь от ужасного наводнения.

Если бы под новыми морями исчезли только лапландцы или сибирские якуты, жители Огненной Земли, патагонцы, даже монголы, китайцы, японцы и аргентинцы, может быть цивилизованные государства и согласились бы на такую жертву! Но катастрофа грозила самим великим державам, и поэтому они не собирались молчать.

Так, оказывалось, что центральная часть Европы останется почти в целости, но запад ее приподнимется, а восток опустится, - то есть одна ее сторона будет полузадушена, а другая полупотоплена. Вот это было уже вовсе неприемлемо. К тому же Средиземное море почти опустеет, а на это никак не согласятся ни французы, ни итальянцы, ни испанцы, ни греки, ни турки, ни египтяне, которые, как жители побережья, владеют неоспоримыми правами на это море. И к чему будет тогда Суэцкий канал, который не пострадает, оказавшись как раз на нейтральной линии? Какой будет прок от удивительного творения Лессепса, если по эту сторону перешейка почти исчезнет Средиземное море, а по другую сторону останется очень мало от Красного? Неужели придется рыть канал еще на сотни лье дальше?

Да ведь и Англия никогда, никогда не допустит, чтобы Гибралтар, Мальта и Кипр превратились в скрытые за облаками горные вершины, к которым не пристать английским военным судам. Нет, нет! Ее не примирит с этим даже присоединение территорий, которые придутся на ее долю из земель, лежащих на дне бывшего Атлантического океана. Все-таки майор Донеллан уже подумывал о возвращении в Европу, чтобы о г имени своей страны заявить права на новые территории, на случай, если предприятие Барбикена и Ко увенчается успехом.

Со всех сторон неслись протесты, протестовали даже государства, расположенные на нейтральной линии, где почти не предполагалось смещения уровня воды, потому что даже и они - хоть в разной степени - должны были пострадать. Протесты стали, пожалуй, еще яростнее, когда телеграмма из Занзибара, указав место выстрела, позволила составить вышеуказанное малоутешительное сообщение.

Одним словом, на председателя Барбикена, капитана Николя и Дж. Т. Мастона ополчилось все человечество.

Зато какие счастливые дни наступили для газет всего мира! Какой спрос! Какие дополнительные тиражи! Выражая всеобщее возмущение, пожалуй, впервые высказали единодушие газеты, до сих пор не сходившиеся ни в одном вопросе: «Новости», «Новое время», «Кронштадтский вестник», «Московская газета», «Русское дело», «Гражданин», «Карлскронская газета», «Хандельсблат», «Фатерланд», «Фремденблат», «Новая Баденская крестьянская газета», «Магдебургская газета», «Нейе фрейе прессе», «Берлинер тагеблат», «Экстраблат», «Почта», «Народная газета», «Биржевой курьер», «Сибирская газета», «Газетт де ля круа», «Газетт де Восс», «Рейхсанцейгер», «Германия», «Эпоха», «Коррео», «Независимый», «Корреспонденция», «Иберия», «Тан», «Фигаро», «Энтрасижан», «Голуа», «Юнивер», «Жюстис», «Репюблик Франсэз», «Оторитэ», «Пресс», «Матэн», «Девятнадцатый век», «Либертэ», «Иллюстрасион», «Мир в картинах», «Ревю де дё Монд», «Космос», «Голубое обозрение», «Природа», «Трибуна», «Оссерваторе романо», «Эссерсито романо», «Фанфулла», «Капитан Фракасса», «Реформа», «Пестер Ллойд», «Эфимерис», «Акрополис», «Палингенезия», «Кубинский курьер», «Аллахабадский колонист», «Српска незавиность», «Независимость Румынии», «Норд», «Независимость Бельгии», «Сидней морнинг геральд», «Эдинбургское обозрение», «Манчестер гардиан», «Шотландец», «Стандарт», «Таймс», «Труте», «Сан», «Сентрал ньюз», «Пресса Аргентина», бухарестская «Ромынул», «Курьер Сан-Франциско», «Коммерческая газета», калифорнийская «Сан-Диего», «Манитоба», «Эхо Тихого океана», «Наука в Америке», «Вестник Соединенных Штатов», «Нью-Йорк геральд», нью-йоркская «Уорлд», «Дейли кроникл», «Буэнос-Айрес геральд», «Заря Марокко», «Ху-Пао», «Цинг-Пао»; «Курьер Гонконга», «Вестник республики Кунани». Даже «Мак Лейн экспресс» - английская газета, посвященная только вопросам политической экономии, - и та высказывала предположение о голоде, который охватит разоренные территории. Ведь под угрозой оказывалось не европейское равновесие - это было бы пустяком! - а равновесие целого мира. И поэтому легко себе представить, что творилось с обезумевшими обитателями земного шара, и без того, по чрезмерной нервозности, характерной для XIX века, склонного ко всяким глупостям и припадкам! Сообщение было бомбой, попавшей в пороховой погреб!

Для Дж. Т. Мастона, казалось, пробил последний час. Вечером 17 сентября взбешенная толпа ворвалась в тюрьму, намереваясь линчевать его, и, надо сказать, полицейские не чинили ей никаких препятствий.

Камера Дж. Т. Мастона оказалась пуста. Миссис Эвенджелина Скорбит устроила его побег, несмотря на то, что тюремщик оценил почтенного артиллериста на вес золота. Страж мистера Мастона легко поддался искушению, ибо рассчитывал пользоваться свалившимся на него богатством до глубокой старости. Ведь Балтимора, так же как Вашингтон, Нью-Йорк и другие крупнейшие города этой части Америки, должна была подняться вверх не очень высоко, и жителям вполне хватило бы воздуха для ежедневного потребления.

И вот Дж. Т. Мастону удалось тишком скрыться и ускользнуть от расправы возмущенной толпы. Так жизнь великого нарушителя мирового порядка была спасена любящей и преданной женщиной. Да кроме того, оставалось выдержать четыре дня - всего четыре дня! - и замысел Барбикена и Ко будет приведен в исполнение!

Разумеется, срочное оповещение, насколько это было возможно, уразумели все.

Если раньше находились скептики, не верившие в близкую катастрофу, то теперь их больше не осталось. Каждое правительство спешило предупредить жителей своей страны: и тех, кому предстояло подняться в разреженные слои воздуха (их было сравнительно немного), и тех, чьи территории должны были скрыться под водой (последних было значительно больше).

После предупреждений, разнесенных телеграфом по всем пяти материкам, началось переселение, какого свет не видывал - даже во время великого переселения народов с востока на запад. Это был исход племен и ветвей их. Двинулись - готтентоты, меланезийцы, негры, двинулись красные, желтые, черные, белые...

К несчастью, было уже поздно. Оставались считанные часы. Имея отсрочку на несколько месяцев, китайцы успели бы покинуть Китай, австралийцы - Австралию, патагонцы - Патагонию, жители Сибири - Сибирь и так далее.

Однако, когда опасность определилась, когда выяснилось, что на земном шаре есть места почти безопасные, кое-где страхи начали униматься. Некоторые области, даже целые государства, стали успокаиваться. И тех, кто не жил в местности, которой грозила непосредственная опасность, мучила лишь смутная тревога, которую каждый испытывает в ожидании ужасного удара.

Тем временем Альсид Пьердэ все повторял, размахивая руками, как сигнальщик былых времен:

- Но как этому дьяволу Барбикену удалось соорудить пушку в миллион раз больше нашей двадцатисемисантиметровой? Проклятый Мастон! Попадись он мне -уж я бы его повыспросил! Ну, куда же это годится, ведь здесь ни на волос смысла нет! Нас просто-напросто хотят взять на пушку!

Как бы там ни было, а для многих стран единственная надежда избежать страшной катастрофы состояла в неудаче предприятия Барбикена и Ко.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Что происходило у подножья Килиманджаро в продолжение восьми месяцев этого памятного года


Страна Вамасаи лежит в восточной части Централь» ной Африки, между занзибарским берегом и областью великих озер, из которых Виктория-Ньянца и Танганьика являются настоящими внутренними морями. Отрывочные сведения об этой стране сообщили посетившие ее англичанин Джонсон, граф Текели и немец - доктор Мейер. Горная страна эта подвластна султану Бали-Бали, ее население состоит из тридцати - сорока тысяч негров.

В трех градусах к югу от экватора высится горная цепь Килиманджаро, вздымающая отдельные свои вершины (между ними - Кибо) на высоту пяти тысяч семисот метров[28]. К югу, северу и западу от этого горного массива лежат плодородные равнины Вамасаи, простирающиеся через область Мозамбика до озера Виктория-Ньянца.

Неподалеку от первых склонов Килиманджаро находится Кисонго - обычная резиденция султана. Эта столица, по правде говоря, похожа просто на большую деревню. Население ее - очень даровитое и сообразительное. Под железным игом султана Бали-Бали трудятся и свободные и рабы.

Султан справедливо слывет одним из выдающихся вождей Центральной Африки, которым до сих пор удается избежать английского влияния, или, вернее, английского господства.

В начале января в селение Кисонго прибыли председатель Барбикен и капитан Николь, которых сопровождали всего лишь десять отлично обученных и преданных рабочих. Об их отъезде из Соединенных Штатов знали только миссис Эвенджелина Скорбит и Дж. Т. Мастон. Они отправились из Нью-Йорка на корабле, шедшем к мысу Доброй Надежды, и пересели там на другой корабль, который доставил их в порт Занзибар на острове того же названия. Оттуда тайно зафрахтованное судно переправило их в порт Момбаса на африканском берегу, по ту сторону пролива. В этом порту их уже ожидал отряд воинов, высланный султаном. Сделав около ста миль мучительно трудного пути по местности, то прегражденной лесами и трясинами, тс изрезанной руслами высохших рек, они достигли, наконец, резиденции султана.

Ознакомившись с вычислениями Дж. Т. Мастона, Барбикен через одного шведского исследователя, несколько лет прожившего в этой части Африки, тотчас вошел в деловые сношения с Бали-Бали. Со времени знаменитого путешествия на Луну, отголоски которого дошли и до этой отдаленной страны, султан был горячим поклонником Барбикена и теперь сразу вступил в дружбу с предприимчивым янки. Не раскрывая своей цели, Импи Барбикен легко добился от повелителя Вамасаи разрешения произвести необходимые работы у южного подножия -Килиманджаро. За изрядную сумму в триста тысяч долларов Бали-Бали обязался предоставить и нужных рабочих. Кроме того, он дал Барбикену право делать с Килиманджаро все что угодно. Барбикен мог распоряжаться Килиманджаро по своему произволу, мог срыть все горы, если бы ему захотелось, и унести их с собой, если бы достало силы. Подписав ряд солидных договоров, которые султан считал для себя выгодными, Арктическая промышленная компания вступила во владения этими африканскими горами, как раньше она стала собственницей арктических земель.

Барбикен и его друг встретили в Кисонго самый радушный прием. Два знаменитых путешественника, смело пустившихся в межпланетное пространство, чтобы достичь Луны, внушали султану восхищение, казались ему чуть ли не богами. К тому же Бали-Бали ужасно нравилось, что эти люди собираются производить в его государстве такие таинственные работы. И за себя и за своих подданных, обязанных работать у американцев, он обещал хранить полное молчание. Ни один из негров, под страхом самых мучительных наказаний, не смел даже на день уйти из мастерских.

Вот почему работы были окружены такой тайной, что даже самым ловким сыщикам Америки и Европы не удалось проведать о них. Если эта тайна и была под конец обнаружена, то, во-первых, из-за того, что султан ослабил строгости по окончании работ, а во-вторых, из-за того, что предатели и болтуны всюду найдутся даже среди негров. Тут занзибарский консул Ричард Траст и пронюхал о том, что творилось у гор Килиманджаро. Но тогда, 13 сентября, нечего было надеяться помешать Барбикену: было уже слишком поздно.

Но почему же работы Барбикена и Ко происходили в Вамасаи? Барбикен выбрал это место прежде всего потому, что, ввиду своего расположения в малоисследованной части Африки и своей отдаленности от мест, обычно посещаемых путешественниками, оно было удобно для выполнения этого замысла. Кроме того, горы Килиманджаро по своему расположению и по плотности породы удовлетворяли всем требованиям его предприятия. И, наконец, здесь имелись необходимые ископаемые, а условия добычи были особо благоприятны.

За несколько месяцев до своего отъезда из Нью-Йорка председатель Барбикен как раз узнал от упомянутого шведского путешественника, что у подножия горной цепи Килиманджаро железо и каменный уголь встречаются в изобилии на самой поверхности земли. Незачем было ни пробивать шахты, ни определять залегания угольных пластов в глубине земли. Угля и железа там было даже больше, чем требовалось по расчетам, только нагнись и поднимай. Поблизости от горы имелись богатейшие залежи селитры и железного колчедана, необходимого для производства мели-мелонита.

Председатель Барбикен и капитан Николь, как уже говорилось, привезли с собою только десяток опытных рабочих. Зато на них вполне можно было положиться. Эти рабочие должны были руководить десятью тысячами негров, предоставленных в их распоряжение султаном Бали-Бали. Им-то и выпало на долю изготовить чудовищную пушку и не менее чудовищный снаряд.

Через две недели после приезда Барбикена и его товарища в Вамасаи у южного подножья Килиманджаро были выстроены три обширных помещения - одно для отливки пушки, другое для отливки снаряда и третье для производства мели-мелонита.

Прежде всего как председатель Барбикен решил задачу отливки орудия столь громадных размеров? Это сейчас будет объяснено, и тогда станет ясно, что последняя надежда на спасение, которая держалась на сомнении в возможности соорудить такую пушку, исчезла для обитателей земного шара.

Действительно, отлить орудие, по объему в миллион раз превосходящее двадцатисемисантиметровую французскую пушку, - дело, превышающее человеческие силы. Значительные трудности представляет собою даже сооружение сорокадвухсантиметровых пушек, при снарядах в семьсот восемьдесят килограммов, с затратой двухсот семидесяти четырех килограммов пороха на заряд. Но Барбикен и Николь и не собирались сооружать такую пушку. Им не нужна была ни пушка, ни мортира, - они намеревались просто пробуравить в толще Килиманджаро галерею, своего рода шахту. Такая шахта, такой огромный туннель, разумеется, с успехом мог заменить металлическое орудие, гигантскую «Колумбиаду», соорудить которую было бы очень трудно и дорого, так как для предотвращения всякой возможности взрыва пришлось бы придать стенкам ствола невероятную толщину. Барбикен и Ко с самого начала предполагали выполнить свой проект именно таким образом, а если в записной книжке Дж. Т. Мастона упоминалась пушка, то лишь потому, что за основу вычислений было принято двадцатисемисантиметровое орудие.

Место выбрали на высоте ста футов по южному склону хребта, у подножия которого лежала бескрайняя равнина. Здесь ничто не могло препятствовать полету снаряда, когда он вырвется из «ствола», просверленного в толще Килиманджаро.

Долбить туннель надо было соблюдая чрезвычайную точность, а работа требовала тяжкого труда. Но Барбикен сумел быстро изготовить сверла, представлявшие собой довольно простой инструмент: они приводились в действие сжатым воздухом, для производства которого применялась сила мощных горных водопадов. В скважины, пробуравленные сверлами, закладывался затем мели-мелонит. Только при помощи этого сильнейшего взрывчатого вещества и взлетали на воздух скалы, образованные из необычайно твердой породы - сиенита, в состав которого входят полевой шпат и роговая обманка. Впрочем, эта твердость была кстати: ведь скале предстояло выдержать огромное давление расширяющихся при взрыве газов. Но при высоте и ширине горной цепи Килиманджаро можно было не опасаться образования трещин или расщелин.

И вот тысячи работников, под началом десяти мастеров и под общим надзором самого Барбикена, взялись за дело так усердно и умело, что работа была закончена меньше чем в полгода.

Галерея имела двадцать семь метров в диаметре и уходила на шестьсот метров в глубину. Так как снаряд во избежание потери силы взрывных газов должен был пройти по совершенно гладкому стволу, то внутри галереи была сделана литая полированная облицовка.

По правде сказать, все это было гораздо трудней соорудить, чем знаменитую «Колумбиаду», в городе Мун-Сити, из которой был выпущен на Луну алюминиевый снаряд. Но разве есть что-либо невозможное для современных инженеров?

Пока в толще Килиманджаро сверлили галерею, во второй мастерской люди тоже не сидели сложа руки: там одновременно изготовлялись и металлическая облицовка галереи и огромный снаряд, а сделать его значило отлить цилиндро-коническое тело весом в сто восемьдесят миллионов килограммов, то есть в сто восемьдесят тысяч тонн.

Разумеется, нечего было и пытаться отлить такой снаряд целиком. Его отливали отдельными частями по тысяче тонн каждая и одну за другой подвозили к отверстию галереи, где укладывали перед камерой, предварительно наполненной мели-мелонитом. Скрепленные между собой болтами, эти части образовали цельный снаряд, который мог легко скользнуть по каналу галереи.

Во вторую мастерскую необходимо было доставить около четырехсот тысяч тонн руды, семьдесят тысяч тонн известкового флюса и четыреста тысяч тонн жирного каменного угля, который после переработки в коксовальных печах дал бы двести восемьдесят тысяч тонн кокса. Так как угольные пласты находились поблизости от Килиманджаро, все дело сводилось почти к одной доставке.

Пожалуй, наибольшую трудность представляло сооружение доменных печей для выплавки руды. И тем не менее к концу месяца были готовы десять доменных печей высотою в тридцать метров и производительностью в сто восемьдесят тонн в день. За сто рабочих дней они должны были дать сто восемьдесят тысяч тонн.

В третьей мастерской, где изготовляли мели-мелонит, работа велась успешно и в такой тайне, что состав этого взрывчатого вещества и по сей день не удается определить окончательно.

Одним словом, все шло гладко. С большим успехом эти работы нельзя было бы выполнить даже на Заводах Крезо, Кайля, Индрета, Сейна, Биркенхеда, Вулвича и Кокерилла. На каждые триста тысяч франков, затрачиваемых на работы, приходился едва один несчастный случай.

Разумеется, султан был в восторге. Он с неутомимым вниманием следил за работой. Можно себе представить, как рвение верноподданных подгонялось присутствием его грозного величества.

По временам, когда Бали-Бали спрашивал, чего ради ведутся работы, Барбикен отвечал:

- Ради того, чтобы изменить лицо мира!

- И упрочить за султаном Бали-Бали неувядаемую славу меж государями Восточной Африки! - прибавлял капитан Николь.

Нечего и говорить, как это льстило гордости повелителя Вамасаи.

К 29 августа работы были полностью закончены. Шестисотметровая галерея на всем протяжении была облицована полированной сталью. В глубине канала заложили две тысячи тонн мели-мелонита, к которому протянули провод от взрывателя. Затем лежал снаряд длиною в сто пять метров. За вычетом места, занимаемого взрывчатым веществом и самим снарядом, последнему оставалось пройти до самого жерла еще четыреста девяносто два метра, и этим обеспечивалось его полезное действие под влиянием напора расширившихся газов.

Далее возникал вопрос - вопрос из области чистой баллистики: не отклонится ли снаряд от траектории, назначенной для него в вычислениях Дж. Т. Мастона? Никоим образом! Вычисления были точны. Они указывали, насколько снаряд должен отклониться к востоку от меридиана Килиманджаро из-за вращения Земли вокруг своей оси, и определили форму гиперболической кривой, которую он опишет вследствие своей огромной начальной скорости.

Второй вопрос: будет ли снаряд видим во время полета? Нет, не будет видим, потому что, вырвавшись из галереи, он погрузится в тень, отбрасываемую Землей, и, кроме того, при небольшой высоте полета его скорость будет слишком велика. Когда же он выйдет на освещенное пространство, то не будет заметен даже в самый мощный телескоп, так как его размеры слишком малы для этого. Не виден он будет и позже, когда, разорвав узы земного притяжения, станет вечно вращаться вокруг Солнца.

Барбикен и капитан Николь, безусловно, могли гордиться делом, которое они таким образом довели до самого конца.

Зачем не было здесь Дж. Т. Мастона? Он полюбовался бы прекрасным выполнением этой работы, выполнением, достойным тех точных расчетов, которые легли в ее основу. Зачем он будет находиться так далеко-далеко, когда ужасный взрыв отзовется эхом по всей Африке до крайних ее пределов?

Вспоминая о Дж. Т. Мастоне, его друзья и не подозревали, что секретарь Пушечного клуба, бежав из балтиморской тюрьмы, не смел показаться в Баллистик-коттедже и вынужден был скрываться, спасая свою драгоценную жизнь. Они и не предполагали, до какой степени общественное мнение было возбуждено против инженеров Арктической промышленной компании, не знали, что, попадись они только, их зверски убили бы, четвертовали, сожгли на медленном огне. Поистине, счастье, что их выстрел будут приветствовать только клики одного африканского племени!

- Наконец-то! - сказал капитан Николь Барбикену, когда вечером 22 сентября они гордо взирали на завершенную работу.

- Да... Наконец-то!.. Уф! - И Барбикен с облегчением вздохнул.

- А если бы пришлось начинать сызнова?

- Ну что ж... Мы начали бы сызнова!

- Какая удача, - сказал капитан Николь, - что у нас есть этот чудесный мели-мелонит!

- Его одного достаточно, чтобы прославить ваше имя, Николь!

- Без сомнения, Барбикен, - скромно ответил капитан Николь. - Но знаете ли вы, сколько галерей пришлось бы пробуравить в склоне Килиманджаро ради той же цели, если бы у нас был только пироксилин, вроде того, который отправил наш снаряд на Луну?

- Не знаю, Николь.

- Сто восемьдесят галерей, Барбикен.

- Ну что ж! Мы пробуравили бы их, капитан!

- И понадобилось бы сто восемьдесят снарядов весом в сто восемьдесят тысяч тонн каждый!

- И мы тоже отлили бы их, Николь!

Вот и попробуйте убедить людей такого закала! Уж если эти артиллеристы облетели вокруг Луны, то они способны решительно на все!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


В тот же самый вечер, за несколько часов до срока, назначенного для выстрела, пока Барбикен и Николь занимались взаимными поздравлениями, Альсид Пьердэ в своем кабинете в Балтиморе вдруг яростно завопил, как настоящий краснокожий. Выскочив из-за стола, заваленного листами, исписанными алгебраическими формулами, он закричал:

- Мошенник Мастон! Ах, скотина! Ну заставил он меня посидеть над своей задачей! И как мне это раньше не пришло в голову! Клянусь косинусом! Если бы только знать, где он сейчас, я пригласил бы его поужинать, и мы выпили бы по бокалу шампанского как раз в ту минуту, когда будет палить его всесокрушающая махина!

Альсид Пьердэ испустил еще несколько диких воплей, словно выиграв партию в вист, и прибавил:

- Нет, старик был не в себе, когда рассчитывал свою килиманджарскую пушку!.. А ведь это - условие sine qua non или sine canon[29], - как говаривали у нас в школе.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой население Вамасаи с нетерпением ждет, чтобы Барбикен скомандовал капитану Николю: «Огонь!»


Был вечер 22 сентября - памятное число, от которого все ожидали не менее гибельных последствий, чем в свое время их ждали от 1 января тысячного года.

Через двенадцать часов после прохождения Солнца через килиманджарский меридиан, то есть в полночь, капитан Николь должен был собственноручно произвести вспышку у заряда своего ужасного орудия.

Надо заметить, что так как Килиманджаро отстоит на тридцать пять градусов к востоку от Парижского меридиана, а Балтимора на семьдесят девять градусов к западу от него, то между ними получается разница в сто четырнадцать градусов, а во времени - в четыреста пятьдесят шесть минут, то есть семь часов двадцать шесть минут. Следовательно, в тот миг, когда произойдет выстрел, в столице штата Мэриленд будет пять часов двадцать четыре минуты пополудни.

Погода была великолепная. Солнце только что село. Небо над равнинами Вамасаи было совершенно чисто, и чтобы отправить снаряд в звездное пространство, нельзя было желать ночи ни яснее, ни тише. Единственным облаком над Землей будет искусственное облако от взрыва мели-мелонита.

Как знать? Может быть, Барбикен и капитан Николь сожалели, что не могли сами залезть в этот снаряд. За одну секунду они пролетели бы две тысячи восемьсот километров. Проникнув сначала в тайны лунного мира, они теперь изучили бы тайны солнечной системы, и притом при обстоятельствах чрезвычайно любопытных, свидетелем которых не был даже француз Гектор Сервадак, перенесенный на планету «Галлия»[30].

Султан Бали-Бали и самые важные лица его двора, то есть министр финансов и придворный палач, а также все чернокожие рабочие, принимавшие участие в грандиозных работах, собрались посмотреть, как будет производиться выстрел. Однако, чтобы не пострадать от страшного сотрясения воздуха, все они предусмотрительно расположились в трех километрах от галереи, пробуравленной в склоне Килиманджаро.

Позади них толпились тысячи туземцев, явившихся из Кисонго и других селений, лежащих в южной части страны, чтобы по приказу султана Бали-Бали присутствовать при этом изумительном зрелище.

От электрической батареи к взрывателю в глубине галереи тянулась проволока для передачи тока, который вызовет искру и заставит вспыхнуть мели-мелонит.

Для начала султан, американские гости и именитые люди столицы сошлись за столом. Угощение было прекрасное, и все за счет Бали-Бали, который не скупился на расходы, потому что их взялась оплатить Арктическая промышленная компания.

Пиршество, начавшееся в половине восьмого, закончилось в одиннадцать тостом Бали-Бали, провозглашенным за инженеров Арктической промышленной компании и за успех предприятия.

Еще час, и изменение географических и климатических условий Земли станет совершившимся фактом.

И вот Барбикен, его товарищ и десять старших рабочих подошли к будке, в которой была установлена электрическая батарея.

Поглядывая на свой хронометр, Барбикен отсчитывал минуты; они тянулись как никогда, - каждая минута казалась ему вечностью!

Без десяти минут двенадцать. Барбикен и капитан Николь приблизились к аппарату, соединенному проводом с галереей Килиманджаро.

Султан и его двор стояли тут же, толпа туземцев окружала их всех огромным кольцом.

Выстрел надо было произвести, по вычислениям Мастона, как раз в то мгновение, когда Солнце будет пересекать экватор, по которому ему отныне надлежало всегда описывать свой видимый путь -вокруг Земли.

До полуночи остается пять минут!.. Четыре! Три! Две! Одна!

Барбикен следил за стрелкой своих часов, которые освещал фонарем один из старших рабочих. Капитан Николь держал палец над кнопкой аппарата, готовясь включить электрический ток.

Осталось только двадцать секунд! Десять! Пять! Одна!

Рука невозмутимого капитана ни разу не дрогнула. Он и его сотоварищ выказывали не больше волнения, чем в ту минуту, когда, сидя внутри снаряда, они ожидали выстрела «Колумбиады», который должен был переправить их в лунные области.

- Огонь! - крикнул Барбикен.

И указательный палец капитана Николя нажал кнопку.

Раздался страшный взрыв, раскаты которого отдались эхом у дальних пределов Вамасаи. С пронзительным свистом огромное тело прорезало воздух. Гонимый миллиардами миллиардов литров газа, возникшего от мгновенного взрыва двух тысяч тонн мели-мелонита, снаряд пролетел над Землей, как некий метеор, несущий с собой все бедствия, какими только располагает природа. Впечатление было такое ужасное, будто пушки всех артиллерий земного шара загрохотали враз со всеми небесными громами!


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой Дж. Т. Мастону приходится пожалеть о тех временах, когда толпа собиралась предать его суду Линча


Все столицы Старого и Нового Света, большие города и даже самые скромные селения с ужасом ожидали этого момента. Благодаря вездесущим газетам каждый человек на земле точно знал, какой час по местному времени, в зависимости от различий по долготе, соответствует полуночи у Килиманджаро, расположенного на тридцать седьмом градусе.

Так как Солнце проходит один градус в четыре минуты, то в главнейших городах в это время было:


в Париже .............……9 ч. 40 м. вечера

в Петербурге ......……11 ч. 31 м. «

в Лондоне ..........……..9 ч. 30 м. «

в Риме ............……….10 ч. 20 м. «

в Мадриде ..........…….9 ч. 15 м. «

в Берлине .........……...11 ч. 20 м. «

в Константинополе .…11 ч. 26 м. «

в Калькутте ........……..3 ч. 04 м. утра

в Нанкине ..........……...5 ч. 05 м. «


В Балтиморе, спустя двенадцать часов после про хождения Солнца через килиманджарский меридиан, должно было быть пять часов двадцать четыре минуты вечера.

Не стоит и говорить, какой ужас охватил всех в это мгновение. Самый талантливый из современных писателей не сумел бы передать, это не удалось бы даже изощреннейшему стилисту декадентской школы.

Пусть жителям Балтиморы не грозила опасность, что их сметут взбаламученные воды поднявшихся морей! Пусть им только предстояло увидеть, как Чесапикский залив опустеет, а замыкающий его мыс Гаттераса горной вершиной поднимется над высохшим Атлантическим океаном! Но не будет ли самый город, подобно другим городам, которым не угрожает ни потопление, ни вознесение, не будет ли сам город разрушен этим толчком? А если обвалятся здания и разверзшиеся в земле пропасти поглотят целые кварталы? А значит жители тех частей земного шара, которые не будут залиты сместившимися водами, тоже имели полное основание испытывать страх?

Очевидно, имели!

Каждый в этот роковой час чувствовал, что его до мозга костей пробирает дрожь ужаса. Да, все трепетали, за исключением одного человека - инженера Альсида Пьердэ. Не успев огласить сделанное им только что открытие, он отправился в один из лучших ресторанов города, чтобы выпить там бокал шампанского за здоровье старого мира.

Пять часов двадцать четыре минуты - время, соответствующее полуночи у гор Килиманджаро... Двадцать четвертая минута минула...

В Балтиморе - ничего!

В Лондоне, в Париже, в Риме, в Константинополе, в Берлине - ничего!.. Ни малейшего сотрясения!

Джон Милн, следивший за тропометром[31], помещенным им в шахте угольных копей Такашима в Японии, ее отметил никаких ненормальных колебаний земной коры в этой части света.

В Балтиморе - попрежнему ровно ничего.

Впрочем, хотя и наступил вечер, но небо, затянутое облаками, не давало возможности проверить, изменилось ли видимое движение звезд, что указывало бы на смещение земной оси.

Какую ночь провел Дж. Т. Мастон в своем тайном убежище, известном только миссис Эвенджелине Скорбит! Нетерпеливый артиллерист сходил с ума! Он места себе не мог найти! Как ему не терпелось стать старше на несколько дней и увидеть наконец, что путь Солнца изменился. Это неопровержимо доказало бы успех предприятия! Ведь утром 23 сентября изменение не могло быть установлено, потому что в этот день светило поднимается неизменно на востоке во всех точках земного шара.

Наутро Солнце, по свойственной ему привычке, показалось на горизонте.

Все европейские представители собрались на террасе своей гостиницы. Они взяли с собой точнейшие инструменты, чтобы определить, движется ли Солнце в плоскости экватора.

И вот через несколько минут выяснилось, что сияющий диск начал склоняться в сторону Южного полушария.

Его видимый путь, следовательно, остался прежним.

Майор Донеллан и его товарищи приветствовали небесное светило дружными возгласами, как приветствуют появление любимого актера. Небо в эту минуту было ясное, последние остатки- ночного тумана исчезли, и никогда еще ни один великий актер не появлялся на такой прекрасной сцене, в таком великолепном наряде и перед такими восхищенными зрителями.

- Солнце-то снова на месте, назначенном ему астрономическими законами! - крикнул Эрик Бальденак.

- А эти безумцы, - заметил Борис Карков, - собрались было отменить старушку астрономию!

- Да, они безумцы, к своему стыду и на свою собственную голову! - добавил Якоб Янсен, устами которого, казалось, говорила сама Голландия.

- И арктические области останутся навеки под скрывающими их льдами! - подхватил профессор Ян Харальд.

- Да здравствует Солнце! - воскликнул майор Донеллан. - Мир доволен Солнцем, таким, какое оно есть!

- Урра! Урра! - хором закричали представители старой Европы.

Но Дин Тудринк, до сих пор не промолвивший ни слова, выступил с довольно здравым соображением:

- А может быть, они и не стреляли?

- Не стреляли? - воскликнул майор. - Надеюсь, что стреляли, и даже не один, а два раза!

Как раз об этом толковали и Дж. Т. Мастон с миссис Эвенджелиной Скорбит. И такой же вопрос, объединившись под давлением обстоятельств, задавали себе и ученые и невежды.

Об этом же размышлял Альсид Пьердэ, решивший в конце концов:

- Стреляли они или не стреляли - это не важно! Суть в том, что Земля не перестала вертеться и кружиться на своей оси по-старому!

И никто не мог догадаться, что же случилось у гор Килиманджаро. Но к вечеру был получен ответ на вопрос, который мучил все человечество.

В Соединенные Штаты пришла телеграмма от занзибарского консула Ричарда У. Траста. И вот что в ней было сказано:


«Занзибар 23 сентября.

Семь часов двадцать семь минут утра.

Джону С. Райту, Государственному секретарю.

Выстрел произведен вчера ровно в полночь из жерла, пробуравленного в южном склоне Килиманджаро. Снаряд вылетел со страшным свистом. Ужасный взрыв. Страна опустошена смерчем. Воды моря поднялись до Мозамбикского пролива. Много кораблей сорвано с якорей и выброшено на берег. Уничтожены селения и деревни. Все обстоит благополучно.

Ричард У. Траст».


Действительно, все обстояло благополучно, потому что в мире не произошло никаких изменений, если не считать бедствий, учиненных в области Вамасаи, почти сметенной с лица земли этим искусственным ураганом, да гибели нескольких кораблей от сотрясения воздушных слоев. Не то ли случилось, когда знаменитая «Колумбиада» швырнула свой снаряд к Луне? Сотрясение передалось почве всей Флориды и ощущалось на сто миль вокруг! И еще как! Разумеется, на этот раз действие должно было быть в сто раз сильней.

Как бы то ни было, население Старого и Нового Света узнало из этой телеграммы две вещи: во-первых, что огромная пушка была сооружена в самом склоне Килиманджаро, во-вторых, что выстрел был произведен в назначенный час.

И тогда весь мир испустил вздох облегчения; затем последовал невероятный взрыв смеха.

Попытка Барбикена и Ко провалилась самым плачевным образом! Формулы Дж. Т. Мастона годились лишь на растопку печей! Арктической промышленной компании оставалось только объявить о своем банкротстве!

Что же случилось? Может быть, секретарь Пушечного клуба ошибся при вычислениях?

«Скорее я поверила бы, что ошиблась, полюбив его», - говорила себе миссис Эвенджелина Скорбит.

И уж наверное не было в этот день на свете человека более смущенного и растерянного, чем Дж. Т. Мастон. Увидев, что условия, в которых испокон веков совершается движение Земли, остались прежними, он тешил себя надеждой, что, быть может, Барбикен и Николь по какой-нибудь случайности отложили исполнение замысла...

Но после телеграммы из Занзибара ему пришлось все-таки признать, что предприятие не удалось..

Не удалось!.. А уравнения, а формулы, которые предвещали ему успех предприятия? Неужели орудие в шестьсот метров длины и с внутренним диаметром в двадцать семь метров, выбросившее силою взрыва двух тысяч тонн мели-мелонита снаряд весом в сто восемьдесят миллионов килограммов с начальной скоростью в две тысячи восемьсот километров в секунду, - неужели такое орудие не могло вызвать смещения полюсов? Нет! Этого быть не может!

И все-таки...

Объятый страшным волнением, Дж. Т. Мастон заявил, что желает покинуть свое убежище. Напрасно миссис Эвенджелина Скорбит пыталась удержать его. Она больше не боялась за его жизнь, потому что опасность миновала. Но ей хотелось уберечь его от насмешек, которым подвергнут автора злополучных вычислений, от шуток, которые посыплются на него со всех сторон, от издевательств, которые обрушатся на его великое дело.

И, что еще важнее, как его примут коллеги по Пушечному клубу? Не станут ли они обвинять своего секретаря в неудаче, так опозорившей их всех? Не на него ли - автора вычислений - падет вся ответственность за провал предприятия?

Дж. Т. Мастон и слушать ничего не желал. Он остался глух к мольбам и слезам миссис Эвенджелины Скорбит. Он вышел из дома, где скрывался. Он появился на улицах Балтиморы. Его узнали. И те, чьей жизни и имуществу он угрожал и чьи страхи он еще усиливал своим упрямым молчанием, теперь, в отместку, старались всячески осрамить его и поднять на смех.

Надо было послушать американских уличных мальчишек! Они оказались не хуже парижских:

- Эй, ты! Выпрямитель оси!

- Ну что, подправил наши часы?

- А ну-ка покопайся в моем будильнике!

Растерянный, испуганный, секретарь Пушечного клуба вынужден был укрыться в особняке в Нью-Парке, и миссис Эвенджелина Скорбит исчерпала все запасы своей нежности, стараясь его утешить. Но все было напрасно. Дж. Т. Мастон, по примеру греческой Ниобеи, noluit consolari[32]; ведь действие его пушки оказалось для земного шара не страшнее треска елочной хлопушки!

Через две недели мир, избавленный от былых страхов, и думать перестал о проектах Арктической промышленной компании.

И за эти две недели - никаких известий о Барбикене, о капитане Николе! Может быть, они погибли от сотрясения при выстреле, опустошившем страну Вамасаи? Может быть, они поплатились жизнью за эту величайшую мистификацию нашего времени?

Ничуть не бывало!

Сбитые с ног взрывом, они кувырком полетели наземь вместе с султаном, его двором и несколькими тысячами туземцев, но поднялись с земли целые и невредимые.

- Ну что, вышло? - спросил Бали-Бали, потирая себе плечи.

- А вы сомневаетесь?

- Я? Ничуть! Но когда это выяснится?

- Через несколько дней! -ответил Барбикен.

Догадался ли он, что предприятие не удалось? Может быть! Но он ни за что не сознался бы в этом перед правителем Вамасаи.

Через двое суток оба американца распростились с Бали-Бали. Правда, им пришлось заплатить кругленькую сумму за опустошения, произведенные в его государстве. Так как все деньги попали в личную казну султана, а подданным не досталось ни доллара, то его величеству нечего было жаловаться на это прибыльное дело.

Затем оба друга в сопровождении десяти мастеров переправились в Занзибар, где оказался корабль, отплывавший в Суэц. Отсюда, под чужими именами, на французском пассажирском пакетботе «Морис» они были доставлены в Марсель, и почтовый поезд без всяких крушений и несчастий быстро привез их в Париж; затем по западной железной дороге они добрались до Гавра и, наконец, на трансатлантическом пароходе «Бургонь» прибыли в Америку.

В двадцать два дня друзья добрались из Вамасаи в Нью-Йорк.

И 15 октября, в три часа пополудни, они стучались у дверей особняка в Нью-Парке.

Спустя мгновение они стояли перед миссис Эвенджелиной Скорбит и Дж. Т. Мастоном.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой эта любопытная история, столь же правдивая, сколь и невероятная, заканчивается


- Барбикен? Николь?

- Мастон?

- Мы.

В этом слове, произнесенном обоими товарищами одновременно с довольно странным .выражением, слышалось очень много иронии и упрека. Дж. Т. Мастон провел полбу железным крючком. Затем спросил, задыхаясь:

- Ваша галерея в Килиманджаро имела точно шестьсот метров длины при диаметре в двадцать семь метров?

- Да!

- А весил ли .ваш снаряд сто восемьдесят миллионов килограммов?

- Да!

- И орудие было заряжено двумя тысячами тонн мели-мелонита?

- Да!

Эти три «да», как три тяжких удара, упали на череп Мастона.

- Тогда я полагаю... - начал было он.

- Что? - спросил председатель Барбикен.

- А вот что, - сказал Дж. Т. Мастон. - Если операция не удалась, значит порох не придал снаряду начальной скорости в две тысячи восемьсот километров.

- Вот как? - сказал капитан Николь.

- И вашим мели-мелонитом только игрушечные пистолеты заряжать!

При этом кровном оскорблении капитан Николь даже подпрыгнул.

- Мастон! - закричал он.

- Николь!

- Если вы хотите стреляться мели-мелонитом...

- Нет, пироксилином! Это вернее!..

Миссис Эвенджелине Скорбит пришлось вмешаться и утихомирить разгорячившихся артиллеристов.

- Ведь вы же друзья! Ведь вы же друзья!.. - повторяла она.

Тогда председатель Барбикен сказал уже гораздо спокойнее:

- К чему эти ссоры? Правильность вычислений нашего друга Мастона несомненна. Несомненно и высокое качество взрывчатого вещества, изобретенного нашим другом Николем! И мы в точности осуществили на деле все требования науки! И все же опыт не удался! По какой причине? Возможно, мы никогда не узнаем этого...

- Ну что ж! - воскликнул секретарь Пушечного клуба. - Начнем сызнова!

- А деньги, потраченные зря? - сказал капитан Николь.

- А общественное мнение? - прибавила миссис Эвенджелина Скорбит. - Кто позволит вам второй раз ставить на карту судьбу всего мира!

- Что будет с нашими приполярными владениями! - прибавил капитан Николь.

- Как упадут акции Арктической промышленной компании! -воскликнул ее председатель.

Полный крах!.. Он уже совершился, и акции предлагали пачками по цене оберточной бумаги.

Таков был исход этой гигантской затеи. Таков был памятный провал, к которому свелось великое предприятие Барбикена и Ко.

Никогда еще никто не подвергался такому открытому и беспощадному осмеянию, как незадачливые инженеры; ни на кого не обрушивались с такой силой газетные фельетоны, карикатуры, песенки и пародии. Председатель Барбикен, заправилы новой компании, их коллеги из Пушечного клуба были буквально оплеваны. Им давали насмешливые клички, подчас настолько... галльские, что их неудобно воспроизвести даже на латинском языке, даже на языке воляпюк. В Европе так изощрялись на их счет, так издевались над ними, что янки под конец обиделись. И припомнив, что Барбикен, Николь и Мастон все-таки соотечественники и являются членами знаменитого Балтиморского клуба, американцы чуть было не заставили федеральное правительство объявить войну Старому Свету.

Наконец последний удар был нанесен французской песенкой, которую пустил в ход знаменитый Паулюс, - он был еще жив тогда. Эта песенка обежала кафе всего мира.

Вот один из куплетов, пользовавшихся особым успехом:


Чтоб дать толчка Земле-старушке,

Дыру пробили в ней насквозь

И выстрелом из адской пушки

Хотели сбить земную ось.

Трепещут люди и зверюшки.

Все ждут, что ось качнется вкось...

Ба-бах!.. Но старенькой вертушке

Все ж отвертеться удалось.


Выяснится ли когда-нибудь, что было причиной неудачи этого предприятия? Свидетельствует ли самая неудача о невыполнимости такой попытки, о том, что человечество никогда не будет располагать средствами, при помощи которых можно изменить суточное движение Земли, и что арктические области нельзя сдвинуть на другие широты, где льды и торосы сами растают от солнечных лучей?

Все разъяснилось спустя несколько дней после возвращения председателя и его друга в Соединенные Штаты

Издатель Гебрар 17 октября напечатал в своей газете «Тан» короткую заметку, которая помогла всему миру разобраться в деле, важном для всеобщей безопасности.

Вот что в ней говорилось:


«Всем известна неудача предприятия, целью которого было создать для Земли новую ось. А между тем вычисления Дж. Т. Мастона, основанные на точных данных, привели бы к искомому результату, если бы по необъяснимой рассеянности он с самого начала не допустил бы в них ошибки.

В самом деле, взяв основанием окружность земного шара, знаменитый секретарь Пушечного клуба посчитал ее равной сорока тысячам метров, вместо сорока тысяч километров, что привело к неправильному решению.

Откуда взялась подобная ошибка? Что могло ее вызвать? Как мог совершить ее человек, известный своими замечательными вычислениями? Просто теряешься в догадках.

Ясно одно: будь задача смещения оси поставлена верно, она, без сомнения, была бы и решена верно. Но три забытые нуля дали в конечном итоге ошибку в двенадцать нулей.

И для того, чтобы сдвинуть полюс на 23°28', допуская даже, что мели-мелонит обладает той силой, которую ему приписывает капитан Николь, нужна не одна пушка, в миллион раз превышающая двадцатисемисантиметровую, но триллион таких пушек, заряженных соответственно триллионом снарядов весом в сто восемьдесят тысяч тонн.

Один-единственный выстрел, произведенный при данных обстоятельствах в горах Килиманджаро, передвинул полюс только на три микрона (три тысячных доли миллиметра), а уровень морей сместился не больше чем на девять тысячных микрона.

Сам снаряд в виде новой маленькой планеты отныне войдет в нашу систему, где его будет удерживать солнечное тяготение.

Альсид Пьердэ».


Так, значит, причиной позорной неудачи Барбикена и Ко была рассеянность Дж. Т. Мастона, ошибка в три нуля, сделанная им в начале вычислений!

Но если члены Пушечного клуба теперь впали в ярость и стали осыпать его проклятиями, то общественное мнение повернулось в пользу бедняги. В конце концов в его ошибке было все несчастье, вернее, все счастье, потому что она избавила мир от ужаснейшей катастрофы.

И теперь со всех сторон посыпались приветствия, и в миллионах писем Дж. Т. Мастона поздравляли с ошибкой в три нуля.

Смущенный и подавленный, Дж. Т. Мастон не радовался бешеным рукоплесканиям, которыми награждал его весь мир. Ведь председатель Барбикен, капитан Николь, Том Хэнтер на деревянных ногах, полковник Блумсбери, непоседливый Билсби и их коллеги никогда не простят ему...

Правда, рядом была миссис Эвенджелина Скорбит. Эта превосходная женщина не питала к нему никакой вражды.

Первым делом Дж. Т. Мастон решил наново сделать все свои вычисления, не веря, что он мог оказаться до такой степени рассеянным.

Однако это было именно так. Инженер Альсид Пьердэ был прав. Вот почему, обнаружив ошибку в последнюю минуту, когда уже не было времени сообщить о ней всему человечеству, этот чудак и был совершенно спокоен вопреки всеобщему смятению. Вот почему в тот миг, когда у гор Килиманджаро раздался выстрел, он спокойно пил вино за здоровье старого мира.

Да! Три нуля были пропущены в числе, выражающем длину земной окружности!..

Внезапно Дж. Т. Мастону пришло на ум одно воспоминание. Это случилось в самом начале его работы, когда, замкнув дверь своего кабинета в Баллистик-коттедже, он старательно выписывал на черной доске число 40 000000...

Вдруг раздается нетерпеливый телефонный звонок... Дж. Т. Мастон подходит к аппарату... Обменивается несколькими словами с миссис Эвенджелиной Скорбит... Удар грома... Молния повергает его наземь и опрокидывает доску... Он поднимается...Он снова берет мел, чтобы восстановить число, полустертое при падении доски. Едва он успевает вывести «40 000...», как звонок раздался вновь... и, опять принявшись за работу, он забывает приписать три последних нуля к числу, выражающему длину окружности земного шара!

Вот как! Значит, всему виной миссис Эвенджелина Скорбит! Если бы не ее звонок, Мастон, вероятно, и не был бы задет электрическим разрядом! И тогда молния не сыграла бы с ним такой подлой шутки, из-за которой он теперь опозорен на всю жизнь, - он, чьи вычисления всегда были безупречны.

Каким ударом это было для бедной женщины, когда Дж. Т. Мастон сообщил ей, отчего произошла ошибка. Да, она виною несчастья! Из-за нее Мастону предстоят долгие годы бесчестия; ведь члены почтенного Пушечного клуба умирали не иначе как столетними стариками.

После этого разговора Дж. Т. Мастон убежал из особняка в Нью-Парке. Он вернулся в Баллистик-коттедж. Он шагал по своему рабочему кабинету, приговаривая:

- Теперь я не гожусь больше ни на что!

- Даже на то, чтоб жениться? - послышался голос, полный душераздирающей печали.

Это была миссис Эвенджелина Скорбит. Потрясенная, вся в слезах, она пришла к Дж. Т. Мастону.

- Дорогой Мастон!.. -начала было она.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, очень короткая, но успокоительная для будущего всего мира


Пусть обитатели Земли не тревожатся больше! Председатель Барбикен и капитан Николь не примутся больше за свое так плачевно окончившееся предприятие. Дж. Т. Мастон не будет больше делать никаких - даже вполне правильных - вычислений. Это был бы напрасный труд. В своей заметке Альсид Пьердэ говорил правду. По законам механики, чтобы сместить земную ось на 23°28' хотя бы и с помощью мели-мелонита, нужен триллион пушек, подобных той, которая была выдолблена в толще Килиманджаро. Им не уместиться на нашей планете, даже если бы ее поверхность вся состояла из суши.

Итак, обитатели земного шара могут спать спокойно. Человечеству не под силу изменить условия, в которых происходит движение Земли: людям не переделать порядок, установленный создателем в строении вселенной.

1889 г.


Пловучий остров

Перевод с французского Е. Лопыревой и Н. Рыковой под редакцией Б. Вайсмана

Иллюстрации художника П. И. Луганского

Собрание сочинений в 12 т. Т. 10., М., Государственное Издательство Художественной Литературы, 1957


Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ Концертный квартет


Если путешествие началось плохо, редко бывает, чтобы оно хорошо кончилось. Во всяком случае, такого мнения могли бы с полным основанием придерживаться четверо музыкантов, чьи инструменты валяются сейчас на земле. В самом деле, карета, в которую им пришлось пересесть на последней железнодорожной станции, внезапно опрокинулась на косогоре.

- Раненых нет?.. - спрашивает первый из них, быстро вскакивая на ноги.

- Я отделался царапиной, - отвечает второй, потирая щеку, порезанную осколком стекла.

- А я - ссадиной, - говорит третий, у которого на ноге проступило несколько капель крови.

В общем, все это пустяки.

- А моя виолончель?.. - восклицает четвертый. - Только бы с виолончелью ничего не случилось.

К счастью, футляры инструментов в полной сохранности. Ни виолончель, ни обе скрипки, ни альт не пострадали, разве что придется их заново настроить. Ведь эти инструменты сработаны лучшими мастерами!

- Проклятая железная дорога! Так подвела нас на полпути!.. - говорит один.

- Проклятая карета! Вывалила нас в таком пустынном месте!.. - отвечает другой.

- И как раз, когда надвигается ночь, - добавляет третий.

- Хорошо, что наш концерт назначен только на послезавтра! - замечает четвертый.

И потешаясь над собственной неудачей, наши музыканты изощряются в самых забавных шутках. Один из них, по обыкновению использующий в своих остротах музыкальные выражения, изрекает:

- Не дурно было бы транспонировать наш квартет в другую... карету!

- Пэншина, перестань! - прерывает его один из товарищей.

- Начинаем в миноре, - не унимается Пэншина.

- Да замолчишь ли ты наконец?..

Но Пэншина осмеливается добавить:

- ...И насколько я понимаю, в скрипучем ключе!

Путешествие и в самом деле шло со скрипом и осложнениями, в чем читатель скоро сам сможет убедиться.

Все это сказано было по-французски, но могло быть произнесено и на английском языке, ибо члены нашего квартета благодаря частым разъездам по англосаксонским странам владеют языком Вальтера Скотта и Купера, как своим родным. Вот почему к своему вознице они обращаются по-английски.

Бедняга пострадал больше всех, потому что, когда сломалась передняя ось, он сорвался с козел. Впрочем, он отделался ушибами не очень серьезными, но довольно болезненными. Однако из-за вывиха ноги он не в состоянии передвигаться. Значит, необходимо найти какой-нибудь способ доставить его в ближайшее селение.

И право же, просто чудо, как все остались живы. Дорога извивается в гористой местности, то над глубокими пропастями, то вдоль шумных потоков, которые порою с большим трудом приходится переезжать вброд. Если бы передняя ось сломалась при спуске, можно не сомневаться в том, что карета опрокинулась бы в пропасть, прямо на торчащие в ее глубине скалы, и тогда едва ли кому-нибудь из путешественников удалось бы остаться в живых.

Как бы там ни было, но карета пришла в негодность. Из двух лошадей одна, ударившаяся головой об острый камень, хрипит на земле. Другая получила довольно тяжелую рану в бедро. Итак, ни экипажа, т лошадей.

В общем, не везет четырем артистам на дорогах Нижней Калифорнии. Два происшествия за одни сутки... тут поневоле станешь философом...

Столица штата, Сан-Франциско, уже тогда имела прямое железнодорожное сообщение с Сан-Диего, который расположен почти на рубеже старой калифорнийской провинции. В этот довольно большой город и направлялись четверо путешественников, чтобы через день дать там концерт, о котором было заранее объявлено. В городе с нетерпением ожидали знаменитых артистов. Их поезд, накануне отправившийся из Сан-Франциско, был уже в каких-нибудь пятидесяти милях от Сан-Диего, когда случилась первая задержка, или, как выразился самый веселый член квартета, «когда они впервые сбились с такта» (можно простить такое выражение тому, кто в свое время получал награды за успехи в сольфеджио)[33].

Вынужденная задержка на станции Паскаль произошла потому, что железнодорожное полотно на протяжении трех-четырех миль было размыто внезапно вышедшей из берегов рекой. Продолжать путешествие но железной дороге оказалось невозможным, так как разлив произошел всего несколько часов назад и переправа в этом месте еще не была налажена.

Приходилось выбрать одно из двух: либо ждать, пока восстановят железнодорожный путь, либо нанять в ближайшем же селении какой-нибудь экипаж до Сан-Диего.

На этом последнем решении квартет и остановился. В соседней деревушке они обнаружили нечто вроде старого ландо, неудобного, с изъеденной молью обивкой и порядком-таки разбитого. Наняли его у владельца за сходную цену, прельстили кучера обещанием хорошо дать на чай и пустились в путь, захватив инструменты, но без багажа. Было около двух часов дня, и до семи вечера ехали не испытывая особых трудностей и усталости. И тут-то музыканты сбились с такта во второй раз: карета опрокинулась, да так неудачно, что ехать в ней дальше оказалось невозможно.

А квартету остается еще миль двадцать до Сан-Диего!

Но спрашивается: почему четверо музыкантов, французы по национальности и вдобавок парижане, очутились в немыслимых калифорнийских дебрях?

Почему?.. Сейчас мы кратко поведаем об этом, а заодно и обрисуем беглыми чертами наших четырех виртуозов, которых случай, как взбалмошный режиссер, вводит в число действующих лиц этой необычайной истории.

В течение данного года - затрудняемся с точностью указать, какого именно из ближайших тридцати лет, - Соединенные Штаты Америки удвоили количество звезд на своем государственном флаге[34]. Сейчас они достигли вершины хозяйственного развития, распространив свою власть на Канадский доминион до крайних пределов Ледовитого океана, на мексиканские, гватемальские, гондурасские, никарагуаские и костарикские земли до самого Панамского канала. В то же время захватчики-янки стали обнаруживать пристрастие к искусству, и если их продукция в области изящного остается количественно весьма скромной, если их национальный гений все еще не способен проявить себя в живописи, скульптуре и музыке, то по крайней мере вкус к произведениям искусства - явление у них широко распространенное. На вес золота скупаются картины старинных и современных мастеров для пополнения частных или государственных собраний, и приглашаются за огромные деньги знаменитые певцы, драматические артисты и самые талантливые музыканты.

Что касается музыки, то меломаны Нового Света сперва увлекались Мейербером, Галеви, Гуно, Берлиозом, Вагнером, Верди, Массе, Сен-Сансом, Рейером, Массне, Делибом - знаменитыми композиторами второй половины XIX века. Затем понемногу до них стало доходить также более серьезное творчество Моцарта, Гайдна, Бетховена, и они стали углубляться в истоки того возвышенного искусства, которое мощным потоком захватило весь XVIII век. После опер - музыкальные драмы, после музыкальных драм - симфонии, сонаты, оркестровые сюиты. И как раз в то время, о котором у нас идет речь, различные штаты Конфедерации до безумия увлеклись сонатой. За полную ноту в сонате платили по двадцать долларов, за вторые доли - по десяти и по пяти долларов за четвертые.

И вот, узнав об этом повальном увлечении, четыре виртуоза решили отправиться в Соединенные Штаты Америки за богатством и славой. Четверо друзей, питомцы консерватории, были хорошо известны в Париже и весьма ценимы любителями так называемой «камерной музыки», до последнего времени мало распространенной в Северной Америке. С каким редким совершенством, с какой изумительной сыгранностью, с каким глубоким чувством исполняли они произведения Моцарта, Бетховена, Мендельсона, Гайдна, Шопена, написанные для струнного квартета - то есть для первой скрипки, второй скрипки, альта и виолончели! Без лишнего шума, без всякого привкуса ремесленничества, и притом какое безукоризненное исполнение, какое неподражаемое мастерство! Успех, выпавший на долю нашего квартета, объясняется тем легче, что к этому времени публика начала уже уставать от мощных симфонических оркестров. Пусть музыка всего лишь художественно упорядоченные колебания звуковых волн, - лучше все-таки, чтобы эти колебания не превращались в оглушительную бурю.

Словом, наши четыре концертанта решили приобщить американцев к неизъяснимо сладостной прелести камерной музыки. Итак, они отправились в Новый Свет, и в течение двух лет янки-меломаны не жалели для них ни рукоплесканий, ни долларов. Их музыкальные утренники и вечера усердно посещались публикой. Концертный квартет - под таким названием они выступали - еле успевал отзываться на приглашения из богатых частных домов. Без него не обходилось ни одно празднество, ни одно собрание, ни один раут, ни одно чаепитие, даже ни один прием на открытом воздухе, сколько-нибудь достойные общественного внимания. Благодаря такому повальному увлечению члены означенного квартета положили себе в карманы изрядные денежные суммы, которые, покойся они в сейфах нью-йоркского банка, составили бы уже порядочный капитал. Но почему бы не сознаться откровенно? Наши американизированные парижане тратят деньги без оглядки! Они и не думают о том, чтобы копить, эти принцы смычка, короли четырех струн! Им нравится жизнь, полная приключений, они уверены в том, что везде и всегда найдут хороший прием и хороший заработок - от Нью-Йорка до Сан-Франциско, от Квебека до Нового Орлеана, от Новой Шотландии до Техаса, наконец - они ведь сами не так уж далеки от богемы, которая является самой старинной, самой очаровательной, самой любимой, достойной зависти «провинцией» нашей старой Франции!

Пожалуй, пора назвать каждого из них по имени и представить тем из наших читателей, которые не имели и никогда не будут иметь удовольствия их услышать.

Ивернес - первая скрипка; ему тридцать два года, рост выше среднего, у него не по возрасту стройная фигура, белокурые, вьющиеся на концах волосы, гладко выбритое лицо, большие черные глаза, длинные пальцы, словно созданные для того, чтобы ловко охватывать гриф Гварнери. Всегда изящно одетый, Ивернес любит драпироваться в темный плащ и щеголять в шелковом цилиндре; он, может быть, не прочь порисоваться и уж во всяком случае легкомысленней всех в этой компании; он вовсе не озабочен соображениями выгоды и по натуре настоящий артист, восторженный поклонник всего прекрасного, талантливый виртуоз с большим будущим.

Фрасколен - вторая скрипка - тридцати лет. Средний рост и наклонность к полноте причиняют ему немало огорчений; у него темные волосы и борода, большая голова, черные глаза, длинный нос с раздувающимися ноздрями и красными отметинами от пенсне в золотой оправе с толстыми стеклами - он очень близорук и не может обойтись без пенсне. Фрасколен - добрый малый, любезный и услужливый, готовый взять на себя любую обязанность, чтобы избавить от нее товарищей, бухгалтер и счетовод квартета, тщетно проповедующий бережливость, нисколько не завидующий успехам своего товарища Ивернеса и даже не помышляющий о том, чтобы самому возвыситься до пюпитра сольного исполнителя, но при всем том - прекрасный музыкант; в данный момент он одет в широкий пыльник поверх дорожного костюма.

Пэншина - альт, и хотя он играет не на самом высоком по звучанию инструменте, друзья обычно именуют его «Ваше высочество»; ему двадцать семь лет, он самый юный в труппе и самый веселый, один из тех неисправимых балагуров, которые на всю жизнь остаются мальчишками. У него тонкие черты лица, живые умные глаза, рыжеватые волосы, тонкие усики, привычка прищелкивать языком, неискоренимое пристрастие к острым словечкам, неизменная готовность и на меткий выпад и на возражение; он в постоянном возбуждении, что приписывает необходимости вечно разбираться в (ключевых знаках, как того требует его инструмент («настоящая связка домашних ключей», по его выражению); у него неиссякаемый запас благодушия и способность выкинуть любую шалость, не задумываясь о неприятностях, которые она может навлечь на товарищей, за что ему постоянно делает замечания, читает нотации и «мылит голову» глава Концертного квартета.

Поговорим теперь о главе квартета. Это - виолончелист Себастьен Цорн. Он старший среди них и по своему таланту и по возрасту: ему пятьдесят пять лет, он маленький, круглый блондин, у него густые волосы без признаков седины, зачесанные на виски, взъерошенные усы сливаются с чащей бакенбард, кирпичный цвет лица, глаза, поблескивающие сквозь стекла очков, поверх которых он надевает еще и пенсне, когда разбирает ноты, пухлые руки, причем правая, привыкшая плавно двигать смычком, украшена толстыми перстнями на безымянном пальце и на мизинце.

Полагаем, что этого легкого наброска довольно, чтобы обрисовать человека и артиста. Если в течение сорока лет не выпускать из рук коробку, полную звуков, это не проходит безнаказанно. Это накладывает отпечаток на всю жизнь и влияет на характер. Виолончелисты бывают большей частью словоохотливы и вспыльчивы, говорят громко и словно захлебываясь, впрочем не без остроумия. Именно таков Себастьен Цорн, которому Ивернес, Фрасколен и Пэншина охотно доверили руководство музыкальным турне. Они предоставляют ему полную свободу и говорить и действовать, поскольку он это делает весьма успешно. Привыкшие к его повелительным замашкам, они потешаются над ним, когда он теряет чувство меры и такта, что для музыканта непохвально, как замечает непочтительный Пэншина! Составление программы, разработка маршрутов переписка с импрессарио, - именно на Себастьена Цорна возложены эти разнообразные дела, которые дают возможность его воинственному темпераменту проявлять себя в самых различных обстоятельствах. Единственное, во что он не вмешивается, это в вопросы, касающиеся денежных поступлений в общую кассу и совместных трат. Это поручено заботам второй скрипки и главного счетовода, точного и аккуратного Фрасколена.

Теперь члены квартета представлены читателю, как если бы они стояли перед ним на эстраде. Типы, к которым они относятся, общеизвестны и хотя, быть может, не слишком оригинальны, зато резко отличаются друг от друга. Да позволит читатель развернуться до конца событиям этой необычайной истории: он увидит, как поведут себя четыре парижанина, которые, привыкнув срывать аплодисменты во всех штатах Конфедерации, окажутся перенесенными на... Однако не будем забегать вперед, «не будем ускорять темпа», как выразился бы «Его высочество», и вооружимся терпением.

Итак, около восьми часов вечера четверо парижан стоят на пустынной дороге в Нижней Калифорнии перед обломками опрокинувшейся кареты. «Неугодно ли, - опера Буальдье»[35], - пошутил Пэншина. Если Фрасколен, Ивернес и Пэншина отнеслись к происшествию философически, если оно даже вдохновило их на шутки профессионального характера, легко понять, что у главы квартета оно вызвало приступ ярости. Что поделаешь! Виолончелист - человек горячий и, что называется, вспыхивает, как порох. Потому Ивернес и уверяет, будто он прямой потомок Аякса и Ахилла, двух самых гневливых героев древности.

Не забудем, однако, добавить, что если Себастьен Цорн желчен, Ивернес мечтателен, Фрасколен благодушен, а Пэншина полон бьющей через край веселости, - они все отличные товарищи и любят друг друга как родные братья. Они ощущают между собой связь, перед которой бессильны разногласия на почве личных интересов или самолюбия, - общность вкусов, почерпнутых из одного источника. Их сердца, как хорошо сработанные инструменты, всегда бьются в унисон.

Пока Себастьен Цорн ругается, ощупывая футляр своей виолончели, чтобы убедиться в ее целости и сохранности, Фрасколен направляется к вознице.

- Ну как, приятель, - спрашивает он, - что же нам делать, скажите?

- А что будешь делать, когда нет ни лошадей, ни экипажа?.. Ждать...

- Ждать, пока они появятся! - восклицает Пэншина. - А если они так и не появятся...

- Надо их раздобыть, - замечает Фрасколен, которому никогда не изменяет практическое направление его ума.

- Где?.. - рычит Себастьен Цорн, бегая взад и вперед по дороге.

- Там, где их найдете! - отвечает кучер.

- Э, послушайте-ка, любезный возница, - и голос виолончелиста мало-помалу поднимается до верхних регистров, - это что за ответ? Хорошее дело... по своей неловкости вы нас вываливаете, ломаете карету, калечите лошадей, а потом говорите: «Выкручивайтесь, как знаете!»

Увлеченный потоком собственных слов, Себастьен Цорн начинает изливаться в бесконечных »и по меньшей мере бесполезных упреках, но его прерывает Фрасколен:

- Дай-ка я с ним поговорю, старина Цорн.

Затем он снова обращается к кучеру:

- Где мы находимся, приятель?

- В пяти милях от Фрескаля.

- Это железнодорожная станция?

- Нет... прибрежный поселок.

- А там найдется экипаж?

- Экипаж... вряд ли... тележка, пожалуй, найдется...

- Запряженная волами, как во времена меровингских королей! - восклицает Пэншина.

- Это неважно! - говорит Фрасколен.

- Ладно! - вмешивается опять Себастьен Цорн. - Спроси-ка у него лучше, есть ли в этой дыре постоялый двор... Надоело мне шататься по ночам...

- Друг мой, - спрашивает Фрасколен, - имеется ли в Фрескале какой-нибудь постоялый двор?

- Да... Там мы должны были менять лошадей.

- И чтобы добраться до этого поселка, надо идти по дороге?

- Прямо по дороге.

- Пошли! - кричит виолончелист.

- Но как быть с этим беднягой? Жестоко оставлять его одного... в таком положении, - замечает Пэншина. - Послушайте, приятель, а с нашей помощью вы не могли бы?..

- Невозможно, - отвечает кучер. - Да я сам лучше останусь здесь... у кареты... Утром я уж соображу, как отсюда выбраться.

- Нам бы только добраться до Фрескаля, - продолжает Фрасколен, - а там мы могли бы послать кого-нибудь к вам на помощь...

- Да... хозяин постоялого двора меня хорошо знает - и не оставит в беде...

- Ну что ж, идем?.. - восклицает виолончелист, берясь за футляр своего инструмента.

- Сию минуту, - отвечает Пэншина, - но сперва помогите-ка мне устроить нашего кучера на откосе.

Действительно, его необходимо унести с дороги, и поскольку он не в состоянии пользоваться своими порядком-таки поврежденными ногами, Пэншина и Фрасколен поднимают его, переносят и усаживают под большим деревом, нижние ветви которого спускаются зеленым пологом.

- Двинемся ли мы когда-нибудь?.. - вопит Себастьен Цорн в третий раз. Тем временем при помощи ремней он уже пристроил футляр у себя за спиной.

- Готово, - говорит Фрасколен.

Затем он обращается к кучеру:

- Итак, решено... Хозяин фрескальского постоялого двора пришлет за вами... А сейчас вам ничего не нужно, приятель?..

- Да вот, - отвечает кучер, - хотелось бы глотнуть джину, если у вас во фляжках осталось.

Фляжка Пэншина еще полна, и «Его высочество» охотно жертвует ее.

- Ну, милейший, - говорит он, - чтобы не продрогнуть, ночью вы будете подогревать себя... изнутри!

Очередное негодующее восклицание виолончелиста побуждает, наконец, его товарищей двинуться в путь. Хорошо еще, что их вещи остались в багажном вагоне поезда и не были перенесены в карету. Если даже вещи и прибудут в Сан-Диего с запозданием, музыкантам по крайней мере не придется тащить их на себе до Фрескаля. С них достаточно и скрипок, и даже больше чем достаточно футляра с виолончелью. Правда, ни один музыкант, достойный этого имени, никогда не расстается с инструментом, так же как солдат со своим ружьем или улитка со своей ракушкой.


ГЛАВА ВТОРАЯ Могучее воздействие какофонической сонаты


Идти ночью по незнакомой дороге в пустынной местности, где злоумышленники обычно встречаются чаще, чем мирные путешественники, - дело, внушающее некоторое беспокойство. Именно в таком положении и оказался квартет. Французы, разумеется, народ храбрый, а уж у наших героев храбрости было хоть отбавляй. Но между храбростью и безрассудством существует граница, преступать которую неблагоразумно. В конце концов, если бы железнодорожный путь не оборвался на равнине, затопленной наводнением, если бы карета не перевернулась в пяти милях от Фрескаля, нашим артистам не пришлось бы пускаться в ночное путешествие по этой подозрительной дороге. Впрочем, будем надеяться, что с ними ничего худого не случится.

Было около восьми часов, когда Себастьен Цорн и его товарищи двинулись к побережью, в направлении, указанном кучером. Скрипачам грешно было бы жаловаться на свои кожаные футляры с инструментами, легкие и не громоздкие. Они и не жаловались - ни мудрый Фрасколен, ни веселый Пэншина, ни мечтатель Ивернес. Но каково было виолончелисту с его ящиком - целый шкаф на спине! Разумеется, при своем характере он находил достаточно поводов для гнева. Отсюда и ворчанье и жалобы, изливавшиеся потоком междометий: ах! ох! уф!

Уже совсем стемнело. Густые облака мчатся по небу, и порою в узкие просветы между ними насмешливо выглядывает лунный серп. Неизвестно отчего, вернее всего, просто потому, что он сейчас сердит и сварлив, Себастьену Цорну не нравится светлокудрая Феба. Он грозит ей кулаком и кричит:

- Ну, а ты чего выставила свой дурацкий профиль! Что может быть нелепее этого ломтя недозрелой дыни, который разгуливает по небу!

- Было бы лучше, если бы луна повернулась к нам фасом, - говорит Фрасколен.

- Это почему же?.. - спрашивает Пэншина.

- Да потому что нам тогда было бы светлей.

- О непорочная Диана, - декламирует Ивернес, - о мирная вестница ночей, спутница земли, о ты, обожаемый кумир прелестного Эндимиона!..

- Прекратишь ли ты свою балладу? - кричит виолончелист. - Беда, если первые скрипки начинают нажимать на квинту!

- Прибавим-ка шагу, - говорит Фрасколен, - а то мы рискуем заночевать под открытым небом...

- Если оно не будет затянуто тучами... А кроме того, мы рискуем опоздать на концерт в Сан-Диего, - замечает Пэншина.

- Что за глупая затея! Черт побери! - восклицает Себастьен Цорн. От его резкого движения футляр с виолончелью издает жалобный звук.

- Но ведь затея эта, старик, была твоя... - говорит Пэншина.

- Моя?..

- Ну ясно! А почему нам было не остаться в Сан-Франциско? Ублажали бы слух милейших калифорнийцев...

- Еще раз спрашиваю, - говорит виолончелист, - зачем мы поехали?

- Потому что ты так захотел.

- Ну, надо сознаться, это была пагубная мысль, и если...

- Ах!.. друзья, поглядите! - перебивает Ивернес, указывая на небо, где тонкий луч луны высветлил края одного облака.

- В чем дело, Ивернес?

- Смотрите, разве это облако не похоже на дракона с распростертыми крыльями и павлиньим хвостом, на котором сверкают все сто глаз Аргуса!

По всей вероятности, Себастьен Цорн не обладал столь мощным, стократ усиленным зрением, каким отличался страж дочери Инаха, ибо не заметил глубокой рытвины у себя под ногами и весьма неудачно оступился. И вот он уже лежит на животе со своим футляром за плечами, словно огромный жук, ползущий по земле.

Виолончелист в ярости - на этот раз у него есть все основания гневаться - и разражается целым градом упреков по адресу первого скрипача, восхищенного своим небесным чудищем.

- Это все Ивернес! - утверждает Себастьен Цорн. - Если бы я не стал разглядывать его проклятого дракона...

- Это уже не дракон, друзья мои, - теперь это амфора! Даже при самом слабом воображении можно представить ее себе в руках Гебы, наливающей нектар.

- Боюсь, что в этом нектаре очень много воды, - восклицает Пэншина, - твоя пленительная богиня юности окатит нас холодным душем!

Это было бы неприятно, но и в самом деле собирается дождь. Предусмотрительность требует ускорить шаг и поискать убежища во Фрескале.

Раздраженного виолончелиста поднимают и ставят на ноги, но он все еще продолжает ворчать. Фрасколен любезно предлагает понести его виолончель. Сперва Себастьен Цорн не соглашается... Расстаться с инструментом?.. Виолончель работы Гана и Бернарделя - это же половина его самого... Но ему приходится сдаться, и драгоценная ноша переходит на спину услужливого Фрасколена, который препоручает Цорну свой легкий футляр.

Все снова пускаются в путь. Бодрым шагом проходят две мили без всяких происшествий. Темнота сгущается, явно угрожает дождь. Падает несколько капель, очень крупных, из чего следует, что обронили их высокие грозовые тучи. Тем не менее амфора прекрасной Гебы Ивернеса дальше не изливается, и наши четверо полуночников обретают надежду добраться до Фрескаля совершенно сухими.

Приходится все же соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не упасть, пробираясь по темной дороге с глубокими рытвинами, с опасными крутыми поворотами, извивающейся над ущельями, откуда доносится трубный рокот потоков. И если Ивернес, верный своему складу ума, считает дорогу поэтичной, то у Фрасколена она вызывает беспокойство/

Можно опасаться также некоторых неприятных встреч, которые делают довольно сомнительной безопасность путешественников на дорогах Нижней Калифорнии. Единственное оружие квартета - смычки трех скрипок и одной виолончели, что может оказаться недостаточным в стране, где изобретены револьверы Кольта, к этому времени уже изрядно усовершенствованные. Если бы Себастьен Цорн и его товарищи были американцами, каждый из них обзавелся бы небольшим кольтом, который обычно носят в специальном кармане брюк. Подлинный янки не сядет в вагон поезда» идущего из Сан-Франциско в Сан-Диего, без такого шестизарядного дорожного приспособления. Но французы об этом даже не подумали, считая такую предосторожность излишней. Как бы не пришлось им в этом раскаяться. Шествие возглавляет Пэншина; он идет окидывая взглядом откосы дороги. Если они круто поднимаются с обеих сторон, можно почти не опасаться неожиданного нападения. «Его высочество» - весельчак по натуре и не в силах одолеть соблазна подшутить над своими товарищами, глупейшего желания попугать их. Внезапно остановившись, он бормочет дрожащим от ужаса голосом:

- Смотрите-ка... что там такое... Приготовимся стрелять...

Но когда дорога углубляется в густой лес, извиваясь среди гигантских представителей растительного мира Калифорнии - мамонтовых деревьев, или секвой, высотою в полтораста футов, - желание шутить у Пэншина проходит. За каждым из этих громадных стволов может укрыться человек десять... Все время опасаешься яркой вспышки, сухого треска выстрела... свиста пули... В таких местах, словно нарочно приспособленных для ночного нападения, совершенно естественно ожидать западни... К счастью, не приходится бояться встречи с бандитами, но лишь потому, что этот достойный почтения тип совершенно перевелся на американском Западе: бандиты занимаются теперь финансовыми операциями на рынках Старого и Нового Света!.. Какой конец для правнуков Карла Моора и Жана Сбогара! Кому придут в голову подобные мысли, как не Ивернесу? «Право, - думает он, - декорация для такой пьесы слишком роскошна!»

Внезапно Пэншина замирает на месте.

Идущий позади Фрасколен тоже.

К ним тотчас же подходят Себастьен Цорн и Ивернес.

- Что там такое? - спрашивает вторая скрипка.

- Мне показалось... - отвечает альт.

Он вовсе не думает шутить. Среди деревьев действительно кто-то шевелится.

- Человек или зверь? - спрашивает Фрасколен.

- Не знаю.

Никто не решается сказать, какая из этих двух возможностей предпочтительнее. Тесно прижавшись друг к другу, неподвижные и безмолвные, все стараются что-нибудь разглядеть.

Но вот, проникнув сквозь разорвавшиеся облака, лунный свет озаряет вершины деревьев и пробивается между ветвями до самой земли. Теперь все хорошо видно шагов на сто кругом.

Пэншина отнюдь не стал жертвой расстроенного воображения. Неясная тень, слишком большая для человека, может быть только крупным четвероногим. Каким?.. Хищником?.. Вернее всего, что хищником... Но каким именно?..

- Стопоходящее! - говорит Ивернес.

- Черт бы тебя побрал, скотина, - шепчет Себастьен Цорн тихо, но с раздражением, - а под скотиной я подразумеваю тебя, Ивернес... Ты что, не можешь выражаться по-человечески? Что это значит, «стопоходящее»?

- Животное, которое при ходьбе ступает всей подошвой ноги! - объясняет Пэншина.

- Медведь! - отвечает Фрасколен.

Действительно, это был медведь и притом крупный.

В лесах Нижней Калифорнии не водятся ни львы, ни тигры, ни пантеры. Постоянные их обитатели - медведи, общение с которыми дело не слишком приятное.

Нет ничего удивительного, что наши парижане единодушно решили уступить дорогу этому «стопоходящему». Тем более что он ведь здесь был хозяин... Все четверо, еще теснее прижавшись друг к другу, начали отступать, пятясь задом, ибо не решились повернуться спиной к зверю, отходили медленно, не торопясь и старались, чтобы их движения нельзя было принять за бегство.

Зверь потихоньку шел за ними, размахивая передними лапами, как сигнальщик, и раскачиваясь на ходу, как фланирующая гризетка. Понемногу он приближался и уже проявлял враждебные чувства. Он рычал и весьма выразительно лязгал зубами.

- А что, если нам пуститься наутек в разные стороны? - предлагает «Его высочество».

- Ни в коем случае! - отвечает Фрасколен. - Одного из нас он поймает, и тому придется расплачиваться за всех.

Это было бы в самом деле неосторожно, такое бегство совершенно очевидно могло иметь самые пагубные последствия.

Так, сбившись в кучу, музыканты вместе добрались до относительно светлой прогалины. Медведь подошел ближе - вот он всего шагах в десяти. Не кажется ли ему это местечко подходящим для нападения? Рычание его усиливается, и он ускоряет шаг.

Все четверо отступают еще поспешнее, и еще настоятельнее звучат советы второй скрипки:

- Спокойнее... спокойнее, друзья мои!

Прогалина пройдена, они опять под защитой деревьев. Но и здесь опасность ничуть не меньше. Перебираясь от ствола к стволу, зверь может броситься, когда невозможно будет предупредить его нападения: именно это он и намеревался сделать, но вдруг его рычание прекратилось, шаги замедлились.

Глубокий мрак наполнился проникновенными звуками музыки, выразительным largo, в котором словно раскрывается вся душа художника.

Это Ивернес вынул из футляра скрипку, и она зазвучала под повелительной лаской смычка. Мысль поистине гениальная! Почему бы действительно музыкантам не обрести спасения в музыке? Разве в свое время камни, подвинутые аккордами Амфионовой лиры, не расположились сами собой вокруг Фив? Разве дикие звери, прирученные вдохновенными звуками, не подползали к ногам Орфея? Так вот приходится допустить, что этот калифорнийский медведь под воздействием наследственного предрасположения оказался одаренным теми же художественными склонностями, что и его мифологические сородичи, ибо его свирепость стихла, покоренная музыкальным инстинктом, а по мере того как квартет продолжал в полном порядке свое отступление, он следовал за ним, издавая звуки, очень похожие на приглушенные восклицания восхищенного меломана. Еще немного - и он, пожалуй, закричал бы «браво!»...

Через четверть часа Себастьен Цорн и его товарищи оказались на опушке леса. Вот они уже совсем выбрались из него, а Ивернес все продолжал играть.

Зверь остановился. Повидимому, он не имел намерения идти дальше. Он бил лапой о лапу.

Тогда Пэншина в свою очередь схватился за свой инструмент:

- Кошачий вальс, да повеселее!

И пока первая скрипка изо всех сил пиликала этот общеизвестный мотив в мажорном тоне, альт подыгрывал ей резкими и фальшивыми звуками нижнего регистра на минорной медианте.

Зверь вдруг пустился в пляс, поднимал то правую, то левую лапу, выкручивался, раскачивался, а тем временем четыре музыканта уходили все дальше и дальше по дороге.

- Увы! - заметил Пэншина. - Это был всего-навсего цирковой медведь!

- Неважно! - ответил Фрасколен. - Ивернесу пришла в голову чертовски удачная мысль!

- А ну, двинемся allegretto, - вмешался виолончелист, -и не оглядываться!

Все же к десяти часам вечера четверо служителей Аполлона здравыми и невредимыми добрались до Фрескаля.

Десятка четыре небольших деревянных домов, вернее - домишек, обступивших площадь, обсаженную буками, - вот и весь Фрескаль, уединенная деревушка в двух милях от морского берега. Миновав несколько домиков, осененных высокими деревьями, наши артисты очутились на площади. Они увидели в глубине ее скромную колоколенку скромной церкви. Расположившись полукругом, словно для исполнения какого-нибудь подходящего к случаю произведения, они стали держать совет.

- И это называется поселком... - сказал Пэншина.

- А ты рассчитывал на город вроде Филадельфии или Нью-Йорка? - спросил Фрасколен.

- Да она спит, эта ваша деревня! - заметил Себастьен Цорн, пожимая плечами.

- Не будем пробуждать уснувшего селенья! - с нежностью в голосе произнес Ивернес.

- Напротив, обязательно разбудим его! - воскликнул Пэншина.

И правда, приходилось прибегнуть к этому средству, - не ночевать же на улице.

А кругом ни души, полнейшая тишина. Ни одной приоткрытой ставни, ни одного освещенного окошка; здесь, среди полного покоя и безмолвия, отлично мог бы возвышаться дворец Спящей красавицы.

- Ну, а как же постоялый двор? - спросил Фрасколен.

Да... постоялый двор, о котором говорил кучер, где попавшие в беду путники должны были встретить хороший прием и получить приют?.. А хозяин, который должен безотлагательно выслать подмогу злополучному кучеру? Или все это приснилось бедняге?.. Может быть, надо предположить другое: а вдруг Себастьен Цорн и его труппа заблудились?.. Может быть, это вовсе и не Фрескаль?..

Эти разнообразные вопросы требовали определенного ответа. Следовательно, необходимо было расспросить кого-нибудь из местных жителей, а для этого постучать в дверь одного из домишек, лучше всего - в дверь постоялого двора, если бы, на счастье, удалось его обнаружить.

И вот четверо музыкантов производят разведку на объятой тьмой площади, ощупывают фасады домов, стараются отыскать вывеску... Однако ничего похожего на постоялый двор нет.

Но нельзя же допустить, чтобы за неимением гостиницы здесь не нашлось хоть какого-нибудь пристанища, и раз они не в Шотландии, значит надо действовать по-американски. Кто из жителей Фрескаля откажется от одного, а то и двух долларов с человека за ужин и постель?

- Давайте постучимся, - говорит Фрасколен.

- И в такт, - добавляет Пэншина. - Счет - три четверти.

Но они могли бы с одинаковым успехом колотить в двери и без всякого ритма. Ни одна дверь, ни одно окошко не открылись, а между тем Концертный квартет поднял такой грохот, что ответить ему достойно должны были бы по крайней мере двенадцать домов.

- Мы ошиблись, - заявляет Ивернес... - Это не деревня, это кладбище, и если тут спят, так уж наверно вечным сном... Vox clamantis in deserto[36].

- Аминь! - отвечает «Его высочество» громогласно, как соборный певчий.

Что же делать, если жители упорствуют в своем молчании? Продолжать путь в Сан-Диего?.. Но они в полном смысле слова подыхают с голоду и усталости... Да и куда они пойдут без проводника, в ночной темноте?.. Попытаться добраться до другой деревни?.. Но какой?.. Если верить кучеру, в этой части побережья никаких поселений больше нет... Они только окончательно заблудятся... Самое лучшее - дождаться утра. Однако провести еще несколько часов без крова, под открытым небом, которое затянуто низкими тяжелыми тучами, грозящими проливным дождем, - это даже артистам не улыбается.

Тут у Пэншина возникает идея. Идеи у него не всегда блестящие, но зато их много. Впрочем, на сей раз она получает одобрение мудрого Фрасколена.

- Друзья мои, - говорит Пэншина, - прибегнем к способу, который принес нам победу над медведями. Вдруг да он поможет нам и в калифорнийской деревне. Разбудим-ка этих грубиянов мощным концертом и не поскупимся на хорошие фиоритуры.

- Что же, попытаемся, - отвечает Фрасколен.

Себастьен Цорн даже не дал Пэншина договорить. Он вынул из футляра виолончель, установил ее в вертикальном положении на ее стальном острие и, стоя со смычком в руке, поскольку сесть было негде, приготовился уже исторгнуть из своей певучей коробки все таящиеся в ней звуки.

Его товарищи тоже приготовились следовать за ним до самых дальних пределов искусства.

- Квартет си-бемоль Онслоу, - говорит он. - Начнем...

Этот квартет Онслоу они знают наизусть, и хорошим исполнителям, разумеется, не нужно освещения, чтобы перебирать своими ловкими пальцами по грифам виолончели, скрипки или альта.

И вот они уже во власти вдохновения. Быть может, в свое исполнение на театральных эстрадах и подмостках Американской конфедерации они никогда не вкладывали столько мастерства и души. Возвышенная гармония звуков наполняет воздух, и какие человеческие существа, если они не совсем глухи, могут устоять перед нею? Находись они даже на кладбище, как уверял Ивернес, и то от очарования этой музыки разверзлись бы могилы, восстали мертвецы и зааплодировали бы скелеты...

И, однако, дома попрежнему заперты, спящие не пробуждаются. Пьеса заканчивается взрывом мощного финала, а Фраскаль не подает никаких признаков жизни.

- Ах, вот как! - восклицает Себастьен Цорн в полном бешенстве. - Их дикарским ушам, так же как медведям, нужен кошачий концерт?.. Ладно, начнем сначала, но ты, Ивернес, играй в ре, ты, Фрасколен, - в ми, ты, Пэншина, - в соль. А я попрежнему - в си-бемоль, и валяйте изо всех сил!

Что за какофония! Барабанные перепонки лопнут! Вот что поистине напоминает импровизированный оркестр, который играл под управлением герцога де Жуанвиля в деревушке, затерянной в бразильских лесах! Можно подумать, что на простых пиликалках исполняется какая-то ужасающая симфония - Вагнер навыворот!..

В общем, идея Пэншина себя оправдала. Чего не удалось добиться отлично сыгранной пьесой, то сделал кошачий концерт. Фрескаль начинает пробуждаться. Там и сям мелькнули огни. В окнах загорелся свет. Обитатели деревушки не умерли, они подают признаки жизни. Нет, они не оглохли, они слышат и внимают...

- Нас закидают яблоками! - говорит Пэншина в паузе, ибо, пренебрегая тональностью пьесы, музыканты в точности соблюдают ритм.

- Что ж, тем лучше... яблоки мы съедим! - отвечает практичный Фрасколен.

И по команде Себастьена Цорна концерт возобновляется. Наконец, когда он завершается мощным аккордом в четырех разных тонах, артисты останавливаются.

Нет! Не яблоки летят в них из двадцати или тридцати широко распахнутых окон, оттуда доносятся рукоплесканья и крики: «Ура! Гип! Гип! Гип!» Никогда еще слух обитателей Фрескаля не ласкала столь сладостная музыка! И теперь уже, без сомненья, во всех домах окажут гостеприимство таким несравненным виртуозам.

Но пока они предавались своему музыкальному исступлению, к ним незаметно приблизился новый слушатель. Этот человек приехал в коляске на электрическом ходу, остановившейся в глубине площади. Насколько можно разглядеть в ночном сумраке, он был высокого роста и довольно плотного сложения. И вот, пока наши парижане задаются вопросом, не откроются ли для них после окон также и двери, - что остается по меньшей мере неясным, - незнакомец подходит к ним и приветливо произносит на отличном французском языке:

- Я, господа, простой любитель, и мне посчастливилось аплодировать...

- Нашему последнему номеру?.. - иронически спрашивает Пэншина.

- Нет, господа... первому, - редко я слышал, чтобы этот квартет Онслоу исполнялся с таким мастерством!

Без сомненья, этот человек - знаток.

- Сударь, - отвечает Себастьен Цорн от имени своих товарищей, - мы очень тронуты вашей любезностью... Если второй наш номер терзал ваш слух, то дело в том...

- Сударь, - отвечает неизвестный, прерывая объяснение, которое угрожало затянуться, - я никогда не слышал, чтобы фальшивили с таким совершенством. Но я понял, почему вы так поступили. Вам нужно было разбудить добрых обитателей Фрескаля, которые, кстати сказать, уже опять заснули. И потому, господа, разрешите мне предложить вам то, чего вы добивались от них с помощью таких отчаянных средств...

- Гостеприимство?.. - спрашивает Фрасколен.

- Да, гостеприимство, и притом такое, какого даже в Шотландии не встретить. Если не ошибаюсь, передо мною Концертный квартет, чья слава гремит по всей нашей прекрасной Америке, щедрой на изъявления восторга.

- Сударь, - счел своим долгом сказать Фрасколен, - уверяю вас, мы польщены... А... это гостеприимство, - где мы можем найти его... с вашей помощью?..

- В двух милях отсюда.

- В другой деревне?

- Нет... в городе.

- Большом городе?

- Безусловно.

- Позвольте, - вмешивается Пэншина, - нам же сказали, что до Сан-Диего нет ни одного города...

- Это ошибка... мне непонятная.

- Ошибка? - повторяет Фрасколен.

- Да, господа, и если вы отправитесь вместе со мной, я обещаю вам прием, достойный таких артистов, как вы.

- Я думаю, мы примем это предложение... - говорит Ивернес.

- Разделяю твое мнение, - присоединяется Пэншина.

- Постойте, постойте! - восклицает Себастьен Цорн. - Дайте высказаться руководителю ансамбля!

- Что изволите сказать?.. - спрашивает американец.

- Нас ожидают в Сан-Диего, - отвечает Фрасколен.

- В Сан-Диего, - добавляет виолончелист, - куда мы приглашены на несколько музыкальных утренников. Первый из них должен состояться послезавтра в воскресенье...

- А! - отвечает неизвестный тоном, в котором сквозит изрядная досада. - Но это несущественно, господа, - продолжает он, - за один день вы сможете осмотреть город, который того стоит, и я обязуюсь доставить вас на ближайшую станцию так, чтобы в воскресенье вы были в Сан-Диего.

Что и говорить, предложение соблазнительное и сделано как раз кстати. Квартет теперь может рассчитывать на хорошую комнату в хорошем отеле, не говоря уже о внимании, которое гарантирует им любезный незнакомец.

- Вы согласны, господа?..

- Согласны, - отвечает Себастьен Цорн, ибо голод и усталость располагают отнестись к подобному приглашению благосклонно.

- Тогда решено, - говорит американец, - отправимся сейчас же, и за двадцать минут мы доедем. Я уверен, что в конце концов вы меня поблагодарите!

А между тем обитатели поселка, выказав приветственными криками свое одобрение кошачьему концерту, снова позакрывали окна. Свет повсюду погас, и поселок Фрескаль опять погрузился в глубокий сон.

Четверо артистов вслед за американцем подходят к его экипажу, укладывают свои инструменты и размещаются на заднем сидении, а на переднее рядом с механиком усаживается их любезный проводник. Механик нажимает на какой-то рычаг, электрические аккумуляторы начинают работать, экипаж трогается с места, и вот они уже мчатся в западном направлении.

Еще через четверть часа впереди появляется широкое светлое зарево, похожее на сияние ослепительно ярких лунных лучей. Это город, о существовании которого наши парижане даже не подозревали.

Экипаж останавливается, и Фрасколен говорит:

- Наконец-то мы на побережье.

- Нет... это не побережье, - отвечает американец, - тут нам придется переправиться через проток...

- А на чем?.. - спрашивает Пэншина.

- На пароме, где установят наш экипаж.

Действительно, тут же стоит один из механических

паромов, которые так распространены в Соединенных Штатах, и на него принимают экипаж вместе с пассажирами. Повидимому, паром движется посредством электричества, ибо дыма не видно; минуты через две паром уже пересек неширокое водное пространство и причалил к пристани в глубине какого-то большого порта.

Экипаж продолжает свой бег по дорогам, обсаженным деревьями, и попадает в парк, над которым высоко повешенные фонари изливают яркий свет.

В решетке парка открываются ворота, ведущие на широкую и длинную улицу, вымощенную гулкими плитами. Через пять минут артисты выходят у подъезда комфортабельного отеля, где по одному слову американца их встречают с многообещающей предупредительностью. Их ведут к роскошно сервированному столу, и, как и следовало ожидать, они ужинают с большим аппетитом. После ужина метрдотель приводит их в просторную комнату, освещенную электрическими лампами белого накала, которые благодаря специально приспособленным выключателям можно превратить в чуть светящие ночники. И, отложив на завтра заботу о разъяснении всех этих чудес, они, наконец, засыпают в четырех кроватях, поставленных в четырех углах комнаты, и вскоре начинают похрапывать с такой же удивительной сыгранностью, какой вообще славится этот Концертный квартет.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ Словоохотливый чичероне


Наутро, уже в семь часов, в их общей комнате раздаются сперва громкие звуки, отлично подражающие утренней зоре горниста, играющего побудку в казарме, а затем команда, которую играет Пэншина:

- Живо!.. Гоп!.. На ноги!.. Раз-два!

Ивернес, самый ленивый из членов квартета, предпочел бы вылезти из-под теплых одеял только в три или даже в четыре счета. Но ему приходится последовать примеру товарищей и из горизонтального положения перейти в вертикальное.

- Нам нельзя терять ни минуты... ни единой! - заявляет «Его высочество».

- Да, - говорит Себастьен Цорн, - ведь завтра нам надо быть в Сан-Диего.

- Ну что ж! - отвечает Ивернес. - Город этого любезного американца мы осмотрим в полдня.

- Но меня удивляет, - добавил Фрасколен, - что поблизости от Фрескаля расположен большой город!.. Почему же наш кучер даже не упомянул о нем?..

- Важно в нем находиться, мой добрый старый скрипичный ключ, - говорит Пэншина, - а мы в нем как раз и находимся.

Из двух больших окон в комнату льются потоки дневного света, и на целую милю вдаль виднеется улица, окаймленная двумя рядами деревьев.

Четверо друзей совершают свой туалет в комфортабельной ванной комнате, оборудованной всеми современными усовершенствованиями: тут и снабженные градусниками краны с горячей и холодной водой, механически опоражнивающиеся умывальные тазы, электрические нагреватели для ванны, для щипцов, пульверизаторы с эссенциями и духами, электрические вентиляторы, механические щетки - к одним просто подставляют голову, к другим достаточно приложить одежду или сапоги, чтобы отлично вычистить их и навести глянец. В комнате имеются, конечно, часы; повсюду вспыхивают электрические лампочки, стоит только протянуть руку - и многочисленные кнопки звонков и телефон дают возможность немедленно связаться с любой из служб отеля.

Впрочем, Себастьен Цорн и его товарищи могут сноситься не только с отелем, но и с различными кварталами города и, может быть, - как полагает Пэншина, - даже с любым городом Соединенных Штатов Америки.

- Или даже обоих полушарий, - добавляет Ивернес.

А пока они поджидают подходящего случая для подобного опыта, в семь сорок семь им передают телефонограмму на английском языке:

«Калистус Мэнбар желает доброго утра уважаемым членам Концертного квартета и просит их, как только они будут готовы, спуститься в столовую «Эксцельсиор-Отеля», где им будет подан первый завтрак».

- «Эксцельсиор-Отель»! - произносит Ивернес. - У этого караван-сарая роскошное название.

- Калистус Мэнбар - это наш любезный американец, - замечает Пэншина, - и имя у него тоже весьма звучное.

- Друзья мои, - восклицает виолончелист, чей желудок так же был склонен командовать, как и сам его обладатель, - раз уж завтрак подан, пойдем завтракать, а затем...

- А затем... прогуляемся по городу, - добавляет Фрасколен. - Но что это за город?

Так как наши парижане уже совсем, или почти совсем, готовы, Пэншина отвечает по телефону, что через пять минут они явятся по приглашению мистера Калистуса Мэнбара.

И вот, покончив с туалетом, они направляются к лифту, который спускает их в просторный холл. В глубине широко раскрыта дверь столовой - обширного зала, сверкающего позолотой.

- Я весь в вашем распоряжении, господа!

Эту фразу из шести слов произносит вчерашний знакомец. Он из тех людей, которых как будто знаешь уже давно, как говорится - «целую вечность».

Калистусу Мэнбару лет пятьдесят - шестьдесят, но он выглядит сорокапятилетним. Рост у него выше среднего, живот слегка выдается; руки и ноги крепкие и сильные; походка твердая; он полон сил и пышет здоровьем, если позволено так выразиться.

Себастьен Цорн и его друзья неоднократно встречали людей этого типа, а в Соединенных Штатах - весьма часто. Голова у Калистуса Мэнбара огромная, круглая, покрытая еще не поседевшими светлыми и вьющимися волосами, которые разлетаются в разные стороны, как листва, колеблемая ветром; лицо румяное, желтоватое; довольно длинная борода разделена на две заостряющиеся на концах пряди; верхняя губа выбрита, уголки рта слегка приподняты, губы сложены в улыбку, чаще всего - насмешливую; зубы сверкают белизною слоновой кости; толстый нос с раздувающимися ноздрями плотно врос в переносье, над которым - две вертикальные складки; на носу пенсне на серебряной цепочке, тонкой и гибкой, как шелковая нить. За стеклами пенсне сверкают живые глаза с зеленоватой радужной оболочкой и горящими зрачками. Эту голову соединяет с плечами бычья шея. Туловище прочно укреплено на мясистых бедрах, ноги прямые, а ступни несколько вывернуты.

На Калистусе Мэнбаре надет просторный диагоналевый пиджак табачного цвета. Из нагрудного кармана высовывается кончик нарядного носового платка. Белый, низко вырезанный жилет на трех золотых пуговицах. От одного кармана к другому протянулась массивная цепь; на одном ее конце хронометр, а на другом - шагомер, не говоря уже о многочисленных брелоках, позвякивающих между ними. Эта выставка ювелирных изделий дополняется целой серией перстней, украшающих толстые красные пальцы. Рубашка безукоризненной белизны, туго до блеска накрахмаленная, с тремя сверкающими бриллиантовыми запонками, с большим отложным воротником, почти закрывающим галстук из узкой золотисто-коричневой тесьмы. Просторные полосатые брюки, постепенно суживающиеся книзу, и шнурованные ботинки с алюминиевыми пряжками.

Что касается физиономии янки, то, хотя черты лица его очень выразительны, за этой выразительностью ничего не скрывается, - такие лица бывают у людей, которые ни в чем не сомневаются и которые, как говорится, «видали виды». Человек он наверняка весьма оборотистый, а также энергичный, о чем свидетельствуют крепость его мускулов, резкие складки надбровья и сжатые челюсти. Нередко он раскатисто хохочет, но как-то в нос, так что его смех больше похож на насмешливое ржание.

Таков Калистус Мэнбар. Завидев членов квартета, он приподымает свою широкополую шляпу, к которой очень подошло бы страусовое перо по моде времен Людовика XIII. Он пожимает четырем артистам руки и подводит их к столу, где бурлит чайник и дымится традиционное жаркое. Он все время говорит, не давая собеседникам перебить его ни одним вопросом, может быть именно для того, чтобы уклониться от ответов, - расписывает великолепие города, необычайные обстоятельства, при которых тот возник, и по окончании завтрака заключает свой пространный монолог такими словами:

- Подымайтесь, господа, и следуйте за мной. Я только хочу вас предупредить...

- Насчет чего? - спрашивает Фрасколен.

- У нас строжайше запрещено плевать на улицах.

- Да у нас и нет такой привычки... - протестует Ивернес.

- Отлично!.. Вам не придется платить штрафов.

- Не плевать... в Америке!.. - бормочет Пэншина удивленно и вместе с тем недоверчиво.

Трудно было бы заполучить в провожатые более замечательного чичероне, чем Калистус Мэнбар. Город он знает досконально. Он осведомлен, кому принадлежит каждый особняк, знает, кто живет в каждом доме, и нет ни одного прохожего, который не приветствовал бы его с дружеской фамильярностью.

Город правильно распланирован. Широкие проспекты и улицы с балконами над тротуарами пересекаются под прямым углом, образуя нечто вроде шахматной доски. В этой геометрической планировке проявляется единство архитектурного замысла, которое, однако, не исключает разнообразия. Стиль фасадов и внутреннее убранство домов не подчинены никаким правилам, кроме фантазии строителей. За исключением некоторых торговых кварталов улицы застроены домами, скорее напоминающими дворцы. Тут парадные дворы и изящные флигели, фасады - торжественные и стильные; внутри - несомненно роскошное убранство; позади домов зеленеют такие большие сады, что их вполне можно назвать парками. Все же надо заметить, что деревья, видимо недавно посаженные, еще не разрослись. То же самое можно сказать и о скверах. Разбитые на скрещениях основных магистралей города, они засеяны травой, такой яркой и свежей, какая бывает в английских садах, и засажены всевозможными растениями умеренного и жаркого поясов, еще не получившими из почвы достаточно соков для полного развития. И эта особенность являет поразительный контраст с природой данной части американского Запада, изобилующего гигантскими лесами, находящимися поблизости от больших калифорнийских городов.

Квартет шел куда глаза глядят, и каждый из его членов по-своему обозревал эту часть города. Ивернеса привлекало то, к чему оставался равнодушен Фрасколен, Себастьена Цорна занимало то, что не интересовало Пэншина, но всех их интриговала тайна, окутывавшая этот неизвестный город. Их совершенно различные точки зрения дадут в целом довольно верное представление о нем. Кроме того, рядом - Калистус Мэнбар, у которого на все готов ответ. Однако правильно ли сказать «ответ»?.. Он говорит, говорит, не ожидая вопросов, и надо только не мешать ему изливаться. Его словесная мельница вертится от малейшего дуновения.

Через четверть часа после того как они покинули «Эксцельсиор-Отель», Калистус Мэнбар объявил:

- Сейчас мы находимся на Третьей авеню, а в городе их около тридцати. Здесь ведется самая оживленная торговля - это наш Бродвей, наш Риджент-стрит, наш Итальянский бульвар. Тут в специализированных и универсальных магазинах можно найти и предметы роскоши и товары первой необходимости - все, чего только захочется людям, превыше всего заботящимся о своем благополучии и комфорте.

- Магазины я вижу, - замечает Пэншина, - но не вижу покупателей...

- Может быть, еще слишком рано?.. - высказывает предположение Ивернес.

- Это потому, что большей частью заказы делаются по телефону или даже телеавтографу, - отвечает Калистус Мэнбар.

- А что это значит?.. - спрашивает Фрасколен.

- Это значит, что мы часто пользуемся телеавтографом, усовершенствованным аппаратом, который передает писаный текст, как телефон передает живую речь, а кроме того - кинетографом, который записывает движения, являясь для зрения тем, чем фонограф является для слуха, и телефотом, передающим изображения. Телеавтограф дает более основательную гарантию, чем простая телеграмма, которой может злоупотребить кто угодно. Мы можем подписывать посредством электричества чеки и векселя...

- И даже брачные свидетельства?.. - ироническим тоном вопрошает Пэншина.

- Конечно, господин альт. Почему бы не вступить в брак по телеграфному проводу?..

- Или разводиться?..

- И разводиться!.. Именно от этого наши аппараты больше всего и изнашиваются.

И тут чичероне разражается таким громким смехом, что все побрякушки на его жилете пускаются в пляс.

- Вы весельчак, господин Мэнбар, - говорит Пэншина, следуя примеру американца.

- Да... как зяблик в солнечный день!

Тут перед ними возникает поперечная улица. Это Девятнадцатая авеню, с которой изгнаны все торговые предприятия. Трамвайные линии бороздят ее, так же как и ту, по которой только что шли музыканты. Быстрые экипажи проносятся мимо, не поднимая ни пылинки, ибо мостовая, выложенная не подверженными гниению торцами из австралийского эвкалипта, - она могла бы быть даже из бразильского красного дерева! - блестит, словно ее натерли металлическими опилками. Впрочем, Фрасколен, внимательный наблюдатель всевозможных физических явлений, замечает, что звук шагов отдается на ней, как на металлических плитах.

«Как у них развито металлическое производство! - думает он. - Даже мостовые они стали выделывать из листового железа!»

И он уже собрался приступить к Калистусу Мэнбару с вопросами, когда тот воскликнул:

- Господа, взгляните на этот особняк!

Он указал на обширное величественное здание, флигеля которого, выступающие вперед и замыкающие парадный двор, были соединены алюминиевой решеткой.

- В этом особняке - можно было бы сказать, в этом дворце - живет семья одного из виднейших людей города. Я имею в виду Джема Танкердона, владельца неиссякаемых нефтяных источников в Иллинойсе, самого, быть может, богатого и, следовательно, самого почтенного и уважаемого из наших сограждан...

- Миллионы?.. - спрашивает Себастьен Цорн.

- Пф! - фыркает Калистус Мэнбар. - Миллион у нас ходячая монета, здесь счет идет на сотни миллионов! В этом городе живут только сверхбогатейшие набобы. Вот отчего за короткое время купцы из торгового квартала нажили здесь целые состояния - я имею в виду розничных торговцев, ибо в этом единственном в мире микрокосме вы не найдете ни одного оптовика.

- А промышленники?.. - спрашивает Пэншина.

- Промышленников нет!

- А судовладельцы?.. - спрашивает Фрасколен.

- Тоже нет.

- Значит, рантье?.. - говорит Себастьен Цорн.

- Только рантье и купцы, наживающие себе капитал для ренты.

- Ну... а как же рабочие?.. - замечает Ивернес.

- Когда оказывается нужда в рабочих, их привозят из других мест, а когда работа кончается, они возвращаются восвояси... с хорошим... заработком!..

- Послушайте, господин Мэнбар, - говорит Фрасколен, - держите же вы у себя в городе хоть несколько бедняков, хотя бы только для того, чтобы эта порода у вас не совсем перевелась!

- Бедняков, господин второй скрипач?.. Ни одного бедняка вы здесь не найдете!

- Значит, нищенство запрещено?

- Его незачем запрещать, ведь нищие в наш город проникнуть не могут. Это годится для городов Федерации, там имеются всякие дома для бедных, ночлежки, работные дома... и в дополнение к ним - тюрьмы.

- Не станете же вы утверждать, что у вас нет тюрем?..

- Нет, так же как и заключенных.

- Ну, а преступники?

- Их просят оставаться в Старом или Новом Свете, где они могут действовать, согласно своему призванию, в гораздо более подходящих условиях.

- Э, право же, господин Мэнбар, - говорит Себастьен Цорн, - послушать вас, так можно подумать, что мы не в Америке.

- Вчера вы находились там, господин виолончелист, - отвечает этот удивительный чичероне.

- Вчера?.. - удивляется Фрасколен, недоумевая, что может означать это странное замечание.

- Конечно!.. А сегодня вы находитесь в совершенно независимом городе, свободном городе, на который Американская федерация не имеет никаких прав, который не подчинен никакой посторонней власти.

- А как он называется?.. - спрашивает Себастьен Цорн; в нем уже начинает пробуждаться его обычная раздражительность.

- Как он называется?.. - повторяет Калистус Мэнбар. - Позвольте мне пока не сообщать его названия...

- Когда же мы его узнаем?..

- Когда кончите его осматривать, что, кстати сказать, для него большая честь.

Сдержанность американца в этом вопросе - явление по меньшей мере странное. Но в конце концов - это не важно. К полудню музыканты завершат свою интересную прогулку, и даже если они узнают название города в тот момент, когда будут покидать его, - не все ли равно? Единственное соображение по этому поводу, которое приходит в голову, следующее: каким образом такой значительный город может находиться в определенном месте калифорнийского побережья, не принадлежа к Федеральной республике Соединенных Штатов? И, с другой стороны, как объяснить, что их кучер не подумал даже упомянуть о нем? Самое важное для артистов - в течение ближайших суток добраться до Сан-Диего, где они получат ключ к загадке, даже если Калистус Мэнбар не соизволит ее разъяснить.

Между тем эта странная личность опять пускается в словоизвержения, но явно не желает сообщать никаких более точных сведений.

- Господа, - говорит он, - мы подошли к Тридцать седьмой авеню. Обратите внимание на изумительную перспективу! В этом квартале тоже нет лавок, магазинов и уличного движения, свидетельствующего о торговой деятельности. Только особняки и частные квартиры, но у здешних жителей капиталы помельче, чем у обитателей Девятнадцатой авеню. Здешние рантье имеют миллионов десять - двенадцать...

- Совсем нищие, что и говорить! - заявляет Пэншина, и выразительная гримаса кривит его рот.

- Э, господин альт, - возражает на это Калистус Мэнбар, - всегда можно оказаться нищим по отношению к кому-нибудь. Миллионер по сравнению с человеком, у которого только сто тысяч франков, - богач. Но он не богач по сравнению с тем, у кого сто миллионов!

Наши артисты уже неоднократно могли заметить, что из всех слов, которые употребляет их чичероне, «миллион» слетает у него с языка чаще других. Слово и в самом деле завораживающее. Калистус Мэнбар выговаривает его, надувая щеки и с каким-то металлическим звучанием в голосе, будто, произнося его, он уже чеканит монету. И если изо рта его сыплются не драгоценные камни, как у сказочного крестника фей, у которого падали из уст жемчуг и изумруды, так уж по крайней мере - золотые монеты.

И Себастьен Цорн, Пэншина, Фрасколен, Ивернес все бродят и бродят по необыкновенному городу, географическое наименование которого им еще неизвестно. Здесь улицы оживлены. Снуют прохожие, все хорошо одеты, и лохмотья бедняка не оскорбляют ничьих взглядов. Повсюду трамваи, экипажи, грузовые повозки на электрической тяге. Некоторые крупные магистрали снабжены самодвижущимися тротуарами, которые приводятся в действие вращением замкнутой цепи и по которым можно ходить, как ходят в поезде независимо от их движения.

Электрические экипажи катятся по мостовой так же бесшумно, как шар по сукну биллиарда. Что касается экипажей в подлинном смысле слова, то есть запряженных лошадьми, то они попадаются только в очень богатых кварталах.

- А вот и церковь! - говорит Фрасколен.

И он указывает на здание довольно тяжелых пропорций, без всякого архитектурного стиля, расположившееся, словно огромный торт, посредине площади, покрытой зелеными газонами.

- Это протестантский храм, - сообщает Калистус Мэнбар, останавливаясь перед зданием.

- А в вашем городе есть и католические церкви?.. - спрашивает Ивернес.

- Да, сударь. Впрочем, должен обратить ваше внимание на то обстоятельство, что, хотя на земном шаре имеется около двадцати тысяч различных религий, мы здесь довольствуемся католичеством и протестантством. У нас не так, как в Соединенных Штатах, соединенных в политическом смысле, но разъединенных в отношении религии, ибо в них столько же сект, сколько семей, - методисты, англикане, пресвитерианцы, анабаптисты, уэслианцы, и т. д. Здесь же - только протестанты, верные кальвинистской доктрине, либо уж католики-паписты.

- А на каком языке у вас говорят?

- Одинаково распространены и английский и французский...

- С чем вас и поздравляем, - говорит Пэншина.

- Город, - продолжает Калистус Мэнбар, - разделен на две более или менее одинаковые части. Сейчас мы находимся...

- В западной, я полагаю... - замечает Фрасколен, ориентируясь на положение солнца.

- В западной... если угодно...

- Как это... «если угодно»? - изумляется такому ответу вторая скрипка. - Разве положение частей света в вашем городе меняется по прихоти любого обитателя?

- И да... и нет... - говорит Калистус Мэнбар. - Позже я вам это объясню... А пока вернемся к этой части города... западной, если вам угодно, в которой живут исключительно протестанты; они даже и здесь остаются людьми практичными, в то время как более интеллектуальные, более утонченные католики занимают другую часть города. Само собой понятно, что храм этот - протестантский.

- Да, похоже на то, - говорит Ивернес. - В храме такой тяжелой архитектуры молитва не поднимается к небу, а распластывается по земле.

- Хорошо сказано! - восклицает Пэншина. - Мистер Мэнбар, в таком механизированном городе ведь можно прослушать проповедь и мессу по телефону?..

- Да, конечно.

- И исповедаться?

- Совершенно так же, как можно вступить в брак по телеавтографу. Согласитесь, что это практично...

- Невероятно практично, мистер Мэнбар, - отвечает Пэншина, - невероятно.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Концертный квартет расстроен


После такой длительной прогулки к одиннадцати часам человеку разрешается проголодаться. И наши артисты готовы широко использовать это разрешение. Их желудки образуют прекрасный ансамбль, и все четверо настроены на один лад: во что бы то ни стало надо позавтракать. С этим согласен и Калистус Мэнбар, не менее своих гостей подверженный необходимости ежедневно принимать пищу. Не вернуться ли в «Эксцельсиор-Отель»? Пожалуй, придется, ибо ресторанов, повидимому, не так уж много в этом городе, где все, вероятно, привыкли сидеть по домам и куда, надо полагать, редко заглядывают туристы из Старого и Нового Света.

За несколько минут трамвай доставляет проголодавшихся виртуозов и их чичероне в отель, и там они подсаживаются к уставленному яствами столу. Поразительный контраст с обычной американской трапезой, где большое количество блюд не искупает их невысокого качества. Здесь говядина и баранина превосходны: птица - нежная и ароматная, рыба - соблазнительно свежая. Кроме того, вместо обычной в американских ресторанах воды со льдом - на столе пиво различных сортов и вина, которые еще десять лет тому назад перебродили под солнцем Франции на холмах Медока и Бургундии.

Пэншина и Фрасколен отдают должное этому завтраку по меньшей мере с таким же усердием, как Себастьен Цорн и Ивернес... Само собой разумеется, Калистус Мэнбар настоял на том, что он угощает, и с их стороны было бы невежливо возражать.

Этот янки, чье красноречие неиссякаемо, проявляет чарующую любезность. Он говорит обо всем, относящемся к городу, за исключением именно того, что его сотрапезники больше всего хотели бы знать, - то есть, что же это в конце концов за независимый ни от кого город, название которого он медлит им сообщить? Пусть они потерпят, он все скажет, как только окончится осмотр. Уж не намеревается ли он напоить членов квартета, чтобы они опоздали на поезд в Сан-Диего?.. Думать так нет оснований: ведь, плотно покушав, всегда захочешь хорошо выпить.

Все уже заканчивали десерт; подали чай, кофе и ликеры, - как вдруг в гостинице задрожали стекла от громкого орудийного выстрела.

- Что это?.. - спрашивает, вздрогнув, Ивернес.

- Не волнуйтесь, господа, - отвечает Калистус Мэнбар. - Это пушка обсерватории.

- Если она отмечает полдень, - говорит Пэншина, взглянув на часы, - то с запозданием.

- Нет, господин альт, нет. Здесь солнце, так же как и в других местах, не опаздывает.

Странная улыбка приподнимает уголки губ американца, глаза под стеклами пенсне блестят, он потирает руки. Можно подумать, он радуется тому, что ему удалось кого-то «хорошо разыграть».

Фрасколен, который меньше, чем его товарищи, разомлел от обильной трапезы, смотрит на него с некоторой подозрительностью и не знает, что думать.

- Ну-с, друзья мои, - позвольте мне так вас называть, - с наилюбезнейшим видом говорит Калистус Мэнбар, - теперь нам надо осмотреть другую часть города. Я умру от огорчения, если вы упустите хоть малейшую подробность! Не будем терять времени...

- В котором часу отходит поезд на Сан-Диего?.. - спрашивает Себастьен Цорн, озабоченный тем, как бы из-за опоздания не потерять ангажемента.

- Да... в котором часу?.. - настойчиво твердит Фрасколен.

- О!.. под вечер, - отвечает Калистус Мэнбар и подмигивает левым глазом. - Пойдемте, дорогие гости, пойдемте... Вы не раскаетесь, что взяли меня своим проводником.

Ну как не уступить такому любезному человеку?

Четверо артистов покидают зал «Эксцельсиор-Отеля» и медленно идут по улице. Похоже на то, что они отдали слишком щедрую дань вину, ибо ноги у них подкашиваются. Почва как будто обнаруживает склонность уходить у них из-под ног. А ведь они идут не по самодвижущемуся тротуару, который тянется вдоль панели.

- Эге, эге!.. Давайте держаться друг за друга, - восклицает, спотыкаясь, «Его высочество».

- Кажется, мы слегка выпили, - подхватывает Ивернес, вытирая себе лоб.

- Ладно, господа парижане, - утешает американец, - один раз не в счет!.. Надо же было спрыснуть ваше прибытие сюда.

- И мы опорожнили чашу до дна! - отвечает Пэншина, который примирился с обстоятельствами и, по-видимому, был в наилучшем настроении.

Улица, по которой они следуют за Калистусом Мэнбаром, приводит их в другую часть города. Здесь оживление носит совсем иной характер, повадки менее пуританские, как будто вас внезапно перенесли из Северных штатов в Южные, из Чикаго в Новый Орлеан, из Иллинойса в Луизиану. В магазинах больше народа, в архитектуре больше изящества и фантазии, дома оборудованы комфортабельнее, особняки, столь же великолепные, как и в протестантской части, имеют более веселый вид. Обитатели тоже отличаются и внешним обликом, и походкой, и манерой держаться. Можно подумать, что город этот двойной, как бывают двойные звезды, и две его части представляют собой два рядом расположенных, но во всем не схожих города.

Дойдя почти до центра этого района, на середине Пятнадцатой авеню вся компания останавливается, и Ивернес восклицает:

- Смотрите, настоящий дворец!..

- Дворец семьи Коверли, - объясняет Калистус Мэнбар. - Нэт Коверли не уступает Джему Танкердону...

- Он еще богаче?.. - спрашивает Пэншина.

- Так же богат, - говорит американец. - Это бывший банкир из Нового Орлеана, сотен миллионов у него больше, чем пальцев на обеих руках.

- Прелестная пара перчаток, дорогой господин Мэнбар.

- Еще бы!

- И эти два именитых горожанина, Джем Танкер-дон и Нэт Коверли, разумеется, враги?..

- Во всяком случае - соперники. Оба стараются добиться главенства в городских делах и ревниво следят друг за другом.

- Что ж, они в конце концов съедят друг друга? - спрашивает Себастьен Цорн.

- Может быть... и если один проглотит другого…

- Какое у него будет расстройство желудка! - подхватывает «Его высочество».

Калистус Мэнбар, которого рассмешил этот выпад, хохочет так, что живот у него ходит ходуном.

Католическая церковь возвышается на обширной площади, что позволяет любоваться ее изящными пропорциями. Она построена в готическом стиле, а чтобы оценить по достоинству готическую постройку - не надо отходить далеко от нее, ибо вертикальные линии, составляющие своеобразную прелесть готики, не производят должного впечатления, если глядеть издали. Церковь святой Марии заслуживает восхищения, ибо нельзя не любоваться ее стройными островерхими кровлями, тонкой резьбой ажурных каменных розеток, изяществом сводов, прелестью стрельчатых окон.

- Прекрасный образец англосаксонской готики, - говорит Ивернес, большой любитель архитектуры. - Вы были правы, господин Мэнбар, обе части вашего города так же несхожи между собой, как храм в первой из них отличен от собора во второй.

- И однакоже, господин Ивернес, обе эти части - детища одной матери.

- Но... разных отцов?.. - замечает Пэншина.

- Нет... одного отца, любезные мои друзья! Только они получили разное воспитание. Их приспособили к потребностям тех, кто стремился обрести мирное, блаженное существование, избавленное от всяких забот... существование, какого никому не может обеспечить ни один город Старого или Нового Света.

- Клянусь Аполлоном, господин Мэнбар, - отвечает Ивернес, - берегитесь! Вы уж чересчур возбуждаете наше любопытство!.. Вы словно тянете без конца одну и ту же музыкальную фразу. Ждешь не дождешься заключительного аккорда...

- И в конце концов это утомляет слух! - добавляет Себастьен Цорн. - Может быть, уже наступил момент сообщить нам название этого необыкновенного города?

- Нет еще, дорогие гости, - отвечает американец, поправляя на носу золотое пенсне. - Дождитесь конца нашей прогулки, а пока пойдемте дальше...

- Прежде чем идти дальше, - говорит Фрасколен, у которого к любопытству начинает примешиваться какая-то неясная тревога, - я хочу сделать одно предложение.

- Какое же?

- Почему бы нам не подняться к самому шпилю церкви святой Марии? Оттуда мы могли бы увидеть...

- Нет, нет! - восклицает Калистус Мэнбар, мотая своей громадной всклокоченной головой... - Не теперь... позже...

- Но когда же?.. - спрашивает виолончелист, которого начинают раздражать все эти таинственные увертки.

- Под конец нашей экскурсии, господин Цорн.

- Так мы вернемся к этой церкви?

- Нет, друзья мои, наша прогулка завершится осмотром обсерватории, башня которой на целую треть выше шпиля церкви святой Марии.

- Но почему же все-таки, - настаивает Фрасколен, - не воспользоваться случаем?..

- Потому что... весь мой эффект пропал бы!

Нет никакой возможности вытянуть другой ответ у этой загадочной личности.

Остается только подчиниться, и обстоятельный осмотр второй части города продолжается. Осматривают торговые кварталы, портновские мастерские, обувные и шляпные магазины, мясные, бакалейные, фруктовые лавки, булочные и т. д. Калистус Мэнбар, которого приветствует большая часть попадающихся навстречу прохожих, отвечает на поклоны с тщеславным удовлетворением. Он неутомимо расхваливает все и вся, словно демонстрирует какие-то чудеса природы, и язык его работает не переставая, как церковный колокол в праздничный день.

Было уже около двух часов, когда квартет добрался до окраины города. По ту сторону великолепной решетки, увитой цветами и вьющимися растениями, простираются поля, сливаясь с линией горизонта.

Здесь Фрасколен делает некое наблюдение, которым не считает нужным поделиться со своими товарищами. Все, наверное, объяснится на башне обсерватории.

Наблюдение его состоит в том, что солнце, которому в два часа дня следовало быть на юго-западе, находится на юго-востоке.

Это обстоятельство приводит в изумление пытливый ум Фрасколена, и он начинает «выкомуривать себе над ним мозги», как говорит Рабле, но внезапно течение его мыслей прерывается восклицанием Калистуса Мэнбара:

- Господа, трамвай отходит через несколько минут. Поедем в порт...

- В порт?.. - спрашивает Себастьен Цорн.

- О, придется проехать не больше мили, а это позволит вам полюбоваться нашим парком!

Раз имеется порт, он должен быть расположен по ту или другую сторону города на калифорнийском берегу. И правда, где же ему быть, как не на берегу?..

Артисты, несколько сбитые с толку, рассаживаются на скамьях комфортабельного вагона, где уже сидят несколько пассажиров, которые здороваются с Калистусом Мэнбаром - черт возьми, да он со всеми знаком! - и электрический двигатель начинает работать.

Калистус Мэнбар прав, называя парком местность, простирающуюся вокруг города. Всюду аллеи, уходящие вдаль, зеленеющие лужайки, крашеные ограды, прямые или зигзагообразные заросли деревьев - здесь растут дубы, клены, буки, каштаны, железное дерево, вязы и кедры, и все эти молодые рощи населены множеством птиц самых различных пород. Это настоящий английский сад с бьющими родниками, пышными клумбами во всем блеске весеннего цветения, зарослями кустарников, где смешаны самые разнообразные сорта растений - гигантские герани, как в Монте-Карло, апельсины, лимоны, оливы, лавры, мастиковые деревья, алоэ, камелии, далии, александрийские белые розы, гортензии, белые и розовые лотосы, южноамериканские страстоцветы, пышные сочетания фуксий, сальвий, бегоний, гиацинтов, тюльпанов, крокусов, нарциссов, анемонов, персидских ранункул, ирисов, цикламен, орхидей, кальцеолярий, древовидных папоротников, а также растений тропической зоны: индийского тростника, кокосовых и финиковых пальм, смоковниц, эвкалиптов, мимоз, бананов, гуайяв, бутылочных тыкв, - одним словом, здесь имеется все, чего любители могут требовать от самого богатого ботанического сада.

Ивернес со своим уменьем всегда припомнить что-нибудь из старинной поэзии, наверно, считает, что его перенесли в один из буколических пейзажей «Астреи»[37]. В самом деле, по свежим лугам здесь бродят овцы, позади изгородей прыгают лани, косули и другие изящные представители лесной фауны, и можно лишь пожалеть об отсутствии очаровательных пастухов и пастушек из романов Оноре д’Юрфе. Вместо реки Линьон здесь извивается речка Серпентайн, чьи животворные струи протекают среди невысоких холмов этой сельской местности.

Только все здесь кажется искусственным.

Иронически настроенный Пэншина восклицает по этому поводу:

- И у вас нет других рек?

На что следует ответ Калистуса Мэнбара:

- Реки? А для чего нам они?

- Но нужна вода, черт побери!

- Вода... то есть вещество, обычно зараженное, полное микробов - тифозных и всяких других?..

- Ну, ее можно очищать...

- А зачем это делать, когда так легко вырабатывать вполне гигиеническую воду, совершенно обезвреженную и даже, по желанию, газированную или железистую...

- Вы сами вырабатываете воду?.. - спрашивает Фрасколен.

- Разумеется, и обеспечиваем водой, горячей и холодной, жилые помещения, так же как мы обеспечиваем их светом, звуками, возможностью узнавать точное время, теплом, прохладой, двигательной силой, антисептическими средствами и электрической энергией.

- В таком случае, можно подумать, - говорит Ивернес, - что у вас вырабатывается также и дождь для поливки газонов и клумб?

- Вот именно... господин первый скрипач, - отвечает американец, и кольца на его пальцах, поглаживающих бороду, сверкают в пышных прядях.

- Дождь по заказу! - восклицает Себастьен Цорн.

- Да, дорогие друзья мои, дождь, который трубопроводы, проложенные под землей, своевременно позволяют рассеивать самым правильным, упорядоченным и разумным способом. Разве это не лучше, чем зависеть от произвола природы и подчиняться прихоти климата, проклинать непогоду, не имея возможности? помочь беде, страдать то от зарядивших дождей, то от долгой засухи?

- Постойте, постойте, мистер Мэнбар, - перебивает его Фрасколен... - Ладно, вы можете по своему желанию устраивать дождь. Но вы же не можете помешать ему падать с неба...

- Небо?.. А оно тут при чем?..

- Небо, или, если вы предпочитаете, тучи, несущие дождь, воздушные течения со всей своей свитой - циклонами, смерчами, шквалами, бурями, ураганами... Ну, например, в дурное время года...

- В дурное время года?.. - повторяет Калистус Мэнбар.

- Да... зимою...

- Зима?.. А что это такое?..

- Да говорят вам - зима, мороз, снег, лед! - восклицает Себастьен Цорн, которого приводят в ярость иронические ответы этого янки.

- Ничего подобного мы не знаем! - спокойно отвечает Калистус Мэнбар.

Четверо парижан переглядываются. Что он - сумасшедший или мистификатор? В первом случае следовало бы запереть его покрепче, во втором - хорошенько отлупить.

Между тем вагоны трамвая медленно проходят среди этих волшебных садов. За пределами огромного парка виднеются тщательно возделанные участки земли, разноцветные прямоугольники, похожие на образчики тканей, некогда выставлявшиеся в витринах портных. Это, без сомнения, гряды овощей - картофеля, капусты, моркови, репы, лука, - словом, всего того, что требуется для приготовления хорошего овощного супа.

Но им хотелось бы увидеть поля и ознакомиться с тем, как произрастают в этой удивительной местности пшеница, рожь, овес, кукуруза, ячмень, гречиха и другие злаки.

Вдруг появляется завод с металлическими трубами над низкими крышами матового стекла. Трубы на железных устоях похожи на трубы плывущего океанского парохода «Грейт-Истерн», для вращения мощных винтов которого требуется не меньше ста тысяч лошадиных сил, с тою лишь разницей, что вместо черных клубов дыма из этих труб вылетают только легкие струйки, никакой гарью не засоряющие атмосферу. Завод занимает площадь в десять тысяч квадратных ярдов, то есть около гектара. Это первое промышленное предприятие, которое члены квартета видят с начала экскурсии, проходящей под руководством Калистуса Мэнбара.

- А это что за предприятие?.. - спрашивает Пэншина.

- Завод с выпаривательными аппаратами, работающий на нефти, - отвечает американец, и острый взгляд его грозит, кажется, пробить стекла пенсне.

- А что на нем производится, на вашем заводе?..

- Электрическая энергия, которая расходится по всему городу, парку, загородной местности и дает двигательную силу и свет. Одновременно завод питает энергией наши телеграфы, телеавтографы, телефоны, телефоты, звонки, кухонные печи, все прочие машины, осветительную аппаратуру, лампы дуговые и лампы накаливания, алюминиевые луны, подводные кабели...

- Подводные кабели?.. - с живостью переспрашивает Фрасколен.

- Да!.. которые связывают город с различными пунктами на американском побережье...

- Неужто необходимо было строить такой огромный завод?

- Разумеется... при нашем расходе электрической энергии... а также энергии умственной, - отвечает Калистус Мэнбар. - Поверьте, господа, понадобилось неисчислимое количество и той и другой энергии, чтобы основать этот бесподобный, единственный в мире город.

Слышно глухое ворчанье гигантского завода, мощный звук выпускаемых паров, гул машин, ощущается легкое колебание почвы, свидетельствующее о том, что здесь действуют механические силы, превосходящие все, что до настоящего времени могла породить современная индустрия. Неужели для того, чтобы приводить в движение динамомашины или заряжать аккумуляторы, нужна такая мощь?

Трамвай проходит мимо завода и в четверти мил» от него останавливается у порта.

Пассажиры выходят, и гид, продолжая свои восхваления, ведет французов по набережной, идущей вдоль складов и доков. Порт может предоставить стоянку не более чем десятку кораблей. Это скорее небольшая внутренняя гавань, чем порт. Ее замыкают молы, две дамбы на железных устоях, мощные фонари которых указывают вход в гавань кораблям, приходящим с открытого моря.

Сегодня в гавани всего около полдюжины пароходов, - одни из них нефтеналивные суда, другие предназначены для перевозки продуктов и потребительских товаров, - и, кроме того, несколько барок, снабженных электрическими двигателями для рыбной ловли в открытом море.

Фрасколен подмечает, что вход в гавань обращен на север, и делает вывод, что она расположена в северной части одного из тех выступов побережья Нижней Калифорнии, которые выдвинуты в Тихий океан. Он констатирует также, что морское течение имеет направление на восток и что оно довольно быстрое, ибо вода бежит вдоль устоев дамбы совсем так, как бегут волны вдоль бортов плывущего корабля. Вероятно, так было из-за того, что происходил прилив, хотя вообще-то приливы у западных берегов Америки не очень заметны.

- А где река, через которую мы вчера переезжали на пароме? - спрашивает Фрасколен.

- Она сейчас позади, - вот единственный ответ, который Фрасколен получает от янки.

Но задерживаться нельзя: ведь надо возвращаться в город, чтобы попасть на вечерний поезд в Сан-Диего.

Себастьен Цорн напомнил об этом американцу, но тот ответил:

- Не беспокойтесь, дорогие друзья... Времени хватит... Мы вернемся в город на электрическом поезде, который идет вдоль берега... Вы хотели обозреть одним взглядом всю местность, и не позже чем через час сделаете это с башни обсерватории.

- Так вы уверяете?.. - настаивает виолончелист.

- Уверяю вас, что завтра на рассвете вы уже будете не там, где сейчас находитесь!

Квартет вынужден удовлетвориться таким довольно невразумительным ответом. Однако любопытство Фрасколена возбуждено до крайности, еще больше, чем у его товарищей. Он с нетерпением ждет момента, когда очутится на вершине башни, откуда, по словам американца, местность можно обозреть на сотню миль вокруг. Если и тогда нельзя будет точно установить географическое положение необыкновенного города, то, видимо, вообще придется от этого отказаться.

В глубине гавани виднеется вторая линия электрической железной дороги, проходящая вдоль морского берега. Электрический поезд состоит из шести вагонов, где уже разместились многочисленные пассажиры. Впереди прицеплен моторный вагон с аккумуляторами на двести ампер. Идет поезд со скоростью пятнадцать - восемнадцать километров.

Калистус Мэнбар усаживает членов квартета в вагон, и поезд сразу трогается, словно он только и дожидался наших парижан.

Местность, которая теперь развертывается перед ними, мало чем отличается от парка, простирающегося между городом и портом. Та же ровная, тщательно возделанная почва. Зеленые луга и поля вместо лужаек и газонов, - вот и вся разница. На полях растут овощи, а не злаки. В данный момент искусственный дождь из подземных трубопроводов орошает благодатным ливнем эти длинные прямоугольники, начертанные при помощи веревки и угломера.

Небо не сумело бы столь математически точно распределить этот дождь.

Электрическая дорога тянется вдоль берега - с одной стороны море, с другой - поля. Вагоны пробегают таким образом около пяти километров. Затем они останавливаются перед батареей из двенадцати орудий крупного калибра; у входа на батарею надпись: «Батарея Волнореза».

- Наши пушки заряжаются с казенной части, но никогда с нее не разряжаются, как орудия старушки Европы! - замечает Калистус Мэнбар.

В этом месте линия берега резко изгибается, он образует нечто вроде мыса, очень острого, напоминающего носовую часть корпуса корабля или даже таран броненосца, разбиваясь о который морские волны словно разрезаются надвое и обдают его своей белой пеной. Такой эффект возникает, повидимому, благодаря силе течения, так как в море волна сейчас небольшая, а по мере того как солнце склоняется к западу, она еще уменьшается.

От этого пункта отходит ветка электрической железной дороги, направляющаяся к центру города, тогда как первая попрежнему извивается вдоль побережья.

Калистус Мэнбар просит своих гостей пересесть в другой вагон и объявляет им, что они направятся обратно к городу.

Погуляли вполне достаточно. Калистус Мэнбар вынимает часы, шедевр женевского мастера Сивана, часы говорящие, часы-фонограф. Он нажимает кнопку, и отчетливо слышатся слова: «Четыре часа тринадцать минут».

- А вы не забыли о подъеме на обсерваторию?.. - напоминает Фрасколен.

- Могу ли я забыть об этом, мои дорогие и уже давние друзья?.. Да я скорее позабыл бы свое собственное имя, которое здесь далеко небезызвестно! Еще четыре мили, и мы окажемся перед великолепным зданием в конце Первой авеню, разделяющей наш город пополам.

Электрический поезд тронулся. За полями, на которые все еще падает «послеполуденный», по выражению американца, дождь, раскинулся все тот же парк с изгородями, газонами, клумбами и зарослями деревьев.

Раздается бой часов, - половина пятого. Две стрелки указывают время на гигантском циферблате, укрепленном, как циферблат часов лондонского парламента, на четырехгранной башне.

У подножия башни расположены строения обсерватории, предназначенные для различных целей. Некоторые из них, увенчанные круглыми металлическими куполами с застекленными прорезами, дают возможность астрономам наблюдать движение звезд. Они окружают центральный двор, посредине которого и вздымается башня, ее высота - сто пятьдесят футов. С верхней галереи можно окинуть взглядом пространство радиусом в двадцать пять километров, поскольку горизонта не замыкают никакие возвышенности, холмы или горы.

Калистус Мэнбар, опережая своих гостей, входит в двери, которые распахивает перед ним швейцар в великолепной ливрее. В глубине холла их ожидает кабина электрического лифта. Музыканты вместе со своим проводником входят в кабину, и она плавно поднимается вверх. Через сорок пять секунд она останавливается на уровне верхней площадки башни.

На этой площадке возвышается флагшток с огромным флагом, полотнище которого треплет северный ветер.

Что это за флаг? Ни один из наших парижан не в состоянии этого распознать. Как будто американский флаг с его красными и белыми полосами, но в углу, вместо шестидесяти семи звезд, сверкающих в данное время на небе Конфедерации, только одна. На лазурном фоне - одна-единственная звезда, или, вернее, золотое солнце, и кажется, оно соперничает в блеске с дневным светилом.

- Наш флаг, господа, - произносит Калистус Мэнбар, почтительно снимая шляпу.

Себастьену Цорну и его товарищам ничего не оставалось, как последовать примеру американца.

Через площадку артисты проходят к парапету, наклоняются...

Из их груди вырывается крик, в котором звучит и удивление и ярость.

Вся равнина раскрывается перед их глазами, и эта равнина представляет собой правильный овал, со всех сторон окруженный открытым морем. Насколько видит глаз - нигде нет и признаков суши.

А ведь накануне, ночью, покинув деревню Фрескаль в экипаже американца, Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина мили две ехали по твердой земле .. Затем они в том же экипаже въехали на паром и переправились через какой-то проток... Затем снова оказались на суше... Право же, они бы заметили перемену, если бы, покинув калифорнийское побережье, пустились в плаванье.

Фрасколен оборачивается к Калистусу Мэнбару.

- Мы на острове?.. - спрашивает он.

- Как видите! - отвечает янки, и губы его складываются в самую любезную улыбку.

- А что это за остров?

- Он называется Стандарт-Айленд.

- А как называется город?..

- Миллиард-Сити.


ГЛАВА ПЯТАЯ Стандарт-Айленд и Миллиард-Сити


В то время считали возможным, что какому-нибудь дерзновенному статистику-географу удастся, наконец, определить точное число островов, разбросанных по земному шару. Без преувеличения можно сказать, что число их доходит до нескольких тысяч. Неужели же среди этих островов не нашлось бы хоть одного, который отвечал бы желаниям основателей Стандарт-Айленда и требованиям его будущих обитателей? Нет! Ни одного. И вот с «американомеханической» практичностью был выработан проект создания из отдельных частей искусственного острова, который явился бы последним словом современной металлургической техники.

Стандарт-Айленд (что означает - «образцовый остров») является островом на гребных винтах. Миллиард-Сити - его столица. Откуда взялось такое название? Почему город называют так? Очевидно потому, что это - город миллиардеров, город Гульдов, Вандербилтов, Ротшильдов.

Но, скажут нам, слова «миллиард» в английском языке не существует... Англосаксы Старого и Нового Света всегда говорили a thousand millions, тысяча миллионов ... Миллиард - слово французское. Верно, однакоже, за последние несколько лет оно перешло в разговорный язык Великобритании и Соединенных Штатов и с полным основанием применено к столице Стандарт-Айленда.

Идея искусственного острова сама по себе не так уж необычна. Погрузив в реку, в озеро или море достаточное количество разных материалов, люди в состоянии создать остров. Но в данном случае этого было бы мало. Принимая во внимание назначение Стандарт-Айленда, те требования, которым он должен был удовлетворять, нужно было, чтобы этот остров мог передвигаться и, следовательно, чтобы он был пловучим. Здесь-то и заключалась главная трудность, но благодаря наличию машин почти безграничной мощности она не превосходила технических возможностей металлургических и металлообрабатывающих заводов.

Уже в конце XIX века американцы со своей инстинктивной склонностью к тому, что у них называется «big»[38], с их восхищением перед всем, что «огромно», задумали поставить в нескольких сотнях миль от берега гигантский плот на якорях. Это был бы если не город, то во всяком случае станция посреди Атлантики, с ресторанами, отелями, клубами, театрами и т. д., где туристам были бы предоставлены все удовольствия самых модных морских курортов. Такой проект был осуществлен и дополнен. Только вместо неподвижного плота был сооружен плавающий остров.

За шесть лет до начала нашей истории возникла в Америке компания под названием «Стандарт-Айленд компани лимитед» с капиталом в пятьсот миллионов долларов, разделенным на пятьсот акций, поставившая себе целью построить искусственный остров, где набобы Соединенных Штатов имели бы возможность пользоваться различными преимуществами, которых лишены все прочно прикованные к своему месту области земного шара. Акции были тотчас же раскуплены, так много нашлось в тогдашней Америке крупных состояний, основанных на эксплуатации железных дорог, на банковских операциях, добыче нефти или торговле солониной.

Сооружение этого острова заняло четыре года. Сейчас мы расскажем вкратце о его размерах, устройстве, о способах, которыми он приводится в движение и которые позволяют ему использовать прекраснейшую часть необъятной поверхности Тихого океана. Размеры мы дадим в километрах, а не в милях, - в то время уже было преодолено необъяснимое отвращение, которое десятичная система прежде внушала англосаксонской рутине.

Пловучие деревни существуют в Китае на реке Янцзы, в Бразилии - на Амазонке, в Европе - на Дунае. Но это простые недолговечные сооружения: несколько домиков, установленных на больших деревянных плотах. По прибытии в назначенное место плот разбирается, домики снимаются, и деревушка прекращает свое существование.

Совсем другое дело - остров, о котором идет речь: он должен был выйти в открытое море, должен был существовать столько времени, сколько могут существовать творения рук человеческих.

Впрочем, как знать, не станет ли земля в один прекрасный день слишком мала для своих обитателей, количество которых, согласно точным вычислениям Равенштейна, в 2072 году достигнет шести миллиардов? И не придется ли строить жилища на море, когда материки окажутся перенаселенными?..

Стандарт-Айленд - остров из стали, и сопротивление его корпуса рассчитано на то, чтобы выдержать огромную нагрузку. Он состоит из двухсот шестидесяти тысяч понтонов, каждый понтон высотой в шестнадцать метров семьдесят сантиметров и по десять метров в длину и ширину. Таким образом, горизонтальная поверхность каждого понтона представляет собой квадрат, сторона которого равна десяти, а площадь ста квадратным метрам. Все эти понтоны, накрепко соединенные друг с другом болтами, образуют площадь примерно в двадцать семь миллионов квадратных метров, или двадцать семь квадратных километров. При овальной форме острова, которую ему придали строители, он имеет семь километров в длину и пять в ширину, а окружность его равняется приблизительно восемнадцати километрам.

Подводная часть острова имеет тридцать футов, надводная - двадцать, другими словами - осадка Стандарт-Айленда равна десяти метрам при полной нагрузке. Из этого следует, что объем его - четыреста тридцать два миллиона кубических метров, а водоизмещение, то есть три пятых объема, - двести пятьдесят девять миллионов кубических метров.

Всю подводную часть корпуса покрыли особым составом, секрета которого доискивались уже издавна. Этот состав (его изобретатель стал миллиардером) не дает ракушкам облеплять поверхности, соприкасающиеся с морской водой.

Подводной части нового острова не угрожают ни деформации, ни разрывы, - так крепко сшиты стальные листы, так прочно прилажены все болты и заклепки.

Для сооружения этого гигантского судна пришлось построить специальные верфи. Это и сделала «Стандарт-Айленд компани», приобретя предварительно бухту Магдалены и примыкающую к ней часть побережья на крайней оконечности длинного полуострова Старой Калифорнии, почти у пределов тропика Рака. В этой бухте и производились работы под руководством инженеров «Стандарт-Айленд компани» во главе со знаменитым Вильямом Терсеном, умершим через несколько месяцев после окончания постройки, подобно Брюннелю, умершему во время неудачного спуска на воду парохода «Грейт-Истерн». А разве этот Стандарт-Айленд в сущности не тот же «Грейт-Истерн», только значительно усовершенствованный и в несколько тысяч раз превосходящий его по своим размерам?

Понятно, тут не могло быть и речи о том, чтобы спускать целый остров на поверхность океана. Поэтому и пришлось строить его отдельными кусками, отдельными отсеками, так сказать, прираставшими друг к другу на водах бухты Магдалены. Эта часть американского побережья сделалась местом стоянки пловучего острова, портом, в котором он находит убежище, когда требуются какие-либо исправления.

Поверхность острова, образованная двумястами семьюдесятью тысячами отсеков, была покрыта толстым слоем чернозема повсюду, кроме особенно прочно укрепленной центральной части острова, предназначенной для самого города. Этой почвы вполне достаточно для ограниченного развития растительности - для газонов, клумб, кустарников, небольших рощ, лугов и огородов. Было бы непрактичным требовать, чтобы на этой искусственной почве произрастали хлебные злаки и мог пастись скот, - его для мяса регулярно завозят на остров. Но зато было сделано все необходимое для того, чтобы снабжение молочными продуктами, птицей и яйцами не зависело от привоза извне.

Под насаждениями находится три четверти всей поверхности Стандарт-Айленда, то есть около двадцати одного квадратного километра: там зеленеют газоны, интенсивно обрабатываются поля, изобилующие овощами, возделываются сады, богатые фруктами, а искусственные луга служат пастбищем для нескольких стад. В земледелии здесь широко применяется электричество: под воздействием постоянных токов разнообразные овощи созревают необычайно быстро и достигают почти неправдоподобной величины, - так, например, величина редиски доходит до сорока пяти сантиметров, а одна морковка весит три килограмма. Сады, огороды, фруктовые плантации могут поспорить с лучшими насаждениями Виргинии или Луизианы. Удивляться тут не приходится: на острове, справедливо названном «жемчужиной Тихого океана», перед расходами не останавливаются.

Его столица, Миллиард-Сити, занимает приблизительно пятую часть двадцати семи квадратных километров, то есть около пяти квадратных километров, или пятьсот гектаров, и имеет в окружности девять километров. Те из наших читателей, которые соблаговолили следовать за Себастьеном Цорном и его товарищами во время их экскурсии, уже достаточно хорошо знают город, чтобы не заблудиться. Впрочем, невозможно заблудиться в американских городах, когда они, к своему счастью или несчастью, построены на современный лад: к счастью - если иметь в виду простоту в планировке улиц, к несчастью - если вы ждете красоты и разнообразия, ибо этой стороной здесь целиком и полностью пренебрегают. Мы уже знаем, что Миллиард-Сити, имеющий форму овала, разделяется на две части центральной улицей - Первой авеню, длиной около трех километров. Обсерватории, возвышающейся на одном ее конце, на другом конце соответствует внушительное здание мэрии. Там сосредоточены все общественные и гражданские службы, управление водоснабжения, путей сообщения, планировки парков, управление городской полиции, таможни, рынков, похоронного дела, различных учебных заведений, культов и искусства.

Что же представляет собою население, проживающее внутри этой восемнадцатикилометровой окружности?

Говорят, на земле существует в настоящее время двенадцать городов (из них четыре находятся в Китае), насчитывающих более миллиона жителей. Ну, а на пловучем острове живет всего около десяти тысяч человек, и все они уроженцы Соединенных Штатов. Основатели Стандарт-Айленда не желали, чтобы когда-либо могла возникнуть национальная рознь между его жителями, которые стремились обрести отдых и покой на этом современнейшем по замыслу и выполнению судне. Достаточно, более чем достаточно, и того, что они не принадлежат к одной религии. Было бы чрезвычайно трудно предоставить исключительное право селиться на этом острове одним только янки из Северных штатов, которые сейчас живут по левому борту судна, или же, наоборот, - одним лишь южанам - обитателям правого борта. Кроме того, от этого немало пострадали бы интересы Компании.

И вот, когда была закончена сборка металлической основы Стандарт-Айленда, подготовлена для застройки часть, отведенная под город, и приняты планы улиц и проспектов, приступили к возведению построек - великолепных дворцов и не столь роскошных особняков, помещений, предназначенных для розничной торговли, зданий общественного назначения, церквей и храмов. Здесь не было ничего похожего на чикагские двадцатисемиэтажные дома - «небоскребы». Все здесь строилось из легких и в то же время прочных материалов. Для построек применялся преимущественно алюминий, нержавеющий металл, в семь раз более легкий, чем железо. Этот металл будущего, как назвал его Сент-Клер Девиль, отвечает всем потребностям прочного строительства. Он сочетается с искусственным камнем - цементными блоками, которые плотно примыкают друг к другу. Применяются также полые стеклянные кирпичи, которые выдувают, как бутылки, придавая им нужную форму, а затем скрепляют друг с другом тонким слоем известкового раствора. Из этих прозрачных кирпичей, если понадобится, можно выстроить идеальный стеклянный дом. Но охотнее всего здесь используют металлические каркасы, подобно тому как это теперь практикуется в судостроении. А что в сущности представляет собою Стандарт-Айленд, как не громадный корабль?

Все эти различные здания являются собственностью Компании. И те, кто в них обитает, - только жильцы, как бы они ни были богаты. Впрочем, Компания позаботилась о том, чтобы удовлетворить все требования в отношении всяческих удобств и комфорта, какие только могли бы предъявить баснословно богатые американцы, по сравнению с которыми европейские монархи и индийские набобы выглядят людьми среднего достатка. Ведь обитатели этой «жемчужины Тихого океана» владеют значительной долей мировых запасов золота, которые по данным статистики равны восемнадцати миллиардам, и запасов серебра, оцениваемых в двадцать миллиардов.

Действительно, в финансовом отношении дело с самого начала пошло превосходно. Дворцы и особняки были сданы в аренду за сказочные суммы. В отдельных случаях плата за наем помещения превышала несколько миллионов. И все же нашлись семьи, которые в состоянии были, не обременяя себя, ежегодно тратить на жилье подобные суммы. Это одно приносит Компании солидный доход. Нельзя не признать, что столица Стандарт-Айленда вполне оправдывает свое название.

Не говоря уж о самых богатых семьях, оказалось несколько сот таких, чья квартирная плата колебалась в пределах от ста до двухсот тысяч франков. Среди «прочего населения» имелись преподаватели, торговцы, служащие, прислуга, иностранцы, количество которых, однако, невелико, так как обосновываться в Миллиард-Сити и вообще на острове им не разрешалось. Адвокатов здесь было очень мало, вследствие чего судебные процессы происходили весьма редко; врачей еще меньше, благодаря чему смертность упала до смехотворной цифры. Впрочем, каждый житель острова прекрасно осведомлен о состоянии своего здоровья: мускульную силу он измеряет силомером, дыхание - спирометром, пульсацию сердца - сфигмометром, наконец количество жизненной энергии организма - магнетометром. Кроме того, в городе нет ни баров, ни кафе, ни кабачков, ничего, что толкало бы на чрезмерное потребление алкоголя. Не было еще никогда ни единого случая дипсомании, или, говоря проще, чтобы нас поняли люди, незнакомые с греческим языком, - пьянства. Не забудем также, что городское управление снабжает обитателей электрической энергией, механической силой, отоплением, воздухом конденсированным, воздухом разреженным, воздухом охлажденным, водой по водопроводу, равно как и услугами пневматического телеграфа и телефона. Если на искусственном острове, методически уклоняющемся от воздействия дурного климата и защищенном от микробов, люди все же умирают, то потому только, что умирать, как-никак, и им приходится, но все-таки не раньше, чем лет в сто, когда силы их организма подточит время.

Есть ли на острове солдаты? Есть! Отряд в пятьсот человек под командованием полковника Стьюарта, ибо надо иметь в виду, что не все районы Тихого океана безопасны. Осторожность требует, чтобы при приближении к некоторым группам островов принимались меры против возможного нападения со стороны разного рода пиратов. Не удивительно, что солдатам хорошо платят, что каждый рядовой здесь получает жалованье большее, чем командующий армией в старой Европе. Вербовка солдат, получающих квартиру, провиант и обмундирование за счет администрации, проходит всегда под контролем начальников, богатых, словно крезы. Им остается только выбирать из большого числа желающих записаться в ряды войска.

Есть ли на острове полиция? Да, есть несколько небольших отрядов, чего вполне достаточно для обеспечения безопасности в городе, не имеющем никаких оснований за нее тревожиться. Проживать на острове можно только с разрешения городского- управления. Берега и днем и ночью охраняет бдительная таможенная стража. Пристать к острову можно только в портах. Как же злоумышленникам проникнуть на него? Ну, а что, если преступником окажется кто-либо из жителей острова? Он будет сразу же схвачен, осужден и в качестве осужденного отправлен на запад или на восток и высажен в каком-нибудь закоулке Нового или Старого Света без всякой надежды вернуться впоследствии на Стандарт-Айленд.

Мы говорим о портах. Разве их несколько? Их два, и они расположены на крайних точках узкой части овала, форму которого имеет пловучий остров. Один называется Штирборт-Харбор, другой Бакборт-Харбор[39]. Ведь никак нельзя допускать перебоев в снабжении острова всем необходимым, и возможность таких перебоев исключается именно благодаря устройству этих двух портов на противоположных берегах острова. Если из-за непогоды нельзя пристать к одному из них, то открыт для кораблей другой, и таким образом они могут обслуживать остров при любом ветре. Через эти порты и производится снабжение острова различными товарами: нефтью, подвозимой на специальных судах, мукой и зерном, винами, пивом и прочими напитками, чаем, кофе, шоколадом, пряностями, консервами и т. д. Туда же доставляются быки, бараны, свиньи с лучших американских рынков; остров обеспечен свежим мясом, да и вообще на остров привозят все, чего только может пожелать самый избалованный чревоугодник. Ввозятся также ткани, белье, новинки последней моды, все, что может понадобиться самому изысканному денди, самой элегантной женщине. Все эти предметы продаются в магазинах Миллиард-Сити, - по какой цене, сказать не решаемся, опасаясь вызвать в читателе недоверие.

Все же возникает вопрос: каким образом установили регулярное пароходное сообщение между американским побережьем и пловучим островом? Ведь по самой сути своей Стандарт-Айленд является чем-то подвижным- сегодня он тут, а завтра может оказаться в двадцати милях отсюда.

Ответ очень прост: Стандарт-Айленд вовсе не плывет куда глаза глядят. Его передвижение совершается по плану, установленному высшей администрацией, согласно заключениям метеорологов обсерватории. Это прогулка по маршруту (впрочем, в него могут вноситься некоторые изменения), проходящему по той части Тихого океана, где расположены самые живописные архипелаги и где легче всего избежать смены холодных и жарких воздушных течений - частой причины легочных заболеваний. Это-то и позволило Калистусу Мэнбару на заданный ему вопрос о зиме ответить: «Ничего подобного мы не знаем!» Стандарт-Айленд плавает только между тридцать пятой параллелью к северу от экватора и тридцать пятой параллелью к югу от него. Пройти семьдесят градусов, то есть около тысячи четырехсот морских миль, - какие это открывает прекрасные возможности для плаванья! Поэтому корабли всегда знают, где им искать «жемчужину Тихого океана», - ведь перемещение ее между различными группами пленительных островов, которые оазисами рассыпаны в безграничной пустыне океана, происходит по расписанию.

Да к тому же кораблям не приходится вслепую разыскивать точное местонахождение Стандарт-Айленда. Компания могла бы для информации пользоваться двадцатью пятью кабелями длиною в шестнадцать тысяч миль, принадлежащими Eastern Extension Australasia and China Co, но не захотела этого делать. Пловучий остров не желает ни от кого зависеть. Поэтому на поверхности моря разместили несколько сот буев, на которых закреплены концы электрических кабелей, связанных с бухтой Магдалены. Подплывают к такому бую, соединяют провод с аппаратами обсерватории, посылают телеграммы, и агенты, находящиеся в бухте, информированы о координатах Стандарт-Айленда. В результате снабжение острова при помощи грузовых пароходов может совершаться с правильностью железнодорожного расписания.

Остается выяснить еще один важный вопрос.

Откуда же берется пресная вода для удовлетворения многообразных потребностей населения? Ее получают путем дистилляции на двух специальных заводах по соседству с портом. По трубам доставляется она к жилым помещениям, по трубам проходит под зеленым покровом полей. Ее используют и для домашних нужд и для дорожного хозяйства, она изливается благодатным дождем на поля и лужайки, которые теперь уже не зависят от прихоти неба. И эта вода не только пресная, она дистиллированная, она гигиеничнее воды в самых чистых родниках Старого и Нового Света: ведь каждая капля величиной с булавочную головку может содержать до пятнадцати миллионов бактерий.

Остается рассказать, при каких условиях совершается передвижение этого замечательного судна. Большая скорость для него не является необходимой, - ведь в течение шести месяцев оно не должно покидать областей, ограниченных тропиками и сто тридцатым - сто восьмидесятым меридианами. От пятнадцати до двадцати миль в сутки - большего не требуется. Правда, такой скорости легко добиться простым буксированием. Для этого нужно было бы изготовить особый канат из индийской конопли, очень прочный и в то же время легкий, который не погружался бы в глубину моря и не цеплялся бы за неровности дна. Канат накручивался бы на цилиндры с паровым двигателем, и Стандарт-Айленд можно было бы буксировать таким образом вперед и назад, подобно баржам, которые поднимаются вверх и спускаются вниз по течению некоторых рек Старого и Нового Света. Но такой канат должен был бы иметь огромную толщину, соответственно массе пловучего острова, и часто испытывал бы всевозможные повреждения. Тем самым остров был бы «посажен на цепь», и ему пришлось бы всегда следовать по одной и той же неизменной трассе, быть на привязи, а с потерей свободы передвижения свободные американцы ни за что бы не примирились.

К счастью, электротехника достигла таких успехов, что к электричеству, этой душе вселенной, стало возможным предъявлять любые требования. Оно стало двигательной силой искусственного острова. Двух электростанций достаточно для того, чтобы приводить в действие огромные динамомашины, производящие электрическую энергию постоянного тока с умеренным напряжением в две тысячи вольт. Эти динамомашины заставляют работать мощную систему винтов, расположенных вблизи обоих портов. Каждая электростанция развивает энергию в пять миллионов лошадиных сил благодаря наличию сотен котлов, подогреваемых нефтяными брикетами, менее громоздкими и дающими меньше отходов, чем уголь, и в то же время - более высокую температуру. Этими станциями с помощью многочисленного персонала механиков и кочегаров управляют два главных инженера, Уотсон и Сомуа. Высший контроль осуществляет коммодор Этель Симкоо. Из своего кабинета в обсерватории коммодор поддерживает телефонную связь со станциями, из которых одна расположена у порта левой стороны, а другая - у порта правой. От коммодора исходят указания насчет движения в том или ином направлении, согласно установленному маршруту. И он же в ночь с 25-го на 26-е распорядился, чтобы Стандарт-Айленд, который до начала своего ежегодного плавания стоял у калифорнийского побережья, вышел в открытое море.

Те из наших читателей, которые пожелают мысленно отправиться в это путешествие по Тихому океану, будут свидетелями различных перипетий его и, может статься, не пожалеют об этом.

Скажем теперь, что наибольшая скорость пловучего острова, когда машины его развивают всю свою энергию в десять миллионов лошадиных сил, достигает восьми узлов. Самые мощные валы, вздымаемые ветром, не оказывают на него никакого действия. Благодаря своим размерам он не испытывает ни малейшей качки; морской болезни на нем опасаться не приходится. Лишь в первые дни путешествия «на борту» острова ощущаешь легкую дрожь, которая передается его подпочвенной части от вращения винтов. Шестидесятиметровые волнорезы на обеих оконечностях острова легко разрезают воду, и он безо всяких толчков совершает свой путь по широкому морскому простору.

Само собой разумеется, что электрическая энергия, вырабатываемая станциями, является не только силой, приводящей в движение остров, но получает и другое применение. Она дает освещение равнине, парку, городу. Она служит источником того мощного света, который сквозь стекла маяков целыми снопами устремляется в открытое море и предупреждает издалека о появлении пловучего острова, устраняя тем самым всякую возможность столкновений. Она источник тока, используемого телеграфными, телефотными, телеавтографными и телефонными установками, источник тока для жилых домов и торговых кварталов. Наконец, это она питает искусственные луны силою в пять тысяч свечей, которые в состоянии осветить площадь в пятьсот квадратных метров.

В настоящее время это необычайное судно совершает свой второй рейс по Тихому океану. С месяц назад оно покинуло бухту Магдалены и направилось к тридцать пятой параллели, чтобы возобновить свое плавание на широте Сандвичевых островов. Оно находилось неподалеку от побережья Нижней Калифорнии, когда Калистус Мэнбар, узнавший по телефону, что Концертный квартет выехал из Сан-Франциско в Сан-Диего, предложил заручиться сотрудничеством этих выдающихся артистов. Известно, как он с ними поступил, как доставил их на пловучий остров, который находился тогда в нескольких кабельтовых от берега, и как благодаря его коварной проделке меломаны Миллиард-Сити получили возможность наслаждаться камерной музыкой.

Таково это девятое чудо, этот шедевр человеческого гения, достойный двадцатого столетия. На нем гостят сейчас две скрипки, альт и виолончель. Пловучий остров уносит их в западные области Тихого океана.


ГЛАВА ШЕСТАЯ Приглашенные... насильно


Хотя, может быть, Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина - люди, привыкшие ничему не удивляться, все же им трудно было не поддаться вполне законному приступу ярости и искушению схватить Калистуса Мэнбара за горло. Считать с уверенностью, что у тебя под ногами твердая почва Северной Америки, и вдруг очутиться в открытом море! Полагать, что находишься в каких-нибудь двадцати милях от Сан-Диего, где ожидают твоего завтрашнего концерта, и неожиданно узнать, что удаляешься от него на пловучем острове! По правде сказать, такой приступ ярости был бы вполне извинителен.

Американец, к счастью, уклонился от первого громового удара. Воспользовавшись изумлением, вернее даже ошеломлением, членов квартета, он улизнул с площадки башни и, спустившись в лифте, оказался вне пределов досягаемости для четырех разъяренных парижан.

- Какой мерзавец! - кричит виолончель.

- Какая скотина! - вторит ему альт.

- Ну, ну... ведь благодаря ему мы насмотрелись всяких чудес... - кротко замечает первая скрипка.

- Так что ж, ты его оправдываешь? - возражает вторая.

- Ничуть, -заявляет Пэншина, - и если есть на этом острове правосудие, мы добьемся, чтобы обманщик-янки получил по заслугам!

- И если здесь есть палач, - рычит Себастьен Цорн, - мы добьемся, чтобы его повесили!

Однако, чтобы добиться всего этого, необходимо прежде всего снова оказаться среди обитателей Миллиард-Сити, ибо полиция не действует в воздухе, на высоте ста пятидесяти футов. И это будет сделано в несколько мгновений, если только удастся спуститься. Но кабина лифта обратно не поднялась, ничего похожего на лестницу не видно. Таким образом квартет, находящийся на вершине башни, отрезан от всего мира.

После первых бурных излияний досады и гнева Себастьен Цорн, Пэншина, Фрасколен, предоставив Ивернесу восхищаться окружающим, поутихли и успокоились. Над ними развевается полотнище флага. Себастьен Цорн испытывает бешеное желание перерезать веревку и спустить его, как спускают флаг корабля, сдающегося неприятелю. Но лучше не навлекать на себя лишних неприятностей, и товарищи удерживают виолончелиста, когда в его руке появляется хорошо отточенный охотничий нож.

- Не будем давать повода для каких-либо обвинений против нас, - говорит благоразумный Фрасколен.

- Так что ж... ты доволен положением, в котором мы сейчас находимся?.. - спрашивает Пэншина.

- Нет... но усложнять его незачем.

- А багаж-то едет себе в Сан-Диего!.. - произносит «Его высочество», всплеснув руками.

- А завтрашний концерт!.. - восклицает Себастьен Цорн.

- Дадим его по телефону, - отвечает первая скрипка. Но эта шутка менее всего может успокоить кипящего негодованием виолончелиста.

Напомним, что обсерватория занимает середину обширного сквера, к которому примыкает Первая авеню. На противоположном конце этой главной трехкилометровой магистрали, разделяющей Миллиард-Сити пополам, виднеется величественное здание, увенчанное легкой и изящной башней. Артисты высказывают предположение, что там находится управление острова, и муниципалитет, если, разумеется, в Миллиард-Сити имеется мэр с каким-нибудь штатом. Они не ошиблись. Как раз в эту минуту куранты на башне начинают свой веселый перезвон, и вместе с замирающими вздохами легкого ветерка до обсерватории доносятся звуки музыки.

- Послушай-ка!.. Это в ре-мажор, - говорит Ивернес.

- И на две четверти, - говорит Пэншина.

Куранты отбивают пять часов.

- А обедать? - восклицает Себастьен Цорн. - А спать?.. Неужто по вине этого негодяя Мэнбара нам придется провести ночь в ста пятидесяти футах от земли?

Есть все основания опасаться этого, если лифт не даст пленникам возможности выбраться на свободу.

Действительно, сумерки в низких широтах очень короткие, и сияющее дневное светило склоняется к горизонту со скоростью падающего снаряда. Взгляды, которые члены квартета бросают в безграничную даль, охватывают только совершенно пустынное море, без единого паруса, без самого легкого дымка. По загородным полям движутся электрические поезда, направляющиеся к периферии острова или обслуживающие оба порта. В этот час парк еще полон оживления. С высоты башни он кажется огромной корзиной цветов, где красуются азалии, клематис, жасмин, глицинии, страстоцветы, бегонии, сальвии, гиацинты, далии, камелии, розы всевозможных сортов. Масса гуляющих - солидные мужчины, молодые люди, - не те изнеженные хлыщи, которые позорят своим обликом улицы больших европейских городов, а крепко сложенные, сильные юноши. Женщины и девушки - большею частью в платьях соломенно-желтых оттенков, которые приятней всего в жарких краях. Иные ведут на привязи красивых левреток в шелковых попонках, обшитых золотой тесьмой. Вся эта богатая публика фланирует взад и вперед по дорожкам, посыпанным мелким песком и причудливо извивающимся среди газонов. Одни откинулись на подушки электрических экипажей, другие сидят на скамейках под деревьями и кустами. Далее какие-то молодые джентльмены играют в теннис, в крокет, в гольф, в футбол, а также, сидя верхом на резвых пони, - в поло. На газонах резвятся кучки детей, шумных американских детей, у которых, особенно у девочек, так рано проявляется индивидуализм. На отлично содержащихся дорожках для верховой езды виднеется несколько всадников; другие, показывая свое искусство, устраивают увлекательные состязания.

В торговых кварталах города сейчас еще много народа. Вдоль главных улиц катятся движущиеся тротуары с публикой. По скверу у подножья башни все время снуют прохожие, и четверо пленников, нисколько не стесняясь, стараются привлечь их внимание: Пэншина и Фрасколен несколько раз принимаются громко кричать. Ну, конечно, их слышат, - ведь на них указывают рукой, до их слуха даже доносятся слова! Но никто из прохожих не выражает ни малейшего удивления. Повидимому, появление на площадке башни этих славных гостей, которые почему-то так волнуются, никого не поражает. Что касается слов, то они состоят из всевозможных «гуд бай», «хау ду ю ду», приветствий и всяких формул любезности и вежливости. Можно подумать, что население Миллиард-Сити осведомлено о прибытии четырех парижан на остров, который с такой предусмотрительностью показывал им Калистус Мэнбар...

- Смотрите-ка... ведь они потешаются над нами! - говорит Пэншина.

- Да, да, похоже на то, - отвечает Ивернес.

Проходит час, но все призывы остаются тщетными.

Настойчивые просьбы Фрасколена возымели не больше успеха, чем многократные проклятья Себастьена Цорна. Наступает обеденный час, гуляющие понемногу исчезают из парка, улицы очищаются от заполнявшей их праздной публики. В конце концов можно прийти в бешенство!

- Да, - говорит Ивернес, вызывая в памяти романтические образы, - мы похожи на тех недостойных, которых злой дух увлек в священное место, и теперь осуждены на гибель за лицезрение того, на что не должны были смотреть...

- Вот нас и подвергают мукам голодной смерти! - подхватывает Пэншина.

- Во всяком случае, мы погибнем не раньше, чем исчерпаем все средства для продления нашего существования! - восклицает Себастьен Цорн.

- А если нам придется в конце концов пожрать Друг друга, первым номером пойдет Ивернес! - говорит Пэншина.

- Когда пожелаете! - покорно вздыхает первая скрипка, склоняя голову, чтобы принять смертельный удар.

В этот момент в глубине башни раздается какой-то звук. Кабина лифта поднимается и останавливается на уровне площадки. Предполагая, что сейчас появится Калистус Мэнбар, пленники готовятся устроить ему достойный прием...

Но кабина пуста.

Ладно! Подождем. Обманутые сумеют разыскать обманщика. Сейчас важнее всего спуститься вниз, а самое верное средство для этого - занять место в лифте.

Сказано - сделано. Едва только виолончелист и его товарищи очутились в кабине, она стала опускаться и через несколько секунд доставила их в первый этаж башни.

- Подумать только! - восклицает Пэншина, топнув ногой.

- Как естественно мы шагаем по искусственной почве!

Минута для шуток выбрана неудачно. Никто не отвечает весельчаку.

Дверь на улицу открыта. Все четверо выходят. Внутренний двор пуст. Они пересекают его и идут по дорожке сквера.

Навстречу им попадается несколько прохожих, но они не обращают на иностранцев никакого внимания. Фрасколен опять взывает к благоразумию, и Себастьен Цорн вынужден отказаться от несвоевременных выражений гнева и возмущения. Требовать правосудия надо от властей. Торопиться, однако, незачем. Надо вернуться в «Эксцельсиор-Отель» и завтра же предъявить свои права свободных людей, - таково решение, принятое членами квартета.

Они направляются вдоль Первой звеню. Привлекают ли эти парижане по крайней мере внимание публики? И да и нет. На них смотрят, но без особой назойливости, так, как если бы они были из числа туристов, которые изредка посещают Миллиард-Сити. Артисты же в столь необычных обстоятельствах чувствуют себя не очень ловко, - им кажется, что их разглядывают пристальней, чем это имеет место на самом деле... С другой стороны, нет ничего удивительного, если им самим кажутся странными эти пловучие островитяне, люди, добровольно расставшиеся с себе подобными, чтобы скитаться по волнам самого большого океана на земном шаре. Дайте волю воображению, и вам покажется, что это обитатели какой-то далекой планеты. И вот пылкая фантазия Ивернеса уже увлекает его в какие-то воображаемые миры. Что касается Пэншина, то он довольствуется следующим замечанием:

- Черт побери, у всех этих прохожих очень миллионерский вид, и похоже на то, что пониже спины у них имеется маленький гребной винт, как у их острова.

Между тем голод мучит наших путников все сильней. Завтракали они давно, и желудок предъявляет свои обычные требования. Надо как можно скорее добраться до «Эксцельсиор-Отеля». Завтра они предпримут все необходимые шаги для того, чтобы возвратиться в Сан-Диего на одном из пароходов Компании, и притом им возместят убытки по всей справедливости - за счет Калистуса Мэнбара.

Но вот, продолжая путь вдоль Первой авеню, Фрасколен останавливается перед роскошным зданием, на фронтоне которого выделяется золотыми буквами надпись «Казино». Направо от великолепной арки, возвышающейся над главным входом, сквозь зеркальные, разрисованные арабесками окна ресторана виднеются многочисленные столики, занятые обедающими, вокруг которых суетятся официанты.

- Здесь едят! - говорит вторая скрипка и окидывает вопросительным взглядом своих проголодавшихся товарищей.

На что следует лаконический ответ Пэншина:

- Войдем.

Гуськом входят они в ресторан. Их появление не привлекает к себе особого внимания - ресторан часто посещается иностранцами. Через пять минут четверо проголодавшихся друзей с увлечением набрасываются на первые блюда отличного обеда, меню которого выработал Пэншина, а он-то в гастрономии знает толк. К счастью, кошелек квартета основательно набит деньгами, а если даже музыканты опустошат его здесь, то сборы с концертов в Сан-Диего снова его наполнят.

Кухня превосходная, куда лучше, чем в отелях Нью-Йорка и Сан-Франциско: блюда приготовлены на электрических плитах - электричество с одинаковым удобством применяется и для слабого и для сильного огня. После супа из консервированных устриц, фрикасе из маисовых зерен, свежего сельдерея, традиционных пирожков с ревенем следуют необычайной свежести рыба, исключительной нежности ромштекс, дичь - вероятно, из лесов и степей Калифорнии - и овощи, взращенные на острове методами интенсивной культивации. Для питья поданы не вода со льдом, по американскому обычаю, а различные сорта пива и вин, которые попали в погреба Миллиард-Сити из виноделен Бургундии, Бордо и Рейна, и уж наверное - за хорошую цену.

Обед подбодрил наших парижан, и это отражается на их настроении. Пожалуй, они склонны теперь не так мрачно смотреть на приключение, выпавшее им на долю. Всем известно, что музыканты умеют пить. То, что вполне естественно для тех оркестрантов, кто, напрягая дыхание, извлекает волны звуков из духовых инструментов, менее извинительно для играющих на струнных. Но это неважно! Ивернес, Пэншина, даже Фрасколен, находясь здесь, в городе миллиардеров, начинают видеть жизнь в розовом и даже в золотом свете. Один лишь Себастьен Цорн, поспевая за товарищами, все же не может угасить свой гнев виноградными соками Франции.

Короче говоря, квартет уже достаточно навеселе, когда наступает время потребовать счет. Метрдотель в черном фраке передает его казначею Фрасколену.

Вторая скрипка бросает взгляд на итоговую сумму, встает, снова садится, опять приподнимается, протирает глаза, глядит в потолок.

- Да что это тебя так пробрало?.. - спрашивает Ивернес.

- Дрожь меня пробирает с головы до пяток! - отвечает Фрасколен.

- Дорого?..

- Больше, чем дорого... Двести франков...

- Со всех четырех?

- Нет... с каждого.

Да, да, это так, - сто шестьдесят долларов, ни больше ни меньше, причем рыба стоит двадцать долларов, ромштексы - двадцать пять, медок и бургонское - по тридцать долларов за бутылку, и соответственно - все прочее.

- Тьфу ты черт!.. - восклицает «Его высочество».

- Грабители!.. - вторит ему Себастьен Цорн.

Этих замечаний, которыми они обмениваются по-французски, великолепный метрдотель не понимает. Однако он все же догадывается, что происходит. Но, хотя на губах его показывается легкая улыбка, усмехается он не презрительно, а удивленно. Ему представляется вполне естественным, что обед на четырех человек стоит сто шестьдесят долларов. Таковы здешние цены.

- Не скандальте! - говорит Пэншина. - На нас смотрит Франция! Надо платить...

- И любым способом - в путь на Сан-Диего, - отвечает Фрасколен. - Послезавтра у нас не останется денег и на один сандвич.

С этими словами он достает бумажник, вынимает из него порядочное количество бумажных долларов, которые, к счастью, имеют хождение в Миллиард-Сити, и уже собирается передать их метрдотелю, как вдруг раздается голос:

- С этих господ ничего не причитается!

Это голос Калистуса Мэнбара.

Янки только что вошел в зал ресторана, сияя улыбкой и словно изливая на все окружающее свое обычное чудесное настроение.

- Он! - восклицает Себастьен Цорн, едва сдерживая желание схватить Калистуса Мэнбара за горло и сжать так крепко, как он сжимает гриф своей виолончели, играя forte.

- Успокойтесь, дорогой Цорн, - говорит американец. - Соблаговолите пройти вместе со своими товарищами в гостиную, где нам приготовили кофе. Там мы можем спокойно поговорить, а после нашего разговора...

- Я вас задушу! - перебивает его Себастьен Цорн.

- Нет... вы мне будете руки целовать...

- Только этого не хватало! - восклицает виолончелист, от ярости меняясь в лице.

Мгновение спустя гости Калистуса Мэнбара уже сидят раскинувшись на мягких диванах, а сам янки располагается в кресле-качалке.

И вот в каких выражениях он представляет гостям свою особу:

- Калистус Мэнбар, из Нью-Йорка, пятидесяти лет, правнучатый племянник знаменитого Барнума, в настоящий момент - директор управления по делам искусств на Стандарт-Айленде, в чьем ведении находится живопись, скульптура, музыка и все вообще развлечения в Миллиард-Сити. А теперь, когда вы знаете меня...

- А может быть, вы, кроме того, - спрашивает Себастьен Цорн, - еще и полицейский агент, которому поручается заманивать людей в ловушки и задерживать их против воли?..

- Не торопитесь судить меня, гневная виолончель, - отвечает директор, - дайте договорить.

- Хорошо, - серьезно отвечает ему Фрасколен, - мы вас слушаем.

- Господа, - продолжает Калистус Мэнбар с самым любезным видом, - в нашем сегодняшнем разговоре я предпочел бы коснуться только вопроса о музыке, о том, как в настоящее время обстоит с нею дело на нашем пловучем острове. Миллиард-Сити пока еще не имеет театров, но пожелай мы только, и они возникнут, как по мановению волшебной палочки. До последнего времени наши сограждане удовлетворяли свои музыкальные вкусы, обращаясь ко всевозможным усовершенствованным аппаратам, благодаря которым они знакомились с любыми шедеврами музыкального и драматического искусства. Произведения старинных и современных композиторов, выступления виднейших оперных и драматических артистов - все это мы имеем возможность слушать, когда нам вздумается, пользуясь фонографом.

- Шарманка этот ваш фонограф! - презрительно восклицает Ивернес.

- Не такая уж шарманка, как вы думаете, господин солист, - отвечает директор. - У нас имеются аппараты, которые много раз нескромно подслушивали вас, когда вы выступали в Бостоне или в Филадельфии. И если вы пожелаете, то сможете сами себе аплодировать... В те времена изобретение знаменитого Эдиссона достигло высокой степени совершенства. Фонограф теперь уже вовсе не та музыкальная шкатулка, на которую он был так похож вначале. Благодаря изумительному изобретателю эфемерное дарование драматических артистов, музыкантов-исполнителей или певцов может сохраняться для грядущих поколений так же верно, как произведения скульпторов и живописцев. И все-таки фонограф - всего лишь эхо, хотя бы и точное, своего рода фотокопия, воспроизводящая все оттенки, все изысканные переливы пения или игры во всей их незапятнанной чистоте.

Калистус Мэнбар говорит с таким жаром, что на его собеседников все это производит определенное впечатление. Он говорит о Сен-Сансе, Рейере, Амбруазе Тома, Гуно, Массне, Верди, о неувядающих шедеврах Берлиоза, Мейербера, Галеви, Россини, Бетховена, Гайдна, Моцарта, как человек, который знает их досконально, который их любит и посвятил их распространению среди публики всю свою уже довольно долгую жизнь импрессарио; слушать его интересно. Кстати сказать, он, повидимому, не затронут вагнеровской эпидемией, к тому времени, впрочем, уже ослабевшей.

Когда он останавливается, чтобы передохнуть, Пэншина, воспользовавшись минутой молчания, говорит:

- Все это очень хорошо, но ваш Миллиард-Сити, как я вижу, потребляет музыку только в коробках, - этакие музыкальные консервы, которые засылаются сюда, как коробки с сардинками или с паштетами.

- Простите, господин альт...

- Охотно прощаю вас, но все же продолжаю настаивать на том, что ваши фонографы несут в себе только прошлое и никогда ни одного артиста не услышать гражданам Миллиард-Сити в тот момент, когда он исполняет свой номер.

- Еще раз простите меня...

- Наш друг Пэншина, - вмешался Фрасколен, - простит вас, мистер Мэнбар, столько раз, сколько вы пожелаете, - у него карман набит прощениями. Но замечание его справедливо. Если бы еще вы имели возможность устанавливать какую-то связь с театрами Америки или Европы...

- А вы думаете, что это невозможно, дорогой мой Фрасколен? - восклицает директор, останавливая свою качалку.

- То есть как?

- Ведь это только вопрос денег, а наш город достаточно богат, чтобы удовлетворять все свои фантазии, все свои прихоти в области музыкального искусства! И он этого добился...

- Каким же образом?

- При помощи театрофонов, которые устанавливаются в концертном зале здешнего казино. Разве Компания не располагает значительным количеством подводных кабелей, проложенных под поверхностью Тихого океана, один конец которых закреплен в бухте Магдалены, а другой плавает в океане, поддерживаемый мощным буем? Ну так вот, когда наши сограждане хотят послушать кого-либо из певцов Нового или Старого Света, нашим агентам в бухте Магдалены дают об этом знать по телефону, и они устанавливают связь либо с Америкой, либо с Европой. Провода или кабели соединяются с тем или иным театром, с тем или иным концертным залом, и наши меломаны, сидя в зале казино, реально присутствуют при выступлениях, происходящих так далеко от них, и аплодируют...

- Но там не слышат их рукоплесканий!.. - восклицает Ивернес.

- Прошу прощения, дорогой господин Ивернес, их можно слышать по обратному проводу.

И вот Калистус Мэнбар без оглядки пускается в отвлеченные рассуждения о музыке, которую рассматривает не просто как область искусства, но как способ лечения болезней. Применяя систему Дж. Гарфорда из Вестминстерского аббатства, миллиардцы могли наблюдать необыкновенные результаты такого использования музыкального искусства. Эта система прекрасно сохраняет здоровье. Музыка оказывает стимулирующее воздействие на нервные центры, вследствие чего гармонически организованные звуковые волны содействуют расширению кровеносных сосудов, влияют на кровообращение, по желанию усиливая или ослабляя его. Биение сердца и работа дыхательных органов ускоряются в зависимости от тональности и силы звуков, а музыка помогает питанию тканей организма. Поэтому в Миллиард-Сити функционируют специальные точки распределения музыкальной энергии, передающие звуковые волны по телефону в жилые дома.

Квартет внимает, разинув рты. Никогда еще не приходилось музыкантам слышать, чтобы искусство обсуждалось с медицинской точки зрения, и, вероятно, такой подход даже вызывает у них некоторое недовольство Тем не менее разыгравшееся воображение Ивернеса уже готово увлечься этими теориями, восходящими, впрочем, еще ко временам царя Саула, в полном соответствии с теми предписаниями и рецептами, который следовал в оные времена знаменитый арфист Давид[40].

- Да!.. Да!.. - восклицает Ивернес, выслушав последнюю тираду директора управления искусств. - Это совершенно естественно. Нужно только выбирать согласно диагнозу! Для малокровных - Вагнера и Берлиоза...

- А для чрезмерно сангвинических - Мендельсона и Моцарта, которые вполне заменят бром! - отвечает Калистус Мэнбар.

Тогда вмешивается Себастьен Цорн и вносит свою грубо-практическую ноту в этот возвышенный разговор.

- Дело не в этом, - говорит он. - Почему вы нас сюда затащили?

- Потому что струнные инструменты оказывают наиболее сильное воздействие.

- Послушайте, милостивый государь! Так это для успокоения ваших неврозов и невротиков вы прервали наше путешествие, не дали нам доехать до Сан-Диего, где мы завтра должны были давать концерт?..

- Да, для этого, дорогие мои друзья!

- И вы, значит, считаете нас какими-то музыкальными лекарями, лирическими фармацевтами?.. - восклицает Пэншина.

- Нет, господа, - ответил Калистус Мэнбар, вставая с места. - Я всегда видел в вас артистов большого таланта, пользующихся большой известностью. Крики «ура!», которыми встречали Концертный квартет во время его турне по Америке, донеслись и до нас. Так вот, Компания сочла, что наступил момент, когда надо заменить фонографы и театрофоны вполне реальными существами из плоти и крови и дать миллиардцам возможность испытать ни с чем не сравнимое наслаждение - прямо и непосредственно слушать исполнение шедевров музыкального искусства. Компания решила начать с камерной музыки, а в дальнейшем организовать выступления симфонических оркестров. Она подумала о вас, признанных представителях этого искусства. Мне поручено заполучить вас любой ценой, и если нужно будет - даже похитить. Таким образом, вы - первые артисты, получившие доступ на остров, и можете сами представить себе, какой вас ожидает прием!

На Ивернеса и Пэншина восторженные тирады директора управления искусств производят сильное впечатление. Им даже и в голову не приходит, что все это, быть может, только обман. Что касается Фрасколена, то он, как человек рассудительный, обдумывает, можно ли принять всерьез это приключение. В конце концов на таком необычайном острове все может иметь самое необычайное обличье. Что касается Себастьена Цорна, то он решил не сдаваться.

- Нет, сударь мой, - восклицает он, - недопустимое это дело, захватывать людей, так вот, без их согласия!.. Мы будем жаловаться...

- Жаловаться?.. Да вам следовало бы благословлять меня, неблагодарные вы люди! - отвечает директор.

- И мы добьемся возмещения убытков, милостивый государь!..

- Возмещение убытков?.. Ведь я же намереваюсь предложить вам во сто раз больше того, на что вы могли бы надеяться...

- А что же именно? - спрашивает практичный Фрасколен.

Калистус Мэнбар раскрывает бумажник и вынимает оттуда лист бумаги с гербом пловучего острова. Показав его артистам, он говорит:

- Поставьте свои подписи под этим документом, и все будет в порядке.

- Подписать, не читая?.. - отвечает вторая скрипка. - Да где же это видано?

- И тем не менее вы не раскаетесь в этом! - продолжает Калистус Мэнбар, весь сотрясаясь от приступа смеха. - Но будем действовать по всем правилам. Компания предлагает вам ангажемент, ангажемент на один год, начиная с этого дня, на исполнение произведений камерной музыки, согласно программе ваших американских концертов. Через двенадцать месяцев Стандарт-Айленд возвратится в бухту Магдалены, куда вы прибудете как раз во-время...

- Чтобы дать наш концерт в Сан-Диего, не так ли? - восклицает Себастьен Цорн. - В Сан-Диего встретят нас свистками!..

- Нет, господа, криками «ура!» и «гип-гип!». Для любителей музыки - и честь и счастье, когда им удается послушать таких артистов, как вы, даже с опозданием на год!..

Ну можно ли сердиться на такого человека!

Фрасколен берет бумагу и внимательно читает.

- Какую гарантию мы получаем?.. - спрашивает он.

- Гарантию нашей Компании, скрепленную подписью мистера Сайреса Бикерстафа, нашего губернатора.

- И гонорар действительно тот, что указан в документе?..

- Именно, то есть миллион франков..

- На четверых?.. - восклицает Пэншина.

- На каждого, - улыбаясь, отвечает Калистус Мэнбар, - и это гораздо меньше того, чего заслуживает ваше бесценное искусство!

Право, где найти человека любезней Калистуса Мэнбара? Однако Себастьен Цорн протестует. Он ни за какие деньги не намерен принимать предложения. Он хочет ехать в Сан-Диего, и Фрасколену не без труда удается успокоить его гнев.

Впрочем, предложение господина директора управления искусств таково, что некоторое недоверие надо признать вполне естественным. Ангажемент на один год, по миллиону франков каждому из артистов, серьезно ли это?.. Вполне серьезно, в чем Фрасколен может убедиться, когда на его вопрос: «А как выплачивается гонорар?..» - директор отвечает:

- В четыре срока, и вот вам за первую четверть года.

Груду банковых билетов, которыми набит его бумажник, Калистус Мэнбар раскладывает на четыре пачки по пятьдесят тысяч долларов, то есть по двести пятьдесят тысяч франков, и передает деньги Фрасколену и его товарищам.

Вот чисто американский способ делать дела.

Себастьен Цорн уже заколебался. Но так как у него всегда найдутся причины для недовольства, то он не может удержаться от следующего рассуждения:

- Впрочем, у вас на острове чудовищные цены! Если за куропатку платишь двадцать пять франков, то пара перчаток стоит, наверно, сто франков, а пара ботинок- пятьсот?

- О господин Цорн, Компания не считается с такими пустяками, - восклицает Калистус Мэнбар, - она желает, чтобы артисты Концертного квартета всем пользовались бесплатно, пока они находятся в ее владениях!

На такое щедрое предложение можно дать только один ответ - поставить свои подписи под ангажементом.

Именно так и поступили Фрасколен, Пэншина и Ивернес. Себастьен Цорн, правда, бормочет, что все это - безумие. Жить на пловучем острове - сплошная нелепость... Посмотрим еще, чем все это кончится... Наконец он решается и подписывает.

Выполнив эту формальность, Фрасколен, Пэншина и Ивернес если не целуют руку Калистуса Мэнбара, то во всяком случае сердечно пожимают ее. Четыре рукопожатия, каждое стоимостью в миллион!

Вот каким образом случилось, что Концертный квартет пустился в столь невероятное приключение, и вот при каких обстоятельствах члены его стали насильно приглашенными гостями пловучего острова.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ На запад


Стандарт-Айленд не спеша плывет по водам Тихого океана, который вполне оправдывает свое название в это время года. Привыкнув за сутки к такому передвижению и уже не зная никаких тревог, Себастьен Цорн и его друзья даже не замечают, что они находятся в плавании. Как ни мощны эти сотни гребных винтов, словно запряженные десятью миллионами лошадей, однако металлическому корпусу передается только легкий трепет. Основание настолько прочно, что остров не испытывает ни малейшего влияния качки, которой подвержены даже самые мощные броненосцы военного флота. В жилых помещениях столы и лампы не прикреплены к полу, как это делается на судах. Для чего? Парижские, лондонские и нью-йоркские здания не прочней стоят на своих фундаментах.

После нескольких недель стоянки в бухте Магдалены, по почину президента Компании, был собран совет именитых граждан острова для установления его маршрута на этот год. Пловучий остров посетит главные архипелаги восточной части Тихого океана, где воздух поразительно целебный, очень богатый озоном и кислородом, - кислородом конденсированным, насыщенным электричеством, наделенным такими живительными свойствами, каких лишен кислород в обычном своем состоянии. Это своеобразное судно обладает полной свободой передвижения и пользуется ею: ничто не препятствует ему плыть по своей прихоти на запад, на восток, приближаться, по желанию, к американскому берегу или посещать восточные берега Азии. Стандарт-Айленд направляется по своей воле, с целью испытать все удовольствия, какие только может ему предоставить полное разнообразия путешествие. И даже если бы он предпочел покинуть пределы Тихого океана и перебраться в Индийский или Атлантический, обогнуть мыс Горн или мыс Доброй Надежды, ему достаточно было бы взять намеченный курс, и, поверьте, ни противные течения, ни бури не помешали бы ему достигнуть цели.

Но зачем пускаться в плавание по отдаленным морям? Там «жемчужина Тихого океана» не нашла бы того, что может дать ей этот океан с разбросанными по нему ожерельями архипелагов. Здесь места хватит для самых разнообразных маршрутов. Пловучий остров может приставать ко всем архипелагам поочередно. Если он и не наделен инстинктом, присущим животному, шестым чувством - чувством ориентировки, которое ведет животных туда, куда их призывает необходимость, то все же его направляет уверенная рука, согласно плану, обстоятельно обсужденному и единодушно принятому. До последнего времени между жителями правого и левого борта не возникало разногласий на этот счет. И вот теперь, в соответствии с принятым решением, Стандарт-Айленд плывет на запад к группе Сандвичевых островов. Расстояние около тысячи двухсот миль, отделяющее эту группу от места, где на остров вступили участники квартета, Стандарт-Айленд покроет, плывя с умеренной скоростью, в течение месяца, и будет стоять в виду этого архипелага до того дня, пока ему не заблагорассудится направиться к другой группе островов.

На следующий день после этих памятных событий квартет покидает «Эксцельсиор-Отель» и переходит в отведенные ему комнаты в здании казино, - комфортабельные и богато обставленные. Из окон открывается вид на Первую авеню. Себастьен Цорн, Фрасколен, Ивернес и Пэншина получили каждый по комнате рядом с гостиной, которой они пользуются сообща. Внутренний двор казино манит их наслаждаться тенью своих пышно зеленеющих деревьев, прохладой бьющих фонтанов. По одну сторону этого двора находится музей Миллиард-Сити, по другую - концертный зал, где парижским артистам предстоит с успехом заменить своей игрой передачи театрофонов и консервированные звуки фонографов. Дважды, трижды, столько раз в день, столько они пожелают, для них будет накрываться столик в ресторане, где метрдотель уже не станет предъявлять им невероятных счетов.

Нынче утром, когда все четверо собрались в гостиной, чтобы вместе спуститься к завтраку, Пэншина обращается к своим товарищам:

- Ну, скрипачи, что вы скажете насчет всего происшедшего?

- Это нам сон приснился, - отвечает Ивернес, - сон о миллионном ангажементе...

- Самая настоящая действительность, - говорит Фрасколен. - Пошарь у себя в кармане, и ты вытащишь оттуда первую четверть означенного миллиона.

- Посмотрим только, как все это кончится. Наверняка очень плохо! - восклицает Себастьен Цорн. Этот упрямец во что бы то ни стало хочет найти неудобную складку на усыпанном розами ложе, куда его уложили против воли.

- А что станется с нашим багажом?.. - добавляет он.

Действительно, багаж они должны получить в Сан-Диего, откуда его нельзя переслать, а владельцы не могут за ним явиться. О, багаж этот весьма невелик: несколько чемоданов с бельем, туалетными принадлежностями, сменой платья, а также парадными костюмами для выступлений перед публикой.

На этот счет беспокоиться нечего. Прежний, уже не совсем новый гардероб в ближайшие же дни будет заменен другим, предоставленным в распоряжение артистов безвозмездно: им не придется платить полторы тысячи франков за фрак и пятьсот франков за ботинки.

К тому же Калистус Мэнбар в восторге от того, что он так ловко справился с деликатным поручением Компании, и старается предупредить любое желание квартета. Невозможно представить себе должностное лицо, которое было бы полно такой неиссякаемой любезности. Он занимает один из апартаментов в казино, различные службы которого находятся под его высоким руководством, и Компания платит ему жалованье, достойное его великолепия и щедрости... Предпочитаем сумму не указывать.

В казино имеются читальни и залы для игр; но рулетка, баккара, покер и другие азартные игры строжайше запрещены. Есть там также и курительные комнаты, где функционирует аппарат, который передает прямо в жилые дома табачный дым, приготовляемый одним недавно основанным предприятием. Дым от табака, сжигаемого в специальных приборах, очищенный от никотина, поставляется каждому курильщику через особый дымопровод с янтарным мундштуком на конце. Остается только взять в рот такой наконечник, а счетчик уже будет записывать ежедневный расход дыма.

В этом казино, куда меломаны могут приходить, чтобы наслаждаться далекой музыкой, к которой теперь присоединятся выступления квартета, находятся также музейные коллекции Миллиард-Сити. Музей богат картинами старинных и современных мастеров и предлагает вниманию любителей живописи большое количество шедевров, приобретенных на вес золота: полотна итальянской, голландской, немецкой и французской школ, которым могли бы позавидовать собрания Парижа, Лондона, Мюнхена, Рима и Флоренции; картины Рафаэля, Леонардо да Винчи, Джорджоне, Корреджо, Доминикино, Рибейры, Мурильо, Рюисдаля, Рембрандта, Рубенса, Кейпа, Франца Гальса, Гоббемы, Ван-Дейка, Гольбейна и так далее, а также (переходя к более современным художникам) - Фрагонара, Энгра, Делакруа, Шеффера, Каба, Делароша, Реньо, Кутюра, Мейссонье, Милле, Руссо, Жюля Депре, Бракасса, Маккара, Тернера, Тройона, Коро, Добиньи, Бодри, Бонна, Каролюса Дюрана, Жюля Лефевра, Воллона, Бретона, Бине, Иона, Кабанеля и многих других. Для того чтобы обеспечить этим картинам вечную сохранность, они помещены в витрины, откуда выкачан воздух. Следует заметить, что импрессионисты, футуристы, всевозможные искатели новизны еще не наводняют музея, но, без сомнения, это не замедлит случиться, и пловучий остров не избегнет декадентской заразы. В музее имеются также мраморные статуи большой ценности, творения великих старинных и современных скульпторов, выставленные во дворе казино. Благодаря климату, не знающему ни дождей, ни туманов, скульптурные группы, статуи, бюсты могут успешно противостоять разрушительному воздействию времени.

Было бы, однако, весьма неосторожно утверждать, что около этих чудес толпятся посетители, что набобы Миллиард-Сити имеют сколько-нибудь выраженный вкус к подобным произведениям искусства, что у них сильно развито артистическое чувство. Впрочем, следует заметить, что правобортная часть города насчитывает большее число любителей искусства, чем левобортная. Но все они действуют сообща, если возникает вопрос о приобретении какого-либо шедевра, и тогда, чудовищно вздувая дену, они с успехом отбивают его у всех герцогов Омальских и у всех Шошаров Старого и Нового Света[41].

Наиболее усердно посещаются читальные залы казино, где можно получить европейские и американские журналы и газеты, доставляемые пароходами Компании, регулярно поддерживающими сообщение между островом и бухтой Магдалены. После того как журналы просмотрены, прочитаны и перечитаны, они отправляются на библиотечные полки, где уже выстроились многие тысячи книг, хранение и регистрация которых вызывают необходимость в библиотекаре, получающем двадцать пять тысяч долларов жалованья, а он, может быть, наименее занятый из служащих острова. В библиотеке имеется также некоторое количество книг-фонографов: читать их не нужно, нажмешь кнопку и услышишь голос превосходного чтеца - например, «Федру» Расина в исполнении Легуве.

Что касается «местных» газет, то они редактируются, набираются и печатаются в типографии казино под руководством двух главных редакторов. Одна из них - «Старборд-кроникл» - для обитателей правого борта, другая - «Нью-геральд» - для жителей левого. Хроника составляется из происшествий, сведений о прибытии пароходов, морских новостей, отчетов о состоянии рынка, которые могут интересовать торговый квартал, ежедневных данных о широте и долготе, сообщений о постановлениях совета именитых граждан, распоряжений губернатора, сведений о регистрации рождений, бракосочетаний и даже кончин, хотя последние здесь весьма редки. Впрочем, никаких сообщений о грабежах и убийствах не бывает, - единственный на острове трибунал разбирает только гражданские дела, недоразумения между частными лицами. Никогда не печатаются и заметки о столетних юбилеях, ибо долголетие не является здесь привилегией отдельных счастливцев.

Что касается новостей из области международной политики, то все они - самые свежие благодаря телефонной связи с бухтой Магдалены, куда сходятся кабели, погруженные в воды Тихого океана. Таким образом миллиардцы осведомлены обо всем, что происходит в мире, обо всем, что представляет какой бы то ни было интерес. Добавим, что «Старборд-кроникл» и «Нью-геральд» не слишком резко полемизируют друг с другом; они живут даже довольно дружно, но нельзя ручаться, что дело всегда будет ограничиваться вежливой дискуссией. Протестантство и католичество, проявляя большую терпимость и уступчивость в области религии, подают пример доброго согласия, но вряд ли они уживутся друг с другом, если в дело вмешается гнусная политика, если кто-либо возжаждет деловой активности, если задеты будут чьи-либо личные интересы или самолюбие.

Кроме этих двух газет, выходят еженедельные и ежемесячные журналы, перепечатывающие из иностранных органов печати статьи преемников Сарсея, статьи Леметра, Шарма, Фурнеля, Дешана, Фукье, Франса и других видных публицистов; издаются иллюстрированные журналы и, кроме того, дюжина бульварных листков, посвященных текущим светским новостям. Их единственная цель - развлечь на мгновение и дать пищу не только уму… но и желудку. Да! Некоторые из них напечатаны на съедобной - бумаге шоколадной краской. После прочтения их съедают за утренним завтраком. Некоторые из них имеют вяжущие свойства, а другие - слегка послабляющие, и организм их отлично усваивает. Члены квартета находили это изобретение и приятным и практичным.

- Вот это действительно удобоваримое чтение! - справедливо замечает Ивернес.

- И какая питательная литература! - отвечает Пэншина. - Кондитерское искусство и литература, как это прекрасна сочетается с гигиенической музыкой!

Теперь, естественно, возникает вопрос, откуда берутся средства, на которые населению пловучего острова предоставляется такое невиданное благоденствие, о каком не может даже и мечтать ни один другой город в Старом или Новом Свете. Надо думать, что доходы острова выражаются в совершенно невероятной сумме, судя по тому, какие кредиты отпускаются на самые различные нужды, какое жалованье выплачивается даже самым скромным служащим.

И когда парижане расспрашивают директора управления искусств обо всем этом, он отвечает им так:

- Здесь о делах не говорят. У нас нет ни торгового департамента, ни биржи, ни промышленности. Торговля ведется лишь в таких размерах, какие необходимы для удовлетворения потребностей острова, и пусть иностранцы не думают, что мы - нечто вроде Чикагской Всемирной ярмарки тысяча восемьсот девяносто третьего года или Парижской выставки тысяча девятисотого! Нет! Могущественная религия бизнеса над нами не властвует, и если у нас слышится крик «go ahead!»[42], то лишь как призыв плыть вперед, обращенный к «жемчужине Тихого океана». Поэтому не деловая жизнь приносит нам средства, необходимые для содержания острова, а таможенные доходы... Да! Таможенные сборы дают нам возможность покрывать все расходные статьи бюджета...

- А каков бюджет?.. - спрашивает Фрасколен.

- Он определяется суммой в тридцать миллионов долларов, дорогие мои друзья!

- Сто пятьдесят миллионов франков для острова с населением в десять тысяч человек!..

- Совершенно верно, дорогой мой Фрасколен, и эту сумму дают одни лишь таможенные сборы. Налогов у нас нет, так как местное производство совершенно незначительно. Да, да, у нас взимаются только ввозные пошлины. Ими и объясняется дороговизна продуктов, - дороговизна, разумеется, относительная, ибо цены, какими бы высокими они вам ни казались, находятся в соответствии со средствами, которыми здесь каждый располагает.

И вот Калистус Мэнбар снова закусывает удила и пускается восхвалять свой город, восхвалять свой остров - осколок какой-то более совершенной планеты, упавшей с неба на воды Тихого океана, настоящий пловучий Эдем. Здесь - рай, куда укрылись мудрецы, и если истинное счастье не на Стандарт-Айленде, значит его нет нигде. Калистус Мэнбар не стесняется, рекламируя свой остров. Так и кажется, что он вот-вот начнет зазывать:

«Входите, милостивые государи, входите милостивые государыни! Покупайте билеты!.. Мест осталось очень мало!.. Сейчас начинаем... Кому билет?..» И т. д.

И правда - места редки, а билеты стоят дорого! Тем лучше! Директор управления искусств жонглирует миллионами, которые в городе миллиардеров превращаются в простые единицы!

Но именно из этой трескучей речи, в которой фразы пенятся водопадами, а жесты сменяются с быстротой световых сигналов, квартет узнает о работе различных отраслей управления и прежде всего о школах, где обучение обязательное и бесплатное, а преподаватели оплачиваются, как министры. Там, если поверить Калистусу Мэнбару, мертвые и живые языки, географию и историю, физические и математические науки, изящные искусства изучают основательней, чем в любом университете, в любой академии Старого Света. Но дело в том, что учащиеся этих школ не слишком гонятся за познаниями, и если старшее поколение еще сохраняет какие-то обрывки знаний, подхваченные в колледжах Соединенных Штатов, то у молодежи образованности уже куда меньше, чем дохода. Это, конечно, плохо. Может быть, люди только теряют, изолируя себя до такой степени от остального человечества?

Но разве обитатели этого искусственного острова не бывают за границей? Разве они никогда не посещают заморских краев, великих столиц Европы? Разве они не знакомятся со странами, которым минувшие века завещали столько великих произведений искусства? Да, есть на острове и такие жители, которых чувство любопытства заставляет стремиться в дальние страны! Но там они скоро устают и большей частью скучают; они не находят там упорядоченного существования, какое обеспечивает им пловучий остров; они страдают от холода, от жары; наконец они простуживаются, а в Миллиард-Сити простуда неизвестна. Поэтому те неосторожные, которым пришла в голову несчастная мысль покинуть остров, спешат вернуться обратно. Какую выгоду приносят им такие путешествия? Да никакой. «Пустились они в путь, как дорожные мешки, и вернулись, как дорожные мешки», - говорит одно древнегреческое изречение, а мы добавим: дорожными мешками они и останутся.

Иностранцев, конечно, должна была бы привлечь молва о пловучем острове, этом девятом чуде света (восьмым чудом, как утверждают, является Эйфелева башня), но Калистус Мэнбар полагает, что туристов здесь никогда не будет слишком много. Никто в них и не нуждается, хотя билетные кассы в обоих портах могли бы стать еще одним источником дохода. В прошлом году большинство посетителей было из американцев. Представители других наций почти не появлялись. Бывают, конечно, англичане: их легко узнать по брюкам, которые они обычно подворачивают, под тем предлогом, что в Лондоне идет дождь. Но, в общем, Великобритания очень неодобрительно отнеслась к постройке этого острова, который, по ее мнению, только мешает мореплаванию, и она охотно уничтожила бы его. Немцы не встречают на острове особенно теплого приема, потому что, позволь им только здесь обосноваться, они живо превратили бы Миллиард-Сити в новый Чикаго. Из всех иностранцев Компания с наибольшей охотой и предупредительностью принимает французов, поскольку они не относятся к числу захватнически настроенных народов Европы. Но разве хоть один француз появлялся до сих пор на пловучем острове?

- Это маловероятно, - замечает Пэншина.

- Мы недостаточно богаты... - добавляет Фрасколен.

- Чтобы жить здесь в качестве рантье - пожалуй, - отвечает директор управления искусств, - но ведь здесь можно и работать...

- Неужели в Миллиард-Сити живет хоть один наш соотечественник?.. - спрашивает Ивернес.

- Живет.

- Кто же этот счастливец?

- Господин Атаназ Доремюс.

- А что он здесь делает, этот Атаназ Доремюс?.. - восклицает Пэншина.

- Он учитель танцев, грации и хороших манер, он получает от Компании прекрасное жалованье и, кроме того, дает частные уроки...

- Которые способен давать только француз! - подхватывает «Его высочество».

Так квартет ознакомился с административным устройством острова. Теперь остается только отдаться очарованию плавания, которое увлекает артистов все дальше на запад по просторам Тихого океана. И если бы солнце не восходило то над левой стороной острова, то над правой, в зависимости от положения Стандарт-Айленда, которое придавал ему коммодор Симкоо, то Себастьен Цорн и его товарищи могли бы думать, что они находятся на твердой земле. В течение последовавших двух недель дважды разражались грозы с сильными ветрами и шквалами, ибо подчас они случаются и в Тихом океане, вопреки его названию. Бурные морские волны разбивались о металлический корпус, покрывая его бесчисленными брызгами, словно это были скалы настоящего берега. Но Стандарт-Айленд ни разу не дрогнул под ударами разъяренной стихии. Разбушевавшийся океан был перед ним бессилен. Гений человека победил природу.

Спустя две недели, 11 июня, состоялся первый концерт камерной музыки, о котором оповещали световые рекламы, сверкавшие на больших авеню. Само собой разумеется, исполнители были предварительно представлены губернатору и городскому управлению. Сайрес Бикерстаф оказал им самый сердечный прием. Газеты упоминали об успехе, которым сопровождалось турне Концертного квартета в Соединенных Штатах Америки, и в восторженных выражениях восхваляли директора управления искусств за то, что тот сумел заручиться согласием квартета на гастроли, применив для этого, как мы знаем, несколько своеобразный способ. Какое удовольствие слушать музыку великих мастеров и в то же время видеть артистов, исполняющих их произведения. Какое наслаждение для знатоков музыки!

Из того, что четырех парижан пригласили выступать в казино Миллиард-Сити за сказочное вознаграждение, не следует делать вывода, что на их концерты публику будут пускать даром. Отнюдь нет. Администрация намерена извлечь из концертов хорошую прибыль, совсем как американские импрессарио, которым их певицы обходятся по доллару за такт или даже за ноту. Если обычно платят за театрофонические и фонографические концерты, что ж, будут платить и за этот концерт, только неизмеримо дороже. Все места расценены одинаково - по двести долларов, то есть тысяча франков на французские деньги за кресло, и Калистус Мэнбар уверяет, что зал будет полон.

Он не ошибся. Все билеты были распроданы. Правда, в комфортабельном, изящно отделанном зале казино всего-навсего около сотни мест, и если бы их стали продавать с аукциона, неизвестно, какой суммы достигла бы выручка. Но это было бы противно обычаям острова. На все, что имеет коммерческую ценность, и на предметы первой необходимости и на предметы роскоши, заранее установлена твердая расценка по прейскуранту. Без такой предосторожности, принимая во внимание сказочные состояния некоторых лиц, можно было бы опасаться появления барышничества. А этого не следовало допускать. Правда, если богатые жители правого борта идут на концерт из любви к музыке, то, возможно, богачи левого пойдут только для приличия.

Когда Себастьен Цорн, Пэншина, Ивернес и Фрасколен появлялись перед своими слушателями в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии, Балтиморе, они без всякого преувеличения могли сказать: вот публика, стоящая миллионы. Но сегодня вечером они погрешили бы против истины, если бы не вели счет на миллиарды. Подумать только! Джем Танкердон, Нэт Коверли и их семьи блистают в первом ряду кресел, а на других местах множество любителей музыки, у которых, хотя они еще и не совсем миллиардеры, по справедливому замечанию Пэншина, все же хорошо набитый кошель!

- Ну, идем! - говорит глава квартета, когда наступает час выходить на эстраду.

И они идут, не более (пожалуй даже, менее) взволнованные, чем бывало, когда им приходилось выступать перед парижской публикой, у которой, правда, карманы не так набиты, но зато куда больше художественного чутья.

Надо сказать, что, хотя Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина еще не брали уроков у своего соотечественника Доремюса, все четверо держатся безукоризненно корректно. На них белые галстуки по двадцать пять франков, светлосерые перчатки по пятьдесят, крахмальные рубашки по семьдесят, ботинки по сто восемьдесят, жилеты по двести, черные брюки по пятьсот и фраки по тысячи пятьсот франков, - разумеется, все за счет администрации. Их приветствуют, им горячо аплодируют жители правого борта и более сдержанно - жители левого: здесь уже сказывается различие темпераментов.

Программа концерта состоит из четырех произведений, которые им легко было выбрать в библиотеке казино, богато укомплектованной благодаря стараниям директора управления искусств:

Первый квартет Мендельсона ми-бемоль, соч. 12.

Второй квартет Гайдна фа-мажор, соч. 16.

Десятый квартет Бетховена ми-бемоль, соч. 74.

Пятый квартет Моцарта ля-мажор, соч. 10.

Исполнители просто творят чудеса в зале, полном миллиардеров, на борту острова, плывущего над морской пучиной, глубина которой в этой части Тихого океана превышает пять тысяч метров. На их долю выпадает большой и заслуженный успех, особенно у меломанов правого борта. Надо видеть директора управления искусств в этот памятный вечер: он просто ликует. Можно подумать, что это он сам только что играл сразу на обеих скрипках, альте и виолончели. Какое удачное начало для энтузиастов камерной музыки и для их импрессарио!

Заметим, что не только зал набит, но и подступы к казино тоже полны народом. И правда, ведь очень многим не удалось раздобыть ни откидного стула, ни приставного кресла, а для других просто недоступны высокие цены. Слушатели, оставшиеся за пределами зала, получают свою порцию музыки несколько урезанной. Она доносится до них издалека, словно исходит из ящика фонографа или из телефонной трубки. Но рукоплескания не становятся от этого слабее.

И они разражаются настоящим громом, когда по окончании концерта Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина появляются на верхней террасе левого крыла казино. Первая авеню залита ярким светом. Электрические луны льют с высоты свои лучи, которым может позавидовать бледноликая Селена.

Внимание Ивернеса привлекают двое слушателей, занявших место на тротуаре прямо против казино, но немного в стороне от прочей публики. Это мужчина и женщина, они стоят рука об руку. Мужчина выше среднего роста, с благородными чертами строгого, даже грустного лица; лет ему около пятидесяти. Женщина несколькими годами моложе, высокая, с горделивой осанкой; из-под шляпы видны ее седеющие волосы.

Достоинство, с которым держится эта пара, производит впечатление на Ивернеса, и он указывает на нее Калистусу Мэнбару.

- Кто эти люди? - спрашивает он.

- Эти люди... - отвечает г-н директор, причем губы его складываются в довольно пренебрежительную гримасу. - О, это отчаянные меломаны.

- Почему в таком случае они не купили себе билетов в казино?

- Наверно, это для них слишком дорого.

- Какое у них состояние?

- Едва-едва двести тысяч франков годового дохода.

- Пфф! - фыркает Пэншина. - А кто же эти бедняки?

- Король и королева Малекарлии.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ Плавание


После того как было создано это необычайное судно, Компании пришлось наладить двойную организацию - и навигационную и административную.

Первую, как известно, возглавляет в качестве управляющего, точнее - в качестве капитана, коммодор флота Соединенных Штатов Этель Симкоо. Это человек лет пятидесяти, опытный моряк, досконально знающий все части Тихого океана и все его течения, штормы, мели, коралловые рифы. Словом, у него все данные для того, чтобы твердой рукой вести пловучий остров, вверенный его попечению со всеми находящимися на нем богачами, за которых он в ответе перед господом богом и акционерной компанией.

Вторая организация, включающая в себя различные отрасли гражданского управления, сосредоточена в руках губернатора. Мистер Сайрес Бикерстаф - янки из штата Мэн, одного из тех штатов Федерации, которые почти не принимали участия в гражданской войне между Севером и Югом. В лице Сайреса Бикерстафа Компания нашла человека, который сумеет сохранить нейтральную позицию между двумя сторонами пловучего острова.

Губернатор, которому уже под шестьдесят, холост. Человек хладнокровный, полный самообладания, весьма энергичный, несмотря на флегматическую внешность, он похож на англичанина по своей манере держаться и дипломатическому такту, сказывающемуся как в его речах, так и в действиях. Во всякой другой стране это был бы человек очень видный и пользующийся большим весом. Но здесь, на Стандарт-Айленде, он в конце концов просто главный агент Компании. И хотя его оклад вполне соответствует цивильному листу[43] какого-нибудь второстепенного европейского монарха, он не считается богатым, - где ж ему равняться с набобами Миллиард-Сити!

Сайрес Бикерстаф не только губернатор, но также и мэр столицы. Поэтому он проживает в здании муниципалитета, возвышающемся в конце Первой авеню, на противоположном конце которой высится обсерватория, где находится резиденция коммодора Этеля Симкоо. В муниципалитете помещаются канцелярии мэра и регистрируются рождения (средняя рождаемость на острове вполне обеспечивает будущее), смерти (все покойники перевозятся на кладбище у бухты Магдалены) и браки (вступающие в брак сперва получают, по законам Стандарт-Айленда, гражданскую санкцию и лишь после того - церковную). Действия различных отраслей управления на острове никогда не вызывают никаких жалоб со стороны населения. Это делает честь мэру и его подчиненным. Себастьен Цорн, Пэншина, Ивернес и Фрасколен были представлены ему г-ном директором. Мэр произвел на них весьма благоприятное впечатление, какое и должен производить человек добрый и справедливый, с практическим складом ума, не поддающийся ни предрассудкам, ни пустым мечтаниям.

- Господа, - сказал он им. - Нам очень повезло, что вы оказались с нами. Возможно, что способ, к которому прибег наш директор управления искусств, и не был вполне корректным. Но ведь вы ему простите, не так ли? Впрочем, жаловаться на наш муниципалитет вам не придется. Он требует от вас только двух концертов в месяц, предоставляя полное право давать концерты у частных лиц, которые к вам могут обратиться с этой просьбой. Мы приветствуем в вашем лице талантливых музыкантов и никогда не забудем, что вы были первыми артистами, которых мы имели честь принимать на нашем острове.

Квартет был очарован таким приемом и не скрыл этого от Калистуса Мэнбара.

- Да, мистер Сайрес Бикерстаф человек любезный, - ответил г-н директор, слегка пожав плечами. - Жаль, что у него нет одного-двух миллиардов...

- Нельзя же быть совершенством! -заметил Пэншина.

Губернатор, он же мэр Миллиард-Сити, имеет двух помощников по весьма несложному управлению пловучим островом. В их подчинении находится небольшое число служащих, которые получают хорошее вознаграждение за свою работу в различных отраслях управления. Муниципального совета не существует. Да и зачем он? Его заменяет совет нотаблей, из тридцати именитых граждан, наиболее выдающихся по уму или по богатству. Он собирается в тех случаях, когда надо принять какое-либо важное решение - например, выработать маршрут, который в наибольшей мере соответствовал бы интересам общественного здравия. Этот вопрос порою возбуждал споры, как могли в том убедиться наши парижане, и не всегда легко было по нему сговориться. Но до последнего времени благодаря своему тактичному и мудрому вмешательству Сайрес Бикерстаф успешно примирял противоположные интересы, не оскорбляя самолюбия своих подопечных.

Само собою разумеется, что один из помощников губернатора - Бартелеми Радж - протестант, другой - Хабли Харкорт - католик. Оба они - из числа высших служащих «Компании Стандарт-Айленд», и оба ревностно сотрудничают с Сайресом Бикерстафом.

Так существует уже в течение полутора лет этот остров, не связанный с внешним миром какими бы то ни было дипломатическими отношениями, свободно передвигающийся по просторам Тихого океана, избавленный от докучных непогод теми небесами, которые он сам себе выбирает. И на этом искусственном острове члены квартета будут пребывать в течение целого года! Они и не предполагают и не опасаются, каковы бы ни были прогнозы виолончелиста, что на их долю выпадут какие-нибудь приключения, что будущее чревато для них какими-то неожиданностями. Ведь здесь все заранее определено, все идет по установленному распорядку. А разве гений человеческий, создав этот остров и заставив его странствовать по океанским просторам, не перешел пределов, назначенных человеку творцом вселенной?

Плавание в западном направлении продолжается. Ежедневно в момент, когда солнце переходит через меридиан, служащие обсерватории, подчиненные коммодору Этелю Симкоо, определяют местонахождение острова. Квадранты, установленные на всех четырех сторонах муниципальной башни, указывают точное положение острова на широте и долготе, и эти данные передают по телеграфу на перекрестки улиц, в особняки, в квартиры, в общественные здания. Таким же способом сообщают и точное время, которое меняется в зависимости от перемещения острова на запад или на восток. Так что миллиардцы в любой момент могут знать, в какой точке своего маршрута находится остров.

Если не считать неощутимого движения по поверхности океана, Миллиард-Сити ничем не отличается от крупных столиц Старого и Нового Света. В нем так же протекает общественная и частная жизнь. Наши артисты в сущности мало заняты и посвящают свои первые досуги осмотру достопримечательностей «жемчужины Тихого океана». Электрические поезда доставляют их в любое место на побережье. Обе энергетические установки вызывают у парижан искреннее восхищение простотой и эффективностью своего оборудования, мощностью машин, приводящих в движение двойной ряд гребных винтов, замечательной дисциплинированностью персонала, которым на одной станции руководит инженер Уотсон, а на другой - инженер Сомуа. Через определенные промежутки времени Бакборт-Харбор и Штирборт-Харбор регулярно принимают в свою внутреннюю гавань обслуживающие Стандарт-Айленд пароходы, которые в зависимости от положения, занимаемого в данный момент островом, пристают с той стороны, где легче это сделать.

Упрямый Себастьен Цорн отказывается изумляться всем этим чудесам, Фрасколен довольно сдержан в выражении своих чувств, но восторженный Ивернес пребывает в непрерывном восхищении. По его мнению, еще до истечения двадцатого века пловучие города станут бороздить все моря. Они и в грядущие времена будут последним словом прогресса и комфорта. Какое великолепное зрелище представит пловучий остров, навещающий своих океанских собратьев! Что касается Пэншина, то он совершенно опьянен разговорами о миллионах, о которых здесь, среди богачей, говорят так, словно дело идет о каких-нибудь двадцати пяти луидорах. Крупные банкноты находятся в повсеместном обращении. Иметь при себе две-три тысячи долларов - дело самое обычное. И «Его высочество» частенько обращается к Фрасколену с просьбой:

- Послушай, старина, не разменяешь ли сто пятьдесят тысяч франков?..

Уверенные в том, что они всюду встретят отличный прием, музыканты Концертного квартета завели кое-какие знакомства. Впрочем, кто не проявил бы к ним любезности после оглушительных рекомендаций Калистуса Мэнбара?

В первую очередь они отправились с визитом к своему соотечественнику Атаназу Доремюсу, учителю танцев, грации и хороших манер. Этот славный человек снимает в правобортной части города, на Двадцать пятой авеню, скромный домик за три тысячи долларов, прислуживает ему старая негритянка, он платит ей сто долларов в месяц. Атаназ Доремюс искренне рад завести дружеские отношения с французами... с французами, которые делают честь Франции.

Это семидесятилетний старичок, худощавый, сухонький, маленький; глаза у него живые, зубы еще целые и своя собственная, вьющаяся густая шевелюра, такая же белая, как и его бородка. Он выступает степенно, ритмически покачиваясь, выпятив грудь, выпрямив стан, округлив руки и слегка вывернув ноги, обутые в безукоризненные ботинки. Наши артисты с удовольствием вызывают его на разговор, и он с готовностью ведет беседу, ибо весьма словоохотлив и любезен.

- Как я счастлив, дорогие мои соотечественники, как я счастлив, - повторяет он раз двадцать при первой встрече, - как я счастлив вас видеть! Как хорошо, что вам пришла в голову прекрасная мысль обосноваться в нашем городе! Вы об этом не пожалеете! Тетерь, когда я к нему привык, мне совершенно не понятно, как можно жить иначе!

- А с какого времени вы здесь находитесь, господни Доремюс? - спрашивает Ивернес.

- Да уже полтора года, - отвечает учитель танцев, становясь во вторую позицию. - Я здесь с самого основания Стандарт-Айленда. Благодаря прекрасным рекомендациям, которые я получил в Новом Орлеане, где тогда жил, мне удалось добиться, чтобы мистер Сайрес Бикерстаф, наш обожаемый губернатор, принял меня на службу. С того благословенного дня жалованье, назначенное мне за руководство школой танцев, грации и хороших манер, позволяет мне жить здесь...

- Как миллионеру! - восклицает Пэншина.

- О, знаете, здешние миллионеры...

- Знаю... знаю... дорогой маэстро. Но, как намекал директор управления искусств, занятия в вашей школе не очень усердно посещаются?

- Да, ученики у меня имеются только в городе и исключительно среди молодежи. Американцы считают, что они уже от рождения в полной мере наделены необходимым изяществом. Поэтому молодые люди предпочитают брать уроки тайно, и я тайно обучаю их хорошим французским манерам.

Болтая, он улыбается, жеманится, как старая кокетка, все время принимает разнообразные грациозные позы.

Атаназ Доремюс, пикардиец из Сантерра, покинул Францию в ранней молодости и обосновался в Соединенных Штатах, в Новом Орлеане. Там, среди французского по происхождению населения некогда принадлежавшей нам Луизианы, ему часто представлялась возможность проявить свои дарования. Принятый в лучших семьях, он имел успех и смог даже сделать кое-какие сбережения, но лишился их в один прекрасный день благодаря краху самого что ни на есть американского размаха. Это было как раз в тот момент, когда «Стандарт-Айленд компани» начинала свое дело, распространяя всюду проспекты, давая широковещательные рекламные объявления, взывая ко всем этим сверхбогачам, которые неслыханно нажились на строительстве и эксплуатации железных дорог, разработке нефтяных источников, торговле свининой или солониной. Тогда Атаназу Доремюсу пришла в голову мысль просить места у губернатора нового города, где преподаватель такого рода, как он, не имел бы конкурентов. Известный с самой лучшей стороны семейству Коверли, происходившему из Нового Орлеана, он был принят благодаря рекомендации главы этого семейства, которому предстояло стать одним из виднейших именитых людей правобортной части Миллиард-Сити. Вот каким образом случилось, что француз и притом пикардиец стал одним из служащих пловучего острова. Правда, уроки он дает только у себя на дому, а предоставленный ему для занятий зал казино отражает в своих зеркалах только самого учителя. Но это не смущает г-на Доремюса, ведь жалованье его от этого нисколько не уменьшается.

В общем же, это добрый человек, немного смешной, немного маниак, не без некоторой самовлюбленности, глубоко убежденный в том, что он унаследовал искусство Вестриса и Сен-Леона, а также традиции Браммелла и лорда Сеймура. В глазах же членов квартета он прежде всего их соотечественник, - качество, которого нельзя не ценить за несколько тысяч миль от Франции.

Четверо парижан рассказывают ему о своих злоключениях, сообщают, при каких обстоятельствах попали они на пловучий остров, каким образом их завлек сюда Калистус Мэнбар, - именно завлек, иначе не скажешь, - и как судно отплыло через несколько часов после того как они на нем очутились.

- Все это не удивительно со стороны нашего директора, - отвечает старый учитель. - Очередная его выходка... не первая и не последняя! Настоящий потомок Барнума, который в конце концов скомпрометирует Компанию... бесцеремоннейший господин, которому следовало бы взять несколько уроков уменья держать себя... Один из тех янки, которые разваливаются в кресле, а ноги кладут на подоконник!.., По сути дела он не плохой человек, но, к сожалению, считает, что ему все дозволено!.. Впрочем, дорогие мои соотечественники, вам не стоит сердиться на него за эту выходку. Конечно, Неприятно, что вы не смогли дать в Сан-Диего обещанный концерт, но в остальном вы только будете радоваться своему пребыванию в Миллиард-Сити. К вам проявят столько внимания, вы будете так довольны…

- Особенно в конце каждой четверти года! - отвечает Фрасколен, - его обязанности казначея труппы начинают приобретать весьма важное значение.

В ответ на заданный ему вопрос о соперничестве между двумя частями острова Атаназ Доремюс подтверждает слова Калистуса Мэнбара. По его мнению, это соперничество является темным облаком на горизонте острова и даже угрожает в ближайшем будущем бурей. Есть все основания опасаться, что между обитателями правого и левого бортов возникнет борьба интересов и самолюбий. Семейства Танкердонов и Коверли, самые богатые на острове, относятся друг к другу с возрастающей неприязнью, и если какие-нибудь новые обстоятельства не сблизят их, может произойти взрыв. Да... взрыв!..

- Нам-то что до этого, - лишь бы не взорвался остров... - говорит Пэншина.

- Да уж пусть не взрывается, пока мы здесь! - добавляет виолончелист.

- О!.. Остров прочен, дорогие соотечественники! - отвечает Атамаз Доремюс. - Вот уже полтора года плавает он по морям, и ни разу еще не случалось ни одного сколько-нибудь значительного повреждения. Приходилось только исправлять пустячные поломки, из-за которых мы даже не возвращались в бухту Магдалены! Подумайте, ведь остров сделан из лучшей листовой стали!

- Вот - главное, и если уж стальная основа не дает в этом мире полной безопасности, то какому металлу довериться? Сталь - это железо, а разве наш земной шар не состоит в значительной степени из углеродистых соединений? Словом, Стандарт-Айленд - планета в Миниатюре.

Пэншина спрашивает учителя танцев, что тот думает о губернаторе Сайресе Бикерстафе.

- А что он, тоже из стали?

- Да, господин Пэншина! - отвечает Атаназ Доремюс. - Он наделен огромной энергией, он очень искусный администратор, но, к несчастью, в Миллиард-Сити недостаточно быть из стали...

- Надо быть из золота, - отвечает Ивернес.

- Совершенно верно, иначе вы - ничто.

Замечание это - справедливое. Несмотря на свое высокое положение, Сайрес Бикерстаф всего-навсего - агент Компании. Он является главным лицом при совершении различных актов гражданского состояния, он взимает таможенные сборы, следит за общественной гигиеной, подметанием улиц, исправным содержанием полей, принимает жалобы налогоплательщиков, - словом, постоянно рискует вызвать враждебные чувства у большинства своих подопечных. И это все. На Стандарт-Айленде надо быть чем-то, а, по словам учителя танцев, Сайрес Бикерстаф ничто. К тому же по долгу службы он вынужден держаться середины между двумя партиями, занимать примирительную позицию и не делать ничего приятного одной стороне, если это неприятно другой... Придерживаться такой политики нелегко.

Действительно, уже намечаются различные точки зрения, которые могут привести к раздору между двумя частями острова. Обитатели правого борта живут на Стандарт-Айленде, спокойно наслаждаясь своим богатством, а обитатели левого уже скучают по деловой жизни. Они задают себе вопрос, почему бы не использовать пловучий остров в качестве огромного торгового судна, почему бы не заняться перевозкой грузов для различных факторий Океании и почему с острова изгнана всякая промышленность?.. Словом, хотя янки с Танкердоном во главе находятся на острове менее двух лет, они уже тоскуют по бизнесу. И если до последнего времени они ограничивались словами, у губернатора Сайреса Бикерстафа все же есть основания для беспокойства. Но он надеется, что положение не ухудшится и внутренние раздоры не нарушат жизни на искусственном острове, созданном специально для того, чтобы обеспечить мир и покой его обитателям.

Прощаясь с Атаназом Доремюсом, музыканты дают слово навещать его и в дальнейшем. Обычно после полудня учитель танцев отправляется в казино, куда никто к нему не приходит. Не желая, чтобы его обвинили в недобросовестном отношении к своим обязанностям, он поджидает учеников и, готовясь к уроку, проделывает все свои па перед зеркалами, в которых никто, кроме него, не отражается

Между тем Стандарт-Айленд с каждым днем продвигается все дальше и дальше на запад, отклоняясь несколько к югу, чтобы подойти к Сандвичевым островам. Под этими широтами, граничащими с тропиками, температура уже очень высокая. Миллиардцы плохо переносили бы ее, не будь благотворного влияния морских ветров. К счастью, ночи здесь прохладны и даже в середине лета листья деревьев и трава на лужайках, орошаемых искусственным дождем, сохраняют свою свежесть. Ежедневно в полдень координаты острова, определяемые квадрантом мэрии, передаются по телеграфу во все части города. 17 июня Стандарт-Айленд находится на 155° западной долготы и 27° северной широты и все приближается к тропикам.

- Можно подумать, что само дневное светило тащит его на буксире, - декламирует Ивернес, - или, выражаясь более изящно, будто в него впряжены кони божественного Аполлона!

Замечание это столь же справедливо, сколь и поэтично, но Себастьен Цорн в ответ только пожимает плечами. Ему не по вкусу роль буксируемого... против воли

- Подождите, - твердит он, - мы еще посмотрим, чем кончится вся эта авантюра!

Редко выпадает такой день, чтобы члены квартета не вышли пройтись по парку в тот час, когда он бывает полон народу. Все именитые граждане Миллиард-Сити прогуливаются там среди газонов - кто верхом, кто пешком, кто в экипаже. Модницы демонстрируют свои туалеты, которые они за этот день сменили не раз. Сейчас на всех одноцветные платья, большей частью из индийского шелка, очень модного в этом году, и подобранные в тон шляпки и туфли. Многие носят платья искусственного шелка из древесной целлюлозы, отличающиеся переливчатым блеском.

Пэншина делает по этому поводу следующее замечание:

- Вот увидите, скоро начнут вырабатывать ткани из плюща - для верных друзей - и из плакучей ивы - для безутешных вдов.

Во всяком случае, жительницы Миллиард-Сити не согласились бы одеваться в эти материи, если бы не выписывали их из Парижа, и не стали бы носить этих туалетов, если бы они не вышли из мастерских короля всех парижских портных, - того самого, который во всеуслышание произнес следующее изречение: «Женщина в конце концов есть сочетание форм».

Иногда среди нарядно одетых богачей проходят король и королева Малекарлии.

Королевская чета, лишившаяся своего престола, вызывает у музыкантов подлинную симпатию. Какие мысли приходят им в голову при виде выступающих рука об руку августейших особ! Среди окружающих богачей король и королева - люди относительно бедные, но чувствуется, что они преисполнены гордого достоинства, как философы, отрешившиеся от мирской суеты. Правда, в глубине души американцам Стандарт-Айленда очень лестно, что среди их сограждан имеется король, и они оказывают ему внимание, соответствующее его бывшему положению. Но, в общем, «их величества», подобно Сайресу Бикерстафу, тоже «ничто», - даже, может быть, в еще большей мере, чем губернатор.

По правде говоря, путешественники, боящиеся морских путешествий, должны были бы одобрить новый способ передвижения на пловучем острове. Здесь не надо опасаться разных случайностей, которые могут возникнуть на море, не нужно бояться бурь. Десять миллионов лошадиных сил - этого вполне достаточно, чтобы бороться со штилем и с противными ветрами. Если не исключена опасность столкновения со встречными судами, то во всяком случае не Стандарт-Айленду угрожают его последствия. Тем хуже для судов, которые на всех парах или на всех парусах налетели бы на его стальной корпус. К тому же нет никаких оснований страшиться подобных встреч, так как на искусственном острове по ночам горят маяки в обоих его портах, горят мощные фонари, освещающие его, так сказать, носовую и кормовую части, а в небе сияют электрические алюминиевые луны, разливая в воздухе яркий свет. О бурях же не стоит и говорить: остров способен выдержать самый яростный натиск волн.

Но когда, прогуливаясь по острову, Пэншина и Фрасколен доходят до батареи Волнореза или до Кормовой батареи, они оба сходятся во мнении, что острову не хватает мысов, выдающихся в море утесов, бухточек, песчаных пляжей. Весь берег состоит из стальных упоров, скрепленных миллионами болтов и заклепок. И как пожалел бы художник о добрых старых скалах, шершавых, как слоновая кожа, покрытых водорослями и морской травой, которые так ласково колышет волна прилива! Право, невозможно заменить красоту природы чудесами индустрии. При всей своей восторженности, Ивернес вынужден с этим согласиться. Искусственному острову не хватает отпечатка всемогущей десницы создателя.

Вечером 25 июня Стандарт-Айленд пересек тропик Рака и вступил в жаркий пояс Тихого океана. В эти часы в зале казино квартет давал свой второй концерт. Заметим, что в связи с успехом первого концерта цены на места были еще повышены.

И все же зал не мог вместить всех желающих попасть на концерт. Меломаны дрались из-за мест. Очевидно, камерная музыка была признана весьма полезной для здоровья, и никто не позволял себе усомниться в ее целебных свойствах. Публику согласно врачебным предписаниям лечили препаратами из Моцарта, Бетховена и Гайдна.

Исполнители имели огромный успех. Парижское «браво!» наверняка доставило бы квартету гораздо больше радости, но Ивернес, Фрасколен и Пэншина по необходимости довольствовались дружным «ура!» миллиардов, к которым Себастьен Цорн попрежнему испытывал полнейшее презрение.

- Чего же требовать, - сказал ему Ивернес, - раз мы плаваем под тропиками...

- У тропика Рака на концерте драка, - подхватил Пэншина и поспешил улизнуть после этой топорной шутки...

А кого замечают они при выходе из казино, среди бедняков, которые не в состоянии платить по триста долларов за место?.. Короля и королеву Малекарлии, скромно стоящих у дверей.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Сандвичевы острова


В этой части Тихого океана проходит большой подводный хребет, и если бы водные пучины глубиною в четыре тысячи метров, отделяющие его от других океанийских земель, внезапно схлынули, можно было бы видеть, как этот хребет тянется с северо-запада на юго-восток. На поверхность океана выступают только восемь вершин этой подводной цепи: Ниихау, Кауаи, Оаху, Молокаи, Ланаи, Мауи, Кахулави, Гавайи. Эти восемь островов различной величины составляют Гавайский архипелаг, иначе говоря - группу Сандвичевых островов, которая выходит за пределы тропической зоны лишь в виде бесчисленных скалистых островков и рифов, являющихся ее продолжением к западу.

Предоставив Себастьену Цорну ворчать в своем углу и, словно виолончель в футляре, замыкаться в полном равнодушии ко всем достопримечательностям широкого мира, Пэншина, Ивернес и Фрасколен справедливо рассуждают следующим образом:

- Черт побери, - говорит один, - я ничего не имею против того, чтобы посетить Гавайские острова! Раз уж мы блуждаем по Тихому океану, имеет смысл хоть сохранить обо всем этом воспоминания!

- Может быть, - отвечает другой, - туземцы Сандвичевых островов окажутся приятным разнообразием по сравнению с пауни, сиу и другими не в меру цивилизованными индейцами Дальнего Запада, и я с удовольствием повстречал бы настоящих дикарей... людоедов...

- А разве современные гавайцы таковы?

- Будем надеяться, что да, - серьезным тоном отвечает Пэншина. - Ведь их деды съели капитана Кука, а раз уж деды испробовали этого прославленного мореплавателя, трудно представить себе, чтобы внуки утратили вкус к таким блюдам.

Надо признаться, что «Его высочество» не слишком почтительно говорит о знаменитом английском моряке, открывшем этот архипелаг в 1778 году.

Из такого разговора легко сделать вывод, что наши артисты надеются за время плавания ознакомиться с более подлинными туземцами, чем те, которых показывают в Париже и других европейских столицах; во всяком случае, они надеются познакомиться с ними на их родине. Им поэтому не терпится прибыть на место, и они каждый день ожидают, что наблюдатели обсерватории сообщат о появлении на горизонте возвышенных точек Гавайского архипелага.

Это и произошло утром 6 июля. Новость тотчас же распространилась повсюду, и в казино на доске с объявлениями все читали нижеследующую телеавтограмму: «Стандарт-Айленд находится в виду Сандвичевых островов».

Правда, до них еще пятьдесят миль, но высочайшие вершины архипелага, горы острова Гавайи, превышающие четыре тысячи двести метров, видны в хорошую погоду даже на таком расстоянии.

Идя с северо-востока, Стандарт-Айленд под управлением коммодора Этеля Симкоо движется к острову Оаху и его главному городу Гонолулу, являющемуся в то же время столицей архипелага. Это третий по порядку остров; к северо-западу от него находится Ниихау с его обширными пастбищами для скота и Кауаи. Оаху - не самый большой из Сандвичевых островов, его площадь составляет только тысячу шестьсот восемьдесят квадратных километров, тогда как площадь Гавайи равна приблизительно семнадцати тысячам. Что касается других островов архипелага, то их общая площадь - только три тысячи восемьсот двенадцать квадратных километров.

Само собой разумеется, что с самого начала плавания парижские артисты завели дружеские отношения с должностными лицами Стандарт-Айленда. Все они - и губернатор, и коммодор Симкоо, и полковник Стьюарт, и главные инженеры Уотсон и Сомуа - проявляют к музыкантам искреннее расположение. Артисты часто посещают обсерваторию и с удовольствием проводят целые часы на площадке башни. Не удивительно, что и в этот день Ивернес и Пэншина, самые любопытные члены квартета, очутились около десяти часов утра в обсерватории и на лифте поднялись на «верхушку мачты», как говорит «Его высочество».

Там уже находился коммодор Этель Симкоо. Подавая друзьям подзорную трубу, он советует им хорошенько вглядываться в некую точку на юго-западе затуманенного горизонта.

- Это Мауна-Лоа, - говорит он, - и Мауна-Кеа. Эти два мощных гавайских вулкана в тысяча восемьсот пятьдесят втором и тысяча восемьсот пятьдесят пятом годах залили остров потоками лавы на площади в семьсот квадратных метров, а в тысяча восемьсот восьмидесятом году извергли семьсот миллионов кубических метров вулканических пород.

- Здорово! - восклицает Ивернес. - Как вы полагаете, коммодор, удастся ли нам увидеть подобное зрелище?..

- Понятия не имею, господин Ивернес, - отвечает Этель Симкоо. - Вулканам не прикажешь...

- Ну хоть разок, уж как-нибудь, по протекции!.. - добавляет Пэншина. - Будь я так богат, как господа Танкердон и Коверли, я бы заказывал себе извержения, когда мне заблагорассудится.

- Ладно, мы с ними об этом поговорим, - отвечает, улыбаясь, коммодор, - и я не сомневаюсь, что они сделают даже невозможное ради того, чтобы доставить вам удовольствие.

Пэншина интересуется количеством населения на Сандвичевых островах. Коммодор сообщает ему, что если в начале XIX века оно достигало двухсот тысяч душ, то сейчас насчитывает едва половину.

- Ничего, господин Симкоо, сто тысяч дикарей, если только они остались людоедами и не утратили своего хорошего аппетита, - этого вполне достаточно, чтобы сразу покончить со всеми миллиардами Стандарт-Айленда.

Пловучий остров не в первый раз пристает к Гавайскому архипелагу. В прошлом году он тоже плавал здесь, - его привлекает здоровый климат этих мест. Сюда приезжают больные из Америки, и можно ожидать, что и врачи Европы начнут посылать своих пациентов дышать здесь воздухом Тихого океана. Почему бы и нет? Гонолулу теперь всего лишь в двадцати пяти днях плавания от Парижа, а ведь здесь представляется возможность пропитать легкие таким кислородом, какого больше нигде не сыщешь...

Утром 9 июля Стандарт-Айленд появляется в виду архипелага. Оаху вырисовывается в пяти милях к юго-западу. К востоку над ним возвышается Дайамонд-Хед, потухший вулкан, который господствует над рейдом. Он хорошо виден с кормы пловучего острова, равно как и другой конус, который англичане прозвали «Пуншевой чашей». Тут коммодор не преминул заметить, что, если бы эта гигантская миска была наполнена брэнди или джином, Джон-Буль не постеснялся бы осушить ее до дна.

Стандарт-Айленд проходит между Оаху и Молокаи. Как судно, повинующееся рулю, он маневрирует, пуская в ход винты то правого, то левого борта. Обогнув юго-восточный мыс Оаху, Стандарт-Айленд из-за своего огромного водоизмещения вынужден остановиться в десяти кабельтовых от берега. Для того чтобы пловучий остров мог сохранить свое нормальное вращение на якоре, его надо держать на достаточном расстоянии от земли, и поэтому он не «отдавал якорей» в собственном смысле этого слова, ибо якоря, как таковые, здесь не применялись. Это невозможно при глубине моря в сто метров и даже больше. Нет! С помощью машин, которые направляют его попеременно то в том, то в другом направлении, Стандарт-Айленд удерживается на своем месте так же неподвижно, как если бы он был одним из островов Гавайского архипелага.

Перед взорами наших музыкантов все отчетливее вырисовываются горные вершины. С моря можно рассмотреть густые заросли, рощи апельсиновых деревьев и других роскошных представителей флоры субтропиков. Западнее, сквозь узкий проход между рифами, виднеется небольшая лагуна, Жемчужное озеро, нечто вроде зеркальной равнины, образованной кратерами древних вулканов.

Общий вид Оаху - довольно приветливый, и людоедам, о которых мечтает Пэншина, нечего жаловаться на арену своих подвигов. Только бы они оставались еще верны своим каннибальским инстинктам, и «Его высочеству» больше нечего будет желать...

Но вот он внезапно восклицает:

- Боже мой, что это там такое?

- А что?.. - спрашивает Фрасколен.

- Да там... Колокольни...

- Да... и башни... и фасады дворцов!.. - отвечает Ивернес.

- Неужели здесь съели капитана Кука?

- Мы не на Сандвичевых островах! - говорит Себастьен Цорн, пожимая плечами. - Коммодор сбился с пути...

- Наверняка! - отвечает Пэншина.

Нет, коммодор Симкоо не заблудился! Это действительно Оаху, а этот город, занимающий немало квадратных километров, - действительно Гонолулу.

Ничего не поделаешь. Многое переменилось с тех пор, как великий английский мореплаватель открыл этот архипелаг! Миссионеры всех стран ревностно соперничали здесь друг с другом. Методисты, англикане, католики боролись за влияние на туземцев, усиленно внедряя христианскую цивилизацию, и в конце концов покончили с языческими верованиями древних канаков. Не только язык туземцев постепенно вымирает и вытесняется английским, но и самый архипелаг заполонен американцами и китайцами. Последние - большей частью рабочие, которых завозят сюда местные плантаторы... и которые положили здесь начало полукитайскому племени хапа-паке. Наконец немало здесь и португальцев благодаря пароходным сообщениям между Сандвичевыми островами и Европой. Туземцы, однакоже, еще имеются, и хотя среди них произвела сильное опустошение завезенная из Китая проказа, их все же вполне достаточно, чтобы удовлетворить любопытство наших четырех артистов. Но уж никак не похожи они на пожирателей человечины!

- О, местный колорит, - восклицает первая скрипка, - чья рука стерла тебя с современной палитры?

Да, время, цивилизация, прогресс, являющийся одним из законов природы, понемногу стерли эту краску! Себастьену Цорну и его товарищам не без некоторого сожаления приходится признать это, когда один из электрических яликов Стандарт-Айленда, обогнув длинную линию рифов, доставляет их на берег.

Между двумя эстакадами, соединяющимися под острым углом, открывается гавань, укрытая от ветров амфитеатром гор. Отмели, которые отгораживают ее от океана, с 1794 года поднялись на один метр. И все же гавань достаточно глубока, чтобы суда с осадкой от восемнадцати до двадцати футов могли причаливать к пристаням.

- Какое разочарование!.. - бормочет Пэншина. - Как жаль, что в пути приходится терять столько иллюзий ...

- Лучше было бы сидеть дома! - быстро вставляет виолончелист, пожимая плечами.

- Нет! - восклицает неизменно восторженный Ивернес. - Какое это ни с чем не сравнимое зрелище- стальной остров, приплывший в гости к тихоокеанскому архипелагу!

Тем не менее, если, к величайшему огорчению и неудовольствию наших артистов, моральный облик населения Сандвичевых островов резко изменился, то с климатом ничего не случилось. В этой части Тихого океана климат Гавайского архипелага - один из наиболее благоприятных для здоровья, несмотря на то, что архипелаг расположен в местах, которым присвоено наименование Жаркого моря. Если термометр показывает там очень высокую температуру в периоды, когда спадают северо-восточные пассаты, если противные им южные ветры приносят сильнейшие грозы, называющиеся в тех местах «куа», все же средняя температура Гонолулу не превышает двадцати одного градуса по Цельсию. У самых пределов жаркого пояса на такую температуру не приходится жаловаться. Местные жители и не жалуются, а больные американцы, как мы уже говорили, все в большем и большем количестве прибывают на эти острова.

Во всяком случае, по мере того как квартет все глубже проникает в тайны архипелага, иллюзии парижан падают... падают, словно листья глубокой осенью. Они считают себя обманутыми, но никого, кроме самих себя, не могут обвинить в том, что поддались обману.

- Этот Калистус Мэнбар опять обвел нас вокруг пальца, - утверждает Пэншина, припоминая, что г-н директор уверял их, будто Сандвичевы острова - последний оплот туземного дикарства на Тихом океане.

И когда они осыпают его по этому поводу горькими упреками, он отвечает, подмигивая правым глазом:

- Что поделаешь, дорогие друзья! Все так переменилось с тех пор, как я тут был в последний раз, что я сам ничего не узнаю

- Шутник! - восклицает Пэншина, хлопая г-на директора по животу.

Одно можно сказать с уверенностью: если перемены и произошли, то действительно с необыкновенной быстротой. В 1837 году на Сандвичевых островах возникла конституционная монархия с двумя палатами. В одну выбирали только землевладельцы, во вторую все граждане, умеющие читать и писать; первая избиралась на шесть лет, вторая на два года. В каждой было двадцать четыре члена, которые совместно обсуждали дела в присутствии кабинета, состоявшего из четырех королевских советников.

- Итак, - говорит Ивернес, - вместо обезьяны в перьях у них был монарх, да еще и конституционный, которому иностранцы смиренно приносили дань своего уважения!..

- Я убежден, - утверждает Пэншина, - что у этого величества не было даже кольца в носу... и что оно вставляло себе искусственные зубы у лучших дантистов Нового Света.

- Ах, цивилизация, цивилизация! - твердит первая скрипка. - Канаки не нуждались во вставных челюстях, когда поедали своих пленников!

Да простится этим фантазерам такой взгляд на вещи! В Гонолулу и в самом деле был в свое время король или по крайней мере королева - Лилиуокалани, в настоящее время лишившаяся престола. Она вела борьбу за права своего сына, принца Адеи, против притязаний на гавайский трон некоей принцессы Каиулани. Словом, в течение длительного периода архипелаг находился в состоянии революционного брожения, совсем как Соединенные Штаты Америки или государства Европы, с которыми он сходен даже в этом отношении. Не могло ли это привести к вмешательству в дело гавайской армии и открыть пагубную эру военных переворотов? Нет, конечно, ибо означенная армия состоит всего-навсего из двухсот пятидесяти рекрутов и двухсот пятидесяти добровольцев. С пятьюстами человек режима не уничтожить, во всяком случае на тихоокеанских островах.

Но зато имелись англичане, которые бдительно следили за развитием событий. Говорят, что принцесса Каиулани пользовалась их расположением. С другой стороны, японское правительство готово было объявить острова своим протекторатом и имело сторонников среди кули, которые в большом количестве работают на плантациях...

- Ну, а что же американцы? - спрашивает у Калистуса Мэнбара Фрасколен. Его интересует возможное американское вмешательство, которое как бы само собою напрашивается.

- Американцы? - отвечает господин директор. - На что им протекторат? Им на Сандвичевых островах нужно иметь место стоянки для пароходов тихоокеанских линий, - и они этим вполне удовлетворяются.

Однако в 1875 году король Камехамеха, отправившийся в Вашингтон с визитом к президенту Гранту, отдал острова под защиту Соединенных Штатов. Но через семнадцать лет, когда президент Кливленд принял решение восстановить на престоле королеву Лилиуокалаии (в то время на Сандвичевых островах уже существовал республиканский строй и президентом был Санфорд Доуль), на Гавайских островах и в Соединенных Штатах поднялась мощная волна протестов.

Но ничто не могло воспрепятствовать тому, что, видимо, начертано в книге судеб народов - будь то народы древние или новые, - и с 4 июля 1894 года Гавайский архипелаг представляет собою республику, где президентом состоит Доуль, пока его кто-нибудь не сменит.

Стандарт-Айленд делает здесь остановку дней на десять. Поэтому многие миллиардцы пользуются ею для осмотра Гонолулу и окрестностей. Семейства Коверли и Танкердонов и наиболее именитые граждане Миллиард-Сити ежедневно ездят в порт. С другой стороны, хотя пловучий остров уже вторично появляется у гавайских берегов, удивление гавайцев беспредельно, и они целыми толпами являются осматривать это чудо. Правда, полиция Сайреса Бикерстафа, неохотно допускающая на Стандарт-Айленд иностранцев, внимательно следит за тем, чтобы вечером посетители в назначенный час покидали остров. Благодаря этим предохранительным мерам постороннему человеку было бы очень трудно задержаться на «жемчужине Тихого океана» без особого разрешения, которое не так-то легко получить. Наконец, хотя и с той и с другой стороны отношения хорошие, никаких официальных приемов друг другу оба острова не устраивали.

Квартет предпринимает несколько очень занимательных прогулок. Нашим парижанам нравятся местные жители. Особенности их физического типа ярко выражены: кожа смуглая, на лицах написаны простодушие и вместе с тем чувство собственного достоинства. И хотя сейчас у гавайцев республика, они, весьма возможно, сожалеют о своей былой дикарской независимости.

«Воздух нашей страны свободен» - гласит одна из их поговорок, но сами они уже больше не свободны.

И действительно, после того как все острова завоевал Камехамеха и в 1837 году была установлена представительная монархия, каждый остров стал управляться особым губернатором. И в настоящее время, при республике, они разделены еще на округа и районы.

- Да, - говорит Пэншина, - здесь не хватает только префектов, супрефектов и советников префектуры, с конституцией Восьмого года[44].

- Мне все это надоело, пора домой! - отвечает Себастьен Цорн.

Однако не стоит покидать Оаху, не налюбовавшись его лучшими пейзажами. Природа здесь восхитительна, хотя флора и не особенно богата. На побережье преобладают кокосовые и другие пальмы, хлебные деревья, тунговые, плоды которых дают растительное масло, индиговые и различные породы клещевины и дурмана. В долинах, орошаемых горными потоками и покрытых заглушающей всякую другую растительность травой под названием «минервиа», многие кустарники становятся древовидными, - такова местная порода лебеды и халапепе, вид гигантской спаржи. Лесная зона, простирающаяся по горам до высоты двух тысяч метров, богата древовидными травами и кустарниками, миртовыми, достигающими громадных размеров, гигантскими щавелевыми, ползучими лианами, которые переплетаются, словно клубок змей. Что касается полезных растений, дающих продукцию для рынка и для вывоза, то это рис, кокосовые орехи, сахарный тростник. Между островами все время поддерживается сообщение каботажными судами, для того чтобы в Гонолулу постепенно сосредоточивались продукты, отправляемые затем в Америку.

Фауна не отличается разнообразием. Население островов постепенно ассимилируется с народами, достигшими более высокого развития, а породы животных остаются неизменными. Из домашних животных на островах имеются только свиньи, куры, козы; диких зверей совсем нет, разве что найдется несколько пар диких кабанов; зато есть москиты, от которых не так-то легко избавиться, много скорпионов и различные породы безвредных ящериц; имеются еще птицы, которые никогда не поют, среди «их «оо» - гавайская цветочница, с черно-желтым оперением. Из ее желтых перьев девять поколений туземцев ткали знаменитый плащ Камехамехи.

Многое изменил на этих островах человек, создав цивилизацию, подражающую американской - с учеными обществами, школами, обучение в которых является обязательным и которые были премированы на Выставке 1878 года, с богатыми библиотеками, с газетами на английском и канакском языках. Наши парижане этому, впрочем, не удивились, поскольку вся местная знать - в большинстве случаев американцы, и язык их здесь так же в ходу, как и их деньги. Эти именитые граждане охотно нанимают слуг среди китайцев Небесной империи, не следуя порядкам штатов американского Запада, где ведется яростная борьба с так называемой «желтой опасностью».

С тех пор как Стандарт-Айленд стоит в виду столицы Оаху, многочисленные суда из этого порта, битком набитые любопытными, не раз подходили к пловучему острову и объезжали его кругом. Погода великолепная, море спокойно, - что может быть приятнее двадцатикилометровой поездки вокруг этого металлического побережья, где агенты таможни проявляют такую бдительность.

Среди кораблей-экскурсантов можно заметить одно легкое суденышко, которое каждый день упорно маячит в водах пловучего острова. Это нечто вроде малайского кэча с двумя мачтами и квадратной кормой; на нем человек десять матросов под командой капитана с весьма решительной наружностью. Однако губернатору суденышко не внушает никаких подозрений, хотя его постоянное присутствие могло бы показаться странным. Люди эти действительно не перестают разглядывать остров со всех сторон, подплывая то к одному порту, то к другому и изучая линию его побережья. Впрочем, если даже допустить, что у «их недобрые намерения, что могла бы предпринять эта команда против десятитысячного населения? Поэтому маневры кэча никого не тревожат, никому нет дела, днем ли он плавает вокруг острова или ночью, и никто не считает нужным запрашивать по этому поводу морские власти в Гонолулу.

Квартет прощается с островом Оаху утром 10 июля. Стандарт-Айленд трогается с места на рассвете, повинуясь движущей силе своих мощных гребных винтов. Покружившись некоторое время на месте, он поворачивает на юго-запад, держась в виду прочих Гавайских островов. Теперь ему надо взять наискось и попасть в полосу экваториального течения, идущего с востока на запад в направлении как раз противоположном течению, которое огибает архипелаг с севера.

К великому удовольствию своих обитателей, собравшихся на левом берегу, Стандарт-Айленд смело устремляется в пролив между островами Молокаи и Кауаи. Над этим последним, одним из самых маленьких в архипелаге, поднимается вулкан Нирхау высотою в тысячу восемьсот метров, извергающий из кратера черный дым. У подножья - линия дюн, а еще ниже - торчащие из воды коралловые скалы, откуда звонким металлическим эхом доносятся удары прибоя. Наступила ночь, пловучий остров все еще находится в этом узком проливе, но под управлением опытного коммодора Симкоо ему нечего опасаться. В тот час, когда солнце исчезает за высотами острова Ланаи, наблюдатели не могли бы обнаружить кэча, который, выйдя из порта вслед за Стандарт-Айлендом, старался все время держаться поблизости от него. Впрочем, спросим еще раз, - стоит ли тревожиться из-за близкого соседства малайского суденышка?

На рассвете следующего дня кэч виднелся только белой точкой в северной части горизонта.

Стандарт-Айленд в этот день плыл между Кахулави и Мауи, вторым по величине островом в Сандвичевом архипелаге. Столица его, порт Лахаина, служит китобоям местом стоянки для их кораблей. Самая высокая гора острова, Халеахала, что означает Дом Солнца, на три тысячи метров круто вздымается к небесам.

В течение двух следующих дней Стандарт-Айленд шел мимо берегов большого острова Гавайи; горы его, как мы уже говорили, самые высокие на архипелаге. Здесь, в бухте Кеалакеакуа, капитан Кук, сперва принятый туземцами за некое божество, был убит в 1779 году, через год после того как он открыл этот архипелаг и назвал Сандвичевым в честь одного английского министра. Главный город острова, Хило, расположенный на восточном побережье, отсюда не виден, но зато можно разглядеть город Каилуа, находящийся на западном берегу. На острове имеется железная дорога протяженностью в пятьдесят семь километров, которая служит главным образом для перевозки продовольствия, и музыканты издали видят белые клубы дыма, вырывающиеся из труб локомотивов.

- Только этого еще недоставало! - восклицает Ивернес.

На другой день «жемчужина Тихого океана» покинула эти места, а кэч в то время огибал крайнюю точку острова Гавайи, над которой возвышается Мауна-Лоа, Большая гора, чья вершина теряется в облаках на высоте четырех тысяч метров.

- Надули, - говорит тут Пэншина, - нас попросту надули!

- Ты прав, - отвечает Ивернес, - надо было приехать сто лет назад. Но тогда мы не очутились бы на этом замечательном пловучем острове!

- Подумаешь! А теперь мы нашли туземцев в пиджаках и воротничках, вместо дикарей в перьях, которых нам обещал этот пройдоха Калистус, разрази его гром! Я жалею о временах капитана Кука.

- А если бы эти людоеды слопали твое высочество?.. - спрашивает Фрасколен.

- Что ж... у меня по крайней мере было бы утешение, что хоть раз в жизни... я сам по себе, какой ни на есть, пришелся кому-то по вкусу!


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Через экватор


С 23 июня солнце отступает к Южному полушарию. Необходимо поэтому покинуть области, где скоро начнутся осенние и зимние непогоды. Раз дневное светило в своем видимом движении направляется к линии экватора, надо пересечь ее вслед за ним. Там открываются блаженные страны, где такие месяцы, как октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, являются теплым временем года. Расстояние, отделяющее Гавайский архипелаг от Маркизских островов, - более трех тысяч километров. И вот, стараясь покрыть его как можно скорее, Стандарт-Айленд развивает максимальную скорость.

Полинезия в собственном смысле слова занимает то обширное морское пространство, которое с севера замыкает линия экватора, а с юга - тропик Козерога. На площади в пять миллионов квадратных километров разбросано одиннадцать архипелагов, состоящих из двухсот двадцати островов, то есть десяти тысяч квадратных километров суши, где малые островки насчитываются тысячами. Все это - вершины подводного горного хребта, который, разделяясь на две почти параллельные ветви, простирается с северо-запада на юго-восток до Маркизских островов и острова Питкэрн.

Если мы представим себе этот огромный водоем внезапно осушенным, если бы Хромой бес, освобожденный Клеофасом, снял всю толщу воды, как он поступил с крышами Мадрида[45], какая необыкновенная страна открылась бы перед нашим взором! Ни Швейцария, ни Норвегия, ни Тибет не могли бы состязаться с нею в величии! Большинство подводных гор - вулканического происхождения, но некоторые образованы кораллами и состоят из известкового или роговидного вещества. Его выделяют и располагают в виде концентрических кругов полипы, обладающие простейшим организмом и колоссальной производительной силой. Наиболее молодые из островов имеют растительный покров только на самых высоких точках, но самые древние, даже если они кораллового происхождения, сверху донизу закрыты зеленым плащом. Внизу же, под волнами Тихого океана, раскинулась как бы целая горная страна. Стандарт-Айленд проплывает между ее вершинами, как мог бы плыть аэростат между пиками Альп или Гималаев, - только наш остров плывет не по воздуху, а по воде.

И, подобно тому как в атмосфере происходит перемещение воздушных волн, точно так же происходит перемещение водных масс на поверхности этого океана. Великое течение вдет с востока на запад, а в нижних слоях воды, с июня по октябрь, когда солнце направляется к тропику Рака, распространяются два противотечения. Кроме того, неподалеку от Таити замечаются четыре вида приливных волн, которые не в одинаковое время достигают наибольшей высоты, благодаря чему приливы и отливы как бы нейтрализуются и становятся почти незаметными. Что касается климата разных архипелагов, то он не отличается единообразием. Гористые острова задерживают облака, которые изливают на них свою влагу, а на островах более низменных - климат суше, так как здесь водяные пары рассеиваются господствующими ветрами.

Было бы по меньшей мере странно, если бы в библиотеке казино не имелось карт Тихого океана. Действительно, там полный набор их, и Фрасколен, самый любознательный из квартета, часто к ним обращается. Ивернес, предпочитая упиваться неожиданностями путешествия и восторгом, который вызывает в нем движение искусственного острова, отнюдь не склонен перегружать своей головы географическими названиями и терминами. Пэншина стремится видеть во всем лишь забавное и необычное. Что касается Себастьена Цорна, то маршрут его мало заботит, поскольку они направляются туда, куда он вовсе не собирался ехать.

Поэтому Фрасколен один копается в своей Полинезии, изучая ее главные архипелаги: острова Маркизские, Туамоту, Общества, Кука, Тонга, Самоа, острова Южные, острова Эллис, острова Фаннинг, не говоря уже об изолированных островах, таких, как Ниуэ, Токелау, острова Феникс, Манихики, остров Пасхи, Сала-и-Гомес и т. д. Он узнает, что на большей части этих архипелагов, даже на тех, которые находятся под протекторатом каких-либо держав, власть сосредоточена в руках могущественных вождей; их влияние никем не оспаривается, а неимущие классы населения полностью подчинены богатым. Он узнает также, что туземцы исповедуют различные религии - брамизм, магометанство, протестантство, католичество; последнее преобладает на островах, зависимых от Франции, что объясняется пышностью католического культа, привлекающей туземцев. Туземный язык, с очень несложной азбукой, состоящей из небольшого количества - от тринадцати до семнадцати - знаков, постепенно смешивается с английским и в конце концов, вероятно, будет им поглощен. Наконец он узнает, что в общем и целом население Полинезии все время уменьшается, и это весьма печально, ибо канаки (это слово означает просто «люди») под самым экватором представляют собой более совершенный этнический тип, чем на островах, удаленных от него, и Полинезия много потеряет, если ею окончательно завладеют чужеземные расы. Да, ему стало известно и это и еще многое другое, почерпнутое из бесед с коммодором Этелем Симкоо, и когда товарищи спрашивают его о чем-нибудь, он не затрудняется ответом.

Поэтому Пэншина и не называет Фрасколена иначе, как «Ларусс[46] тропической зоны».

Таковы основные группы островов, среди которых совершают свою морскую прогулку богачи Стандарт-Айленда. Он вполне заслуживает названия «блаженного острова», ибо там исправно действуют все условия, которые могут обеспечить людям материальное и до известной степени также душевное благополучие. И как печально, что столь счастливое положение вещей может быть нарушено соперничеством, завистью, несогласиями и спорами о влиянии на дела и о первенстве, которое разделяют Миллиард-Сити соответственно частям города на два лагеря - лагерь Танкердона и лагерь Коверли! Для артистов, которые в этом конфликте совершенно не заинтересованы, борьба обещает быть интересной.

Джем Танкердон - янки с головы до пят, эгоистический и поэтому неприятный; у него широкое лицо, короткая рыжеватая бородка, коротко остриженные волосы, живые, несмотря на шестидесятилетий возраст, глаза, желтые, словно у собаки, с блестящими зрачками. Он высокого роста, у него мощная фигура, сильные руки и нош, в нем есть что-то от охотника прерий, хотя единственные ловушки для зверей, которые он устраивал, были те люки, через которые падают вниз миллионы свиных туш на его чикагских бойнях. Это очень резкий человек; по его положению ему следовало бы быть более сдержанным, но он с детства не получил никакого воспитания. Он любит выставлять напоказ свое состояние, и у него, как говорится, «в карманах звон стоит». Тем не менее он, повидимому, не считает их достаточно набитыми, ибо вместе с некоторыми другими обитателями той же части острова подумывает о том, чтобы вновь заняться делами.

Миссис Танкердон - ничем не примечательная американка, довольно добрая женщина, во всем покорная своему мужу, прекрасная мать, нежно любящая детей, самой судьбой предназначенная к тому, чтобы воспитать многочисленное потомство, и с успехом выполнившая это свое назначение. Если между прямыми наследниками предстоит делить миллиардное состояние, то почему не иметь их хоть целую дюжину? И они у нее есть - все здоровые и крепкие.

Из всего этого выводка внимание квартета по праву привлекает только старший сын, которому предстоит сыграть известную роль в нашем повествовании. Уолтер Танкердон - изящный молодой человек со средними способностями. Приятным лицом и манерами он больше напоминает мать, чем главу семьи. Он получил довольно хорошее образование, поездил по Америке и по Европе и теперь еще иногда путешествует, но привычки и вкусы привязывают его к блаженному существованию на Стандарт-Айленде: он занимается всеми видами спорта и возглавляет молодежь острова в состязаниях по теннису, поло, гольфу и крокету. Он не слишком гордится состоянием, которое когда-нибудь будет ему принадлежать, и у него доброе сердце. Правда, на острове нет неимущих, и его добросердечие поэтому не может должным образом проявиться. Но было бы неплохо, если бы его младшие братья и сестры походили на него. Уолтеру Танкердону уже скоро тридцать, ему пора подумать о женитьбе. Помышляет ли он об этом? Скоро увидим.

Между семейством Танкердонов - наиболее влиятельным в левобортной части острова - и семейством Коверли - самым уважаемым в правобортной - существует резкий контраст. Нэт Коверли - натура более утонченная, чем его соперник: в нем чувствуется французская кровь его предков. Его состояние вышло не из чрева земли, в виде густых потоков нефти, и не из дымящегося чрева забитых на бойне свиней. Нет, своим богатством он обязан промышленному бизнесу, железным дорогам, банковским операциям. Сам он хочет лишь спокойно наслаждаться своим богатством и не скрывает того, что готов воспротивиться всякой попытке превратить «жемчужину Тихого океана» в огромный завод или громадное торговое предприятие. Он высок и строен, с красивой, слегка седеющей головой. Несколько серебряных нитей уже пробиваются в его темнорусой бороде. По натуре он довольно холоден, манеры его свидетельствуют о хорошем воспитании. Он занимал первое место среди именитых людей Миллиард-Сити, которые блюдут традиции высшего общества Южных штатов Америки. Он любит искусство, разбирается в живописи и в музыке, охотно говорит по-французски, следуя привычке, распространенной среди правобортных жителей, знаком с американской и европейской литературой - и когда представляется возможность, сопровождает свои аплодисменты криками «браво», в то время как грубоватые уроженцы Дальнего Запада или Новой Англии орут: «Ура!», «Гип! Гип!»

Миссис Коверли, которая «а десять лет моложе своего мужа, только что, без особых вздохов, обогнула мыс сорокалетия. Это изящная, воспитанная, образованная женщина из одной полукреольской семьи старой Луизианы, она хорошо знает музыку и сама отличная пианистка. Членам квартета не раз случалось играть вместе с нею в ее особняке на Пятнадцатой авеню, и они не уставали восхищаться ее артистическими способностями.

Небо не благословило чету Коверли в той мере, в какой оно излило свою благодать на чету Танкердонов. Наследницами огромного состояния, которым мистер Конерли не кичится так, как его соперник, являются три дочери. Они очень привлекательны, и когда придет время выдавать их замуж, среди аристократов или финансистов Старого и Нового Света найдется немало претендентов на их руку. Впрочем, в Америке огромные приданые не редки. Несколько лет назад много говорили о маленькой мисс Терри, которая уже двух лет от роду являлась желанной невестой из-за своих семисот пятидесяти миллионов. Надо надеяться, что эта малютка нашла себе мужа по вкусу и что к преимуществу быть одной из самых богатых женщин в Соединенных Штатах ей удастся присоединить еще и второе - быть одной из самых счастливых.

Старшей дочери мистера и миссис Коверли, Диане, или, лучше, Ди, как ее называют в семье, только что минуло двадцать лет. Она - очень красивая молодая особа, в которой сочетаются физические и моральные качества родителей. Прекрасные синие глаза, роскошные светлорусые волосы, лицо свежее, как лепесток только что распустившейся розы, изящная гибкая фигура - все это легко объясняет, почему на мисс Коверли в Миллиард-Сити заглядываются молодые люди, которые не допустят, разумеется, чтобы иностранцы завоевали такое, выражаясь математически точно, действительно «бесценное сокровище». Есть даже основания полагать, что мистер Коверли не считал бы различие вероисповеданий препятствием к браку, если это обеспечит счастье дочери.

Поистине, достойно сожаления, что борьба за влияние в обществе разделяет два самые именитые семейства Стандарт-Айленда. Уолтер Танкердон словно нарочно создан для того, чтобы стать супругом Ди Коверли.

Но о таком союзе нечего и думать. Обе семьи скорее согласятся разрезать Стандарт-Айленд пополам и разъехаться в разные стороны, чем подписать когда-нибудь подобный брачный контракт!

«Если только в дело не вмешается любовь!» - говорит иногда г-н директор управления искусств, подмигивая из-за стекол золотого пенсне.

Однако нет никаких данных считать, что Уолтер Танкердон питает какую-либо склонность к Ди Коверли, а она - к нему; во всяком случае, если это и так, то оба проявляют сдержанность, которая не дает никакого повода разыграться любопытству светского общества Миллиард-Сити.

Пловучий остров продолжает продвигаться к экватору, все время придерживаясь сто шестидесятого меридиана. Перед ним развертывается та часть Тихого океана, в которой больше всего пространств, совершенно лишенных островов или островков, и где глубина нередко достигает двух миль. 25 июля Стандарт-Айленд проходит над провалом Белькнап, пропастью глубиной в шесть тысяч метров, откуда зонд извлек любопытные раковины и зоофитов, могущих выдерживать давление масс воды в шестьсот атмосфер.

Пять дней спустя пловучий остров пересекает архипелаг, принадлежащий Англии, хотя часто его именуют Американскими островами. Оставив с правого борта Пальмиру и Сункарунг, Стандарт-Айленд проходит в пяти милях от Фаннинга, где находятся самые крупные из многочисленных на этом архипелаге залежей гуано. Впрочем, эти вершины подводных гор, выступающие на поверхность, большей частью пустынны. И Соединенное королевство до настоящего времени не извлекло из них особенной выгоды. Но оно наложило на них свою лапу, а всем хорошо известно, что тяжелая лапа Англии оставляет неизгладимые следы.

Каждый день, пока его товарищи бродят по парку или по пригородным полям, Фрасколен, которого глубоко занимают все подробности этого необычного плавания, отправляется на батарею Волнореза. Там он часто встречается с коммодором. Этель Симкоо охотно рассказывает ему обо всех особенностях этих морей, и если они представляют какой-либо интерес, вторая скрипка делится полученными сведениями со своими товарищами.

Во всяком случае, все четверо были одинаково восхищены зрелищем, которое подарила им природа в ночь с 30 на 31 июля.

Уже на склоне дня замечена была громадная масса акалеф, распространившаяся на несколько квадратных миль. Население острова еще ни разу не встречало в таком количестве этих медуз, которым некоторые естествоиспытатели присвоили наименование океанийских. Эти животные, с очень элементарным строением и простейшими функциями организма, даже по своей полушаровидной форме напоминают продукты растительного царства. Самые прожорливые рыбы относятся к ним скорее как к цветам; полагают, что ни одна рыба не употребляет их в пищу. Океанийские медузы, составляющие особенность тропической зоны Тихого океана, похожи на пестрые прозрачные зонтики, окаймленные щупальцами; диаметр этих медуз не более двух или трех сантиметров. Сколько миллиардов подобных существ нужно для того, чтобы образовать слой протяженностью в несколько миль!

Когда эти цифры называют в присутствии Пэншина, «Его высочество» заявляет:

- Все это не удивит знатных граждан Стандарт-Айленда, - ведь миллиард для них - ходячая монета!

Вечером население устремляется к «баку», то есть к террасе, возвышающейся над батареей Волнореза. Трамваи переполнены. Электрические экипажи набиты любопытными. В изящных каретах прибыли набобы города. Коверли и Танкердоны стараются держаться подальше друг от друга... Мистер Джем не здоровается с мистером Нэтом, а мистер Нэт не приветствует мистера Джема. Оба семейства, однако, в полном составе, Ивернес и Пэншина имеют удовольствие беседовать с миссис Коверли и ее дочерью, которые, как всегда, очень любезны. Возможно, что Уолтер Танкердон испытывает некоторую досаду оттого, что лишен возможности принять участие в разговоре, и возможно также, что мисс Ди охотно поддержала бы беседу с молодым человеком... Вот был бы скандал! Сколько более или менее нескромных намеков появилось бы в репортаже о светской жизни в «Старборд-кроникл» и в «Нью-геральд»!

Когда наступает полная темнота, - насколько она может быть полной в сверкающей звездным светом тропической ночи, - Тихий океан как будто озаряется до самого дна. Широкий водный простор насыщен фосфорическим блеском, освещен розовыми и голубыми отблесками, но не пробегающими светлой чертой по гребням волн, а подобными тому ровному сиянию, которое источали бы неисчислимые сонмы светляков. Это фосфорическое свечение становилось столь ярким, что при нем можно читать как при свете дальнего северного сияния, как будто Тихий океан, поглощавший в течение целого дня солнечные лучи, возвращает их ночью этими потоками света.

Вскоре Стандарт-Айленд врезается в массу медуз, и она разделяется, огибая металлические берега пловучего острова. Прошло несколько часов - и вот он уже весь окружен переливающейся лучистой массой этих фосфоресцирующих моллюсков, чья светоносная сила нисколько не уменьшается. Сияние их подобно лучезарному ореолу, обрамляющему лики святых, серебристому нимбу над головой Христа. Это удивительное явление продолжается до самой зари и прекращается при первых ее лучах.

Еще через шесть дней «жемчужина Тихого океана» соприкоснется с огромной воображаемой окружностью, которая опоясывает нашу планету и которая, если бы она была действительно обозначена на ней, разрезала бы горизонт на две равные части. С этого места можно одновременно видеть оба полюса небесной сферы, один на севере, озаренный мерцанием Полярной звезды, другой на юге, украшенный, словно грудь солдата, Южным Крестом. Добавим, что с различных точек этой экваториальной линии представляется, будто звезды ежедневно очерчивают круги, перпендикулярные к плоскости горизонта. Если вы хотите, чтобы дни и ночи были всегда одинаковой длины, вам следует переселиться в эти места, на те острова или те части материков, которые пересекает экватор.

Покинув Гавайские острова, Стандарт-Айленд прошел около шестисот километров. За время своего существования он уже вторично переправляется из одного полушария в другое и пересекает линию экватора, сперва спускаясь на юг, затем поднимаясь к северу. По случаю перехода через экватор для населения Миллиард-Сити устраивается праздник. Будет гулянье в парке, торжественная служба в протестантском храме и в церкви св. Марии, катание на электрических экипажах вокруг острова. Будет устроен великолепный фейерверк: свечи, змейки и многоцветные ракеты, пущенные с площадки обсерватории, смогут соперничать со звездами южного неба.

Как вы легко можете догадаться, это - подражание представлениям, которые обычно устраиваются на корабле, когда он достигает экватора, некое соответствие традиционному крещению новичков, впервые пересекающих экватор. И действительно, именно в этот день крестят всех детей, родившихся на Стандарт-Айленде после отплытия из бухты Магдалены. Та же крестильная церемония ожидает всех новых обитателей острова, еще не побывавших в Южном полушарии.

- Теперь наша очередь, - говорит товарищам Фрасколен. - Нам предстоит получить крещение...

- С какой стати! - восклицает Себастьен Цорн, подкрепляя свои возражения негодующим жестом.

- Да, мой старый пиликальщик! - говорит ему Пэншина. - Нам выльют на голову несколько ведер неосвященной воды, нас посадят на внезапно опрокидывающуюся лодку, нас неожиданно швырнут в чан, и Тропический дед явится со всей своей шутовской свитой, чтобы вымазать нам физиономии сажей.

- Если они воображают, - отвечает Себастьен Цорн, - что я подчинюсь этому дурацкому маскараду...

- Придется, - говорит Ивернес. - У всякой страны свои обычаи, и гости должны им подчиняться.

- Не тогда, когда гостей затаскивают насильно! - восклицает непримиримый глава Концертного квартета.

Но пусть не беспокоит его этот карнавал, которым подчас развлекаются на кораблях, пересекающих экватор! Пусть он не опасается появления Тропического деда! Музыкантов будут кропить не морской водой, а шампанским лучших марок. Не будут их обманывать, показывая линию экватора, уже заранее нарисованную на объективе подзорной трубы. Это развлечение для веселящихся матросов, а не для важных обитателей Стандарт-Айленда.

Празднество совершается под вечер 5 августа. Все служащие, кроме таможенников, которые не могут, покинуть свои посты, освобождены от занятий. И в городе и в портах прекращаются все работы. Гребные винты перестают вращаться. Заряда в аккумуляторах хватит и для освещения и для электрической связи. Впрочем, Стандарт-Айленд не стоит на месте. Слабое течение увлекает его к линии, разделяющей нашу планету на два полушария. В церквах раздаются песнопения, молитвы и мощные звуки органа. Всеобщее веселье царит в парке; здесь с чрезвычайным увлечением предаются спортивным играм и состязаниям. В них участвуют представители всех классов населения. Самые богатые джентльмены с Уолтером Танкердоном во главе совершают чудеса на площадке для гольфа и на теннисном корте. Когда солнце, отвесно спускаясь к горизонту, закатится и короткие сумерки сменятся ночной тьмой, многоцветные ракеты фейерверка взлетят в небо и безлунная ночь будет только способствовать всему этому великолепию.

В главном зале казино Сайрес Бикерстаф лично совершает «крещение» членов квартета. Губернатор предлагает им пенящийся кубок, и шампанское льется рекой. Артисты получают свою весьма щедрую порцию шампанского марки Клико и Редерера, и на такое крещение не приходит в голову жаловаться даже Себастьену Цорну, ибо оно ничем не напоминает соленую воду, которая смочила ему губы в первые дни его жизни[47].

Парижане, со своей стороны, отвечают на эти изъявления симпатии исполнением лучших произведений репертуара: седьмого квартета Бетховена фа-мажор (соч. 59), четвертого квартета Моцарта ми-бемоль (соч. 10), четвертого квартета Гайдна ре-минор (соч. 17), седьмого квартета (анданте, скерцо, каприччиозо) и фуги Мендельсона (соч. 81).

Да, публике преподносятся все эти чудеса концертной музыки, и притом бесплатно. В дверях давка, в зале не продохнуть. После каждой вещи приходится по два, по три раза играть на бис, и губернатор вручает исполнителям золотую медаль с ободком из бриллиантов, внушающих уважение количеством своих каратов; на одной стороне медали вычеканен герб Миллиард-Сити, а на другой нижеследующая французская надпись:


«В дар Концертному квартету от Компании, муниципалитета и населения Стандарт-Айленда».


И если все эти почести не проникают в глубину души непримиримого виолончелиста, та к уж наверное по причине его отвратительного характера, о котором неустанно твердят ему товарищи.

- Подождем, чем все это кончится! - только и отвечает он, нервно теребя бородку.

В десять часов тридцать пять минут вечера - по расчетам астрономов Стандарт-Айленда - пловучий остров должен пересечь линию экватора. В это самое мгновение прогремит выстрел одного из орудий батареи Волнореза. Батарея соединена проводом с электрическим аппаратом, установленным в сквере обсерватории. Высокая и чрезвычайно завидная честь - собственноручно включить ток и произвести выстрел - достанется одному из именитых господ.

В этот день на нее притязают два важных лица. Легко догадаться, что это Джем Танкердон и Нэт Коверли. Сайрес Бикерстаф крайне смущен этим обстоятельством. Между мэрией и обеими частями города уже имели место сложные переговоры, но соглашение так и не было достигнуто. По просьбе губернатора Калистус Мэнбар выступил в качестве посредника. Несмотря на все ухищрения, на все свои дипломатические способности, г-н директор решительно ничего не добился. Джем Танкердон не хочет пропускать вперед Нэта Коверли, который в свою очередь не согласен отступить перед Джемом Танкердоном. Все ожидают взрыва.

И он не замедлил разразиться с большим шумом, когда оба богача встретились в сквере лицом к лицу. Аппарат в пяти шагах от них... Остается лишь коснуться его кончиком пальца...

Узнав о возникшем споре, толпа, крайне возбужденная вопросом, кто одолеет, заполнила сад.

После концерта Себастьен Цорн, Ивернес, Фрасколен и Пэншина тоже отправились в сквер, - им любопытно следить за развитием этой борьбы, которая может привести в будущем к исключительно тяжелым осложнениям.

Оба именитых господина выступают вперед, даже не приветствуя друг друга кивком головы.

- Я полагаю, милостивый государь, - говорит Джем Танкердон, - что вы не станете оспаривать у меня чести...

- Именно этого я жду от вас, милостивый государь, - отвечает Нэт Коверли.

- Я не потерплю, чтобы в моем лице было публично нанесено...

- Я тоже не намерен терпеть...

- Хорошо, посмотрим! - восклицает Джем Танкердон, делая шаг к аппарату.

Нэт Коверли тоже делает шаг вперед.

Сторонники обоих именитых господ вмешиваются в дело. В их рядах раздаются вызывающие и оскорбительные выкрики. Уолтер Танкердон, конечно, готов поддержать права своего отца, но, заметив стоящую немного в стороне мисс Коверли, он проявляет очевидною растерянность.

Что касается губернатора, то, несмотря на поддержку господина директора управления искусств, который охотно выступит в роли буфера, он крайне огорчен тем, что не может соединить в одном букете белую розу Иорка и красную розу Ланкастера. И кто знает, не будет ли этот достойный сожаления спор иметь последствия столь же плачевные, как те, которые имела распря XV века для английской знати?[48]

Между тем приближается минута, когда нос Стандарт-Айленда разрежет линию экватора. Расчет произведен с точностью до одной четверти секунды, и расхождение может быть всего метров на восемь. Сейчас надо ожидать сигнала с обсерватории.

- Блестящая идея! - шепчет Пэншина.

- Какая?.. - спрашивает Ивернес.

- Я хвачу кулаком по кнопке аппарата, и это их сразу примирит друг с другом.

- Не надо! - говорит Фрасколен и крепкой рукой удерживает «Его высочество».

Словом, неизвестно, чем кончился бы инцидент, если бы не раздался орудийный выстрел...

Но это стреляет не батарея Волнореза. Все ясно расслышали, что он донесся с моря.

Толпа замерла в ожидании.

Что может означать выстрел орудия, не принадлежащего к артиллерии Стандарт-Айленда?

Телеграмма, полученная из Штирборт-Харбора, почти в ту же минуту разъясняет, в чем дело.

В двух или трех милях от пловучего острова тонет судно и просит о помощи.

Неожиданный и удачный исход! Теперь уже никому не приходит в голову ссориться у электрической кнопки и салютовать по поводу перехода через экватор. Да и время упущено. Линия уже пересечена, а положенный выстрел так и остался в жерле орудия. В конце концов это даже лучше для чести семей Танкердона и Коверли.

Зрители покидают сквер, и так как электрические поезда сейчас не ходят, они пешком устремляются к молу Штирборт-Харбора.

Впрочем, в ответ на сигнал, полученный с моря, дежурный офицер порта уже принял меры для спасения терпящих бедствие. Один из электрических катеров, пришвартованных к гавани, вылетел из-за мола. И в тот момент, когда толпа подошла к порту, катер доставил потерпевших крушение, сняв их с судна, которое тут же погрузилось в пучины Тихого океана.

Это судно - Малайский кэч, который все время следовал за Стандарт-Айлендом от самых Сандвичевых островов.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Маркизские острова


Утром 29 августа «жемчужина Тихого океана» находилась в самой середине архипелага Маркизских островов между 7°55' и 10°30' южной широты и 141° и 143°6' западной долготы, по Парижскому меридиану. От Сандвичевых островов пройдено три с половиной тысячи километров.

Маркизский архипелаг называют также островами Менданы, в честь испанца, открывшего в 1595 году их южную часть. Именуют их, кроме того, островами Революции, так как в 1791 году капитан Маршан посетил северо-западную часть этой группы. Называются они и архипелагом Нукухива, потому что такое название присвоено самому крупному из этих островов. Но по всей справедливости их следовало бы назвать именем Кука: ведь этот знаменитый мореплаватель исследовал их в 1774 году.

Таким соображением поделился коммодор Симкоо с Фрасколеном, который, найдя замечание справедливым, не преминул добавить со своей стороны:

- Эту группу можно было бы также называть французским архипелагом, так как на Маркизских островах мы ведь почти во Франции.

В самом деле, французы могут рассматривать эту группу из одиннадцати островов или островков, как эскадру своей страны, стоящую на якоре в водах Тихого океана. Самые крупные из них - линейные корабли «Нукухива» и «Хива-Оа», те, что поменьше - крейсера различных классов - «Хиау», «Хуа-Пу», «Уа-Хука», самые маленькие - это миноносцы «Мотане», «Фату-Хива», «Тау-Ата», а островки и атоллы - просто катера, окружающие эскадру. Правда, острова эти не в состоянии передвигаться, подобно Стандарт-Айленду.

Первого мая 1842 года командующий отрядом французских кораблей в Тихом океане, контр-адмирал Дюпети-Туар, вступил от имени Франции во владение этим архипелагом. От тысячи до двух тысяч миль отделяют его от американских берегов, от Новой Зеландии, от Австралии, от Китая, от Молуккских и Филиппинских островов. Порицания или одобрения заслужили при таких обстоятельствах действия контр-адмирала? Оппозиция осудила их, правительственные круги - одобрили.

Как бы там ни было, но Франция располагает теперь островными владениями, в которых наши морские рыболовные суда находят прибежище, могут пополнять запасы продовольствия и которые приобретут подлинное торговое значение, если когда-нибудь будет прорыт Панамский канал. Владения эти округлились после того, как был объявлен французский протекторат над островами Помоту и островами Общества, составляющими их естественное продолжение. Раз уж в северо-западных областях этого необозримого океана распространилось британское влияние, нет ничего худого в том, чтобы его уравновесило французское на юго-востоке.

- Но, - спрашивает Фрасколен у своего любезного чичероне, - есть ли у нас на этих островах сколько-нибудь значительные военные силы?

- До тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, - отвечает коммодор Симкоо, - на Нукухиве имелся отряд морской пехоты. Потом его отозвали, и охрана французского флага была поручена миссионерам, которые «не спустили бы его без сопротивления.

- А сейчас?..

- В Таиохаэ вы найдете только резидента, нескольких жандармов и туземных солдат под командой офицера, выполняющего одновременно обязанности мирового судьи.

- Для разбора дел между туземцами?

- И между туземцами и между колонистами.

- Значит, на Нукухиве есть колонисты?

- Да... десятка два.

- Не из чего составить симфонический оркестр... Разве что духовой!

И правда, хотя Маркизский архипелаг, простирающийся на сто девяносто пять миль в длину и на сорок восемь в ширину, занимает площадь около тысячи трехсот квадратных километров, население его не достигает и двадцати четырех тысяч туземцев, так что на тысячу жителей едва приходится один колонист. Увеличится ли население Маркизских островов после того, как между двумя Америками будет проложен новый водный путь?[49] Это покажет будущее.

Что же касается населения Стандарт-Айленда, то количество его обитателей увеличилось за последние дни спасенными малайцами.

Их десять человек, не считая капитана, человека весьма решительной внешности, как мы уже говорили. Ему лет сорок, зовут его Сароль. Матросы его - крепкие парни из племени, населяющего самые дальние острова Западной Малайи. Три месяца тому назад этот Сароль привел их в Гонолулу с грузом копры. Искусственный остров, прибыв туда же для десятидневной стоянки, вызвал в них такое же изумление, какое вызывал повсюду. Правда, они не побывали на нем, ибо получить для этого разрешение очень трудно, но не забудем, что кэч часто выходил в море, чтобы получше осмотреть пловучий остров со всех сторон, и огибал его на расстоянии полукабельтова. Ни постоянное соседство этого судна, ни его отплытие из Гонолулу через несколько часов после Стандарт-Айленда не вызвали никаких подозрений. Впрочем, стоило ли беспокоиться из-за суденышка в какую-нибудь сотню тонн с командой из десяти человек? Конечно, не стоило, но, может быть, это было ошибкой...

Когда пушечный выстрел привлек внимание дежурного офицера в Штирборт-Харборе, кэч находился всего в двух или трех милях. Спасательная шлюпка, высланная ему на помощь прибыла как раз во-время, чтобы принять капитана и команду.

Эти малайцы бегло говорят по-английски, что не удивительно для туземцев западных областей Океании, где, как мы уже упоминали, Великобритания добилась бесспорного преобладания. Поэтому нетрудно было выяснить, какое происшествие явилось причиной их несчастья. Ясно также, что, если бы катер опоздал на несколько минут, одиннадцать малайцев погибли бы в глубинах океана.

По словам этих людей, в ночь с 4 на 5 августа на кэч налетел пароход, шедший с большой скоростью. Хотя на судне капитана Сароля горели сигнальные огни, оно не было замечено. Для парохода столкновение было, повидимому, таким легким, что он его даже не почувствовал, ибо продолжал свой путь как ни в чем не бывало. Возможно, - к сожалению, это случается нередко, - пароход предпочел умчаться на всех парах и тем самым избежать дорогостоящих и неприятных претензий.

Но столкновение, не опасное для судна порядочного тоннажа, - к тому же идущего с большой скоростью, - оказалось роковым для малайского кэча. Он получил пробоину в носовой части перед фок-мачтой, и даже приходится удивляться, что судно не затонуло сразу. Как бы то ни было, оно оставалось на поверхности воды, и люди держались на нем, уцепившись за снасти. Если бы море было неспокойно, ни один из них не мог бы противиться волнам, которые стали бы качать этот жалкий обломок. К счастью, течение понесло его на восток и приблизило к Стандарт-Айленду.

Расспрашивая Сароля, коммодор не может все же не выразить своего удивления, каким образом полузатонувший кэч очутился в виду Штирборт-Харбора.

- Я сам не понимаю, - ответил малаец. - Может быть, ваш остров за последние сутки двигался очень медленно?..

- Вот единственно возможное объяснение, - заметил коммодор Симкоо. - Да в конце концов это не важно. Главное то, что вы спасены.

И спасены как раз во-время. Прежде чем катер успел отойти на четверть мили, кэч исчез под водой.

Все это рассказал капитан Сароль сперва офицеру спасательной шлюпки, затем коммодору Симкоо, а потом и самому губернатору Сайресу Бикерстафу, после того как и капитану и экипажу кэча срочно была оказана необходимая помощь.

Теперь возникает вопрос о доставке потерпевших кораблекрушение на родину. Когда произошло столкновение, они плыли к Новым Гебридам. Стандарт-Айленд, идущий на восток, не может изменить маршрута и повернуть на запад. Поэтому Сайрес Бикерстаф предлагает малайцам высадить их на Нукухиве, где они подождут какого-нибудь торгового судна, направляющегося на Новые Гебриды.

Капитан и его матросы переглядываются. Как видно, они огорчены. Это предложение явно не устраивает бедняг, оставшихся без всяких средств к существованию, потерявших вместе со своим кэчем и грузом все, что они имели. Ждать корабля на Маркизских островах - значит, сидеть там в течение неопределенного времен». А на что они будут жить?

- Господин губернатор, - промолвил капитан умоляющим тоном, - вы нас спасли, и у нас не хватает слов, чтобы выразить вам нашу благодарность. Но все же мы просим вас облегчить также и наше возвращение на родину.

- А каким образом?.. - спросил Сайрес Бикерстаф.

- В Гонолулу говорили, что Стандарт-Айленд направляется в южные широты и должен побывать на Маркизских островах, Помоту, на островах Общества, а затем перекочевать в западные области Тихого океана...

- Это правда, - ответил губернатор, - и весьма возможно, что мы дойдем до островов Фиджи, прежде чем отправимся обратно в бухту Магдалены.

- Фиджи, - продолжал капитан, - английский архипелаг, откуда мы легко добрались бы до Новых Гебрид, они неподалеку. Если бы вы только разрешили нам остаться здесь...

- На этот счет я ничего не могу вам обещать, - ответил губернатор. - Нам запрещено принимать на остров посторонних. Подождем до прибытия на Нукухиву. Я запрошу каблограммой наше управление в бухте Магдалены, и, если оно разрешит, мы довезем вас до Фиджи, откуда вам действительно будет легче перебраться на Новые Гебриды.

По этой-то причине малайцы оказались на Стандарт-Айленде, когда 29 августа он появился в виду Маркизских островов.

Этот архипелаг, так же как и архипелаги Помоту и Общества, находится в той части Океании, которая овевается пассатными ветрами, и эти ветры обеспечивают здесь умеренную температуру и самый здоровый климат.

Рано утром пловучий остров подошел к северо-западной части архипелага. Здесь на пути ему попался песчаный атолл, обозначенный на картах как коралловый островок; волны, гонимые течением, обрушиваются на него с неистовой яростью.

Атолл остается с левого борта, и в скором времени вахтенные сообщают о появлении первого острова, Фетуу, опоясанного вертикальными утесами высотою в четыреста метров. Затем возникает остров Хиау, с еще более высокой, шестисотметровой скалистой стеной: с этой стороны он производит впечатление совершенно бесплодного острова, в то время как с противоположной он свеж, зелен и имеет две бухточки, достаточно удобные для мелких судов.

Предоставив Себастьену Цорну пребывать в своем вечном дурном настроении, Фрасколен, Ивернес и Пэншина расположились на башне в обществе Этеля Симкоо и его помощников. Не приходится удивляться тому, что название Хиау своим звукоподражательным характером внушает «Его высочеству» разные странные идеи.

- Наверное, - говорит он, - это кошачья колония под главенством здоровенного кота...

Хиау остается с левого борта. Стоянки здесь не будет, и Стандарт-Айленд направляется к главному острову, давшему название всему архипелагу.

На следующий день, 30 августа, наши парижане снова на своем посту. Высоты Нукухивы показались еще вчера вечером. В ясную погоду горные цепи этого архипелага можно видеть на расстоянии восемнадцати- двадцати миль, ибо некоторые пики достигают тысячи двухсот метров и вырисовываются вдоль острова, как гигантский спинной хребет.

- Бросается в глаза, - говорит коммодор Симкоо своим гостям, - характерная особенность этого архипелага. Вершины гор совершенно обнажены, что по меньшей мере странно для этих мест; растительность появляется почти на середине склона, спускается в овраги и ущелья и устилает пышным покровом берег вплоть до белых пляжей.

- Однако, - замечает Фрасколен, - Нукухива, повидимому, исключение из этого правила, если говорить о растительности в поясе средней высоты. Похоже, что этот остров совсем бесплодный.

- Так кажется потому, что мы подошли к нему с северо-запада, - отвечает коммодор Симкоо. - Но когда мы пойдем вдоль южной стороны, вы будете поражены резким контрастом. Там повсюду зеленые поля, леса, водопады метров на триста...

- Подумайте только! - восклицает Пэншина. - Масса воды, низвергающаяся с высоты Эйфелевой башни, - это заслуживает внимания!.. Тут и Ниагара может позавидовать...

- Ничего подобного! - возражает Фрасколен. - Ниагара поражает своей шириной, непрерывная линия водопада простирается там на девятьсот метров от американского берега до канадского... Ты это сам знаешь, Пэншина, мы ведь там были.

- Правильно! Приношу свои извинения Ниагаре! - отвечает «Его высочество».

В тот день Стандарт-Айленд плыл вдоль берегов на расстоянии одной мили. Перед глазами были все одни и те же бесплодные холмы, поднимающиеся к центральному плато Товии, скалистые утесы, в которых не заметно было никаких впадин. Однакоже, по словам мореплавателя Брауна, тут имелись хорошие бухты, и впоследствии они действительно были обнаружены.

В общем же, Нукухива, чье название рождает в воображении такие прелестные пейзажи, имеет довольно угрюмый вид. Но, как справедливо указывают В. Дюмулен и Дегра, спутники Дюмон-Дюрвиля во время его путешествия к Южному полюсу и по Океании, - «все природные красоты сосредоточены во внутренней части бухт, в ущельях, образованных отрогами горной цепи, поднимающейся в центре острова».

Пройдя вдоль этого пустынного побережья и обогнув на западе острый выступ, Стандарт-Айленд слегка изменяет направление и, уменьшив скорость вращения правобортных винтов, огибает мыс Чичагова, названный так русским мореплавателем Крузенштерном. Берег затем образует выемку в виде удлиненной дуги, посередине которой имеется узкий вход в порт Тайоа, или Акани, одна из бухточек которого предоставляет верное убежище от самых губительных бурь Тихого океана.

Но здесь коммодор Симкоо не останавливается. В южной части острова есть две другие бухты, бухта Анны-Марии, или Таиохаэ, в центре, и бухта Тайпи, по ту сторону мыса Мартен, крайней юго-восточной точки острова. В виду бухты Таиохаэ и намечается остановка дней на двенадцать.

Тридцать первого августа, как только Стандарт-Айлеид появляется в виду порта, справа раздаются выстрелы и над утесами поднимаются клубы дыма.

- Вот как! - говорит Пэншина. - В честь нашего прибытия палят из пушки...

- Нет, - возражает коммодор Симкоо. - Ни у племени таи, ни у племени хаппа, населяющих этот остров, нет артиллерии, пригодной хотя бы для салютов. То, что вы слышите, - грохот морского прибоя, который врывается в прибрежную пещеру, на полдороге от мыса Мартен, и этот дым - просто брызги волн, отброшенных назад.

- Жаль, - отвечает «Его высочество», - пушечный салют то же, что шляпа, снятая в знак приветствия.

Остров Нукухива имеет несколько названий, можно сказать несколько имен, которыми наделяли его разные крестные отцы - Ингрэм назвал его островом Федерации, Маршан - Прекрасным островом, Гергерт - островом сэра Генри Мартена, Робертс - островом Адама, Портер - островом Мэдисона. Его размеры - семнадцать миль от восточной оконечности до западной и десять от северного берега до южного, то есть около пятидесяти четырех миль в окружности. Климат его здоровый. Температура такая же, как в тропических зонах на материках, но смягченная пассатными ветрами.

На этой стоянке Стандарт-Айленду нечего было опасаться ни штормового ветра, ни проливных дождей. Предполагалось, что он останется здесь с апреля до октября - время, когда преобладают сухие восточные и юго-восточные ветры, именуемые туземцами «туатука». Самое знойное время приходится на октябрь, самое засушливое - на ноябрь и декабрь. А с апреля по октябрь дуют переменные ветры, начиная от восточного до северо-восточного.

Надо отвергнуть преувеличенные цифры первых открывателей, которые исчисляли население Маркизских островов в сто тысяч человек. Элизе Реклю, опираясь на основательные данные, полагает, что теперь на всем архипелаге не наберется и шести тысяч душ, причем большая часть приходится на остров Нукухива. Если во времена Дюмон-Дюрвиля количество нукухивцев, состоявших из племен таи, хаппа, тайоа и тайпи, могло доходить до восьми тысяч человек, то, значит, с тех пор население непрерывно сокращается. Отчего же остров так обезлюдел? Оттого, что туземцы гибнут во время войн, оттого, что мужчин насильно вывозят для работы на перуанские плантации, оттого, что население злоупотребляет спиртными напитками, и, наконец, надо признаться откровенно, - оно вымирает от бедствий, которые всегда несет с собою чужеземное завоевание, даже если завоеватели принадлежат к цивилизованным народам.

Во время этой недельной стоянки миллиардцы часто посещают Нукухиву. Наиболее видные из европейцев, живущих на острове, отдают визиты, пользуясь разрешением губернатора, который открывает свободный доступ на Стандарт-Айленд.

Себастьен Цорн и его товарищи предпринимают длительные экскурсии, и удовольствие, которое они получают, щедро вознаграждает их за усталость.

Бухта Таиохаэ образует окружность с очень узким входом в гавань, через который Стандарт-Айленд не смог бы пройти, тем более что побережье бухты представляет собою два песчаных пляжа, разделенных возвышенностью с крутыми склонами, где еще виднеются развалины форта, выстроенного Портером в 1812 году. В то время этот мореплаватель завоевывал остров, причем американский лагерь находился на восточном побережье: впрочем, федеральное правительство не признало произведенного им захвата.

На противоположном берегу бухты Таиохаэ перед нашими парижанами не город, а всего лишь скромная деревня; многие хижины ее укрываются под деревьями. Но какие изумительные долины спускаются к бухте - прежде всего долина Таиохаэ, в которой жители Нукухивы селятся особенно охотно. Какое наслаждение бродить среди сочной зелени кокосовых пальм, бананов, казуарин, гуайяв, гибискусов, хлебных деревьев и стольких других! В туземных хижинах туристов встречают гостеприимно. Там, где еще сто лет назад их, возможно, сожрали бы, они с удовольствием пробуют лакомства, приготовленные из бананов и из теста меи, из плодов хлебного дерева, желтоватую кашицу таро, сладкую в свежем виде и слепка кисловатую, если она постояла, а также съедобные корни такки. Что же касается хауа - большого ската, которого едят в сыром виде, и акульих филе, которые, по мнению туземцев, тем вкуснее, чем больше протухли, - то музыканты решительно отказались отведать этих изысканных яств.

Иногда их сопровождает Атаназ Доремюс. В прошлом году он уже побывал на этом архипелаге и теперь служит им гидом. Может быть, он не так уж силен в естествознании и ботанике, может быть, он не отличает великолепную Spondias cytherea, плоды которой похожи на яблоко, от Pandanus odoratissimus, вполне оправдывающего своей эпитет - «благоуханнейший», и от казуаринов, у которых древесина тверда, как железо, от гибискуса, из коры которого туземцы делают себе одежду, от дынного дерева или от цветущей гардении. Но квартету незачем прибегать к помощи его сомнительной учености, так как местная флора сама выставляет напоказ роскошные папоротники, великолепные полиподиумы, красные и белые китайские розы, злаки, пасленовые (среди них - табак), губоцветные с фиолетовыми гроздьями, являющиеся самым изысканным украшением красавиц островитянок, затем клещевинные в десять футов высоты, драцены, сахарный тростник, апельсиновые и лимонные деревья, завезенные сюда лишь недавно, но уже отлично освоившиеся в этой почве, прогретой знойным солнцем и обильно орошаемой бесчисленными ручьями, сбегающими с гор.

Однажды утром члены квартета забрались выше деревни Таи и поднялись по берегу горного потока до вершины хребта. Какие восторженные возгласы вырвались из их уст, когда перед их глазами открылись приветливые долины племен таи, тайпи и хаппа! Если бы с ними были их инструменты, они поддались бы желанию выразить исполнением какого-нибудь гениального музыкального произведения свой восторг перед гениальными творениями природы! Правда, музыке внимали бы только птицы. Но до чего они красивы - и горлица куру-куру, залетающая на эти высоты, и прелестная маленькая салангана, и капризно порхающий фаэтон, частый гость нукухивских ущелий!

И в этих лесных чащах не нужно было бояться каких-нибудь ядовитых змей. Удавы, едва достигавшие двух футов длины, были столь же безобидны, как ужи, - на них никто не обращал внимания, так же как и на обезьян с лазурным хвостом, не уступающим окраской цветам.

Туземцы по типу весьма примечательны. В них обнаруживаются азиатские черты, выдающие иное происхождение, чем у остальных океанийских народов. Они среднего роста, с классически пропорциональной фигурой, очень мускулисты, широкогруды. У них тонкие конечности, удлиненный овал лица, высокий лоб, черные глаза с длинными ресницами, орлиный нос, белые ровные зубы, кожа не красноватая, не черная, а темнокоричневая, как у арабов, выражение лица веселое и приветливое.

У них почти совсем исчез обычай украшать себя татуировкой, которая здесь делается не путем надрезов на коже, а при помощи уколов иглою, которые затем присыпают порошком из пережженного алорита. Теперь татуировку заменяют хлопчатобумажные ткани, внедренные миссионерами.

- Красивые люди, - говорит Ивернес, - но наверное они были красивей в те времена, когда не носили ничего, кроме набедренной повязки, и ходили с непокрытой головой, потрясая луком и стрелами.

Это замечание он сделал во время прогулки к бухте Контроллер в сопровождении губернатора. Сайрес Бикерстаф пожелал сам повести своих гостей в эту бухту, разделенную, подобно бухте Ла-Валлетта, на несколько гаваней, и, без сомнения, в руках англичан Нукухива превратилась бы в Мальту Тихого океана. В местности этой, среди возделанной плодородной равнины, орошенной небольшой речкой, которую питает звонкий водопад, живет племя хаппа. Именно там и разыгрались самые ожесточенные схватки американца Портера с туземцами.

Замечание Ивернеса требует ответа, и губернатор говорит:

- Может быть, вы и правы, господин Ивернес. Маркизцы имели более благородный вид, когда они носили набедренную повязку маро и пестро раскрашенное парео, аху бун - нечто вроде легкого шарфа - и типута, похожее на мексиканское пончо. Современная одежда к ним действительно не идет! Но что поделаешь! Забота о приличиях - следствие цивилизации. Наши миссионеры, стараясь просвещать туземцев, в то же время всячески убеждают их одеваться менее упрощенно.

- Что же, они, по-вашему, правы?

- С точки зрения приличий - да! С точки зрения гигиены - нет! С тех пор как жители Нукухивы, да и другие островитяне, стали одеваться пристойнее, они, будьте уверены, в значительной мере утратили и свою первоначальную физическую силу и природную веселость. Они скучают, и это отражается на их здоровье. Прежде они понятия не имели о всяких там бронхитах, пневмониях, чахотках...

- А с тех пор как им не дают ходить нагишом, они простужаются?.. - воскликнул Пэншина.

- Совершенно верно! Тут одна из серьезнейших причин вырождения целой расы.

- Из чего я делаю вывод, - подхватил Пэншина, - что Адам и Ева стали чихать лишь с того дня, когда надели штаны и юбку, после того как их изгнали из земного рая, - а мы, их выродившиеся потомки, расплачиваемся за это воспалением легких!

- Господин губернатор, - говорит Ивернес, - нам показалось, будто на этом архипелаге женщины не так красивы, как мужчины...

- Да, и на других островах то же самое, - отвечает Сайрес Бикерстаф, - а между тем здесь вы наблюдаете самый совершенный тип океанийских женщин. Но ведь это, кажется, закон природы, общий для всех рас, близких к дикому состоянию? Впрочем, так же обстоит дело и в царстве животных, где, с точки зрения физической красоты, самцы всегда стоят выше самок.

- Эге! -воскликнул Пэншина. -Такие наблюдения можно делать только забравшись на край света, а наши прекрасные парижанки ни за что с этим не согласятся.

Население Нукухивы разделяется всего на два класса, и оба они подчинены закону табу. Этот закон для охраны своих привилегий и своего имущества изобрели сильные против слабых, богатые против бедных.

Имеется целый класс людей табу. К нему принадлежат жрецы, колдуны, или туа, акарки, или светские начальники; на остальных людей, на большинство женщин и на весь простой народ, табу не распространяется. Табу обозначается белым цветом, и простые люди не имеют права подходить к табуированным священным местам, надгробным памятникам, жилищам вождей. Запрещено не только прикасаться к предмету табу, но нельзя даже смотреть на него.

- И это правило, - говорит музыкантам Сайрес Бикерстаф, - так строго соблюдается на Маркизских островах, и на Помоту, и на островах Общества, что я никак не советовал бы вам, господа, нарушать его.

- Слышишь, милейший Цорн! - замечает Фрасколен. - Не вздумай давать волю ни рукам, ни глазам!

Виолончелист только пожимает плечами, как человек, которого все это нисколько не касается.

Пятого сентября Стандарт-Айленд покидает место своей стоянки Таиохаэ. Он оставляет на востоке остров Хуа-Хуна (Кахуга), самый восточный из первой группы островов. Видны лишь его далекие зеленеющие возвышенности. Пляжей там нет, ибо берега его представляют собою скалистую отвесную стену. Само собою разумеется, что, плывя вдоль этих островов, Стандарт-Айленд старается умерить ход, ибо если бы его огромная масса двигалась на полной скорости, она произвела бы приливную волну такой силы, что суда оказались бы выброшенными на сушу, а все побережье - затопленным. Стандарт-Айленд держится на расстоянии нескольких кабельтовых от Хуа-Пу, примечательного по виду острова, ибо он весь щетинится острыми базальтовыми скалами. Имеются там две бухты - бухта Овладения и Добро Пожаловать, - крестным отцом которых был француз. И действительно, именно здесь поднял французский флаг капитан Маршак.

Миновав Хуа-Пу, Этель Симкоо входит в проливы между островами второй группы и направляется к Хива-Оа, или, на испанский лад, - острову Доминика. Самый большой в архипелаге, остров этот вулканического происхождения и имеет пятьдесят шесть миль в окружности. Хорошо видны его черные гранитные утесы и водопады, низвергающиеся с центральных возвышенностей, покрытых богатейшей растительностью.

Пролив шириною в три мили отделяет этот остров от Tay-Аты. Для Стандарт-Айленда он слишком узок, поэтому приходится обогнуть Тау-Ату с запада, где бухта Мадре де Диос - по Куку бухта Резольюшен - была первой, принявшей корабли европейцев. Этот остров выиграл бы, находись он подальше от своего соперника - Хива-Оа. Тогда, может быть, им труднее было бы воевать друг с другом, племена, их населяющие, не могли бы сталкиваться и заниматься взаимоистреблением, которому они доныне с увлечением предаются.

Пройдя мимо оставшихся в восточной стороне берегов Мотане, острова совершенно бесплодного, голого, необитаемого, коммодор Симкоо, взял направление на Фату-Хиву, когда-то именовавшуюся островом Кука. На самом деле - это просто огромная скала, заселенная птицами тропического пояса, сахарная голова окружностью в три мили! После полудня 9 сентября Стандарт-Айленд теряет из виду этот последний юго-восточный островок архипелага.

Согласуясь со своим маршрутом, искусственный остров поворачивает на юго-запад, чтобы достигнуть архипелага Помоту и пересечь его в средней его части.

Погода попрежнему благоприятна - здешний сентябрь соответствует марту Северного полушария.

Утром 11 сентября шлюпка, посланная из Бакборт-Харбора, подошла к пловучему бую, на котором закреплен один из кабелей бухты Магдалены. Конец медного провода, изолированного слоем гуттаперчи, присоединяют к аппаратам обсерватории, и таким образом устанавливается телефонная связь с берегами Америки.

Администрация Стандарт-Айленда запрашивает управление Компании насчет потерпевших кораблекрушение малайцев. Разрешат ли губернатору дать им возможность добраться на пловучем острове до Фиджи, откуда они более быстрым и дешевым способом могут попасть на родину?

Получен благоприятный ответ. Стандарт-Айленду даже разрешается, если против этого не будет возражать совет именитых граждан Миллиард-Сити, плыть дальше на запад, до Новых Гебрид, чтобы высадить там потерпевших.

Сайрес Бикерстаф сообщает об этом решении капитану Саролю, и тот просит губернатора передать его благодарность всему правлению в бухте Магдалены.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Три недели на Помоту


Члены квартета проявили бы поистине возмутительную неблагодарность в отношении Калистуса Мэнбара, если бы не испытывали к нему признательности за то, что он, пусть даже несколько предательским способом, заманил их на пловучий остров. Да не все ли равно, какие средства применил г-н директор, для того чтобы превратить парижских артистов в столь восторженно принятых, окруженных всеобщим преклонением и щедро оплачиваемых гостей Миллиард-Сити! Себастьен Цорн все еще продолжает дуться, но ведь невозможно покрытого колючими иглами ежа превратить в кошечку с мягкой шерстью. А Ивернес, Пэншина, даже Фрасколен, и не мечтают о более приятной жизни. Такая чудесная прогулка! Ни опасностей, ни усталости! Прекрасный здоровый климат, почти всегда остававшийся ровным благодаря перемене места!.. Участвовать в соперничестве двух лагерей им не приходится, их музыку всюду принимают, как живую поэзию пловучего острова. В семье Танкердонов и в наиболее видных семьях левобортной части Миллиард-Сити их принимают так же охотно, как в семье Коверли и у других именитых людей правобортной стороны; в мэрии к ним проявляют самое высокое уважение губернатор и его подчиненные, в обсерватории - коммодор Симкоо и его помощники; у них прекрасные отношения с полковником Стьюартом и его людьми, квартет их оказывает содействие и католическим праздникам и богослужениям в протестантской церкви; они находят себе друзей в обоих портах, на заводах, среди служащих и рабочих. Разве могут в таких условиях наши французы пожалеть о том времени, когда они разъезжали по городам Соединенных Штатов? И найдется ли такой равнодушный к утехам жизни человек, который не позавидует им?

«Вы станете мне руки целовать!» - сказал господин директор во время первой их встречи.

И если они этого не сделали и никогда не сделают, то лишь потому, что целовать руки у мужчин не принято.

Однажды Атаназ Доремюс, счастливейший - если такие вообще существуют - из смертных, сказал им:

- Я на Стандарт-Айленде уже около двух лет и без сожаления готов пробыть тут и шестьдесят лет, только бы мне гарантировали, что через шестьдесят лет я еще буду жив...

- Видно, жизнь вам не опротивела, - ответил ему Пэншина, - раз вы хотели бы прожить до ста!

- О господин Пэншина, будьте уверены, что я и доживу до ста лет! Ну чего ради умирать на Стандарт-Айленде?..

- Всюду же умирают...

- Только не здесь, милостивый государь, здесь, как и в раю небесном, не умирают!

Что на это ответить? Все же от времени до времени случалось, что и на этом волшебном острове неразумные люди отправлялись на тот свет. Тогда их останки перевозили на пароходах в бухту Магдалены. Видно, уж так судьба решила, что в нашем несовершенном мире полное блаженство недостижимо.

Все же и на горизонте Стандарт-Айленда наблюдаются кое-какие черные пятнышки, - приходится даже признать, что они постепенно принимают форму насыщенных электричеством туч, которые в скором времени могут разразиться грозами, бурями и шквалами.

Все обостряющееся соперничество Танкердонов и Коверли внушает опасения. Их сторонники тоже враждуют между собой. Не дойдет ли дело в один прекрасный день до схватки между двумя партиями? Не угрожают ли Стандарт-Айленду смуты, мятежи, революции? Хватит ли у главного управления энергии, а у губернатора Сайреса Бикерстафа твердости, чтобы сохранить мир между этими Капулетти и Монтекки пловучего острова? От соперников, чье самолюбие, по-видимому, беспредельно, можно ждать всего.

С того времени, как при переходе через экватор между ними произошло столкновение, оба миллиардера находятся в открытой вражде. И того и другого поддерживают их друзья. Между двумя частями острова прекратились всякие отношения. Завидя друг друга издали, люди стараются не встречаться, а если встреча оказывается неизбежной, - какими они обмениваются угрожающими жестами и злобными взглядами! Распространился даже слух, будто бывший чикагский коммерсант и еще несколько левобортников намереваются основать торговый дом, будто они добиваются у Компании разрешения построить большой завод, завести на остров сто тысяч свиней, забить их, засолить и продавать на различных архипелагах Тихого океана.

Можно сказать, что теперь особняк Танкердона и особняк Коверли представляют собой два пороховых погреба. Достаточно искры, и они взлетят на воздух, - а с ними и весь пловучий остров. Не следует забывать, что в конце концов это всего-навсего судно, плывущее над глубочайшими провалами Тихого океана.

Взрыв, разумеется, может произойти лишь в «чисто моральном плане», - если допустимо такое выражение, - но он привел бы к весьма плачевным последствиям; несомненно, именитые граждане решили бы покинуть остров. А такое решение оказалось бы роковым для всего будущего Компании Стандарт-Айленд и для ее финансового положения.

Словом, эта распря чревата опасными осложнениями, если не материальными катастрофами. Да и как знать, не грозят ли острову даже и такие бедствия...

В самом деле, властям Стандарт-Айленда, бдительность которых ослабела в атмосфере обманчивой безопасности, следовало бы внимательнее наблюдать за капитаном Саролем и его малайцами, столь гостеприимно принятыми после крушения их судна! Нельзя сказать, чтобы они вели подозрительные разговоры,