Семейные тайны (fb2)

- Семейные тайны (пер. Ирина Петровна Новоселецкая) (и.с. scarlet) 1.32 Мб, 295с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Кристин Сэлингер

Настройки текста:



Кристин Сэлингер Семейные тайны

Об авторе

Кристин Сэлингер уже знакома тем читательницам, которые интересуются изданиями «Панорамы», по вышедшим соответственно в 1996 и 1997 годах романам «Дуэт для влюбленных» и «Отчаянная и нежная». В серии «Скарлет» Кристин выпустила в 1999 году предлагаемый здесь роман «Семейные тайны» («The Family Skeleton», 1999), который принес ей заслуженный успех.

Детство Кристин провела в Шотландии, недалеко от городка Перт и навсегда полюбила суровую природу этого края. Затем семья переехала в Штаты. Училась она в Колумбийском университете, который закончила в 1983-м с дипломом специалиста по детской психологии. Нельзя не заметить, что героиню «Семейных тайн» писательница наделила автобиографическими чертами. Кристин живет недалеко от Ричмонда (штат Виргиния) в большом доме. Она замужем, имеет двоих сыновей-подростков и все свободное время посвящает литературному творчеству. Пишет не только романы, но и статьи, эссе, сценарии. Мечтает увидеть телевизионный или художественный фильм по одному из своих романов.


В серию «Скарлет» включаются лучшие образцы современного англо-американского любовного романа. Они выходят в свет на русском языке вскоре после английских изданий по формуле «Вчера в Лондоне — сегодня в Москве».


Серию «Скарлет» можно выписать по почте наложенным платежом. Заявки направляйте по адресу: 111250, Москва, а/я 56 «Скарлет»

ПРОЛОГ

В тринадцать лет Филипп Куинн умер. Но на том свете он пребывал недолго. Усталые врачи муниципальной больницы Балтимора, трудившиеся как проклятые за скромное жалованье, вернули его к жизни через девяносто секунд, показавшихся юному Филиппу целой вечностью.

Причиной его короткой смерти послужили две пули, выпущенные из открытого окна угнанной «тойоты». Палец, спустивший курок дешевого короткоствольного револьвера, принадлежал одному из его близких друзей — точнее, условно близких, потому что у тринадцатилетнего воришки не может быть настоящих друзей среди того сброда, который орудует на балтиморских улицах, пользующихся дурной славой.

Пули не задели сердца. Едва не задели. И этот факт Филипп впоследствии сочтет большой удачей для себя.

Истекая кровью, он валялся среди использованных презервативов и склянок из-под крэка в вонючей канаве на углу улиц Файетт и Пака, но его молодое крепкое сердце, несмотря на полученные повреждения, продолжало уверенно биться.

Все тело раздирала нестерпимая боль, словно кто-то вколачивал в грудь острые огненные льдинки. Но благодаря этой ужасной боли он оставался в сознании и слышал все, что происходит вокруг, — стоны других пострадавших, испуганные крики прохожих, визг тормозов, рев моторов и собственное прерывистое дыхание.

Он только что продал кое-какую электронику, украденную в трехэтажном магазине за четыре квартала отсюда, и теперь в кармане у него лежали двести пятьдесят долларов, часть которых он собирался потратить на порцию кокаина, чтобы скоротать ночь. Как раз сегодня кончился трехмесячный срок его пребывания в колонии для несовершеннолетних правонарушителей, куда его отправили за кражу со взломом. Он оказался на свободе, но без наркотиков и денег, отсутствие которых и толкнуло его на новое преступление.

Но, похоже, ему опять не повезло.

Черт побери, как больно! — только и думал он. Все другие мысли тонули в дикой боли. Он знал, что стал случайной жертвой. Целились отнюдь не в него. В те цепенящие три секунды перед выстрелами он успел заметить раскраску парня с револьвером. Он тоже так разукрашивал себя, когда действовал заодно с какой-либо из бандитских группировок, промышлявших на улицах города.

Если бы его отпустили из колонии днем раньше, он не торчал бы сегодня на этом чертовом углу. Его предупредили бы о предстоящей перестрелке, и он не валялся бы теперь в луже собственной крови на дне грязной канавы.

Замигали огни — синий, красный, белый. Крики людей перекрыл вой сирен. Полиция! Нужно смываться, тупо думал Филипп, изнемогая от боли. Он представил, как вскакивает на ноги и растворяется в темноте, потому что в воображении видел себя проворным уличным мальчишкой, каким был всегда. Попытка мыслить увенчалась холодной испариной на лице.

Он почувствовал на плече чью-то руку, потом чьи-то пальцы, щупающие пульс.

— Этот дышит. Давай сюда санитаров.

Его перевернули. Тело пронзила зверская боль, но не было сил выразить страдание криком, взорвавшимся звоном в голове. Он видел над собой плывущие лица, безжалостные глаза полицейского, хмурый взгляд врача. Красные, синие и белые лучи жгли ему зрачки. Рядом кто-то пискляво скулил.

— Держись, малыш, не умирай.

Зачем? — хотел спросить он. Зачем? Жизнь — сплошная мука. Ему все равно не удастся обмануть смерть, как он некогда себе обещал. Остатки его жизни неумолимо вытекают красной струйкой в канаву. Да и что это была за жизнь? С самого рождения его спутниками были лишь уродство и мерзость. А теперь еще и боль.

Так ради чего держаться?


На какое-то время он потерял сознание, погрузился в бесчувственное бытие, где царили мрак и блеклая краснота. Внешний мир напоминал о себе воем сирен, давлением на грудь и вращением колес машины «скорой помощи», в которой он теперь лежал.

Потом сомкнутые веки вновь обжег яркий свет и он полетел куда-то под аккомпанемент голосов, звучавших со всех сторон.

— Пулевые ранения в грудь. Давление восемьдесят на пятьдесят, падает. Пульс нитевидный, частый. Зрачки хорошие.

— Группа крови и перекрестная проба. Нужна полная картина. На счет «три». Раз, два, три.

Его тело резко дернулось вверх и опустилось. Ему все стало безразлично. Даже блеклая краснота посерела. Изо рта торчала резиновая трубка, и он не пытался избавиться от нее с помощью кашля. Он едва ли чувствовал в горле инородный предмет. Он вообще ничего не чувствовал и благодарил за это Бога.

— Давление падает. Мы теряем его.

Я давно потерялся, подумал он, рассеянно наблюдая за небольшой группой людей в зеленых халатах, сгрудившихся в маленькой комнате вокруг стола, на котором лежал долговязый светловолосый мальчик. Всюду кровь. Его кровь, осознал Филипп. Оказывается, это он лежит на столе со вспоротой грудью. Он смотрел на самого себя с участием праздного зеваки. Боль утихла, и от снизошедшего на него покоя и облегчения он едва не улыбнулся.

Он поднимался все выше и выше, пока сцена внизу не превратилась в жемчужное марево, а речь медперсонала — в неразборчивые отголоски.

И вдруг острая боль. Тело на столе дернулось от резкого толчка, всосавшего его в бренную оболочку. Он сопротивлялся, но недолго. Судьбу не переспоришь. Он вновь был в себе, вновь чувствовал и погибал.

Его следующее ощущение — покачивание в дымке дурмана. Рядом кто-то храпит. Комната темная, койка узкая и жесткая. В заляпанное окно сочится неяркий свет. Монотонно пыхтят и сигналят какие-то аппараты. Чтобы не слышать раздражающих звуков, он провалился в небытие.

Он находился в критическом состоянии два дня. Ему повезло — он выжил. Так ему сказали. Миловидная сиделка с утомленными глазами и седой врач с тонкими губами. Он им не поверил. И как тут поверишь, если головы от подушки не оторвать, а умопомрачительная боль возвращается каждые два часа, словно заводная?

Потом его навестили полицейские. Он был в сознании и чувствовал себя сравнительно сносно после дозы морфия, значительно притупившей адскую боль. Но не чутье. Он с первого взгляда узнал в вошедших полицейских. По походке, по обуви, по глазам. Они могли бы и не махать перед его носом своими удостоверениями.

— Закурить есть? — Этот вопрос Филипп задавал всем, кто проходил мимо. Он страдал без сигарет, хотя понимал, что у него не хватит сил даже на одну затяжку.

— Мал еще, чтоб курить. — Первый полицейский, изобразив отеческую улыбку, опустился на краешек кровати.

Хороший коп, устало отметил Филипп.

— Я взрослею с каждой минутой.

— Тебе повезло, что не умер. — Второй полицейский, сохраняя суровый вид, вытащил блокнот.

А это плохой коп, решил подросток. Он почти забавлялся.

— Мне все так говорят. А что произошло-то, черт возьми?

— Это мы собирались выяснить у тебя. — Плохой Коп приготовился записывать.

— Меня подстрелили.

— Что ты делал на той улице?

— Кажется, шел домой. — Филипп уже придумал, как вести себя на допросе, и теперь смежил веки. — Точно не помню. Может… из кино? — Придав голосу вопросительную интонацию, он открыл глаза. Плохой Коп, разумеется, не клюнул на его ложь, ну и черт с ним. Что они ему сделают?

— Какой фильм смотрел? С кем?

— Да не знаю я. В голове путаница. Я вроде бы шел-шел, а потом вдруг оказался в канаве мордой в грязь.

— Ты просто расскажи все, что помнишь. — Хороший Коп положил руку ему на плечо. — Не торопись.

— Все произошло очень быстро. Я услышал выстрелы… так мне показалось. Потом кто-то закричал, а в следующую секунду что-то взорвалось в моей груди. — Он почти не лгал.

— Машину видел? А того, кто стрелял?

Оба вопроса осели в мозгу, как ржа на металле.

— Машину, кажется, видел… темного цвета. Буквально одно мгновение.

— Ты ведь из группировки «Горячих»?

Филипп перевел взгляд на Плохого Копа.

— Иногда тусуюсь с ними.

— Три трупа из тех, что мы подобрали на той улице, были представителями «Племени». Им повезло меньше, чем тебе. «Горячие» и «Племя» — заклятые враги.

— Да, так говорят.

— В тебя всадили две пули, Фил. — Глаза Хорошего Копа светились участием. — Еще миллиметр, и ты скончался бы на месте. А ведь ты не глупый парень и должен понимать, что незачем обманывать себя, выгораживая подонков.

— Я ничего не видел. — Он никого не выгораживал. Просто хотел выжить. Если он проболтается, ему крышка.

— В твоем бумажнике нашли двести с лишним баксов.

Филипп пожал плечами и тут же пожалел об этом: движение отозвалось во всем теле острой болью.

— Вот как? Значит, мне будет чем заплатить за мое пребывание в этом «Хилтоне».

— Не умничай, паршивец. — Плохой Коп склонился к нему. — Таких, как ты, я вижу каждый божий день, черт возьми. Ты и дня не провел на свободе, как уже очутился в сточной канаве, истекая кровью.

Филипп и бровью не повел.

— Выходит, если меня подстрелили, я нарушил условия моего досрочного освобождения?

— Откуда у тебя деньги?

— Не помню.

— Ты крутился в районе наркоторговли.

— Вы нашли у меня наркотики?

— Возможно. Ты, конечно, не помнишь?

Хороший вопрос, подумал Филипп.

— Помнить не помню, а от порошка бы сейчас не отказался.

— Не зарывайся. — Хороший Коп поднялся с кровати. — Послушай, сынок, поможешь нам, мы поможем тебе. Ты же не раз имел дело с властями, знаешь, как это бывает.

— Если бы ваша система работала, я сейчас не валялся бы здесь. Я видел все, прошел через все, вы меня ничем не удивите. О Боже, да если б я знал, что затевается какая-то заварушка, ноги бы моей там не было.

Внимание полицейских отвлек шум, внезапно донесшийся из коридора. Филипп же просто закрыл глаза. Он-то сразу узнал разъяренный голос.

Опять накачалась, была его первая и последняя мысль. И, когда она ввалилась в палату, он, подняв веки, увидел, что не ошибся. Стриптизершам, подрабатывающим проституцией, для поддержания тонуса непременно требуются алкоголь и наркотики.

На свидание вырядилась, отметил подросток. Соломенные волосы начесаны, взбиты и уложены с помощью лака, лицо в броне вульгарного макияжа, уродовавшего миловидные черты. Природа наделила ее неплохой фигурой, благодаря которой она и не сидела без куска хлеба.

Утянутая в узкие джинсы и короткую маечку, она процокала на высоких тонких каблуках к его кровати.

— А кто за все это будет платить, черт побери? От тебя одни неприятности.

— Привет, ма, я тоже рад тебя видеть.

— Не подлизывайся. Мне легавые проходу не дают по твоей милости. Все, я сыта по горло. — Она смерила быстрым взглядом мужчин, стоявших по обе стороны кровати, и, как и сын, мгновенно признала в них полицейских. — Ему почти четырнадцать. С этого дня я за него не отвечаю и не приму в своем доме. Не желаю больше, чтобы полиция и социальные службы дышали мне в затылок.

Она отпихнула медсестру, которая попыталась схватить ее за руку, и приблизила к подростку свое лицо.

— И че ты не сдох?

— Не знаю, — тихо отозвался Филипп. — Я пытался.

— Ты всегда был идиотом. — Она зашипела на Хорошего Копа, оттащившего ее от кровати. — Никакого от тебя толку. И не смей являться ко мне, когда выйдешь отсюда. Ты мне больше не сын. — Ее силком выпроводили за дверь, но она и в коридоре продолжала орать и сквернословить, требуя, чтобы ей дали подписать бумаги, освобождающие ее от этого проклятого выродка.

Филипп обратил взгляд на Плохого Копа.

— И вы полагаете, что можете испугать меня? Я всю жизнь так живу. Хуже некуда.

Спустя два дня в палату вошли двое незнакомых людей: крупный мужчина с пронзительно-голубыми глазами на широком лице и веснушчатая женщина с непослушными рыжими волосами, выбивающимися из узла на затылке. Женщина взяла папку с его историей болезни, лежавшую в ногах кровати, и быстро ознакомилась с ее содержанием.

— Здравствуй, Филипп. Я — доктор Стелла Куинн. А это мой муж, Рей.

— Да, и что?

Рей пододвинул стул к кровати и, довольно крякнув, сел. Потом чуть склонил набок голову и внимательно посмотрел на раненого подростка.

— Ты угодил в чертовски неприятную переделку, верно? Хочешь выпутаться из нее?

ГЛАВА 1

Филипп расслабил узел на модном галстуке. Он ехал из Балтимора на восточное побережье Мэриленда. Ему предстоял долгий путь, и он заранее зарядил в автомобильный проигрыватель несколько компакт-дисков. Только что закончил петь Том Петти, и зазвучали аккорды группы «Хартбрейкерс».

Как и следовало ожидать, автотрассы в четверг вечером были перегружены, а проливной дождь и зеваки, спешившие поглазеть на столкновение трех автомобилей на балтиморской кольцевой дороге, только затрудняли движение.

К тому времени, когда он добрался до шоссе № 50, настроения не поднимала даже экспрессивная музыка «Роллинг Стоунз».

Он вез с собой работу, собираясь в выходные посидеть над заказом для «Майерстоун». Руководство фирмы требовало новый проект рекламной кампании. Хорошие покрышки — счастливые водители, думал Филипп, барабаня пальцами по рулю в такт бешеному ритму гитары Кита Ричардса.

Чушь собачья, решил он. Ехать под дождем в час пик противно на любых автопокрышках.

Тем не менее он уже придумал, как внушить потенциальным покупателям, что продукция фирмы «Майерстоун» обеспечит им счастливое и безопасное времяпрепровождение на колесах. Это была его работа, и он справлялся с ней весьма успешно.

В сущности, он был виртуозом в своем деле, умело реализовывая сразу четыре крупных заказа, руководя разработкой шести проектов поменьше и никогда не теряя присутствия духа в скользких коридорах «Инновации», процветающей фирмы, которая наняла его на службу и требовала от своих сотрудников предприимчивости, изобретательности и оригинального стиля.

Ему платили вовсе не за то, чтобы он распускал нюни перед коллегами и начальниками.

Наедине с собой — другое дело.

Последние несколько месяцев он крутился как белка в колесе, загоняя себя в могилу. Одна роковая случайность, и весь его налаженный быт полетел кувырком. Он забыл думать о себе, о своей успешной карьере и только изумлялся тому, во что превратилось его динамичное городское существование.

Причиной столь глубоких перемен стала смерть отца полгода назад. Семнадцать лет он жил, не зная горя и забот. С того самого дня, когда в его жизни появились Рей и Стелла Куинны, изменившие его судьбу. Они вошли в унылую больничную палату и предложили ему возможность и выбор. Он ухватился за возможность, понимая, что выбора у него нет.

Перспектива возвращения на улицу после ранения в грудь казалась не столь привлекательной, как прежде. Вероятность возвращения к матери он исключал вообще. Он ни за что не вернулся бы в ее тесную квартирку на Балтиморз-блок. Даже если бы она смилостивилась и пустила его домой. С другой стороны, он находился под надзором социальных служб и знал, что сразу же угодит в колонию, как только встанет на ноги.

А у него не было ни малейшего желания возвращаться в исправительное учреждение или к матери. Да и вообще в трущобы он возвращаться не хотел. Он это твердо решил. Ему просто требовалось немного времени, чтобы найти разумный выход.

Собственно говоря, сейчас это время у него было, но его убивали классные наркотики, которые не надо было покупать или красть. Разумеется, такая халява продлится недолго.

Умиротворенный димедролом, растворяющимся в крови, он смерил оценивающим взглядом супружескую чету. Чудаковатые филантропы. Что ж, они его вполне устраивают. Хотят поиграть в добреньких благодетелей, собираются дать ему приют на период выздоровления? Прекрасно. Он возражать не станет.

Куинны сказали, что живут на Восточном побережье. Там у них дом. Для уличного мальчишки из большого города это был другой конец света, но Филипп счел, что смена обстановки ему не помешает. Выяснилось также, что у Куиннов два сына его возраста, но и это сообщение его не смутило. Стоит ли беспокоиться из-за двух щенков подвинутых доброхотов?

Они предупредили, что в их семье строгие правила и образованию отводится первое место. Школа его тоже не пугала. Справится как-нибудь, если решит учиться.

— Про наркотики забудь. — Стелла произнесла это жестким категоричным тоном, что заставило Филиппа пересмотреть свое отношение к ней.

— Конечно, мэм, — учтиво ответил он с ангельским выражением на лице. Он был уверен, что при желании всегда сумеет раздобыть порошок, даже в захолустье Чесапикского залива.

Стелла придвинулась к нему ближе и, сверля его проницательным взглядом, презрительно улыбнулась.

— Ты красивый мальчик. Прямо с картины эпохи Возрождения. Но от этого ты не перестал быть воришкой, хулиганом и лжецом. Мы поможем тебе только в том случае, если ты сам этого захочешь. И не вздумай держать нас за дураков.

Рей добродушно расхохотался и обнял обоих за плечи.

— Представляю, — сказал он, — как вы станете бодаться первое время. Это будет редкое зрелище.

Куинны навещали его несколько раз в следующие две недели. Филипп беседовал с ними, а также с работником социальной службы, обмануть которого оказалось гораздо легче, чем его приемных родителей.

Из больницы он поехал к ним, в симпатичный белый домик на берегу залива. Познакомился с их сыновьями, оценил ситуацию. Узнав, что два других мальчика, Кэмерон и Этан, тоже попали к ним с улицы, он окончательно уверился в том, что Куинны сумасшедшие.

Филипп решил выждать подходящий момент и улизнуть. Ценных вещей в доме было немного, хотя, казалось бы, такие люди, как врач и профессор университета, должны купаться в роскоши, но он приметил, что можно прихватить с собой.

Однако, вместо того чтобы грабить своих спасителей, он полюбил их. Взял их фамилию и следующие десять лет провел в доме у воды.

Потом Стелла умерла, и часть его мира рухнула безвозвратно. Она стала ему настоящей матерью — любящей, преданной, чуткой, — матерью, в существование которой он прежде не верил. Он горько скорбел о ней. Это была его первая тяжкая утрата. Он похоронил свое горе в упорном труде, покоряя вершины высшего образования, открывавшего ему доступ в мир изысканности и процветания, который олицетворяла собой престижная фирма «Инновация», где он отнюдь не собирался довольствоваться ролью рядового исполнителя.

Получив место в «Инновации», базировавшейся в Балтиморе, он испытал чувство огромного удовлетворения. Это был его личный маленький триумф. Он возвращался в город своих страданий на белом коне. Разве в мужчине, облаченном в элегантный костюм, кто-нибудь мог узнать бывшего воришку, иногда зарабатывавшего на жизнь продажей наркотиков и от случая к случаю проституцией?

Всеми своими достижениями за последние семнадцать лет он обязан только Рею и Стелле Куиннам. Одному Богу известно, где бы он сейчас находился, не приди они к нему в палату в тот далекий день.

А потом Рей неожиданно умер, оставив после себя странные загадки, на которые требовалось пролить свет. Человек, которого Филипп любил так, как только сын может любить отца, разбился на автомобиле средь бела дня на спокойном участке дороги, врезавшись на высокой скорости в телеграфный столб.

И опять больничная палата. Другая. И на этот раз среди пыхтящих аппаратов лежит искалеченный Великий Куинн. Филипп с братьями поклялись ему, что не бросят на произвол судьбы последнего из питомцев Рея, еще одного несчастного мальчика.

Маленький городок Сент-Кристофер на Чесапикском заливе полнился слухами об адюльтере, самоубийстве, скандале. Пересуды длились уже полгода, со дня смерти Рея, но Филипп с братьями за все это время так и не докопались до истины. Кто такой Сет Делотер? Какое он имеет отношение к Реймонду Куинну?

Еще один найденыш? Мальчишка, едва не утонувший в порочном море небрежения и насилия? Или нечто большее? Куинн по крови и по воле обстоятельств?

Филипп твердо знал одно: десятилетний Сет ему такой же брат, как Кэм и Этан. Всех их некогда вырвали из клешней кошмара и предоставили возможность изменить свою судьбу.

Но случай Сета был особый. В отличие от братьев, ему выбирать не приходилось. Старшие Куинны выполняли свой долг перед приемными родителями, которых теперь уже не было в живых.

Сам Филипп, вернее тот юный беспечный воришка, все еще живший в его душе, не допускал даже мысли о том, что Сет может быть внебрачным сыном Рея, от которого тот когда-то позорно отрекся. Это было бы предательством по отношению ко всему, чему научили его Куинны, ко всему доброму и порядочному, что они внушили ему своим жизненным примером.

И он презирал себя за то, что подобное предположение нет-нет да и приходит ему на ум, ибо замечал за собой, что порой смотрит на Сета холодным оценивающим взглядом и спрашивает себя, не из-за него ли погиб его отец.

Когда эта пагубная мысль лезла в голову, Филипп стремился сосредоточиться на Глории Делотер, матери Сета, обвинившей профессора Реймонда Куинна в сексуальных домогательствах. Она утверждала, что это произошло в годы ее учебы в университете, но в списках студентов того периода ее фамилия не значилась.

Эта женщина продала Рею своего десятилетнего сына, словно кусок мяса. Филипп подозревал, что именно с ней Рей встречался в Балтиморе в день своей гибели.

После автокатастрофы Глория исчезла. Женщины ее породы умели уходить от неприятностей. Но вот несколько недель назад она прислала Куиннам письмо с недвусмысленными угрозами, заявляя, что заберет своего ребенка, если ей не дадут денег. Филипп стиснул зубы, вспомнив лицо Сета, когда тому сообщили про послание матери. На нем читался откровенный ужас.

Мальчика она не получит, поклялся себе Филипп. Глории Делотер придется понять, что братья Куинны, в отличие от мягкосердечного старика, манипулировать собой не позволят.

И теперь уже не одни братья Куинны, думал он, сворачивая на проселочную дорогу, вдоль которой тянулись соевые, гороховые и кукурузные поля. С тех пор как Кэм и Этан обзавелись женами, у Сета появились еще две ярые защитницы.

Обзавелись женами! Филипп весело хмыкнул и тряхнул головой. Кто бы мог подумать? Кэму досталась в жены сексапильная девушка, работница социальной службы, а Этан женился на восхитительной Грейс и приобрел дочь в лице ангелочка Обри.

Что ж, молодцы ребята. Он желает им счастья. Анна Спинелли и Грейс Монро просто созданы для его братьев. И счастливые браки двух Куиннов непременно будут расценены как положительный фактор на слушании дела об установлении постоянного опекунства над Сетом. Кэм и Этан оказались отличными семьянинами, хотя себя самого Филипп плохо представлял в роли мужа и отца. При слове «женитьба» его мороз по коже продирал.

Он предпочитал холостяцкую жизнь и все ее преимущества, каковыми, надо признать, последние месяцы он вообще не пользовался, потому что выходные проводил в Сент-Крисе. Он проверял у Сета домашние задания, закупал продукты для семьи и сколачивал яхты на благо только что возникшей судостроительной компании Куиннов, в которой он по совместительству выполнял обязанности бухгалтера и вел всю документацию.

Филипп поклялся умирающему отцу, что будет заботиться о Сете. Братья между собой решили, что вновь переселятся на Восточное побережье и станут вместе нести тяготы опекунства, и Филиппу теперь приходилось разрываться между Балтимором и Сент-Крисом, действуя сразу на несколько фронтов: он стремился упрочить свое положение в престижной фирме, обеспечивавшей ему безбедное существование, развивал семейный бизнес и занимался воспитанием недавно обретенного брата, зачастую доставлявшего немало хлопот. Все это были непростые задачи.

Воспитание десятилетнего ребенка, как догадывался Филипп, не обходилось без ошибок и головных болей даже в нормальной, полноценной семье. А ведь Сет Делотер, взращенный женщиной, которая была проституткой, наркоманкой и вымогательницей, кроме подлости и грязи, ничего не знал в своей жизни.

Создание судостроительного предприятия с нуля требовало неимоверных интеллектуальных и физических усилий. Тем не менее начало было положено, и, если не принимать во внимание его собственных жертв и лишений, можно сказать, что старались они не зря.

Между тем свежо было в памяти то время, когда он посвящал выходные отдыху в обществе привлекательных женщин, ужинал в хороших ресторанах, вечером ходил в театр или на концерт и, если подружка его устраивала, еще и воскресное утро проводил с ней в постели.

Ничего, скоро он вернется к прежней жизни, пообещал себе Филипп. Вот только приведет в порядок семейные дела и заживет как прежде.

Он свернул на подъездную аллею. Дождь прекратился. Мокрая зелень мягко поблескивала в сгущающихся сумерках. В окне гостиной приветливо горел свет. Перед домом пестрели летние и осенние цветы — гордость Анны. Филипп услышал лай щенка и ухмыльнулся. За девять месяцев Глупыш так вымахал, что вряд ли кто теперь осмелится назвать его щенком.

Так сегодня ж Анна готовит, вспомнил Филипп. Слава Богу! Значит, в доме Куиннов будет настоящий ужин. И он, пожалуй, нальет себе бокал вина. Филипп размял плечи, наблюдая за собакой. Глупыш носился по газону, гоняясь за желтым теннисным мячиком.

Завидев мужчину, вылезающего из машины, пес забыл про игру и, остановившись в прыжке, грозно зарычал.

— Дурачок, — с улыбкой бросил собаке Филипп, вытаскивая из джипа свой портфель.

При звуке знакомого голоса грозное рычание обратилось в счастливый заливистый лай. Глупыш сорвался с места и кинулся к нему на мокрых грязных лапах. Глаза пса светились радостью.

— Не прыгать! — крикнул Филипп, используя портфель вместо щита. — Я серьезно. Сидеть!

Глупыш, содрогаясь от нетерпения, повиновался и, сев на землю, поднял лапу. Его глаза блестели, язык вывалился изо рта.

— Умница. — Филипп осторожно, чтобы не запачкаться, пожал грязную лапу пса и потрепал гладкие уши.

— Привет. — К нему подбежал Сет.

Очевидно, мальчик боролся с собакой, потому что на джинсах виднелись грязные разводы, а бейсболка, из-под которой торчали прямые как солома светлые волосы, сдвинулась набекрень. Губы расплылись в улыбке гораздо быстрее и непринужденнее, чем несколько месяцев назад, отметил Филипп. Однако во рту зияла дыра.

— Привет. — Филипп щелкнул по козырьку бейсболки. — По-моему, чего-то не хватает, нет?

— Не понял.

Филипп постучал пальцем по своим ровным белым зубам.

— A-а, это. — Мальчик в типичной для Куиннов манере передернул плечами и, широко улыбаясь, просунул в дыру кончик языка. За последние полгода лицо его округлилось, взгляд стал менее затравленным. — Шатался гадина. Пришлось хрякнуть пару дней назад. Кровил, как сучий хвост!

Филипп не стал комментировать речь Сета. Пусть другие занимаются его лексиконом, твердо решил он.

— Ну и что же принес тебе сказочный зуб?

— Спустись на землю.

— Эй, если ты не выжал из Кэма бакс, ты мне не брат.

— Я получил за него два бакса. Один от Кэма, второй — от Этана.

Филипп расхохотался и, обняв мальчика за плечи, зашагал с ним к дому.

— Зато от меня ничего не дождешься, парень. Со мной такие штучки не пройдут. Ну как первая неделя в школе?

— Тоска.

На самом деле ничего подобного, признался себе Сет. Впечатлений масса. Чего стоят одни только школьные принадлежности, которые они с Анной притащили из магазина! Отточенные карандаши, тетради, классные ручки! Анна еще хотела купить ему ланч-бокс с эмблемой «Секретные материалы», но он отказался. Он же не придурок, чтоб таскаться в школу с таким дерьмом.

А шмотки у него теперь какие, кроссовки! Блеск! Но самое главное, он впервые в жизни вернулся в ту же школу, к тем же людям, с которыми расстался в июне.

— Что задали? — поинтересовался Филипп, открывая входную дверь.

Сет закатил глаза.

— Уф! У тебя, что, других забот нет?

— В домашнем задании весь смысл моего существования. Особенно, если оно твое. — Глупыш проскочил в дверь перед Филиппом, едва не сбив его с ног. — И когда только ты научишь своего пса хорошим манерам? — Раздражение мгновенно улеглось, едва в нос ударил душистый аромат кипящего соуса, который готовила Анна. — Какое счастье, — пробормотал он.

— Маникотти, — сообщил Сет.

— Неужели? У меня как раз для этого случая припасена бутылочка кьянти. — Филипп швырнул на диван портфель. — Уроками займемся после ужина.

Невестка была на кухне. Анна не успела переодеться после работы и фаршировала сыром макаронные трубочки прямо в накрахмаленной белой блузке с засученными рукавами и синей юбке, поверх которой был повязан белый передник. Туфли на каблуках она скинула и теперь босыми ногами отбивала ритм арии, которую тихонько напевала себе под нос. «Кармен», узнал Филипп. Ее восхитительные вьющиеся черные волосы все еще были собраны на голове в пучок.

Подмигнув Сету, Филипп неслышно приблизился к ней со спины и, обняв одной рукой за талию, звонко чмокнул в макушку.

— Бежим со мной? Изменим имена. Ты будешь Софией, я — Карло. Я увезу тебя в райский уголок, и там ты станешь готовить только для меня одного. Разве эти невежды способны оценить твое мастерство?

— Дай только доделать эту трубочку, Карло, и я немедленно иду собирать вещи. — Анна повернула к нему голову; ее темные итальянские глаза лучились смехом. — Ужин через полчаса.

— Я открою вино.

— А сейчас что можно съесть? — спросил Сет.

— Возьми в холодильнике ассорти.

— Да здесь же одни овощи, — возмутился Сет, вынимая тарелку.

— Так и есть.

— Черт!

— Сначала иди помой руки после собаки.

— У собак слюна чище, чем у людей, — заявил Сет. — Я читал, что укус человека страшнее, чем укус собаки.

— Благодарю за информацию. А теперь марш мыть руки.

— О Боже! — Сет поплелся из кухни с недовольной гримасой на лице. Глупыш затрусил следом.

Филипп вытащил бутылку вина из буфета, где держал небольшой запас спиртных напитков. Он любил хорошее вино и знал в нем толк. В его квартире в Балтиморе имелась весьма обширная и тщательно подобранная коллекция алкоголя, для которой он оборудовал специальный бар. Здесь же, в доме у воды, его любимые бордо и бургундское стояли вперемешку с готовыми завтраками из воздушного риса и пакетиками порошкового пудинга. Что делать? Приходилось мириться.

— Как вы тут управлялись без меня целую неделю? — поинтересовался он у Анны.

— Лично я выдохлась. Того, кто утверждает, будто для женщин нет ничего невозможного, следует пристрелить. Семья и работа — вещи несовместимые. — Она глянула на него с лучезарной улыбкой. — Правда, мне нравится совмещать.

— Это видно. — Филипп искусно извлек пробку из бутылки, вдохнул аромат напитка, удовлетворенно цокнул языком и поставил вино на кухонный стол. — А где Кэм?

— Сейчас должен быть. Они с Этаном решили поторчать сегодня в мастерской лишний часок. Первое судно Куиннов построено. Завтра приезжает покупатель. Яхта готова, Филипп, — с горделивой улыбкой заключила она. — Такая красавица. Стоит в доке, ждет попутного ветра.

Филиппа кольнуло разочарование. Жаль, что закончили без него.

— За это не грех и шампанского выпить.

Анна прочитала этикетку на бутылке и вскинула брови.

— «Фолонари» где-то достал…

Анна тоже понимала толк в винах, и, по мнению Филиппа, это было одно из ее главных достоинств.

— Семьдесят пятого года, — похвастался он.

— Замечательно. Я, например, жаловаться не стану. Что ж, поздравляю вас, мистер Куинн, с вашей первой яхтой.

— Моей заслуги в этом нет. Я всего лишь улаживал детали и исполнял роль рабсилы.

— Скажешь тоже. Детали, как ты выражаешься, неотъемлемая часть любого предприятия, и ни Кэм, ни Этан не справились бы с этим так блестяще, как ты.

— Они считают меня занудой.

— А с ними нельзя иначе. Вы должны гордиться собой. Добиться всего этого за несколько месяцев! Я говорю не только о новой компании — о семейных делах. Каждый из вас вложил в Сета частичку самого себя, но ведь и взамен каждый получил что-то очень важное.

— Никогда не думал, что так привяжусь к этому мальчишке. — Анна поливала соусом макаронные трубочки, а Филипп полез в буфет за бокалами. — Правда, и сейчас еще порой такое отчаяние накатывает, хочется послать все к чертям собачьим.

— Вполне естественная реакция.

— Угу, только мне от этого не легче.

Анна крошила сыр в горшочек, краем глаза наблюдая за Филиппом. Красивый мужчина, размышляла она. Можно сказать, образец мужской красоты. Густые волосы отливают бронзой, а глаза удивительные — скорее золотистые, чем карие. Лицо удлиненное, с высокими скулами. Чувственное и одновременно ангельское. Рослая стройная фигура словно скроена для итальянских костюмов. Правда, она видела его голым по пояс, в одних лишь потертых джинсах, и знала, что под элегантным пиджаком с брюками скрываются стальные мускулы.

Атлетичный, утонченный, проницательный, эрудит. Одним словом, интересный мужчина.

Анна поставила горшочек в духовку, взяла бокал с вином и с улыбкой чокнулась с Филиппом.

— Из тебя получается неплохой старший брат.

Она нагнулась к нему и нежно поцеловала. Как раз в эту секунду в кухню вошел Кэм.

— Губы прочь от моей жены.

Филипп улыбнулся и рукой обвил Анну за талию.

— Она сама меня поцеловала. Я ей нравлюсь.

— Я нравлюсь больше. — В доказательство Кэм просунул ладонь под завязки на переднике Анны, развернул ее к себе лицом, крепко обнял и стал целовать. — Верно, лапочка? — Он нежно укусил ее за нижнюю губу и ухмыляясь похлопал по ягодице.

— Пожалуй. — Анна протяжно вздохнула и тряхнула головой, чтобы прийти в себя. — А грязный-то какой.

— Я как раз направлялся в душ. А сюда заскочил, чтобы взять банку пива. И жену поцеловать. — Высокий, худощавый, темноволосый, Кэм всем своим видом излучал угрозу. Он отошел к холодильнику и, бросив на Филиппа самодовольный взгляд, добавил: — Собственную женщину надо иметь.

— Когда мне ее искать? — буркнул тот.


После ужина Филипп целый час штудировал вместе с Сетом учебный материал шестого класса: длинные примеры на деление, битвы Американской революции и словарный состав родного языка, а потом, прихватив переносной компьютер и бумаги, над которыми собирался поработать, удалился в свою комнату.

Это была та же комната, которую Рей и Стелла Куинны предоставили ему, когда привезли домой из больницы. Стены тогда здесь были светло-зеленые, но в шестнадцать лет ему вздумалось перекрасить их в пурпурный цвет. Зачем? Одному Богу известно. Помнится, мать — ибо к тому времени он уже называл Стеллу мамой — окинула взглядом его художество и сразу предупредила, что он умрет от несварения желудка.

А он балдел от пурпурных стен. Три месяца. Потом изменил их цвет в кипенно-белый и украсил меланхоличными черно-белыми фотографиями в черных рамках.

Перед отъездом в Балтимор он вернул комнате первоначальный вид.

Его родители оказались правы. Они редко ошибались в своих оценках и суждениях.

Они дали ему эту комнату, в этом доме, в этом месте. Он доставлял им много хлопот. Первые три месяца шла борьба характеров. Он приобретал наркотики, затевал драки, крал спиртное и являлся домой пьяным на рассвете.

Теперь-то ему ясно, что тогда он испытывал их, провоцировал на крайний шаг. Ну давайте, выгоните меня. Отправьте назад. Не тяните. Все равно вам меня не обуздать.

Но они не отступились. И не просто обуздали. Они создали его.

— Удивляюсь я тебе, Филипп, — сказал ему однажды отец. — Зачем растрачивать впустую здоровье и хорошие мозги? Почему ты позволяешь каким-то негодяям брать над тобой верх?

В тот момент Филиппу все было безразлично. Он отравился алкоголем и наркотиками и места себе не находил от резей в желудке и тяжести в голове.

Рей вывез его на яхте в море, сказав, что прогулка под парусом ему не повредит. Мучимый тошнотой, Филипп навалился на ограждение, срыгивая в воду остатки яда, которым накачал свой организм накануне вечером.

Ему как раз исполнилось четырнадцать лет.

Рей бросил якорь в узком проливе, отер Филиппу лицо и сунул в руки холодную банку пепси.

— Сядь.

Филипп без сил опустился на сиденье и дрожащими руками поднес банку ко рту. При первом же глотке желудок словно в бараний рог скрутило. Рей сел напротив. Его крупные ладони лежали на коленях, седые волосы чуть развевались на ветру, а глаза, удивительно ясные синие глаза, смотрели с участием и уважением.

— Ты здесь уже два месяца. Полагаю, успел освоиться за это время. Стелла говорит, сейчас ты вполне здоров. Окреп, набрал хорошую физическую форму, от которой, правда, скоро ничего не останется, если будешь продолжать в том же духе. — Он сжал губы и надолго замолчал.

Стояла поздняя осень. Солнце светило, но не грело. Над голыми деревьями простиралось холодное голубое небо. В высоких прибрежных зарослях застыла цапля. Морской бриз трепал пожухлую траву и пенил воду.

Мужчина наслаждался тишиной и пейзажем. Бледный подросток горбился, не замечая окружающей красоты.

— Эту ситуацию можно разыграть по-всякому, Фил, — наконец заговорил Рей. — Мы можем прибегнуть к жестким мерам. Посадим тебя на короткий поводок, будем следить за каждым твоим шагом и наказывать за каждый срыв. А пока у тебя сплошные срывы.

Рей, думая о чем-то своем, взял удочку и с рассеянным видом стал цеплять на крючок листик алтея.

— Или просто умоем руки. Скажем, что эксперимент не удался, и ты можешь возвращаться в колонию.

Филипп почувствовал, как в животе что-то опустилось, и сдавленно сглотнул, не вполне сознавая, что пытается побороть страх.

— Ну и обойдусь без вас. Мне никто не нужен.

— Ты заблуждаешься, — мягко возразил Рей, закидывая удочку в воду. Вокруг поплавка образовалась рябь. — Вернешься в колонию, назад дороги не будет. Еще пару лет по наклонной, и тебя отправят уже не в учреждение для несовершеннолетних, а в камеру к громилам, которые не останутся равнодушны к твоей смазливой мордочке. Какой-нибудь двухметровый кретин с грязными лапами в один прекрасный день зажмет тебя в душе и сделает своей невестой.

Филипп жалел, что у него нет сигареты. От картины, нарисованной Реем, на лбу выступил холодный пот.

— Я могу постоять за себя.

— Сынок, тебя пустят по кругу, как поднос с бутербродами, и ты это знаешь. Есть вещи, против которых ты бессилен, сколько ни сопротивляйся. До настоящего момента ты влачил жалкое существование. Не по своей вине. Но отныне ты сам отвечаешь за собственную судьбу.

Рей опять замолчал. Зажав между коленями удилище, он достал холодную банку пепси, открыл и с жадностью приник к ней.

— Нам со Стеллой показалось, что в тебе что-то есть, — продолжал он. — Мы по-прежнему так считаем. — Филипп опять поймал на себе его взгляд. — Но до тех пор, пока ты сам не поверишь в себя, мы не сдвинемся с места.

— Какое вам до меня дело? — вяло огрызнулся Филипп.

— Пока трудно сказать. Может быть, ты не стоишь нашего внимания. Может быть, вопреки всем нашим усилиям, ты в конечном итоге вернешься на улицу мошенничать и торговать наркотиками, как прежде.

Вот уже три месяца он имеет приличную постель, регулярное питание и интересные книги, а книги — одно из его тайных пристрастий. При мысли о том, что он может утратить все это, к горлу опять подступил комок, но он лишь пожал плечами.

— Как-нибудь не пропаду.

— Если «как-нибудь не пропаду» — это все, чего ты хочешь, значит, будь по-твоему. Здесь ты можешь иметь дом, семью, настоящую жизнь. Здесь у тебя есть шанс найти свое истинное призвание. Не устраивает такая перспектива, что ж, дело твое.

Рей вдруг стремительно подался вперед, и Филипп сжал кулаки, готовясь отразить удар. Но тот лишь задрал на нем рубашку, обнажив свежие шрамы на его груди, и сказал спокойно:

— Можешь возвращаться к этому.

Филипп посмотрел в глаза седому мужчине. Они полнились состраданием и надеждой. И тогда он вновь представил себя истекающим кровью в канаве на углу улицы, где человеческая жизнь ценилась дешевле дозы кокаина.

Филипп опустил голову в ладони.

— Ради чего вы стараетесь?

— Ради тебя, сынок. — Рей провел ладонью по его волосам. — Ради тебя.

Безусловно, он не исправился за одну ночь. Но он начал меняться. Родители заставили его поверить в себя. Для него стало делом чести хорошо учиться в школе, трудиться, доказывая себе и окружающим, что он достоин носить фамилию «Куинн».

И он доказал. Он отшлифовал и отполировал уличного мальчишку, вылепил из него интеллигентного молодого человека с удачно складывающейся карьерой.

Сейчас казалось, что время повернулось вспять. Он проводил выходные в своей комнате с зелеными стенами и добротной мебелью, из окон которой можно было любоваться лесом и болотами.

Только теперь он старался ради Сета.

ГЛАВА 2

Филипп стоял на носу яхты, которую решили назвать «Возлюбленная Нептуна». Он лично отпахал над ней почти две тысячи человеко-часов, претворяя чертежи в законченный шлюп.

Палуба из тиковой древесины и сверкающие снасти блестят в лучах сентябрьского солнца. Кабина — шедевр плотницкого мастерства. Гладкие шкафчики выструганы из натурального дерева, каюта по заказу клиента оборудована на четыре спальных места для близких друзей.

Прочное судно, красивое, восхищался Филипп. Обтекаемый корпус, глянцевая палуба, длинная ватерлиния. Настоящая жемчужина! Ортопеду из Вашингтона придется отвалить им кругленькую сумму за такое чудо.

— Ну и?.. — поинтересовался Этан, щурясь на солнце.

Филипп провел ладонью по гладкому планширю, над которым ему пришлось попотеть немало часов.

— Наша красавица заслуживает менее банального названия.

— У владельца денег больше, чем воображения. О ней уже молва идет. — Губы Этана медленно изогнулись в серьезной улыбке. — Боже всемогущий, Фил, у нее такой классный ход. Когда мы с Кэмом испытывали ее, я думал, он откажется от сделки. И знаешь, я бы не возражал.

Филипп потер большим пальцем подбородок.

— У меня в Балтиморе есть приятель, художник. В основном он занимается изготовлением рекламы — для отелей, ресторанов и так далее. Но иногда работает и по частным заказам, пишет картины. И каждый раз, как продает очередное творение, места себе не находит. Не любит расставаться со своими полотнами. Я только теперь начинаю его понимать.

— И ведь это наше первое судно.

— Но не последнее.

Филипп удивлялся себе. Он никак не предполагал, что так увлечется семейным бизнесом. Идея основать судостроительную компанию принадлежала не ему. Сам бы он в жизни до подобного не додумался. Он считал, что братья втянули его в безумную нелепую авантюру, изначально обреченную на провал, и говорил им об этом открыто.

Но, разумеется, оставаться в стороне он не мог и сразу взял на себя заботу об аренде помещения, приобретении лицензии и необходимых средств производства. А чего он только не натерпелся, когда они строили «Возлюбленную Нептуна»! Занозы, ожоги от горячего креозота, ноющие мышцы после долгих часов тяжелого физического труда!

И не напрасно, признавал сейчас Филипп, стоя на палубе шлюпа, грациозно покачивающегося на воде.

Теперь придется все начинать сначала.

— Как я понял, вы с Кэмом уже взялись за новый проект?

— Да, хотим закончить корпус в октябре. — Этан стянул с шеи платок и тщательно вытер с бортового ограждения следы пальцев Фила. — Иначе не успеем к сроку. Ты составил нам убийственный график работ. Однако и на этом еще надо доделать кое-что.

— На этом? Черт побери, Этан, ты же сказал, что судно готово. Заказчик-то уже едет. Я собирался оформить последние бумаги.

— Осталась одна малюсенькая деталь. Кэма надо дождаться.

— Что за деталь? — Филипп нетерпеливо глянул на часы. — Клиент будет с минуты на минуту.

— Это не займет много времени. А вон и Кэм. — Этан кивком указал на громоздкие ворота мастерской.

— Зачем этому жлобу такая красавица? — крикнул Кэм, спускаясь к ним по узким мосткам с дрелью в руках. — Давай лучше возьмем детей с женами и сами отправимся на Бимини.

— Зато она стоит тех денег, что он заплатит нам сегодня. Как только клиент вручит мне чек, капитаном станет он. — Филипп осклабился. — А на Бимини я предпочитаю отдыхать без вас.

— Он нам просто завидует. Мы-то при женщинах, — пошутил Кэм, обращаясь к Этану. — Держи. — Он сунул дрель Филиппу.

— Зачем это мне, черт побери?

— Последний штрих за тобой. — Широко улыбаясь, Кэм извлек из заднего кармана медную скобу. — Действуй.

— Вот как? — Взволнованный до глубины души, Филипп взял скобу и с минуту смотрел, как она мерцает на солнце.

— Мы же вместе начинали, — объяснил Этан. — Вместе и закончить должны. Это на правый борт.

Кэм передал Филиппу винты, и тот, перегнувшись через ограждение, включил дрель.

— Полагаю, такое событие следует отметить, — прокричал он, перекрывая жужжание дрели. — Хотел сначала привезти «Периньон», но потом решил, что вы не оцените благородный напиток, и сунул в холодильник три бутылки «Харпа».

Пиво будет в самый раз, думал Филипп, принимая во внимание маленький сюрприз, который он им приготовил.


С заказчиком они разобрались только к полудню. Тот обследовал судно вдоль и поперек и отправился с Этаном в пробное плавание. После шлюп должны были погрузить на трейлер. Филипп с пирса наблюдал, как надуваются ветром желтые паруса — тоже выбор клиента.

Этан прав, думал он. Шлюп идет прекрасно.

Судно, легкое и воздушное словно облако, плавно скользило к береговой линии. Он представил, как туристы останавливаются и восхищенно показывают друг другу на красивый парусник. Качественный товар — лучшая реклама, думал Филипп.

— Он посадит его на мель сразу же, как выйдет в плавание самостоятельно, — услышал он за спиной голос Кэма.

— Несомненно. Зато повеселится. — Филипп хлопнул брата по плечу. — Пойду выпишу чек.

Старое кирпичное здание, которое они арендовали под мастерскую, не отличалось комфортабельностью. Большую часть его площади занимало просторное помещение с лампами дневного освещения, прикрепленными к потолочным балкам. Инструменты, пиломатериалы, оборудование, емкости с эпоксидной смолой, лаком и краской лежали на виду. На грузоподъемной платформе громоздился остов спортивного рыболовного судна — их второй заказ.

По крутой железной лестнице Филипп поднялся в маленькую комнату без окон, служившую ему кабинетом. Несмотря на тесноту и неудобное расположение, обстановка здесь была вполне рабочая. Металлический стол, явно приобретенный на блошином рынке, выскоблен до блеска. На нем — календарь, его старый портативный компьютер, корзинка для корреспонденции, двухканальный телефон с автоответчиком и стакан для ручек и карандашей. Вплотную к столу стоят два картотечных шкафчика и факс.

Филипп включил компьютер. На телефоне горела сигнальная лампочка. Он проверил информацию на автоответчике: в его отсутствие поступило два звонка без сообщений. В считанные секунды он вывел на экран компьютера программу, которую написал специально для их судостроительного предприятия. При виде логотипа «Судостроительная компания Куиннов» Филипп весело улыбнулся, подключил принтер и стал распечатывать составленный счет. Зазвонил телефон.

— Судостроительная компания Куиннов.

Абонент на другом конце провода замешкался, потом кашлянул, прочищая горло.

— Извините, ошиблась номером. — Голос принадлежал женщине, но она быстро повесила трубку.

— Никаких проблем, лапочка, — ответил Филипп телефонным гудкам, вытаскивая из принтера готовый счет.


— Вон едет счастливый человек, — прокомментировал Кэм, вместе с братьями глядя вслед удаляющемуся заказчику, увозившему на трейлере парусник.

— Мы счастливее. — Филипп вытащил из кармана чек и развернул. — С учетом затрат на использование оборудования, труда, накладных расходов, продовольствия… — Он опять сложил чек вдвое. — Что ж, чистый доход неплохой.

— Смотри, не вспыхни от счастья, — буркнул Кэм. — Как-никак у тебя в руке чек на пятизначную сумму. Пойдем лучше пиво откроем.

— Большая часть прибыли будет реинвестирована, — предупредил Филипп, входя вместе с братьями в мастерскую. — С наступлением холодов наши затраты на энергоснабжение возрастут до самой крыши. — Он глянул на высокий потолок. — В буквальном смысле слова. А нам на следующей неделе платить поквартальные налоги.

Кэм отвинтил пробку с бутылки и сунул ее брату.

— Заткнись, Фил.

— Как бы то ни было, — продолжал тот, проигнорировав пожелание Кэма, — сегодня знаменательная дата в истории семьи Куиннов. — Филипп приподнял свою бутылку с пивом и чокнулся с братьями. — За нашего ортопеда, первого из осчастливленных нами клиентов, от которых скоро не будет отбоя. Попутного ему ветра и побольше хромых.

— Да пусть он советует всем своим друзьям обращаться в компанию Куиннов, — добавил Кэм.

— Да пусть он плывет в Аннаполис и держится подальше от моей части залива, — закончил Этан, тряхнув головой.

— Кто бежит за обедом? — спросил Кэм. — Я что-то проголодался.

— Грейс сделала нам бутерброды, — сообщил Этан. — Они в моем холодильнике.

— Да благословит ее Бог!

— С обедом придется подождать, — сказал Филипп, услышав скрип колес по гравию. — Кажется, мой заказ прибыл. — Он вышел на улицу навстречу затормозившему грузовику.

Из окна высунулся водитель.

— Куинн? — осведомился он, укладывая за щеку пластинку жевательной резинки.

— Так точно.

— Что ты опять купил? — Кэм хмурясь смотрел на грузовик, гадая, какую сумму придется отстегнуть от только что полученного чека.

— То, что нам нужно. Пойдем поможем. Он один не справится.

— Что верно, то верно. — Водитель, тяжело отдуваясь, вылез из кабины. — Мы втроем ее грузили. Эта дура весит фунтов двести, не меньше. — Он распахнул задние дверцы.

На раме, крытой мягкой подстилкой, лежала дубовая вывеска в три дюйма толщиной. В длину она достигала десяти футов, в высоту — шесть. «СУДОСТРОИТЕЛЬНАЯ КОМПАНИЯ КУИННОВ» было вырезано обычными печатными буквами на древесине. В верхнем углу выгравирован скиф с надутыми парусами. Над нижней кромкой имена: «Кэмерон, Этан, Филипп, Сет».

— Ну и ну, — выдохнул Этан, когда наконец обрел дар речи.

— Для скифа я взял один из набросков Сета. Тот самый, что мы использовали для логотипа на нашем фирменном бланке. А потом сделал на компьютере общий эскиз. — Филипп провел большим пальцем по ребру дубовой плиты. — Компания по изготовлению вывесок воспроизвела его отлично.

— Потрясающе. — Кэм положил руку на плечо Филиппа. — Это именно то, что нам нужно. Представляю, как обрадуется малыш.

— Я расставил имена по старшинству. Вывеска простая, без лишних прибамбасов. Все четко и ясно. — Филипп отступил на шаг и сунул руки в карманы, неосознанно имитируя позу братьев. — По-моему, она будет здорово смотреться на здании мастерской.

— Верно, — кивнул Этан. — Вывеска в самый раз.

— Эй, ребята, — подал голос водитель, катая во рту жвачку. — Целый день, что ль, собираетесь любоваться? А кто будет стаскивать эту махину с грузовика?


Впечатляющее зрелище, думала она. Три исключительных образчика мужской породы отдают дань физическому труду в теплый сентябрьский день. И здание им под стать — грубое, неоштукатуренное, с поблекшими кирпичными стенами. Прилегающая территория неухоженная; вместо газона буйные сорняки.

У каждого из мужчин сугубо индивидуальный стиль. Один смуглый, больше похож на европейца. Темные волосы собраны на затылке в короткий хвостик. Некогда черные джинсы потерлись и обесцветились, приобретя сероватый оттенок. Это, должно быть, Кэмерон Куинн, решила она, известный гонщик.

Второй был в сбитых рабочих башмаках, на вид очень старых, и в кепке с синим якорем, из-под которой выбивались выгоревшие на солнце волосы. Гибкий, пластичный, он без видимых усилий поднимал Свой конец вывески. Этан Куинн, яхтсмен, определила она.

Значит, третий — Филипп Куинн, ответственный работник престижного рекламного агентства в Балтиморе. Настоящий денди, отметила она. Фирменные очки, «левайсы». Густые бронзовые волосы. Парикмахеру возиться с такой шевелюрой одно удовольствие. Фигура стройная, атлетическая. Наверное, регулярно посещает тренажерный зал.

Интересная компания. Внешнего сходства никакого, да и откуда ж ему взяться, если общего у них одна только фамилия. Она наводила справки и знает, что Куинны не связаны узами крови. И в то же время в осанке, движениях, в согласованной манере работы этих троих мужчин проскальзывало нечто такое, что безошибочно выдавало в них братьев.

Она не собиралась задерживаться возле них. Думала, пройдет мимо, глянет на здание, которое они арендовали под свое предприятие, и только. Пожалуй, ей повезло. Она имеет возможность рассмотреть сразу всех братьев.

В животе задрожало от нервного напряжения. По привычке она сделала три глубоких вдоха и повела плечами. Держись раскованно, напомнила она себе. Ты не совершаешь ничего предосудительного. В конце концов, преимущество на ее стороне. Она их знает, они ее — нет.

В ее поведении нет ничего аномального, решила она, переходя через дорогу. Человек, без дела прогуливающийся по улице, обязательно обратит внимание на трех мужчин, крепящих массивную вывеску. Особенно если это турист, отдыхающий в маленьком городке. А она и есть турист, если уж на то пошло. К тому же одинокая женщина. А они — трое привлекательных мужчин. Значит, и легкий флирт вполне уместен.

Тем не менее она не стала подходить близко к зданию. Мужчины поставили перед собой трудную и рискованную задачу. Обмотанную веревкой вывеску привинтили к цепям и с помощью блока подняли наверх. Работник рекламного агентства с крыши руководил действиями братьев. Возгласы ободрения, ругательства и указания срывались с губ с одинаковым энтузиазмом. Мускулы у всех троих ходили ходуном.

— Твой конец, Кэм. Сдвинь еще на дюйм. Проклятье! — Теперь Филипп уже был наверху. Он кряхтя опустился на живот и свесился с крыши по пояс. Она затаила дыхание, опасаясь, что он не справится с земным притяжением.

Но ему каким-то образом удалось удержать равновесие и поймать цепь. Она видела, как он яростно шевелит губами, пытаясь надеть железную петлю на толстый крюк, но слов не слышала. И это, наверное, к лучшему, резонно рассудила она.

— Есть. Держи ровно, — приказал он, поднимаясь и по краю ската перебираясь к другому концу вывески. Лучи солнца заиграли в его волосах и на коже. Она вдруг осознала, что таращится на него во все глаза. Настоящий красавец!

Он опять лег на живот, свесился вниз, поймал цепь и надел ее на крюк. Вся эта процедура сопровождалась цветистой бранью. Наконец он поднялся и сердито уставился на длинную прореху в нагрудной части рубашки. Должно быть, зацепился за что-то на крыше, предположила она.

— Черт, только купил.

— Да, хорошая была рубашка, — ухмыльнулся снизу Кэм.

— Пошел ты… — огрызнулся Филипп. Он содрал с себя рубашку и вытер ею потное лицо.

Она замерла в восхищении. Молодой бог. Покоритель женских сердец.

Он запихнул конец загубленной рубашки в задний карман джинсов и начал спускаться по лестнице. Тут-то он и заметил ее. Она не видела его глаз, но по тому, как он замешкался на долю секунды, как склонил голову, догадалась, что он смотрит на нее. И оценивает. Это неизбежно. В мужчине при виде незнакомой женщины неизменно просыпается инстинкт самца. Он разглядывает, прикидывает, подходит ли она ему, и выносит приговор.

Разумеется, он заметил ее, когда подошел к лестнице. И думал о том, чтобы познакомиться.

— У нас гости, — тихо сказал Филипп.

Кэм глянул через плечо.

— Гм. Симпатичная.

— Уже десять минут стоит. — Этан вытер ладони о джинсы. — Наблюдает за представлением.

Филипп спрыгнул с лестницы и с улыбкой повернулся к ней.

— Ну как? Смотрится?

Что ж, занавес поднят. Она зашагала к мужчинам.

— Впечатляет. Надеюсь, публика вам не помешала. Я просто не могла отказать себе в удовольствии.

— Ни в коем случае. Сегодня у Куиннов большой праздник. Меня зовут Филипп. — Он протянул руку.

— Очень приятно. Сибилл. Значит, вы занимаетесь судостроением?

— Вот же, написано.

— Потрясающе. Я приехала ненадолго в ваш город. Никак не ожидала встретить здесь корабелов. И какие же суда вы строите?

— Деревянные парусники.

— Вот как? — Непринужденно улыбаясь, она повернулась к его братьям. — А это ваши компаньоны?

— Кэм, — с улыбкой представился Кэмерон и ткнул большим пальцем в сторону Этана. — Мой брат Этан.

— Рада познакомиться. — Она подняла глаза к вывеске и стала читать: — Кэмерон, Этан, Филипп. — Сердце в груди гулко заколотилось, но учтивая улыбка не сошла с ее лица. — А где же Сет?

— Учится, — ответил Филипп.

— О! В колледже?

— В школе. Ему десять лет.

— Понятно. — Она заметила на груди Филиппа шрамы. Почти у самого сердца. Швы были старые и гладкие. — Ваша вывеска производит сильное впечатление. Я бы хотела зайти к вам как-нибудь и понаблюдать вас вместе за работой.

— В любое время. Вы долго пробудете в Сент-Крисе?

— Как получится. Рада была познакомиться. — Пора прощаться. В горле пересохло, пульс неровный. — Желаю удачи.

— Приходите завтра, — крикнул ей вдогонку Филипп. — Увидите за работой всех четверых Куиннов.

Она обернулась, надеясь, что выразила взглядом не более чем праздное любопытство.

— Спасибо, наверное приду.

Сет, думала она, стараясь смотреть прямо перед собой. Он только что предоставил ей возможность встретиться завтра с Сетом.

Кэм тихо хмыкнул.

— Походка у этой дамочки что надо.

— Да уж. — Филипп сунул руки в карманы, наслаждаясь красивым зрелищем. Стройные бедра, длинные ноги в легких холщовых брюках цвета кукурузы, в которые заправлена облегающая белесая рубашка. Узкая талия. Блестящие каштановые волосы, плавно колышущиеся в такт ее поступи, едва касаются прямых плеч.

И лицо столь же привлекательное. Классический овал, матовая кожа, подвижные выразительные губы, подкрашенные бледно-розовой помадой. Волнующие брови — темные, восхитительно изогнутые. К сожалению, глаз ее увидеть не удалось — они прятались под темными стеклами модных очков в тонкой металлической оправе. Наверное, глаза у нее карие, под цвет волос. А может, светлые — еще более изысканное сочетание.

А голос какой — заслушаешься! Глубокое контральто.

— И долго вы собираетесь пялиться на женскую задницу? — рассердился Этан.

— Будто ты сам не оценил, — фыркнул Кэм.

— Оценил. Но не собираюсь делать это своей профессией. Мы вообще будем сегодня работать?

— Сейчас, — отозвался Филипп, улыбнувшись про себя, когда Сибилл скрылась за углом. — Сибилл. Надеюсь, ты поторчишь пока в Сент-Крисе.


Она не знала, сколько пробудет в городке. Время ее не поджимало. Она распоряжалась им по своему усмотрению, работала, где хотела. Сейчас она выбрала для работы маленький городок у воды в штате Мэриленд. Почти всю свою жизнь она провела в больших городах, главным образом потому, что там предпочитали жить ее родители, а после и она тоже.

Нью-Йорк, Бостон, Чикаго, Париж, Лондон, Милан. Атмосфера больших городов была для нее родной стихией. Доктор Сибилл Гриффин сделала себе карьеру, изучая жизнь больших городов. Она имеет дипломы антрополога, социолога и психолога. Четыре года проучилась в Гарварде, окончила аспирантуру в Оксфорде, защитила докторскую диссертацию в Колумбийском университете.

Снискав лавры на научном поприще, она наконец-то, за полгода до своего тридцатилетия, получила возможность полностью посвятить себя любимому делу. Профессии писателя. Которая к тому же неплохо кормила ее.

Ее первая книга, «Городской пейзаж», понравилась читателям, была отмечена критиками и принесла ей скромный доход. Но настоящую известность она приобрела после выхода в свет второй книги, «Знакомые незнакомцы», побившей все рекорды популярности. Ее стали приглашать на встречи с читателями, предлагали выступать с лекциями и принимать участие в ток-шоу. И теперь, когда телекомпания «Пи-би-эс» сняла документальный сериал на основе ее письменных наблюдений об укладе и образе жизни больших городов, она могла больше не тревожиться за свое материальное благополучие. Прочная финансовая база обеспечивала ей независимость от случайных превратностей судьбы.

Ее издатель благосклонно отнесся к идее написать книгу о динамике жизни и традициях маленьких городов. В сущности, это был всего лишь предлог, чтобы поехать в Сент-Кристофер по личному делу. Но потом она решила не отказываться от замысла, предположив, что исследование должно получиться интересным. В конце концов, она ведь профессиональный аналитик и знает, как грамотно записать свои наблюдения.

В любом случае работа избавит ее от нервных стрессов, думала она, расхаживая по уютному гостиничному номеру. Да и вообще поездку в Сент-Кристофер следует рассматривать как вид редакционного задания. Это разумный подход во всех отношениях. Цель, стоящая перед ней, как и любая работа, требует времени, беспристрастности и доступа к исследуемым объектам.

Благодаря удачному стечению обстоятельств, сейчас в ее распоряжении, похоже, все три составные потенциального успеха.

Она вышла на узенький балкон, который служащие гостиницы высокопарно величали террасой. С него открывался чудесный вид на Чесапикский залив и набережную, являвшую собой весьма интригующее зрелище. Ей уже довелось наблюдать, как швартуются в доках катера и разгружают баки с голубыми крабами, которыми славился этот район. Она видела ловцов крабов за работой, любовалась полетом чаек и цапель, но в маленькие лавки на берегу пока еще не наведывалась.

Потому что в Сент-Крис она приехала не за сувенирами.

Возможно, она передвинет стол к окну и станет работать, наслаждаясь прекрасным видом. Иногда ветер будет доносить до нее обрывки местной речи, более размеренной и плавной, чем говор людей на улицах Нью-Йорка, где она жила последние несколько лет.

Своеобразный диалект. Не такой протяжный, как у южан — жителей Атланты, Мобила или Чарлстона, но и напрочь лишенный отрывистости и жесткости северян.

В солнечные дни она будет садиться на одну из железных скамеечек на набережной и созерцать маленький мирок, сотканный из воды, рыбы и трудового пота.

Она познакомится с традициями, обычаями, стилем одежды, манерой поведения и речи обитателей этой небольшой общины, обосновавшейся на берегу. Люди редко сознают, что они подчиняются негласным законам морального кодекса, присущего данной местности.

Законы, правила, принципы, нормы. Они существуют везде. Это неоспоримый факт, считала Сибилл.

Так по каким же законам живут Куинны? Что является залогом их сплоченности? Разумеется, в этой семье существуют определенные устои, арго, сложившийся порядок подчинения, дисциплинарные нормы и формы поощрения.

Вписывается ли в данную систему Сет? Какое место ему отведено в ней?

Вот это она и должна выяснить. Не вызывая подозрений.

Пока Куинны не знают, кто она, не догадываются о ее родственных связях. И слава Богу. Иначе, возможно, они попытаются воспрепятствовать ее общению с Сетом. И, скорей всего, добьются своей цели. Ведь Сет живет с ними вот уже несколько месяцев. Откуда ей знать, что они ему наговорили, как объяснили, почему оторвали его от матери.

Она понаблюдает, оценит обстановку, взвесит все «за» и «против» и сделает соответствующие выводы. А потом начнет действовать. Руководствуясь только собственным суждением. Отрешившись от чувства вины и ответственности. Любое давление исключено. Спешить она не будет.

После встречи с Куиннами ей казалось, что познакомиться с ними поближе смехотворно легкая задача. Она просто войдет в то большое кирпичное здание и выкажет интерес к процессу создания деревянного парусника. Остальное образуется само собой.

Филипп Куинн будет ее проводником. Судя по его поведению, она его заинтриговала. Почему бы не воспользоваться его слабостью? Поскольку он проводит здесь только выходные, можно не опасаться, что легкий флирт перерастет в серьезное увлечение.

Он наверняка пригласит ее к ним домой, потому что напроситься в гости для нее не проблема. А ей нужно посмотреть, где и как живет Сет, и узнать, кто заботится о его благополучии.

Счастлив ли он?

Глория сказала, что они украли у нее сына. Используя свое влияние и богатство, просто взяли и отняли его.

Однако слепо верить словам Глории нельзя; она часто лжет. Сибилл зажмурилась, пряча в душе боль, стараясь сохранить самообладание и объективность. Да, Глория лгунья. Хищница. Но ведь она мать Сета.

Сибилл прошла к столу и достала из ящика фотографию, с которой ей улыбался маленький голубоглазый мальчик с соломенными волосами. Она сама сделала этот снимок в тот первый и единственный раз, когда видела Сета.

Должно быть, тогда ему было четыре года. Филипп сказал, что сейчас ему десять. Верно, шесть лет миновало с тех пор, когда Глория появилась с сыном на пороге ее нью-йоркской квартиры.

Она конечно же была в отчаянии. Рыдала, ругалась, умоляла. Сибилл пришлось приютить ее у себя. Она не могла отказать несчастной женщине с ребенком, смотревшим на нее огромными глазами, в которых затаились страх и недоумение. Сибилл ничего не знала о детях, видела их только издалека. Наверное, поэтому она так быстро и искренне привязалась к Сету.

И, когда спустя три недели она вернулась домой и обнаружила, что Глория исчезла, прихватив вместе с сыном и всю наличность, имевшуюся в доме, и ее драгоценности, и дорогую коллекцию фарфора фирмы «Даум», ею овладела горькая безысходность.

Она должна была это предвидеть, говорила теперь себе Сибилл. Глория иначе и не поступала. Но она тогда верила, хотела верить, что между ними наконец-то установилось взаимопонимание. Что с рождением ребенка Глория изменилась к лучшему. Что она, Сибилл, сумеет помочь ей.

Что ж, теперь, думала Сибилл, убирая фотографию на место, она будет более осторожна, не столь эмоциональна и любое свое действие основывать только на собственном суждении.

Выводы она начнет делать тогда, когда увидит племянника.

Сибилл включила свой переносной компьютер и стала печатать первые заметки.

«Насколько можно судить после первой встречи, братьев Куиннов связывает крепкая мужская дружба. Они непринужденны в общении и, наверное, умеют согласованно работать вместе. Я должна еще понаблюдать, чтобы понять, какое место занимает каждый из них в деловом партнерстве и в семейной иерархии.

Кэмерон и Этан недавно вступили в брак. Составить представление о динамике отношений в семье Куиннов можно будет только после встречи с их женами. По логике, одной из них отведена роль матери. Поскольку жена Кэмерона, Анна Спинелли Куинн, каждый день ходит на работу, нетрудно предположить, что эту функцию взяла на себя Грейс Монро Куинн. Однако было бы ошибкой полагаться в подобных случаях на стереотипы. Выводы следует делать на основе личных наблюдений.

Меня поразило, что на вывеске, которую Куинны прикрепили сегодня на своей мастерской, указано имя Сета, но под фамилией Куинн. Интересно, зачем они это сделали? Чтобы успокоить себя или его?

Мальчику наверняка известно, что Куинны подали прошение об установлении опеки над ним. Пока не могу сказать, получил ли он письма, которые Глория отправляла ему. Возможно, Куинны скрыли их от него. Положение у Глории незавидное. Она в отчаянии оттого, что лишилась ребенка. Я ей глубоко сочувствую, но пока воздержусь сообщать о том, что приехала сюда. Свяжусь, когда соберу все необходимые сведения. Если дело дойдет до суда, мы должны оперировать только фактами, а не эмоциями.

Надеюсь, адвокат, нанятый Глорией, вскоре обратится к Куиннам по официальным юридическим каналам. А я, со своей стороны, постараюсь завтра встретиться с Сетом и вникнуть в ситуацию. Попытаюсь выяснить, что он знает о своем происхождении. Эта информация пришлась бы кстати. Поскольку меня лишь недавно посвятили в курс дела, я еще не до конца усвоила суть всех фактов и их последствий.

Посмотрим, справедливо ли мнение, будто обитатели маленьких городов не имеют секретов от своих соседей. Я намерена узнать все, что возможно, о профессоре Реймонде Куинне, прежде чем решу, как действовать дальше».

ГЛАВА 3

По роду своей деятельности Сибилл знала, что в любом городе, большом или маленьком, типичным местом для общения, свиданий и сбора информации является местный бар.

Как бы ни было оформлено такое заведение — металлической стойкой с листьями папоротника или арахисовой скорлупой с оловянными пепельницами, — какая б музыка там ни звучала — душещипательное кантри или зажигательный рок, — это была традиционная точка для встреч и обмена новостями.

Обитатели Сент-Криса собирались в баре Шайни. Стены заведения украшали выцветшие плакаты с изображением лодок. Сибилл оглушила музыка, вырывавшаяся из высоких динамиков, установленных по бокам небольшой сцены, на которой бездарно, но с энтузиазмом колотили по струнам гитар и барабанам четыре молодых парня. В каком стиле они играли, определить она затруднялась.

Трое мужчин у стойки приковались глазами к маленькому экрану телевизора. Они увлеченно смотрели бейсбольный матч, запивая пивом сухие соленые крендельки.

На крошечном танцевальном пятачке топтались четыре пары. Время от времени они натыкались друг на друга и пихались локтями, но никто ни на кого не обижался.

На официантках — короткие черные юбки, облегающие блузки с V-образным вырезом, чулки в сеточку и лодочки на высоких шпильках. Наряд, стимулирующий глупые мужские фантазии.

Уютное заведение, решила Сибилл.

Она устроилась за шатким столиком, самым дальним от сцены с динамиками. Дым и шум ее не беспокоили, равно как не вызывали омерзения липкий пол и качающийся стол. Выбор места был продиктован желанием иметь в поле зрения сразу всех посетителей.

Ей надоело торчать в гостиничном номере, и она отправилась в бар, чтобы побаловать себя бокалом вина и понаблюдать за местными жителями.

К ней подошла официантка, хрупкая брюнетка с завидным бюстом и доброжелательной улыбкой.

— Привет. Что вам принести?

— Бокал «Шардонэ» и отдельно лед.

— Сию минуту. — Официантка поставила перед ней черную пластмассовую миску с солеными крендельками и пошла назад к стойке, принимая по пути заказы.

Интересно, думала Сибилл, не с женой ли Этана она только что повстречалась? По ее данным, Грейс Куинн работает именно в этом баре. Однако на маленькой ручке брюнетки не было обручального кольца, которым новобрачная, безусловно, не стала бы пренебрегать.

Значит, вторая официантка? Та на вид роковая женщина, отметила Сибилл. Высокая, белокурая, томная. Несомненно, красивая. Даже, пожалуй, яркая. Но на новобрачную определенно не похожа. Вон как низко склонилась над столиком благодарного клиента, без стеснения демонстрируя ему свою грудь в глубоком вырезе.

Сибилл, хмурясь, грызла кренделек. Такая Грейс Куинн на роль матери явно не годится.

Очевидно, в бейсбольном матче произошло что-то интересное, потому что болельщики у стойки бара вдруг закричали в три голоса, подбадривая игрока по имени Эдди.

Сибилл привычно вытащила блокнот и начала записывать наблюдения. Зафиксировала поведение мужчин, дружески похлопывающих друг друга по спине. Телодвижения женщин, пытающихся привлечь к себе внимание сильного пола. Взгляды, жесты, прически.

Такой и застал ее Филипп, когда вошел в бар. На губах загадочная улыбка, взгляд блуждающий, рука бегает по бумаге. В целом вид абсолютно невозмутимый, отрешенный. Словно отгородилась от всех тонким односторонним зеркалом.

Волосы стянуты на шее в элегантный хвостик, в ушах золотые капельки с цветным камушком в каждой. Вот она положила ручку и сняла бледно-желтый замшевый пиджак.

Он отправился в бар, поддавшись сиюминутному порыву. Весь вечер мучился неприкаянностью и в результате решил развеяться. Но теперь он благословлял свое состояние смутной неудовлетворенности, погнавшее его из дому. Именно с ней он искал встречи, признался себе Филипп.

— Сибилл, если не ошибаюсь?

Она вскинула голову. В лице промелькнуло удивление. Он наконец-то увидел ее глаза — чистые и ясные, как родниковая вода.

— Не ошибаешься. — Оправившись от неожиданности, она закрыла блокнот и улыбнулась. — Филипп из «Судостроительной компании Куиннов».

— Ты здесь одна?

— Да… если только ты не составишь мне компанию.

— С удовольствием. — Он выдвинул стул и кивком показал на ее блокнот. — Оторвал тебя от работы?

— Я не работала. — Она улыбкой поблагодарила официантку, поставившую перед ней бокал с вином.

— Привет, Фил, не желаешь смочить горло?

— Ты читаешь мои мысли, Марша.

Марша, отметила Сибилл. Значит, бойкая брюнетка отпадает.

— Необычная музыка.

— Музыка здесь неизменно отвратительная. — Он сверкнул чарующей улыбкой. — Местная традиция.

— В таком случае, за традиции. — Она поднесла ко рту бокал, пригубила и, хмыкнув, стала перекладывать в вино лед.

— Как тебе вино?

— Ничего особенного. Обычная кислятина. — Она сделала еще глоток и добавила с милой улыбкой: — Отвратительная.

— Традиционное пойло Шайни. Гордость его погребов. Его поставщик — Сэм Адамс. Лучший винодел в округе.

— Я запомню. — Она склонила голову набок. — Судя по всему, ты знаток местных традиций. Наверное, давно здесь живешь?

— Давно. — Он прищурился, всматриваясь в ее лицо. Знакомые черты. — А я тебя знаю.

Сибилл вся похолодела и, надеясь выиграть время, вновь схватилась за бокал. Рука, к счастью, не дрожала.

— Не думаю, — ровным беспечным голосом произнесла она.

— Нет, знаю. Твое лицо мне знакомо. Днем ты была в очках, и я не сообразил сразу… Что-то в… — Он вдруг взял ее за подбородок и чуть повернул голову. — Ага, вот так.

Подушечки пальцев были у него чуть шершавые, прикосновение твердое и уверенное, свидетельствовавшее о том, что этот мужчина привык трогать женщин. А она не привыкла, чтобы ее трогали.

Пытаясь скрыть растерянность, Сибилл насмешливо вскинула брови.

— Женщина циничного склада ума предположила бы, что это уловка, и, надо признать, весьма банальная.

— Я не прибегаю к уловкам, — отвечал он, продолжая разглядывать ее. — Разве что к оригинальным. У меня хорошая память на лица, и твое я определенно где-то видел. Ясные умные глаза, недоумевающая улыбка. Сибилл… — Его губы медленно изогнулись. — Гриффин. Доктор Сибилл Гриффин. «Знакомые незнакомцы».

Сибилл с облегчением перевела дух. Знаменитостью она стала совсем недавно и до сих пор неизменно удивлялась, когда ее узнавали на улице. Правда, сейчас она больше обрадовалась, чем удивилась. Значит, между доктором Гриффин и Сетом Делотером нет внешнего сходства.

— Молодец, угадал, — беззаботно бросила она. — Читал мою книгу или просто полюбовался фотографией на пыльной обложке?

— Читал. Интересная штука. Понравилась настолько, что я даже приобрел твою первую. Правда, до нее пока руки не дошли.

— Я польщена.

— Ты хорошо пишешь. Спасибо, Марша, — добавил он, обращаясь к официантке, поставившей перед ним пиво.

— Крикните, если еще что нужно. — Марша подмигнула им. — Только громче кричите. А то эти стукачи на сцене сегодня в ударе.

Это дало ему повод придвинуть к Сибилл свой стул. Он склонился к ней и незаметно втянул носом воздух. Неуловимый запах, отметил Филипп. Только с очень близкого расстояния способен мужчина определить аромат ее тела и настроения.

— Скажите, доктор Гриффин, что известная писательница делает в таком захудалом прибрежном городишке, как Сент-Крис?

— Занимаюсь исследованием форм поведения и обычаев населения, — она приподняла бокал, будто провозглашая тост, — маленьких городов и сельских общин.

— По-моему, это не твое амплуа.

— Интересы социологии и культуры не ограничиваются только рамками крупных городов.

— Так ты делала заметки?

— Кое-какие. Вот, например, местная таверна, — уверенно начала Сибилл. — Здесь почти одни завсегдатаи. Трио у бара с увлечением смотрит спортивную передачу, не обращая внимания на царящие вокруг шум и суету. С таким же успехом они могли бы болеть дома на диване, но нет, они предпочитают переживать за любимую команду в компании. С приятелями, которые разделяют их интерес к игре и с которыми можно поспорить. Причем последнее не суть важно. Главное для них — сопричастность.

Филипп наслаждался звуком ее голоса. Она словно читала лекцию, и в ее оживленной манере речи сейчас отчетливо прослеживался акцент урожденной северянки.

— Ну да, «Иволги» борются за обладание кубком, а вы их ярый поклонник. Так, может быть, все дело в игре?

— Игра всего лишь повод. Схема останется неизменной, будь то футбол или баскетбол. — Сибилл пожала плечами. — Мужчина, как правило, получает больше удовольствия от спортивного матча, если смотрит его в компании хотя бы одного единомышленника своего пола. Давайте обратимся к рекламе товаров, потребителем которых являются главным образом мужчины. Вот, например, пиво. — Она постучала пальцем по его бокалу. — Наибольший спрос та или иная марка зачастую приобретает после того, как ее разрекламирует группа привлекательных мужчин. Мужчина-потребитель покупает это пиво, потому что ему внушили, будто, употребляя его, он возвысится в глазах своих приятелей.

Заметив, что на губах Филиппа играет снисходительная усмешка, она вскинула брови.

— Ты не согласен?

— Напротив. Я сам занимаюсь рекламой и, должен признать, ты попала в самую точку.

— Занимаешься рекламой? — притворно изумилась Сибилл, стыдясь собственного лицемерия. — Плохо представляю, что здесь у вас можно рекламировать.

— Я работаю в Балтиморе. Сюда приезжаю на выходные. По семейным делам. Длинная история.

— Я не прочь послушать.

— В другой раз. — До чего восхитительны эти голубые, почти прозрачные глаза, обрамленные длинными черными ресницами, думал Филипп. От них невозможно отвести взгляд. — Расскажи, что еще ты видишь.

— Ну… — Настоящий мастер, решила Сибилл. Виртуоз. Смотрит на женщину так, будто она для него самая желанная на свете. При этой мысли сердце сладостно защемило. — Видишь ту, вторую официантку?

Филипп глянул на белокурую женщину. Та, повиливая бедрами, направлялась к стойке бара. Бант на юбке кокетливо вращался в такт ее поступи.

— Ее трудно не заметить.

— Верно. Воплощение типичных примитивных мужских фантазий. Однако я имею в виду не внешние данные.

— Интересно. — Филипп провел языком по зубам. — И что же она?

— Расторопна, знает свое дело, но уже готовится к закрытию. Она с ходу определяет, от кого может получить хорошие чаевые, и подыгрывает им. А вот столик со студентами открыто игнорирует, потому что они ей много не добавят. Подобную технику выживания демонстрирует и опытная циничная официантка в нью-йоркском баре.

— Линда Брюстер, — представил блондинку Филипп. — Недавно развелась с мужем и теперь ищет другого, более совершенного. Ее семья держит пиццерию, так что она официантка со стажем. Обслуживает клиентов в барах и пивных с перерывами на протяжении многих лет. Ей плевать на свою работу. Может, потанцуем?

— Что? — Значит, и это не Грейс, подумала Сибилл, утратив на мгновение нить разговора. — Прошу прощения?

— Тише не стало, но музыка пошла медленная. Не желаешь потанцевать?

— Почему бы нет?

Филипп взял ее за руку и, лавируя между столиками, повел к сцене. Они втиснулись в толпу танцующих.

— Полагаю, нам исполняют особую версию «Энджи», — сказал Филипп.

— Да уж. Если бы Мик с ребятами услышали это, мальчикам не уйти бы от них живыми.

— Ты любишь «Роллингов»?

— А за что их не любить? — Поскольку они могли только покачиваться в такт музыке, она чуть склонила набок голову, чтобы видеть его лицо. Близость Филиппа ее не смущала. Она чувствовала себя совершенно свободно. — Сплошной секс. Откровенный, без претензий на интеллектуальность.

— Тебе нравится секс?

Сибилл хохотнула.

— Ничего не имею против. Мысль, безусловно, заманчивая, но у меня на сегодняшний вечер другие планы.

— Всегда есть завтра.

— Разумеется. — А что, если поцеловать его? Позволить ему поцеловать ее? Это должно быть приятно, подумала Сибилл, но отмахнулась от искушения и чуть повернула голову, касаясь щекой его щеки. Он слишком привлекательный, чтобы разрешать себе столь неоправданный риск. Лучше проявить осторожность, чем глупость.

— Давай завтра поужинаем вместе. — Он дразняще провел ладонью по ее спине. — Я знаю одно замечательное место здесь, в городке. Потрясающий вид на залив, лучшие блюда из морепродуктов на всем побережье. И не надо орать во весь голос, чтобы тебя услышали. Побеседуем там в спокойной обстановке. Расскажешь мне о себе.

Разговаривая, он задевал губами ее ухо, вызывая блаженный трепет во всем теле. Ей следовало сразу догадаться, что мужчина с такой внешностью, как у него, в совершенстве владеет техникой эротического искусства.

— Я подумаю, — промурлыкала она и, желая отплатить ему той же монетой, стала кончиками пальцев гладить его по шее. — И дам тебе знать.

Когда «Энджи» сменила оглушающая мелодия в бешеном ритме, Сибилл высвободилась из объятий партнера.

— Мне пора.

— Что? — Он наклонился, подставляя ей ухо.

— Я говорю, мне пора. Спасибо за танец.

— Я провожу.

Они вернулись к столику. Пока Сибилл собирала вещи, он выложил несколько купюр. Они вышли на тихую улицу.

— Да, впечатление незабываемое, — воскликнула она, полной грудью вдыхая холодный воздух. — Благодарю за компанию.

— Всегда к твоим услугам. Еще не очень поздно, — добавил он, беря ее за руку.

— Да нет, поздновато. — Она вытащила ключи от машины.

— Приходи завтра в мастерскую. Я устрою тебе экскурсию.

— Может быть. Спокойной ночи, Филипп.

— Сибилл! — Он поднес к губам ее ладонь и поверх их сомкнутых пальцев глянул ей в лицо. — Я рад, что ты выбрала Сент-Крис.

— Я тоже.

Она села в машину, радуясь, что должна сейчас сосредоточиться на приборах и механизмах. Водить машину нелегкое дело для женщины, которой большую часть жизни приходилось полагаться на общественный транспорт и личных водителей.

Сибилл дала задний ход и выехала на дорогу, упорно игнорируя слабый зуд в костяшках пальцев, к которым он недавно прижимался губами. Но она не стала противиться желанию еще раз взглянуть на его отражение в зеркале заднего вида.

Филипп решил не возвращаться в бар, рассудив, что ничего, кроме разочарования, ему это не принесет. Он сел за руль и поехал домой, всю дорогу думая о Сибилл. Вспоминал, как выгибались ее брови, когда она говорила. Вспоминал ее запах, этот едва уловимый сокровенный аромат кожи, вдохнув который, мужчина начинал надеяться, что теперь у него, возможно, появился маленький шанс узнать ее ближе.

Пожалуй, он готов приложить усилия к тому, чтобы сблизиться с ней. Идеальная женщина, абсолютно в его вкусе. Красивая, умная, образованная, утонченная.

И сексуальная.

Филипп любил женщин и жалел, что с некоторых пор лишен возможности регулярно общаться с ними. Конечно, с Анной и Грейс тоже интересно поболтать, но ведь они жены его братьев. Другое дело женщина, беседуя с которой, одновременно можно фантазировать о том, какая она в постели. А именно таких отношений ему не хватало в последнее время. Он вваливался домой после десяти- или двенадцатичасового рабочего дня, уже не имея ни сил, ни желания заняться чем-то более приятным. Его интересный и разнообразный календарь светских развлечений претерпел значительные изменения, с тех пор как в их семье появился Сет.

Будни были посвящены работе над рекламными проектами и консультациям с адвокатом. Борьба со страховой компанией относительно денежного возмещения по случаю смерти отца достигла критической стадии. В течение трех месяцев должно быть рассмотрено их прошение об установлении постоянного опекунства над Сетом. В связи с данными процессами приходилось перелопачивать горы бумаг и постоянно сидеть на телефоне. Это была его прямая обязанность, потому что он единственный среди братьев умел обстоятельно разбираться в деталях.

В выходные приходилось заниматься хозяйством, горбатиться в мастерской и доделывать работу, которую не успел завершить на неделе.

Если все это суммировать, сразу становилось ясно, что о приятных ужинах с привлекательными женщинами и тем более о плотских утехах с ними можно только мечтать.

Очевидно, этим и объясняются приступы дурного настроения и раздражительности, навещающие его в последнее время. Когда мужчина перестает жить нормальной половой жизнью, нервные срывы неизбежны.

Он затормозил на подъездной аллее. Дом был погружен в темноту, только на крыльце горела одинокая лампочка. А ведь сегодня пятница, вздохнул Филипп. И еще даже не полночь. Вот вам и могущественные Куинны! Было время, когда они с братьями до рассвета шатались по городку в поисках приключений. Этан был менее заводной, чем он и Кэм, но, если уж им удавалась утянуть его с собой, тот не давал спуску. Братья Куинны тогда не имели привычки ложиться спать по пятницам.

А сейчас, думал Филипп, выбираясь из джипа, Кэм наверняка пригрелся под бочком у своей жены наверху в их комнате, а Этан милуется с Грейс в ее маленьком домике. И оба, без сомнения, довольно улыбаются.

Везет же чертякам!

Зная, что не сможет уснуть, Филипп обошел дом и направился к берегу. Там лес подступал почти к самой воде.

По ночному небу катила круглая луна, отбрасывая мягкий белый свет на темную поверхность воды, густые кроны и морскую траву. В прибрежных зарослях монотонно стрекотали цикады, где-то в чаще ухала сова.

Может быть, звуки большого города более приятны слуху, но этот уголок всегда был мил его сердцу. Он, конечно, скучает без театров, музеев, экзотических блюд и разношерстного общества, однако как не оценить покой и стабильность, царящие здесь день за днем из года в год?! Без этого, теперь был убежден Филипп, он рано или поздно вновь оказался бы в канаве. И умер бы там.

— Просто покой и стабильность тебя никогда не устраивали. Ты всегда хотел большего.

Филипп похолодел. На берегу в лунном свете, просачивающемся сквозь деревья, стоял его отец. Его отец, которого он похоронил полгода назад.

— Я же выпил всего одну кружку пива, — пробормотал Филипп.

— Ты не пьян, сынок. — Рей шагнул к нему. В его серебристой гриве и сияющих синих глазах, полнящихся юмором, мерцали лунные блики. — Сделай глубокий вдох, пока не упал в обморок.

— Ух, — протяжно выдохнул Филипп, однако звон в ушах не прекращался. — Сяду-ка я, пожалуй. — Он медленно, словно дряхлый старик, опустился на траву. — Я не верю в привидения, — сказал он, обращаясь к воде. — А также в перевоплощения, загробную жизнь, встречи с умершими и прочие паранормальные явления.

— Ты из всех троих всегда был наибольшим прагматиком. Всегда считал, что реальны только те объекты и явления, которые можно увидеть, потрогать, понюхать.

Рей сел рядом с ним и, удовлетворенно вздохнув, вытянул вперед ноги в потертых J джинсах. Он скрестил лодыжки, и Филипп увидел на нем старые рыбацкие башмаки, которые самолично почти полгода назад упаковал в коробку вместе с другими вещами для Армии Спасения.

— Ну, — весело продолжал Рей, — ты ведь видишь меня, верно?

— Нет. У меня галлюцинация, вызванная, вероятно, переутомлением и вынужденным половым воздержанием.

— Я не стану спорить с тобой. Больно уж ночь хороша.

— А я, пожалуй, поспорю, — сказал Филипп. — Мне до сих пор не дает покоя твоя нелепая смерть. Как ты погиб? Вопросов уйма. Так что попробую порассуждать.

— Я догадывался, что из троих ты самый крепкий орешек. Всегда на все имел ответ. Да, я знаю, тебя мучают неразрешенные загадки. В тебе клокочет гнев. Ты настроен любой ценой докопаться до правды. Тебе пришлось изменить свою жизнь и взвалить на плечи обязанности, которые никак не должны были стать твоими. Но ты не отмежевался от них, и я этому очень рад.

— У меня нет времени бегать по врачам. В моем расписании не осталось места для сеансов психотерапии.

Рей расхохотался.

— Парень, я же сказал: ты не пьян. И уж тем более не сумасшедший. Ты просто большой упрямец. Ведь у тебя гибкий ум, Филипп. Почему ты не хочешь допустить, что это возможно?

Филипп обнял себя и повернул голову. Да, это лицо отца — широкое, морщинистое, полное жизни и юмора. В лучистых голубых глазах пляшут лукавые смешинки, ночной ветерок теребит седые волосы.

— Потому что это невозможно.

— Когда мы с матерью взяли вас к себе, некоторые говорили, что наша затея обречена на провал, что создать нормальную, полноценную семью мы не сможем. Они заблуждались. Если бы мы прислушались к ним и действовали по законам логики, ни один из вас не стал бы нашим сыном. Но судьба не признает закономерностей. Как есть, так и есть. Вам было предначертано стать нашими сыновьями.

— Ну хорошо. — Филипп протянул к отцу руку и словно ошпаренный отдернул ее. — Как я могу поверить? Как я могу коснуться тебя, если ты призрак?

— Потому что тебе это нужно. — Рей небрежно потрепал его по плечу. — Я еще побуду в этом мире некоторое время.

Филипп почувствовал, как к горлу подступил комок, а в животе завязался узел.

— Почему?

— Не все дела довел до конца. Придется тебе с братьями отдуваться за меня. Ты уж извини, Филипп.

Нет, не может быть, убеждал себя Филипп. Он просто грезит наяву. Вероятно, это первая стадия психического расстройства.

Теплый влажный ветерок обдувал лицо. В траве все так же стрекотали цикады, в лесу по-прежнему ухала сова.

Если это видение, следует выжать из него все, что можно, решил Филипп.

— Говорят, ты покончил жизнь самоубийством, — медленно произнес он. — Страховая компания оспаривает требование о выплате денежного возмещения.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это полнейшая чушь. — В голосе Рея теперь сквозили раздражение и досада. — Я не стал бы искать легкого выхода. Мне нужно было заботиться о мальчике.

— Сет твой сын?

— Могу сказать одно: он принадлежит мне.

С болью в висках и в сердце Филипп опять воззрился на воду.

— Мама была еще жива, когда он родился.

— Знаю. Я никогда не изменял твоей матери.

— Тогда каким образом…

— Ты должен принять его ради себя. Я знаю, он тебе небезразличен и ты делаешь для него все, что в твоих силах. Остался последний шаг. Принять его. Он нуждается в тебе. Ему нужны вы все.

— С ним ничего не случится, — мрачно сказал Филипп. — Мы этого не допустим.

— Если позволить, он изменит всю твою жизнь.

Филипп коротко рассмеялся.

— Уже изменил, уверяю тебя.

— В лучшую сторону. Ты скоро это поймешь. Не исключай интересные возможности. И пусть этот маленький эпизод не тревожит тебя. — Рей дружески похлопал его по коленке. — Поговори с братьями.

— Ну да, так и скажу им: сидел ночью на берегу и беседовал… — Филипп взглянул на отца, но вместо него увидел деревья, залитые лунным светом. — С пустотой, — закончил он и, устало откинувшись на траву, устремил взгляд на луну. — О Боже, пора брать отпуск.

ГЛАВА 4

Не следует выказывать слишком явное нетерпение, напомнила себе Сибилл. Или являться туда слишком рано. Все должно выглядеть так, будто она забрела к ним случайно. И вид у нее тоже должен быть непринужденный.

Машину она решила не брать. Ее визит вызовет меньше подозрений, если она зайдет в мастерскую с набережной, будто бы после прогулки по магазинам.

Чтобы успокоить взвинченные нервы, Сибилл зашагала по набережной. Прелестное субботнее утро бабьего лета привлекло на улицы много туристов. Они бесцельно расхаживали взад-вперед, заглядывали в маленькие лавки, останавливались поглазеть на парусники и катера, курсирующие в заливе. Никто никуда не торопился, не стремился увидеть нечто особенное.

Разительный контраст с большим городом, думала Сибилл. Там по субботам даже туристы бегают, спеша увидеть как можно больше достопримечательностей. Пожалуй, это сравнение стоит проанализировать в книге.

Маленькие магазинчики, судя по всему, не приносили своим хозяевам большой прибыли, однако продавцы не лезли вон из кожи и не прибегали к уловкам, нагло навязывая клиентам товар, как это принято среди торговцев крупных туристических центров, где постоянно толпится народ и каждый держится за свой кошелек.

Сибилл купила несколько открыток для друзей и приятелей и книгу об истории городка, которая ей, в сущности, была не нужна. Просто она всегда приобретала путеводители в тех местах, где бывала. Как знать, может быть, это издание пригодится ей в исследовательской работе. Потом она долго вертела в руках оловянную фею с капелькой горного хрусталя, свисавшего с ее изящного пальчика, но покупать сувенир не стала, напомнив себе, что в Нью-Йорке полно подобных безделушек.

Ее внимание привлекла продуктовая лавка «У Кроуфорд», которая, судя по царившему там оживлению, пользовалась популярностью у жителей Сент-Криса. Она зашла и купила себе рожок с мороженым, таким образом заняв руки на весь оставшийся путь до мастерской Куиннов.

Дорога заняла не много времени. Должно быть, вся набережная от края до края не больше мили, прикинула Сибилл.

Жилой район лежал к западу от залива. Узкие улочки, аккуратные домики с ухоженными газонами. Через низкие заборы, разделяющие владения, наверное, удобно делиться сплетнями. Деревья большие, разлапистые. Густые кроны еще по-летнему зелены.

Ей встречались дети. Одни играли во дворах, другие разъезжали на велосипедах по наклонным тротуарам. Какой-то подросток с любовью чистил старенький «шевроле», громко повторяя слова песни, звучавшей в его наушниках.

На изрытой выбоинами стоянке возле мастерской стоял джип Филиппа. Компанию ему составлял облезлый пикап. Двери и несколько окон здания были настежь распахнуты. Из них неслось жужжание пилы под аккомпанемент гитары Джона Фогерти.

Итак, Сибилл, теперь или никогда.

Она глубоко вздохнула, проглотила остатки мороженого и шагнула в мастерскую. При виде огромного пыльного помещения, освещенного ярко, как театральная сцена, Сибилл пришла в еще большее смятение. Куинны трудились в поте лица. Этан с Кэмом вставляли в каркас, который, похоже, представлял корпус строящегося судна, очередной изогнутый деревянный брус. Филипп разрезал бревно огромной электропилой.

Сета видно не было.

С минуту она просто стояла, наблюдая за работой мужчин и размышляя, не уйти ли ей. Если племянника здесь нет, лучше отложить визит до другого раза, когда она будет точно знать, что встретит его.

Не исключено, что Сет отправился куда-нибудь с друзьями на целый день? Или сидит дома. Интересно, называет ли он свое новое жилье домом?

Неожиданно визг пилы прекратился. Теперь звучал только голос Джона Фогерти, распевающего о каком-то кареглазом красавце. Филипп отступил в сторону, поднял защитные очки, обернулся. И увидел ее.

Лицо его мгновенно озарила радостная улыбка, такая искренняя, что Сибилл стало стыдно за себя.

— Я не вовремя. Оторвала вас от дела. — Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать музыку.

— И слава Богу! — Филипп направился к ней, на ходу вытирая ладони о джинсы. — Меня уже тошнит от этих парней. Целый день глаза мозолят. На тебя смотреть гораздо приятнее.

— Я решила сыграть в туристку. — Она качнула пакетом с покупками. — И заодно зашла к вам на экскурсию, как ты предлагал.

— Я ждал тебя.

— Значит… — Она умышленно перевела взгляд на строящийся корпус. На бездушные предметы смотреть безопаснее, чем в его золотисто-карие глаза. — Это и есть ваше судно?

— Пока только корпус. Будущий. — Он взял ее за руку и повел в глубь помещения. — Мы строим спортивное рыбачье судно.

— Какое именно?

— Ну, бывают такие затейливые посудины, которые тешат самолюбие мужчин. Они ходят на них ловить марлинов и пить пиво.

— Привет, Сибилл, — с улыбкой окликнул ее Кэм. — Не желаешь помочь?

Она бросила взгляд на инструменты с острыми краями и тяжелые бревна.

— Пожалуй нет. — Она непринужденно улыбнулась ему в ответ и взглянула на Этана. — По-моему, вы втроем прекрасно справляетесь без посторонней помощи. Ассы.

— Ассы — это мы. — Кэм показал большим пальцем на себя и Этана. — А Филиппа держим, чтоб не скучно было.

— Не ценят меня здесь.

Сибилл рассмеялась и пошла вдоль корпуса. Его форма уже угадывалась, но, что конкретно делают сейчас с ним мужчины, она плохо представляла.

— Полагаю, он стоит верх дном.

— У тебя острое зрение, — пошутил Филипп и ухмыльнулся, заметив, как взметнулись ее брови. — Вот закончим обшивку, потом перевернем и займемся палубой.

— Ваши родители корабелы?

— Нет, мама была врачом, отец преподавал в университете. Но мы выросли среди лодок.

В голосе Филиппа сквозили любовь и неизжитое горе. В эту минуту Сибилл ненавидела себя. Она намеревалась подробнее расспросить его о родителях, но язык не поворачивался.

— А мне вообще не доводилось плавать на парусниках и прочих судах.

— Ни разу?

— Думаю, я не одна такая. Миллионы людей в мире не имеют подобного опыта.

— А желание есть?

— Не отказалась бы. Мне нравится смотреть на яхты из окна моего номера в гостинице. — Чем дольше она разглядывала корпус, тем больше вопросов у нее возникало. — Откуда вы знаете, с чего начинать? Полагаю, вы работаете по эскизам, чертежам или как это еще называется.

— Модель придумывает Этан, Кэм делает макет, а Сет воплощает его в чертежах.

— Сет? — Ее пальцы вцепились в ремешок сумочки. — Ты же вроде говорил, что он школьник?

— Школьник. Но он потрясающе рисует и чертит. Идем покажу.

Услышав нотки гордости в голосе Филиппа, Сибилл пришла в крайнее волнение. С трудом сохраняя самообладание, она проследовала за ним к дальней стене, на которой в грубых деревянных рамках висели чертежи нескольких судов, выполненные карандашом. Великолепные эскизы, отметила Сибилл. Умные, четкие, аккуратные, талантливые.

— Он… Это чертил ребенок?

— Да. Потрясающе, правда? Вот этот мы только что закончили. — Он похлопал ладонью по стеклу. — А сейчас работаем над этим.

— Очень талантливый мальчик, — пробормотала она. — У него блестящее будущее.

— Ты рисуешь?

— Немного. Иногда. В качестве хобби. — Сибилл отвернулась, чтобы не выдать взглядом растерянности. — Это успокаивает, помогает в работе. — Она откинула назад волосы и с лучезарной улыбкой вновь повернулась к Филиппу. — И где же ваш художник?

— О, сейчас…

Он резко замолчал, заметив двух псов, влетевших в здание. Собака поменьше неслась прямо на нее. Сибилл сдавленно охнула и непроизвольно попятилась назад. Филипп щелкнул пальцем и строго приказал:

— Стой, идиот. Не прыгать. Не прыгать. — Безрезультатно. Глупыш уже подскочил к ней, подпрыгнул и положил передние лапы прямо ей на грудь. Она отшатнулась, напуганная большими острыми клыками, которые пес обнажил в оскале, по-собачьи выражая бурную радость.

— М-милый песик, — выговорила с запинкой Сибилл.

— Бестолочь, — прокомментировал Филипп и, схватив пса за шкирку, оттащил его от гостьи. — Совершенно невоспитанный. Сидеть. Извини, — сказал он Сибилл, когда пес послушно плюхнулся на пол и поднял одну лапу. — Это Глупыш.

— Да нет, он просто чересчур восторженный.

— Ты не поняла. «Глупыш» — его кличка. И она абсолютно точно передает суть его натуры. Он будет сидеть в таком положении, пока ты не поздороваешься с ним.

— Гм. — Сибилл робко взяла протянутую лапу.

— Он не укусит. — Филипп склонил голову набок, внимательно всматриваясь в ее лицо. В глазах Сибилл сквозило скорее смятение, чем раздражение. — Извини… ты боишься собак?

— Я… немного… больших незнакомых собак.

— Он безобидный. Разве что чудаковатый. Второй пес, Саймон, гораздо учтивее. — Саймон сидел на задних лапах, спокойно разглядывая Сибилл. Филипп почесал у него за ухом. — Это питомец Этана. А Глупыш принадлежит Сету.

— Понятно. — В голове Сибилл крутилась единственная мысль: у Сета есть собака. Глупыш, глядя на нее с подобострастным обожанием, опять протянул лапу. — Боюсь, я совсем не разбираюсь в собаках.

— Эти два — охотничьи псы местной, Чесапикской породы. Во всяком случае, Глупыш. Больше он, кажется, ни на кого не похож. Сет, отзови своего пса, пока он не обслюнявил туфли нашей гостьи.

Сибилл резко вскинула голову. В проходе появился мальчик с большой коричневой сумкой. Солнце светило ему в спину, и потому лицо его оставалось в тени. Она видела только высокую худенькую фигурку в оранжево-черной бейсболке.

— Он не пускает слюни. Эй, Глупыш!

Оба пса мгновенно вскочили на ноги и бросились на зов. Сет, маневрируя между ними, прошел к самодельному столу, представлявшему собой лист фанеры, лежащий на двух козлах для пилки дров, и поставил на него сумку.

— Не понимаю, с какой стати я всегда должен бегать за обедом, — обиженно пробурчал мальчик.

— Потому что мы старше, — невозмутимо отвечал Кэм, ныряя в сумку. — Принес мне большой бутерброд с мясом?

— Да.

— А сдача где?

Сет вытащил из сумки литровую бутылку пепси-колы, открутил пробку и сделал из горлышка несколько глотков. Потом улыбнулся во весь рот.

— Какая еще сдача?

— Ах ты маленький жулик. Мне полагается как минимум два бакса.

— Не пойму, о чем ты. А за доставку?

Кэм хотел схватить его, но мальчик проворно увернулся и захохотал во все горло.

— Вот к чему приводит братская любовь, — весело заметил Филипп. — Поэтому я всегда даю этому пацану точную сумму. Иначе назад не получишь ни цента. Есть хочешь?

— Нет, я… — Она смотрела на Сета, не в силах отвести взгляд. Он теперь разговаривал с Этаном, оживленно жестикулируя свободной рукой. Глупыш прыгал рядом, пытаясь лизнуть его пальцы. — Я уже ела. А ты обедай, не обращай на меня внимания.

— Тогда выпей чего-нибудь. Эй, малыш, купил воду?

— Да. Баловство одно, а не вода. Пустая трата денег. Уф, ну и толкучка в этом «Кроуфорде».

«Кроуфорд». При этом известии Сибилл овладело странное чувство, названия которому она не знала. А ведь они могли быть в магазине в одно и то же время. Возможно, они даже столкнулись на улице. И она прошла мимо, даже не подозревая, с кем только что повстречалась.

Сет перевел взгляд с Филиппа на гостью, рассматривая ее с праздным любопытством.

— Вы хотите купить лодку?

— Нет. — Он не узнал меня, отметила Сибилл. Разумеется. Откуда ему помнить? Ведь он был совсем малышом в тот единственный раз, когда они виделись. На его лице не отразилось ошеломления от неожиданной встречи со знакомой. Впрочем, ее поведение тоже не вызывало нареканий. Только она, в отличие от Сета, знала, кто он такой. — Просто пришла посмотреть.

— Классно. — Мальчик отвернулся к столу и вытащил из сумки бутерброд.

— Э… — Поговори с ним, приказала себе Сибилл. Скажи что-нибудь. Не молчи. — Филипп только что показал мне твои эскизы. Чудесные рисунки.

— Нормальные. — Он с деланным равнодушием передернул плечом, но ей показалось, что на его щеках выступил слабый румянец. — Можно было сделать лучше, но они постоянно меня торопят.

Будто бы невзначай — во всяком случае, она надеялось, что это не выглядит преднамеренно, — Сибилл приблизилась к мальчику. Теперь она видела его отчетливо. Глаза голубые, но более густого оттенка, чем у нее или у сестры. Волосы темнее, чем у белокурого четырехлетнего малыша на фотографии, которую она привезла с собой. Теперь они были русые и абсолютно прямые.

Она сосредоточила внимание на нижней части его лица. Может, сходство прослеживается в линиях губ и подбородка?

— Значит, вот кем ты хочешь стать? — Ей требовалось разговорить его. — Художником?

— Может быть. Но это так, для разнообразия. — Он откусил от сандвича большой кусок и добавил с набитым ртом: — Мы корабелы.

Руки у Сета не блистали чистотой, да и лицо тоже. Но, видимо, такие мелочи, как мытье рук перед едой, благополучно игнорируются в доме, где хозяйничают мужчины, решила Сибилл.

— Из тебя получился бы неплохой дизайнер.

— Сет, это доктор Сибилл Гриффин, — сказал Филипп, вручая ей пластиковый стаканчик с газированным напитком, в котором плавали кубики льда. — Она пишет книги.

— Рассказы?

— Не совсем, — отвечала Сибилл. — Я описываю свои наблюдения. В вашем городе, например, собираю материал для своей будущей книги.

Сет вытер рот тыльной стороной ладони. Той самой ладони, которую несколько минут назад энергично облизывал Глупыш, отметила Сибилл, внутренне морщась.

— Ваша книга будет о лодках? — поинтересовался мальчик.

— Нет, о людях. О людях, живущих в маленьких городах. А точнее, о жителях прибрежных городков. Тебе нравится жить здесь?

— Конечно. В больших городах противно. — Он опять приложился к бутылке с пепси. — Только чокнутые там живут. — Он ухмыльнулся. — Вот Фил, например.

— Ты деревенщина, Сет. Меня это беспокоит.

Мальчик насмешливо фыркнул и впился зубами в бутерброд.

— Я иду на док. Туда утки приплыли.

Он вприпрыжку помчался на улицу. Псы кинулись следом.

— Сет весьма категоричен в своих суждениях, — сухо заметил Филипп. — Полагаю, когда тебе десять, все в мире представляется либо черным, либо белым.

— Его совершенно не тянет в большой город. — Сибилл вдруг осознала, что, увлеченная разговором с племянником, совершенно позабыла про свою нервозность. — Он бывал с тобой в Балтиморе?

— Нет. Одно время жил там со своей матерью. — Уловив мрачные нотки в голосе Филиппа, она удивленно вскинула брови. — Это часть той длинной истории, о которой я упоминал.

— Помнится, я тогда сказала, что с удовольствием послушала бы ее.

— Расскажу вечером, если согласишься поужинать со мной.

Сибилл глянула на дверь, за которой исчез Сет, видимо, чувствовавший себя в мастерской полноправным хозяином. Ей нужно больше общаться с ним, решила она. Понаблюдать, как он живет. И, пожалуй, стоит послушать, что скажут Куинны о создавшейся ситуации. Почему бы не начать с Филиппа?

— С удовольствием.

— Я заеду за тобой в семь.

Сибилл отрицательно мотнула головой. Филипп на вид абсолютно безобидный мужчина, но все же лучше не рисковать.

— Не надо. Встретимся в ресторане. Где он находится?

— Я напишу адрес. Если хочешь, можем начать экскурсию с моего кабинета.


Экскурсия оказалась не утомительной и даже увлекательной. К тому же длилась недолго. Кроме рабочего помещения, в мастерской смотреть особо было нечего. Филипп показал ей еще каморку, служившую ему кабинетом, маленькую ванную и темный пыльный склад.

Даже постороннему было ясно, что сердцем судостроительного производства является центральный зал.

Этан терпеливо объяснил ей метод гладкой нахлестки, используемый при обшивке судна, рассказал про ватерлинию и форму носа. А ведь он прирожденный педагог, думала Сибилл, с интересом внимая ему. Говорит отчетливо, простыми фразами, охотно отвечает на самые, казалось бы, элементарные вопросы.

Наблюдая за Кэмом с Сетом, Сибилл вынуждена была признать, что между ними определенно существует сходство. Если бы она ничего не знала о них и случайно где-то встретила вместе, то наверняка приняла бы их за братьев или за отца с сыном.

Интересно, рассуждала Сибилл, как они будут держаться, когда привыкнут к ее обществу?


Едва Сибилл вышла из мастерской, Кэм присвистнул и, глядя на Филиппа, многозначительно пошевелил бровями.

— Недурно, братец. Очень даже недурно.

Филипп самодовольно усмехнулся и поднес ко рту бутылку с водой.

— Жаловаться не стану.

— Насколько я понял, она пока не собирается уезжать.

— Если есть на свете Бог.

Сет положил доску рядом с пилой и протяжно вздохнул.

— Черт, ты хочешь сказать, что собираешься приударить за ней? Господи, у вас одни бабы на уме.

— Ага, и еще как бы надрать тебе уши. — Филипп сорвал кепку с Сета и шлепнул ею его по голове. — Конечно. А о чем еще можно думать?

— Вы, парни, всегда зачем-то женитесь, — с отвращением произнес Сет и попытался отнять бейсболку.

— Я не собираюсь жениться. Просто хочу поужинать с ней в приятной обстановке.

— А потом трахнуть, — добавил Сет.

— Боже! Это он от тебя нахватался, — обвинил Филипп Кэма.

— Он таким уродился. — Кэм обнял мальчика за шею. — Верно, сорванец?

Сет не выказал паники, как это случалось еще несколько месяцев назад, когда кто-нибудь прикасался к нему. Сейчас он со смехом вывернулся из кольца руки Кэма и сказал:

— По крайней мере, я не помешан на девчонках, как вы, дураки.

— Дураки? — Филипп нахлобучил кепку Сета себе на голову и потер руки. — А ну-ка давайте скинем этого заморыша с пирса.

Мальчик радостно завизжал, протестуя.

— А попозже нельзя? — спросил Этан. — Или я один должен делать эту чертову лодку?

— Позже так позже. — Филипп нагнулся и приблизил к Сету лицо. — И ты не будешь знать когда, где и за что.

— Ой-ой, уже поджилки трясутся.


«Сегодня я видела Сета».

Сибилл стерла напечатанное предложение и, покусывая нижнюю губу, заменила его другим:

«Сегодня во второй половине дня я вступила в контакт с объектом».

Так лучше, решила она. Более корректно. Чтобы верно оценить ситуацию, правильнее обозначить Сета словом «объект».

«Он не узнал меня. Как и следовало ожидать. Я тоже, разумеется, не стала раскрываться. На вид он здоровый мальчик. Симпатичный. Худенький, но крепкий. Глория никогда не отличалась склонностью к полноте, так что, полагаю, конституцию он унаследовал от нее. Волосы у него светлые, как и у нее, по крайней мере во время нашей последней встречи она была белокурой.

Со мной он держался вполне раскованно. Я знаю, что некоторые дети теряются в присутствии незнакомых людей, но он не робел.

Когда я пришла в мастерскую, его там еще не было. Он появился чуть позже. Ходил в магазин за продуктами. Из последовавших затем жалоб и разговора с братьями я поняла, что ему часто отводят роль мальчика на побегушках. Это можно истолковать двояко. Куинны либо просто эксплуатируют его по праву старших, либо таким образом прививают ему чувство ответственности.

Скорей всего, понемногу и то и другое.

У него есть собака. Полагаю, в семьях, живущих в пригородах или в сельской местности, принято заводить для ребенка собаку.

Он хорошо рисует. Меня это поразило. Я сама неплохо рисую. И моя мама тоже. В отличие от Глории. Та никогда не увлекалась живописью. Можно попытаться на почве этого взаимного интереса завязать с ним более тесные отношения. Мне необходимо иногда видеться с ним наедине, чтобы понять, как я должна действовать.

Объект, на мой взгляд, вполне освоился у Куиннов. Он спокоен и доволен жизнью. Правда, несколько грубоват и неотесан. Я провела в его обществе чуть более часа и за это время неоднократно слышала, как он сквернословит. Раз или два его вяло поправили, но чаще его ругательства оставались без внимания.

Никто также не потребовал, чтобы он вымыл руки перед едой, и Куинны не делали ему замечаний, когда он говорил с набитым ртом или скармливал собакам кусочки своего обеда. Не скажу, что манеры у него совсем уж отвратительные, но с правилами хорошего тона он явно не знаком.

У него проскользнуло, что здесь ему жить приятнее, чем в большом городе. В сущности, он довольно презрительно отозвался о жизни в мегаполисе. Вечером я ужинаю с Филиппом. Надеюсь, мне удастся выяснить, каким образом объект попал к Куиннам. Потом сопоставлю эту информацию с той, что дала мне Глория, и сделаю соответствующие выводы.

Далее следует получить приглашение в дом Куиннов. Мне не терпится увидеть, где он живет, понаблюдать его и Куиннов в домашней обстановке и, естественно, познакомиться с женщинами, которые теперь стали членами его приемной семьи.

С социальными службами я свяжусь только тогда, когда буду иметь полное представление о сложившейся ситуации».

Сибилл откинулась на спинку стула и, барабаня пальцами по столу, перечитала написанное. Да, негусто. Что ж, сама виновата. Думала, что готова к встрече с ним, но, как выяснилось, просчиталась.

При виде мальчика у нее пересохло во рту, а все существо пронзила неизбывная грусть. Сет — ее племянник, родственник. Однако они совсем чужие друг другу. И в этом она виновата не меньше, чем Глория. Разве она пыталась по-настоящему сблизиться с ними, вернуть их в свою жизнь?

Те несколько раз, что Глория связывалась с ней за прошедшие годы, требуя денег, Сибилл обязательно спрашивала про Сета. Глория, разумеется, отвечала, что с сыном все в порядке, и Сибилл просто верила ей на слово. Почему она ни разу не настояла на том, чтобы поговорить или встретиться с племянником?

Ведь ей было проще отослать денежный перевод и опять забыть о них?

Проще, призналась себе Сибилл. И спокойнее. Потому что в тот единственный раз, когда она распахнула двери своего дома и свое сердце, его грубо оторвали от нее. И после она долго страдала.

Больше она не намерена бездействовать. Она сделает то, что сочтет правильным и полезным для мальчика. Но будет сохранять дистанцию. В конце концов, Сет не ее сын. И, если Глория отстоит свое право на опекунство, он опять исчезнет из ее жизни.

Но сначала она проследит, чтобы он был хорошо устроен. А потом вернется к своей работе, к прежнему образу жизни.

Довольная собой, она сохранила документ и открыла другой файл, чтобы продолжить работу над книгой. Но едва прикоснулась к клавиатуре, как зазвонил телефон.

— Да. Доктор Гриффин.

— Сибилл. Еле нашла тебя.

— Мама. — Сибилл со вздохом закрыла глаза. — Здравствуй.

— Будь добра, объясни, что ты делаешь?

— Работаю над новой книгой. Как твои дела? Как папа?

— Прошу тебя, не оскорбляй мой разум. По-моему, мы договорились, что ты не будешь ввязываться в это грязное дело.

— Нет. — У Сибилл закрутило в животе. Так всегда бывало, когда ей случалось спорить с родителями. — Это было только твое пожелание. У меня другая позиция. Я видела Сета.

— Меня не интересуют ни Глория, ни ее сын.

— А меня интересуют. Извини, если тебя это огорчает.

— А чего ты ожидала от меня? Твоя сестра избрала свой собственный путь, и ей больше нет места в моей жизни. Я не допущу, чтобы меня втянули в эту мерзость.

— Я не имею ни малейшего намерения куда-либо тебя втягивать, — сдержанно отвечала Сибилл. Она взяла свою сумочку и, порывшись в ней, вытащила эмалированную коробочку, где держала аспирин. — Меня здесь никто не знает. И даже если кто-то догадается о моем родстве с доктором Уолтером Гриффином и миссис Уолтер Гриффин, усмотреть связь между мною и Глорией Делотер весьма затруднительно.

— Если задаться целью, связь проследить можно. Сибилл, ты ничего не добьешься, околачиваясь там. Уезжай. Я настаиваю. Возвращайся в Нью-Йорк или прилетай сюда, в Париж. Если уж мое мнение тебе безразлично, может, хоть отца послушаешь.

Сибилл запила аспирин водой.

— Я останусь здесь, пока все не уладится. Извини.

В трубке воцарилось молчание, пронизанное гневом и раздражением. Сибилл ждала с закрытыми глазами.

— Я всегда так гордилась тобой и уж никак не ожидала подобного предательства. Очень сожалею, что посвятила тебя в это дело. Если б я знала, что твоя реакция будет столь возмутительной, ты из меня слова бы не вытянула.

— Мама, на карту поставлена судьба десятилетнего мальчика. Твоего внука.

— Он мне никто. И тебе тоже. Если будешь продолжать в том же духе, Глория заставит тебя заплатить за твою так называемую доброту.

— С Глорией я как-нибудь разберусь.

На другом конце провода раздался неприятный металлический смешок.

— Ты так думаешь? Что ж, дерзай. Только, пожалуйста, не беспокой нас с отцом по этому поводу. Надеюсь, ты дашь мне знать, когда образумишься?

— Мама…

В трубке зазвучали гудки. Сибилл поморщилась. Барбара Гриффин всегда оставляла последнее слово за собой. В этом ей не было равных. Сибилл медленно опустила трубку на рычаг, повернулась к компьютеру и погрузилась в работу.

ГЛАВА 5

В отличие от всех тех, с кем ей когда-либо доводилось договариваться о встрече, Сибилл не имела привычки опаздывать, поэтому была несколько удивлена, когда, войдя в ресторан, увидела, что Филипп уже сидит за заказанным столиком.

Заметив ее, он поднялся и с чарующей улыбкой вручил ей розу. Его поведение покорило ее и одновременно пробудило подозрительность.

— Спасибо.

— Это я должен тебя благодарить. Ты выглядишь восхитительно.

Да, ей пришлось потрудиться над своей внешностью, но больше ради себя, чем для него. Звонок матери оставил в ее душе неприятный осадок. Настроение упало. Казалось, она кругом виновата. Чтобы избавиться от угнетенного состояния, она довольно долго занималась своим обликом.

Простое черное платье с длинными узкими рукавами и квадратным вырезом было одним из ее любимых. Она освежила его ниткой жемчуга, тоже любимым украшением, доставшимся ей в наследство от бабушки по отцовской линии. Волосы она собрала в гладкий пучок, а в уши вдела сережки с неограненными сапфирами, купленными в Лондоне много лет назад.

Грамотно наложенный макияж и элегантный наряд — это броня, в которую одеваются женщины, желая обрести уверенность в себе и власть над мужчинами, думала Сибилл. Сейчас ей требовалось и то и другое.

— Еще раз спасибо. — Она села за столик напротив Филиппа и понюхала розу. — Ты тоже.

— Я знаю здешний ассортимент вин, — сказал он. — Полагаешься на мой вкус?

— В винах? Так и быть.

— Вот и хорошо. — Он взглядом подозвал официанта. — Пожалуйста, бутылку под номером сто три.

Сибилл положила розу рядом с кожаной папкой, в которой лежало меню.

— И что это за вино?

— «Пуйи Фюис». Очень приятное. Насколько я помню по «Шайни», тебе нравятся белые вина. Это, пожалуй, будет получше того, чем там тебя потчевали.

— Думаю, та кислятина вообще не выдерживает сравнений.

Он вскинул голову и взял ее ладонь.

— Тебе что-то не нравится?

— Отчего же? — Она улыбнулась. — Здесь все так, как ты разрекламировал. — Она глянула в окно возле столика, за которым простирались темно-синие воды залива, волнующе бурные на фоне безмятежного неба, подернутого розовыми языками заходящего солнца. — Чудесный вид. Милый ресторан. Интересный собеседник.

Нет, думал он, всматриваясь в ее глаза. Что-то ее тревожит. Интуитивно он подался вперед и, заключив в ладонь ее подбородок, несильно прижался губами к ее губам.

Она почему-то не отпрянула. Его ласковый искусный поцелуй нес успокоение. Когда он отстранился, она удивленно приподняла брови.

— И как понимать твой поступок?

— Мне показалось, тебе это нужно.

Она вздохнула, но сдержалась и опустила руки на колени.

— Еще раз спасибо.

— Всегда к твоим услугам. Вообще-то… — Он крепче взял ее за подбородок и опять поцеловал. Второй поцелуй был более глубокий и длительный.

Не отдавая себе отчета, она раздвинула губы. Дыхание перехватило, сердце затрепетало. Его зубы нежно касались ее плоти, язык сомкнулся с ее языком в медленном эротическом танце. Она сидела, сцепив пальцы. Разум заволокло.

Когда он наконец дал ей передышку, она вымолвила с трудом:

— А теперь почему?

— Наверное потому, что это было нужно мне.

Он продолжал теребить ее губы, пока у нее не достало сил упереться в его грудь ладонью. Ладонью, которая желала вцепиться в тонкую мужскую рубашку, чтобы притянуть его к себе, а не отогнать.

И тем не менее она его оттолкнула. Нельзя позволять ему лишнее. Она должна владеть ситуацией.

— Это, безусловно, возбуждающее аппетит средство. Поэтому, думаю, нам все же следует что-нибудь заказать.

— Расскажи, что тебя тревожит. — И это не праздный интерес, осознал Филипп. Он хочет знать, хочет помочь, хочет изгнать мрачные тени из ее невероятно ясных глаз и зажечь в них улыбку.

Кто бы мог подумать, что в нем так скоро возникнет влечение к ней? Не ожидал он такого от себя.

— Ничего.

— Я же вижу. И согласись, когда пооткровенничаешь с едва знакомым человеком, на душе всегда становится легче.

— Верно подмечено. — Она раскрыла меню. — Однако людей, с которыми ты едва знаком, как правило, редко интересуют чужие проблемы.

— Ты меня заинтересовала.

Она улыбнулась и, оторвавшись от меню, подняла глаза к его лицу.

— Тебя влечет ко мне. Это не всегда одно и то же.

— В моем случае, думаю, и то и другое.

Он взял ее руку и не отпустил даже тогда, когда принесли вино. Официант показал ему этикетку и налил немного в один бокал, предлагая снять пробу. Все это время Филипп смотрел на нее безотрывно тем завораживающим восхищенным взглядом, который покорил ее в баре. Он поднял бокал, пригубил его и кивнул официанту. Тот наполнил оба бокала.

— Вкусное вино, — похвалил Филипп. — Тебе понравится.

Она тоже сделала глоток.

— Ты прав. Очень вкусное.

— Назвать вам наши рекомендуемые блюда на сегодняшний вечер? — предложил официант и тут же стал бодро перечислять.

Они продолжали смотреть друг на друга, держась за руки.

Сибилл внимала официанту вполуха, улавливая каждое третье слово, не больше. Ее внимание было приковано к лицу Филиппа. Удивительные глаза, думала она. Как старинное золото. Нечто подобное она видела на картинах в Риме.

— Мне, пожалуйста, салат ассорти с уксусом и ваше фирменное рыбное блюдо.

Филипп, не отрывая от нее взгляда, медленно изогнул губы в улыбке и, притянув к себе ее руку, поцеловал ладонь.

— То же самое. И не надо торопиться, мы не спешим. Я очарован, — сказал он Сибилл. Официант, закатив глаза, удалился. — И заинтересован. Расскажи о себе.

— Ладно. — Вреда от этого не будет. Скоро им придется вести разговор с других позиций, поэтому, может, и лучше, если они постараются сейчас найти взаимопонимание. — Я — хорошая дочь. — Забавляясь над собой, она чуть улыбнулась. — Послушная, почтительная, воспитанная, образованная, добившаяся определенных успехов на профессиональном поприще.

— Тяжелое бремя.

— Да, иногда. Конечно, разумом я понимаю, что в моем возрасте недопустимо все время оглядываться на родителей.

— Но, — Филипп сжал ее пальцы, — ты стараешься не разочаровывать их. Обычное явление.

— Значит, и тебе это свойственно?

Он вспомнил про ночной разговор с умершим отцом.

— Больше, чем я мог предположить. Видишь ли, мои родители всего лишь усыновили меня. Но именно они подарили мне жизнь. Настоящую жизнь. Они создали меня. Что же касается тебя… — Он задумался. — Говоришь, ты хорошая дочь. Значит, есть и плохая?

— Моя сестра всегда была неуправляемой. Родителей это, безусловно, огорчало. И чем больше они разочаровывались в ней, тем большего ожидали от меня.

— То есть они желали бы видеть в тебе совершенство?

— Именно. А я, разумеется, далека от идеала. — Стремилась к этому, работала над собой, но идеалом так и не стала. Значит, как личность не состоялась, по их мнению. А как же иначе это можно расценивать?

— Быть совершенством скучно, — заметил Филипп. — И страшно. Да и зачем?

Сибилл в ответ лишь нахмурилась.

— Так что же произошло? — спросил он.

— Да в общем-то ничего особенного. Просто опять не угодила маме. Она требует, чтобы я поступила так, как хочет она… а я не могу. Не могу, и все.

— И поэтому ты терзаешься угрызениями совести, переживаешь, грустишь?

— И боюсь, что навсегда утратила ее расположение.

— Даже так?

— Это тоже не исключено, — тихо сказала Сибилл. — Я очень благодарна им за предоставленные возможности. Они дали мне хороший старт в жизни, хорошее воспитание, образование. Мы много путешествовали по миру, и я уже с детства начала знакомиться с культурой разных народов. Для моей работы это бесценный опыт.

Возможности, думал Филипп. Воспитание, образование, путешествия. А как же любовь, привязанности, развлечения? Неужели ничего этого не было в ее жизни? И вообще, сознает ли она, что характеризует скорее школу, чем семью.

— Где ты росла?

— Гм. Везде понемногу. В Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, Париже, Милане, Лондоне. Отец читал лекции и давал консультации. Он — психиатр. Сейчас они живут в Париже. Маме этот город всегда нравился больше других.

— Ну да, а удаленность усугубляет чувство вины.

— Совершенно верно, — рассмеялась Сибилл, откидываясь на спинку стула, потому что им принесли закуску. Как ни странно, ей действительно стало чуть легче на душе. Рассказав ему немного о себе, она в некоторой степени избавилась от комплекса подлой обманщицы. — А ты, значит, вырос здесь.

— Приехал сюда, когда мне было тринадцать. Когда Куинны стали моими родителями.

— Стали?

— Это тоже часть той длинной истории. — Он поднял бокал с вином, изучающе глядя на нее поверх ободка. Обычно, откровенничая с женщинами о периоде своей жизни до встречи с Куиннами, он, как правило, излагал тщательно отредактированную версию. Лгать он не лгал, но и в подробности не вдавался.

Как ни странно, Сибилл ему захотелось рассказать все без утайки — голую неприкрашенную правду. Он колебался, размышляя, как поступить, и наконец выбрал золотую середину.

— Я вырос в Балтиморе, в бандитской среде. Однажды угодил в неприятную историю с серьезными последствиями. К тринадцати годам я уже вовсю катил по наклонной. Ничего хорошего мне не светило. Куинны предоставили мне возможность изменить свою жизнь. Они вытащили меня со дна, привезли в Сент-Кристофер, взяли в свою семью.

— Усыновили? — Эту информацию она и сама раскопала, когда собирала сведения о Реймонде Куинне. Но чем был продиктован их поступок?

— Да. У них уже были Кэм и Этан, однако они нашли место еще для одного подростка. И, надо признать, я на первых порах давал им жару, но они не отступились. Я вообще не помню, чтобы кто-либо из них хоть раз спасовал перед трудностями.

Вспомнилось, как умирал отец на больничной койке. Даже тогда, перед смертью, Рей тревожился за своих сыновей, за Сета. Беспокоился о семье.

— Когда я впервые увидела вас вместе, всех троих, — заговорила Сибилл, — то сразу поняла, что передо мной братья, хотя внешне вы абсолютно разные. Сходство прослеживается на каком-то неосязаемом уровне. Я бы сказала, вы пример того, как среда вырабатывает отсутствующую наследственность.

— Скорей уж, пример того, что два великодушных решительных человека способны сделать для трех несчастных мальчиков.

Сибилл глотнула вина, чтобы смочить горло, и добавила:

— И для Сета.

— Несчастный мальчик номер четыре. Мы пытаемся сделать для него то, что сделали бы мои родители. То, о чем просил нас отец. Мама умерла несколько лет назад, и мы все четверо какое-то время барахтались, словно щенки в воде. Она была потрясающая женщина. Мы мало ценили ее, когда она была с нами.

— Думаю, тут ты ошибаешься. — До глубины души тронутая неизбывной тоской в голосе Филиппа, Сибилл улыбнулась ему. — Я уверена, она чувствовала, что вы ее очень любите.

— Надеюсь. После ее смерти Кэм отправился в Европу. Стал профессиональным гонщиком. Состязался в скорости на парусных судах, автомобилях и прочее. И у него неплохо получалось. Этан остался здесь, купил себе дом. Он без залива и дня прожить не может. А я вернулся в Балтимор. Все-таки я по натуре горожанин, — добавил он, сверкнув улыбкой.

— Тебе милее Внутренняя гавань, Камденские доки.

— Точно. Здесь стал бывать наездами. По праздникам, изредка по выходным. Но это уже все не то.

Сибилл чуть склонила набок голову и с любопытством взглянула на него.

— А ты скучаешь по прошлому?

Она вспомнила, как ликовала в душе, когда поступила в университет и уехала от родителей. Она стала жить самостоятельно; никто не следил за каждым ее шагом, не взвешивал каждое слово. Она обрела свободу.

— Нет, но случалось, да и до сих пор иногда такая ностальгия накатывает. Разве в твоей жизни никогда не было прелестных летних деньков, о которых вспоминается с грустью и тоской? Тебе шестнадцать, в твоем бумажнике новенькие водительские права, и весь мир лежит у твоих ног.

Сибилл со смехом тряхнула головой. В шестнадцать лет у нее не было водительских прав. В тот год они жили в Лондоне, и всюду, куда ей было дозволено ездить, ее возил персональный водитель в форменном костюме. Правда, иногда ей удавалось ускользнуть из-под родительского надзора и она путешествовала на метро. Единственная форма протеста, на которую она отваживалась.

— Шестнадцатилетние девочки, — отвечала Сибилл, в то время как официант заменял тарелки с остатками салата на основное блюдо, — не столь привязаны к своим автомобилям, как шестнадцатилетние мальчики.

— Мальчику проще снять девочку, если он на колесах.

— Сомневаюсь, чтобы у тебя были проблемы в этой области, с машиной или без машины.

— И все же, как ты будешь обниматься с девушкой на заднем сиденье машины, если машины у тебя нет?

— И то верно. И вот теперь ты снова здесь. И твои братья тоже.

— Да. Сет попал к отцу при крайне сложных и неясных обстоятельствах. Мать Сета… ты услышишь всякие разговоры об этом, если пробудешь в городке еще какое-то время.

— Вот как? — Сибилл положила в рот кусочек рыбы, надеясь, что ей удастся проглотить его.

— Отец преподавал английский язык в университете, в филиале на Восточном побережье. Чуть меньше года назад к нему явилась женщина. Встреча проходила без свидетелей, поэтому подробностей мы не знаем, но, судя по всему, разговор был не очень приятный. После она отправилась к декану и обвинила отца в сексуальных домогательствах.

Вилка выпала из руки Сибилл. Стараясь сохранять невозмутимость, она как ни в чем не бывало вновь взяла ее с тарелки.

— Должно быть, ему… вам всем тяжело было перенести такое.

— Не то слово. Она заявила, что в годы ее учебы в университете он принуждал студенток расплачиваться за оценки своим телом и угрозами склонил ее к любовной связи с ним.

Нет, кусок застревает в горле, осознала Сибилл, до боли в пальцах сжимая вилку.

— У нее был роман с твоим отцом?

— Она так утверждает, но, конечно, это неправда. Ведь тогда мама еще была жива, — задумчиво отозвался Филипп, будто рассуждая сам с собой. — Во всяком случае, в списках студентов того университета она никогда не значилась. Отец преподавал там на протяжении двадцати пяти лет, и его поведение никогда не вызывало нареканий. А она попыталась скомпрометировать его. Очернить его репутацию.

Никакого романа, конечно, не было, устало думала Сибилл. Глория, как всегда, в своем амплуа. Действовала по типичному сценарию: оболгала, дискредитировала и исчезла.

Однако свою роль тоже нужно играть, опомнилась Сибилл.

— Но зачем? Зачем она это сделала?

— Из-за денег.

— Не понимаю.

— Отец дал ей деньги, много денег. За Сета. Она — мать Сета.

— Ты хочешь сказать, что она… продала своего сына? — Нет, на такую низость даже Глория не способна, убеждала себя Сибилл. Она просто не могла так поступить. — В это трудно поверить.

— Не у всех матерей развито материнское чувство, — заметил Филипп, пожимая плечами. — Он выписал чек на сумму в несколько тысяч долларов на имя Глории Делотер — так ее зовут — и уехал на три-четыре дня. А вернулся с Сетом.

Сибилл молча поднесла ко рту бокал с водой, чтобы унять жжение в горле. «Он приехал и забрал Сета», — рыдала Глория. — «Они отняли у меня Сета. Ты должна мне помочь».

— Спустя несколько месяцев, — продолжал Филипп, — он снял со своего счета в банке почти все сбережения и отправился в Балтимор. А по дороге назад попал в аварию. Скончался в больнице от полученных травм.

— Мне очень жаль, — пробормотала Сибилл, сознавая всю несуразность своей реплики.

— Он держался, пока Кэм не приехал из Европы. Попросил нас троих не оставлять Сета, заботиться о нем. Мы стараемся выполнять данное обещание. Хотя не скажу, что это сплошное удовольствие, — добавил с улыбкой Филипп. — Зато не скучно. Вот организовали судостроительный бизнес. Весьма увлекательное занятие. А Кэм, благодаря Сету, еще и жену приобрел. Анна ведет его дело. Она — работник социальной службы.

— Вот как? Значит, они поженились, едва познакомившись?

— Полагаю, когда два человека чувствуют, что не могут жить друг без друга, временной фактор не имеет значения.

Сибилл всегда была убеждена в обратном. Считала, что удачный брак зиждется на основе тщательного планирования и психологической совместимости партнеров, которые хорошо изучили друг друга, уверены во взаимной привязанности и имеют общие интересы и цели. А чтобы выяснить все это, требуется время.

Впрочем, динамика любовных отношений в семье Куиннов не ее проблема.

— Да, занимательная история. — Только велика ли в ней доля правды? Много ли фактов искажено? Неужели она должна поверить, будто ее сестра продала собственного сына?

Очевидно, правда кроется где-то посередине, решила Сибилл. Нечто среднее между двумя полярными версиями.

Филипп, разумеется, не догадывается, кем приходится Глория Реймонду Куинну. Интересно, как повлияет этот факт на сложившуюся ситуацию?

— Пока все идет неплохо. Малыш счастлив. Через пару месяцев будет оформлено официальное опекунство. Да и мне нравится быть старшим братом. Есть кем покомандовать.

Ей необходимо подумать. Отрешиться от эмоций и трезво все обдумать. Однако вечер еще не окончен.

— А ему нравится роль младшего брата?

— Еще бы! Он выигрывает больше всех. Кэму жалуется на меня или Этана, мне — на Кэма или Этана. Использует нас на полную катушку в своих интересах. Гениальный парень. Тестирование, которое он прошел, когда отец устраивал его здесь в школу, показало, что он обладает почти феноменальными способностями. Знаешь, как он окончил прошлый учебный год? На одни пятерки.

— Правда? — Сибилл радостно улыбнулась. — Ты гордишься им?

— Конечно. И собой тоже. Меня ведь подрядили готовить с ним домашнее задание. До недавнего времени я и не вспоминал, как ненавижу дроби. Ну ладно, теперь, когда я поведал тебе свою длинную историю, расскажи, что ты думаешь о Сент-Крисе?

— Я еще только осматриваюсь.

— Значит, ты пока не намерена уезжать?

— Нет. Побуду здесь немного.

— Чтобы оценить всю прелесть городка у воды, нужно пожить в нем некоторое время. Пойдем со мной завтра под парусами?

— А разве ты не возвращаешься в Балтимор?

— В понедельник.

Сибилл молчала в нерешительности, но потом напомнила себе, что именно за этим она сюда и ехала. Нельзя отказываться от приглашения, если она желает разобраться что к чему.

— Тогда с удовольствием. Только, по-моему, моряк из меня никудышный.

— Это мы выясним. Я заеду за тобой. В десять — в половине одиннадцатого?

— Да, в самый раз. А вы, полагаю, все плаваете?

— Вплоть до собак. — Филипп расхохотался, увидев выражение ее лица. — Не волнуйся, с собой мы их не возьмем.

— Я не боюсь собак. Просто не привыкла к ним.

— У тебя никогда не было щенка?

— Нет.

— И кошки тоже?

— Нет.

— И рыбок?

Сибилл рассмеялась, качая головой.

— Нет. Мы ведь постоянно переезжали с места на место. Когда жили в Бостоне, я дружила в школе с одной девочкой. У нее тогда ощенилась собака. Кутята были такие милые. — Странно, что она теперь вспомнила тот эпизод, думала Сибилл. Ей так хотелось взять домой одного из тех щенят. Но родители конечно же не разрешили. В доме, где стояла антикварная мебель и принимали важных гостей, собаке не было места. Это исключено, сказала мама. И разговор был исчерпан. — Теперь я все время в разъездах. Обзаводиться питомцами было бы непрактично.

— И где тебе больше нравится? — поинтересовался Филипп.

— Я легко приспосабливаюсь. Меня устраивает любое место, где бы я ни жила.

— Значит, в данный момент тебя устраивает Сент-Крис.

— В общем-то да. Занимательный городок. — Она посмотрела в окно. В водах залива отражалась мерцающими бликами плывущая по небу луна. — Ритм жизни неспешный, но не вялый. Настроение меняется, как погода. За несколько дней я научилась отличать местных жителей от туристов. И лодочников от всех остальных.

— Каким образом?

— Каким образом? — Она рассеянно посмотрела на него.

— Как ты отличаешь одних от других?

— По самым типичным признакам. Смотрю на набережную из окна и наблюдаю. Туристы, как правило, представлены парами; это чаще всего супруги. Но встречаются и одиночки. Они гуляют, заглядывают в магазины, берут напрокат лодки. Общаются только друг с другом или себе подобными. Потому что все они в незнакомой среде. У многих фотоаппараты, карты, бинокли. Местные же появляются на набережной с определенной целью. По долгу службы или еще зачем-то. Они останавливаются на минуту, чтобы поприветствовать соседа, и скоро раскланиваются, торопясь по своим делам.

— Почему ты наблюдаешь из окна?

— Мне твой вопрос непонятен.

— Почему ты сама не спускаешься на набережную?

— Я там бываю. Но точное представление легче составить, когда наблюдаешь со стороны.

— Думаю, являясь непосредственной участницей сцены, ты получила бы более разнообразные впечатления. — Он обратил взгляд к официанту, подошедшему подлить им вина и предложить десерт.

— Только кофе, — попросила Сибилл. — Без кофеина.

— То же самое. — Филипп подался вперед. — В твоей книге есть раздел, в котором ты анализируешь такой способ самосохранения, как отстраненность, на примере человека, лежащего на тротуаре, которого люди обходят стороной, отворачивая от него взгляды. Некоторые замедляют шаг, но не останавливаются.

— Равнодушие. Разобщенность.

— Именно. Но ведь всегда найдется кто-то, кто в итоге остановится и попытается помочь. А когда один отказывается от принципа отстраненности, его примеру следуют другие.

— Когда принцип отстраненности нарушен, другим легче переступить черту. Многие даже видят в этом насущную необходимость. Труднее всего сделать первый шаг. Я проводила подобные исследования в Нью-Йорке, Лондоне, Будапеште, и результат везде был один и тот же. Это психология выживания жителей большого города. Избегай зрительного контакта на улице, не замечай бездомных.

— А чем отличается тот первый человек от остальных?

— У него инстинкт самосохранения менее развит, чем склонность к состраданию. Или же он более импульсивный по натуре.

— То-то и оно. Он живет полноценной жизнью, а не проходит по ней стороной. Он живет, а не существует.

— По-твоему, если я наблюдаю, значит, я не живу, а существую?

— Не знаю. Но думаю, быть участником событий гораздо интереснее и полезнее, чем наблюдать за ходом жизни издалека.

— Я занимаюсь наблюдениями и нахожу это занятие вполне интересным и полезным.

Не обращая внимания на официанта, расставлявшего перед ними чашки с кофе, Филипп приблизил к ней свое лицо и заглянул в глаза.

— Но ведь ты ученый. Опыты — твоя стихия. Почему бы тебе самой не принять участие в эксперименте? С моим участием.

Сибилл опустила глаза, глядя, как он кончиками пальцев теребит ее пальцы. По телу медленно разливался жар.

— Впервые слышу, чтобы приглашение в постель выражалось в столь своеобразной иносказательной форме.

— Вообще-то я имел в виду другое, но… если ты ответишь согласием, я буду только признателен. — Филипп сверкнул улыбкой, встречая ее настороженный взгляд. — На самом деле я хотел предложить прогуляться по набережной, когда допьем кофе. Но если ты предпочитаешь лечь со мной в постель, мы будем в твоей гостинице уже через пять минут.

Сибилл не стала отворачиваться, когда он склонил к ней лицо и принялся целовать ее с ленивой невозмутимостью, обещавшей обратиться в страсть. Стоит ей только захотеть. А она хотела. Очень хотела. И удивлялась себе. Потому что ей требовалось вот в это самое мгновение ощутить взрыв жгучих чувств, в котором сгорели бы все ее тревоги, сомнения и внутренняя напряженность.

Но она всю жизнь вырабатывала в себе привычку укрощать свои несвоевременные желания и потому сейчас положила ладонь ему на грудь и легонько оттолкнула, прерывая поцелуй, отдаляясь от соблазна.

— Я предпочитаю прогуляться.

— Тогда пошли.


Он желает большего. Следовало сразу сообразить, что несколько коротких поцелуев только разожгут в нем аппетит. Но он не ожидал, что будет чувствовать влечение к ней так остро. Может, виной тому задетое самолюбие, размышлял Филипп, ведя ее за руку по набережной. Ведь она реагировала на его ласки с полнейшим самообладанием. Вот бы соскоблить с нее защитный покров благоразумия и рассудительности, слой за слоем, и отыскать под ним женщину. Докопаться до голых чувств и рефлексов.

Филипп едва не рассмеялся над собой. Конечно, в нем говорит самолюбие. Насколько он может догадываться, доктор Сибилл Гриффин намерена держать его на расстоянии.

Что ж, он принимает вызов. Трудно отказать себе в удовольствии потягаться с таким противником.

— Теперь я понимаю, почему бар Шайни столь популярен среди местных жителей. — Сибилл искоса глянула на него и улыбнулась. — Еще нет и половины десятого, а все магазины уже закрыты, суда пришвартованы, улицы почти пусты. Все готовятся ко сну.

— Летом здесь чуть оживленнее. Ненамного, но все же. Холодает. Ты не замерзла?

— Нет. Мне тепло. Приятный ветерок. — Она остановилась, глядя на покачивающиеся мачты. — Ваш парусник тоже здесь?

— Нет. У нас свой причал возле дома. А вон парусная шлюпка Этана.

— Где?

— Это единственная парусная шлюпка в Сент-Крисе. Таких всего штук двадцать во всем заливе. Вон та, — жестом показал Филипп. — С одной мачтой.

Сибилл все парусные суда казались одинаковыми. Разумеется, они отличались одно от другого размером и степенью ухоженности, но по сути все это были парусники.

— А что собой представляет парусная шлюпка?

— Производное от плоскодонных краболовных скифов. — Рассказывая, Филипп притянул ее ближе. — Только парусные шлюпки больше и с V-образным днищем. Строить их легче и дешевле.

— Значит, на них ловят крабов?

— Нет. Крабов ловят в основном на моторных катерах. На парусных шлюпках добывают устриц. В начале девятнадцатого века в Мэриленде вышел закон, согласно которому добыча устриц разрешалась только с парусных судов.

— Во имя сохранения вида?

— Да. В результате на свет появились парусные шлюпки, и они до сих пор находят применение. Правда, их осталось немного. И устриц здесь тоже мало.

— И твой брат ходит на ней за устрицами?

— Да. И надо признать, это занятие не из приятных. Тяжелая противная работа на собачьем холоде.

— Ты говоришь, как настоящий профессионал.

— Мне тоже пришлось на ней попотеть. — Филипп остановился у носа шлюпки и обнял Сибилл за талию. — Ходить в море под парусом в феврале, в штормовую погоду, когда промозглый ветер швыряет тебя как щепку, продувая насквозь… В общем, Балтимор мне больше по нраву.

Сибилл хмыкнула, разглядывая судно, на вид старое и грубое. Прямо пережиток древних эпох, подумала она.

— Я, пожалуй, соглашусь с тобой, даже не пробуя ступить на нее. Так почему ты ходил в море в штормовую погоду, если Балтимор тебе больше по нраву?

— Чтобы мозги проветрить.

— Надеюсь, ты не на этой шлюпке приглашаешь меня покататься завтра?

— Нет. У нас есть симпатичный прогулочный парусник. Плавать умеешь?

Сибилл выгнула брови.

— Это намек на твои капитанские способности?

— Нет. Предложение. Вода холодная, но купаться в ней можно.

— Я без купальника.

— Ну и что?

Сибилл рассмеялась и вновь зашагала по набережной.

— Я удовлетворюсь завтрашней прогулкой под парусом. А сегодня мне нужно еще поработать немного. Спасибо за ужин. Я получила большое удовольствие.

— Я тоже. Позволь проводить тебя до гостиницы.

— В этом нет необходимости. Гостиница за углом.

— Все равно.

Сибилл не стала спорить. В любом случае провожать ее до номера она не позволит. И в номер тоже не пригласит. Она чувствовала себя уверенно. Ей казалось, что она грамотно манипулирует и Филиппом, и трудной запутанной ситуацией. Чем быстрее она уединится в своем номере, тем больше времени у нее будет, чтобы разобраться в своих мыслях и чувствах перед новой встречей с ним.

А поскольку парусник пришвартован прямо возле их дома, весьма вероятно, что она опять увидит Сета.

— Я приду утром. — Она остановилась у входа в вестибюль. — Часов в десять?

— Прекрасно.

— Что-нибудь взять с собой? Кроме аэрона.

— Я обо всем позабочусь, — улыбнулся Филипп. — Приятных сновидений.

— Спокойной ночи.

Сибилл приготовилась принять прощальный поцелуй, и, как она и ожидала, он коснулся ее губ ласково и нетребовательно. Довольная собой и Филиппом, она расслабилась и отступила на шаг, собираясь уйти.

И вдруг почувствовала на затылке его руку. Он чуть склонил голову, и на одно ошеломляющее мгновение его поцелуй обратился в нечто жгучее, исступленное и угрожающее. Ее ладонь, лежавшая на его плече, сжалась в кулак, цепляясь за его пиджак. Ноги подкосились, рассудок затуманился, голова закружилась, в висках гулким эхом отдавалось биение сердца.

Она услышала стон — низкий, гортанный, протяжный.

Поцелуй длился всего несколько секунд, но он поверг ее в шок. Встретив ее взволнованный потрясенный взгляд, Филипп едва не задохнулся от всколыхнувшего все его существо желания.

Не такая уж она холодная и сдержанная, отметил он. Один слой счищен. Он провел большим пальцем по ее подбородку.

— До встречи утром.

— Да… спокойной ночи. — Сибилл быстро взяла себя в руки и, улыбнувшись ему, пошла прочь. Но, шагая по вестибюлю к лифту, она держала трясущуюся ладонь на животе, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Недооценила она его, призналась себе Сибилл, стараясь дышать ровно и глубоко. Он вовсе не такой рафинированный и безвредный, как представляется на первый взгляд. Под элегантной привлекательной оболочкой кроется нечто первобытное и хищное. И что бы это ни было, ее оно непреодолимо влечет.

ГЛАВА 6

Будто он мчится на мотоцикле. Или занимается сексом. Ощущения равноценные, думал Филипп, скользя против ветра на паруснике к свободному слипу на набережной. Судов в заливе встречалось мало. Он уже и не помнил, когда последний раз ходил один под парусом, но, как это делается, не забыл. Запамятовал другое: восторг и ликование, распирающие все существо, когда несешься по голубым волнам солнечным воскресным утром под аккомпанемент пронзительных криков чаек.

Да, отвык он от простых удовольствий. Но, поскольку сегодня впервые за два месяца у него выдался целый свободный день, он уж постарается наверстать упущенное.

И сполна насладится несколькими благословенными часами в обществе загадочной Сибилл Гриффин.

Филипп обратил взор на гостиницу, пытаясь определить окно ее номера. Из слов Сибилл он знал, что она снимает апартаменты с видом на залив, откуда может отстраненно наблюдать за кипением жизни на набережной.

И вдруг он увидел ее. Она стояла на крошечном балконе. Ее зачесанные назад блестящие каштановые волосы золотились на солнце; лицо издалека казалось холодным и неприступным.

Нет, она вовсе не холодная, думал Филипп, вспоминая их прощание у гостиницы накануне вечером, — ее протяжный гортанный стон, непроизвольный трепет тела, откликнувшегося на зов его разгоряченной крови.

И от ясных голубых глаз тоже не веяло холодом, когда он заглянул в них, оторвавшись от ее губ. Они были затуманены страстью и смущением и оттого казались еще более притягательными.

Вкус ее губ, запах кожи вошли в его плоть и кровь и продолжали будоражить сознание всю дорогу домой, на протяжении всей ночи и теперь, когда он вновь увидел ее и знал, что она тоже смотрит на него.

Что же ты наблюдаешь со своего балкона, доктор Гриффин? И какие выводы делаешь из своих наблюдений?

Филипп улыбнулся ей и отсалютовал, давая понять, что заметил ее. Потом переключил свое внимание на парусник, направляя его к причалу.

На причале он увидел Сета.

— Ты что здесь делаешь? — удивился Филипп.

— Как всегда на посылках, — с наигранным отвращением буркнул мальчик, проворно набрасывая трос на кнехты. — Отправили за пончиками.

— Вот как? — Филипп ловко перескочил с палубы на берег. — Неужто опять проголодались?

— Люди, как тебе известно, не питаются древесной корой. Один ты у нас такой, — съязвил Сет.

— И потому я все еще буду сильным и симпатичным, когда ты уже превратишься в немощного старика.

— Может быть. Зато я получу больше удовольствий от жизни.

Филипп стянул с Сета кепку и легонько ударил ею мальчика.

— Смотря что ты называешь удовольствиями.

— А в твоем понимании это, очевидно, ухлестывать за бабами.

— Одно из них. А еще мне нравится гонять тебя с домашним заданием. Дочитал «Джонни Тремейна»?

— Да, да, да. — Сет закатил глаза. — Хоть бы раз в жизни устроил себе выходной!

— Что-о?! Когда вся моя жизнь посвящена тебе? — Филипп усмешкой ответил на фырканье Сета. — И как тебе книга?

— Ничего. — Мальчик передернул плечами. Привычка, свойственная всем Куиннам. — Нормально.

— Чуть позже сделаем заметки для твоего доклада.

— До чего же я обожаю воскресные вечера, — заявил Сет. — Это значит, что ты сваливаешь на целых четыре дня.

— Ну-ну, рассказывай. Я ведь знаю, что ты скучаешь по мне.

— Держи карман шире.

— Считаешь часы до моего возвращения.

Сет с трудом подавил смешок.

— Черта с два. — И все-таки расхохотался, отбиваясь от Филиппа, схватившего его за пояс.

Сибилл, направлявшаяся к ним, издалека заслышала звонкий счастливый смех, потом увидела улыбающееся лицо Сета, и у нее защемило сердце. Зачем она здесь? Чего добивается?

Но разве можно уйти, не выяснив всех обстоятельств?

— Доброе утро.

Филипп взглянул в ее сторону, на мгновение утратив бдительность, и получил тычок в живот. Охнув от неожиданности, он обвил Сета рукой за шею и, наклонившись к нему, прошипел:

— Отлуплю тебя позже. Когда не будет свидетелей.

— Мечтать не вредно. — Раскрасневшийся от удовольствия Сет нахлобучил на голову кепку и принял безразличный вид. — Кое-кто из нас должен работать сегодня.

— А кое-кто нет.

— Я думала, ты едешь с нами, — сказала Сибилл, обращаясь к Сету. — Хочешь?

— Я здесь раб. — Мальчик с тоской посмотрел на парусник и пожал плечами. — Нам надо корпус строить. К тому же этот красавчик наверняка опрокинет судно.

— Ах ты паршивец! — Филипп попытался схватить Сета, но тот увернулся, пританцовывая и хохоча во все горло.

— Надеюсь, она умеет плавать! — крикнул он убегая.

Филипп повернулся к Сибилл. Она взволнованно покусывала нижнюю губу.

— Не бойся, не опрокинемся.

— Вообще-то… — Сибилл взглянула на парусник. Он казался маленьким и хрупким. — Плавать я умею. Так что все в порядке.

— Боже, ну и чертенок. Запятнал мою репутацию. Да его еще на свете не было, когда я начал ходить под парусом.

— Не сердись на него.

— Что?

— Не сердись на него, прошу тебя. Уверена, он просто шутил. Он не хотел тебя оскорбить. — Голос Сибилл был пронизан мукой.

Филипп в недоумении уставился на нее. Бледная как полотно, она нервно теребила золотую цепочку на шее.

— Сибилл, да я вовсе не сержусь. Мы просто дурачились. Расслабься. — Озадаченный, он легонько потерся костяшками пальцев о ее подбородок. — Поддразнивание и подшучивание у нас обычный способ выражения братской любви и привязанности друг к другу.

— О! — Сибилл не знала, обрадована она больше или смущена. — Это просто свидетельствует о том, что у меня нет братьев.

— Тебе повезло. Иначе они превратили бы твою жизнь в ад. — Филипп ласково коснулся губами ее губ. — Так уж заведено.

Он ступил на палубу и протянул ей руку. Помешкав секунду, она вложила в его ладонь свою.

— Добро пожаловать на борт корабля.

Палуба закачалась под ее ногами.

— Спасибо, — отозвалась она, стараясь не замечать качки. — Что я должна делать?

— Пока ничего. Сиди, отдыхай, наслаждайся жизнью.

— Постараюсь.

Сибилл опустилась на одну из скамеек и вцепилась в мягкое сиденье, наблюдая, как Филипп отдает швартовы. Все будет замечательно, убеждала она себя. Ей должно понравиться.

В конце концов, она же видела, как он плыл в порт, или в док, или как это еще называется. Вид у него был очень уверенный. Даже, пожалуй, дерзкий, решила Сибилл, вспомнив, как он скользил взглядом по фасаду гостиницы, пока не заметил ее на балконе.

Поступок в духе безрассудных романтиков. Приплыл под парусами, нашел ее взглядом, сверкнул улыбкой, махнул рукой… И если у нее при этом чуть участился пульс, ругать себя она не станет. Вполне естественная женская реакция на волнующее зрелище.

А он волновал воображение. Потертые джинсы, заправленная в них свежая футболка, такая же ослепительно белая, как паруса, золотистые волосы, загорелые мускулистые руки. Какая женщина останется равнодушной к перспективе провести несколько часов наедине с мужчиной, который выглядит так, как Филипп Куинн?

И целуется, как Филипп Куинн.

Хотя она обещала себе не задерживаться мыслями на этой грани его таланта, о которой получила более чем яркое представление накануне вечером.

Филипп завел мотор и плавно повел судно со спущенными парусами от причала. Низкий рокот двигателя вселял чувство безопасности. В сущности, это то же самое что машина, думала Сибилл. Машина, едущая по воде.

Да и не одни они вовсе. Вокруг снуют катера, лодки, другие парусники. Увидев мальчика в возрасте Сета в крошечном суденышке с треугольным красным парусом, она чуть разжала пальцы, до тех пор словно приросшие к скамье. Если уж дети не боятся ходить в море, ей грешно трусить.

— Поднимаю паруса.

Сибилл повернулась на голос Филиппа и рассеянно улыбнулась ему.

— Что ты сказал?

— Смотри.

Он грациозно двигался по палубе, натягивая тросы. И вдруг паруса взметнулись вверх, с треском раскрылись, наполнились ветром. У нее ёкнуло сердце, пальцы опять прилипли к скамье.

Нет, она ошибалась, думала Сибилл. Это не машина. Настоящая стихия — первобытная, прекрасная, пронимающая до костей. Судно, прежде казавшееся маленьким и хрупким, теперь дышало мощью и силой, вселяло страх и восхищение.

Как и его капитан.

— Отсюда чудесный вид. — Не отрывая ладоней от скамьи, она улыбнулась Филиппу. — Мне нравится наблюдать за парусниками из окна моего номера. Но снизу паруса смотрятся воистину впечатляюще.

— Ты сидишь, — прокомментировал Филипп, вставая за штурвал. — Любуешься видом. Но от напряжения так и не избавилась.

— Еще нет. Но, возможно, скоро избавлюсь. — Она обратила лицо к ветру, лохматившему ее волосы. — Куда мы плывем?

— Куда глаза глядят.

Она ответила ему лучезарной улыбкой.

— Мне не часто выпадает подобный шанс. Я редко отправляюсь в неизвестном направлении.

Она впервые дарит его такой улыбкой, отметил Филипп. Бездумной, некритичной. Вряд ли она сознает, как эта беззаботная улыбка трансформирует ее черты, смягчая строгие линии. Желая прикоснуться к ней, он протянул руку.

— Иди сюда. Посмотри, какой вид.

— Я должна встать? — Улыбка исчезла с ее лица.

— Да. Волны сегодня нет. Море спокойное.

— Встать. И пройти туда. По палубе, — произнесла она раздельно, взвешивая каждое слово.

— Всего два шага. — Филипп не мог удержаться от улыбки. — Ты же не хочешь оставаться безучастным наблюдателем, верно?

— Вообще-то хочу. — Увидев, что он отступил от штурвала, Сибилл вытаращила глаза. — Нет, не надо. — Она едва не взвизгнула, когда он со смехом схватил ее за руку и, не давая опомниться, поднял на ноги. Потеряв равновесие, она упала на него и прижалась всем телом, изнемогая от ужаса.

— Пожалуй, специально бы так не получилось, — промурлыкал он и, поддерживая ее, шагнул к штурвалу. — Мне нравится, когда ты близко и я могу вдыхать твой запах. Но, чтобы уловить его, мужчине требуется добраться аж сюда… — Он повернул голову, пощипывая губами ее шею.

— Прекрати, — вскричала Сибилл, стараясь подавить нервную дрожь, вызванную страхом и его прикосновениями. — Не отвлекайся.

— О, поверь мне… — Он затеребил зубами мочку ее уха. — Я очень сосредоточен.

— За парусником следи. За парусником.

— Ах да. — Но он не убрал руку с ее талии. — Смотри в сторону порта. Левее. Вон за той отмелью начинается болото. Там живут цапли и дикие индейки.

— Где?

— Порой, чтобы найти их, нужно лезть прямо в болото. Но иногда они видны издалека. Цапли стоят в высокой траве, как скульптурные изваяния, индейки сидят на деревьях.

Сибилл поискала глазами птиц. Ей почему-то очень хотелось их увидеть.

— Через месяц сюда прилетят гуси.

Она делала глубокие вдохи и выдохи с нарочитой медлительностью, пытаясь успокоить все еще прыгающее в груди сердце.

— Почему?

— Болото. Оно находится слишком далеко от пляжей и потому не интересует застройщиков. Не потревоженный цивилизацией тихий уголок, представляющий большую ценность для залива. Один из факторов образования здесь эстуария. Причем для рыбаков такой эстуарий предпочтительнее, чем норвежские фьорды.

Сибилл опять вдохнула и выдохнула.

— Почему?

— Прежде всего потому, что здесь есть отмели. Хорошему эстуарию нужны отмели, на которых солнце вскармливает гидрофиты и планктон. А также болота. Они питают бухты и приливно-отливные приустьевые участки. Ну вот. — Филипп чмокнул ее в макушку. — Наконец ты начала расслабляться.

К своему удивлению, Сибилл обнаружила, что она не просто начала расслабляться, а уже и вовсе избавилась от страха и нервозности.

— Выходит, ты специально завел разговор на научную тему?

— Верный способ заставить тебя успокоиться.

— Пожалуй. — Странно, думала она, что он так быстро научился ею манипулировать. — Правда, к качке я пока не привыкла. Красивый вит Все еще так зелено. — Она смотрела на большие лиственные деревья, темневшие на фоне болота. — Чьи это гнезда? — спросила Сибилл, заметив на буях большие неряшливые нагромождения из веток.

— Сооружения скоп. Кстати, они большие приверженцы принципа отстраненности Даже не встрепенутся, когда проплываешь мимо них Сидят в своих гнездах и смотрят на тебя, как на пустое место.

— Инстинкт самосохранения, — проронила Сибилл, пытаясь представить неподвижных скоп в круглых гнездах, игнорирующих людей. Вот бы самой увидеть эту сцену!

— Видишь те оранжевые бочки? Это плетеные ловушки для крабов. Их как раз сейчас расставляют с катера. Потом проверят улов и оставят новую приманку. Вон там, по правому борту. — Он повернул ее голову вправо. — Маленькое судно с подвесным мотором. Сдается мне, они задались целью устроить себе воскресный ужин из морских окуней.

— Да, активный район, — прокомментировала Сибилл. — Даже не представляла, что здесь столько всего происходит.

— И на воде, и под водой.

Он поправил паруса, развернулся и повел судно вдоль полосы деревьев, стоящих на самом берегу. Наконец лесополоса кончилась, и она увидела узкий причал, а за ним покатый газон, клумбы с увядающими цветами и простой белый дом с голубой отделкой. На широком крыльце, застеленном ковриком, стояло кресло-качалка, из старого глиняного горшка торчали бронзовые головки хризантем. Из открытых окон лилась нежная медленная музыка. Шопен, узнала Сибилл.

— Очаровательная картина. — Она чуть склонила набок голову, чтобы не упускать из виду дом. — Сюда бы еще собаку, пару ребятишек, гоняющих мяч, и качели.

— Для качелей мы уже были слишком взрослыми, а собака у нас всегда жила. Это наш дом, — сказал Филипп, рассеянно водя ладонью по ее длинному гладкому конскому хвостику.

— Ваш? — Сибилл вытянулась, приковавшись к дому взглядом. Здесь живет Сет, думала она, обуреваемая разноречивыми эмоциями.

— И мы частенько гоняли во дворе мяч или бегали друг за другом. Мы вернемся с тобой сюда чуть позже. Познакомишься с остальными домочадцами.

Она зажмурилась, стараясь заглушить в себе чувство вины.

— С удовольствием.


Он бросил якорь в укромной бухте, спрятанной в скалах на морском берегу. Вокруг тихо плескалась вода, плавали водоросли, над головой синело осеннее безоблачное небо. Идеальный уголок для романтического пикника.

— Представить себе не могла, что здесь такие восхитительные места.

— Даже так? — Филипп вытащил из холодильной камеры бутылку вина.

— Ваш городок полон сюрпризов.

— Надеюсь, приятных?

— Очень. — Она улыбнулась и, глянув на этикетку, вскинула брови. — Очень приятных.

— Я подумал, что ты способна по достоинству оценить тонкое сухое «Сансер».

— Ты весьма проницателен.

— Не спорю. — Филипп достал из плетеной корзины два бокала и разлил вино. — За приятные сюрпризы. — Он приподнял свой бокал и чокнулся с ней.

— А что, еще есть?

Он взял ее руку и поцеловал пальцы.

— Мы едва начали. — Отставив бокал, он расстелил на палубе белую скатерть. — Стол накрыт.

— О! — Довольная собой, она села и, прикрывая глаза от солнца, улыбнулась ему. — И какое у нас сегодня меню?

— На закуску вкусное печенье. — В доказательство своих слов он извлек из коробки пачку пшеничных крекеров и поднес один к ее губам.

— Ммм, — одобрительно кивнула Сибилл, откусив кусочек. — Очень вкусно.

— Затем крабовый салат а-ля Куинн.

— Ты меня заинтриговал. Неужели сам готовил?

— Да. — Он широко улыбнулся ей. — Я отличный повар.

— Мужчина готовит, разбирается в винах, знает, как создать атмосферу уюта, умеет красиво носить джинсы… — Она опять откусила крекер, чувствуя себя совершенно раскованно, в своей стихии. — Вы завидный кавалер, мистер Куинн.

— Абсолютно с вами согласен, доктор Гриффин.

Сибилл со смехом поднесла ко рту бокал с вином.

— И многим счастливицам довелось отведать в этом чудесном уголке крабовый салат а-ля Куинн?

— Вообще-то я не был здесь с женщиной с лета того года, когда переходил на третий курс. Тогда я взял с собой вполне приличное шабли, охлажденные креветки и Марианну Тиздейл.

— Полагаю, я должна чувствовать себя польщенной.

— Не знаю. Марианна оказалась весьма сладострастной дамой. — Он опять улыбнулся чарующей улыбкой. — Но, будучи недальновидным желторотым юнцом, я променял ее на студентку подготовительных медицинских курсов с сексуальным голоском и большими карими глазами.

— Да, мужчины падки до сексуальных голосков. Ну и как, Марианна оправилась от удара?

— Вполне. И даже вышла замуж за сантехника из Принсесс-Анн, которому родила двоих детей. Но мы-то знаем, что она по-прежнему тайно вздыхает обо мне.

Сибилл рассмеялась и протянула ему крекер.

— Ты мне нравишься.

— Взаимно. — Филипп поймал ее за кисть и стал грызть протянутое печенье. — Хотя голосок у тебя не сексуальный.

Он догрыз крекер и теперь губами пощипывал ее пальцы, разжигая в ней чувственность.

— Ты очень любезен, — промурлыкала она, с трудом сохраняя невозмутимость.

— А ты очень мила.

— Благодарю. Это я к тому, — продолжала Сибилл, высвобождая руку из его ладони, — что, хотя ты очень любезен, не дурен собой и приятен в общении, я не намерена поддаваться твоим чарам.

— Ты же знаешь, что говорят о благих намерениях.

— Своим я останусь верна. И, хотя общение с тобой доставляет мне удовольствие, я не заблуждаюсь на твой счет. Такой тип мужчин мне известен. — Она с улыбкой взмахнула рукой, в которой держала бокал. — В прошлом веке их называли авантюристами.

— По-моему, это не оскорбление, — заметил Филипп.

— Ни в коем случае. Авантюристы, как правило, обаятельные люди, но не серьезные.

— Здесь я не могу согласиться. Есть вещи, к которым я отношусь очень серьезно.

— А это мы сейчас выясним. — Она заглянула в холодильник и вытащила еще одну емкость. — Ты был когда-нибудь женат?

— Нет.

— Помолвлен? — спросила она, открывая коробочку с аппетитным крабовым салатом.

— Нет.

— Тебе случалось жить вместе с какой-то одной женщиной на протяжении полугода или дольше?

— Нет. — Он пожал плечами, затем достал из корзины тарелки и подал ей бледно-голубую льняную салфетку.

— В таком случае мы можем предположить, что один из вопросов, которые ты не склонен рассматривать серьезно, это взаимоотношения между мужчиной и женщиной.

— Или что я просто еще не встретил женщину, с которой мне захотелось бы завязать серьезные отношения.

— Возможно. Тем не менее… — Она прищурилась, разглядывая его лицо, в то время как он раскладывал салат по тарелкам. — Тебе сколько? Тридцать?

— Один. — Он положил на каждую тарелку по ломтику хлеба.

— Тридцать один. Обычно к тридцати годам мужчина уже имеет по меньшей мере один опыт длительной связи с женщиной. В нашей культурной среде это вполне типичное явление.

— Я не стремлюсь прослыть типичным. Оливки?

— Да, спасибо. Типичность не обязательно непривлекательная черта. Как и традиционность. Каждый исповедует какие-то традиции. Даже те, кто считает себя бунтовщиком, подчиняются определенным законам и принципам.

Любуясь ею, он склонил набок голову.

— Вы в этом уверены, доктор Гриффин?

— Абсолютно. У гангстеров из районов трущоб есть свои правила, законы, критерии. Раскраска, — добавила она, беря с тарелки оливку. — В этом смысле они мало чем отличаются от членов городского совета.

— Видела бы ты ту среду, — пробормотал Филипп.

— Прошу прощения?

— Да нет, ничего. А серийные убийцы?

— Они действуют по определенным схемам. — Она отломила кусочек хлеба. — ФБР изучает их, заносит в каталоги, составляет на них описания. С точки зрения общественности они ненормальные люди, но на самом деле они норма в чистом виде, принимая во внимание прямой смысл этого слова.

Будь он проклят, если в ее рассуждениях нет рационального зерна, решил Филипп, еще более восхищаясь ею.

— Значит, ты оцениваешь людей в соответствии с принципами, законами и схемами поведения, которым они следуют.

— Более или менее. Люди вполне поддаются осмыслению, если внимательнее к ним присмотреться.

— А как же пресловутые сюрпризы?

Сибилл улыбнулась, оценив по достоинству как сам вопрос, так и проницательность Филиппа. Большинство дилетантов, с которыми ей приходилось обсуждать темы своих исследований, редко проявляли искренний интерес к ее работе.

— Они уже учтены. Всегда есть предел допустимых ошибок и поправок. Салат замечательный. — Она положила в рот очередную порцию. — К тому же сюрприз, особенно приятный, это не спонтанное действо. Его нужно придумать и подготовить заранее.

— А тебе не кажется, что люди обычно охотно пускаются во все тяжкие ради тех, кто им небезразличен? — Сибилл в ответ только моргнула. — Что, сбил тебя с толку?

— Ты едва меня знаешь. — Она поднесла ко рту бокал с вином. То была защитная реакция. — Не надо путать обычное влечение с глубокой привязанностью. Последнее приходит со временем.

— Некоторые из нас действуют стремительно. — Ее смятенный вид доставлял ему удовольствие. Должно быть, это бывает редко. Не желая упускать шанса, он придвинулся ближе. — Я, например.

— Я заметила. И все же…

— И все же мне нравится слышать твой смех. Нравится чувствовать трепет твоего тела, когда я тебя целую. Нравится слушать твой голос, в котором появляются поучительные нотки, когда ты развиваешь какую-то теорию.

При последнем комментарии она нахмурилась.

— Я не поучаю.

— Очаровательно, — пророкотал он, водя губами по ее виску. — И мне нравится смотреть в твои глаза, когда я начинаю смущать тебя. Из чего следует, что я, очевидно, уже перешел в ту стадию, когда ты стала мне небезразлична. Так что давай теперь применим выдвинутую тобой гипотезу к тебе самой и посмотрим, что мы имеем. Ты была замужем?

Он щекотал губами у нее за ухом, мешая ей мыслить ясно.

— Нет. Не совсем.

Филипп чуть отстранился и прищурившись глянул ей в лицо.

— Так нет или не совсем?

— Это была ошибка. Импульсивный поступок. Связь длилась менее полугода. Такое нельзя принимать в расчет. — У меня мутится рассудок, решила Сибилл, пытаясь отодвинуться от него. Но Филипп лишь прижал ее теснее.

— Ты была замужем?

— Формально. Это не… — Она повернулась к нему лицом, намереваясь объяснить, как все было, но наткнулась на его губы — требовательные, теплые. У нее возникло ощущение, будто она качается на медленной волне, погружается в ласковую мерцающую воду. Внутри все обратилось в тягучую жидкость. Сюрприз, который она не учла. — Это нельзя считать настоящим браком, — наконец вымолвила она, откидывая голову.

Его губы поползли по ее шее.

— Допустим.

Он удивил не только ее, но и себя. Ее неожиданная покорность вызвала прилив жгучего желания, неуемную потребность трогать ее, ласкать, мять соблазнительные округлости, проступающие под тонкой хлопчатобумажной блузкой. Хотелось целовать ее пылко и горячо, наслаждаясь тихими стонами удовольствия, клокочущими в ее горле.

Идя на поводу у своего желания, трогая и целуя ее, он почувствовал, как она обняла его и зарылась ладонями ему в волосы. Биение ее сердца эхом отдавалось в его груди.

— Нет, — в панике воскликнула Сибилл, когда он стал расстегивать пуговицы на ее блузке, и дрожащими пальцами накрыла его ладони. — Ты слишком торопишься. — Она зажмурилась, пытаясь обрести контроль над собой, над своими инстинктами. Разве за удовольствиями она сюда ехала? — Прости. Я не могу так быстро.

Нелегко обуздать зов собственного естества, требующий пренебречь правилами и просто подмять ее под себя на палубе, подчиняя своей воле. Напряженными пальцами он приподнял ее лицо за подбородок. Нет, нелегко, повторил про себя Филипп, читая отказ в ее затуманенных страстью глазах. Но необходимо.

— Ладно. Не будем торопиться. — Он провел большим пальцем по ее нижней губе. — Расскажи о том, кто не в счет.

Мысли путались, теснясь на задворках разума, а под пристальным взглядом его рыжевато-карих глаз разброд в голове лишь усиливался.

— О ком?

— О муже.

— О… — Она отвела взгляд, стараясь дышать ровно и глубоко.

— Что ты делаешь?

— Это система упражнений на дыхание. Чтобы расслабиться.

К нему вернулось чувство юмора.

— И как, помогает? — спросил он, озорно улыбаясь.

— Как правило.

— Интересно! — Он поменял положение, усаживаясь с ней бок о бок, и стал дышать по ее примеру. — Итак, парень, с которым ты состояла в формальном браке?..

— Это было еще в институте, в Гарварде. Он учился на химическом факультете. — Не разжимая век, она привела в состояние расслабленности носки, потом стопы, лодыжки. — Нам обоим тогда едва стукнуло по двадцать. Мы просто поддались наваждению.

— И тайком поженились?

— Да. А жили каждый в своем общежитии. Так что браком это нельзя назвать. Прошло несколько месяцев, прежде чем мы решились поставить в известность родителей. Потом, разумеется, начались неприятные сцены.

— Почему?

— Потому что… — Она распахнула глаза навстречу ослепительному солнцу. Что-то плюхнулось в воду у нее за спиной, и вновь тихий плеск кротких волн, облизывающих борта судна. — Мы не подходили друг другу, не имели толковых планов на будущее. Мы были еще слишком молоды. Расстались тихо, мирно, цивилизованно. Развод был оформлен быстро.

— Ты его любила?

— Мне было двадцать лет. — Ей уже удалось изгнать напряжение почти из всего тела, до уровня плеч. — Тогда я, конечно, думала, что любила. В юности легко принять увлечение за любовь.

— И это говорится с высоты какого возраста — двадцати семи, восьми?

— Мне уже тридцатый. — Сибилл протяжно выдохнула и, теперь уже спокойная, удовлетворенная своим состоянием, повернулась к Филиппу. — Сто лет не вспоминала о Робе. Хороший был мальчик. Надеюсь, он счастлив.

— И это весь твой «богатый» опыт?

— Получается, что так.

Филипп кивнул. Грустная история, подумал он.

— В таком случае вынужден заметить, доктор Гриффин, что, согласно придуманной вами шкале, именно вы не придаете серьезного значения взаимоотношениям между мужчиной и женщиной.

Сибилл открыла рот, намереваясь возразить, но мудро воздержалась. Вместо этого с непринужденным видом взяла бутылку с вином и наполнила оба бокала.

— Возможно, ты прав. Пожалуй, над этим стоит подумать.

ГЛАВА 7

Сет охотно соглашался приглядеть за Обри. С тех пор как Этан и Грейс поженились, малышка стала ему племянницей. Ему нравилось называться дядей. Это давало ему право чувствовать себя взрослым, наполняло сознанием собственной важности. К тому же Обри не доставляла много хлопот: ей бы только бегать по двору. И каждый раз, когда он бросал мяч или палку одной из собак, она заливалась веселым смехом. Ну на что тут можно жаловаться? Удовольствие, да и только.

А до чего она мила и забавна! Очаровательное личико обрамляют золотистые курчавые волосы, большие зеленые глаза с восхищением смотрят на все, что бы он ни делал. Ему вовсе не жалко уделить ей час-два своего времени в теплый воскресный день.

Он не забыл, где находился всего год назад. Там не было большого двора, подступающего к самой воде; не было леса, по которому так интересно бродить; не было собак, с которыми можно резвиться; не было маленькой девочки, взиравшей на него с восторгом, как на лихого супермена.

Год назад он влачил кошмарное существование в грязных комнатушках на третьем этаже, а окна этих комнатушек выходили на улицу, которая к ночи превращалась в зловещий базар, где все имело свою цену. Секс, наркотики, оружие, страдания.

И он знал, что спускаться на эту улицу с наступлением темноты категорически запрещено. Что бы ни происходило в грязных комнатушках.

Тогда до него никому не было дела. Никто не беспокоился, сыт ли он, выкупан, болен или напуган. Там он никогда не чувствовал себя героем и даже ребенком себя не чувствовал. В глазах окружающих он был вещью. Вещью, за которой охотятся. Это он быстро усвоил.

Глория на том базаре торговала собой напропалую. Приводила в грязные комнатки подонков всех мастей, отдаваясь любому, кто соглашался ей заплатить.

Год назад Сет не верил, что когда-нибудь будет жить иначе. А потом приехал Рей и увез его в дом у воды. Рей показал ему другой мир и пообещал, что он никогда не вернется к прежнему существованию.

Рей умер, но обещание свое сдержал. И теперь Сет мог играть на большом дворе, подступающем к самому берегу, бросая мяч или палку собакам под звуки счастливого смеха маленького ангелочка.

— Сет, дай я! Дай я! — Пританцовывая на пухлых крохотных ножках, Обри тянула руки к облезлому мячу.

— Ладно, бросай.

Он с улыбкой наблюдал, как малышка, сосредоточенно морща лоб, готовится к броску. Мяч плюхнулся на землю всего в нескольких дюймах от ее ступней в ярко-красных тапочках. Саймон тут же поймал его, чем вызвал радостный визг девочки, и, держа мяч в зубах, вежливо вернул ей.

— У-у, хороший песик. — Обри потрепала терпеливого Саймона по морде. Глупыш, тоже требуя к себе внимания, стремительно подскочил к малышке, сбив ее с ног. Обри в награду крепко обняла его за шею. — Теперь ты, — приказала она Сету. — Ты бросай.

Уступая ее просьбе, Сет швырнул вдаль мяч и захохотал, наблюдая, как псы, словно два футболиста, тесня друг друга, ринулись за ним вдогонку и скрылись в лесу, вспугнув несколько птиц, которые с пронзительным криком взмыли в небо.

В этот момент Сет был абсолютно счастлив. Ему все доставляло удовольствие: и захлебывающийся смех Обри, и лай собак, и прохладный сентябрьский воздух. И он блаженствовал, неосознанно пытаясь впитать в себя тепло солнца, сверкающего на воде, бархатистый голос Отиса Реддинга, выплывающий из окна кухни, надрывные сетования птиц и насыщенный соленый запах залива.

Здесь его дом.

Потом он услышал знакомое тарахтение мотора и, повернувшись на звук, увидел направляющийся к причалу семейный парусник. Филипп, управлявший штурвалом, поднял руку в знак приветствия. Сет махнул ему в ответ и перевел взгляд на женщину, стоявшую подле брата. В затылке неприятно защекотало, будто по нему полз паук. Он рассеянно почесался и, пожав плечами, крепко взял Обри за руку.

— Помни, ты должна стоять на середине причала.

Малышка подняла на него полные обожания глаза.

— Хорошо. Мама говорит, чтобы я никогда-никогда не приближалась к воде одна.

— Правильно говорит.

Сет ступил с ней на пирс, ожидая, когда подплывет Филипп. Носовой швартов ему неловко кинула женщина. Кажется, Сибилл, вспомнил он. Их взгляды на мгновение встретились, и он вновь ощутил легкий зуд в затылке.

Потом на пирс влетели псы, а Обри опять залилась звонким смехом.

— Привет, ангелочек. — Филипп помог Сибилл сойти на пирс и подмигнул малышке.

— Подними меня, — скомандовала Обри.

— Слушаюсь и повинуюсь. — Он подхватил ее на руки и смачно поцеловал в щеку. — Когда ты вырастешь и станешь моей женой?

— Завтра!

— Ну, ты всегда так говоришь. Это Сибилл. Сибилл, познакомься. Это Обри, моя самая любимая девочка.

— А она красивая, — констатировала малышка с улыбкой, от которой на ее щеках заиграли ямочки.

— Спасибо. Ты тоже.

Псы завертелись у ног Сибилл. Она непроизвольно отшатнулась, пятясь назад. Филипп вовремя выкинул руку, предупреждая ее падение в воду.

— Спокойней. Сет, отгони собак. Сибилл к ним не привыкла.

— Они не укусят, — сказал мальчик, мотнув головой.

Сибилл поняла, что несколько утратила авторитет в его глазах. Тем не менее он послушно схватил обоих псов за ошейники и удерживал до тех пор, пока она не сошла с причала.

— Народ дома? — осведомился Филипп у Сета.

— Да. Занимаются кто чем в ожидании ужина. Грейс принесла огромный шоколадный торт. Кэм уговорил Анну приготовить лазанью.

— Да благословит его Бог. Лазанья в исполнении моей невестки настоящее произведение искусства, — объяснил он Сибилл.

— Кстати, об искусстве. Должна сказать тебе, Сет, что твои рисунки меня просто покорили. Отличная работа.

Он пожал плечами, затем нагнулся, подобрал с земли две палки и швырнул прочь, чтобы занять собак.

— Да я так, только иногда рисую.

— Я тоже. — Сет внимательно посмотрел на нее, словно оценивая, и Сибилл почувствовала, как на ее щеках проступает румянец, хотя понимала, что глупо краснеть под взглядом ребенка. — В свободное время, — добавила она. — Мое любимое занятие на досуге.

— Охотно верю.

— Может, покажешь еще какие-нибудь свои работы?

— Если хотите. — Сет толкнул дверь в кухню и прямиком направился к холодильнику. А он здесь чувствует себя как дома, отметила Сибилл.

Она окинула быстрым взглядом кухню, составляя впечатление о доме и его домочадцах. На старой плите кипела кастрюля, в которой варилось что-то очень ароматное. На полке над раковиной стояли в ряд несколько маленьких глиняных горшков с пряной зеленью.

Кухонные столы, тоже старые, блестели. На краю одного из них, под настенным телефоном, высилась стопка бумаг, увенчанная связкой ключей. В центре стола, за которым обедали, стояла неглубокая ваза с яблоками.

— Проклятье! Этого судью убить мало. Мяч подбросили вверх аж на целую милю.

При звуке свирепого мужского голоса Сибилл недоуменно вскинула брови. Филипп же просто улыбнулся и подхватил Обри, прижимая ее к своему бедру.

— Бейсбол. Кэм у нас ярый болельщик.

— Ой, сегодня же игра! Совсем забыл. — Сет захлопнул холодильник и бросился вон из кухни. — Какой счет? Кто выигрывает?

— Три — два. Конец шестого. Два аута. А теперь закрой рот и садись.

— Как будто сам участвует, — добавил Филипп, ставя Обри на пол, так как малышка начала извиваться в его руках, требуя, чтобы ее отпустили.

— Обычное явление, — кивнула Сибилл. — Любители бейсбола всегда смотрят на команду соперника как на личного врага. А во время сентябрьского чемпионата страсти особенно накаляются.

— Ты любишь бейсбол?

— Конечно, — со смехом отвечала она. — Захватывающее зрелище. Борьба команд, стилей, отдельных игроков, быстрота, ловкость, красота движений.

— Придется сводить тебя на матч в Камденские доки, — решил он. — Интересно будет послушать твои комментарии. Что-нибудь хочешь?

— Нет, спасибо. — Гостиная опять взорвалась криками и проклятиями. — Только, мне кажется, опасно покидать кухню, пока команда твоего брата проигрывает.

— Ты весьма сообразительна. — Филипп коснулся рукой ее щеки. — В таком случае почему бы нам не остаться здесь и…

— Давай, Кол, не медли! — заорал в гостиной Кэм. — Этот сукин сын меня просто удивляет.

— Дерьмо, — выругался Сет. Тон у него был самодовольный и дерзкий. — Вонючий калифорниец! Куда тебе до Рипкена!

Филипп удрученно вздохнул.

— Пойдем прогуляемся немножко.

— Сет, по-моему, мы договаривались, что ты не будешь сквернословить в доме.

— Анна, — тихо объяснил Филипп. — Пришла наводить порядок.

— Кэмерон, а тебе подобает помнить, что ты взрослый.

— Это же бейсбольный матч, лапочка.

— Услышу еще одно непечатное слово, выключу телевизор.

— Очень строгая женщина, — сообщил Филипп Сибилл. — Мы все дрожим перед ней.

— Даже так?

Сибилл посмотрела в направлении гостиной, откуда доносился еще один незнакомый голос, более тихий и ласковый, затем она услышала категоричный ответ Обри:

— Нет, мама. Пожалуйста. Я хочу с Сетом.

— Да ладно, Грейс. Оставь ее. Она мне не мешает. — Это было сказано небрежным, отсутствующим тоном.

— Сет удивительно терпелив с малышкой. Для мальчика его возраста это нетипично, — заметила Сибилл.

Филипп пожал плечами и отошел к плите, чтобы сварить кофе.

— Они сразу нашли общий язык. Обри его обожает, что, естественно, тешит самолюбие парня, и он отвечает ей взаимностью.

Филипп обернулся, улыбкой встречая двух женщин, появившихся в дверях кухни.

— А вот и беглянки. Сибилл, это те самые женщины, которых украли у меня братья. Анна, Грейс, доктор Сибилл.

— Мы ему нужны только в качестве кухарок, — со смехом прокомментировала Анна, протягивая Сибилл руку. — Рада познакомиться. Я читала твои книги. Замечательно написаны.

— Спасибо, — смущенно пробормотала Сибилл, огорошенная как лестным отзывом, так и яркой красотой Анны Спинелли Куинн. — Я очень благодарна за то, что вы столь благосклонно относитесь к моему неожиданному вторжению воскресным вечером.

— Ну что ты. Мы очень рады.

И заинтригованы, добавила про себя Анна. За семь месяцев, что она знает Филиппа, тот ни разу не приводил домой женщину на воскресный ужин.

— Филипп, иди смотри бейсбол. — Она рукой показала ему на дверь. — Мы тут сами без тебя познакомимся.

— Анна любит покомандовать, — предупредил Филипп Сибилл. — Крикни, если что. Я тотчас же примчусь на помощь. — Прежде чем она сообразила уклониться, он крепко поцеловал ее в губы и вышел из кухни.

Анна многозначительно хмыкнула и лучезарно улыбнулась.

— По бокальчику вина? Отметим знакомство.

Грейс выдвинула стул.

— Филипп сказал, что ты намерена пожить в Сент-Крисе некоторое время, чтобы собрать материал для новой книги.

— В общем-то да. — Сибилл глубоко вздохнула. С какой стати она так разнервничалась? Они же всего-навсего женщины. Восхитительная темноглазая брюнетка и уравновешенная миловидная блондинка. Причин для волнений нет. — Я работаю над книгой о культуре, традициях и социальной структуре маленьких городов и сельских общин.

— У нас на побережье есть и то и другое.

— Да, знаю. Вы с Этаном ведь недавно поженились?

Улыбка Грейс потеплела, взгляд метнулся к обручальному кольцу на руке.

— В прошлом месяце.

— И вы оба выросли здесь, вместе.

— Я родилась здесь. А Этан приехал сюда, когда ему было двенадцать.

— А ты тоже из этих мест? — обратилась она к Анне, чувствуя себя более уверенно в роли интервьюера.

— Нет, я из Питсбурга. Одно время жила в округе Колумбия, потом в Принсесс-Анн. Я работаю в сфере социального обеспечения, сотрудник службы помощи детям из неблагополучных семей. Вот почему меня так заинтересовали твои книги. — Анна поставила перед Сибилл бокал с красным вином.

— Ах да, ты опекаешь Сета. Филипп мне рассказывал.

— Ммм, — только и ответила Анна, снимая с крючка фартук. — Ну как, понравилась прогулка под парусом?

Значит, догадалась Сибилл, положение Сета с посторонними здесь не принято обсуждать. Что ж, придется смириться. Пока.

— Да, очень. Даже больше, чем я ожидала. Не понимаю, почему я до сих пор отказывала себе в подобном удовольствии.

— Я сама впервые узнала, что это такое, всего несколько месяцев назад. — Анна поставила на огонь большую кастрюлю с водой. — А Грейс всю жизнь плавает.

— Ты работаешь здесь, в Сент-Кристофере?

— Да, убираю дома.

— Включая этот, слава тебе Господи, — вставила Анна. — Я все говорю Грейс, что ей следует основать свою фирму. «Мы — горничные» или что-нибудь в этом роде. — Грейс рассмеялась, а Анна покачала головой. — Я же серьезно. У тебя не будет отбоя от клиентов. Это же такое подспорье для работающих женщин. Можно даже заняться обслуживанием зданий торговых предприятий. Обучишь двух-трех человек, и молва сама разнесется.

— Ты мыслишь гораздо шире, чем я, Анна. А я понятия не имею, как вести бизнес.

— Еще как имеешь. Ваша семья на протяжении поколений держит крабовое предприятие.

— Крабовое предприятие? — переспросила Сибилл.

— Добыча, обработка, транспортировка. — Грейс вскинула руку. — Если тебе доводилось или доведется есть здесь крабов, знай, их наверняка поставила компания моего отца. Только я никогда не принимала участия в семейном бизнесе.

— Это вовсе не значит, что ты не должна иметь свой. — Анна вытащила из холодильника кусок сыра и принялась тереть его. — Многие готовы платить за качественные услуги по домашнему хозяйству фирме или людям, на которых можно положиться. Никому не охота тратить драгоценное свободное время на уборку дома, стряпню, стирку. Традиции меняются. Ты не согласна, Сибилл? Женщины не могут проводить каждую свободную минуту на кухне.

— Я, конечно, согласна, но… ты-то сама сейчас где?

Анна замерла с теркой в руках, заморгала, потом закинула голову и расхохоталась. Ей бы танцевать у костра под звуки скрипок, думала Сибилл, а не торчать в благоухающей кухне, натирая сыр.

— Ты абсолютно права. — Все еще посмеиваясь, Анна покачала головой. — Действительно, вот она я, стою у плиты, в то время как мой благоверный сидит перед телевизором и ничего не видит и не слышит, кроме игры. И по воскресеньям это обычная картина в нашем доме. Но я не возражаю. Люблю готовить.

— Правда?

Услышав недоверчивые нотки в голосе гостьи, Анна опять рассмеялась.

— Правда. Мне это доставляет удовольствие, но, разумеется, не в будни, когда я, прискакав с работы, срочно начинаю что-то лепить. Поэтому мы готовим по очереди. В понедельник доедаем то, что я варила, жарила и пекла в воскресенье. По вторникам давимся стряпней Кэма; он отвратительный повар. В среду обычно ужинаем где-нибудь в кафе или ресторане, в четверг опять я готовлю, в пятницу — Филипп, в субботу сидим на сухомятке. Вполне толковая система, когда она работает.

— Анна собирается за год обучить поварскому мастерству Сета, чтобы он готовил по средам.

— В его-то возрасте?

Анна откинула назад волосы.

— Через пару недель ему будет одиннадцать лет. Я в его возрасте уже умела готовить потрясающий красный соус. Затраты времени и сил в итоге оправдаются с лихвой, если удастся привить ему навыки кулинарного искусства и убедить, что умение готовить ни в коей мере не умаляет его мужского достоинства. И к тому же, — добавила она, бросая в кипящую воду широкие полоски лапши, — он станет отличным учеником, когда я заверю его, что он вполне способен перещеголять Кэма.

— Они не ладят?

— Наоборот. Жить друг без друга не могут. — Анна склонила набок голову, заслышав восторженные крики и топот, огласившие гостиную. — Сета хлебом не корми, дай только утереть нос старшему брату. А это, разумеется, означает, что они постоянно спорят и подкалывают друг друга. — Она опять улыбнулась. — Полагаю, у тебя нет братьев?

— Нет.

— А сестры? — спросила Грейс и удивилась, заметив, как мгновенно похолодел взгляд гостьи.

— Одна.

— Я всегда мечтала иметь сестру. — Грейс улыбнулась Анне. — И теперь наконец-то моя мечта сбылась.

— Я была единственным ребенком в семье. Грейс тоже. — Анна сжала плечо Грейс и принялась смешивать сыры. Этот непринужденный дружеский жест разбудил зависть в душе Сибилл. — И с тех пор как мы породнились с Куиннами, быстро наверстываем упущенное. Уже и позабыли, что такое маленькая семья. Твоя сестра живет в Нью-Йорке?

— Нет. — У Сибилл словно что-то опустилось в животе. — Мы не очень близки. Прошу прощения. — Она поднялась из-за стола. — Вы позволите занять ненадолго вашу ванную?

— Конечно. Прямо по коридору, первая дверь налево. — Анна дождалась, когда гостья удалилась, и повернулась к Грейс. — Я пока не составила о ней мнения.

— Она немного смущается.

Анна пожала плечами.

— Ладно, поживем — увидим.

Спрятавшись в маленькой ванной, Сибилл включила воду и умылась. На душе у нее было неспокойно. Непонятная семья, думала она. Шумные, иногда грубые, все ужасно разные. И тем не менее чувствуется, что они счастливы вместе, искренне привязаны друг к другу, общаются легко и непринужденно.

В ее семье никогда никто не кричал и не грубил. За исключением тех редких случаев, когда Глория переступала грань приличий. Сейчас Сибилл затруднилась бы сказать, были ли они когда-либо счастливы вместе, по-настоящему раскованны в обществе друг друга. Во всяком случае, они никогда открыто не выражали свою любовь.

Это потому, что она и ее родители не экспансивные люди, убеждала себя Сибилл. Сама она всегда подчинялась голосу рассудка — как в силу своего характера, так и в противовес Глории, наделенной взрывным темпераментом. Жизнь гораздо спокойнее, когда ею управляет разумное начало. Сибилл это знала по собственному опыту. И верила в это абсолютно.

Однако сейчас бурю в душе посеяли именно чувства. Она обвиняла себя в подлости, трусости, лжи. Но потом напомнила себе, что поступается честью ради благополучия ребенка, который приходится ей племянником, а значит, имеет полное право находиться здесь, чтобы разобраться в создавшейся ситуации.

Ее козырь — объективность, говорила себе Сибилл, сдавливая пальцами виски, чтобы успокоить ноющую боль. Это должно примирять ее с совестью, пока она собирает факты, на основе которых будет формировать собственное мнение.

Она покинула ванную, тихо прикрыв за собой дверь, и прошла несколько шагов по коридору по направлению к гостиной, из которой раздавался оглушительный шум. Сет, растянувшись на полу у ног Кэма, посылал ругательства в телевизор, стоявший у противоположной стены. Кэм, размахивая бутылкой пива, обсуждал с Филиппом последнее решение судьи. Этан смотрел игру молча. У него на коленях, свернувшись клубочком, дремала Обри, не обращая внимания на шум.

Сама комната, несколько обветшалая на вид, дарила ощущение тепла и уюта. Один угол занимало пианино. На его полированной поверхности теснились ваза с цинниями и с десяток небольших фотографий в рамках. Рядом с Сетом стояла полупустая миска с картофельными чипсами. На ковре валялись крошки, обувь, воскресный номер какой-то газеты и грязный обрывок веревки.

День за окном давно угас, но свет никто и не думал включать.

Сибилл отступила на шаг, собираясь вернуться на кухню, но тут ее заметил Филипп. Он улыбнулся, протянул ей руку. Она подошла к нему, позволила усадить себя на подлокотник его кресла.

— Конец девятого, — шепнул он. — Мы впереди на одно очко.

— Смотри, смотри, как этот шустрик мордует того козла, — тихо воскликнул Сет. Кэм хлестнул его своей кепкой, но мальчик даже не дернулся. — Ну же, ну! Выбивай! — Он с победоносным воплем вскочил на ноги. — Мы лучше всех! Боже, как же я хочу есть! — Он помчался на кухню, и вскоре оттуда донесся его звонкий голос, требующий еды.

— Победа любимой команды в матче разжигает аппетит, — прокомментировал ситуацию Филипп, с рассеянным видом целуя руку Сибилл. — Как там у нее дела?

— По-моему, отлично.

— Пойдем посмотрим, сделала ли она закуску ассорти.

Он потянул Сибилл на кухню, в которой спустя несколько секунд уже нельзя было протолкнуться. Обри, склонив голову на плечо Этана, таращилась на всех как сова. Сет, набивая рот лакомствами с подноса, пересказывал ход матча.

Сибилл казалось, что все двигаются, говорят и едят одновременно. Филипп сунул ей в руку бокал с вином и пошел резать хлеб. Она старалась держаться к нему поближе, поскольку рядом с ним чувствовала себя менее неловко.

Он нарезал итальянский батон толстыми ломтями, которые затем смазал сливочным маслом и сдобрил чесноком.

— У вас здесь всегда так? — поинтересовалась она.

— Нет. — Он взял свой бокал с вином и прикоснулся к ее бокалу. — Иногда царит настоящий хаос.


К тому времени, когда Филипп повез ее в гостиницу, у Сибилл уже раскалывалась голова. Господи, сколько всего нужно переварить, думала она. Сцены, звуки, образы, впечатления. Пожалуй, званые обеды в кругу важных государственных особ менее утомительны, чем воскресный ужин в доме Куиннов.

Чтобы проанализировать все это, требуется время. Она должна записать свои мысли и наблюдения, затем упорядочить, разделить по пунктам, разбирая каждый в отдельности, и только потом делать выводы.

— Устала?

— Немного, — со вздохом отвечала она. — Насыщенный получился день. Интересный. — Она опять вздохнула. — И питательный. Утром придется сходить в тренажерный зал. Я получила большое удовольствие, — добавила она, когда Филипп остановил машину у входа в гостиницу. — Огромное.

— Вот и прекрасно. Значит, можно надеяться, что ты и в следующий раз не откажешься побаловать себя. — Он вылез из автомобиля, обошел его спереди и подал ей руку, помогая выбраться на тротуар.

— Дальше не надо меня провожать. Я найду дорогу.

— Я все равно поднимусь с тобой.

— Я не приглашу тебя в номер.

— И все же я провожу тебя до двери, Сибилл.

Она не стала упираться. Вдвоем с Филиппом они прошагали по вестибюлю к лифту и, когда двери раздвинулись, вошли в кабину.

— Значит, утром ты уезжаешь в Балтимор? — Она нажала на кнопку своего этажа.

— Сегодня. Когда здесь все устаканится. Я обычно возвращаюсь к себе вечером в воскресенье. Так удобнее. Дороги уже почти пусты, и в понедельник я могу начать работу пораньше.

— Наверное, нелегко тебе приходится. Постоянные переезды, куча дополнительных обязанностей, отнимающих почти все свободное время.

— В этом мире многое нелегко. Но в конечном счете игра стоит свеч. — Он погладил ее по волосам. — Мне не жалко тратить время и силы на то, от чего я получаю удовольствие.

— Ну… — Она кашлянула и вышла из лифта в ту же секунду, как открылись двери. — Спасибо, что не пожалел времени и сил, развлекая меня сегодня.

— Я вернусь в четверг вечером. Надеюсь, увидимся?

Сибилл вытащила из сумочки магнитный ключ.

— Я еще не знаю своих планов на конец недели.

В ответ он просто зажал ее лицо в ладонях и губами накрыл ее рот. До чего ж она восхитительна, думал Филипп. Он никак не может насытиться ею.

— Я хочу видеть тебя, — пробормотал он ей в губы.

Сибилл пришла в смятение. Она ведь никогда не теряла самообладания, всегда умело пресекала любые попытки соблазнить ее, разбудить в ней физическое влечение. А вот ему не способна противостоять. С каждым разом сдает и сдает свои позиции.

— Я не готова к этому, — услышала она свой голос.

— Я тоже. — Однако он лишь теснее прижал ее к себе, своим поцелуем доводя до исступления. — Я хочу тебя. Может, и хорошо, что у нас будет несколько дней подумать, как нам быть дальше.

Потрясенная, немного напуганная собственной реакцией, Сибилл растерянно смотрела на него.

— Да, думаю, это очень хорошо. — Она повернулась и дрожащими руками вставила ключ в щель. — Будь осторожен за рулем. — Сибилл вошла в номер, быстро захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза.

Это неслыханно, думала она, сущее безумие. Как получилось, что она так быстро потеряла голову из-за мужчины? Перед собой Сибилл не кривила душой. Специалист в области психологии человеческих отношений, она достаточно хорошо разбиралась в тонкостях собственной натуры, чтобы пытаться убедить себя, будто ее влечение к Филиппу Куинну каким-то образом обусловлено его близостью к Сету.

Этому нужно положить конец, решила Сибилл. Она вновь ощутила его подвижные губы на своих губах и со страхом осознала, что уже переступила ту черту, когда еще можно было вернуться на круги своя.

ГЛАВА 8

Я предприняла рискованный шаг, думала Сибилл. Возможно, даже поступаю противозаконно. Во всяком случае, слоняясь возле городской средней школы, она чувствовала себя самой настоящей преступницей, хотя и убеждала себя, что просто прогуливается по городской улице средь бела дня, а вовсе не выслеживает Сета с целью похищения. Что плохого в том, если они встретятся и пообщаются немного наедине?

Сибилл наметила встречу с Сетом на среду, решив за понедельник и вторник выяснить распорядок его учебного дня, наблюдая за ним с безопасного расстояния. В результате она теперь знала, что автобусы подъезжают к школе за несколько минут до того, как распахиваются двери и школьники начинают высыпать на улицу.

Сначала ученики младших классов — маленькие круглолицые розовощекие крепыши, затем средних — нескладные и чуть неуклюжие подростки, стоящие на пороге полового созревания, и, наконец, старшеклассники — удивительно взрослые самобытные молодые люди.

Да, наблюдение за школьниками тоже весьма познавательный процесс, думала Сибилл. Можно видеть детство в его развитии. Детям никогда не было места в ее жизни — ни в личной, ни в профессиональной. Она росла в мире взрослых, к которому всегда умело приспосабливалась. Но другого от нее и не ожидали. В том мире не было больших желтых школьных автобусов и радостных воплей, с которыми принято выскакивать из школы на свободу, не было свиданий на автостоянке с хулиганом в кожаной куртке.

Поэтому сейчас она наблюдала разыгрывающуюся на ее глазах содержательную трагикомедию с интересом и жадностью заядлого театрала.

При виде Сета у нее участился пульс. Он выскочил из дверей школы вместе с темноволосым мальчиком, который, очевидно, был его закадычным другом, и сразу же вытащил из кармана кепку, нацепив ее на голову. Ритуал, отметила Сибилл, символизирующий смену обстановки, в которой действуют уже другие правила. Его приятель выудил из кармана жвачку и немедля отправил ее в рот.

Вокруг стоял невообразимый гвалт, и расслышать, о чем они говорят, она не могла, но со стороны их беседа выглядела весьма оживленной.

Мальчики повернулись спиной к автобусам и зашагали по тротуару. Спустя минуту к ним подбежал мальчик поменьше и что-то затараторил, семеня рядом вприпрыжку.

Сибилл выждала еще несколько мгновений и прогуливающимся шагом перешла на дорожку, которая вскоре пересекалась с той, по которой шли ребята.

— Черт, эта контрольная по географии рассчитана на тупиц. — Сет повел плечами, поправляя на спине рюкзак.

Второй мальчик выдул из жвачки розовый пузырь, лопнул его и вновь втянул в рот.

— Не понимаю, какого черта нас заставляют учить все эти штаты и столицы. Как будто я собираюсь жить в Северной Дакоте!

— Привет, Сет.

Он остановился и сосредоточенным взглядом воззрился на Сибилл, перестраивая ход своей мысли.

— А, это вы. Привет.

— Уроки кончились? Сейчас домой?

— В мастерскую. — В затылке у Сета защекотало, вызывая раздражение. — Там полно работы.

— Я тоже в ту сторону. — Она улыбнулась спутникам Сета. — Привет. Меня зовут Сибилл.

— А я — Дэнни, — представился его друг. — Это Уилл.

— Рада познакомиться.

— А мы на обед ели овощной суп, — с важностью сообщил всем Уилл. — И Лайзу Харбоу вырвало. И мистеру Джиму пришлось убирать, а потом за ней пришла мама, и мы из-за этого не писали диктант. — Делясь новостью, он выплясывал вокруг Сибилл и вдруг улыбнулся ей удивительно простодушной счастливой улыбкой, против которой трудно было устоять.

— Надеюсь, Лайза скоро поправится.

— Однажды, когда меня тоже вырвало, я остался дома и целый день смотрел телевизор. Мы с Дэнни живем вон там, на Херон-лейн. А ты где живешь?

— Я приехала погостить.

— Мои дядя Джон и тетя Маргарет переехали в Южную Каролину, и мы тоже ездили к ним в гости. У них две собаки и малыш по имени Майк. А у тебя есть собаки и дети?

— Нет…

— Ты можешь обзавестись ими, — заявил Уилл. — Иди прямо в приют для животных и возьми там собаку. Мы сами так и сделали. А ребенок у тебя появится, если выйдешь замуж. Он будет жить у тебя в животе. Все очень просто.

— Ну ты даешь, Уилл! — Сет закатил глаза.

Сибилл только моргала в ответ.

— Я, когда вырасту, заведу себе и собак, и детей. Сколько захочу. — Он сверкнул сияющей улыбкой и помчался прочь. — Пока.

— Ну и дурак, — презрительно бросил Дэнни, досадуя на младшего брата. — До встречи, Сет. — Он вприпрыжку побежал за Уиллом, на ходу обернувшись, чтобы махнуть рукой Сибилл. — До свидания.

— Уилл не дурак, — сказал Сет, обращаясь к Сибилл. — Он просто еще маленький и страдает недержанием речи. А так классный парень.

— И очень дружелюбный. — Сибилл поправила ремешок сумочки на плече и улыбнулась племяннику. — Не возражаешь, если я пройдусь немного с тобой?

— Да нет.

— Кажется, ты говорил что-то про контрольную по географии.

— Да, сегодня писали. Чепуха.

— Ты любишь школу?

— А куда ж деваться. — Он передернул плечами. — Вон она стоит. Приходится посещать.

— А мне всегда нравилось учиться, узнавать что-то новое. — Она рассмеялась. — Полагаю, я тогда была дурой.

Сет склонил голову и щурясь стал рассматривать ее лицо. Симпатичная. Кажется, так отозвался о ней Филипп. И впрямь симпатичная, решил он. Красивые глаза, удивительно светлые на фоне темных ресниц. Волосы гораздо светлее, чем у Анны, но темнее, чем у Грейс. И блестят, переливаются. Она гладко зачесала их назад, и все лицо как на ладони.

Да еще и рисует иногда!

— Нет, на дуру ты не похожа, — наконец провозгласил Сет, когда Сибилл уже начала краснеть под его долгим пристальным взглядом. — Вообще-то таких называют болванами.

— О… — Сибилл не поняла, причисляет он ее к категории болванов или нет, но уточнять не стала. — Какой предмет тебе больше нравится?

— Не знаю. Все они так… ерунда какая-то, — заявил он, быстро откорректировав свое мнение. — Во всяком случае, про людей мне интереснее читать, чем про вещи и все такое.

— Мне тоже нравится изучать людей. — Она остановилась и жестом показала на небольшой двухэтажный серый домик с опрятным палисадом. — Рискну предположить, что там живет молодая семья. Муж и жена на работе. У них есть ребенок дошкольного возраста, скорей всего мальчик. Вероятно также, что они давно знакомы, а поженились лет семь назад, не больше.

— Почему ты так решила?

— Ну, сейчас едва за полдень, а в доме никого нет. И машины на подъездной аллее нет. Но возле крыльца стоят трехколесный велосипед и несколько игрушечных грузовиков. Дом не новый, но ухоженный. Теперь многие молодые супруги, как правило, сразу оба устраиваются на работу, чтобы содержать семью, накопить денег на дом. Они живут в небольших поселках. Молодые люди редко селятся в маленьких городках, если только один из них или сразу оба не выросли в таком городке. Из чего я заключила, что эта пара живет здесь давно. Они были знакомы с детства и в итоге поженились. Ребенок, вероятно, родился у них спустя два-три года после свадьбы. Судя по игрушкам, ему от трех до пяти лет.

— Классно, — восхищенно произнес Сет.

Как это ни глупо, похвала мальчика потешила тщеславие Сибилл. Возможно, он все-таки оценивает ее выше, чем болванов.

— Но мне хотелось бы знать больше. А тебе?

— Что, например?

— Почему они выбрали именно этот дом? Какие ставят перед собой цели? Как распределены роли в семье? Кто распоряжается деньгами и почему? Зная последнее, можно сказать, кто считается главой семьи. Изучая людей, видишь определенные модели, образцы.

— А какое это имеет значение?

— Не поняла.

— Кому это надо?

— Видишь ли, модели, образцы дают представление о картине общества в целом и, если ты разбираешься в нем, всегда можно понять, почему люди ведут себя так или иначе.

— Ну а если они не соответствуют ни одному из образцов?

Смышленый мальчик, с гордостью отметила Сибилл.

— Так не бывает. Каждый относится к какому-либо определенному известному типу. Это обусловлено происхождением, генетическими факторами, образованием, сферой общения, религиозными и культурными традициями.

— И тебе за это платят?

— Да.

— Странно.

Ну вот, заключила Сибилл, она опять переведена в разряд болванов.

— Вообще-то, это довольно интересное занятие. — Она судорожно соображала, пытаясь придумать пример, который поднял бы ее авторитет в глазах Сета. — Я проводила один и тот же опыт в нескольких городах. Просила какого-нибудь человека, чтобы он встал на улице и смотрел на какое-то здание.

— Просто смотрел?

— Именно. И вот он стоял и смотрел, прикрывая глаза от солнца, если оно мешало ему. Вскоре возле него останавливался еще кто-то и тоже начинал смотреть на то же здание. Потом еще и еще. Наконец собиралась целая толпа, и все смотрели на то здание, долго не решаясь спросить, что происходит, что они высматривают. Никто не хотел взять на себя инициативу, так как это означало бы, что он не видит того, что видят все остальные. Мы не желаем выглядеть белыми воронами. Мы хотим быть как все. Хотим знать, видеть и понимать то, что знает, видит и понимает стоящий рядом человек.

— Наверное, они думали, что кто-то собирается выброситься из окна.

— Возможно. Человек, помогавший проводить мне опыт, стоял один в среднем две минуты. — Видя, что завладела вниманием Сета, Сибилл поспешила добавить: — Уверяю тебя, это довольно большой срок. Ведь он смотрел на самое обычное здание.

— Классно. Но все равно странно.

Они приближались к развилке, где их дороги должны были разойтись.

— А ты не желаешь провести такой же эксперимент в Сент-Кристофере? — не раздумывая предложила Сибилл, в кои-то веки поддавшись внутреннему побуждению.

— Не знаю. Точь-в-точь?

— Ну, за результат я не ручаюсь. — Она заговорщицки улыбнулась ему. — Хочешь попробовать?

— Допустим.

— Тогда давай пройдем на набережную. Твой брат не будет волноваться, если ты задержишься на несколько минут? Или тебе следует предупредить его, что ты со мной?

— Не-а. Кэм не держит меня на поводке. Он разрешает задерживаться.

Может, это и плохо, что над мальчиком нет строгого контроля, подумала Сибилл, но, с другой стороны, она обрадовалась, что ей представился случай использовать такую возможность в своих интересах.

— Тогда за дело. В качестве гонорара получишь мороженое.

— Заметано.

Они пошли прочь от мастерской.

— Выбери подходящее место, — начала объяснять Сибилл. — Только надо стоять. Если человек сидит, прохожие не обращают на него внимания. Думают, что он просто размышляет о чем-то или отдыхает.

— Понятно.

— И желательно, чтобы твой взгляд был направлен вверх. Не возражаешь, если я стану снимать тебя на видео.

Она вытащила из сумочки миниатюрную видеокамеру. Сет удивленно вскинул брови.

— Снимай. И ты это всегда с собой носишь?

— Когда работаю. А также блокнот, маленький диктофон, запасные батарейки и кассеты, карандаши. И еще сотовый телефон. — Она рассмеялась над собой. — Люблю быть во всеоружии. И как только изобретут миниатюрный компьютер, который помещается в дамской сумочке, я буду первая среди покупателей.

— Фил тоже любит всю эту электронику.

— Атрибуты горожанина. Бережем каждую минуту. И в результате ни минуты покоя.

— Так это же все можно просто отключить.

— Пожалуй. — До чего простое и гениальное решение, восхитилась Сибилл.

Народу на набережной было немного. У одного из причалов разгружался катер. За столиком уличного кафе отдыхала семья из нескольких человек, смаковавших пломбир с сиропом, орехами и фруктами. На деревянной скамье застыли за шахматной доской два старика с загоревшими морщинистыми лицами. У дверей магазина беседовали три женщины, но сумка была только у одной.

— Я встану здесь. — Сет показал на облюбованный им пятачок. — И буду смотреть на гостиницу.

— Да, выгодная позиция.

Мальчик зашагал к указанному месту, а Сибилл осталась стоять там, где стояла. Ради чистоты эксперимента. Она взяла видеокамеру и навела объектив на Сета, давая изображение крупным планом. Он обернулся на секунду, послав ей дерзкую самодовольную улыбку.

И когда его лицо заполнило видоискатель, ее захлестнула волна щемящих чувств, к которым она не была готова. Он такой красивый, думала Сибилл, такой умный. Такой счастливый.

Она боролась с отчаянием.

Уходи, нашептывал ей внутренний голос. Собери вещи и уезжай, оставь его в покое. И он никогда не узнает, кто ты такая. И ничего не потеряет, если она уйдет. Она ему никто.

Но ведь она никогда по-настоящему и не пыталась завоевать его доверие и любовь.

Теперь все по-другому, напомнила себе Сибилл. Она стремится помочь ему.

Усилием воли Сибилл привела в состояние расслабленности пальцы, шею, руки. Что плохого в том, что она желает сблизиться с ним, вникнуть в его ситуацию? Это не причинит ему вреда.

Сет дошел до места, поднял голову. Она продолжала снимать его. Профиль у него более точеный, более выразительный, чем у Глории, сделала вывод Сибилл. Возможно, строением черепа он в отца.

И сложен он, оказывается, не так, как Глория. Складом фигуры скорее похож на нее, на ее мать. Он будет высоким, когда вырастет, длинноногим и худощавым.

А вот походка, осанка, манера движений типично куинновские, осознала Сибилл. Это открытие ее потрясло. Надо же, как быстро он перенял характерные привычки и особенности своих приемных братьев. Развязная поза, руки в карманах, голова чуть набок.

Подавив всколыхнувшееся раздражение, она приказала себе сосредоточиться на эксперименте.

Не прошло и минуты, как возле Сета остановилась дородная женщина с проседью в волосах. Сибилл узнала в ней владелицу лавки «У Кроуфорд». Все называли ее «Мамаша». Как и ожидалось, женщина вскинула голову и проследила за взглядом Сета. Не заметив ничего необычного, она потрепала мальчика по плечу.

— Что ты там увидел, парень?

— Ничего, — тихо буркнул он.

Сибилл пришлось сделать несколько шагов вперед, чтобы динамик видеокамеры уловил его ответ.

— Ну и ну. Стоит и пялится ни на что. Да тебя ж за чокнутого примут. Почему не идешь в мастерскую?

— Сейчас пойду.

— Привет, Мамаша. Привет, Сет. — В объективе появилась миловидная молодая женщина с темными волосами, которая тоже обратила взгляд на гостиницу. — Что там такое? Ничего не вижу.

— А смотреть не на что, — сообщила ей Мамаша. — Парень просто дурака валяет. Как твоя мама, Джули?

— Приболела немного. Осипла, кашляет.

— Куриный бульон и горячий чай с медом.

— Утром Грейс принесла ей суп.

— Проследи, чтоб поела. Эй, Джим, привет.

— Добрый день. — К группе собравшихся присоединился невысокий коренастый мужчина в белых резиновых сапогах. Он дружелюбно хлопнул Сета по голове. — Что ты там увидел, парень?

— О Боже! Уж и остановиться нельзя! — Сет повернулся лицом к камере, ухмыльнулся и закатил глаза.

— Будешь долго здесь стоять, тебя чайки пометят. — Джим подмигнул мальчику. — Капитан уже освободился, — добавил он, имея в виду Этана. — Он доберется до мастерской раньше тебя, а потом захочет выяснить, где ты шляешься.

— Ну иду-иду. Достали. — Опустив голову и плечи, он направился к Сибилл. — Никто не купился.

— Потому что тебя здесь все знают. — Она выключила видеокамеру и убрала ее в сумку. — Это меняет схему.

— Значит, ты догадывалась, что так будет?

— Предполагала, — поправила его Сибилл. — В маленьком городке, где объект всем известен, как правило, действует именно такая схема. Прохожие останавливаются, сначала смотрят, затем спрашивают. Потому что они ничем не рискуют. Самолюбие вполне позволяет им обратиться к знакомому человеку, тем более если он гораздо младше их.

Сет нахмурился, глядя на трио, увлеченное пустым разговором.

— А мороженое я все равно заработал.

— Не отрицаю. А также отдельный раздел в моей книге.

— Классно. Мне рожок. И сразу побегу в мастерскую, пока Кэм с Этаном не хватились.

— Если они начнут ругать тебя, я все объясню. Ты ведь опоздал по моей вине.

— Не, они не разозлятся. И потом, я им скажу, что трудился на благо науки, верно? — Он радостно улыбнулся, и Сибилл едва сдержалась, чтобы не обнять его.

— Абсолютно. — Но когда они направились к лавке «У Кроуфорд», она все же рискнула положить руку ему на плечо. Ей показалось, что Сет чуть напрягся, и она поспешила незаметно отнять ладонь. — Кстати, мы можем позвонить им по сотовому телефону.

— Правда? Классно. А можно я сам?

— Конечно.


Спустя двадцать минут Сибилл уже сидела за столом у себя в номере и заносила в компьютер свои наблюдения, быстро бегая пальцами по клавиатуре.

«Я провела с ним меньше часа, но с уверенностью могу сказать, что объект необычайно умен и сообразителен. Филипп говорил, что он учится на «отлично», и это восхитительно. У него пытливый ум, что тоже меня очень порадовало. Манеры его несколько грубоваты, но не отталкивающи. И он гораздо общительнее, чем его мать или я сама были в его возрасте. Здесь я подразумеваю то, что он держится вполне естественно с людьми, которых едва знает, не утруждая себя соблюдением условностей, которым уделялось особое внимание в моем воспитании. Возможно, это отчасти объясняется влиянием Куиннов. Они, как я уже заметила прежде, люди простые и непосредственные.

Наблюдая его в общении с детьми и взрослыми, с которыми он встречался сегодня, я пришла к заключению, что он пользуется любовью среди местных жителей и является полноправным членом их маленькой общины. Но пока, естественно, я не могу сказать, выиграет ли он от того, что останется здесь.

Права Глории тоже нельзя не учитывать, хотя мне еще не удалось выяснить отношение мальчика к его матери.

Со своей стороны, я хочу, чтобы он привык ко мне, научился чувствовать себя непринужденно рядом со мной, прежде чем узнает о нашем родстве.

Мне необходимо время…»

Услышав телефонный звонок, она перестала печатать и, бегло просматривая записи, сняла трубку.

— Доктор Гриффин.

— Привет, доктор Гриффин. Почему-то мне кажется, что я оторвал тебя от работы.

Сибилл узнала голос Филиппа, в котором сквозила радость, и, снедаемая чувством вины, прикрыла компьютер.

— Потому что ты проницательный человек. Но несколько минут я могу тебе уделить. Как дела в Балтиморе?

— Работаю. Как тебе такой рекламный ролик? Молодые супруги с сияющими лицами идут к седану с хохочущим малышом на руках. Надпись на экране: «Майерстоун Тайерз. Ваша семья нам небезразлична».

— Ловкий трюк. Внушает потребителю, что любая другая компания, у которой он покупает продукцию, абсолютно безразлична к его семье.

— Да, верно. Разумеется, в журналы для автомобилистов мы дадим другой образ. Красный автомобиль с открытым верхом стремительно несется по длинной извилистой дороге; за рулем сексуальная блондинка. «Майерстоун Тайерз. Если любите ездить со вкусом — не прогадаете».

— Удачная находка.

— Клиент одобряет, а значит, проблема решена. Как жизнь в Сент-Крисе?

— Все спокойно. — Сибилл прикусила губу. — Я сегодня видела Сета. Случайно столкнулись. И уговорила его помочь мне провести эксперимент. Все прошло удачно.

— Вот как? И сколько же ты заплатила ему?

— Купила мороженое-рожок. Два шарика.

— Дешево отделалась. Малыш еще тот плут. Давай поужинаем завтра вместе? Отметим шампанским наши успехи?

— К слову о плутах, что ли?

— Я всю неделю думаю о тебе.

— Три дня, — поправила его Сибилл. Она взяла карандаш и начала машинально водить им по бумаге.

— И три ночи. Так что, учитывая сложившиеся обстоятельства, я, вероятно, приеду завтра чуть раньше. Как ты смотришь на то, если я зайду за тобой в семь?

— Не знаю, куда нас несет, Фил.

— Я тоже. А тебе это нужно знать?

— Желательно. Не люблю двусмысленных ситуаций.

— Что ж, в таком случае завтра мы все обсудим и, возможно, положим конец двусмысленности. В семь часов.

Сибилл опустила глаза и только тогда заметила, что неосознанно выводит карандашом лицо Филиппа на бумаге. Плохо дело, решила она. Очень плохо.

— Хорошо. — Лучше сразу расставить все точки над «i». — До завтра.

— Сделай мне одолжение…

— Если это в моих силах.

— Думай обо мне сегодня вечером.

Вряд ли у меня есть выбор, усмехнулась про себя Сибилл.

— До свидания.


В своем кабинете на четырнадцатом этаже высотного здания в Балтиморе Филипп отодвинулся на стуле от полированного черного стола и, не обращая внимания на сигнал компьютера, уведомляющего его о том, что по внутренней электронной почте ему передано сообщение, повернулся к широкому окну.

Ему нравился вид, открывающийся из окна его кабинета: отреставрированные здания, гавань, снующие внизу машины и люди. Но сейчас он ничего этого не замечал.

В его мыслях поселилась Сибилл, и он никак не мог выбросить ее из головы. Такое состояние для него было внове. Она постоянно напоминала о себе, но это не влияло на его привычный распорядок. Он работал, ел, придумывал идеи и воплощал их в готовые проекты так же блестяще, как и до знакомства с ней.

И при этом ни на минуту не забывал о ней. Она дни напролет теснилась на задворках его сознания, заявляя о себе в полный голос, едва он освобождался от какого-то занятия.

Как к этому относиться, он пока не знал. Не мог решить, нравится ему или нет, что всеми его помыслами владеет женщина, которая не стремится завоевать его.

Может быть, рассуждал он, она влечет его как раз своей чопорностью и осторожностью, бросающими вызов его мужскому самолюбию, и ему просто хочется покорить ее. Естественное желание, с которым можно жить. Оно не таит в себе угрозы. Это одно из развлечений, обычная игра, которую ведут между собой мужчины и женщины.

И все же тревога не покидала его. Он чувствовал, что с ним происходит что-то необычное, непредсказуемое. И насколько он мог судить, она тоже пребывает в растерянности.

— В твоем стиле, — раздался за спиной голос Рея.

— О Боже. — Филипп не дернулся, не обернулся. Он просто закрыл глаза.

— Симпатичный у тебя кабинет. Я уж давно здесь сижу. — Рей неторопливо зашагал по комнате, разглядывая интерьер. Возле картины с красно-синими разводами в черной раме он задержался и поджал губы. — Неплохо, — вынес он вердикт через пару секунд. — Стимулирует мозговую деятельность. Полагаю, именно поэтому ты и повесил ее в кабинете. Черпаешь в ней вдохновение.

— Я отказываюсь верить в то, что мой покойный отец стоит в моем кабинете и рассуждает об искусстве.

— Вообще-то я хотел поговорить о другом. — Рей остановился у железной скульптуры в углу. — Это мне тоже нравится. Ты всегда славился хорошим вкусом. Во всем. Что бы это ни было: искусство, еда, женщины. — Он весело улыбнулся повернувшемуся к нему Филиппу. — Вот, например, та особа, что у тебя на уме. Очень стильная. Высший класс.

— Мне точно пора в отпуск.

— Что верно, то верно. Ты уже много месяцев подряд работаешь на износ. Она интересная женщина, Филипп. Особенная. Ты этого пока не понял до конца, да и ей самой еще предстоит познать себя. Надеюсь, когда придет время, ты прислушаешься к ней, по-настоящему прислушаешься.

— Что ты имеешь в виду? — Его рука застыла в воздухе. — Черт, почему я спрашиваю, что ты имеешь в виду, когда тебя здесь нет?

— Надеюсь, вы оба перестанете анализировать каждый свой шаг и примете то, что есть. — Рей пожал плечами и сунул руки в карманы своей спортивной куртки. — Но у тебя свой путь. Нелегкий путь. А скоро он станет еще труднее. Ты стоишь между Сетом и тем, что причиняет ему боль. Я это знаю. И хочу сказать тебе, что ты можешь ей доверять. Когда тебе покажется, что положение безвыходное, Филипп, ты должен верить себе. И ей тоже.

Филипп похолодел.

— Какое отношение Сибилл имеет к Сету?

— Этого я тебе не могу сказать. — Рей опять улыбнулся, но в его глазах эта улыбка не отразилась. — Ты ведь не говорил с братьями обо мне. А надо бы. Зря ты считаешь, что один за все в ответе. И ты отлично справляешься с обязанностями, которые возложил на себя, но, Бог свидетель, сбавь немного обороты.

Он глубоко вздохнул и опять медленно закружил по комнате.

— Боже, твоя мама была бы в восторге от этого кабинета. Молодчина. До сих пор ты чертовски хорошо распоряжался своей жизнью. — Теперь улыбка засветилась в его глазах. — Я горжусь тобой. И уверен, какие бы трудности тебя ни ожидали, ты справишься со всем.

— Своими успехами я обязан вам, — тихо сказал Филипп. — Тебе и маме. Без вас я бы ничего не добился.

— Слава Богу, что мы не зря старались. — Рей подмигнул ему. — Так держать. — Зазвонил телефон. Рей вздохнул. — В этом мире ничто не происходит просто так. Значит, в этом есть необходимость. Главное, как ты сам оцениваешь происходящее, как поступаешь. Сними трубку, Филипп. И помни, ты нужен Сету.

С этими словами Рей исчез. Телефон продолжал звонить. Не отрывая взгляда от того места, где только что стоял отец, Филипп потянулся к трубке.

— Филипп Куинн.

При звуке голоса на другом конце провода взгляд Филиппа мгновенно затвердел. Он схватил ручку и начал записывать за детективом, сообщавшим о последних передвижениях Глории Делотер.

ГЛАВА 9

— Она в Хэмптоне. — Пересказывая полученную информацию, Филипп не сводил взгляд с Сета. Кэм покровительственно положил руку на застывшее плечо мальчика. — Полиция задержала ее за нарушение порядка и хранение наркотиков. Она была в состоянии опьянения.

— Она в тюрьме. — Лицо Сета побелело. — Ее ведь могут там оставить?

— Пока она в полиции. — Однако, сколько она там пробудет, еще вопрос, думал Филипп. — Но, возможно, у нее есть деньги на то, чтобы внести залог.

— Ты хочешь сказать, что она заплатит деньги и ее отпустят? — Сет задрожал. — Несмотря ни на что?

— Не знаю. Но в данный момент нам известно, где она. И я намерен поехать и поговорить с ней.

— Не надо! Не езди!

— Сет, мы же все давно обсудили. — Кэм, массируя трясущееся плечо мальчика, повернул его к себе лицом. — Чтобы уладить это раз и навсегда, мы должны встретиться с ней. Другого пути нет.

— Я не вернусь к ней. — Это было сказано яростным шепотом. — Никогда.

— Разумеется нет. — Этан снял с себя пояс с инструментами и положил его на верстак. — До возвращения Анны побудешь с Грейс. — Он взглянул на Филиппа с Кэмом. — А мы едем в Хэмптон.

— А если полицейские заставят меня вернуться? Если они придут, пока вас нет, и…

— Сет, — прервал панические причитания мальчика Филипп. Он опустился перед ним на корточки и сжал ему руки. — Ты должен нам верить.

Сет смотрел на него глазами Рея Куинна, и эти глаза полнились страхом и слезами. Впервые Филипп, глядя в них, не испытывал ни тени обиды или сомнений.

— Твое место здесь. С нами. Ты наш, — спокойно заявил он. — И так будет всегда.

Сет судорожно вздохнул и кивнул. Выбора у него не было. Оставалось только надеяться. И бояться.

— Поедем на моей машине, — сказал Филипп.


— Грейс с Анной успокоят его. — Кэм сидел на пассажирском сиденье джипа спереди, рядом с Филиппом.

— Черт, надо ж как испугался. Ведь для него это сущий ад. — Этан, устроившийся на заднем сиденье, посмотрел на спидометр. Стрелка на приборе приближалась к отметке «девяносто». — Понимая, что сам ты бессилен и можешь только надеяться и ждать…

— Она сожгла все мосты, — бесстрастно констатировал Филипп. — Арест сводит к нулю все ее шансы выиграть дело об опекунстве, если она попытается бороться.

— Малыш ей не нужен.

Филипп бросил взгляд на Кэма.

— Конечно. Ей нужны деньги. И от нас она не получит ни цента. Но разъяснить нам кое-что ей придется. Пора кончать эту свистопляску.

Она солжет, думал Филипп. Будет лгать, хитрить, выкручиваться. Но она заблуждается, глубоко заблуждается, полагая, что сумеет отнять у них Сета.

«Какие бы трудности тебя ни ожидали, ты справишься со всем» — сказал ему Рей.

Не отрывая глаз от дороги, Филипп крепче сжал руль. Да, он справится. Так или иначе, но справится.


Сибилл вошла в небольшое здание полицейского участка. В висках стучало, живот крутило. Ей позвонила Глория и, захлебываясь рыданиями, умоляла выслать денег, чтобы внести залог.

Освобождение под залог, содрогнулась Сибилл.

Глория сказала, что это ошибка, ужасное недоразумение, напомнила себе Сибилл. Конечно, ошибка. Как же может быть иначе? И она почти уже отправила ей перевод. Но в последний момент что-то ее остановило, толкнуло сесть в машину и самой отправиться в полицию.

Разумеется, чтобы помочь, заверила себя Сибилл. Она желает помочь.

— Я приехала к Глории Делотер, — обратилась она к полицейскому, сидевшему за узким столом. — Могу я увидеть ее?

— Ваша фамилия?

— Гриффин. Доктор Сибилл Гриффин. Я ее сестра. Я внесу залог, но мне… хотелось бы сначала поговорить с ней.

— Можно взглянуть на ваши документы?

— Да, конечно. — Она полезла в сумочку за бумажником. Увлажнившиеся ладони тряслись, но полицейский лишь смотрел на нее равнодушным холодным взглядом, пока она не подала ему удостоверение.

— Присядьте, пожалуйста, — предложил он, а сам поднялся из-за стола и вышел в соседнюю комнату.

Сибилл мучила жажда, в горле пересохло. Она повернулась и побрела по комнате ожидания с несколькими рядами пластиковых стульев бежевого цвета. Наконец она нашла фонтанчик, сделала несколько глотков, но вода осела в измученном желудке болезненно холодными свинцовыми шариками.

Ее посадили в камеру? О Боже, неужели и впрямь ее сестру посадили в камеру? Неужели она будет беседовать с Глорией в камере?

Но физические и душевные муки не притупили способности мыслить четко и ясно. Как Глория узнала, где искать ее? Как она оказалась вблизи Сент-Кристофера? Почему ей предъявлено обвинение в хранении наркотиков?

Вот почему она не стала посылать деньги, призналась себе Сибилл. Сначала ей хотелось получить ответы на свои вопросы.

— Доктор Гриффин.

Она вздрогнула и повернулась к полицейскому, таращась на него, словно олениха, ослепленная автомобильными фарами.

— Да. Я могу увидеть ее сейчас?

— Вам придется оставить у меня свою сумочку. Я выдам расписку.

— Хорошо.

Сибилл вручила ему свою сумку, поставила подпись в журнале, где он показал, и получила расписку.

— Сюда, пожалуйста.

Полицейский толкнул боковую дверь, открывавшуюся в узкий коридор. По левую сторону находилась маленькая комната, в которой из мебели были только стол и несколько стульев. На одном сидела Глория, пристегнутая правым запястьем к столу.

Сибилл поначалу решила, что полицейские ошиблись и устроили ей встречу с другой женщиной. То была не ее сестра. Заматерелая, костлявая, худые плечи торчат, словно крылья, являя собой резкий контраст с грудями, обтянутыми короткой тесной футболкой, сквозь которую нагло выпирали соски, эта женщина выглядела гораздо старше Глории.

В курчавых соломенных волосах по центру тянулась темная прядь, вокруг губ пролегли глубокие складки, взгляд жесткий, оценивающий, такой же неприятно острый, как и плечи.

И вдруг глаза этой женщины наполнились слезами, губы задрожали.

— Сиб, — надтреснутым голосом вымолвила она, с мольбой протягивая руку. — Слава Богу, что ты приехала.

— Глория. — Сибилл быстро шагнула вперед и взяла ее дрожащую руку в свои ладони. — Что случилось?

— Не знаю. Ничего не понимаю. Мне так страшно. — Она опустила голову на стол и разразилась громкими судорожными всхлипами.

Сибилл села, обняла сестру и посмотрела на полицейского.

— Мы можем остаться вдвоем? Прошу вас.

— Я буду за дверью. — Полицейский посмотрел на Глорию. Если он и отметил про себя, как быстро поменяла имидж визгливая, бранящаяся бабенка, которую он привел в участок несколько часов назад, то ничем не выдал своих мыслей. Просто вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Сестры остались наедине.

— Сейчас принесу тебе воды.

Сибилл поднялась и поспешила к графину, стоявшему на противоположном углу стола. Она наполнила бумажный стаканчик и подала сестре, обхватив ее ладони своими, чтобы та не расплескала воду.

— Ты внесла залог? Тогда почему мы не уходим? Я не хочу торчать здесь.

— Я все устрою. Но сначала расскажи, что произошло.

— Я же сказала: не знаю. Я была с одним парнем. Мне было одиноко. — Она шмыгнула носом. Сибилл подала ей салфетку. — Мы просто разговаривали, собирались пойти куда-нибудь пообедать, и тут появились копы. Он убежал, а меня схватили. Все произошло так быстро.

Она уткнулась лицом в ладони.

— У меня в сумке нашли наркотики. Наверное, это он подсунул. Мне же просто нужно было поговорить с кем-нибудь.

— Понятно. Уверена, скоро все разъяснится. Мы все уладим. — Сибилл хотелось верить сестре, и она ненавидела себя за то, что отказывается безоговорочно принять ее объяснения. — Кто он?

— Джон. Джон Барлоу. Он казался таким милым, Сиб. Отнесся ко мне с пониманием. Мне ведь было очень тоскливо. Из-за Сета. — Она отняла ладони от лица. В ее глазах застыла скорбь. — Я так скучаю по моему мальчику.

— Ты собиралась в Сент-Кристофер?

Глория опустила глаза.

— Я подумала, если мне удастся увидеть его…

— Это тебе адвокат посоветовал?

— Адв… э… — Заминка была секундной, но Сибилл насторожилась. — Нет. Да эти адвокаты не смыслят ни черта. Им только деньги подавай.

— Кто твой адвокат? Я позвоню ему. Он поможет уладить это недоразумение.

— Он не из этих мест. Послушай, Сиб. Я хочу убраться отсюда. Ты не представляешь, как здесь ужасно. Тот коп там? — Она кивком показала на дверь. — Он приставал ко мне.

У Сибилл опять закрутило в животе.

— Что значит приставал?

— А то ты не понимаешь. — Впервые в голосе Глории засквозило раздражение. — Щупал меня, обещал, что придет позже и продолжит. Он хочет меня изнасиловать.

Сибилл закрыла глаза, сдавила веки пальцами. В годы отрочества Глория обвинила в сексуальных домогательствах более десяти человек — как своих ровесников, так и взрослых мужчин, в том числе классного руководителя и директора школы. И даже их отца.

— Глория, прекрати. Я же сказала, что помогу тебе.

— А я говорю, что тот ублюдок распускал руки. И я немедленно, как только выйду отсюда, подам на него в суд. — Она скомкала бумажный стаканчик. — И мне плевать, веришь ты моим словам или нет. Я знаю, как это было.

— Хорошо, но сначала надо выйти. Как ты узнала, где меня искать?

— Что? — Глория с трудом сдерживала ярость, понимая, что должна играть роль несчастной жертвы. — Что ты имеешь в виду?

— Я ведь не говорила тебе, куда я еду, где остановлюсь. Сказала только, что свяжусь с тобой. Как ты узнала, что меня надо искать в гостинице Сент-Кристофера?

Это была ошибка, и Глория осознала свою оплошность почти сразу же, как позвонила сестре. Но тогда она была пьяна и взбешена. И, черт побери, у нее не было с собой денег, чтобы внести залог. Остатки ее капитала лежат в надежном месте. И скоро Куинны пополнят его.

Она плохо соображала, когда звонила Сибилл, но потом у нее было время подумать. Как одурачить сестренку Сиб, она знала. Нужно взывать к ее совести и чувству долга.

— Я же знаю тебя. — Глория жалобно улыбнулась сестре. — Я не сомневалась, что ты обязательно кинешься помогать, узнав про то, что случилось с Сетом. Я позвонила тебе в Нью-Йорк. — Она действительно звонила туда неделю назад. — И сказала, что ты моя сестра и что у меня к тебе неотложное дело. Тогда секретарь дала номер телефона твоей гостиницы.

— Ясно. — Правдоподобное объяснение, решила Сибилл. Пожалуй, даже логичное. — Я внесу залог, Глория. Но на определенных условиях.

— Ну да, — усмехнулась та. — Знакомая песенка.

— Я хочу знать фамилию твоего адвоката, чтобы с ним связаться. Я хочу иметь полную информацию о ситуации с Сетом. Мы поужинаем вместе, и ты мне расскажешь про свои отношения с Куиннами. Мне интересно знать, почему они утверждают, что Рей Куинн заплатил тебе за Сета.

— Эти подонки лгут.

— Я встречалась с ними, — спокойным тоном заявила Сибилл. — Встречалась с их женами. Видела Сета. И мне очень трудно сопоставить твой рассказ с тем, что я видела.

— Боже, ты прямо как наш старик. — Глория попробовала подняться, но пристегнутый к столу наручник не пускал. Она выругалась и добавила презрительно: — Двое знаменитых Гриффинов.

— Мой отец тут ни при чем, — невозмутимо парировала Сибилл. — Насколько я знаю, все дело в твоем отце.

— А мне плевать. — Глория изогнула губы в злобной улыбке. — И тебя я в гробу видала. Идеальная дочь, идеальная студентка, идеальный робот, черт бы тебя побрал. Внеси только залог, будь он проклят. У меня отложены деньги. Я тебе потом верну. И ребенка своего верну без твоей помощи, дорогая сестренка. Это мой ребенок. Слову каких-то проходимцев ты доверяешь больше, чем родной сестре. Что ж, валяй. Ты всегда меня ненавидела. Чего еще от тебя можно ждать?!

— У меня нет к тебе ненависти, Глория. И никогда не было. — Но я способна возненавидеть, с горечью осознала Сибилл. С легкостью. У нее начинала болеть голова. — И я не обвиняю тебя во лжи. Просто пытаюсь понять.

Глория отвернулась, чтобы Сибилл не видела удовлетворенной улыбки на ее лице. Значит, она рассчитала верно.

— Мне нужно выбраться отсюда. Отмыться от всей этой грязи. — Она постаралась придать голосу надломленность. — Как же я устала! Не могу больше об этом говорить.

— Ладно, пойду заполню необходимые документы. Думаю, это не займет много времени.

Едва она поднялась, Глория опять схватила ее руку и прижала к своей щеке.

— Прости. Прости за то, что я тебе наговорила. Я не хотела тебя обидеть. Просто я очень расстроена и немного не в себе. Мне так одиноко.

— Все нормально. — Сибилл высвободила свою руку и на подкашивающихся ногах направилась к выходу.

Пока шла процедура оформления залога, она проглотила две таблетки аспирина с противокислотным средством. Внешне, думала Сибилл, Глория сильно изменилась. Некогда очаровательная девушка огрубела, высохла, стала жесткой как подошва. Но по эмоциональному складу, похоже, осталась все тем же нервным, лукавым, скандальным ребенком, которому доставляло удовольствие вносить разлад в их семью.

Надо заставить Глорию лечиться, решила Сибилл. И, если ее сестра действительно пристрастилась к наркотикам, значит, ей следует пройти курс реабилитации в специальной клинике. Безусловно, той неуравновешенной женщине, с которой она беседовала, нельзя доверить воспитание ребенка. А она со своей стороны должна подумать, как быть с мальчиком, пока Глория не вернется к нормальной жизни.

Разумеется, ей нужно встретиться с адвокатом. Она первым делом найдет его и обсудит с ним права Глории и интересы Сета.

Потом предстоит объяснение с Куиннами. Конфронтация неминуема, неизбежна.

При этой мысли в животе опять закрутило. Ничто так не расстраивало ее, как гневные слова и выброс злобных чувств, против которых она всегда чувствовала себя бессильной.

Но она подготовится к разбирательству. Заранее обдумает свою речь, наиболее вероятные вопросы и требования, на которые у нее будут припасены достойные ответы. И главное, будет сохранять спокойствие и объективность.

Увидев Филиппа, входящего в здание полицейского участка, Сибилл оцепенела. Кровь отлила от ее лица, тело сковало холодом.

Прищурившись, он смерил ее мгновенно посуровевшим взглядом.

— Сибилл, а ты что здесь делаешь?

— Я… — Не паника, а смущение и стыд овладели ею. — Я здесь по делу.

— Вот как? — Он шагнул к ней, но его братья, погруженные в молчаливое раздумье, оставались в отдалении от них. В ее лице Филипп прочел угрызения совести и страх. — И какое же у тебя здесь дело? — Сибилл не отвечала. — Кем вам приходится Глория Делотер, доктор Гриффин? — спросил он, склонив набок голову.

Сибилл приказала себе не отводить взгляда.

— Сестрой, — ровно произнесла она.

В нем всколыхнулась холодная, убийственная ярость. Он сжал ладони в кулаки и сунул их в карманы — от греха подальше.

— Удобно устроилась, да? Стерва, — тихо процедил Филипп. Сибилл вздрогнула, будто он ударил ее. — Использовала меня, чтобы подобраться к Сету.

Она мотнула головой, но озвучить опровержение не решилась. Разве он не прав? Конечно, она использовала его, а также его братьев и их жен.

— Я только хотела увидеть его. Он — сын моей сестры. Я должна была знать, что он не брошен на произвол судьбы.

— Тогда где, черт побери, ты была последние десять лет?

Сибилл открыла рот, но, заметив Глорию, тут же проглотила свои оправдания и извинения.

— Пошли отсюда. Купишь мне выпить, Сиб. — Глория рывком повесила на плечо вишневую сумку и зазывно улыбнулась Филиппу. — Привет, лапочки. Она выставила вперед ногу и уперлась кулаком в бок, наградив манящей улыбкой и его братьев. — Как дела?

При других обстоятельствах Филипп, возможно, расхохотался бы над карикатурным контрастом между двумя женщинами. Сибилл — бледная и спокойная; глянцевые каштановые волосы гладко зачесаны назад, губы не накрашены, под глазами пролегли тени. Одетая в широкие брюки с белой шелковой блузкой и нарядную серую куртку, она всем своим обликом источает благородную элегантность, а от костлявой Глории, утянутой в черные джинсы и облегающую футболку, за милю несет вульгарностью. Глаза ярко подведены, рот сверкает, как ее ярко-вишневая сумка, волосы вытравлены. Стареющая потасканная проститутка, ищущая легкой наживы, решил Филипп.

Глория выудила сигарету из помятой пачки в сумке и покрутила ее между пальцев.

— Огонька не найдется, красавчик?

— Глория, познакомься. Это Филипп Куинн. — Собственный голос, озвучивший церемонию формального представления, резанул по уху фальшью. — Его братья: Кэмерон и Этан.

— Так-так. — Глория безобразно осклабилась. — Наглая троица Рея Куинна. Что же вам нужно?

— Ответы, — бросил Филипп. — Но поговорим не здесь, в другом месте.

— А мне нечего вам сказать. И не дергайся. Одно движение, которое мне не понравится, и я такой хай подниму. — Она смяла неприкуренную сигарету. — В этом здании легавых пруд пруди. Посмотрим, как тебе понравится сидеть в клетке.

— Глория. — Сибилл предостерегающе положила руку на плечо сестры. — Криками и угрозами ты ничего не добьешься. Мы должны вместе спокойно все обсудить. Это единственный способ уладить разногласия.

— А они не нацелены на спокойное обсуждение. Они хотят меня избить. — Глория мгновенно преобразилась: обняла сестру и прижалась к ней. — Я их боюсь, Сиб. Помоги мне, прошу тебя.

— Я пытаюсь помочь. И никто не собирается тебя избивать. Мы сядем где-нибудь все вместе и поговорим. Я буду рядом.

— Меня тошнит. — Глория резко отступила от сестры и, схватившись за живот, кинулась в уборную.

— Занятное представление, — фыркнул Филипп.

— Она расстроена. — Сибилл сцепила пальцы. — И сегодня не в состоянии что-либо обсуждать.

Филипп насмешливо смотрел на нее.

— Хочешь убедить меня, что купилась на ее игру? Ты или сама чересчур наивна, или меня за такового держишь.

— Она полдня провела в полицейском участке, — вспылила Сибилл. — Это любого выбьет из колеи. Давайте перенесем разбирательство на завтра. Один день ничего не решит.

— Мы уже здесь, — вмешался Кэм. — И разбираться будем теперь. Сама приведешь ее или это сделать мне?

— Значит, вот как вы намерены решить проблему? Запугивая ее. И меня.

— Не думаю, что ты будешь в восторге, когда я начну реализовывать свой способ решения проблемы. Так что не провоцируй меня, — начал Кэм, стряхивая с себя руку Этана, пытавшегося урезонить его. — Ее убить мало за то, что Сет натерпелся по ее милости.

Сибилл беспокойно посмотрела на дежурного полицейского за столом.

— Давайте не будем устраивать сцену в полицейском участке.

— Не возражаю. — Филипп взял ее за руку. — Пошли устроим ее на улице.

Сибилл стояла на своем — отчасти из страха, отчасти повинуясь здравому смыслу.

— Встретимся завтра в любое удобное для вас время. Я привезу ее в свою гостиницу.

— И не думай. Чтобы духу ее не было рядом с Сент-Крисом.

Сибилл поморщилась, почувствовав, как пальцы Филиппа вдавились в ее плечо.

— Хорошо. Что вы предлагаете?

— Я скажу, что предлагаю, — начал Кэм, но Филипп поднял руку.

— Принсесс-Анн. Привезешь ее в контору Анны. В девять часов. Таким образом формальности будут соблюдены. Все будет честно и открыто, верно?

— Да. — Она вздохнула с облегчением. — Разумное решение. Я привезу ее. Обещаю.

— Я бы и двух центов не дал за твое обещание, Сибилл. — Филипп чуть нагнулся к ней. Но если ты не сдержишь его, мы сами найдем твою сестричку. А пока, если кто-либо из вас попытается хотя бы на милю приблизиться к Сету, обе окажетесь за решеткой. — Он выпустил ее руку и отступил.

— Мы будем там в девять часов, — сказала Сибилл, подавив в себе зудящее желание растереть ноющую руку. Она повернулась и зашагала в уборную, где пряталась ее сестра.

— Зачем, черт побери, ты на это согласился? — возмутился Кэм, следуя за Филиппом к машине. — Она же была у нас в руках. Мы могли все решить прямо здесь и сейчас.

— Завтра мы вытянем из нее больше.

— Черта с два!

— Филипп прав, — заметил Этан, хотя смена плана ему тоже не пришлась по душе. — Лучше вести разговор в официальной обстановке. Ради Сета. Это удержит нас от необдуманных действий.

— Зачем? — не унимался Кэм. — Чтобы у его сволочной матери и лживой тетушки было время собраться с мыслями? Боже, как подумаю, что Сет сегодня провел с Сибилл целый час, готов…

— Что сделано, то сделано, — рявкнул Филипп. — С ним все в порядке. С нами тоже. — Все еще разъяренный, он сел за руль, с силой хлопнув дверцей. — Нас пятеро. Сета они не получат.

— А ведь он не узнал ее, — сказал Этан. — Забавно, да? Он не догадался, кто такая Сибилл.

— Я тоже, — буркнул Филипп, заводя мотор. — Зато теперь знаю.


Сейчас главное — накормить Глорию горячим, успокоить ее и расспросить обо всех обстоятельствах, решила Сибилл. Для своей цели она выбрала маленький итальянский ресторанчик, находившийся в нескольких кварталах от полицейского участка.

— Боже, как я перенервничала! — Глория жадно затягивалась сигаретой, пока Сибилл въезжала на автостоянку. — Вот гады. Поговорить им, видите ли, захотелось. Знаешь, что они сделали бы со мной, будь я одна?

Сибилл в ответ лишь вздохнула и выбралась из машины.

— Тебе нужно поесть.

— Обязательно. — Едва они переступили порог ресторана, Глория презрительно хмыкнула, окинув взглядом красочный интерьер с разноцветной итальянской керамикой, толстыми свечами, полосатыми скатертями и декоративными бутылочками с уксусом и маслом. — Стейк мне больше по вкусу, чем жратва итальяшек.

— Прошу тебя. — Подавив раздражение, Сибилл взяла сестру за руку и попросила столик на двоих.

— В отделении для курящих, — добавила Глория, вытаскивая очередную сигарету. Их подвели к одному из столиков возле бара, где было гораздо шумнее. — Джин с тоником, двойную порцию.

Сибилл потерла виски.

— Мне просто минеральной воды.

— Ну и зря. — Глория раздраженно пожала плечами, когда официантка отошла от них. — Спиртное тебе не помешало бы.

— Я за рулем. Да и не хочу крепкого. — Сибилл отпрянула, уклоняясь от дыма, который пускала ей в лицо Глория. — Нам нужно поговорить. Серьезно.

— Только сначала давай подкрепимся, хорошо? — Она разглядывала мужчин у стоики бара, прикидывая, кого из них можно было бы подцепить, не будь рядом ее правильной сестрички.

Боже, ну и зануда эта Сибилл! Всегда такой была, думала Глория, нетерпеливо барабаня пальцами по столу в ожидании заказанного джина, будь он проклят. Однако польза от нее есть. Если правильно разыграть ее, вовремя пустить слезу, она с готовностью бросается на помощь.

Сейчас ей нужно надавить на Куиннов, и Сибилл в данном случае идеальное орудие. Честная, респектабельная. Одним словом, доктор Гриффин.

— Глория, ты даже не спросила про Сета.

— Да, и как он?

— Я встречала его несколько раз, разговаривала с ним. Видела, где он живет, где учится. Познакомилась с некоторыми из его друзей.

Глория поспешила подстроиться под сестру.

— Как он? — Она выдавила дрожащую улыбку. — Меня не забыл?

— Он здоров, счастлив. Очень вырос с тех пор, как я его видела.

Потому что жрет как лошадь, вспомнила Глория, и постоянно вырастает из одежды и обуви. Будто она на мешках с деньгами сидит.

— Он не знал, кто я такая.

— Как это не знал? — Глория схватила бокал с джином в ту же секунду, как официантка поставила на стол напитки. — Ты ему не сказала?

— Нет. — Сибилл посмотрела на официантку. — Блюда мы закажем через несколько минут.

— Значит, ты там рыскала инкогнито? — Глория хрипло хохотнула. — Ты меня удивляешь, Сиб.

— Я думала, что сначала следует изучить ситуацию, прежде чем что-то менять.

— Ты, как всегда, в своем амплуа, — фыркнула Глория. — Ничуть не изменилась. Изучить ситуацию… — передразнила она сестру. — Боже, чего тут изучать? Эти скоты завладели моим ребенком. Угрожали мне. И одному Богу известно, что они делают с мальчиком. Мне нужны деньги, чтобы вернуть его.

— Я же посылала тебе деньги на адвоката, — напомнила ей Сибилл.

Глория жадно прильнула к бокалу, постукивая зубами о кубики льда. И те пять тысяч пришлись ей весьма кстати, думала она. Откуда ей было знать, черт побери, что деньги, выкачанные из Рея, так быстро иссякнут? Она же должна как-то жить, развлекаться. Нужно было потребовать с него в два раза больше, с запозданием решила она.

Ладно, ей заплатят те три ублюдка, которых он воспитал.

— Ты ведь получила мой перевод, Глория?

Глория сделала еще один большой глоток.

— Да, но адвокаты прожорливы, как собаки. Эй! — окликнула она официантку, показывая на пустой бокал. — Еще порцию, пожалуйста.

— Тебе опять станет плохо, если ты будешь так много пить и ничего не есть при этом.

Глория в ответ лишь ухмыльнулась и схватила меню. Больше она не собирается совать в горло пальцы. Хорошего понемножку.

— Эй, да у них тут есть стейк по-флорентийски. Вот это мне подходит. Помнишь, как старик возил нас в Италию летом? Какие там были пижоны на мотоциклах! Боже праведный, вот уж позабавилась я с тем парнем, уж не помню, как там его — Карло или Лео. Тайком провела его в спальню. Ты постеснялась остаться и в результате ночевала в гостиной, пока мы развлекались.

Перед Глорией поставили еще один бокал с джином. Она приподняла его, провозглашая тост.

— Благослови Господи итальянцев.

— Мне, пожалуйста, язык с соусом и овощной салат.

— А мне стейк с кровью. — Глория вернула официантке меню, даже не удостоив ее взглядом. — Все так и жуешь как кролик. Давненько мы с тобой не виделись, Сиб. Четыре, пять лет?

— Шесть, — уточнила Сибилл. — Более шести лет прошло с тех пор, как я вернулась домой и обнаружила, что ты исчезла, прихватив с собой Сета, а также кое-что из моих вещей.

— Да, было дело. Ты уж прости. Я тогда так измоталась. Трудно одной воспитывать ребенка. Вечно не хватает денег.

— Ты никогда не рассказывала о его отце.

— А что рассказывать-то? Старо как мир. — Она пожала плечами и встряхнула бокал, перемешивая кубики льда.

— Ладно, тогда поговорим о текущих событиях. Мне нужно знать, что произошло. Я должна иметь полное представление обо всех деталях, чтобы помочь тебе и понять, как вести себя завтра на встрече с Куиннами.

Глория с глухим стуком опустила бокал на стол.

— Это что еще за встреча?

— Завтра утром мы едем в Службу социальной помощи, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и достичь соглашения.

— И не подумаю. Они хотят одного — трахнуть меня.

— Не так громко, — резко одернула сестру Сибилл. — А теперь слушай меня. Если ты желаешь наладить свою жизнь и вернуть себе сына, действовать нужно спокойно и в рамках закона. Глория, тебе необходима помощь, и я готова помочь. Но в твоем нынешнем состоянии ты не можешь воспитывать Сета.

— На чьей ты стороне?

— На его. — Это вырвалось непроизвольно, прежде чем Сибилл осознала, что говорит чистую правду. — Я на его стороне и надеюсь, буду на твоей. Необходимо разобраться с тем, что произошло сегодня.

— Я же сказала: меня подставили.

— Хорошо. Но дела это не меняет. Разбираться все равно придется. Суд не отнесется благосклонно к женщине, которую обвиняют в хранении наркотиков.

— Великолепно. Тогда валяй, иди в суд и расскажи всему миру, какая я никчемная. Ты ведь так обо мне думаешь, верно? Всю жизнь меня презирала.

— Прекрати, прошу тебя. — Сибилл понизила голос и придвинулась ближе к сестре. — Я делаю все, что в моих силах. И от тебя требую того же, если ты хочешь доказать, что заинтересована в успехе. От тебя тоже должна быть какая-то отдача, Глория.

— Какая же ты зануда. Ничего просто так не сделаешь.

— Мы говорим не обо мне. Все судебные издержки я беру на себя. А также всю ответственность за переговоры с работниками социальных служб. И постараюсь объяснить Куиннам твои потребности и права. Но ты должна лечиться.

— От чего?

— Ты слишком много пьешь.

Глория фыркнула и демонстративно поднесла ко рту бокал с джином.

— У меня был тяжелый день.

— У тебя нашли наркотики.

— Я же сказала, что это дерьмо не мое.

— Да, я слышала, — холодно отвечала Сибилл. — Ты согласишься на обследование, лечение и курс реабилитации. Я все устрою. За все заплачу. Потом помогу тебе найти работу и жилье.

— Если тебе так нравится. — Глория осушила бокал. — Лечение. Вы со стариком думаете, что в этом спасение от всех бед.

— Я готова помочь только на таких условиях.

— В общем, теперь ты у нас босс. О Господи. Закажи-ка мне лучше еще выпить. А я в туалет пока схожу. — Она повесила на плечо сумку и направилась мимо бара.

Сибилл откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Выполнять просьбу Глории она не собиралась. Та и так уже еле ворочает языком. Значит, предстоит выдержать еще один маленький скандал, с тоской подумала она.

Аспирин, который она приняла в полицейском участке, не помогал. В обоих висках пульсировала пронзительная боль, лоб словно стянуло железным обручем. Хотелось одного — вытянуться на мягкой постели в темной комнате и провалиться в забытье.

Ее душили горечь и стыд. Теперь она ему ненавистна. С каким презрением Филипп смотрел на нее! Может, он и прав, но она не уверена, поскольку сейчас не способна четко мыслить. И все-таки грустно и обидно.

Еще больше она злилась на себя. Они знакомы считанные дни. Как случилось, что за такое короткое время его мнение стало столь важно для нее, если она даже отдаленно не допускала возможности зарождения каких-либо взаимоотношений межу ними, кроме сугубо официальных?

Взаимная симпатия, не грозящая затронуть струны души; несколько приятных часов в обществе друг друга. Вот как это предполагалось. Почему она позволила себе увлечься?

Но Сибилл знала, что, когда он обнимал ее, доводя до исступления долгими чувственными поцелуями, она желала большего. И вот теперь она, женщина, никогда не считавшая себя чрезмерно впечатлительной и падкой до сексуальных наслаждений, превратилась в жалкую несчастную развалюху, потому что некий мужчина растормошил замок, а отпирать его не хочет.

Придется смириться, сказала она себе. Безусловно, при сложившихся обстоятельствах какие-либо личные отношения между ней и Филиппом Куинном изначально были исключены. Теперь если им и предстоит общаться, то только по делам, касающимся Сета. Они оба взрослые люди, сумеют держаться в рамках холодной учтивости и, она надеялась, благоразумия.

Ради Сета.

Услышав, что официантка ставит перед ней салат, Сибилл открыла глаза, но лучше б не открывала. Нестерпимо видеть жалость к себе в лице чужого человека.

— Что-нибудь еще? Может, еще воды?

— Нет, спасибо. Это можно забрать, — добавила она, кивком показав на пустой бокал Глории.

При виде еды к горлу подступила тошнота, но она заставила себя взять в руку вилку и минут пять ковыряла салат, постоянно поглядывая в дальний конец ресторана.

Должно быть, Глории опять плохо, устало думала она. Придется вновь идти за ней, держать ей голову, слушать бесконечные причитания и убирать грязь. Еще одна модель.

Сгорая от стыда и возмущения, она поднялась из-за стола и направилась в уборную.

— Глория, с тобой все в порядке? — Возле раковин никого не было, из кабинок никто не отзывался. Смирившись с унижением, Сибилл стала открывать дверцу за дверцей. — Глория?

В последней кабинке она увидела свой кошелек на крышке унитаза. Он был открыт. Потрясенная, она схватила кошелек, проверила отделения. Все документы и кредитные карты лежали на месте.

А все наличные исчезли вместе с ее сестрой.

ГЛАВА 10

Измученная, больная мигренью, опустошенная, Сибилл трясущимися руками открыла дверь своего номера. Только бы добраться до постели в темной комнате и провалиться в забытье, тогда, возможно, у нее еще есть шанс достойно пережить завтрашний день. Тогда, возможно, она найдет в себе силы предстать перед Куиннами — в одиночку, с позорным чувством вины.

Они сочтут, что она помогла Глории бежать. Но разве имеет она право обижаться на них за это, если уже зарекомендовала себя лгуньей и подлой пронырой в их глазах? В глазах Сета.

Да и в своих собственных, вынуждена была признать Сибилл.

С нарочитой медлительностью она повернула язычок замка, поставила его на предохранитель и прислонилась к двери, собираясь с силами. Ноги не держали ее.

Когда вспыхнула лампа, она сдавленно охнула и ладонью прикрыла глаза, защищаясь от яркого света.

— Ты права, — произнес от балконной двери Филипп. — Вид отсюда прекрасный.

Филипп, как она заметила, уже снял пиджак и галстук, но в остальном выглядел таким же, каким предстал перед ней в полиции. Элегантным, изысканным и разгневанным.

— Как ты сюда вошел?

Он наградил ее холодной улыбкой, обратившей его глаза в два пугающе бездушных колодца цвета морозного зимнего солнца.

— Ты разочаровала меня, Сибилл. Я-то думал, что, собирая информацию об «объекте», ты установила тот факт, что в числе некогда усвоенных мною навыков есть и такой, как беспрепятственное проникновение в любое помещение.

— Ты был вором? — Она так и стояла, прислонившись к двери.

— И вором тоже. Однако хватит обо мне. — Он шагнул от балкона и присел на подлокотник дивана, словно добрый приятель, заглянувший поболтать. — Я восхищен тобой. Твои записи исключительно информативны, даже для дилетанта.

— Ты читал мои записи? — Ее взгляд метнулся к переносному компьютеру на рабочем столе. Из-за дикой боли в голове она не могла в полной мере выразить свое негодование. — Ты не имел права являться сюда без приглашения, лезть в мой компьютер и читать заметки.

Потрясающе спокойна, отметил Филипп. Что же это за женщина? Он поднялся и достал из мини-бара бутылку пива.

— В данной ситуации я не считаю себя обязанным придерживаться условностей. Ты солгала мне, использовала меня. Все заранее обдумала, верно? Когда на прошлой неделе ты вплыла в нашу мастерскую, у тебя уже был готов план действий. — Он не мог сохранять спокойствие Чем дольше она стояла, глядя на него без всякого выражения, тем сильнее он распалялся. — Внедриться в лагерь противника. — Он с громким стуком поставил бутылку на стол. От скрежета стекла по дереву у нее возникло ощущение, будто ей в голову вонзился топор. — Наблюдать, делать выводы, передавать информацию сестре. При необходимости пожертвовать своим телом, если это поможет втереться в доверие. Ты готова была переспать со мной?

— Нет. — Сибилл прижала руку к голове, едва не уступив одуряющей потребности соскользнуть на пол и скорчиться у порога. — У меня и в мыслях не было доводить…

— Думаю, ты лжешь. — Он подскочил к ней, взял за плечи и чуть приподнял, вынуждая ее встать на цыпочки. — Уверен, ты пошла бы на что угодно. Так сказать, провела бы очередной научный эксперимент, верно? А заодно помогла бы своей сволочной сестричке выжать из нас еще денег. Сет значит для тебя не больше, чем для нее. Просто средство для достижения собственной цели.

— Нет, это не… Я плохо соображаю. — Она едва не теряла сознание от боли. Если бы он не держал ее, она упала бы на колени и молила его о пощаде. — Я… мы завтра все обсудим. Мне нехорошо.

— Прямо как Глория. Меня не проведешь, Сибилл.

У нее перед глазами поплыли круги, дыхание участилось.

— Извини, но я не в состоянии что-либо обсуждать. Мне нужно сесть. Прошу тебя. Я должна сесть.

Разъяренный, он пристально посмотрел на нее. Ее щеки покрыла мертвенная бледность, глаза остекленели, дыхание вырывалось из горла судорожными хрипами. Если она симулирует недомогание, подумал Филипп, значит, Голливуд потерял в ее лице звезду первой величины.

Выругавшись себе под нос, он поволок ее к дивану. Сибилл буквально повалилась на подушки и закрыла глаза.

— Мой портфель. В нем таблетки. — От боли она забыла про всякое смущение.

Филипп взял черный портфель из мягкой кожи, стоявший у стола, и, порывшись в нем, извлек пузырек с таблетками.

— Имитрекс? — Он взглянул на нее. Она сидела с закрытыми глазами, закинув голову. Ее стиснутые в кулаки руки лежали на коленях. — Сильный болеутоляющий препарат против мигрени.

— Да. Я принимаю его время от времени. — Сосредоточься, расслабься, приказывала себе Сибилл. Но, как она ни старалась, мучительная боль не уменьшалась. — Мне следовало взять его с собой. Если бы таблетки были при мне, я не довела бы себя до такого состояния.

— Держи. — Он подал ей одну таблетку со стаканом воды, взятой из мини-бара.

— Спасибо. — Сибилл едва не захлебнулась, спешно запивая таблетку. — Она не сразу начнет действовать, но это лучше, чем инъекция. — Она опять закрыла глаза, молясь про себя, чтобы Филипп ушел и оставил ее в покое.

— Ты ела?

— Что? Нет. Сейчас все пройдет.

Истерзанная болью, Сибилл казалась хрупкой и беззащитной. Она заслужила эти страдания, думал Филипп. Ему следует удалиться, пусть сидит тут и мучается от боли. Но вместо этого он снял телефонную трубку и заказал в номер ужин.

— Я ничего не хочу.

— Помолчи. — Он заказал порцию супа и чай и принялся вышагивать по комнате.

Как мог он так непростительно ошибаться, когда, казалось бы, до совершенства развил в себе навык быстро и верно оценивать людей? Он считал, что познакомился с умной интересной женщиной, наделенной тонким вкусом и чувством юмора, а на поверку вышло, что под привлекательной внешностью и изысканными манерами скрывается беспринципная лгунья и авантюристка.

— В своих заметках ты пишешь, что единственный и последний раз видела Сета, когда ему было четыре года. С чего вдруг теперь такой интерес?

— Я думала, что смогу помочь.

— Кому?

Надежда на то, что боль скоро отступит, придала ей силы. Она открыла глаза.

— Не знаю. Хотела помочь ему, Глории.

— Помогая ей, ты обрекаешь мальчика на страдания. Я ведь прочел твои записи, Сибилл. «Вступила в контакт с объектом». И ты еще надеешься убедить меня, будто он тебе небезразличен? Это ребенок, а не объект, будь он проклят.

— Я пыталась соблюдать объективность.

— Тебе нужно попробовать пробудить в себе человечность.

Его слова ужалили ее в самое сердце.

— Я не очень хорошо разбираюсь в чувствах. Моя специализация — реакции людей и модели поведения. И я надеялась, что, наблюдая развитие ситуации со стороны, сумею верно проанализировать ее и найти приемлемое решение проблемы для всех заинтересованных лиц. Как выяснилось, я оказалась не на высоте.

— Почему ты раньше ничего не предпринимала? — спросил Филипп. — Почему не пыталась анализировать обстоятельства, когда Сет жил с твоей сестрой?

— Я не знала, где они. — Она тяжело вздохнула и покачала головой, понимая, что сейчас не время оправдываться, тем более что мужчина, взирающий на нее холодными глазами, в любом случае не примет ни одну из предложенных версий. — И, честно говоря, никогда по-настоящему и не пыталась выяснить. Время от времени посылала ей деньги, если она просила. Наши с Глорией отношения, как правило, носили непродуктивный и неприятный характер.

— Ради Бога, Сибилл. На карту поставлена жизнь ребенка, а ты толкуешь о своих взглядах на соперничество между сестрами.

— Я боялась привязаться к нему, — вспылила она. — Потому что однажды, когда это случилось, она забрала его от меня. Это ее ребенок, не мой. Что я могла сделать? Я предлагала свою помощь, но она не захотела. Она растила его одна. Мои родители от нее отказались. Мама даже признавать не желает, что у нее есть внук. Я знаю, что у Глории есть проблемы. Но ведь у нее нелегкая жизнь.

Филипп смотрел на нее, изумляясь про себя.

— Ты это серьезно?

— Ей не на кого рассчитывать, — начала Сибилл и закрыла глаза, услышав стук в дверь. — Извини, но я сейчас не способна проглотить ни крошки.

— Способна.

Филипп отворил дверь, впустив в комнату официанта. Он жестом показал ему поставить поднос на столик перед диваном и быстро отпустил, присовокупив к счету щедрые чаевые.

— Ешь суп, — приказал он Сибилл. — Необходимо подкрепить организм, пока тебя не стошнило от лекарства. Не забывай, у меня мама врач.

— Хорошо. — Она медленно поднесла ко рту ложку с супом, убеждая себя, что принимает очередное лекарство. — Спасибо. Я понимаю, ты сейчас не в настроении проявлять доброту.

— Бить лежачего не в моих правилах. Ешь, Сибилл, а потом продолжим.

Она вздохнула. Боль в голове чуть притупилась. С такой болью она уже справится, подумала Сибилл. И с Филиппом теперь, пожалуй, тоже.

— Попытайся понять мое видение происходящего. Глория позвонила мне несколько недель назад. Она была в отчаянии. Сказала, что потеряла Сета.

— Потеряла? — Филипп издал саркастический смешок. — Забавно.

— Я поначалу решила, что его похитили, но потом мне удалось вытянуть из нее кое-какие подробности. Она объяснила, что мальчик в вашей семье, что вы отняли его у нее. Денег на адвоката у нее нет, а ей приходится в одиночку бороться с целой семьей, с системой. Я выслала ей денег на адвоката и обещала помочь. Сказала, чтобы она ждала, когда я свяжусь с ней.

Чувствуя, что организм постепенно приходит в норму, она взяла из хлебницы булочку и разломила ее.

— Я решила приехать сюда, чтобы оценить ситуацию собственными глазами. Я знаю, Глория не всегда рассказывает всю правду; ей свойственно передергивать факты в угоду своим интересам. Но в данном случае главный факт налицо: Сет у вас, а не у нее.

— И слава Богу.

— Я знаю, вы заботитесь о его благополучии, но ведь она его мать, Филипп. Она имеет право воспитывать собственного сына.

Он пристально вглядывался в ее черты, вслушивался в интонации голоса, не понимая, озадачен он или разгневан.

— Ты действительно в это веришь, да?

Ее лицо приобретало естественный цвет, взгляд просветлел. Теперь она могла прямо смотреть ему в глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Веришь, что мы отняли Сета, воспользовавшись плачевным состоянием бедной матери-одиночки. Веришь, что она стремится вернуть своего сына. И даже в то, что она наняла для этого адвоката.

— Но ведь он у вас.

— Абсолютно верно. Там, где ему положено быть. И где он останется. Позволь изложить тебе несколько фактов. Она шантажировала моего отца. Она продала ему Сета.

— Я знаю, вы так считаете, но…

— Я сказал «факты», Сибилл. Меньше года назад Сет жил в грязной квартирке в злачном квартале Балтимора, а твоя сестра была на панели.

— На панели?

— Боже, ты с луны свалилась, что ли? Занималась проституцией. И это тебе не проститутка с золотым сердцем, не отчаявшаяся мать-одиночка, готовая пойти на все, лишь бы выжить и прокормить свое дитя. Таким способом она зарабатывала на наркотики.

Сибилл медленно покачала головой, хотя умом частично понимала, что Филипп говорит правду.

— Ты не можешь знать это наверняка.

— Знаю. Ведь я живу с Сетом. Я разговаривал с ним. Слушал его.

У Сибилл похолодели руки. Чтобы согреть их, она взяла с подноса чайник и медленно наполнила чашку.

— Но он же еще ребенок. Мог неверно истолковать то, что видел.

— Конечно, как же иначе? Разумеется, он неверно истолковывал, когда она приводила домой очередного выродка или напивалась до потери сознания, так что даже до кровати дойти не могла и просто валилась на пол замертво. Он неверно истолковывал, когда она избивала его, если была в плохом настроении.

— Она его била? — Чашка задребезжала на блюдце. — Била?

— Избивала. Не просто шлепала, как обычно наказывают детей за какую-то провинность. В ход шли кулаки, ремни, тыльная сторона ладони. Вам когда-нибудь случалось получать кулаком по лицу, доктор Гриффин? — Он поднес свой кулак ей под нос. — Вот и прикиньте. В пропорции это то же самое, что кулак взрослой женщины перед лицом, скажем, пяти-шестилетнего мальчика. А если еще эта женщина одурманена спиртным и наркотиками, ее кулак бьет быстрее и больнее. Я на себе испытал, что это такое. — Он опустил руку. — Моя мать предпочитала героин. Если ей не удавалось вовремя подкрепиться, я старался держаться подальше от нее. Уж мне-то хорошо известно, что такое кулак злобной наркоманки. И твоя сестра никогда больше и пальцем не прикоснется к Сету.

— Я… ей нужно лечиться. Я никогда… Он был в нормальном состоянии, когда я видела его. Если б я знала, что она жестоко обращается с ним…

— Я еще не закончил. Он красивый мальчик, верно? Некоторые из клиентов Глории тоже так считали.

Сибилл опять побелела как полотно.

— Нет. — Качая головой, она оттолкнула его и неловко встала с дивана. — Нет, не верю. Это ужасно. Не может быть.

— И она им не препятствовала. — На этот раз Филипп безжалостно проигнорировал ее бледность и болезненность. — Даже пальцем ни разу не пошевельнула, чтобы защитить его. Сет мог надеяться только на самого себя. Он отбивался или прятался. Но рано или поздно обязательно появился бы кто-то, от кого ему не удалось бы отбиться или спрятаться.

— Нет, не может быть. Она не способна на такое.

— Еще как способна. Особенно если знает, что это принесет ей несколько лишних баксов. Прошел не один месяц, прежде чем он перестал дергаться от малейшего к нему прикосновения. Ему до сих пор снятся кошмары. И если попробуешь при нем произнести имя его матери, его глаза наполнятся таким неописуемым страхом, что тебе станет дурно. Вот такие дела, доктор Гриффин.

— Господи, и ты думаешь, я могу поверить во все это? Поверить в то, что она способна на такое? — Сибилл прижала к груди руку. — Мы росли вместе. Тебя же я знаю меньше недели. И ты надеешься, что я приму твой ужасающий рассказ как данность?

— Думаю, ты веришь, — помолчав, сказал Филипп. — В глубине души веришь. Ты достаточно умна и, скажем так, проницательна, чтобы не видеть истинного положения вещей.

Сибилл пришла в ужас.

— Если это правда, почему же власти ничего не предприняли? Почему не помогли мальчику?

— Сибилл, ты как будто только сегодня на свет родилась. Видать, всю жизнь прожила в тепличных условиях и потому плохо представляешь, что такое улица. Знаешь, сколько там бегает таких вот Сетов? Иногда система срабатывает, но везет немногим. Мне, например, не повезло. Не повезло Сету. Своим спасением я обязан Рею и Стелле Куиннам. И чуть меньше года назад мой отец передал твоей сестре первый взнос за десятилетнего мальчика. Он привез Сета домой, подарил ему жизнь, нормальную жизнь.

— Она сказала… она сказала, что он забрал Сета.

— Да, забрал. Заплатив десять тысяч. И потом пару раз еще примерно по столько же. А в марте она прислала ему письмо, требуя кругленькую сумму. Сто пятьдесят тысяч наличными. И тогда она обещала оставить его в покое.

— Сто… — У Сибилл сорвался голос. Потрясенная, она пыталась сосредоточиться на фактах, которые можно перепроверить. — Она написала письмо?

— Я читал его. Оно было у отца при себе, когда он разбился на машине. Он возвращался домой из Балтимора. Снял со своего счета в банке почти все сбережения. Полагаю, в скором времени большую часть этой суммы она прокутила, потому что несколько месяцев назад прислала еще одно письмо, теперь уже нам. И опять требовала денег.

Сибилл повернулась, быстро прошла к балкону и распахнула двери. Она задыхалась и ловила ртом воздух как рыба.

— Значит, я должна допустить, что Глория совершила все, о чем ты говоришь, из-за денег?

— Ты ведь послала ей деньги на адвоката. Как его фамилия? Почему он не связался с нашим адвокатом?

Сибилл зажмурилась. Горько, очень горько, когда тебя предают, но жалеть себя бессмысленно.

— Она увильнула от ответа, когда я задала ей этот вопрос. Судя по всему, адвоката у нее нет и вряд ли она собирается его нанимать.

— Что ж, соображаешь ты медленно, — его голос был пронизан сарказмом, — но все же соображаешь.

— Я хотела верить ей. В детстве мы не были близки, и в этом я виновата не меньше ее. Я надеялась, что смогу помочь ей и Сету. Хотела как лучше.

— Значит, она одурачила тебя.

— Я считала, что обязана помочь. Мама в этом вопросе занимает непреклонную позицию. Очень сердится на меня за то, что я приехала сюда. С тех пор как Глория сбежала из дому в восемнадцать лет, она отказывается признавать ее. Глория тогда заявила, что над ней надругался директор нашей школы. Она постоянно обвиняла кого-нибудь в приставаниях. Они с мамой жутко поскандалили, и на следующий день Глория убежала из дому, прихватив с собой мамины драгоценности, коллекцию монет отца и кое-какие деньги. Она не давала знать о себе почти пять лет. И те пять лет были для всех большим облегчением.

Сибилл замолчала, глядя на отражавшиеся в воде фонари, потом тихо продолжила:

— Она ненавидела меня. Всегда. Сколько я себя помню. И не важно, давала я ей отпор или уступала, отношение ее не менялось. Я предпочитала не связываться с ней. Так было спокойнее. Ненависти к ней я не питала. Вообще ничего не чувствовала. Да и сейчас, если отмести в сторону все наносное — родство, долг, — я не найду в душе ни единого чувства к ней. Она мне безразлична. Может, это мой собственный изъян. Или передалось по наследству. — Она повернулась к Филиппу с грустной улыбкой на губах. — Когда-нибудь об этом можно будет написать интересное исследование.

— Значит, ты понятия не имела, чем она занимается?

— Нет. При всех моих наблюдательных способностях. Мне очень жаль, Филипп. Я горько раскаиваюсь и в том, что сделала, и в том, чего не сделала. Но, клянусь, я приехала сюда не за тем, чтобы навредить Сету. Обещаю, я постараюсь помочь, чем смогу. Утром я обязательно приеду в Службу социальных проблем, чтобы поговорить с Анной и всей вашей семьей. Если вы позволите, мне хотелось бы увидеть Сета и попытаться объяснить ему все.

— Он останется дома. Мы не подпустим к нему Глорию.

— Ее там не будет.

Его взгляд вспыхнул.

— Вот как?

— Я не знаю, где она. — Сибилл виновато развела руками. — Я обещала, что привезу ее. И собиралась это сделать.

— Так ты дала ей уйти? Проклятье!

— Я не… не преднамеренно. — Она опустилась на диван. — Я повела ее в ресторан. Хотела накормить ее, поговорить. Она была возбуждена и много пила. Меня это раздражало. Я сказала, что мы все должны утрясти, что утром мы встречаемся с вами. Я поставила условия. Ей, разумеется, это не понравилось, но, на мой взгляд, выхода у нее не было. И я опять недооценила ее.

— Что за условия?

— Чтобы она показалась врачам, прошла курс реабилитации, вернулась к нормальному образу жизни, прежде чем вступать в борьбу за Сета. Глория отправилась в уборную и пропала. Я посидела немного одна и пошла за ней. — Она всплеснула руками и безвольно уронила их. — Я нашла свой кошелек. Должно быть, она вытащила его из моей сумочки. Кредитные карты были на месте, — добавила Сибилл с кривой усмешкой. — Она понимала, что я немедленно заблокирую счета. Взяла только наличные. Глория уже не впервые поступает так со мной, но для меня это каждый раз оказывается неожиданностью. — Она смиренно вздохнула. — Я около двух часов кружила по городу, надеялась найти ее. Но так и не нашла. Теперь я не знаю ни где она, ни что собирается предпринять.

— Да, заморочила она тебе голову.

— Я взрослый человек, могу позаботиться о себе. Я сама за себя в ответе. Но Сет… даже если хотя бы часть из того, что ты рассказал, правда… он же возненавидит меня. Я понимаю это и должна смириться. Но мне хотелось бы поговорить с ним.

— Это решать ему.

— Согласна. Я также хотела бы ознакомиться с документами. — Она сплела пальцы. — Я понимаю, что вы, возможно, потребуете распоряжение суда, но я предпочла бы избежать формальностей. Мне будет легче разобраться в обстоятельствах дела, когда я увижу все черным по белому.

— Не так все просто, когда имеешь дело с судьбами и чувствами людей. На бумаге всего не передашь.

— Возможно. Но мне нужны факты, документальные свидетельства, протоколы. Если, ознакомившись с ними, я пойму, что Сету лучше остаться в вашей семье, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам разрешили официально усыновить его или установить над ним опекунство на законных основаниях. — Будь настойчивее, приказала себе Сибилл. Убеди его предоставить тебе еще один шанс. Всего один. — Я психолог и сестра его матери. Думаю, суд прислушается к моему мнению.

Филипп смотрел на нее, стараясь сохранять беспристрастность. Детали, думал он. Умение разбираться в деталях — в этом залог его успеха. Те, что присовокупит она, только помогут ему устроить все, как он задумал.

— Полагаю, прислушается. Мы обсудим это в семье. Но, думаю, ты заблуждаешься, Сибилл. Она не собирается бороться за Сета. И никогда не собиралась. Просто использует его как средство для выкачивания денег. Но у нее ничего не выйдет. Она больше не получит ни цента.

— То есть я зря стараюсь?

— Возможно. Я еще не решил. — Он поднялся и зашагал по комнате, позванивая мелочью в кармане. — Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, лучше. Извини, что так расклеилась перед тобой. Мне действительно было очень плохо.

— И часто тебя мучает мигрень?

— Несколько раз в год. Но обычно я успеваю вовремя принять лекарство и до такой дикой боли дело не доходит. Просто сегодня по рассеянности забыла прихватить с собой таблетки.

— Ну да, вызволение сестры из тюрьмы — дело нешуточное. На твоем месте любой потерял бы голову. — Он взглянул на нее с мягким любопытством. — Какова сумма залога?

— Пять тысяч.

— Что ж, думаю, с этими деньгами ты можешь попрощаться.

— Вероятно. Деньги не имеют значения.

— А что имеет значение? — Он остановился, повернулся к ней. Вид у нее был утомленный и по-прежнему удручающе болезненный. — Что для тебя важно, Сибилл?

— Довести до конца начатое. Может, моя помощь вам и не требуется, но я не уйду, пока не сделаю все, что от меня зависит.

— Если Сет откажется встретиться и поговорить с тобой, значит, так тому и быть. Вопрос исчерпан. Он и так уже натерпелся.

Сибилл распрямила плечи.

— Согласится он встретиться со мной или нет, я намерена оставаться здесь, пока не будут улажены все формальности. Уехать раньше ты меня не заставишь, Филипп. Ты способен усложнить мое пребывание в вашем городке, чиня всяческие препятствия и неудобства, но заставить меня уехать ты не сможешь.

— Да, я могу усложнить твое пребывание здесь, усложнить почти до невозможности. И сейчас как раз подумываю об этом. — Филипп наклонился к ней и взял ее за подбородок. Сибилл инстинктивно мотнула головой, пытаясь высвободиться, но он лишь крепче сжал пальцы. — Ты легла бы со мной в постель?

— При сложившихся обстоятельствах, полагаю, этот вопрос не подлежит обсуждению.

— Я так не считаю. Отвечай.

Она открыто посмотрела ему в лицо. Для нее это было делом чести и самоуважения, хотя ей казалось, у нее уже не осталось ни того, ни другого.

— Да. — Заметив, как вспыхнул его взгляд, Сибилл выдернула подбородок из руки Филиппа. — Но не ради Сета или Глории. Я согласилась бы на близость с тобой, потому что ты мне нравился. Потому что меня влекло к тебе и рядом с тобой я забывала о своих приоритетах.

— Забывала о приоритетах. — Засунув руки в карманы, он стоял, покачиваясь на каблуках. — Да, вы крепкий орешек, доктор Гриффин. Ваша заносчивость не имеет аналогов. Я восхищен.

— Я не заносчива. Ты спросил, я честно ответила. И, заметь, в прошедшем времени.

— Так-так. Ну, а допустим, я задам тот же вопрос в настоящем времени? Только не говори, что он не подлежит обсуждению, Сибилл, — предупредил ее Филипп, когда она открыла рот, собираясь ответить. — Я сочту это за вызов. И если мы закончим вечер в одной постели, то к утру оба станем себе омерзительны.

— Ты мне и сейчас не очень приятен.

— Взаимно, лапочка. — Он опять зазвенел мелочью в кармане, потом передернул плечами. — Ладно, утром встречаемся в конторе Анны. Что касается меня, я позабочусь, чтобы тебе предоставили все необходимые документы, включая шантажирующие письма твоей сестрицы. А насчет Сета никаких обещаний не даю. И не пытайся увидеться с ним в обход меня и моих близких. Пожалеешь.

— Не угрожай.

— Я не угрожаю. Говорю как есть. Это твое семейство чуть что прибегает к угрозам. Куинны дают обещания. И держат свое слово.

— Я не Глория.

— Нет. Но, кто ты на самом деле, это мы еще увидим. В девять часов, — добавил он. — Да, кстати, доктор Гриффин. Вы наверняка пожелаете еще раз просмотреть свои записи. Так вот, когда будете читать их, спросите себя, почему вы предпочитаете наблюдать, а не участвовать. По-моему, для психолога это весьма занимательный вопрос. Ложись спать, — посоветовал он, направляясь к выходу. — Завтра тебе предстоит нелегкий день.

— Филипп. — Поддавшись гневному порыву, Сибилл встала с дивана, ожидая, когда он обернется от открытой двери. — Удачно, не правда ли, что обстоятельства изменились, прежде чем мы допустили ошибку с сексом?

Он резко остановился, пораженный тем, что она рискнула бросить на прощание столь провоцирующую колкость.

— Дорогая, ты даже представить себе не можешь, как я благодарен судьбе, — сказал он и тихо закрыл за собой дверь.

ГЛАВА 11

Нужно было обо всем сообщить Сету. Собраться всей семьей и все рассказать. Другого способа не было. Этан с Грейс собирались привести его домой сразу же, как только к Обри придет няня.

— Нельзя было выпускать ее из поля зрения. — Кэм вышагивал по кухне: руки в карманах, серые глаза отливают суровым блеском. — Один Бог ведает, куда она подевалась. И теперь, вместо ответов, вместо того чтобы прижать ее, мы остались ни с чем.

— Это не совсем так, — сказала Анна, заваривая кофе. Нервы он не успокоит, думала она, но кто откажется от кофе. — Я приложу к делу копию полицейского протокола. Кэм, неужели вы думали заставить ее разговаривать с вами, как только она выйдет из полиции?

— Во всяком случае, это было бы более эффективно, чем смотреть, как она удаляется, виляя задницей.

— Ненамного. Мы добьемся большего, если будем действовать в рамках закона. Это и в интересах Сета, и в наших собственных.

— Думаешь, Сету это понравится? — Он резко развернулся, срывая ярость на жене и брате. — Каково ему будет, когда он узнает, что Глория была у нас в руках, но мы ничего не предприняли?

— Кое-что ты предпринял. — Анна хорошо понимала досаду мужа и потому старалась не повышать голоса. — Согласился встретиться с ней в моем офисе. Если она не явится, это еще одно очко в нашу пользу.

— Она не придет завтра в Службу социальной помощи, — начал Филипп. — Но Сибилл будет там.

— А с какой стати мы должны ей верить? — рявкнул Кэм. — Пока она только лгала нам.

— Ты не видел ее сегодня вечером, — ровно произнес Филипп. — А я видел.

— Да, нам известно, братишка, каким органом тела ты на нее взираешь.

— Прекратите. — Анна быстро встала между мужчинами. Те, сжав кулаки, глазами метали друг в друга молнии. — Еще не хватает, чтобы вы устроили в доме бессмысленную драку. — Она хлопнула ладонью по груди сначала Кэма, потом Филиппа. Оба словно приросли к полу. — Хватит! Мы должны действовать единым фронтом. Ради Сета, — добавила она, расталкивая мужчин в стороны, когда услышала звук открывающейся двери. — Ну-ка, сядьте! Оба!

Все еще сверля друг друга разъяренными взглядами, Кэм с Филиппом отступили к своим стульям и сели. Анна едва успела вздохнуть с облегчением, как на кухню уже вошел Сет в сопровождении двух псов, радостно повиливающих хвостами.

— Эй, в чем дело? — Веселая улыбка мгновенно слетела с его лица. За годы, проведенные с Глорией, он научился чутко реагировать на перепады настроения окружающих.

А в кухне была накаленная атмосфера.

Сет сделал шаг назад и застыл на месте, почувствовав на плече руку вошедшего следом Этана.

— Как вкусно пахнет кофе, — тихо заметил он, не убирая ладони с плеча мальчика.

— Я достану чашки. — Грейс поспешила к буфету, понимая, что ей лучше занять чем-то руки. — Сет, тебе колу?

— Что случилось? — Его губы одеревенели, руки похолодели.

— Чтобы все объяснить, требуется время. — Анна подошла к нему и заключила в ладони его лицо. В первую очередь необходимо, решила она, изгнать страх из его глаз. — Но волноваться не о чем.

— Она опять требует денег? Она едет сюда? Ее выпустили из тюрьмы?

— Нет. Проходи и садись. Сейчас все узнаешь. — Анна повела Сета к столу, мотнув головой Кэму, чтобы тот молчал, и взглядом подала знак Филиппу. У него информация из первых рук, подумала она. Будет лучше, если он объяснит.

С чего начать, черт побери? Филипп взъерошил волосы.

— Сет, тебе что-нибудь известно о семье твоей матери?

— Нет. Она кое-что рассказывала, но каждый раз по-разному. То заявляла, будто она из богатой семьи, ее родители купались в роскоши, но после их смерти все деньги присвоил себе какой-то ушлый адвокат. В другой раз говорила, что она сирота и сбежала от приемных родителей, потому что отец пытался изнасиловать ее. Или что ее мать знаменитая кинозвезда, которая отказалась от нее ради карьеры. Она постоянно сочиняла что-нибудь новое. — Отвечая на вопрос, Сет пытливо всматривался в лица собравшихся. — А какая разница? — спросил он, даже не взглянув на стакан с напитком, который поставила перед ним Грейс. — Зачем это нужно? У нее нет родных, иначе она тянула бы деньги с них.

— Как выяснилось, родные у нее есть и время от времени она, похоже, тянет с них деньги. — Филипп говорил тихим спокойным голосом, будто увещевал расшалившегося щенка. — Сегодня нам стало известно, что у нее есть родители и сестра.

— Меня ведь не отправят к ним? — Встревоженный, он вскочил со стула. — Я их не знаю. Я не хочу с ними жить.

— Никуда тебя не отправят. — Филипп взял Сета за руку. — Но ты должен знать о них.

— Не хочу. — Он устремил умоляющий взор на Кэма. — Я не хочу о них знать. Вы сказали, что я останусь здесь. Обещали, что ничего не изменится.

Кэму больно было видеть отчаяние мальчика, но он указал ему на стул.

— А ничего и не изменится. Ты остаешься здесь. Сядь. От проблем не убегают. Их решают.

— Оглянись вокруг, Сет, — мягко произнес Этан. — За тебя горой стоят пятеро взрослых людей.

Он не хотел сомневаться, но не знал, как объяснить, что легче поверить в ложь и угрозы, чем в обещания.

— Что они собираются сделать? Как они меня нашли?

— Несколько недель назад Глория позвонила своей сестре, — начал Филипп, когда Сет снова сел. — Ты не помнишь ее сестру?

— Никого я не помню, — буркнул мальчик.

— Так вот, она наплела сестре, что мы украли тебя у нее.

— Вот дерьмо.

— Сет, — одернула его Анна.

Под ее суровым взглядом он поежился.

— Обманом она выманила у сестры деньги, якобы на адвоката, — продолжал Филипп. — Сказала, что она сломлена, в отчаянии, что мы ей угрожали. И что ей нужны деньги, чтобы вернуть тебя.

Сет вытер рот тыльной стороной ладони.

— И она на это купилась? Дура, что ли?

— Возможно. А может быть, у нее мягкое сердце. Как бы то ни было, сестра не поверила ей безоговорочно. Она решила сама выяснить все обстоятельства. И приехала в Сент-Крис.

— Она здесь? — Сет резко вскинул голову. — Я не хочу ее видеть. И разговаривать с ней не хочу.

— Ты уже и видел ее, и разговаривал с ней. Сестра Глории — Сибилл.

Его глаза расшились, сердитый румянец исчез со щек.

— Нет, она не сестра. Она же доктор. Она книги пишет.

— И тем не менее. Мы с Кэмом и Этаном видели ее в Хэмптоне.

— Вы видели ее? Видели Глорию?

— Да, видели. Успокойся. — Филипп положил руку на окаменевшую ладонь мальчика. — Сибилл тоже была там. Вносила за нее залог. Поэтому все и выяснилось.

— Она лгунья, — визгливо заголосил мальчик. — Такая же, как Глория. Лгунья. Обманщица.

— Позволь мне закончить. Мы договорились, что встретимся с ними завтра утром в конторе Анны. Нам нужны факты, Сет, — добавил Филипп, когда мальчик рывком выдернул свою ладонь из-под его руки. — Только так мы сумеем покончить с этим раз и навсегда.

— Я не поеду.

— Ты пока за себя не решаешь. Глория вряд ли там покажется. Глория улизнула от Сибилл.

— Она исчезла, — с облегчением произнес Сет. В его душе боролись надежда и страх. — Опять исчезла?

— Похоже на то. Вытащила деньги из кошелька Сибилл и сбежала. — Филипп взглянул на Этана. Тот выслушал новость с гневным смирением. — Утром Сибилл будет в конторе Анны. Думаю, тебе лучше поехать с нами и поговорить с ней там.

— Мне нечего ей сказать. Я ее не знаю. Мне плевать на нее. Пусть убирается и оставит меня в покое.

— Она не причинит тебе зла, Сет.

— Ненавижу ее. Она, наверное, такая же, как Глория. Только притворяется другой.

Филипп вспомнил лицо Сибилл — усталое, виноватое, измученное.

— Это ты сам решишь. Но прежде необходимо встретиться с ней и выслушать все, что она скажет. Она говорила, что видела тебя только один раз. Глория приезжала в Нью-Йорк, и вы некоторое время жили у Сибилл. Тебе тогда было года четыре.

— Не помню. — Его черты застыли в упрямой решимости. — Мы много где жили.

— Сет, я понимаю, ты обижен и расстроен. — Грейс ободряюще стиснула сжатые в кулаки руки мальчика, лежавшие на столе. — Но, возможно, твоя тетя способна помочь нам. И мы все будем рядом с тобой.

Кэм, прочитав категорический отказ в глазах мальчика, подался вперед.

— Куинны не уклоняются от борьбы. — Он помолчал, дожидаясь, пока Сет переведет на него взгляд. — Борются до победы.

Сет замер. В нем всколыхнулись гордость и страх перед тем, что он вдруг может опозорить фамилию, которую ему дали.

— Я поеду, но мне плевать на все ее россказни. — О чем-то раздумывая, он обратил на Филиппа горящий взгляд. — Ты спал с ней?

— Сет! — Резкое восклицание Анны прозвучало как пощечина.

В первое мгновение Филиппу хотелось сказать мальчишке, чтобы тот не лез не в свое дело, но он умел сдерживать минутные порывы во имя конечного успеха.

— Нет, не спал.

Сет передернул плечами.

— Тогда еще ладно.

— Ты для меня важнее. — Во взгляде мальчика промелькнуло удивление. — Я ведь обещал, что все сделаю ради твоего благополучия. Значит, так и будет. Изменить своему обещанию меня никто и ничто не заставит.

Слова брата отозвались в душе Сета теплой радостью, которую отравлял стыд.

— Прости меня, — пробормотал он, уставившись на свои руки.

— Значит, решено. — Филипп глотнул из чашки остывший кофе. — Утром выслушаем все, что она скажет, она выслушает нас и тебя. А там посмотрим.


Сибилл не знала, как себя вести, что говорить. Самочувствие оставляло желать лучшего: она была еще очень слаба после приступа тяжелой мигрени, нервы были натянуты до предела. С дрожью она представляла себе встречу с Куиннами. И с Сетом.

Должно быть, теперь они ее ненавидят, но вряд ли презирают больше, чем она сама себя. Если то, что поведал ей Филипп, правда — наркотики, избиения, мужчины, — значит, она своим бездействием обрекла собственного племянника на адское существование.

Каких бы бичующих слов ни наговорили ей Куинны, они не окажутся страшнее и ужаснее тех проклятий, которыми она осыпала себя на протяжении нескончаемой бессонной ночи. И тем не менее предстоящая встреча пугает ее, призналась себе Сибилл, въезжая на маленькую автостоянку перед зданием Службы социальной помощи.

Она чуть повернула зеркало заднего обзора и, глядя в него, аккуратно подкрасила губы. Ее ожидает неприятная сцена. Жесткие слова, холодные взгляды. А она так беззащитна перед ними.

Ничего, выдержу. Нужно только сохранять внешнее спокойствие, что бы ни происходило в душе. Эту оборонительную тактику она хорошо усвоила за долгие годы. Держись с невозмутимой отрешенностью — и выживешь.

И сегодня выживет. Вынесет любые страдания, лишь бы только хоть чуть-чуть снять тяжесть с души Сета.

Она выбралась из машины — спокойная собранная женщина в простом элегантном шелковом костюме. Волосы гладко зачесаны назад, макияж безупречный и неброский.

Сибилл вошла в вестибюль, где уже собралась горстка людей.

— Доктор Гриффин, — представилась она секретарю. — У меня назначена встреча с Анной Спинелли.

— Да, она ждет вас. Прямо по коридору, вторая дверь налево.

— Спасибо. — Сибилл сжала ремешок сумочки и быстро зашагала к кабинету Анны.

Она подошла к распахнутой двери и увидела, что собралась вся семья. Ждали ее. Анна сидела за рабочим столом и просматривала бумаги в открытой папке. С заколотыми волосами, в синем пиджаке, она имела исключительно деловой вид.

Грейс устроилась рядом с Этаном. Ее рука покоилась в ладони мужа. Кэм, мрачный и злой, стоял у узкого окна. Филипп листал журнал.

Сет сидел между ними. Его взгляд был направлен в пол, губы плотно сжаты, плечи опущены.

Сибилл уже приготовилась заговорить, но Филипп быстро поднял глаза и посмотрел ей в лицо. Его долгий пристальный взгляд свидетельствовал о том, что за ночь Филипп ничуть не смягчился, не изменил своего отношения к ней. Игнорируя внутренний трепет, Сибилл чуть склонила голову в знак приветствия.

— Вы пунктуальны, доктор Гриффин, — произнес Филипп, и мгновенно взгляды всех присутствующих устремились на нее.

Она решительно шагнула через порог, отчетливо сознавая, что вступает на территорию Куиннов.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной.

— О, мы ждали вас с нетерпением, — с обманчивой мягкостью в голосе отозвался Кэм, покровительственно кладя руку на плечо Сета.

— Этан, закрой, пожалуйста, дверь. — Анна сцепила ладони и положила их на раскрытую папку. — Прошу садиться, доктор Гриффин.

Да, дружеские обращения «Сибилл» и «Анна», столь легко и естественно срывавшиеся с губ за чашечкой кофе в уютной кухне, здесь были совершенно неуместны.

Сибилл села на свободный стул, повернутый к столу Анны, положила на колени сумочку и, обхватив ее онемевшими пальцами, с кажущейся непринужденностью скрестила ноги.

— Прежде чем мы начнем, мне хотелось бы сделать заявление. — Анна согласно кивнула, и Сибилл медленно перевела дух, затем чуть поменяла положение и открыто взглянула на Сета. Тот по-прежнему смотрел в пол. — Я приехала в ваш городок не для того, чтобы причинить тебе зло, Сет, или навлечь на тебя несчастье. И мне очень жаль, что я, похоже, стала виновницей и того и другого. Если ты желаешь остаться с Куиннами, я готова сделать все, что в моих силах, чтобы твое желание исполнилось.

Сет поднял голову и обратил на нее ошеломляюще взрослый и суровый взгляд.

— Мне не нужна ваша помощь.

— Может, и не нужна, но не исключено, что понадобится, — вполголоса сказала она и повернулась к Анне, взиравшей на нее пытливым и, как ей хотелось верить, непредвзятым взглядом. — Я не знаю, где Глория. Мне очень жаль. Я дата слово, что привезу ее сюда сегодня, но мы не виделись очень давно, и я… не догадывалась, сколь она… неуравновешенна.

— Неуравновешенна, — фыркнул Кэм. — Забавное определение.

— Она позвонила вам? — начала Анна, бросив на мужа предостерегающий взгляд.

— Да, несколько недель назад. Она была очень расстроена, сказала, что у нее украли Сета и ей нужны деньги на адвоката, который будет отстаивать ее материнские права в суде. Она плакала, едва не билась в истерике, умоляя помочь ей. Я постаралась вытянуть из нее всю возможную информацию: у кого Сет, где он живет. Послала ей пять тысяч долларов.

Сибилл развела руками, помолчала и продолжила:

— Вчера, разговаривая с ней, я поняла, что адвоката у нее нет. Глория всегда умела изображать любые чувства. Я забыла об этом или предпочла не вспоминать.

— Вы знали, что она употребляет наркотики?

— Нет… и опять-таки до вчерашнего дня. Вчера, когда я общалась с ней, мне стало абсолютно очевидно, что в настоящее время она не способна нести ответственность за ребенка.

— А она и не собирается брать на себя такую ответственность, — заметил Филипп.

— Да, это я уже слышала, — холодно отвечала Сибилл. — Ты сказал, ей нужны деньги. Насколько я могу судить, Глория действительно нуждается в деньгах. И я также сознаю, что у нее не все в порядке с нервной системой. Но, не имея доказательств, мне трудно поверить во все то, что она, по вашим словам, совершила.

— Тебе нужны доказательства? — Кэм с искаженным от ярости лицом шагнул вперед. — Ты их получишь, лапочка. Анна, покажи ей письма.

— Кэм, сядь, — строго приказала Анна и вновь обратилась к Сибилл: — Вы узнаете почерк вашей сестры?

— Не знаю. Наверное.

— У меня есть письмо, найденное в автомобиле Рея Куинна в тот день, когда он попал в аварию, а также одно из писем, посланных нам чуть позже.

Она извлекла их из папки и передала Сибилл.

«Куинн, я устала сводить концы с концами. Тебе нужен мальчишка, плати за него… Думаю, за такого красавчика, как Сет, тебе не жалко будет выложить сто пятьдесят штук».

О Боже, только и подумала Сибилл. Боже всемогущий!

Письмо, отправленное Куиннам после смерти Рея, почти не отличалось по содержанию от предыдущего.

«У нас с Реем была договоренность.

Если вы намерены оставить его у себя… мне причитаются деньги…»

Сибилл стоило немалых трудов унять дрожь в руках.

— И она получила эти деньги?

— Профессор Куинн выписал чеки на имя Глории Делотер — дважды на сумму в десять тысяч долларов, один раз на пять, — отчетливо и бесстрастно отвечала Анна. — И в конце прошлого года привез в Сент-Кристофер Сета Делотера. Письмо, которое у вас в руках, отправлено десятого марта. На следующий день профессор Куинн погасил свои облигации, продал акции и снял крупную сумму денег со своего счета в банке. Двенадцатого марта он сказал Этану, что едет по делам в Балтимор. На обратном пути он разбился на машине. В его бумажнике лежало чуть более сорока долларов. Других денег при нем найдено не было.

— Он пообещал, что я не вернусь к ней, — уныло промолвил Сет. — Он был порядочный человек. Она знала, что он заплатит.

— Но она опять стала требовать денег? Теперь уже у вас?

— И просчиталась. — Филипп подался вперед, пытливо вглядываясь в черты Сибилл. На ее бледном лице не отражалось ни единого чувства. — Она не вытянет из нас ни цента, доктор Гриффин. Пусть угрожает сколько душе угодно, но ни денег, ни Сета она не получит.

— Вот вам также копия письма, которое я отправила Глории Делотер, — продолжала Анна. — Я сообщила ей, что Сет находится под опекой Службы социальной помощи, которая ведет расследование по факту жестокого обращения с ребенком, и, если она появится в округе, ей будут предъявлены запретительный приказ и ордер на арест.

— Она пришла в ярость, — заговорила Грейс. — Сразу же по получении письма Анны позвонила нам домой и опять стала угрожать и требовать. Заявила, что заберет Сета, если ей не дадут денег. Я объяснила ей, что она глубоко заблуждается. — Грейс посмотрела на Сета, перехватила его взгляд. — Он теперь наш.

Она продала собственного сына, думала Сибилл. Как и говорил Филипп. Все было именно так, как он рассказывал.

— Вы являетесь его временными опекунами?

— Скоро станем постоянными, — известил ее Филипп. — Мы уже подали прошение.

Сибилл вернула Анне письма. Все ее существо было объято цепенящим холодом, но она положила ладони на сумочку, сплела небрежно пальцы и ровным голосом обратилась к Сету:

— Она тебя била?

— А вам какое дело?

— Отвечай на вопрос, Сет, — приказал Филипп. — Расскажи своей тете, что у тебя была за жизнь, когда ты жил с ее сестрой.

— Ладно, — презрительно бросил он. — Да, она колотила меня, когда руки чесались. Иногда вполне терпимо, если была очень пьяна или накачана наркотиками. Но в итоге мне обычно удавалось как-нибудь увернуться. — Он равнодушно пожал плечами, словно не придавал этому значения. — Иногда она заставала меня врасплох. Может, пролетала с чем-нибудь. Тогда она будила меня кулаками или рыдала надо мной.

— Почему ты никому не говорил, не пытался обратиться к кому-нибудь за помощью?

— К кому? — Вот дура, подумал Сет. — К копам? Она объяснила мне, что они сделают. Упрячут меня в колонию, и какой-нибудь козел начнет использовать меня, как это пробовали сделать некоторые из ее подонков. Попав за решетку, я стал бы игрушкой в чужих руках. А пока я на свободе, у меня всегда есть шанс убежать.

— Она лгала тебе, — мягко промолвила Анна, в то время как Сибилл искала слова, хоть какие-то слова. — Полиция помогла бы тебе.

— Она знала?.. — наконец выдавила Сибилл. — Про мужчин, которые… приставали к тебе.

— Конечно. Ее это смешило. Черт, да когда она была под кайфом, ей все казалось смешным. А когда напивалась, становилась злой.

Неужели это чудовище, о котором так небрежно рассказывает мальчик, ее родная сестра?

— Как… Тебе известно, почему она решила обратиться к профессору Куинну?

— Нет, об этом я ничего не знаю. Однажды она явилась домой взвинченная, возбужденная, стала говорить, что напала на золотую жилу, а через несколько дней куда-то смылась.

— Она оставила тебя одного? — Почему это так ее ужаснуло после всего, что она услышала, Сибилл затруднялась сказать.

— А что тут такого? Я вполне могу позаботиться о себе. Вернулась она в приподнятом настроении. Заявила, что наконец-то и от меня есть толк. У нее были деньги, много денег, потому что она пошла и сразу купила кучу наркотиков, не продавая себя. Она кайфовала несколько дней. А потом приехал Рей. Он сказал, что я поеду с ним. Поначалу я принял его за одного из тех гадов, которых она приводила домой. Но потом понял, что он другой. У него было грустное и усталое лицо.

Голос Сета изменился, отметила Сибилл, смягчился. Значит, он тоже скорбит, догадалась она. И вдруг глаза мальчика наполнились отвращением.

— Она начала к нему приставать, — отрывисто бросил он. — Рей рассердился. Он не кричал, не ругался, но взгляд его будто окаменел. Он заставил ее уйти. У него были с собой деньги, и он сказал, что она не получит их, если не уберется немедленно. Она взяла деньги и ушла. Мне он сказал, что у него есть дом на побережье и собака и что я могу жить там, если хочу. Пообещал, что мне там будет хорошо.

— И ты отправился с ним.

— Он ведь был старый. — Сет пожал плечами. — Я подумал, что всегда смогу сбежать от него, если он станет распускать руки. Но Рею можно было верить. Он вел себя порядочно. Сказал, что мне никогда не придется возвращаться к прежней жизни. И я не вернусь. Ни за что. А вам я не верю. — Его взгляд опять повзрослел, в голосе появились недетская сдержанность, насмешливость. — Потому что вы лгали и только притворялись порядочной. А на самом деле шпионили за нами.

— Ты прав. — Тяжело признавать собственные грехи, глядя в обвиняющие глаза ребенка, думала Сибилл. Более тяжелого мгновения она еще не знала в своей жизни. — У тебя нет оснований мне доверять. Я не помогла тебе. Могла бы помочь еще несколько лет назад, когда она привозила тебя в Нью-Йорк, но я ничего не хотела замечать. Так было проще. И когда, вернувшись однажды домой, я обнаружила, что вы исчезли, я тоже ничего не стала предпринимать, убедив себя, что меня это не касается, что я за тебя не в ответе. Это было не только ошибкой, но и проявлением трусости.

Сет не хотел ей верить, не желал слышать сожаление и раскаяние в ее голосе. Он стиснул в кулаки лежащие на коленях руки.

— Вас и теперь это не касается.

— Она моя сестра. Родственников не выбирают. — Больно было видеть презрение в устремленных на нее детских глазах. Она повернулась к Анне. — Как я могу помочь? Могу я сделать соответствующее заявление? Поговорить с вашим адвокатом? Я дипломированный психолог и сестра Глории. Полагаю, мое мнение будет иметь значение на слушании дела об опекунстве.

— Не сомневаюсь, — согласилась Анна. — Но вам придется нелегко.

— Ее судьба мне безразлична. Как ни стыдно в этом признаваться. У меня к ней нет никаких чувств, и отныне я снимаю с себя всякую ответственность за нее. Я также прихожусь тетей Сету, нравится ему это или нет. И намерена помочь.

С неприятным ощущением в животе Сибилл встала и обвела взглядом присутствующих.

— Мне очень жаль, что все так случилось. Я понимаю, извиняться бесполезно. Мне нет оправдания. Обоснования моим поступкам есть, но оправдать их нельзя. Мне также абсолютно ясно, что Сет находится там, где он и должен быть. С вами он счастлив. Дайте мне несколько минут собраться с мыслями, и затем я сделаю заявление.

Она неторопливо покинула кабинет Анны и пошла на улицу подышать свежим воздухом.

— Что ж, если поначалу она и заблуждалась, то теперь, по-моему, рассталась с иллюзиями. — Кэм поднялся и закружил по тесному кабинету, пытаясь нейтрализовать владевшее им возбуждение. — Однако ее так просто не проймешь.

— Да, любопытно, — тихо отозвалась Анна. Она была достаточно наблюдательна и догадывалась, что под внешним спокойствием Сибилл прятала куда больше, чем кто-либо из них мог предположить. — Мы, безусловно, только выиграем, имея ее на нашей стороне. Пожалуй, вам лучше оставить нас вдвоем. Я хочу с ней поговорить. Филипп, а ты свяжись с адвокатом, объясни ему ситуацию. Возможно, он решит взять у нее показания.

— Да, сейчас же займусь. — Он нахмурился, задумчиво барабаня пальцами по коленке. — У нее есть фотография Сета.

— Что? — Анна удивленно заморгала.

— Я немного порылся в ее вещах, перед тем как она вернулась в гостиницу. — Он усмехнулся и пожал плечами, видя, как его невестка со стоном закрыла глаза. — Тогда я счел, что это вполне оправданный шаг. Так вот в ее записной книжке есть снимок, на котором запечатлен маленький Сет.

— Ну и что из этого? — спросил мальчик.

— Ничего. Просто это единственная твоя фотография. Других я никогда не видел. — Филипп вскинул руки и вновь их опустил. — С другой стороны, не исключено, что Сибилл известно, какое отношение Глория имеет к нашему отцу. Поскольку у Глории выяснить это мы не можем, придется спросить у Сибилл.

— Сдается мне, — медленно заговорил Этан, — что вся информация, которую она имеет, получена от Глории. Следовательно, верить ей безоговорочно нельзя. Возможно, Сибилл не откажется рассказать нам то, что знает, но это вовсе не значит, что она выдаст достоверные факты.

— Выдумка это или факты, мы узнаем только тогда, когда спросим ее, — заметил Филипп.

— О чем вы хотите спросить меня? — Более уравновешенная, полная решимости довести встречу до логического конца, Сибилл ровной поступью вошла в кабинет и тихо затворила за собой дверь.

— Почему Глория решила шантажировать именно нашего отца? — Филипп перехватил ее взгляд. — Почему она была уверена, что он заплатит за Сета?

— Сет ведь сказал, что он порядочный человек. — Сибилл пытливо всматривалась в лица мужчин. — По-моему, вы в этом сами не раз убеждались.

— Порядочные люди не заводят интрижек с женщинами, которые вдвое моложе их, и не бросают на произвол судьбы детей, рожденных от любовниц, — сердито произнес Филипп, подступая к Сибилл. — И ты не заставишь нас поверить в то, что Рей спал с твоей сестрой, когда наша мать была жива, а потом бросил ее, отказавшись от собственного сына.

— Что-о? — Сибилл неосознанно выкинула руку, цепляясь за его плечо, чтобы не потерять равновесия, и тут же отшатнулась. — Разумеется, он не спал с ней. Ты же говорил, вы не верите в то, что Глория и ваш отец…

— А другие верят.

— Но это… С чего вы взяли, будто Сет его сын, сын от Глории?

— Весь город об этом толкует. — Филипп смотрел на нее прищурившись. — Твоя сестра растрезвонила. Заявила, будто он надругался над ней. Потом стала шантажировать его и в итоге продала своего сына. А я утверждаю, что все это ложь.

— Конечно ложь. Отвратительная ложь.

Стремясь хотя бы в одном не допустить ошибки, она подошла к Сету и опустилась перед ним на корточки. Ей хотелось взять мальчика за руку, но она сдержала порыв, заметив, как он отпрянул от нее.

— Рей Куинн тебе не отец, Сет. Он твой дедушка. Это Глория его дочь.

Губы мальчика задрожали, темно-синие глаза просияли.

— Мой дедушка?

— Да. Мне очень жаль, что она утаила это от тебя, очень жаль, что ты не узнал об этом до того, как он… — Она мотнула головой и выпрямилась. — Я даже представить себе не могла, что тут возникла такая путаница. А должна бы догадаться. Собственно, я сама узнала об этом всего лишь несколько недель назад.

Она села на свое место.

— Я расскажу все, что знаю.

ГЛАВА 12

Теперь говорить было легче. Словно она читала лекцию. А Сибилл привыкла читать лекции на социальные темы. Главное — абстрагироваться от личного и излагать материал в понятной стройной форме.

— У профессора Куинна был роман с Барбарой Хэрроу, — начала Сибилл. Она встала спиной к окну, чтобы видеть лица аудитории. — Подробностей я не знаю, но мне известно, что тогда она училась на выпускном курсе. Барбара Хэрроу моя мать и мать Глории.

— Мой отец, — промолвил Филипп. — И твоя мать.

— Да. Почти тридцать пять лет назад. Полагаю, они испытывали влечение друг к другу, по крайней мере физическое. Моя мама… — Сибилл прокашлялась. — Мама считала, что у него большой потенциал и он быстро сделает карьеру на научном поприще. Высокое общественное положение имеет для нее большое значение. Но вскоре она разочаровалась в нем… сочла, что он лишен честолюбия. Ему нравилась преподавательская работа, и он не стремился продвинуться по социальной лестнице. К тому же, на ее взгляд, он исповедовал слишком либеральные убеждения.

— Она искала богатого знатного мужа, — вставил Филипп, вскинув брови. — И обнаружила, что в его лице такового не получит.

— В общем-то да, — с невозмутимым спокойствием в голосе согласилась Сибилл. — Тридцать пять лет назад в стране происходили волнения, велась необъявленная война между молодежью и истеблишментом. В высших учебных заведениях было немало умов, которые подвергали сомнению не только справедливость непопулярной войны, но и само существующее положение вещей. Профессор Куинн, похоже, принадлежал к одному из них.

— Он верил в разумное использование интеллекта, — пробормотал Кэм. — И в необходимость отстаивать свою точку зрения.

— Из слов мамы я поняла, что он активно отстаивал свою точку зрения. — Сибилл чуть изогнула губы в улыбке. — За что администрация университета не очень его жаловала. У них с мамой были острые разногласия. По окончании семестра она вернулась домой в Бостон — разочарованная, сердитая и, как вскоре выяснилось, беременная.

— Чушь. Извини, — бросил Кэм, когда на него шикнула Анна. — Но это все равно чушь. Он ни за что не отказался бы от своего ребенка. Это исключено.

— Он ничего не знал. Она ему не сообщила. — Взгляды всех присутствующих мгновенно устремились к ней. Сибилл сложила ладони и продолжала: — Она была взбешена. Возможно, и напугана, но прежде всего разъярена тем, что забеременела от человека, которого считала неподходящей для себя парой. Она хотела сделать аборт. А потом познакомилась с моим отцом, они понравились друг другу.

— Короче, он ей подошел, — заключил Кэм.

— Да, они подходящая пара, — ледяным тоном подтвердила Сибилл. В конце концов, они ее родители, черт побери. И она никому не позволит мешать их с грязью. — Мама оказалась в трудном и неприятном положении. Ей в скором времени исполнялось двадцать пять лет, но нежеланная и незапланированная беременность — досадное событие для женщины любого возраста. В минуту слабости или отчаяния она призналась во всем отцу. Он сделал ей предложение. Он ее любил, — ровно добавила Сибилл. — Должно быть, любил очень сильно. Они поженились. В Вашингтон она больше не вернулась. Навсегда распрощалась с прежней жизнью.

— Значит, отец не знал, что у него есть дочь? — Этан накрыл ладонь Грейс своею.

— Нет, он не мог знать. Глории было почти четыре года, когда я родилась. Не могу сказать, как складывались отношения между ней и моими родителями в те ранние годы. Знаю только, что позже она всегда чувствовала себя чужой в нашей семье. Непослушная, импульсивная, она постоянно предъявляла какие-то требования, демонстрировала необузданный нрав. В том кругу, где мы вращались, существовали определенные нормы поведения, но она наотрез отказывалась им подчиняться.

Какой бездушный, беспощадный рассказ подумала Сибилл. Однако она продолжила все тем же ровным, бесстрастным голосом:

— Как бы то ни было, она ушла из дому, будучи еще подростком. Позже выяснилось, что мои родители посылали ей деньги независимо друг от друга. Я тоже это делала. Она связывалась с кем-нибудь из нас и выманивала деньги, пуская в ход то мольбы, то требования, то угрозы. Я не подозревала об этом до прошлого месяца, пока Глория не позвонила мне в связи с Сетом.

Сибилл сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Перед тем как приехать сюда, я слетала в Париж к родителям. Я считала, что они должны знать, как обстоит дело. В конце концов, Сет их внук, а, насколько мне было известно, его отняли у Глории и он жил с чужими людьми. Я поведала маме о случившемся, но она отказалась вмешиваться. Меня это потрясло и рассердило. Мы поспорили. — Сибилл коротко рассмеялась. — Наверное, она была очень сильно удивлена моим поведением, потому и сообщила мне все то, о чем я теперь рассказываю вам.

— Должно быть, Глория знает, что Рей Куинн ее отец, — заметил Филипп. — Иначе она не явилась бы сюда.

— Да, она знает. Пару лет назад, когда мои родители на несколько месяцев приехали в Вашингтон, Глория явилась к ним и устроила безобразную сцену. От матери мне известно, что она потребовала у них крупную сумму денег, пригрозив, что в случае отказа обратится к журналистам, в полицию и прочее и объявит на весь мир, будто мой отец при пособничестве матери изнасиловал ее. Разумеется, ничего подобного не было, — устало добавила Сибилл. — У Глории секс всегда ассоциировался с властью и признанием. Она регулярно обвиняла мужчин, особенно тех, кто занимал высокое положение, в сексуальных домогательствах.

— Мама в порыве гнева дала ей несколько тысяч долларов и сообщила те сведения, которые я только что пересказала вам. Она сказала Глории, что дает ей деньги и вообще разговаривает с ней в последний раз. Моя мать редко, очень редко изменяет своему слову, и Глория это хорошо знает.

— Поэтому она подкатилась к Рею Куинну, — заключил Филипп.

— Я не знаю, когда она решила разыскать его. Возможно, прошло какое-то время, прежде чем эта идея созрела в ее голове. Очевидно, она сочла, что именно из-за вашего отца лишена родительского тепла, любви, участия, которых заслуживала. Глория всегда винит в своих несчастиях кого угодно, только не себя.

— Итак, она нашла его. — Филипп поднялся со стула и зашагал по кабинету. — И, верная своей методе, стала требовать денег, прибегая к угрозам и обвинениям. Только теперь в качестве орудия вымогания использовала собственного сына.

— Получается, что так. Мне очень жаль. Я не догадывалась, что вам ничего не известно. Думала, отец вам все рассказал.

— Не успел. — В голосе Кэма сквозила злобная горечь.

— Он говорил мне, что ожидает каких-то известий, — вспомнил Этан. — И как только получит их, сразу все объяснит.

— Наверное, он пытался связаться с твоей матерью. — Филипп повернулся к Сибилл. — Он хотел поговорить с ней, уточнить все факты.

— Этого я не могу сказать. Чего не знаю, того не знаю.

— Зато я знаю, — бросил Филипп. — Он не мог поступить иначе. Прежде всего, из-за Сета, потому что он ребенок. И Глории он хотел помочь. Но для этого ему требовалось поговорить с твоей матерью, выяснить, что произошло на самом деле. Для него это было важно.

— Я могу сообщить вам только то, что знаю, или то, что мне рассказали. — Сибилл развела руками. — Мои родственники вели себя недостойно. — Ты проявляешь малодушие, укорила себя Сибилл и обратилась к Сету: — Все без исключения. Я прошу прощения и за себя и за моих родных. Я не жду, что ты… — Она запнулась и не стала доканчивать фразу. — Я хочу помочь и сделаю все, что от меня зависит.

— Я хочу, чтобы люди знали. — Глаза Сета, когда он поднял голову, были в слезах. — Они должны знать, что он мой дедушка. Про него ходит столько глупых сплетен. Пусть все знают, что я — Куинн.

Сибилл только кивнула в ответ. Если это все, что он просит от нее… Она вздохнула и повернулась к Анне.

— Что я должна сделать?

— Начало уже положено. — Анна взглянула на часы. Она вела сразу несколько дел, и через десять минут у нее была назначена другая встреча. — Вы готовы предать огласке те сведения, что сообщили нам?

— Да.

— У меня есть идея, как это лучше осуществить.

Предстоящие неудобства — невысокая цена, напомнила себе Сибилл. Она спокойно переживет и шепот за спиной, и любопытные взгляды, которые отныне будут ее сопровождать.


Она сама напечатала заявление. Два часа работала в своем номере, тщательно подбирая слова и фразы. Сведения должны быть изложены в четкой последовательности: поведение и поступки матери, Глории и даже ее собственные.

Откорректировав и распечатав написанное, она не колеблясь спустилась вниз и попросила портье переслать заявление по факсу на имя Анны Спинелли в Службу социальной помощи.

— Только оригинал верните, пожалуйста, — сказала она. — И, очевидно, мне должен прийти ответ.

— Не беспокойтесь, все будет сделано. — Молодая розовощекая девушка наградила ее учтивой улыбкой и исчезла в кабинете за стойкой.

Сибилл на мгновение закрыла глаза. Возврата нет, напомнила она себе. Она сцепила ладони и приняла невозмутимый вид.

Ждать пришлось недолго. По вытаращенным глазам молодой служащей она поняла, что та, по крайней мере частично, ознакомилась с содержанием посланного текста.

— Вы дождетесь ответа, доктор Гриффин?

— Да, спасибо. — Сибилл протянула руку за оригиналом и едва удержалась от улыбки, увидев, как смутилась девушка, возвращая ей бумаги.

— Вы… э-э… надеюсь, вам нравится у нас?

Не терпится поделиться новостью с приятельницами, отметила Сибилл. Типичное, вполне предсказуемое поведение жительницы маленького городка.

— Да, впечатлений много.

— Прошу прощения. — Служащая вновь скрылась в комнате за стойкой.

Сибилл едва успела перевести дух, как вся снова напряглась. Даже не оборачиваясь, она знала, что за ее спиной стоит Филипп.

— Я послала факс Анне, — натянуто произнесла она. — Теперь жду ответа. Если она одобрит его, у меня еще будет время зайти в банк до закрытия и заверить документ у нотариуса. Я ведь дала слово.

— Я здесь не в качестве сторожевого пса, Сибилл. Просто хотел поддержать тебя морально.

— Я не нуждаюсь в моральной поддержке.

— Нуждаешься. — В доказательство своего утверждения он положил ладонь на ее напряженную шею. — Хотя внешне это никак не выражается.

— И все-таки я предпочла бы обойтись без провожатых.

— Как поется в песенке, не все желания исполняются. — Не убирая ладони с шеи Сибилл, он непринужденно улыбнулся служащей гостиницы, вновь появившейся у стойки с конвертом в руках. — Привет, Карен. Как дела?

Девушка покраснела как рак и перевела взгляд на Сибилл.

— Прекрасно. Э-э… вот ваш факс, доктор Гриффин.

— Благодарю. — Сибилл взяла конверт и убрала его в сумку. — Запишите на мой счет, пожалуйста.

— Да, конечно.

— Пока, Карен. — Филипп плавно перенес свою руку на талию Сибилл и повел ее по вестибюлю к выходу.

— В следующий перерыв она поделится новостью с шестью лучшими подругами, — тихо сказала Сибилл.

— Как минимум. Прелести маленького городка. Сегодня вечером Куиннов будет обсуждать за ужином полгорода. А к утру молва разлетится по всему Сент-Крису.

— Тебя это забавляет? — сухо заметила Сибилл.

— Ободряет, доктор Гриффин. Традиции формируют общественное мнение. Кстати, я разговаривал с нашим адвокатом, — продолжал он, пересекая с ней набережную. У причалившего к берегу катера кружили чайки. — Заверенное нотариусом заявление, безусловно, поможет делу, но он хотел бы взять у тебя письменные показания. Если можно, в начале следующей недели.

— Я договорюсь о встрече. — Перед банком она остановилась и повернулась к Филиппу. Он уже сменил деловой костюм на повседневную одежду. Ветер трепал его волосы, глаза прятались за стеклами темных очков, но она отнюдь не была уверена, что желает видеть их выражение. — Если ты не против, я войду одна. А то я как под домашним арестом.

Филипп выставил вперед ладони и отступил. Крепкий орешек, думал он, провожая Сибилл взглядом. Но он был почти убежден, что под твердой скорлупой кроется нечто очень мягкое, даже нежное.

Его удивляло, что такая умная, образованная женщина с глубокими познаниями в области психологии не способна или не желает признать, что в ее воспитании был какой-то пробел и это вынуждает ее воздвигать вокруг себя крепкие стены.

И ведь она почти одурачила его, думал Филипп, едва не внушила, будто она черства, холодна, чужда переживаний и сильных чувств. Интересно, что заставило его усомниться? Не исключено, что он просто принимает желаемое за действительное. Вот это ему и предстоит выяснить. Причем очень скоро.

Филипп понимал, что, предавая огласке семейные тайны в маленьком городке, Сибилл подвергает себя унижению и, возможно, боли. Тем не менее она согласилась, не ставя никаких условий, и теперь не колеблясь выполняла данное обещание.

Нравственность, честность — этими качествами она обладает. Да и сердце у нее наверняка есть, думал он.

Сибилл вышла из банка. На ее губах играла едва заметная улыбка.

— Впервые довелось увидеть, как у нотариуса глаза чуть из орбит не вылезли. Полагаю…

Остальные слова потонули в его поцелуе. Она уперлась ладонью в его плечо, но пальцы лишь вцепились в мягкий трикотаж свитера.

— Мне показалось, тебе это было нужно, — тихо сказал он, скользнув рукой по ее щеке.

— Невзирая…

— Черт побери, Сибилл, о нас и так уже болтают. Почему бы не подлить масла в огонь?

Ошеломленная, потрясенная, она с трудом сохраняла самообладание.

— У меня нет ни малейшего желания стоять здесь и разыгрывать спектакль перед всем честным народом. Поэтому, если…

— Хорошо. Давай разыграем спектакль где-нибудь в другом месте. Тут рядом наш парусник.

— Парусник? Я не могу отправиться в море. Наряд неподходящий. Да и работы полно.

Ей необходимо поразмыслить. Однако Филипп уже тащил ее на причал.

— Прогулка под парусом пойдет тебе на пользу. А то вон опять голова начинает болеть. Развеешься на свежем воздухе.

— У меня не болит голова. — Только отвратительно ноет. — Да и не хочу я…

Она едва не взвизгнула от возмущения, когда он без лишних слов просто подхватил ее на руки и перенес на палубу.

— Считай, что я увез тебя силой, док. — Он быстро и ловко отвязал тросы и запрыгнул на борт. — Полагаю, за свою короткую благополучную жизнь ты впервые сталкиваешься с подобным обращением.

— Не надо строить предположений относительно моей жизни, ведь ты о ней ничего не знаешь. Если заведешь мотор, я… — Мотор затарахтел, и она резко замолчала, заскрежетав зубами. — Филипп, я хочу вернуться в гостиницу. Немедленно.

— Подозреваю также, ты не привыкла, чтобы тебе прекословили, верно? — весело произнес он, толчком усаживая ее на скамью. — Сиди и наслаждайся.

Поскольку Сибилл не собиралась прыгать за борт и плыть к берегу в шелковом костюме и итальянских туфлях, она просто сложила руки. Значит, вот как он намерен отплатить ей? Лишил ее свободы выбора, насаждает свою волю, бравируя физическим превосходством.

Типично мужское поведение.

Она отвернулась, устремив взгляд на воду, покрытую мелкой рябью. Филиппа она не боялась, во всяком случае физического страха перед ним не испытывала. Он оказался гораздо жестче, чем она поначалу предполагала, но обидеть ее не должен. И потому что судьба Сета была ему глубоко небезразлична, она считала себя обязанной оказывать ему содействие.

Сибилл не выразила восторга, когда он поднял паруса. Она убеждала себя, что не замечает красоты наполняющейся ветром парусины, ослепительно белой в лучах яркого солнца, не находит ничего необычного в плавном скольжении внезапно накренившегося судна.

Она намерена просто терпеть его выкрутасы, не выказывая никакой реакции. Наверняка ему скоро надоест довольствоваться ее молчанием и невниманием, и он повернет назад.

— Держи. — Филипп швырнул ей что-то. Чуть не подпрыгнув от неожиданности, она бросила взгляд вниз, на свои колени, куда аккуратно упали солнцезащитные очки.

— Прохладно, а солнце свирепое. Бабье лето не за горами.

Не отзываясь, она водрузила очки прямо на нос и опять устремила взгляд в противоположном направлении. Филипп усмехнулся.

— Сначала должны ударить заморозки, — как ни в чем не бывало продолжал он. — Воздух сразу пропитается пряным запахом осени, листья начнут менять цвет, и участок берега возле дома превратится в живописную картинку. Сплошь золото и багрянец на фоне ярко-голубого неба и зеркально-чистой воды. Красивее места не найти на всем белом свете.

Сибилл лишь крепче переплела на груди руки. Посмеиваясь про себя, Филипп сунул язык за щеку.

— Даже парочка таких заядлых горожан, как мы с тобой, способна оценить чудесный осенний день на лоне природы. А у Сета скоро день рождения.

Краем глаза он увидел, как Сибилл резко вскинула голову. Ее губы шевельнулись, но она, так и не издав ни звука, опять плотно сжала их и отвернулась.

О да, душа и сердце у нее есть, подумал Филипп. Под хладнокровной оболочкой таится буря разноречивых чувств.

— Мы думаем устроить ему вечеринку. Пусть побесится с друзьями. Грейс, как ты знаешь, печет чертовски вкусный шоколадный торт. Подарки мы уже приготовили, но тут на днях я зашел в магазин в Балтиморе, где торгуют принадлежностями для живописи. Настоящими, не для детей. Там есть все: мелки, карандаши, уголь, кисти, акварель, бумага, палитра. Этот специализированный магазин находится в нескольких кварталах от моего офиса. Тот, кто знает толк в таких вещах, может подобрать там хороший набор.

Он сам намеревался это сделать, но теперь видел, что поступил верно, намекнув ей. Интуиция его не подвела. Она повернулась к нему лицом, и, хотя солнце, отражавшееся от стекол темных очков, мешало ему рассмотреть глаза, по наклону головы Сибилл он догадался, что полностью владеет ее вниманием.

— Он ничего от меня не примет.

— Ты его недооцениваешь. Возможно, и себя тоже.

Он поправил паруса и поймал ветер. Сибилл увидела знакомый изгиб берега с рядом деревьев и неловко поднялась на ноги.

— Филипп, какие бы чувства ты ни испытывал ко мне в данный момент, все-таки не стоит так скоро устраивать мне встречу с Сетом. Лучше от этого не будет никому.

— Мы плывем не домой. — Он окинул взглядом двор. — К тому же Сет сейчас в мастерской вместе с Кэмом и Этаном. В данный момент тебе незачем встречаться с ним. Ты нуждаешься в хорошем отдыхе, Сибилл. А что касается моих чувств, я пока не пойму, как к тебе отношусь.

— Я рассказала все, что знала.

— Да, ты сообщила мне факты. Только забыла упомянуть, как эти факты отражаются на тебе лично.

— Это дела не касается.

— Зато меня касается. Мы с тобой повязаны, Сибилл, нравится тебе это или нет. Сет твой племянник, но мой брат. Мой отец и твоя мать когда-то были любовниками. И мы тоже близки к тому.

— Нет, — решительно сказала Сибилл. — Не близки.

Он бросил на нее пронизывающий взгляд.

— Зря отпираешься. Тебе это известно не хуже меня. Меня влечет к тебе, а я чувствую, когда женщина увлечена мной.

— И мы оба достаточно взрослые, чтобы контролировать свои животные инстинкты.

Филипп расхохотался.

— Черта с два! Тебя страшит не секс, а близость.

Он бил прямо в цель, не оставляя ей места для маневра. Сибилл это не столько сердило, сколько пугало.

— Ты меня совсем не знаешь.

— Уже начал узнавать, — спокойно сказал он. — А я всегда довожу до конца свои начинания. Так, я поворачиваю. Осторожно, не споткнись.

Сибилл отступила к скамье. Они вплывали в ту самую бухточку, где неделю назад пили вино с крекерами. Всего неделю назад, уныло думала Сибилл. С тех пор мало что изменилось. Но изменилось все.

Ей нельзя с ним здесь находиться. Это рискованно. Сейчас она просто не в состоянии держать его в узде. Но придется попытаться. Другого не дано.

Холодно глядя на него, Сибилл с невозмутимым видом пригладила растрепавшиеся на ветру волосы и насмешливо поинтересовалась:

— А где же вино? Музыка, деликатесы?

Филипп спустил паруса, поставил судно на якорь.

— В тебе говорит страх.

— А в тебе самомнение. И я тебя, разумеется, не боюсь.

— А вот теперь ты лжешь. — Он шагнул к ней по качающейся палубе и снял с нее очки. — Еще как боишься. Тебе кажется, будто ты просчитала каждый мой шаг, а я вдруг — бах! — выбился из сценария. Полагаю, доселе тебе приходилось иметь дело только с предсказуемыми мужчинами. С такими, безусловно, спокойнее.

— Это твое представление о хорошем отдыхе? — парировала Сибилл. — На мой взгляд, оно больше соответствует определению «конфронтация».

— Ты права. — Он убрал с лица солнцезащитные очки и швырнул их в сторону. — Это мы обсудим позже.

Он подскочил к ней, и в ту же секунду она почувствовала на своих губах его обжигающе жадные губы. Он схватил ее за плечи, крепко прижимая к себе, своим разгоряченным телом воспламеняя в ней ответный жар.

Филипп не лгал, заявляя, что его влечет к ней. Она поселилась в его душе, завладела всем существом, и ему было неважно, что это ему сулит — гибель или спасение.

Он рывком отстранил ее от себя. Они теперь не касались губами друг друга, но их лица по-прежнему находились рядом. Его золотистые глаза, ослепительные, словно солнце, прожигали насквозь.

— Скажи, что не хочешь меня, ничего не хочешь. Скажи, и я отстану. Немедленно. Только не лги.

— Я…

— Нет. — Изнемогая от нетерпения, он встряхнул ее, заставляя встретиться с ним взглядом. — Нет, скажи это, глядя мне в глаза.

Она уже столько лгала, что груза еще одной лжи просто не выдержит.

— Это только усугубит ситуацию, привнесет дополнительные трудности.

Рыжевато-карие глаза вспыхнули откровенным ликованием.

— Чертовски верно, — пробормотал он. — Но в данный момент мне плевать на ситуацию. Поцелуй меня, — потребовал он. — По-настоящему.

Сибилл не могла сдержаться, не могла противиться всколыхнувшейся в ней доселе незнакомой, варварской, греховной потребности, перед которой она оказалась беззащитна. Она прильнула к его губам, целуя его столь же жадно и отчаянно, как и он ее.

Услышав собственный низкий гортанный стон, она перестала думать, потерявшись в водовороте ощущений, чувств, желаний. Она вцепилась в его волосы, хватая ртом воздух и сотрясаясь мелкой дрожью от прикосновения коварных мужских губ, теперь переместившихся на ее шею.

Ее бросало то в жар, то в холод. Впервые в жизни она целиком отдалась во власть инстинктов.

Филипп стянул с ее плеч шелковый пиджак и небрежно отбросил его в сторону. Ему не терпелось ощутить под руками и губами нагое женское тело. Он сдернул с нее тонкую блузку цвета слоновой кости и заключил в ладони трепещущие груди в кружевных чашечках.

Кожа у нее была теплая и еще более шелковистая, чем сам шелк. Одним нетерпеливым движением он расстегнул ее бюстгальтер и приник к обольстительным округлостям, смакуя их на вкус.

Ослепленная солнцем, Сибилл зажмурилась, но даже сквозь стиснутые веки ощущала на глазах испепеляющий жар его лучей. Она ничего не видела, только чувствовала. Алчный мужской рот буквально пожирал ее, грубые требовательные руки делали с ее телом, что хотели.

Ну же, давай, давай!

Скопившийся в груди всхлип воплем отозвался в голове. Она неловко просунула ладони под его свитер, нащупывая мускулы и шрамы, а он стягивал с нее юбку. На ней были чулки с кружевными резинками. В другой раз Филипп бы ни за что не оставил без внимания столь возбуждающую деталь женского туалета, но сейчас он был одержим лишь желанием обладать и потому сосредоточен только на реакциях жаждущего тела. Она охнула от неожиданности, когда он сорвал с нее трусики и, сладострастно содрогнувшись, погрузил пальцы в ее лоно.

Сибилл вскрикнула, потрясенная внезапным всплеском опаляющего жара, объявшего все ее существо, от которого обмякли руки и ноги. Ей казалось, что она кружится, летит куда-то.

— О Боже, Филипп. — Она уронила голову на его плечо, безвольно повисла на нем. Он поднял ее на руки и положил на одну из узких скамеек.

Кровь стучала у него в висках, сердце молотом громыхало в груди, скопившееся напряжение рвалось наружу.

Прерывисто дыша, он стал раздеваться, ни на секунду не отрывая глаз от ее лица, потом впился пальцами в ее бедра, приподнял, раздвинул их и мощным толчком глубоко вонзился в нее, слился с ней.

Она обволокла его, задвигалась под ним — трепещущая, сладострастная женщина. Выдохнула его имя, слетевшее с ее уст, как страдальческий стон.

Он опять и опять погружался в нее сильными ритмичными толчками. Она то покорно приникала к нему, то отстранялась. Шпильки выбились из ее волос, и теперь они струились вокруг ее головы, словно роскошный мех. Он зарылся в них лицом, упиваясь ее запахом, пьянея от жара распаленного женского тела.

Ее ногти вонзились ему в спину, рот вдавился в плечо, заглушая вопль исступленного блаженства, мышцы сомкнулись вокруг его возбужденной плоти, завладели ею, высосали ее.

Изнуренный, выдохшийся, как и она, он рухнул на нее в изнеможении, стремясь наполнить горящие легкие воздухом. Она продолжала содрогаться под ним, вся еще во власти экстаза.

Когда в глазах наконец-то перестало рябить, он увидел разбросанные по палубе предметы ее делового костюма. И одну черную лодочку на высокой шпильке. Он ухмыльнулся и чуть поменял положение, нежно покусывая ее плечо.

— Вообще-то я обычно бываю более аккуратен, — озорно произнес Филипп и, скользнув ладонью ей по ноге, затеребил тонкую кружевную резинку в верхней части чулка. — О, вы полны сюрпризов, доктор Гриффин.

Она плыла, пребывая где-то над реальностью, не в силах раскрыть глаза, пошевельнуть рукой.

— Что?

При звуке мечтательного голоса, донесшегося будто откуда-то издалека, он поднял голову и внимательно посмотрел на ее лицо. Ее щеки раскраснелись, губы вспухли, волосы свисали со скамьи спутанной массой.

— Объективное наблюдение показывает, что тебе прежде не случалось становиться жертвой насилия.

Его насмешливый самодовольный тон быстро вернул ее на землю. Она раскрыла глаза и, увидев ленивую победоносную улыбку на его лице, бросила коротко:

— Мне тяжело.

— Ладно. — Он поднялся с нее, сел на скамью, а потом рывком поставил ее на ноги и, развернув, усадил на колени к себе лицом. — Ты все еще в чулках и одной туфле. — Он улыбнулся, тиская ее упругую ягодицу. — Боже, это так сексуально.

— Прекрати. — В ней опять всколыхнулся жар, вызванный смущением и пробуждающимся желанием. — Отпусти.

— Я пока не закончил с тобой. — Он склонил голову к ее груди и стал лениво водить языком вокруг соска. — Ты все еще такая разморенная, теплая. Ароматная, — добавил он, затем провел языком по набухшему соску и втянул его в рот. Она задышала часто и тяжело. — Я хочу еще. И ты тоже.

Он губами проторил тропинку от груди к пульсирующей ямочке на ее шее. Она выгнула спину, восхитительно гибкая и пластичная в его руках. О да, да, да. Она желает повторения.

— Но на этот раз, — пообещал он, — мы не будем торопиться.

Она стоном выразила свое согласие и губами нашла его губы.

— Пожалуй.


Косые лучи солнца низко стелились над водой. Сибилл чувствовала себя одновременно утомленной и полной свежих сил; измятое тело пылало. Она даже не догадывалась, что способна выказывать такой аппетит к плотским утехам, и теперь просто не знала, как относиться к подобному открытию.

— Нам следует обсудить… — Сибилл нахмурилась и обхватила себя руками. Она стояла перед ним полуголая, влажная от его и своего пота. Большего конфуза она еще не испытывала в своей жизни. — Мы… так… не может продолжаться.

— В данный момент, безусловно, нет, — согласился Филипп. — Даже мои возможности не беспредельны.

— Я о другом… Сейчас мы просто развеялись, как ты выражаешься. Нам обоим необходимо было встряхнуться физически. И теперь…

— Замолчи, Сибилл. — Это было сказано мягким тоном, но она различила в его голосе раздражение. — То, что произошло между нами, вряд ли укладывается в рамки понятия «развеяться». И мы обсудим это позже.

Он убрал со лба упавшую прядь волос, пытливо всматриваясь в ее черты. Было видно, что она стесняется своей наготы, не знает, как вести себя после случившегося. Филипп улыбнулся.

— А сейчас давай-ка лучше приведем себя в порядок. Знаешь, как это можно сделать?

— Как?

Все еще улыбаясь, Филипп снял с нее туфлю, загреб в свои объятия и оторвал от палубы.

— Вот так. — Он швырнул ее за борт.

Сибилл только раз успела вскрикнуть, прежде чем упала в воду. Но на поверхность уже вынырнула разъяренная мегера с мокрыми спутанными волосами на лице.

— Скотина! Идиот!

— Я так и знал. — Филипп весело расхохотался и поднялся на верхнюю кромку борта. — Так и знал, что в гневе ты просто великолепна. — С этими словами он прыгнул в воду.

ГЛАВА 13

Еще никто и никогда не обращался с ней так, как Филипп Куинн. Что об этом думать, Сибилл не знала; как относиться к этому — тем более.

Он был с ней груб, требователен, небрежен. Его обхождение даже близко нельзя было назвать цивилизованным обольщением. Выражаясь его собственными словами, он совершил над ней насилие. Причем не раз. И она даже не попыталась оказать ему сопротивление.

Никогда в жизни не позволяла она себе физической близости с мужчиной, с которым была знакома всего несколько дней. Подобный шаг, чреватый опасными последствиями, можно расценивать только как сущее безрассудство и безответственность. И, даже учитывая беспрецедентный характер их обоюдного непреодолимого влечения, нельзя не признать, что поступила она глупо.

Более чем глупо, признала Сибилл. Ведь она готова вновь и вновь предаваться с ним подобному безрассудству.

Придется серьезно обдумать свое поведение, решила Сибилл. Сразу же, как только она успокоится и отвлечется мыслями от своего тела, познавшего несказанное наслаждение с этим мужчиной.

Теперь он вез ее назад, к набережной Сент-Кристофера, абсолютно уверенный в себе, раскованный, непринужденный. Никому бы и в голову не пришло, что некоторое время назад он более часа посвятил активному сумасшедшему сексу. И она сама бы не поверила. Если бы не была его партнершей.

Сибилл было ясно, что, поддавшись безумному порыву, они только усложнили и без того запутанную ситуацию. Избежать неприятностей удастся только в том случае, если впредь они оба будут действовать исключительно в рамках здравого смысла и практичности.

Ветер лохматил ее растрепанные влажные волосы. Она старательно прибрала их и, чтобы избавиться от мыслей о сексе, спросила:

— Откуда у тебя шрамы?

— Которые? — бросил он через плечо, хотя на самом деле догадался, какие шрамы ее интересуют. Другие женщины тоже всегда про них спрашивали.

— На груди. Похожи на шрамы после операции.

— Гм. Долгая история. — Он обернулся к ней с улыбкой. — Вечером расскажу.

— Вечером?

О, он просто обожает эту маленькую морщинку, образующуюся у нее на лбу, когда она сосредоточенно сдвигает брови.

— У нас ведь сегодня свидание. Разве забыла?

— Но я…

— Я тебя чертовски смущаю, верно?

Сибилл раздраженно откинула волосы, липнувшие к глазам под порывами ветра.

— И тебе это доставляет удовольствие?

— Еще какое. Ты все время пытаешься втиснуть меня в определенные рамки, а я из них постоянно вываливаюсь. Тебе показалось, что ты имеешь дело с относительно безвредным незамысловатым горожанином, которому нравятся выдержанные вина и интеллигентные женщины. Но это только фрагмент картины.

Они входили в гавань. Филипп спустил паруса и завел мотор.

— Ты на первый взгляд производишь впечатление воспитанной образованной деловой горожанки, которая любит белые вина и предпочитает держать мужчин на безопасном расстоянии. Но это тоже только фрагмент картины.

Он плавно подвел парусник к причалу и заглушил мотор, затем, дружелюбно дернув ее за волосы, выбрался на пирс и закрепил швартовы.

— Думаю, мы оба получим немало удовольствия, снимая завесу с остальной части полотна.

— Продолжение любовных отношений…

— Неизбежно, — закончил он, подавая ей руку. — Давай не тратить времени и сил, убеждая себя в обратном. Будем считать пока, что это просто зов естества. — Едва ее ноги коснулись причала, он притянул ее к себе и в подтверждение своих слов обжег ей губы долгим страстным поцелуем. — Меня такой расклад вполне устраивает.

— Зато твои близкие не одобрят.

— Мнение близких для тебя имеет значение?

— Разумеется.

— Я тоже таковым не пренебрегаю. В принципе им нет дела до моих отношений с женщинами. Но данный случай особый. — Их реакция его беспокоила, и немало. — Ну ладно, со своими близкими я сам разберусь. Это не твоя забота.

— Возможно, ты сочтешь это лицемерием, но мне не хотелось бы расстраивать Сета.

— У меня тоже нет такого желания. Но я не собираюсь строить свою жизнь по указке десятилетнего мальчишки. Успокойся, Сибилл. — Он провел пальцами по ее подбородку. — Мы же с тобой не Монтекки и Капулетти.

— На Ромео ты, во всяком случае, не тянешь. — Это было сказано таким сухим, сдержанным тоном, что Филипп расхохотался и опять поцеловал ее.

— Потяну, дорогая, если задамся такой целью. Но пока давай оставаться теми, кто мы есть. Ты утомлена. — Он потер большим пальцем у нее под глазом. — У тебя тонкая кожа, Сибилл. Усталость на лице сразу проступает. Иди поспи немного. А поужинаем в номере.

— В номере?..

— Я принесу вино, — весело сказал Филипп, запрыгивая на борт парусника. — У меня припасена бутылочка «Шато Оливье», давно мечтаю его отведать, — прокричал он, перекрывая шум мотора, и добавил с озорной усмешкой: — Одеваться к ужину не обязательно. — Он повел парусник от причала.

Сибилл не знала, что бы она крикнула в ответ, если бы утратила остатки самообладания. Вместо этого она просто смотрела ему вслед, стоя на причале в измятом, но элегантном шелковом костюме. На голове — путаное сооружение из влажных волос, в сердце трепет, чувство собственного достоинства сведено к нулю.


Кэм сразу понял, что произошло. Прогулка под парусом в солнечный ветреный день, безусловно, служит хорошей разрядкой для мужчины, заряжает его энергией, просветляет ум. Он преображается — становится более раскованным в движениях, обретает беспечный вид. Но ленивому самодовольному блеску его глаз есть только одно объяснение.

Кэм заметил этот блеск в глазах брата в ту же секунду, как Филипп подплыл к причалу и бросил ему трос. Выругавшись про себя, он поймал кормовой швартов и рывком затянул его.

— Сволочь.

Филипп лишь вскинул брови. Хотя и не так скоро, но он ожидал подобной реакции и заранее приказал себе не терять выдержки.

— Обычное доброе приветствие Куиннов.

— Мне казалось, ты уже вырос из того возраста, когда еще простительно соображать членом.

Отнюдь не такой спокойный, каким ему хотелось бы быть, Филипп шагнул на пирс и встал перед братом. Он тоже почувствовал настроение Кэма. У того чесались руки.

— Вообще-то мой член соображает сам за себя. Хотя мы, как правило, не расходимся во мнении.

— Ты либо сумасшедший, либо козел. Или же тебе просто на все наплевать. На карту поставлена судьба малыша. Его душевное спокойствие, вера в справедливость.

— С Сетом ничего не случится. Я делаю все, чтобы обеспечить ему спокойное существование.

— Ну да. Поэтому ради его спокойствия ты трахнул ее.

Ослепленный яростью, Филипп уже не отдавал отчета в своих действиях. Его руки взметнулись сами собой и вцепились в куртку Кэма. Лица обоих дышали ненавистью.

— А ты много думал о Сете прошлой весной, когда заполучил в свою постель Анну?

Филипп не успел среагировать, и удар кулака Кэма пришелся ему прямо в челюсть, но он продолжал крепко держать брата за грудки. Холодная злость затуманила разум. Он оттолкнул Кэма, приготовившись разорвать его на куски, и грязно выругался, когда вдруг почувствовал на шее руку Этана.

— Остыньте, — рявкнул тот. — Оба. Не то швырну вас в воду. — В доказательство серьезности своих намерений он крепче стиснул Филиппа за шею и сердито взглянул на Кэма. — Держи себя в руках, черт побери. У Сета сегодня был тяжелый день. Хочешь еще добавить?

— Я-то не хочу, — огрызнулся Кэм. — Это вон ему наплевать.

— Мне, разумеется, не наплевать на Сета, но к Сибилл это не имеет никакого отношения.

— Черта с два.

— Убери руки, Этан, — приказал Филипп с нарочитой сдержанностью в голосе. Успокоенный его тоном, Этан повиновался. — Знаешь, Кэм, я что-то не припомню, чтобы ты проявлял интерес к моей половой жизни с тех пор, как мы оба ухлестывали за Дженни Малоун.

— Мы уже не школьники, приятель.

— Вот именно. И я в чужих наставлениях не нуждаюсь. В гувернеры я вас к себе не нанимал, — добавил Филипп, поворачиваясь так, чтобы видеть обоих братьев. Он объяснит свою позицию, потому что для него это важно. Потому что он любит своих братьев. — Она мне небезразлична, но мне нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах к ней. За последние несколько месяцев я произвел массу перемен в своей жизни, во всем сообразуясь с вашими желаниями. Но, черт побери, я тоже имею право на личную жизнь.

— Я не собираюсь оспаривать твои права, Фил. — Этан посмотрел на дом, надеясь, что Сет занят уроками или рисует и не шпионит за ними из окна. — Только вот как отнесется Сет к этой части твоей личной жизни?

— Вы кое о чем забываете. Сибилл приходится ему тетей.

— Как раз об этом я хорошо помню, — сердито отозвался Кэм. — Она обманным путем проникла в наш дом.

— Сибилл решилась проникнуть в наш дом, потому что ее обманули, — поправил брата Филипп. По его мнению, это был очень важный нюанс. — Ты читал заявление, которое она отправила Анне?

— Да, читал, — прошипел Кэм.

— Как ты думаешь, чего ей стоило изложить все это на бумаге, зная, что не пройдет и суток, как о ней начнет судачить весь город? — Филипп замолчал на мгновение, заметив, что Кэм перестал гневно перекатывать желваками. — Какой еще жертвы ты от нее требуешь?

— Я не о ней думаю. Меня волнует судьба Сета.

— К тому же она наша лучшая защита против Глории Делотер.

— Думаешь, она не спасует, когда дело дойдет до драки? — поинтересовался Этан.

— Не спасует. А Сету нужна семья, вся его семья. И отец бы на этом настаивал. Он говорил мне… — Филипп осекся и хмурясь воззрился на темную воду.

Скрывая улыбку, Кэм поджал губы и переглянулся с Этаном.

— Что, неважно чувствуешь себя в последнее время, Филипп?

— Нормально.

— Может, переутомился? — Поскольку отвести душу в драке не удалось, Кэм считал себя вправе отыграться на брате по-другому. — Мне показалось, я слышал пару раз, будто ты разговариваешь сам с собой.

— У меня нет привычки болтать с самим собой.

— Может, ты думал, что разговариваешь с кем-то, кого здесь нет? — Кэм все-таки не сдержал издевательской улыбки. — Стрессы — опасная штука. Все мозги вверх тормашками переворачивает.

Этан не сумел проглотить усмешку, за что был награжден свирепым взглядом.

— У тебя тоже есть что сказать по поводу моего душевного здоровья?

— Ну… — Этан потер подбородок. — Напряженный ты какой-то последнее время.

— О Господи, как же мне не быть напряженным? — Филипп выкинул в стороны руки, будто обнимая весь мир, зачастую тяжелым грузом давивший ему на плечи. — Я работаю по десять-двенадцать часов в день в Балтиморе, потом приезжаю сюда и пашу как проклятый в мастерской. Это если не корплю над счетами и расчетами, не бегаю по продуктовым магазинам, как заправская домашняя хозяйка, или не проверяю у Сета уроки.

— Вечно ты ноешь, — пробормотал Кэм.

— Это я-то ною? — Филипп набычившись шагнул вперед, но Кэм только ухмыльнулся и развел руками.

— Этан швырнет тебя с пирса. У меня лично сейчас нет желания купаться.

— Первые несколько раз я думал, что просто грежу наяву.

Филипп пришел в замешательство и взглянул на Этана.

— Что ты такое болтаешь, черт побери?

— Мне казалось, мы обсуждаем твое душевное здоровье, — ответил Этан и продолжал тихим задумчивым голосом: — Я был рад, что увидел его. Конечно, тяжело было сознавать, что придется вновь расстаться, но ради встречи с ним не жалко и помучиться.

Филипп почувствовал, как по спине пробежал холодок, и поспешил убрать в карманы внезапно задрожавшие руки.

— Пожалуй, нам скорей уж следует обсуждать твое душевное здоровье.

— Мы решили, что, когда наступит твоя очередь, ты помчишься к психиатру. — Кэм опять улыбнулся. — Или на Арубу.

— Не понимаю, о чем ты.

— Понимаешь, — спокойно возразил Этан. Он сел на пирс, свесил над водой ноги и закурил сигару. — Вот и твой черед пришел. Похоже, он навещает нас в том же порядке, в каком усыновлял.

— Чтобы не нарушать пропорции, — сделал вывод Кэм, усаживаясь рядом с Этаном. — Это как раз в его духе. Я разговаривал с ним в тот день, когда познакомился с Анной. — Он задумался, вспоминая, как впервые увидел ее. Она шла по газону — красавица в уродливом костюме. — В этом он тоже соблюдает симметрию.

— Что значит разговаривал? — спросил Филипп. На спине, по-прежнему наращивая темп, плясал холодок.

— Беседовал. — Кэм забрал сигару у Этана и затянулся. — Разумеется, я подумал, что схожу с ума. — Он поднял голову, улыбаясь Филиппу. — Ты тоже решил, что чокнулся; да, Фил?

— Нет. Просто уработался.

— С чего это вдруг? Великое дело — рисовать картинки и сочинять рекламные тексты!

— Пошел ты… — Филипп со вздохом опустился на пирс рядом с братьями. — Вы двое пытаетесь убедить меня, что разговаривали с отцом? С тем самым, который погиб в марте? С тем самым, который похоронен в нескольких милях отсюда?

Кэм беспечным жестом передал сигару Филиппу.

— А ты уверяешь, что не разговаривал?

— Я в подобную чушь не верю.

— Неважно, веришь ты или нет. Факт остается фактом, — заметил Этан, забирая свою сигару. — В последний раз я видел его вечером того дня, когда сделал Грейс предложение. У него был пакет с арахисом.

— Боже всемогущий! — пробормотал Филипп.

— Я ощущал аромат орехов столь же явственно, как дым этой сигары, свежесть воды, запах кожаной куртки Кэма.

— Когда люди умирают, они умирают. И не воскресают. — Филипп замолчал, ожидая, когда сигара вновь вернется к нему. — Ты… прикасался к нему?

Кэм склонил набок голову.

— А ты?

— Он был из плоти, настоящий. Но так не бывает.

— Тут одно из двух: либо он и впрямь приходил, либо мы все сошли с ума, — сказал Этан.

— Мы не успели толком с ним попрощаться, не успели ничего понять. — Кэм протяжно вздохнул. — Он каждому из нас подарил немного дополнительного времени. Я так считаю.

— Они с мамой жизнь нам подарили, когда дали свою фамилию. — Нет, он не может об этом думать, решил Филипп. Во всяком случае, не сейчас. — Представляю, каково ему было, когда выяснилось, что у него есть дочь, о которой он ничего не знал.

— Должно быть, он хотел помочь ей, спасти, — проронил Этан.

— А потом понял, что ей уже ничем не поможешь. Нужно спасать Сета, — заключил Кэм. — И постарался сделать все, что в его силах, чтобы вызволить мальчика из ада.

— Своего внука, — добавил Филипп, проследив, как взмыла вверх цапля и беззвучно растворилась в темноте. Ему больше не было холодно. — Наверное, он увидел себя в его глазах, но хотел знать точно. Я все время думаю об этом. Очевидно, он пытался найти мать Глории, чтобы получить подтверждение. Это было бы наиболее логичным шагом.

— Да, но на это требовалось время, — рассудил Кэм. — Она замужем, живет в Европе и, по словам Сибилл, не особо жаждала связаться с ним.

— И он не успел, — сказал Филипп. — Зато мы теперь все знаем. И завершим его начинание.


Спать она не собиралась.

Сначала долго стояла под горячим душем, потом завернулась в халат, намереваясь поработать немного за компьютером. Уговаривала себя собраться с духом и позвонить матери, выразить свое мнение и потребовать от нее письменного подтверждения своему заявлению, заверенному у нотариуса.

Благие намерения остались намерениями. Она упала на кровать лицом вниз, закрыла глаза и провалилась в сон.

Разбудил ее стук в дверь. С трудом соображая, она неуклюже поднялась с постели, нащупала выключатель, пошатываясь прошлепала через комнату к двери, глянула в глазок — хорошо, хоть ума хватило! — тяжело вздохнула, досадуя на себя, и повернула замок.

Смерив взглядом фигурку в практичном махровом халате со спутанными волосами и заспанными глазами, Филипп улыбнулся.

— Я же говорил, чтобы ты не одевалась к ужину.

— Извини. Заснула. — Сибилл рассеянно провела рукой по волосам, злясь на свой неопрятный вид. Тем более что он стоял перед ней такой свежий, энергичный. И красивый.

— Если устала, давай перенесем ужин на другой раз.

— Нет, я… если опять лягу спать, непременно проснусь в три часа ночи. А я терпеть не могу гостиничные номера в три часа ночи. — Она отступила от двери, приглашая его войти. — Сейчас оденусь.

— Ради меня не стоит. — Свободной рукой он взял ее за затылок и, притянув к себе, поцеловал. — Я уже видел тебя обнаженной. И надо признать, это производит сильное впечатление.

Похоже, чувство собственного достоинства для нее по-прежнему в недосягаемости.

— Я не собираюсь утверждать, что это было ошибкой.

— Вот и хорошо. — Он поставил на маленький столик бутылку вина.

— Но, — продолжала Сибилл, как ей казалось, с восхитительным спокойствием, — мудрым такой поступок тоже не назовешь. Мы оба разумные люди.

— Говори за себя, док. Весь мой разум мгновенно улетучивается, едва я улавливаю твой запах. Ну-ка, чем ты надушилась?

Он склонился к ней, принюхиваясь. Она отпрянула.

— Филипп.

— Сибилл. — Он хохотнул. — Как ты смотришь на то, если я попытаюсь проявить благовоспитанность и не стану тащить тебя в постель до тех пор, пока ты чуть-чуть не отойдешь ото сна?

— Я буду тебе очень признательна, — холодно отвечала она.

— И правильно сделаешь. Ты голодна?

— Что это у тебя за патологическая потребность постоянно кормить меня?

— Ты же у нас психоаналитик. Вот и разберись. — Он пожал плечами. — Я принес вино. Бокалы есть?

Конечно, можно было бы выразить свое недовольство раздраженным вздохом, но какой смысл? Поговорить с ним ей необходимо. Желательно подвести ровный фундамент под их отношения. Спросить у него совета. Возможно, с его помощью ей удастся убедить Сета не отказываться от ее дружбы.

Сибилл достала два приземистых стакана из толстого стекла, которые были в номере, и вскинула брови, услышав презрительное хмыканье Филиппа. Он усмехался чертовски сексуально.

— Твоя посуда — вопиющее оскорбление для такого роскошного вина, — сказал он, открывая бутылку штопором из нержавеющей стали, который принес с собой. — Но, если ничего другого нет, что ж, придется пить из этих.

— Я забыла привезти свой набор фирмы «Уотерфорд».

— В другой раз. — Он разлил ароматную жидкость соломенного цвета в стаканы и вручил один ей. — За начало, середину и окончание. За три стадии наших взаимоотношений.

— Расшифруй.

— Шарада разрешена, взаимодействие установлено, и мы только что стали любовниками. Я очень доволен всеми тремя аспектами наших весьма интересных отношений.

— Взаимодействие? — Сибилл сделала акцент на пункте, который смущал ее меньше остальных.

— Сет Куинн. При твоем содействии он скоро официально будет считаться законным членом нашей семьи.

Она уставилась в бокал с вином.

— Тебе очень важно, чтобы он носил вашу фамилию?

— Фамилию его деда, — поправил ее Филипп. — И это не столько важно для меня, сколько для самого Сета.

— Да, ты прав. Никогда не забуду его лицо, когда я сообщила ему о родстве. Он буквально весь светился благоговением. Должно быть, профессор Куинн был исключительный человек.

— Мои родители были особенные люди. Такой брак, как у них, большая редкость. Истинное партнерство, основанное на доверии, уважении, любви и страсти. Больно и тяжело было думать, что отец мог обманывать маму.

— Ты боялся, что он изменил твоей матери с Глорией, стал отцом ее ребенка. — Сибилл села. — Она поступила мерзко, опорочив его доброе имя.

— Еще более мерзко жить с сомнениями в душе, от которых я не мог избавиться. Меня пожирала обида на Сета. Неужели он сын моего отца? Настоящий сын, а не суррогат, как я сам? Хотя я знал, что это не так, — добавил он, усаживаясь рядом с ней. — В глубине души. Но это как раз одна из тех злых шуток человеческого сознания, что начинает будоражить разум и сердце в три часа ночи.

Хотя бы в одном она сняла тяжесть с его души, с удовлетворением отметила Сибилл. Но этого недостаточно.

— Я собираюсь попросить маму, чтобы она в письменной форме подтвердила мое заявление. Только не знаю, согласится ли она. В принципе, это маловероятно. Но я попрошу ее, попытаюсь уговорить.

— Вот это и есть взаимодействие. — Филипп взял ее ладонь и стал водить по ней носом, вынудив Сибилл внимательно взглянуть на него.

— У тебя ссадина на подбородке.

— Угу. — Он поморщился. — У Кэма до сих пор чертовски коварный удар слева.

— Он тебя ударил? — с нескрываемым ужасом в голосе воскликнула Сибилл.

Филипп расхохотался. Очевидно, в том мире, где вращается милая доктор Гриффин, не принято размахивать кулаками, подумал он.

— Я собирался ударить первым, но он меня опередил. Значит, за мной должок. Я хотел сразу отплатить, но Этан схватил меня за горло.

— О Боже. — Встревоженная, она вскочила на ноги. — Это из-за нас. Из-за того, что произошло сегодня на паруснике. Какую же глупость мы совершили! Я так и знала, что из-за этого у тебя возникнут неприятности с близкими.

— Да, — ровно произнес Филипп, — из-за нас. Но в результате мы нашли общий язык. Сибилл, мы с братьями колотим друг друга с тех самых пор, как стали братьями. Это семейная традиция Куиннов. Так же, как отцовский рецепт приготовления вафель.

Тревога не утихала, но вместе с тем ею овладевало замешательство. Кулаки и вафли? Она провела рукой по растрепанным волосам.

— Ты дерешься с ними по-настоящему?

— Конечно.

Пытаясь осмыслить столь небывалое варварство, она сдавила виски пальцами. Безрезультатно.

— Почему?

— Может, потому что они есть? — чуть подумав, предположил Филипп с улыбкой.

— И ваши родители позволяли вам так жестоко обращаться друг с другом?

— Моя мама по профессии педиатр. Она всегда залечивала наши ушибы. — Он наклонился к столику и подлил себе вина. — Пожалуй, мне лучше все объяснить. Как ты знаешь, мы с Кэмом и Этаном не родные братья. Нас усыновили.

— Да, перед тем как приехать, я навела кое-какие справки… — Не закончив предложения, она взглянула на свой компьютер. — Впрочем, ты ведь читал.

— Да. И тебе известны факты, но не их значение. Ты спрашивала про шрамы. Так вот, началось все гораздо раньше, — задумчиво проговорил он. — Первым был Кэм. Однажды утром он пытался угнать мамин автомобиль. Рей застал его на месте преступления.

— Ее автомобиль? Пытался угнать ее автомобиль?

— Прямо с подъездной аллеи. Ему было двенадцать лет. Он сбежал из дому, намереваясь уехать в Мексику.

— В двенадцать лет он угонял машины, чтобы уехать в Мексику?

— Именно так. Первый из трудных подростков Куиннов. — Филипп приподнял бокал в честь своего отсутствующего брата. — Его пьяный папаша в очередной раз избил его, и он решил, что пора бежать, если жизнь дорога.

— О! — Сибилл вновь опустилась на диван и вцепилась рукой в подлокотник.

— Он потерял сознание, и мой отец перенес его в дом. Мама привела в чувство.

— И они не вызвали полицию?

— Нет. Кэм был напуган до смерти. Мама сразу определила, что он регулярно подвергается жестокому обращению. Они навели справки, сделали надлежащие приготовления, связались с социальными службами, уладили формальности и взяли мальчика к себе.

— То есть усыновили?

— Мама сказала как-то, что мы все изначально были ее детьми. Просто не сразу нашли друг друга. Потом появился Этан. Его мать была проституткой и наркоманкой. Промышляла в Балтиморе. Когда ей становилось скучно, она развлекалась, швыряя его из угла в угол. А потом ей пришла в голову блестящая идея увеличить свой доход, продавая своего восьмилетнего сына всяким извращенцам.

Сибилл стиснула стакан в ладонях и молчала. Не знала, что сказать.

— Так продолжалось несколько лет. Однажды вечером один из ее клиентов, позабавившись с ней и с Этаном, взбесился. Но поскольку его мишенью была она сама, а не ее ребенок, она воспротивилась. Прирезала его и смылась. Полицейские отправили Этана в больницу. А нашу маму как раз пригласили туда в качестве консультанта.

— И его они тоже взяли? — промолвила Сибилл.

— Если коротко, да.

Сибилл поднесла ко рту бокал и, медленно потягивая вино, задумчиво смотрела на Филиппа. Ей не был знаком тот мир, который он описывал. Да, она знала, что таковой существует, но где-то в другом измерении. Она никогда его не касалась. До сей поры.

— А ты?

— Моя мать промышляла в одном из грязных кварталов Балтимора. Подвизалась стриптизершей, подрабатывала проституцией. Несколько раз сидела в тюрьме, но быстро выходила. — Он пожал плечами. — Отца давно и след простыл. Он отсидел срок за вооруженное ограбление, но, выйдя на волю, к нам не вернулся.

— Она… она била тебя?

— Иногда. Пока я не подрос и не окреп настолько, что она стала опасаться, как бы не получить сдачи. — Он неприятно улыбнулся одними губами. — Правильно опасалась. Мы не испытывали привязанности друг к другу. Но, если мне нужна была крыша над головой — а она мне была нужна, — значит, приходилось мириться с матерью и вносить свою долю за проживание. Я чистил карманы, сбивал замки. У меня это неплохо получалось. Чертовски неплохо, — добавил он с легким оттенком гордости в голосе. — Но я воровал по мелочи. Такие вещи, которые можно легко обменять на деньги или наркотики. Если приходилось совсем туго, продавал себя.

Потрясенная, Сибилл быстро отвела взгляд.

— Выживание — процесс суровый и порой некрасивый, — бросил Филипп. — Свободы я лишался редко. Я был умен, хитер, вынослив. Если иногда и попадал в колонию, долго там не задерживался. Еще пару лет такой жизни, и я оказался бы в тюрьме… или в морге. Еще пару лет такой жизни, — продолжал он, глядя ей прямо в лицо, — и Сет пошел бы по той же дорожке.

Сибилл смотрела в бокал с вином, пытаясь постичь смысл услышанного.

— Ты считаешь, что ваши с Сетом ситуации аналогичны, но…

— Вчера я увидел Глорию, — перебил он ее. — Миловидная женщина превратилась в наглую вульгарную бабу, грубую на язык, с наметанным оценивающим взглядом. Она и моя мать тотчас бы признали друг друга.

Что она могла сказать, что могла возразить, если увидела то же самое, почувствовала то же самое?

— Я сначала даже не узнала ее, — быстро проговорила Сибилл. — На мгновение мне показалась, будто передо мной не моя сестра.

— А она тебя узнала. И разыграла по всем правилам. Она умеет это делать, знает, как пронять, на какие кнопки нажать. — Он помолчал и добавил: — В совершенстве владеет техникой манипулирования. Как и я.

Сибилл посмотрела ему в лицо. Он взирал на нее бесстрастным оценивающим взглядом.

— Вот, значит, чем ты занимаешься? Нажимаешь на кнопки, разыгрываешь по всем правилам?

Может быть, думал Филипп. Скоро им обоим предстоит это выяснить.

— В данный момент я отвечаю на твой вопрос. Хочешь услышать остальное?

— Да, — не колеблясь отвечала Сибилл, обнаружив в себе неистребимое желание узнать о нем все без остатка.

— К тринадцати годам я считал, что уже полностью приспособился к жизни, нашел свое место, что мне ничего не грозит. Пока не оказался в сточной канаве мордой вниз в луже собственной крови. Подстрелили из проезжающей машины. Случайно.

— Подстрелили? — Она перехватила его взгляд. — В тебя стреляли?

— Да. Пуля попала в грудь. Рана была смертельной. Я чудом уцелел. Один из врачей, вытащивших меня с того света, был знаком со Стеллой Куинн. Она и Рей пришли ко мне в больницу. Я принял их за чокнутых филантропов, мягкосердечных идиотов. Но отказываться от их помощи не стал. Моя мать от меня отказалась. Меня ждала колония. Я подумал, что воспользуюсь их гостеприимством, пока не встану на ноги. А потом возьму, что мне нужно, и поминай как звали.

Кто был тот мальчик, о котором он говорит? Как совместить его с мужчиной, сидящим подле нее?

— Ты собирался их ограбить?

— Это было мое ремесло. Я жил воровством. Но они… — Ну как ей объяснить то чудо, которое они сотворили с ним? — Они просто изжили из меня того, кем я был прежде. Ненавязчиво, постепенно, пока я не влюбился в них и не готов был сделать все, стать кем угодно, лишь бы они гордились мной. Меня спасли не врачи. Своей жизнью я обязан Рею и Стелле Куиннам.

— Сколько лет тебе было, когда они тебя усыновили?

— Тринадцать. Но я не был ребенком вроде Сета. Не был жертвой, как Кэм и Этан. Я сам решал, как мне жить.

— Ты ошибаешься. — Впервые она сама потянулась к нему и, заключив в ладони его лицо, нежно поцеловала.

Он поднял руки к ее запястьям, с трудом сдерживаясь, чтобы не стиснуть их, не защемить ее кожу так, как защемило его сердце от ее нежного поцелуя.

— Не такой реакции я ожидал.

Она тоже не ожидала, что так отреагирует. Просто в ней вдруг проснулись острая жалость к мальчику, о котором он рассказал, и восхищение перед мужчиной, которого он выковал из того мальчика.

— А какая обычно бывает реакция?

— Кроме близких, я никому не рассказывал о своем прошлом. — Он выдавил улыбку. — Чтобы не портить впечатления.

Тронутая его признанием, Сибилл прижалась лбом к его лицу.

— Ты прав, — тихо сказала она. — То, что произошло с тобой, скоро ожидало бы Сета. Твой отец вытащил его из ада. Ты и твоя семья спасли его, а мои родные и пальцем не пошевелили. И даже хуже.

— Но ты теперь кое-что делаешь.

— Надеюсь, этого будет достаточно.

Филипп нашел ее губы, и в его объятиях она наконец-то нашла успокоение от душевных тревог.

ГЛАВА 14

В семь часов утра Филипп отпер замок мастерской, в которой он не показывался накануне и все прошлое воскресенье. Правда, братья ни разу не укорили его за отлынивание от работы, но это лишь усугубляло в нем чувство вины.

Он надеялся, что у него в запасе целый час, а то и больше, прежде чем Кэм явится достраивать корпус спортивного рыболовного судна. Этана не надо ждать раньше полудня. Осень — сезон ловли крабов, и он наверняка все утро проведет в море.

Значит, у него есть немного времени, чтобы в спокойной обстановке привести в порядок документацию, оставшуюся не разобранной с прошлой недели.

Войдя в свой тесный кабинет, Филипп первым делом включил свет и радио и десять минут спустя уже с головой ушел в расчеты. Это была его стихия.

Получалось, что их фирма задолжала всем подряд. Нужно было платить за аренду помещения, за коммунальные услуги, делать страховые взносы и платить за поставленную древесину.

Правительство получило свою долю — весьма солидный кусок — в середине сентября, но от этого не легче, поскольку очередной налоговый платеж не за горами.

Филипп жонглировал цифрами, перечеркивал их, переворачивал так и этак и в конце концов пришел к выводу, что иметь долги не так уж страшно. Первый заказ принес им вполне приличный доход, большая часть которого была пущена на развитие предприятия. Как только они перевернут ныне строящийся корпус, заказчик выпишет чек, что позволит им удержаться на плаву.

Однако до солидной прибыли им еще далеко.

Он покорно сократил расходы, внес последние данные в крупноформатную таблицу, привел в соответствие цифры, стараясь при этом не очень сокрушаться из-за того, что как ни крути, а дважды два четыре.

Внизу громко хлопнула тяжелая дверь.

— Опять там прячешься? — окликнул его Кэм.

— Да, развлекаюсь.

— А некоторые приходят сюда трудиться.

Филипп глянул на цифры, пляшущие на экране монитора, и усмехнулся. По мнению Кэма, по-настоящему трудится только тот, у кого в руках инструмент.

— Это все, на что я способен, — пробормотал он и закрыл компьютер, затем сложил на углу стола счета к оплате, сунул в задний карман чеки на зарплату и спустился вниз.

Кэм пристегивал пояс с инструментами. Бейсболка на его голове сидела задом наперед. Он специально ее так надевал, чтобы в глаза не лезли волосы, сейчас падавшие на его плечи из-под козырька. Филипп увидел, как Кэм снял с руки обручальное кольцо и аккуратно убрал его в передний карман.

Все так же аккуратно, думал Филипп, он вытащит его из кармана по окончании рабочего дня и вновь наденет на палец. С кольцом на руке работать не рекомендуется. Зацепится за что-нибудь, и останешься без пальца. Но почему-то братья никогда не оставляли свои обручальные кольца дома. Интересно, они видят в этом какую-то символику или им просто спокойнее, когда атрибут супружества постоянно при них?

А собственно, ему-то какое дело до супружества с его символикой?

Поскольку Кэм первым добрался до рабочего места, из радио уже гремел бешеный рок, которому Филипп, безусловно, предпочел бы ленивую мелодию блюза. Он тоже стал надевать пояс с инструментами. Кэм смерил его оценивающим взглядом.

— Не ожидал увидеть тебя здесь в такую рань. Да еще таким бодрым и свеженьким. Думал, ты вчера поздно лег спать.

— Не задирайся.

— Да я так, к слову. — Анна уже отчихвостила его за прошлый инцидент с Филиппом. Пристыдила и запретила вмешиваться, сказав, что негоже попирать чувства брата.

Лучше уж получить по морде от Филиппа, чем словесный нагоняй от жены.

— Желаешь побаловаться с ней, дело твое. Дамочка она симпатичная, хотя, на мой взгляд, черствая.

— Ты ее не знаешь.

— А ты уже успел узнать? — Заметив, как вспыхнули глаза брата, Кэм выставил вперед ладонь. — Я просто пытаюсь понять. Сет ведь не останется равнодушным к твоему увлечению.

— Я знаю, что она стремится помочь и делает все от нее зависящее, чтобы Сет остался там, где он должен быть. Насколько я могу догадываться, она росла в чопорной бездушной среде, где все подчинено правилам внешнего этикета.

— В роскоши и богатстве.

— Да. — Филипп направился к груде досок. — Частные школы, личные водители, загородные клубы для избранных, прислуга.

— Вообще-то ей трудно сочувствовать.

— Не думаю, что она ищет сочувствия. — Он поднял доску. — Ты сказал, что хочешь понять ее. Безусловно, определенные блага у нее были. Но что касается теплоты, любви, в этом я сомневаюсь.

Кэм пожал плечами и взялся за другой конец доски, решив, что, работая сообща, они успеют больше.

— Она не производит впечатления несчастной и обездоленной. Скорее хладнокровная, безучастная.

— Сдержанная. Осторожная. — Филипп вспомнил минувший вечер, вспомнил, как она потянулась к нему. Но это произошло впервые. Единственный раз. Может, Кэм и прав, уныло подумал он.

— По-твоему, только вы с Этаном вправе общаться с женщинами, которые удовлетворяют вас физически и интеллектуально?

— Нет. — Кэм вставил брус в корпус и расправил плечи. В голосе Филиппа он уловил досаду и какую-то необъяснимую тоску. — Нет, не только мы. Я поговорю о ней с Сетом.

— Я сам поговорю.

— Ладно.

— Мне он тоже небезразличен.

— Знаю.

— Раньше было не так. — Филипп вытащил молоток. — Я, в отличие от тебя, не сразу его принял. Но теперь все по-другому.

— И это знаю. — Следующие несколько минут они работали молча. — И все же ты не отказался от него. — Кэм вбил брус на место. — Даже когда не испытывал к нему особой привязанности.

— Я делал это ради отца.

— Мы все делали это ради отца. А теперь делаем ради Сета.


К обеду остов судна был обшит деревом. Обшивка методом гладкой нахлестки — отличительный знак их компании — была трудоемким, нудным и утомительным занятием, требовавшим от корабелов высокого мастерства и взыскательности к собственному труду. Но в результате получалась конструкция особой прочности и добротности.

Кэм, безусловно, из них троих самый искусный плотник, но Филипп считал, что и он постарался на славу.

Да, думал он, разглядывая обшивку, хорошая работа.

— Ты взял что-нибудь на обед? — спросил Кэм, открывая бутылку с водой.

— Нет.

— Черт. Держу пари, Этану-то Грейс, как всегда, навалила с три короба. Жареного цыпленка положила или несколько толстых кусков подрумяненной ветчины.

— У тебя тоже жена есть, — заметил Филипп.

Кэм фыркнул и закатил глаза.

— Ну да, представляю реакцию Анны, если попросить ее заворачивать мне каждый день обеды. Шмякнет меня портфелем по голове и пошла себе на работу. Так, нас двое, — рассудил он. — Можно причислить еще и Этана, особенно если не дать ему опомниться, когда он войдет.

— Давай не будем мудрить. — Филипп порылся в кармане и извлек монету в двадцать пять центов. — Орел или решка?

— Орел. Проигравший бежит в магазин.

Филипп подкинул монету, поймал ее и разжал ладонь. Над ним ухмылялся орлиный клюв.

— Проклятье! Чего тебе?

— Большой бутерброд с мясом, двойную порцию чипсов и шесть галлонов кофе.

— Ну-ну, засоряй свой организм.

— Последний раз, когда я заходил в «Кроуфорд», соевого творога у них не было. Не понимаю, как ты жрешь такую гадость. Рано или поздно все равно ведь умрешь. Так лучше уж сытным бутербродом полакомиться.

— О вкусах не спорят. — Филипп вытащил из кармана чек на зарплату Кэма. — Держи. Только не истрать все в одном месте.

— Ну все, можно выходить на пенсию и перебираться жить в шалаш на Мауи. Этану тоже выписал?

— Выписал. Что из того?

— А себе?

— Мне не нужно.

Кэм прищурился, наблюдая, как Филипп надевает куртку.

— Так не пойдет.

— Финансами ведаю я, так что сам буду решать, как пойдет, а как нет.

— Ты вкалываешь, тратишь время, значит, и зарплата тебе полагается.

— Мне она не нужна, — раздраженно бросил Филипп. — Когда понадобится, возьму. — Он покинул мастерскую.

Упрямый сукин сын, подумал возмущенный Филипп. Как на него не злиться, когда он такую чушь порет?

Тот еще стервец, подумал Кэм, закрывая бутылку с водой. Всю плешь проест из-за малейшего пустяка. Потом сам же все эти пустяки и утрясает. Сначала загонит в угол, потом на стену лезет ради тебя.

Как тут не беситься?

Теперь вот заморочил себе голову женщиной, которая вряд ли заслуживает доверия. Лично он, Кэм, глаз не спустит с этой Сибилл Гриффин.

И не только ради Сета. Филипп хоть и толковый парень, но, когда видит смазливое личико, дуреет, как всякий мужик.


— И юная Карен Лосон — она работает в гостинице с прошлого года, с тех самых пор как спуталась с Маккинни, — читала собственными глазами. Она позвонила своей мамочке, а поскольку Битти Лосон моя подруга и давнишний партнер по бриджу, то сразу же мне перезвонила.

Нэнси Клермонт, первая сплетница в городе, никогда не отказывала себе в удовольствии почесать языком. Поскольку ее мужу, а следовательно и ей, принадлежал солидный кусок Сент-Криса, в том числе и старый сарай, который братья Куинны арендовали под судостроительную мастерскую — хотя одному Богу известно, чем они там занимаются, — она считала, что не только вправе, но и просто обязана разнести по всему свету пикантную новость, услышанную накануне.

Разумеется, сначала она прибегла к самому удобному способу передачи информации. К телефону. Однако гораздо приятнее видеть реакцию людей собственными глазами. Поэтому она нарядилась в новый брючный костюм тыквенного цвета, выписанный по каталогу, и отправилась на прогулку.

Если уж ты самая богатая женщина в Сент-Кристофере, значит, тебе сам Бог велел пощеголять своим богатством. И идти в первую очередь следует в лавку «У Кроуфорд». Это самое популярное местечко в городе. Там можно и себя показать, и сплетнями поделиться.

Затем, разумеется, она нанесет визит в салон красоты «Стайлрайт», что на рыночной площади. Тем более что ей все равно надо привести в порядок голову — покрасить волосы, постричься, уложиться.

Мамаша Кроуфорд, живущая в Сент-Крисе все свои шестьдесят два года, сидела за прилавком в замызганном, как у мясника, переднике и, затаив дыхание, внимала болтовне Нэнси.

Молва, естественно, уже достигла ее ушей — мимо Мамаши мало что проходило незамеченным, и ни одно событие не оставалось долго в тайне от нее, — но она не мешала Нэнси высказаться.

— Подумать только, этот мальчик внук Рея Куинна! А та заносчивая писательница, оказывается, сестра безобразной девицы, которая распустила весь этой ужасный слух. И мальчик ее племянник. Родная кровь. А она хоть бы словом обмолвилась! Какое там! Разгуливает по городу задрав нос, плавает с Филиппом Куинном. И не только плавает, если хотите знать мое мнение. Ну и молодежь нынче пошла. Никаких понятий о нравственности!

Она щелкнула пальцами буквально в нескольких дюймах от лица Мамаши. Ее глаза засветились злорадством.

Мамаша, догадавшись, что Нэнси собирается и дальше развивать эту тему, тряхнула дородными плечами.

— Сдается мне, — начала она, зная, что ее речь непременно привлечет внимание посетителей лавки, — многим в этом городе теперь должно быть стыдно за свое поведение в отношении Рея. Шептались за его спиной, когда он жив был, и даже над его могилой продолжали перемывать косточки. Все болтали, будто он изменял Стелле, да хранит Господь ее душу, с той девицей Делотер. А ведь зря болтали-то, верно?

Она окинула лавку зорким взглядом. Действительно, несколько человек стыдливо понурили головы. Удовлетворенная, она сурово взглянула на Нэнси.

— Ты, насколько я знаю, с радостью поверила всем гадостям, что наговорили про Рея Куинна, и давай чернить доброе имя хорошего человека.

Оскорбленная Нэнси выпятила грудь.

— Да что ты, Мамаша, я ни одному слову не верила! — Не обязательно верить в то, что обсуждаешь, подумала она. — Слепой, и тот заметил бы, что у мальчика глаза Рея. Сразу видно, что родня. Да я только на днях заявила Сайласу: «Сайлас, наверное, мальчик приходится каким-то родственником Рею, не иначе». Ничего подобного она, разумеется, не говорила. Но в принципе могла бы сказать. — Правда, никогда бы не подумала, что он внук Рея. Представить только, у Рея была дочь!

А это значит, что он вовсе не такой уж невинный агнец! Она всегда подозревала, что Рей Куинн в молодости был безумцем. Возможно, даже хиппи. А всем известно, что под этим подразумевается. Марихуана, оргии, шествия нагишом.

Но нет, с Мамашей обсуждать эту щекотливую тему она не будет. Прибережет ее для салона красоты.

— Да еще и похлеще тех парней, что Стелла привела в свой дом, — тарахтела Нэнси. — Та девица из гостиницы, должно быть, такая же…

При звуке колокольчика на двери она резко замолчала, обрадовавшись, что у нее появился новый слушатель, но, увидев входящего Филиппа Куинна, едва не захлебнулась от восторга. С действующим лицом любопытнейшего спектакля общаться гораздо интереснее, чем со зрителями.

Филипп открыл дверь лавки и сразу понял, кто являлся объектом обсуждения до его появления. В лавке мгновенно повисла звенящая тишина. Все присутствующие виновато отводили глаза.

Кроме Нэнси Клермонт и Мамаши.

— О, Фил! Даже не помню, виделись ли мы с тобой после Дня независимости, — радостно заворковала Нэнси. Пусть он и повеса, зато какой красавчик! Она считала, что кокетство — лучший способ развязать мужчине язык. — Хороший тогда выдался денек.

— Да, хороший. — Он направился к прилавку, зная, что теперь взгляды всех посетителей устремлены ему в спину. — Мне пару больших бутербродов, Мамаша. С мясом и индейкой.

— Сейчас сделаем, Фил. Малыш! — окликнула она сына.

Тот, будучи зрелым мужчиной тридцати шести лет и отцом троих детей, подскочил от ее зычного окрика.

— Иду, ма.

— Что это ты целый день задницу просиживаешь? А народ кто будет обслуживать?

Бедняга покраснел и, что-то пробурчав себе под нос, вернулся к кассе.

— Ты сегодня в мастерской работаешь, Фил?

— Совершенно верно, миссис Клермонт.

Филипп выбрал пакет чипсов для Кэма и подошел к полке с молочными продуктами, чтобы купить себе йогурт.

— А ведь обычно ваш младшенький приходит за обедом, верно?

— Он в школе. Сегодня же пятница. — Филипп взял первую попавшуюся упаковку.

— Ну конечно, — рассмеялась Нэнси, игриво постучав себя по голове. — И где только мои мозги? Красивый мальчик. Рей, наверное, гордился им.

— Не сомневаюсь.

— Мы слышали, у него объявилась родственница.

— Насколько я помню, у вас всегда был хороший слух, миссис Клермонт. И еще два кофе, Мамаша. Большие.

— Сейчас сделаем. Нэнси, ты уже нахваталась достаточно новостей. На целый день хватит языком чесать. Если еще немного задержишься, пытая парня, опоздаешь в парикмахерскую.

— Не знаю, что вы такое говорите, — фыркнула Нэнси, наградив Мамашу сердитым взглядом, затем взбила волосы. — Но мне и впрямь пора. Мы с мужем сегодня идем на ужин с танцами к Эвансам, и, разумеется, мне нужно привести себя в порядок.

Она выпорхнула из лавки и засеменила к салону красоты.

Мамаша прищурилась и обратилась к остальным:

— Если вы здесь по делу, Малыш вас обслужит. А без толку нечего тут прохлаждаться. Это не парк. На улице рты разевайте.

Филипп кашлянул, скрывая усмешку, и заметил, как несколько человек поспешили из лавки, внезапно вспомнив, что у них есть дела в другом месте.

— У Нэнси Клермонт мозгов меньше, чем у гусыни, — провозгласила Мамаша. — Вечно расфуфырится, как королева, а такта ни на грош. Она с улыбкой повернулась к Филиппу. — Не скажу, что я менее любопытна, чем все остальные, но, Бог свидетель, тот, кто пытается выудить информацию, не заботясь о приличиях, не только грубиян, но в первую очередь дурак. Терпеть не могу невоспитанности и глупости.

Филипп облокотился на прилавок.

— Знаешь, Мамаша, я вот все думаю, может, мне назваться Жан-Клодом и переехать в какой-нибудь винодельческий район Франции, где-нибудь в долине Луары. Куплю там виноградник.

В глазах собеседницы заплясали смешинки. Она слышала эту байку в разных вариациях на протяжении многих лет.

— Ну-ну рассказывай.

— Буду смотреть, как зреет на солнце мой виноград, и есть свежеиспеченный горячий хлеб с сыром. Представляешь, как бы я классно зажил? Если бы не одно обстоятельство.

— И что же тебя удерживает?

— Ты. Без тебя я там не смогу быть счастливым. — Он схватил ее руку и смачно поцеловал. Мамаша разразилась громким смехом.

— Ну и плут! Никогда не знаешь, чего от тебя ждать. — Она отерла с глаз выступившие слезы и вздохнула. — Нэнси, она ведь не злая по натуре. Просто глупая. Рей со Стеллой, кто они ей были? Обычные знакомые. А меня с ними связывали совсем другие отношения.

— Знаю, Мамаша.

— Люди любят поболтать, хлебом не корми.

— И это я знаю, — кивнул Филипп. — Как и Сибилл.

Брови Мамаши взметнулись и опустились. Она поняла намек.

— Хорошая девушка. Не робкого десятка. Молодчина. Сет должен гордиться такой родственницей. И дедом своим тоже. — Она помолчала, заливая бутерброды соусом. — Думаю, Рею со Стеллой она бы понравилась.

— А тебе? — тихо спросил Филипп.

— Угу. Мне она нравится. — Мамаша улыбнулась, быстро заворачивая бутерброды в белую бумагу. — Она вовсе не задирает нос, как утверждает Нэнси. Просто застенчивая.

Филипп раскрыл рот от изумления.

— Застенчивая? Сибилл?

— Конечно. Очень старается не выглядеть таковой, но ей это стоит больших усилий. Ладно, неси бутерброды брату, а то он с голоду помрет.


— Какое мне дело до кучки придурков, живших двести лет назад?

Сет сидел перед раскрытым учебником истории с упрямым выражением на лице и со смаком пережевывал виноградную пластинку «Баблишес». После десяти часов тяжелого физического труда в мастерской Филипп был не в том настроении, чтобы мириться с очередным приступом раздражительности Сета.

— Отцы-основатели нашей страны не были придурками.

Сет фыркнул и ткнул пальцем на рисунок во всю страницу с изображением Континентального конгресса.

— Как же не придурки, когда пялили на себя чудные парики и ходили в девчачьей одежде?

— Тогда мода была такая. — Филипп понимал, что мальчик дразнит его, но все равно почему-то шел у него на поводу. — И, обзывая людей придурками только за то, что твоему пониманию не доступны их манера одеваться и стиль жизни, ты демонстрируешь свое невежество и нетерпимость.

Сет улыбнулся. Иногда ему нравилось выводить Филиппа из себя.

— Если парень надевает курчавый парик и туфли на каблуках, другой характеристики он не заслуживает.

Филипп вздохнул. Такая реакция брата тоже доставляла Сету удовольствие. На самом деле он ничего не имел против истории. Как-никак последнюю контрольную он написал на «отлично». Просто тоскливо и нудно излагать тупую биографию кого-то из этих придурков.

— Знаешь, что это были за ребята? — спросил Филипп и предостерегающе прищурился, когда Сет открыл рот. — Твое мнение я уже слышал. А теперь позволь мне высказаться. Это были бунтовщики, повстанцы, настоящие мужчины.

— Настоящие мужчины? Ты серьезно?

— Представь только, в каких условиях они проводили собрания, составляли документы, выступали с речами. Они утерли нос Англии, и прежде всего королю Георгу. — Глаза Сета загорелись любопытством. — И дело было вовсе не в беспошлинном ввозе английского чая. Это был просто повод, предлог. Они больше не желали повиноваться прихотям англичан. Вот за что они боролись. За независимость.

— Выступать с речами и составлять документы — какая ж это борьба?

— Они готовили почву для борьбы. Чтобы было за что бороться. Народ должен видеть альтернативу. Если хочешь, чтобы он отказался от чего-то, покажи ему замену, но эта замена должна быть во всех отношениях лучше того, что они имели. Допустим, я скажу, что твоя жвачка «Баблишес» гадость? — Вдохновившись, Филипп схватил со стола большую упаковку с жевательной резинкой.

— А мне нравится. — В доказательство своих слов мальчик выдул изо рта огромный розовый пузырь.

— Да, но я утверждаю, что это дерьмо и производят ее грязные твари. Ты же не выкинешь ее только потому, что я так говорю?

— Конечно нет.

— А если я представлю тебе альтернативу, если скажу, что жвачка «Суперпузырь»…

— «Суперпузырь»? Ну ты даешь!

— Заткнись. Пусть будет «Суперпи». Она лучше во всех отношениях — жуется дольше, стоит дешевле, дарует силу и счастье всем, кто употребляет ее: тебе, твоим друзьям, твоим родным. «Суперпи» — жевательная резинка будущего. «Суперпи» — хорошая жвачка! — добавил Филипп с силой в голосе. — «Баблишес» — плохая жвачка. А «Суперпи» даст тебе личную и духовную свободу, и никто никогда не запретит тебе ее жевать.

— Классно. — Филипп, конечно, чудак, но с ним не соскучишься. — Где можно оформить заказ?

Филипп со смехом швырнул пачку «Баблишес» на стол.

— В общем, представление ты получил. Те ребята были мозгом и кровью нации. Они поднимали народ на борьбу.

Мозг и кровь! Хорошее выражение, отметил Сет. Пожалуй, он использует его в своем докладе.

— Ладно, может, напишу про Патрика Генри. Он на вид не такой придурок, как остальные.

— Вот и замечательно. Информацию о нем ищи в компьютере. Как найдешь библиографию, распечатай. В балтиморской библиотеке больше материала, чем у вас в школе.

— Ладно.

— А сочинение на завтра готово?

— Боже, ну ты и заводной!

— Дай посмотрю, что ты там настрочил.

Не переставая ворчать, Сет порылся в папке и подал Филиппу одинарный листок.

Вверху стояло заглавие: «Собачья жизнь». Ниже шло описание самого заурядного дня глазами Глупыша. Рассказчик от лица щенка поведал, как ему нравится гоняться за кроликами и общаться с добрым мудрым другом Саймоном, но вот пчелы его ужасно раздражают.

Губы Филиппа изогнулись в улыбке. Башковитый малыш, думал он, пробегая глазами концовку. Свой длинный, утомительный день Глупыш завершал, свернувшись клубочком в собственной кровати, которую он великодушно делил со своим юным питомцем — мальчиком.

— Отлично, — похвалил Филипп, возвращая сочинение Сету. — Теперь я знаю, от кого ты унаследовал талант рассказчика.

Опустив ресницы, Сет аккуратно убрал сочинение в папку.

— Рей, конечно, был очень умный, раз преподавал в университете.

— Да, очень умный. И добрый. Если б он узнал о тебе раньше, Сет, то давно бы вызволил тебя из того ада.

— Да, наверное… — Он передернул плечами. Типично куинновское телодвижение.

— Завтра я встречаюсь с адвокатом. Возможно, нам удастся ускорить процесс… с помощью Сибилл.

Сет взял карандаш и стал машинально водить им по промокашке. Бездумно чертил круги, треугольники, квадратики.

— Может, она передумает.

— Нет, не передумает.

— Люди постоянно меняют свои решения. — Он на протяжении многих недель ждал, что Куинны вот-вот откажутся от него. И в любую минуту готов был сбежать. Потом постепенно проникся к ним доверием. Но к побегу был готов всегда.

— Некоторые держат свои обещания, несмотря ни на что. Например, Рей.

— Но она же не Рей. Она приехала сюда шпионить за мной.

— Она приехала посмотреть, все ли у тебя благополучно.

— У меня все благополучно. Теперь пусть уезжает.

— Остаться труднее, — ровно произнес Филипп. — Это требует больше мужества. О ней уже весь город судачит. Представь, каково это, когда люди косятся на тебя и шепчутся.

— Дуракам закон не писан.

— Возможно. Но приятного в этом мало.

Сет был согласен с братом, но только крепче стиснул карандаш в руке, вычерчивая жирные линии.

— Ты просто влюбился в нее.

— Может быть. Она, безусловно, красавица. Как не влюбиться. Но фактов это не меняет. Малыш, ты только посмотри, сколько людей печется о тебе! Разве раньше когда-нибудь такое было в твоей жизни? — Филипп дождался, когда Сет поднимет на него глаза. — Я тоже не сразу привязался к тебе. Пожалуй, даже слишком долго привыкал. Просто выполнял обещание, данное Рею. Потому что любил его.

— Но ты не хотел его выполнять?

— Нет, не хотел. Для меня это была лишняя обуза. Ты — лишняя обуза. Постепенно мое отношение стало меняться, хотя я по-прежнему заставлял себя, по-прежнему считал тебя неприятной обузой. А потом вдруг понял, что стараюсь не только ради Рея, но и ради тебя самого.

— Ты, наверное, думал, что я его сын, и тебя это злило.

До чего самонадеянны и глупы взрослые, отметил Филипп. Они искренне полагают, что способны скрывать от детей свои грехи и тайны.

— Да. Меня это мучило. До вчерашнего дня. Я не мог смириться с мыслью, что он изменял маме и что ты его сын.

— Но ты все равно указал мое имя на вывеске.

Филипп посмотрел на него и усмехнулся. Иногда, осознал он, поступаешь, как должно, даже не задумываясь о том.

— Там его место, так же как здесь твое место. И Сибилл волнует твоя судьба. Мы теперь знаем почему. Когда кто-то стремится подарить тебе свою заботу и любовь, глупо отталкивать этого человека.

— Думаешь, мне следует встретиться с ней и поговорить. — Он и сам уже думал об этом. — Я не знаю, что ей сказать.

— Ты ведь прежде встречался с ней и разговаривал. Почему бы опять не попробовать?

— Может быть.

— Ты ведь знаешь, что Грейс с Анной готовят пир в честь твоего дня рождения на следующей неделе?

— Да. — Сет чуть опустил голову, чтобы Филипп не видел его расплывшийся в улыбке рот. Он до сих пор не мог поверить, что специально для него устраивается торжество. И он сам купит продукты и на следующий день соберет своих друзей. Чертовски здорово, когда тебе исполняется одиннадцать лет!

— Может, стоит и ее пригласить на день рождения? На семейный ужин?

Улыбка исчезла с лица Сета.

— Не знаю. Может быть. Но она, скорей всего, откажется.

— Хочешь я передам ей твое приглашение? Наверняка выгадаешь еще один подарок.

— Правда? — Мальчик опять просиял. В глазах заискрился лукавый огонек. — Тогда уж пусть дарит что-нибудь хорошее.

— А как же иначе?

ГЛАВА 15

После полуторачасового общения с адвокатом в Балтиморе Сибилл не чувствовала в себе ни физических, ни душевных сил. Ее била нервная дрожь, ноги и руки тряслись, в сердце поселилась пустота. Она думала, что подготовилась к встрече, назначенной на вторую половину дня в среду. О ней она договорилась еще в понедельник утром, и потому в запасе у нее было два с половиной дня, чтобы обрести надлежащий настрой. Но на поверку вышло, что она переоценила свои возможности.

Во всяком случае, разговор состоялся. Первый этап ее мучений позади. Она не ожидала, что окажется так трудно открывать чужому человеку, пусть даже профессионалу, секреты и изъяны своей семьи. А также свои собственные.

Теперь еще предстояло совладать с холодом, промозглым дождем, балтиморским дорожным движением и собственным, весьма посредственным, водительским мастерством. Желая отсрочить страдания за рулем, она оставила автомобиль на стоянке и зашагала под дождем.

В городе уже вовсю хозяйничала осень. Листья пожелтели, сырость поглотила летнее тепло, свирепствовал ветер, вырывая из руки зонт. Ежась, она перешла улицу и направилась к гавани.

Конечно, гулять по городу в сухую погоду гораздо приятнее, думала Сибилл. Она с большим интересом взирала бы на вновь отреставрированные старинные здания, аккуратную набережную и стоящие на якоре старинные суда. С другой стороны, проливной холодный дождь придавал гавани своеобразную прелесть.

Серые как гранит воды покрытого рябью залива сливались со свинцовым небом. Людей встречалось мало. И местные жители, и туристы прятались от дождя под крышами домов. Редкие прохожие торопились заскочить в помещения.

Одинокая и потерянная, Сибилл стояла под дождем у воды, раздумывая, как ей быть дальше. Наконец она со вздохом отвернулась от залива и окинула взглядом магазины. В пятницу она идет на день рождения. Пора покупать подарок племяннику.


Более часа она выбирала принадлежности для рисования — сравнивала, клала на место, откладывала в сторону. Увлеченная своим занятием, она не замечала радостного блеска в глазах продавщицы, с восторгом наблюдавшей, как растет гора товара, предназначенного к оплате. Более шести лет прошло с тех пор, как она делала Сету подарок. Надо наверстать упущенное.

Она искала самые качественные карандаши и мелки, придирчиво крутила в руках кисти для акварели, минут двадцать щупала чертежную бумагу, определяя ее толщину и вес, потом мучительно выбирала подходящий футляр для отложенных принадлежностей, хотя понимала, что один неудачный предмет еще не конец света.

В результате она остановилась на самом простом варианте, решив, что подросток будет чувствовать себя наиболее комфортно с обычным футляром под орех, к тому же очень практичным. Если обращаться с ним аккуратно, он прослужит долгие годы.

И может быть, думала Сибилл, по прошествии нескольких лет Сет однажды взглянет на теткин подарок и помянет ее добрым словом.

— Ваш племянник будет в восторге, — заметила довольная продавщица, выбивая длинный чек. — Это товар высокого качества.

— Он очень талантливый мальчик. — Сконфуженная Сибилл поднесла ко рту руку и стала грызть ноготь большого пальца — привычка, которую она бросила много лет назад. — Упакуйте все аккуратно, пожалуйста, и уложите в коробку.

— Да, конечно. Дженни! Иди сюда. Помоги, пожалуйста. Вы живете где-то неподалеку? — поинтересовалась она у Сибилл.

— Нет, я не отсюда. Один знакомый порекомендовал мне ваш магазин.

— Мы очень признательны. Дженни, вот это все нужно упаковать и уложить в коробку.

— У вас есть подарочная упаковка?

— К сожалению, нет. Но в нашем торговом центре есть магазин канцтоваров. Там большой выбор и красивой бумаги, и лент с открытками.

О Боже, сокрушалась Сибилл. В какую бумагу обернуть подарок для одиннадцатилетнего мальчика? Какой обвязать лентой? И понравятся ли мальчику ленты с бантами?

— Пятьсот восемьдесят три доллара шестьдесят девять центов, — с лучезарной улыбкой объявила продавщица. — Как вы будете платить?

— Пять… — Сибилл осеклась. Она явно сошла с ума. Истратить почти шестьсот долларов на подарок ребенку! Сущее безумие. — Вы принимаете «Визу»? — слабым голосом спросила она.

— Разумеется. — Все так же лучезарно улыбаясь, продавщица протянула руку за золотой картой.

— Вы не подскажете… — Сибилл протяжно выдохнула, вытащила блокнот и открыла страницу на букве «К». — Как добраться до этого адреса?

— Конечно. Это прямо за углом.

Как и следовало ожидать, подумала Сибилл. Если бы Филипп жил в нескольких кварталах от магазина, она, возможно, устояла бы перед искушением.


Она совершает большую ошибку, твердила Сибилл, семеня под проливным дождем с двумя огромными пакетами и зонтом, который теперь ей только мешал. С какой стати она идет к нему?

Возможно, его даже нет дома. Сейчас семь часов. Он наверняка ужинает где-нибудь в ресторане. Самое разумное — вернуться на автостоянку, сесть в автомобиль и отправиться назад в Сент-Крис. Тем более что машин на дорогах уже меньше, хотя дождь по-прежнему льет как из ведра.

По крайней мере, следовало бы сначала позвонить. Но, черт побери, сотовый телефон в сумке, а у нее всего две руки. Да и вряд ли в темноте она отыщет дом, в котором он живет. Так, если через пять минут она его не найдет, значит, поворачивает назад и возвращается на автостоянку.

Не прошло и трех минут, как она увидела нужный дом — высокое элегантное здание. Внутри будто все оборвалось, но она с благодарностью ступила в теплый сухой вестибюль — тихое красивое помещение, отделанное полированными деревянными панелями, с декоративными деревьями в керамических горшках и несколькими мягкими креслами с неброской обивкой. Привычная изысканная обстановка должна бы внушить успокоение, но она чувствовала себя как мокрая крыса, случайно выскочившая на палубу роскошного лайнера.

Наверное, она и впрямь чокнулась, раз явилась сюда. Разве не говорила она себе, когда отправлялась в Балтимор, что ни в коем случае не пойдет к нему? Ведь она специально не стала сообщать Филиппу о встрече с адвокатом. Не хотела, чтобы он знал о ее приезде в Балтимор. Иначе он настоял бы на свидании.

Господи, да что же это такое? Она общалась с ним не далее как в воскресенье. С чего вдруг такая дикая потребность вновь увидеть его? Она должна немедленно уехать в Сент-Кристофер. Ее безрассудству нет оправдания.

Так, ругая себя, Сибилл добрела до лифта, вошла в кабину и нажала кнопку шестнадцатого этажа.

Что с ней происходит? Что она делает?

О Боже, а если он дома, но не один? Представив, какое ее ждет унижение, Сибилл едва не задохнулась от стыда. Они ведь не давали друг другу никаких обязательств. Он имеет полное право встречаться с другими женщинами. А насколько она может догадываться, у него их целый легион. И это лишний раз доказывает, что она утратила разум, когда позволила себе увлечься им.

Как можно так неожиданно сваливаться на голову человеку — без приглашения, без предупреждения? Чувство собственного достоинства требовало, чтобы она повернула назад, не подвергая себя позорному унижению.

Сибилл плохо понимала, какая сила заставила ее выйти из лифта и направиться к двери с номером «1605».

Не делай этого, не делай, не делай, кричало в голове, но палец сам собой потянулся к звонку и надавил на кнопку.

О Боже, что я делаю? Что скажу? Как объясню свой приход?

О Господи, только б его не было дома!

Дверь отворилась.

— Сибилл? — Его губы дрогнули в улыбке, в глазах читалось удивление.

— Извини за вторжение. Мне следовало позвонить. Я не думала… мне не следовало… — промямлила она. — Мне пришлось приехать в город, и я просто…

— Дай-ка мне твои сумки. Весь магазин, что ли, скупила? — Филипп забрал мокрые пакеты из ее заледеневших рук. — Ты же вся замерзла. Входи скорей.

— Мне следовало позвонить. Я…

— Не глупи. — Он поставил пакеты на пол и начал снимать с нее мокрый плащ. — Тебе следовало предупредить меня, что ты собираешься сегодня в Балтимор. Когда приехала?

— Около половины третьего. У меня была назначена встреча. Я просто… На улице дождь, — выпалила она, ненавидя себя. — Я не привыкла ездить в час пик. И вообще не привыкла водить машину. Поэтому немного нервничаю за рулем.

Филипп слушал ее лепет, вскинув брови. Щеки ее пылают, но вряд ли от холода, решил он. Голос срывается, дрожит. Гм, интересно. Это что-то новенькое. И, похоже, она не знает, куда деть руки.

Плащ защитил от дождя строгий аспидносерый костюм, зато туфли промокли насквозь, в волосах блестели капли.

— Ну что ты так разволновалась? — Он принялся растирать ее руки. — Успокойся.

— Мне следовало позвонить, — уже в третий раз повторила она. — С моей стороны это непростительная бестактность, бесцеремонность…

— Вовсе нет. Просто ты чуть рисковала. Если бы пришла на двадцать минут раньше, могла бы не застать меня дома. Я только что вернулся с работы. — Он притянул ее к себе. — Сибилл, расслабься.

— Хорошо. — Она закрыла глаза.

Филипп с усмешкой наблюдал, как она медленно вдыхает и выдыхает.

— И что, эти упражнения на дыхание действительно помогают? — спросил он.

— Исследования показывают, что прилив кислорода и внутренняя сосредоточенность снижают стресс, — с едва заметным раздражением в голосе ответила Сибилл.

— Не сомневаюсь. Правда, я тоже проводил кое-какие исследования. Давай испытаем мой способ. — Он тронул губами ее губы, потерся о них, ласково, но настойчиво. Они смягчились, потеплели, раскрылись. Языком он теребил ее язык. Она вздохнула. — Да, на мой взгляд, отличный способ, — тихо пророкотал он. — Отлично помогает. А ты как считаешь?

— Установлено, что оральная стимуляция тоже весьма действенное средство от стресса.

Он хмыкнул.

— Пожалуй, ты так скоро сведешь меня с ума. Налить вина?

Сибилл не стала допытываться, что он имел в виду под выражением «сведешь меня с ума».

— Не откажусь. Хотя, наверное, зря. Я ведь за рулем.

Не сегодня вечером, подумал Филипп, но лишь улыбнулся в ответ.

— Присаживайся. Я мигом.

Он исчез в другой комнате, а Сибилл вновь сосредоточилась на дыхательных упражнениях. Наконец волнение немного улеглось, и она принялась осматривать квартиру.

Центральное место в гостиной занимал уголок для беседы. В середине стоял квадратный журнальный столик с большим парусником из венецианского стекла. В двух медных подсвечниках белели толстые свечи.

В дальнем конце комнаты она увидела небольшой бар и два табурета с черными кожаными сиденьями, а за ним — плакат, рекламирующий бургундское вино. На нем был запечатлен улыбающийся французский кавалерист, сидящий на бочонке с бокалом и трубкой в руках.

Белые стены украшали произведения искусства. Над круглым стеклянным столом с витыми ножками висела гравюра в рамке — реклама шампанского «Татенж» с изображением элегантной женщины — конечно же это сама Грейс Келли! — в роскошном черном вечернем платье, выглядывающей из-за хрустальной флейты с пузырящейся жидкостью. На другой стене она заметила гравюру Хоана Миро и изящную репродукцию Альфонса Мухи «Осень».

Лампы в стиле «ар деко», на полу — пушистый светло-серый ковер, широкое незанавешенное мокрое от дождя окно.

Сибилл решила, что эклектичная гостиная оформлена со вкусом, свойственным энергичному умному мужчине, умеющему совмещать несовместимое.

Она любовалась коричневой кожаной скамеечкой для ног в форме поросенка, когда в комнату вернулся Филипп с двумя бокалами в руках.

— Симпатичный поросенок.

— Мне он тоже понравился. У тебя, наверное, был интересный день. Рассказала бы.

— Я даже не спросила, может, у тебя какие-то планы на вечер. — Она отметила, что Филипп одет в джинсы с мягкой черной толстовкой, но без обуви на ногах. Однако это отнюдь не означает…

— Теперь есть. — Он взял ее за руку и подвел к дивану. — Ты сегодня встречалась с адвокатом.

— Ты знал?

— Мы с ним приятели. Он держит меня в курсе событий. — Филипп был глубоко разочарован тем, что она не сообщила ему о своей поездке в Балтимор. — Как прошла встреча?

— Думаю, нормально. По его мнению, опекунство вам обеспечено. Правда, мама отказалась подтвердить мое заявление.

— Она сердится на тебя?

Сибилл глотнула вина.

— Да, сердится и, без сомнения, очень сожалеет, что по глупости рассказала историю своих отношений с твоим отцом.

Он взял ее ладонь.

— Я понимаю, тебе сейчас тяжело.

Сибилл взглянула на их переплетенные пальцы. Как непринужденны, естественны его прикосновения, рассеянно подумала она. Будто ничего проще в мире не бывает.

— Я не ребенок. А этот маленький инцидент, который произвел сенсацию в Сент-Кристофере, вряд ли долетит через Атлантику до Парижа, так что она скоро оправится от потрясения.

— А ты?

— Жизнь продолжается. Как только формальности будут улажены, Глория перестанет беспокоить тебя и твою семью. И Сета. Для себя она, полагаю, так и будет искать неприятностей, но здесь уж я поделать ничего не могу. Да и не хочу.

Равнодушие, думал Филипп, или просто защитная реакция?

— Но даже после того, как все формальности будут утрясены, Сет останется твоим племянником. Никто из нас не запретит тебе видеться и общаться с ним.

— Я ему чужая, — без всякой интонации в голосе констатировала она. — У него теперь, слава Богу, другая жизнь, и своим вмешательством я буду только напоминать ему о кошмарном прошлом. Просто чудо, что жестокость Глории не оставила в его душе более глубоких шрамов. Своим нынешним благополучием он обязан твоему отцу, тебе, твоей семье. Мне он не верит, Филипп. И у него нет на то оснований.

— Доверие нужно заслужить. Ты должна к этому стремиться.

Сибилл встала, подошла к темному окну и устремила взгляд на огни города, расплывающиеся в струях дождя.

— Когда ты перебрался в дом Рея и Стеллы, когда они помогали тебе изменить жизнь, изменить себя, ты стремился поддерживать связь с матерью и со своими приятелями в Балтиморе?

— Моя мать подрабатывала проституцией. Она ненавидела меня. Мои приятели торговали наркотиками и занимались воровством. С ними у меня не было ничего общего, как, впрочем, и у них со мной.

— И тем не менее. — Она повернулась к нему лицом. — Моя позиция тебе ясна.

— Ясна, но я с ней не согласен.

— Думаю, Сет согласится.

Филипп отставил свой бокал и поднялся с дивана.

— Он хочет видеть тебя на своем дне рождения в пятницу.

— Это ты хочешь меня там видеть, — поправила его Сибилл. — И я очень признательна, что ты добился на то разрешения Сета.

— Сибилл…

— И раз уж мы заговорили о дне рождения, — быстро перебила она его, — я нашла художественный салон, о котором ты упоминал. — Она жестом показала на пакеты у двери.

— Это? — Филипп в изумлении уставился на ее покупки. — Все это?

Сибилл неосознанно поднесла ко рту руку и стала грызть ноготь.

— Много, да? Я так и знала. Увлеклась. Можно часть оставить себе. Правда, я теперь редко рисую. Все как-то времени нет.

Филипп подошел к пакетам, заглянул внутрь.

— Все это? — Он выпрямился и, расхохотавшись, покачал головой. — Он будет в восторге. С ума сойдет.

— Мне не хотелось бы, чтобы он воспринял это как взятку, будто я пытаюсь купить его привязанность. Сама не знаю, что на меня нашло. Просто когда начала выбирать, уже не могла остановиться.

— Я на твоем месте перестал бы искать оправдания добрым порывам своей души. — Он ласково дернул ее за руку. — И прекрати грызть ногти.

— Я не грызу ногти. Я никогда… — Оскорбленная, она глянула на свою руку и увидела обгрызенный ноготь большого пальца. — О Боже, правда. С пятнадцати лет такого со мной не было. Где моя пилочка?

Она схватила сумку и вытащила маникюрный набор. Филипп шагнул к ней.

— Ты была нервным ребенком?

— Что?

— Грызла ногти?

— Дурная привычка, только и всего. — Она принялась выравнивать ноготь.

— Вы хотели сказать, нервная привычка; не так ли, доктор Гриффин?

— Возможно. Но я с этим справилась.

— Не совсем. Грызешь ногти, — начал перечислять он, придвигаясь к ней ближе. — Страдаешь мигренями.

— Только иногда.

— Питаешься нерегулярно, — продолжал он. — И не говори, будто ты ужинала сегодня. Не поверю. По-моему, твои упражнения на дыхание не очень-то способствуют избавлению от стресса. Давай лучше опять испытаем мой способ.

— Мне нужно идти. — Он привлек ее к себе. — Пока не поздно.

— Уже поздно. — Он тронул губами ее губы, раз, другой. — Тебе придется остаться. На улице темно, холодно, льет дождь, — тихо говорил он, пощипывая ее губы. — А ты плохо водишь машину.

— Просто у меня… — Пилочка выпала из ее рук. — Нет опыта.

— Я хочу отнести тебя в постель. В мою постель. — Следующий поцелуй был глубже, продолжительнее. — Хочу снять с тебя твой костюм, предмет за предметом, и посмотреть, что под ним.

— Не знаю, как у тебя так получается. — Ее дыхание участилось, тело размякло. — У меня все мысли разбегаются от твоих прикосновений.

— А мне нравится их разгонять. — Он просунул ладони под ее элегантный пиджак. — Нравится приводить тебя в замешательство и в трепет. Когда ты дрожишь, мне хочется вытворять с тобой самые разные вещи.

Ее уже бросало то в жар, то в холод.

— Какие… вещи?

Филипп глухо хмыкнул, прижимаясь губами к ее шее.

— Сейчас покажу. — Он подхватил ее на руки и понес в спальню.

— Это не в моих правилах. — Откинув назад волосы, она смотрела ему в лицо.

— Что не в твоих правилах?

— Я обычно не прихожу домой к мужчине, не позволяю, чтобы он нес меня в свою постель. Это не в моих правилах.

— Будем считать, что ты изменила своей манере поведения. — Филипп поцеловал ее и положил на кровать. — Под воздействием… — Он помедлил, зажигая три свечи на элегантном подсвечнике в углу комнаты. — Активной стимуляции.

— Тогда еще простительно. — Пламя свечей чудесным образом преобразило и без того невероятно красивое лицо. — Просто ты такой обаятельный.

Он рассмеялся и, скользнув к ней на кровать, ущипнул ее за подбородок.

— А ты такая неустойчивая.

— Вообще-то нет. На самом деле мои сексуальные аппетиты ниже среднего.

— Вот как? — Он приподнял ее, чтобы снять пиджак.

— Да. Я выяснила, для себя… э-э… что, хотя интерлюдия сама по себе может быть приятным действом… — Она затаила дыхание, потому что его пальцы начали медленно высвобождать из петель пуговицы на ее блузке.

— Приятным?

— У меня редко возникает, если вообще возникает, желание повторить. Просто у меня такая гормональная организация.

— Разумеется. — Он склонился к ее грудям, соблазнительно вздымающимся из чашечек бюстгальтера, и стал водить языком по нежной коже.

— Но… но… — Его язык проник под ажурную ткань, и она стиснула кулаки, млея от наслаждения.

— Ты пытаешься думать.

— Пытаюсь понять, способна ли я думать.

— Ну и как, получается?

— Не совсем.

— Ты говорила мне о своей гормональной организации, — напомнил он, стягивая с нее юбку и не отрывая глаз от ее лица.

— Правда? Ах да… у меня вертелась такая мысль. — Где-то в голове, словно в дурмане думала она, содрогаясь от прикосновения его пальцев.

Увидев на ней опять столь возбуждающие чулки с резинками, только на этот раз дымчато-черные, Филипп пришел в восторг. Черные трусики тоже идеально гармонировали как с чулками, так и с бюстгальтером того же цвета.

— Сибилл, мне нравится то, что под твоей одеждой.

Он перенес губы на ее теплый живот и тут же почувствовал, как напряглись ее мышцы. Она потерянно охнула, заерзала под ним.

Он мог делать с ней что угодно. Сознание собственной власти пьянило как терпкое вино. И он медленно ласкал ее, продлевая каждое блаженное мгновение, и сам погружался в экстаз.

Сначала стянул чулки с красивых стройных ног, целуя их по всей длине до самых кончиков пальцев. Кожа у нее была кремовая, гладкая, душистая. Восхитительная. И еще более обольстительная, когда по ней вдруг пробегали мурашки.

Его пальцы и язык проникли под облегающую шелковую полосочку над ее бедрами. Она выгнулась, затрепетала, застонала. И, когда его дразнящие ласки обоих довели до умопомрачения, он сдернул этот тоненький барьер и приник губами к ее разгоряченному естеству. Она вскрикнула, вцепилась в его волосы, содрогаясь от оргазма, потом обмякла, ловя ртом воздух.

Передышка была короткой.

Он мог делать с ней что угодно. Абсолютно все. Она была бессильна отказать ему, бессильна остановить нарастающую волну лихорадящих ощущений, вихрем закруживших ее. Весь мир сосредоточился в нем, в нем одном. Вкус его кожи у нее во рту, мягкие волосы под ее ладонями, движение мускулов под подушечками ее пальцев.

Она услышала стоны, его стоны, свое имя, произнесенное исступленным счастливым шепотом, и, всхлипывая от упоения, нашла губами его губы, изливая в него свой вожделенный восторг.

Еще, еще, еще. Она льнула и льнула к нему, подчиняясь острой потребности собственного естества.

Теперь уже он, стиснув зубы, цеплялся в ее волосы, сотрясаясь от наслаждения, граничившего с болью.

Она распахнулась ему навстречу, и, погружаясь в нее, сливаясь с ней, он поднял голову, напряженно всматриваясь в ее лицо.

Она приковалась взглядом к его глазам, с приоткрытых губ срывалось тихое дыхание. Что-то щелкнуло, замок открылся, их души соединились. Его ладони сами нашли ее руки, пальцы переплелись с ее пальцами.

Каждое движение — медленное, плавное — дарило новое потрясение. Ее нежное шелковистое тело зазывно извивалось. Он увидел, как ее глаза заволокло, почувствовал спазмы и накрыл ее рот своим, заглушая удовлетворенный вопль.

— Останься со мной, — бормотал он, осыпая поцелуями ее лицо. — Останься со мной.

Разве у нее есть выбор? Она беззащитна перед ним, перед тем, что он разбудил в ней и что требовал взамен.

В ней опять росло напряжение, все существо зазвенело, взорвалось. Он крепко прижал ее к себе и рухнул вместе с ней в бездну блаженства.


— Я собирался приготовить нам поесть, — произнес он некоторое время спустя, когда она, изнуренная и безмолвная, лежала на нем. — Но, думаю, мы просто закажем ужин сюда. И поедим в постели.

— Хорошо. — Она не открывала глаз, заставляя себя вслушиваться в биение его сердца.

— А ты завтра выспись, — говорил он, лениво перебирая ее волосы. Почему-то ему страстно хотелось проснуться с ней утром в одной постели. Об этом обязательно следует поразмыслить позже, решил Филипп. — Погуляй по городу, походи по магазинам. Если дотянешь здесь часов до четырех, вместе поедем домой. Я впереди, ты — следом.

— Хорошо.

У нее просто не было сил спорить с ним. К тому же, убеждала она себя, в его предложении есть разумное зерно. Она неуверенно чувствует себя на балтиморской кольцевой дороге. Да и город хочется посмотреть. И потом, конечно же глупо тащиться назад в Сент-Кристофер в ненастную ночь.

— Ты ужасно уступчивая.

— Просто у меня сейчас приступ малодушия. Я голодна и не испытываю ни малейшего желания садиться за руль ночью. И еще я скучаю по большому городу.

— Понятно. А я-то надеялся, что ты польстилась на мои неотразимые чары и несравненное сексуальное мастерство.

— Нет, — с лукавой улыбкой отвечала она. — Но твои таланты сыграли здесь не последнюю роль.

— Утром я приготовлю тебе сногсшибательный омлет, и, отведав его, ты станешь моей рабыней.

— Посмотрим, — рассмеялась Сибилл.

На самом деле она уже почти стала ею. Голос сердца, который она настойчиво глушила в себе, твердил, что она в него влюбилась.

А это, считала Сибилл, куда большая и грубая ошибка, чем ее беспричинный визит к нему домой в дождливый вечер.

ГЛАВА 16

Если двадцатидевятилетняя женщина, собираясь на день рождения к одиннадцатилетнему мальчику, трижды меняет свой наряд, значит, у нее не все в порядке с головой, ругала себя Сибилл, снимая белую шелковую блузку и надевая джемпер с воротником-хомутиком цвета морской волны. Ведь она идет на обычный семейный ужин, а не на дипломатический прием, на который, впрочем, собраться было бы легче. На торжественные мероприятия — будь то официальный ужин, праздничный вечер или благотворительный бал — она точно знала, что надеть, знала, как там себя вести.

К чему весь этот богатый опыт светской жизни, если она не способна сообразить, в чем должна явиться на день рождения к собственному племяннику и какую манеру поведения избрать в общении с ним?

Она надела на шею серебряный ошейник, сняла его, выбранила себя и опять надела. Какое имеет значение, в чем идти? Все равно она там чужая. Да, она будет держаться с непринужденным видом, как равная среди равных, и Куинны будут делать вид, будто рады ей, и все вздохнут с облегчением, когда она распрощается и удалится.

Два часа, сказала она себе. Она пробудет там два часа. Два часа она как-нибудь вытерпит. Все будут предельно учтивы, стараясь избегать неловкости и неприятных сцен. Ради Сета.

Она зачесала назад волосы и сцепила их заколкой на затылке, затем критически оглядела себя в зеркале. Вид у нее уверенный, решительный. Доброжелательный, не агрессивный.

Разве что свитер слишком яркий. Лучше бы надеть что-то в серых или коричневых тонах.

Боже всемогущий!

Телефонный звонок положил конец ее терзаниям. Она с готовностью схватила трубку.

— Да, алло, доктор Гриффин.

— Сиб, ты еще там? А я боялась, что ты уехала.

— Глория. — Ноги внезапно подкосились, и она медленно опустилась на кровать. — Ты где?

— Да я тут, поблизости. Извини, что смылась от тебя тогда. Я была немного не в себе.

Не в себе, подумала Сибилл. Что ж, вполне подходящее определение. Судя по темпу речи и дикции, состояние Глории, очевидно, и теперь оставляет желать лучшего.

— Ты украла у меня деньги.

— Я же объяснила. Я была не в себе, запаниковала. Мне нужны были наличные. Я все верну, не беспокойся. Ты разговаривала с теми ублюдками?

— Я встречалась с семьей Куиннов, как и обещала, — ровно отвечала Сибилл, разжимая стиснутую в кулак ладонь. — Я дала им слово, Глория, что мы обе придем на встречу с ними и обсудим положение Сета.

— Я-то слова не давала, верно? Ну и что они сказали? Что они собираются предпринять?

— Они сказали, что ты занимаешься проституцией, что ты жестоко обращалась с Сетом и позволяла своим клиентам приставать к нему.

— Лжецы! Проклятые лжецы! Им просто хочется поиздеваться надо мной. Они…

— Они сказали, — спокойно продолжала Сибилл, — что ты обвинила профессора Куинна в сексуальных домогательствах. Будто двенадцать лет назад он угрозами склонил тебя к связи с ним и в результате ты родила Сета. Они также сообщили, что профессор Куинн передал тебе более ста пятидесяти тысяч долларов.

— Полная чушь.

— Не полная. Профессор Куинн, Глория, не прикасался к тебе ни двенадцать лет, ни год назад.

— Откуда ты знаешь? Откуда, черт побери, ты знаешь, что…

— Профессор Куинн твой отец, Глория. Это мне мама сказала.

На другом конце провода повисло молчание, нарушаемое учащенным дыханием Глории.

— Значит, он в долгу передо мной, верно? Он в долгу передо мной. Важный университетский профессор со своей скучной жизнью. Он мне много должен. Это все из-за него. Он во всем виноват. Столько лет плевал на меня. С улицы подбирал каких-то выродков, а про собственную дочь забыл.

— Он не знал о твоем существовании.

— Но я же ему сказала, разве нет? Представилась. Объяснила, кто я и что он должен сделать. А что он? Уставился на меня как дурак. Заявил, что сначала спросит у моей матери. И до тех пор даже на доллар не хотел расщедриться.

— Поэтому ты отправилась к декану и заявила, что он изнасиловал тебя.

— Припугнула его. Жуткий жлоб.

Она оказалась права, думала Сибилл. В полиции инстинкт не обманул ее. Эта женщина не ее сестра.

— И когда у тебя ничего не вышло, ты использовала Сета.

— У мальчишки его глаза. Это всякий заметит. — В трубке послышалось шипение: очевидно, Глория затягивалась сигаретой. — И он, как только взглянул на него, сразу запел по-другому.

— Он дал тебе деньги за Сета.

— Дал, но мало. Я заслужила большего. Послушай, Сибилл… — Ее голос жалобно задрожал. — Ты не представляешь, что это такое. Я ведь с пеленок растила его одна. Этот подонок Джерри Делотер только ручкой нам помахал. Мне никто не хотел помочь. Наша милая матушка даже говорить со мной отказывалась, когда я звонила. И этот чопорный козел, которого она выдавала за моего отца, тоже. Я ведь могла бросить мальчишку. Бросить в любое время. Социальные службы платят за ребенка мизерное пособие.

Сибилл уставилась в окно.

— О чем бы ни зашла речь, ты все сводишь к деньгам.

— Ты бы тоже сводила, если бы у тебя их не было, — вспылила Глория. — Тебе никогда не приходилось попрошайничать, беспокоиться о завтрашнем дне. Идеальная дочь никогда ни в чем не знала отказа. Теперь моя очередь.

— Я помогла бы тебе, Глория. Помогла бы еще много лет назад, когда ты с Сетом приехала ко мне в Нью-Йорк.

— Знаю я твою помощь. Старая песенка. Устройся на работу, образумься, перестань пить. Черт, а я не желаю плясать под твою дудку, ясно? Это моя жизнь, сестренка, а не твоя. И я живу, как хочу. И ребенок тоже мой, а не твой.

— Какой сегодня день, Глория?

— Что? О чем ты, черт побери?

— Сегодня двадцать восьмое сентября. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— О чем мне это должно говорить? Обычная пятница, чтоб ей пусто было.

И день рождения твоего сына, подумала Сибилл, распрямляя плечи.

— Сета ты не получишь, Глория, хотя мы обе прекрасно понимаем, что нужен тебе не сын.

— Ты не…

— Помолчи. Давай не будем больше играть в кошки-мышки. Я тебя знаю. Не хотела знать, делала вид, что не знаю, но на самом деле имею полное о тебе представление. Если желаешь, чтобы я тебе помогла, пожалуйста. Я по-прежнему готова устроить тебя в клинику и заплатить за лечение.

— Я не нуждаюсь в твоей чертовой помощи.

— Прекрасно, дело твое. Но денег от Куиннов ты не получишь и к Сету близко не подойдешь. Я дала письменные показания их адвокату и оставила нотариально заверенное заявление у куратора Сета. Я рассказала им все и, если понадобится, засвидетельствую в суде, что для Сета во всех отношениях будет лучше, если он останется под постоянной опекой Куиннов. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы лишить тебя возможности вновь использовать его в своих интересах.

— Вот сука, — злобно прошипела Глория, но чувствовалось, что она потрясена. — Думаешь, тебе удастся манипулировать мной? Думаешь, объединившись с этими гадами, ты сможешь сбросить меня со счетов. Да я тебя уничтожу.

— Что ж, попробуй. Только у тебя ничего не выйдет. Помошенничала и хватит.

— Ты такая же, как она, да? — Глория выплевывала слова, как пули. — Как наша бесчувственная стерва-мамочка. Строишь из себя светскую принцессу, а за душой ничего. Обыкновенная сука.

Может быть, устало думала Сибилл.

— Реймонд Куинн не сделал тебе ничего плохого, но ты стала шантажировать его. И у тебя получилось. Во всяком случае, настолько, что он заплатил тебе. Но с его сыновьями этот номер не пройдет, Глория. И со мной тоже.

— Не пройдет? Что ж, посмотрим. Мне нужно сто тысяч. Сто тысяч, или я обращаюсь в средства массовой информации. «Нэшнл инквайрер», «Хард коупи». Посмотрим, что станет с твоими паршивыми книжонками, когда я расскажу всем, кто ты такая.

— Мои книги наверняка от этого только выиграют. Спрос на них увеличится процентов на двадцать, — невозмутимо парировала Сибилл. — Я не поддамся на шантаж, Глория. Поступай как знаешь. И подумай вот о чем. В Мэриленде тебе уже предъявлено уголовное обвинение. Имеется распоряжение суда, запрещающее тебе встречаться с Сетом. У Куиннов есть вещественные доказательства. Я их видела, — продолжала она, вспомнив про письма Глории. — В скором времени тебе также предъявят обвинения в вымогательстве и жестоком обращении с ребенком. Я на твоем месте поспешила бы выйти из игры.

Глория разразилась ругательствами. Сибилл повесила трубку и, закрыв глаза, опустила голову на колени. Ее тошнило, в висках коварно стучало — первый признак начинающейся мигрени. Она не могла унять дрожь, которую удавалось кое-как сдерживать во время телефонного разговора.

Она сидела неподвижно, пока тошнота не улеглась. Потом встала, проглотила таблетку, подрумянила щеки, взяла свою сумку, подарки для Сета, пиджак — на случай, если похолодает, — и покинула гостиницу.


Бесконечный день. Ну разве можно часами просиживать в школе в собственный день рождения? Как-никак сегодня ему исполнилось целых одиннадцать лет. Специально для него приготовят пиццу, жареный картофель, шоколадный торт. И, возможно, он получит подарки.

А ведь он еще ни разу в жизни не получал подарков на день рождения, думал Сет. Во всяком случае, он не помнит. Наверняка ему подарят одежду и прочую ерунду, но все равно это будут подарки.

Если кто-нибудь вообще явится.


— Куда они все подевались? — уже в который раз спросил Сет.

— Скоро придут, — невозмутимо отвечала Анна, по заказу Сета нарезая ломтиками картофель.

— Уже почти шесть часов. Почему я не пошел, как обычно, в мастерскую после уроков?

— Потому, — не стала вдаваться в объяснения Анна. — И прекрати всюду совать свой нос, — добавила она, заметив, что Сет опять открыл холодильник. — Скоро налопаешься.

— Я умираю с голоду.

— Ты же видишь, что я уже жарю картофель.

— Я думал, это сделает Грейс.

Анна бросила на него через плечо ледяной взгляд.

— Ты хочешь сказать, что я плохо жарю картофель?

Утомленный ожиданием, Сет рад был излить раздражение на кого угодно и немного воспрянул духом, сообразив, что задел самолюбие Анны.

— У нее классная картошка получается.

— Вот как? — Она полностью повернулась к нему. — А у меня, значит, нет?

— У тебя тоже ничего. И потом, мы все равно будем есть пиццу. — Ему почти удалось разыграть ее, но потом он не выдержал и весело фыркнул:

— Ах ты негодник!

Анна со смехом кинулась к нему, но Сет увернулся и радостно закричал:

— Кто-то пришел, кто-то пришел. Я сам открою! — Он выбежал из кухни. Она проводила его усмешкой.

Озорная улыбка тотчас погасла в его глазах, когда он отворил дверь и увидел на пороге Сибилл.

— A-а, привет.

У нее защемило сердце, но она поспешила изобразить вежливую улыбку.

— С днем рождения.

— Спасибо. — Настороженно глядя на нее, он распахнул дверь.

— Я очень признательна тебе за приглашение. — Смешавшись, она протянула ему оба пакета. — Тебе позволено получать подарки?

— Конечно. — Сет вытаращил глаза. — Все это мне?

Сибилл подавила вздох. Мальчик отреагировал так же, как Филипп.

— Это набор.

— Классно. Ура, Грейс приехала. — Обремененный пакетами, которые он взял у Сибилл, Сет проскочил мимо нее на крыльцо.

Сибилл приуныла. Откровенная радость в его голосе, счастливая улыбка, мгновенно осветившая его лицо, являли резкий контраст с оказанным ей приемом.

— Эй, Грейс! Эй, Обри! Я скажу Анне, что вы уже здесь.

Он вновь кинулся в дом. Сибилл осталась стоять у распахнутой двери, не зная, как ей быть дальше. Грейс выбралась из автомобиля и улыбнулась ей.

— По-моему, он доволен.

— Да…

Грейс поставила на капот сумку и большой торт в прозрачной пластиковой упаковке, затем нагнулась в машину, чтобы отвязать от сиденья что-то лепечущую Обри.

— Тебе помочь?

— Не откажусь. Минутку, детка. Если ты будешь вертеться… — Она через плечо улыбнулась подошедшей Сибилл. — Обри целый день как на иголках. Сет — ее любимец.

— Сет! У него день рождения. Мы испекли торт.

— А как же? — Грейс вытащила из машины дочь и передала ее изумленной Сибилл. — Подержи, ладно? Ей очень хотелось надеть это платье, но ведь пока она дойдет отсюда до дома, вся вымажется.

— С удовольствием… — Сибилл обратила взор на улыбающееся ангельское личико малышки в нарядном розовом платье с рюшками и взяла ее на руки.

— А у нас праздник, — сообщила Обри и ладошками обхватила ее за щеки. — А у меня тоже будет праздник, когда мне исполнится три года. Ты тоже можешь прийти.

— Спасибо.

— Ты хорошо пахнешь. Я тоже.

— Ты пахнешь просто восхитительно. — Дружелюбная очаровательная улыбка девочки изгнала из души неприятный холодок, но тут за автомобилем Грейс затормозил джип Филиппа, и, увидев выбирающегося с переднего сиденья Кэма, бросившего на нее неприветливый настороженный взгляд, Сибилл вновь почувствовала, как к ней возвращается скованность.

— Привет! Привет! — радостно завизжала Обри.

— Привет, красавица. — Кэм подошел к ним и чмокнул девочку в губы, которые та комично сложила в трубочку, затем сурово посмотрел на Сибилл. — Здравствуйте, доктор Гриффин.

— Сибилл. — Стремясь загладить неприветливость брата, Филипп быстро приблизился к ней и ободряюще обнял за плечи. — Привет, лапочка. — Он нагнулся, принимая от Обри поцелуй.

— А я в новом платье.

— И ты в нем неотразима.

Со свойственным женщинам непостоянством Обри, уже позабыв про Сибилл, тянула руки к Филиппу. Он забрал ее к себе и осведомился у Сибилл:

— Ты давно здесь?

— Нет, только что приехала. — Она проводила взглядом Кэма, понесшего в дом три большие коробки с пиццей. — Филипп, мне не хотелось бы причинять…

— Пойдем в дом. — Он взял ее за руку и повел за собой. — У нас ведь сегодня праздник, верно, Об?

— Сет получит подарки. Их держат в тайне, — шепнула она и, склонившись к Филиппу, спросила: — А что ему приготовили?

— Гм. Не скажу. — Когда они вошли в дом, он опустил ее на пол и, ласково шлепнув, отослал прочь. Малышка, окликая Сета, засеменила на кухню. — А то она обязательно проболтается.


Полная решимости не нарушать праздничной атмосферы, Сибилл вновь изобразила улыбку.

— А я нет.

— Не сомневаюсь. Но все равно придется подождать. Я пойду быстренько приму душ, пока Кэм не опередил меня. Иначе он обязательно использует всю горячую воду. — Он с рассеянным видом скользнул поцелуем по ее губам. — Анна сделает тебе что-нибудь выпить, — добавил Филипп и помчался наверх.

— Замечательно. — Она тяжело вздохнула, собираясь с силами. Ей предстояло самостоятельно искать нужный тон с Куиннами.

В кухне творилось нечто невообразимое. Обри визжала. Сет тараторил по сто слов в минуту. Грейс дожаривала картофель, потому что Кэм пленил Анну возле холодильника, пожирая ее плотоядным взором.

— Ты же знаешь, что со мной происходит, когда я вижу тебя в переднике.

— Я знаю, что с тобой происходит, когда ты видишь, как я дышу. — И она надеялась, что так будет всегда. Но сейчас она прищурилась, давая ему отставку. — Руки прочь, Куинн. Я занята.

— Ты целый день, как рабыня, крутишься у горячей плиты. Тебе следует принять душ. Со мной.

— Я не собираюсь… — Краем глаза она заметила появление гостьи. — А вот и Сибилл. — Отработанным и весьма эффективным, на взгляд Сибилл, движением Анна ткнула мужа локтем в живот. — Что тебе сделать из напитков?

— Э… кофе вкусно пахнет. Спасибо.

— А я возьму пиво. — Кэм угрюмо глянул на Сибилл и вышел из кухни.

— Сет, не вертись возле пакетов, — приказала Анна, наливая в чашку кофе. — Еще не время для подарков. — Она решила не подпускать Сета к подаркам его тети до ужина, догадываясь, что Сибилл постарается откланяться сразу же, как только маленький ритуал будет завершен.

— Уф! Разве у меня сегодня не день рождения?

— День рождения. Только его еще надо пережить. Лучше отведи Обри в другую комнату. Поразвлекай ее немного. Вот дождемся Этана, и все сядем за стол.

— А где его вообще черти носят? — Бурча себе под нос, Сет зашагал из кухни.

Обри потопала за ним, а Грейс с Анной обменялись улыбками.

— Твоих собак это тоже касается. — Анна поддела Глупыша ногой и показала на выход. Оба пса, вздохнув по-собачьи, затрусили из кухни. — Покой. — Анна закрыла глаза, наслаждаясь тишиной. — Минута покоя.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Анна мотнула головой и подала ей чашку с кофе.

— У нас почти все готово. Этан будет с минуты на минуту. С большим сюрпризом. — Она подошла к окну, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Надеюсь, у тебя здоровый аппетит, — добавила она. — Сегодня у нас в меню пицца с пепперони и вареной колбасой, картофель, обжаренный в арахисовом масле, пломбир с карамелью и огромный шоколадный торт, который испекла Грейс.

— Мы все окажемся в больнице, — невольно вырвалось у Сибилл. Она поморщилась, ругая себя за бестактность, а Анна рассмеялась.

— Мы, идущие на смерть, приветствуем тебя. Ух, а вот и Этан. — Она понизила голос до шепота. Грейс, возившаяся у плиты, выронила ложку, со стуком упавшую на пол. — Обожглась?

— Нет-нет. — Грейс слабо улыбнулась и отошла от плиты. — Нет, я… пойду… помогу Этану.

— Хорошо, — сказала Анна, когда Грейс пробежала мимо нее и выскочила за дверь. — Нервничает почему-то. — Она вынула из сковороды последнюю порцию картофельной соломки и выключила плиту. — О Боже, какая красота! Смотри.

Сибилл подошла к окну. В свете угасающего дня она увидела Грейс на причале, на который как раз поднимался Этан.

— Парусник, — прошептала Сибилл. — Маленький парусник.

— Плоскодонка. — Лицо Анны расплылось в улыбке. — Они трое строили ее в старом доме Этана, в том, который он сдал в аренду. Чтобы Сет не узнал. Съемщики не возражали.

— Это они построили для него?

— Да. Работали тайком, как только удавалось выгадать часок. Он будет в восторге. Ну-ка, что там такое?

— Что?

— Вон. — Анна пристально всматривалась через стекло. Грейс, сцепив ладони, что-то говорила мужу. Тот смотрел на нее, смотрел, а потом вдруг прижался лбом к ее лбу. — Надеюсь, ничего… — Она замолчала, увидев, как Этан привлек к себе жену и, зарывшись лицом в ее волосы, стал раскачиваться с ней. Грейс тоже обняла его. Глаза Анны наполнились слезами. — Должно быть, она… беременна! И только что ему сообщила. Точно. Ты только посмотри! — Анна сжала плечо Сибилл, наблюдая, как Этан подхватил смеющуюся Грейс на руки. — Ну разве это не здорово?

Счастливая пара вырисовывалась в сгущающихся сумерках единым силуэтом.

— Да.

— Взгляни на меня. — Смеясь над собой, Анна выдернула из пачки салфетку и высморкалась. — На кого я похожа? Теперь и мне не будет покоя. Я тоже захочу ребенка. — Она опять высморкалась и вздохнула. — А ведь я была так уверена, что смогу подождать год-два. Но теперь нет. Исключено. Уже сейчас представляю реакцию Кэма, когда я… — Она осеклась. — Извини. — Анна рассмеялась дрожащим смехом.

— Ну что ты. Это так замечательно, что ты рада за них. За себя. У вас сегодня настоящий семейный праздник. Анна, мне пора.

— Не будь трусихой. — Анна ткнула в нее пальцем. — Ты здесь и обязана вместе с нами пережить весь этот шум и обжираловку.

— Просто мне кажется… — Сибилл закрыла рот, потому что дверь распахнулась и в дом вошел Этан с Грейс на руках. Оба радостно улыбались.

— Анна, у нас будет ребенок, — прерывающимся голосом объявил Этан.

— А ты думаешь, я слепая? — Она оттеснила его, целуя Грейс. — Все видела в окно. Поздравляю! — Она обняла обоих. — Я так счастлива.

— Ты будешь крестной. — Этан чмокнул ее в щеку. — Без тебя у нас ничего не получилось бы.

— Это уж конечно. — Анна расплакалась.

— Что здесь происходит? — В кухне появился Филипп. — Почему Анна плачет? Боже, Этан, что случилось с Грейс?

— Со мной все в порядке. У меня все замечательно. Я беременна.

— Серьезно? — Филипп забрал Грейс у Этана и смачно ее поцеловал.

— Что, черт побери, здесь происходит? — осведомился Кэм.

Филипп, все еще с Грейс на руках, широко улыбнулся брату.

— У нас будет ребенок.

— Гм, интересно. — Кэм выгнул брови. — И как Этан на это смотрит? Еще не намылил тебе шею?

— Ха-ха. — Филипп осторожно опустил Грейс на ноги.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил у нее Кэм.

— Превосходно.

— Ты и выглядишь превосходно. — Кэм привлек Грейс к себе и потерся подбородком о ее макушку. В движениях его сквозило столько мягкости и нежности, что Сибилл заморгала от изумления. — Молодец, братишка, — тихо сказал Кэм, обращаясь к Этану.

— Спасибо. А теперь я могу получить назад свою жену?

— Я почти закончил. — Кэм отстранил от себя Грейс на вытянутую руку. — Если он не будет как следует заботиться о тебе и маленьком Куинне, я из него всю душу вытрясу.

— Мы когда-нибудь сядем есть? — с негодованием в голосе воскликнул Сет, появляясь в дверях кухни. — А почему Анна и Грейс в слезах? — Он обвел осуждающим взглядом всех собравшихся, в том числе и Сибилл. — Что случилось?

— Это от радости. — Грейс шмыгнула носом. Сибилл протянула ей салфетку, которую извлекла из своей сумочки. — У меня будет ребенок.

— Серьезно? Ну и ну. Классно. Кайф. А Обри знает?

— Нет, мы с Этаном сообщим ей чуть позже. Но сейчас я все равно иду за ней, мы собираемся кое-что показать тебе. На улице.

— На улице? — Сет кинулся к двери, но Филипп преградил ему дорогу.

— Не спеши.

— Что там? Ну не мешай, дай пройти. Черт! Дай посмотреть, что там.

— Ему следует завязать глаза, — сказал Филипп.

— И заткнуть рот, — добавил Кэм.

Этан решил проблему, развернув Сета за плечо. Когда Грейс принесла Обри, Этан подмигнул и, подхватив мальчика под мышку, направился с ним к выходу.

— Эй, вы что, опять хотите бросить меня в воду?! — Звонкий голос Сета полнился восторгом и ужасом. — Спятили что ли? Холодно же!

— Слизняк, — ухмыльнулся Кэм, когда Сет поднял голову за спиной Этана.

— Только попробуйте, — предупредил мальчик с радостью и вызовом в глазах. — Одного из вас я обязательно за собой утащу.

— Ну-ну, испугал. — Филипп пригнул голову Сета. — Готовы? — спросил он, когда все собрались на берегу. — Хорошо. Давай, Этан.

— Вода же холодная! — взвизгнул Сет, чувствуя, что Этан разгибает руку. Но его поставили на ноги и повернули лицом к небольшому деревянному паруснику с небесно-голубыми парусами, мягко хлопающими на вечернем ветру. Мальчик открыл рот от изумления. — Что… откуда это?

— Плод наших трудов, — сдержанно отвечал Филипп.

— Это… кто его покупает?

— Он построен не на продажу, — сказал Кэм.

— Он… он… — Не может быть, с замиранием сердца думал Сет. В его душе боролись недоверие и надежда. Но надежда перевешивала. За последний год он научился надеяться. — Это мне?

— Среди присутствующих здесь день рождения только у тебя одного, — напомнил ему Кэм. — Хочешь взглянуть поближе?

— Он мой? — прошептал мальчик с таким восторгом и ошеломлением в голосе, что у Сибилл защипало в глазах. — Мой? — радостно завопил он и крутанулся на месте. — И я могу оставить его у себя?

— Ты хороший моряк, — спокойно заметил Этан. — И парусник хороший. Остойчивый и с отличным ходом.

— Вы построили его для меня? — Мальчик переводил взгляд с одного брата на другого. — Для меня?

— Нет, для другого щенка. — Кэм дал ему легкий подзатыльник. — Ну что задумался? Иди смотри.

— Правда? — дрожащими губами произнес Сет. — Я могу залезть в него? И посидеть?

— Ради Бога, — с волнением в голосе воскликнул Кэм, хватая мальчика за руку и переставляя его на палубу. — Он ведь твой!

— Думаю, нам лучше оставить мужчин. Пусть побудут одни несколько минут, — тихо сказала Анна.

— Они так любят его, — заметила Сибилл, наблюдая, как четверо мужчин восторженно обсуждают достоинства деревянного судна. — Наверное, я только сейчас это поняла по-настоящему.

— Он тоже их любит. — Грейс прижалась щекой к личику Обри.


И не просто любит, думала Сибилл, сидя за праздничным столом в шумной кухне. Ей опять вспомнилось потрясенное лицо Сета, пытающегося осознать, что кто-то любит его, любит настолько, что догадался о его сокровенной мечте. Догадался и воплотил ее в реальность.

Модель его жизни была сломана, изменена и преобразована. До того, как она вошла в нее. Теперь его жизнь текла по предначертанному руслу. Он нашел свою семью.

Но ей нет среди них места. Она не может здесь оставаться. Еще немного, и она не выдержит.

— Мне пора, — с учтивой улыбкой объявила Сибилл. — Разрешите поблагодарить вас…

— Сет еще не видел твоего подарка, — перебила ее Анна. — Пусть он вскроет его, а потом мы будем есть торт.

— Торт! — Обри, сидевшая на высоком стульчике, захлопала в ладоши. — Он задует свечи и загадает желание.

— Чуть позже, — сказала дочери Грейс. — Сет, отведи Сибилл в гостиную. Подарок там.

— Конечно. — Мальчик дождался, пока Сибилл встала из-за стола, и, передернув плечом, пошел из кухни.

— Я купила все это в Балтиморе, — смущенно начала она, — так что, если что-то тебе не понравится или не подойдет, Филипп сможет обменять.

— Ладно. — Сет вытащил коробку из первого пакета, уселся в позе лотоса на полу и спустя несколько секунд уже рвал в клочья подарочную упаковку, которую она так мучительно выбирала.

— Могла бы и в газету завернуть, — хмыкнул Филипп, усаживая ее в кресло.

— Обычная коробка, — озадаченно произнес Сет. Его скучающий тон резанул ее по сердцу.

— Да… я сохранила чек. Можешь вернуть в магазин в любое время и обменять на то, что нравится.

— Ага. — Тут он перехватил жесткий взгляд Филиппа и поправился: — Вообще-то коробка ничего, красивая. — На самом деле ему хотелось закатить глаза. Он лениво отогнул металлический крючок, откинул крышку. — Черт побери!

— Вот это да, Сет! — присвистнул Кэм, глянув через плечо на входившую в гостиную Анну.

— Боже, ты только посмотри! Тут есть все. И уголь, и пастель, и карандаши. — Он ошарашенно взглянул на Сибилл. — И это все мне?

— Это набор. — Она нервно крутила на пальце тоненькое колечко. — Ты так хорошо рисуешь, и я подумала… может, тебе захочется поэкспериментировать с другими материалами. Во второй коробке еще кое-какие принадлежности.

— Еще?

— Акварель, кисти, бумага… — Она пересела на пол, глядя, как мальчик с радостным нетерпением срывает бумагу со второй коробки. — Возможно, ты решишь, что тебе больше по душе краски, замешенные на акриловой смоле, или перо с тушью, но я сама больше склоняюсь к акварели, поэтому подумала, что, может, ты тоже захочешь попробовать.

— Я не умею рисовать акварелью.

— О, это очень просто. — Сибилл взяла одну из кистей и начала объяснять основные технические приемы. Рассказывая, она улыбалась ему, позабыв про свою нервозность.

Свет лампы косо падал на ее лицо, преображая черты, глаза и тем самым вызывая у него смутные воспоминания.

— У тебя в квартире на стене висела картина? Цветы, белые цветы в синей вазе?

Сибилл сдавила пальцами кисть.

— Да, в спальне. У меня в квартире в Нью-Йорке. Это одна из моих акварелей. Не очень удачная.

— И еще у тебя были цветные бутылочки на столе. Много. Разных размеров.

— Флакончики от духов. — У нее опять сдавило горло, так что она едва выдохнула. — Я их коллекционировала.

— Ты разрешила мне спать с тобой в твоей кровати. — Он прищурился, сосредоточенно роясь в обрывках воспоминаний. Мягкие ароматы, мягкий голос, мягкие цвета, формы. — Ты рассказывала мне сказку, про лягушку.

«Заколдованный принц». В воображении всплыл маленький мальчик. Он лежит возле нее, свернувшись клубочком. Его ярко-синие глаза неотрывно смотрят ей в лицо. Ночник рассеивает темноту, а она успокаивает его страхи волшебной сказкой со счастливым концом.

— Когда ты гостил у меня, тебе снились кошмары. Ты еще совсем маленький был тогда.

— И еще у меня был щенок. Ты купила мне щенка.

— Не настоящего. Мягкую игрушку. — У нее поплыло перед глазами, в горле застрял комок, сердце разрывалось. — Ты… у тебя не было игрушек. И, когда я принесла его домой, ты спросил, чей он. Я сказала: твой. Ты так и звал его: «Твой». Она не взяла его, когда… Мне нужно идти.

Сибилл вскочила с пола и стремительно кинулась к двери.

ГЛАВА 17

Она подбежала к своему автомобилю, дернула дверцу и только тогда сообразила, что машина закрыта. Глупая привычка жителя большого города, совсем неуместная в милом маленьком городке.

В следующую минуту она осознала, что выскочила на улицу без сумки, пиджака и ключей. Но о том, чтобы возвращаться в дом после столь постыдной вспышки, не может быть и речи. Лучше идти до гостиницы пешком.

Услышав за спиной шаги, Сибилл резко обернулась и увидела направляющегося к ней Филиппа. Радость или смущение вызвало его появление, она затруднялась определить. Она не могла понять, что пузырится в ней, горит, заливая сердце и горло. Чувствовала только, что ей нужно от этого поскорее избавиться.

— Извини. Я понимаю, что поступила невежливо. Но мне действительно необходимо уехать, — быстро заговорила она, захлебываясь словами. — Принеси, пожалуйста, мою сумку. Мне нужна сумка. Там ключи. Надеюсь, я не испортила…

— Ты вся дрожишь, — мягко сказал Филипп, протягивая к ней руки. Она отпрянула.

— На улице похолодало. А я забыла пиджак.

— Не настолько. Иди сюда, Сибилл.

— Нет, я уезжаю. Голова разболелась. Я… нет, не трогай меня.

Не обращая внимания на ее слова, он решительно притянул ее к себе и крепко обнял.

— Все хорошо, детка.

— Нет. — Ей хотелось вопить. Неужели он слепой? И глупый? — Мне не следовало приходить. Твой брат меня ненавидит. Сет боится. Ты… твои… я… — О, как больно. Грудь разрывается. — Отпусти. Я здесь чужая.

— Вовсе нет.

Он видел, как она и Сет смотрели друг на друга, как между ними возникала некая связь. Ее глаза ярко-голубые, его — сияющие. Он даже будто уловил какой-то щелчок.

— Никто не питает к тебе ненависти. Никто тебя не боится. Поплачь. — Он прижался ртом к ее виску и готов был поклясться, что чувствует, как вибрирует и шипит в нем боль. — Поплачь.

— Я не собираюсь устраивать здесь спектакль. Принеси, пожалуйста, мою сумку, и я уеду.

Она держалась стойко. Казалось, вся обратилась в мрамор. Но этот мрамор уже дал трещину и лопался от внутреннего давления. Если она не позволит своим чувствам излиться наружу, то просто взорвется, решил Филипп. Значит, он должен подтолкнуть ее.

— Он вспомнил тебя. Вспомнил, что ты любила его.

В ней что-то хрустнуло, разбилось вдребезги. Острые осколки вонзились в разбухшее сердце.

— Я больше не могу. Это невыносимо. — Она судорожно вцепилась ему в плечи, сжимая и разжимая пальцы. — Она забрала его. Забрала. Я чуть не умерла от горя.

Сибилл всхлипывала, теперь уже крепко обхватив его за шею.

— Я знаю. Знаю. Так всегда бывает, — тихо сказал Филипп. Он поднял ее на руки и, прижимая к груди, присел с ней на траву. — Излей свое горе.

Она отчаянно рыдала, жгучими слезами орошая его рубашку, а он укачивал ее и думал. Холодная? Безучастная? Вовсе нет. Просто боится душевной боли.

Он не увещевал ее, не успокаивал, даже когда она сотрясалась всем телом так сильно, что казалось, у нее вот-вот переломятся кости. Он не сулил ей утешения, не предлагал советов. Он знал цену очищению и поэтому просто гладил ее и покачивал, пока она выплакивала свою боль.

На крыльцо вышла Анна. Филипп мотнул ей головой, отправляя обратно в дом. Дверь закрылась, они снова остались одни. А он все гладил и гладил ее, медленно покачиваясь с ней на руках.

Наконец слезы иссякли, и, выдохшаяся и сконфуженная, она затихла у его груди. Голова гудела, в горле и желудке ощущалось жжение.

— Извини.

— Не надо извиняться. Тебе нужно было выплакаться. Как никому другому.

— Слезы проблем не решают.

— Это как сказать. — Он встал, поставил ее на ноги и подвел к своему джипу.

— Садись.

— Нет, мне нужно…

— Садись, — повторил он с едва заметным раздражением в голосе. — Сейчас принесу сумку и пиджак. — Он усадил ее на пассажирское сиденье. — Но машину ты не поведешь. И ночью я тебя одну не оставлю.

У нее не было сил спорить. Она чувствовала себя опустошенной и жалкой. Только бы добраться до гостиницы. Она сразу ляжет спать. Проглотит таблетку снотворного и провалится в забытье. Думать она не желает. Если начнет думать, к ней вернется боль. И затопит ее.

Из дома вышел Филипп с ее вещами. В его угрюмом лице читалась несгибаемая решимость. Не в состоянии бороться с собственным малодушием, Сибилл закрыла глаза.

Филипп не произнес ни слова. Просто сел рядом с ней за руль, пристегнул ее к сиденью ремнем безопасности и завел мотор. Он не нарушал благословенного молчания всю дорогу до гостиницы. Она не возражала, когда он вошел вместе с ней в вестибюль, не возражала, когда он вытащил из ее сумочки ключ и отпер дверь.

Взяв за руку, он повел ее прямо в спальню.

— Раздевайся, — скомандовал он и, видя, что она не двигается, таращась на него опухшими покрасневшими глазами, добавил: — Боже мой, я вовсе не собираюсь на тебя бросаться! За кого ты меня принимаешь?

Он и сам не понимал, почему вспылил. Может быть, его пронял ее беззащитный истерзанный вид. Он развернулся на каблуках и зашагал в ванную.

Спустя несколько секунд Сибилл услышала шум полившейся из крана воды. В комнату вернулся Филипп со стаканом воды и таблеткой аспирина в руке.

— Выпей. Если сама не заботишься о себе, значит, это должен сделать кто-то другой.

Вода смягчила воспаленное горло, но, прежде чем она успела поблагодарить его, он уже забрал стакан, отставил его в сторону и принялся стягивать с нее свитер. Сибилл покачнулась, моргая в недоумении.

— А теперь ты примешь горячую ванну.

Потрясенная, она и не думала протестовать, позволяя ему раздевать себя, словно куклу. Оставшись без одежды, она поежилась, но продолжала молча стоять. Он подхватил ее на руки и перенес в ванную.

Вода оказалась горячее, чем, по ее мнению, было полезно для здоровья, и едва не переливалась через край. Но высказаться на эту тему ей не удалось: в следующую секунду Филипп завернул кран и приказал:

— Откинься на спину, закрой глаза. Делай, что говорю! — добавил он с такой неожиданной силой в голосе, что она безропотно повиновалась и не разжала век, даже когда услышала стук двери, закрывшейся за его спиной.

Клюя носом, она пролежала в ванне минут двадцать. Не заснула только потому, что боялась утонуть. Да еще не давала покоя мысль, что Филипп вернется, вытащит ее из воды и оботрет полотенцем. Поэтому, желая избежать очередного позора, она дрожа сама выбралась из ванны.

С другой стороны, предположила Сибилл, не исключено, что он уже ушел. И кто посмеет его укорить? Подобный постыдный срыв у кого угодно вызовет омерзение.

Но, когда она вошла в спальню, Филипп стоял у входа на балкон, созерцая ночной залив.

— Спасибо тебе. — Понимая, что поставила в неловкое положение и себя, и его, она попыталась хоть как-то искупить свою вину. — Прости…

— Еще раз извинишься, я за себя не отвечаю, Сибилл. — Он шагнул к ней, положил ладони ей на плечи и насмешливо вскинул брови, когда она отшатнулась от него. — Уже лучше, — заключил Филипп, проводя пальцами по ее плечам и шее. — Но еще есть над чем поработать. Ложись. — Он со вздохом подтолкнул ее к кровати. — Секс меня сейчас не интересует. Я хорошо владею собой и вполне способен удержаться, когда вижу перед собой эмоционально и физически истощенную женщину. На живот. Быстро.

Сибилл легла на кровать и не сумела заглушить стон, когда его пальцы начали мять ее лопатки.

— Ты у нас психолог, — напомнил ей Филипп. — Ну-ка скажи, что происходит с теми, кто постоянно подавляет свои чувства?

— На эмоциональном или на физическом уровне?

Он рассмеялся и, оседлав ее, принялся массировать ей спину.

— А я отвечу тебе, док. Их мучают мигрени, изжога, боли в желудке. А когда плотину прорывает, все накопленное выливается наружу таким стремительным и неудержимым потоком, что они не справляются с нагрузкой и заболевают.

Он стянул с ее плеч халат и подушечками ладоней стал давить на мышцы.

— Ты сердишься на меня?

— Нет, Сибилл. Не на тебя. Расскажи мне про тот период, когда Сет жил у тебя.

— С тех пор много воды утекло.

— Ему было четыре года, — не унимался Филипп, сосредоточенно разминая вновь напрягшиеся мышцы. — Ты жила в Нью-Йорке. Там же, где и теперь?

— Да. Недалеко от Центрального парка. Это тихий район. Спокойный.

Привилегированный, добавил про себя Филипп. Богемный Ист-вилледж не достоин доктора Гриффин.

— Две спальни?

— Да. Вторая служит мне кабинетом.

Он почти представил себе ту комнату. Аккуратная, элегантная, каждая вещь на своем месте.

— Сет, наверное, там спал?

— Нет, в ней разместилась Глория. Сета мы положили на диване в гостиной. Он ведь был совсем еще малыш.

— Значит, в один прекрасный день они взяли и заявились к тебе.

— В общем да. Мы с ней не виделись много лет. Я знала про Сета. Она звонила мне, когда муж бросил ее. Время от времени я посылала ей деньги, но к себе не приглашала. Никогда не запрещала приезжать, но и не приглашала. Не желала с ней встречаться. Она такая… скандальная, неуживчивая.

— Но она приехала?

— Да. Однажды после обеда я вернулась домой с лекции, а она ждет меня на улице. Злая, взбешенная тем, что привратник не впустил ее, не позволил подняться ко мне в квартиру. Сет плачет, она кричит… — Сибилл вздохнула. — Типичная картина.

— Но ты ее приняла?

— Я не могла ее прогнать. У нее с собой ничего не было. Только заплечная сумка да малыш. Она умоляла позволить им пожить немножко. Сказала, что добиралась ко мне автостопом. Что у нее ни цента за душой. Она начала плакать, а Сет просто вскарабкался на диван и уснул. Должно быть, сильно вымотался.

— И долго они у тебя пробыли?

— Несколько недель. — Она погрузилась в воспоминания. — Я собиралась устроить ее на работу, но она сказала, что сначала ей нужно отдохнуть. Сказала, что больна. Что какой-то водитель грузовика из Оклахомы изнасиловал ее. Я знала, что она лжет, но…

— Она твоя сестра.

— Нет, не в том дело, — устало отозвалась Сибилл. — Если честно, я уже давно не питала к ней родственных чувств. Но Сет… Он почти не умел говорить. Я ничего не знала о детях, но потом купила специальную книгу и вычитала, что в его возрасте ему полагается быть более многословным.

Филипп едва заметно улыбнулся, представляя, как она выбирает нужную книгу, внимательно читает, пытаясь привести все в порядок.

— Он был похож на маленькое привидение, — тихо продолжала она. — Его почти не было видно в квартире. Осторожно выползал, только когда Глория уходила куда-нибудь на время и оставляла его со мной. А когда она впервые не вернулась ночевать, ему приснился кошмар.

— И ты взяла его к себе в постель, рассказала сказку?

— «Заколдованный принц». Мне ее рассказывала няня. Она любила сказки. А он боялся темноты. Я тоже в детстве боялась темноты. — Голос ее отяжелел от усталости, речь лилась медленно. — Когда мне становилось страшно, я мечтала оказаться в постели с родителями, но мне не позволяли. Но… я подумала, что ему не будет от этого вреда.

— Конечно нет. — Воображение нарисовало ему маленькую девочку с темными волосами и светлыми глазами, дрожащую в темноте от страха. — Ему это не повредило.

— Он подолгу разглядывал мою коллекцию флакончиков от духов. Его привлекали цвет и форма. Я купила ему цветные карандаши. Он любил рисовать.

— И подарила ему игрушечную собаку.

— Ему нравилось смотреть на собак, которых выгуливали в парке. И он так радовался, когда я принесла ему эту мягкую игрушку. Повсюду ее таскал. Спал с ней вместе.

— Ты его полюбила?

— Да, очень. Даже не знаю, как это произошло. Он ведь жил у меня всего несколько недель.

— Время тут ни при чем. — Он убрал с ее лица волосы, чтобы видеть профиль. — Не всегда оно влияет на динамику наших чувств.

— По идее должно влиять, но тогда случилось иначе. Мне было плевать, что она забрала мои вещи, обокрала меня. Но она увела малыша. Даже не дала попрощаться с ним. Его увела, а собачку оставила. Чтобы причинить мне боль. Знала, что я буду тревожиться, представляя, как он плачет по ночам по любимой игрушке. Поэтому я запретила себе думать о нем. Чтобы не сойти с ума.

— Все хорошо. Теперь все кончено. — Он ласково поглаживал ее, убаюкивая. — Она больше не причинит зла Сету. И тебе тоже.

— Я вела себя глупо.

— Вовсе нет. — Он гладил ее шею, плечи. — Спи.

— Не уходи.

— Нет. — Он нахмурился. Ее шея казалась такой хрупкой под его пальцами. — Я с тобой.

В том-то и вся проблема, осознал Филипп, продолжая поглаживать ее плечи и спину. Он желает остаться, желает постоянно быть рядом с ней. Ему хочется видеть, как она спит глубоким спокойным сном, как теперь. Хочется прижимать ее к своей груди, когда она плачет, ибо он сомневался, что она плачет часто, а если такое и случается, то вряд ли в присутствии кого-то, кто готов утешить ее.

Ему хотелось видеть, как внезапно загораются смехом ее синие глаза, спокойные и ясные, словно воды безмятежного озера, и изгибаются в улыбке мягкие нежные губы. Он готов был часами слушать, как меняются интонации ее голоса, в котором звучит то теплая насмешка, то формализм, то назидательность.

Ему нравится, как она выглядит утром, слегка удивленная тем, что видит его рядом. Нравится, какая она ночью, со следами страсти и наслаждения на лице.

— Пожалуй, я в тебя влюбился, Сибилл, — тихо произнес Филипп, вытягиваясь рядом с ней на кровати. — И, черт возьми, это только усложняет наши отношения.


Она проснулась в темноте и на мгновение, всего на долю секунды, вновь почувствовала себя маленькой девочкой, дрожащей от страха перед загадочными тенями. Она до боли прикусила губу. Ведь если она расплачется, кто-нибудь из слуг услышит ее всхлипы и сообщит матери. И та рассердится. Мама всегда сердится, когда она выказывает страх перед темнотой.

Потом она опомнилась. Оказывается, она давно уже не ребенок. Она взрослая женщина и прекрасно понимает, что глупо бояться темноты, что на свете есть вещи куда страшнее. А в темноте скрывается только темнота.

Какая же я дура! — отругала себя Сибилл, вспомнив события минувшего дня. Выставить себя такой идиоткой! Так расклеиться! Допустить подобный срыв! Вместо того чтобы взять себя в руки, умчалась из дома как последняя трусиха.

Непростительное поведение.

А потом рыдала у Филиппа на груди. Ревела, как ребенок, на траве перед домом, будто…

Филипп.

Сгорая от стыда, она громко застонала и закрыла лицо ладонями. Чья-то рука обняла ее.

— Тсс.

Она узнала его по прикосновению, по запаху, прежде чем он притянул ее к себе.

— Все хорошо, — прошептал он.

— Я думала, ты ушел.

— Я же сказал, что останусь. — Он приоткрыл глаза и глянул на светящийся циферблат будильника, стоявшего на тумбочке у кровати. — Три часа. Как я сразу не догадался?

— Я не хотела будить тебя. — Ее глаза привыкли к темноте, и теперь она отчетливо различала его. Пальцы зудели, страстно желая прикосновения.

— Вряд ли я склонен проявлять недовольство, просыпаясь среди ночи в постели рядом с прекрасной женщиной.

Сибилл улыбнулась, обрадованная тем, что он не намерен пытать ее о причинах столь позорного срыва, который она допустила накануне. Сейчас они вдвоем. Только он и она. Можно не скорбеть о вчерашнем, можно не тревожиться о будущем.

— Полагаю, у тебя большой опыт в подобных делах.

— Просто есть вещи, которые ты обязан делать правильно.

Голос у него такой теплый, рука такая сильная, тело такое упругое.

— Как ты относишься к тому, что женщина, в постели с которой ты проснулся среди ночи, желает соблазнить тебя?

— Разумеется, положительно.

— В таком случае, если не возражаешь… — Она повернулась, прижалась к нему всем телом, губами нашла его губы.

— Если у меня появятся возражения, я дам знать.

Она тихо рассмеялась, охваченная чувством благодарности за все то, что он сделал для нее, за то, чем он для нее стал. Ей не терпелось выразить ему свою благодарность.

Темно. В темноте она может быть кем угодно.

— А если я не остановлюсь?

— Угрожаешь? — удивился он, возбужденный ее дразнящим мурлыканьем и прикосновением пальцев, выделывающих будоражащие круги на его теле. — Я тебя не боюсь.

— А зря. — Теперь ее пальцам помогали и губы. — Я могу тебя испугать.

— Уж постарайся. О Боже. — Он зажмурился. — Желаю удачи.

Она опять рассмеялась и принялась облизывать его, словно кошка, ногтями медленно царапая его с боков. Он задрожал, задышал тяжело и часто.

До чего удивительно мужское тело, думала Сибилл, лениво ощупывая, исследуя его фигуру. Мускулистое, гладкое и по очертаниям идеально гармонирует с женскими формами. С ее формами.

Здесь шелковистое, там шероховатое. Упругое и в то же время податливое. В ее власти пробудить в нем желание и острое томление, которые пробуждает в ней он. Как и он, она способна давать и брать. И все то восхитительно-греховное и нечестивое, что люди вытворяют в темноте, она тоже способна совершать.

Он сойдет с ума, если она не остановится. А если прервется, он умрет. Ее жаркие неугомонные губы всюду. Грациозные тонкие пальцы разгоняют, горячат в жилах кровь. Ее влажное тело скользит, перекатывается по нему.

Она женщина. Единственная женщина. Он жаждет ее, как жизнь.

Словно некий фантастический призрак, она вздымается над ним, стряхивает с себя пеньюар, выгибает спину, порывистым движением головы откидывает назад волосы. Все ее существо пронизано восхитительным ощущением легкости, свободы, неуемной энергии. Ее переполняет желание, голая страсть. Глаза блестят, сверкают в темноте, околдовывая его.

Она опустилась на него, медленно приняла в себя, смутно сознавая, скольких усилий ему стоит покоряться ее темпу. Задержала дыхание, выдохнула со сладостным стоном. Опять задержала, снова выдохнула. Его ладони поймали ее груди, стиснули, пленили.

Она раскачивалась на нем с терзающей медлительностью, распаляя себя, упиваясь собственной властью. И все время смотрела ему в глаза. Он содрогнулся под ней, напряг мышцы, впечатался телом в ее бедра. Сильный, думала Сибилл. Он очень сильный, раз позволяет использовать его как ей нравится.

Она провела ладонями по его груди, склонилась над ним, под завесой свесившихся волос губами нашла его губы, смяла их. Их языки и зубы сцепились в эротической схватке, дыхание смешалось.

Волна стремительно нарастающего оргазма накатила на нее, захлестнула, закрутила. Она откинулась назад, выгнулась, наслаждаясь полнотой ощущений.

И вновь быстро задвигалась, спеша ввергнуть в экстаз и его.

Он сжал ее бедра, впился в них пальцами, а она бесновалась на нем — безудержно-алчная, необузданная, сладострастная. Он перестал сознавать себя. Разум заволокло, тело отчаянно искало выход внутреннему напряжению.

Наконец его прорвало. Избавление было жестоким и восхитительным.

Горячая, размягченная, она рухнула на него, разлилась по нему как жидкий воск. Гулкий стук ее сердца эхом отдавался в его груди, где безумствовало его собственное. Он не мог произнести ни звука. Ему не хватало дыхания, чтобы вытолкнуть из себя слова, но те три, что все-таки сорвались с его языка, он никогда не говорил женщинам.

— Я люблю тебя.

Ликующая, она лениво, по-кошачьи, потянулась, потом свернулась рядом с ним клубочком и сонно промолвила:

— Так и есть.

— Что?

Она тихо хмыкнула и подавила зевок.

— Может, я тебя и не испугала, зато мозги уж точно вывернула наизнанку.

— Несомненно. — И это еще мягко сказано. Мужчина, который начинает задумываться о любви, да еще и вслух о ней говорит, когда обнаженный, распаленный лежит в объятиях женщины, безусловно, уже может распрощаться с привычным спокойным существованием.

— Впервые не жалею, что проснулась в три часа ночи. — Быстро погружаясь в сон, она положила голову ему на плечо, устроилась поудобнее и пробормотала: — Блеск.

Он расправил смятые простыни и одеяла. Она зажала в пальцах край одеяла, натянула его до подбородка.

Второй раз за ночь Филипп лежал без сна и смотрел в потолок, а она рядом с ним спала глубоким безмятежным сном.

ГЛАВА 18

Филипп поднялся с постели с первыми проблесками рассвета. После бессонной ночи ему предстоял день, заполненный тяжелым физическим трудом.

А вот отсутствие кофе — это скверно.

Когда он начал одеваться, проснулась Сибилл.

— Ты идешь в мастерскую?

— Да. — Натягивая брюки, он провел языком по зубам. Черт, у него даже нет с собой зубной щетки.

— Может, завтрак сюда заказать? Кофе?

Кофе. Вожделенное слово. От одного его звука сладостно зазвенела кровь.

Но он схватил рубашку. Если она закажет кофе, ему придется с ней разговаривать. И их беседа вряд ли окончится чем-то хорошим, потому что настроение у него отвратительное.

А почему у него отвратительное настроение? Потому что он провел бессонную ночь и допустил, что она пробила брешь в его защитной броне и коварством заставила в себя влюбиться.

— Дома позавтракаю, — отрывисто бросил он. — Мне все равно нужно переодеться. — Для этого и поднялся в такую рань.

Сибилл села на кровати, зашуршав простынями. Он глянул на нее краем глаза, надевая носки. Взлохмаченная, сонная, она выглядела необыкновенно соблазнительно.

Ишь какая коварная! Сначала рыдает у него на руках, вся такая несчастная, хрупкая, беззащитная. Потом просыпается среди ночи и превращается в фантастически сексуальную богиню.

Теперь вот кофе ему предлагает. Потрясающе хладнокровная женщина.

— Я очень признательна тебе за то, что ты не оставил меня ночью одну. Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Всегда к твоим услугам, — буркнул он.

— Я… — Она растерянно жевала нижнюю губу, встревоженная и сконфуженная его тоном. — Вчерашний день оказался тяжелым для нас обоих. Мне, конечно, не следовало приходить. Просто звонок Глории выбил меня из колеи, и…

Он резко вскинул голову.

— Что? Тебе звонила Глория?

— Да. — Вот она и убедилась в том, что эту информацию лучше бы оставить при себе, подумала Сибилл. Филипп расстроился. И остальные тоже расстроятся.

— Так она тебе звонила? Вчера? — Разгневанный, он поднял свой ботинок, рассматривая его. — И ты даже не соизволила упомянуть об этом?

— Я не видела в этом смысла. — Чтобы чем-то занять руки, она поправила волосы, расправила простыню. — В принципе, я вообще не собиралась сообщать о ее звонке.

— Даже так? Сет находится на попечении нашей семьи, и мы имеем право знать, что еще замыслила твоя сестрица. Мы должны это знать. — Чувствуя, что теряет самообладание, он поднялся. — Чтобы защитить его.

— Она ничего не сделает…

— Ну откуда ты знаешь? — взорвался он, поворачиваясь к ней с искаженным от ярости лицом. Сибилл с такой силой сжала в пальцах простыню, что они побелели от напряжения. — Как ты можешь об этом судить? Наблюдая с расстояния в десять шагов. Черт побери, Сибилл, это тебе не эксперимент, чтоб ему пусто было. Это жизнь. Какого хрена ей надо?

Она не выносила скандальных сцен. Ей хотелось съежиться, спрятаться от его гнева. Но, как всегда в подобных случаях, она обратила в лед свое сердце и отвечала с холодной невозмутимостью в голосе:

— Разумеется, ей нужны деньги. Она хотела, чтобы я потребовала их от вас и сама выделила ей кругленькую сумму. Она тоже кричала и бранилась на меня, вот как ты сейчас. Сдается мне, что расстояние в десять шагов и есть самая опасная середина.

— Когда в следующий раз она свяжется с тобой, немедленно сообщи мне. Что ты ей сказала?

Сибилл потянулась к халату. Рука, слава Богу, не дрожала.

— Я сказала, что от твоей семьи она не получит ни цента. И от меня тоже. Сказала, что встречалась с вашим адвокатом и употреблю все свои силы и влияние, чтобы Сет остался под постоянным покровительством вашей семьи.

— Тогда еще ладно, — пробормотал Филипп, хмуро наблюдая, как она надевает халат.

— Насколько я понимаю, большего от меня и не стоит ждать, — сухим безразличным тоном отозвалась она, чтобы закончить разговор. — Прошу прощения. — Она прошла в ванную и закрыла дверь.

Филипп услышал щелчок запирающегося замка.

— Отлично. Лучше не бывает, — рявкнул он на дверь и, схватив свою куртку, выскочил из номера, опасаясь натворить что-нибудь еще более непростительное.


Когда он добрался до дому, настроение у него отнюдь не улучшилось. Кофе в кофейнике оставалось всего на полчашки, а встав под душ, он обнаружил, что горячей воды нет.

Вернувшись в свою комнату с полотенцем на бедрах, он увидел сидящего на кровати Сета. Превосходное утро!

— Привет. — Сет встретил его немигающим взглядом.

— Что-то рано ты поднялся.

— Я подумал, что, пожалуй, схожу с тобой на пару часов.

Филипп отвернулся, вынимая из гардероба белье и джинсы.

— Ты сегодня не работаешь. К тебе скоро придут друзья.

— Они придут после обеда. — Сет повел плечом. — Времени полно.

— Поступай как знаешь.

Сет догадывался, что Филипп будет не в духе. Из-за Сибилл. Он ведь помешался на ней.

Требовалось немалое мужество, чтобы заставить себя прийти в комнату брата, дождаться его, объясниться.

— Я не хотел доводить ее до слез, — ляпнул он то, что занимало его мысли.

Черт! Не отвертеться ему сегодня, подумал Филипп, натягивая носки.

— Ты ни в чем не виноват. Просто ей нужно было выплакаться.

— Она, наверное, сердится.

— Нет. — Смирившись с неизбежным, Филипп надел джинсы. — Послушай, женщины вообще плохо поддаются пониманию. Даже при самых благоприятных обстоятельствах. А данная ситуация, как ты понимаешь, оставляет желать лучшего.

— Видимо. — Может, он все-таки не очень злится. — Просто я кое-что вспомнил. — Сет уставился на шрамы на груди Филиппа, потому что смотреть на шрамы было легче, чем в глаза брату. И интереснее. Они сами притягивали взор. — А она вдруг разволновалась ни с того ни с сего.

— Порой люди не знают, что делать со своими чувствами. — Филипп вздохнул и сел на кровать подле Сета. Его мучил стыд. Он наорал на Сибилл именно потому, что сам запутался в собственных чувствах. — Поэтому они плачут или кричат. Или забиваются в угол и дуются. Она любит тебя, но не знает, что ей делать. Не знает, нужна ли тебе ее любовь.

— Она… она не такая, как Глория. — Его голос зазвенел. — Она порядочная. Рей тоже был порядочный, и я… они ведь вроде как родственники, верно? Значит, я…

Филипп быстро сообразил, что терзает мальчика. У него сжалось сердце.

— У тебя глаза Рея, — деловито заговорил он, зная наверняка, что убедить мальчика можно лишь надлежащим тоном. — У тебя острый пытливый ум. Как у Сибилл. Он заставляет тебя размышлять и анализировать, а потом поступать по совести, по справедливости. Как того требует порядочность. В тебе соединились черты обоих. — Он подтолкнул Сета плечом. — Классно, да?

— Ага. — Лицо мальчика расцвело в улыбке. — Классно.

— Ладно, заморыш, пошли. А то так и просидим здесь целый день.

Филипп прибыл в мастерскую почти на три четверти часа позже Кэма и, естественно, ожидал услышать нарекания. Кэм уже стоял за станком, строгая планки. По радио кричал Брюс Спрингстин, воспевая свои славные деньки. Приготовившись защищаться, Филипп убавил звук. Кэм мгновенно поднял голову.

— Если тихо играет, я ни черта не слышу из-за визга станка.

— Мы скоро все оглохнем оттого, что ты каждый день пичкаешь наши уши несусветной какофонией.

— Что? Ты что-то сказал?

— Ха-ха.

— Ну-ну. Видать, веселое у тебя настроение. — Кэм выключил станок. — Ну, и как Сибилл?

— Не задирайся.

Кэм склонил набок голову. Сет переводил взгляд с одного брата на другого, предвкушая занимательную стычку в духе Куиннов.

— Я задал обычный вопрос.

— Будет жить. — Филипп схватил пояс с инструментами. — Полагаю, ты предпочел бы пинком вышвырнуть ее из города, но тебе придется довольствоваться просто тем фактом, что утром я устроил ей словесную головомойку.

— Это еще зачем?

— Потому что она меня достала! — заорал Филипп. — Потому что все меня достали. И в особенности ты.

— Прекрасно, хочешь подраться, я к твоим услугам. Но ведь я задал обычный вопрос. — Кэм снял обструганную доску со станка и бросил ее на груду планок, на которые она приземлилась со стуком. — Вчера она уже получила удар под дых. Какого черта ты еще добавил утром?

— Ты ее защищаешь? — Филипп подступил к брату. — Защищаешь после всего того дерьма, что вылил на нее?

— Я же не слепой. Видел, какое у нее вчера было лицо. За кого ты меня принимаешь? — Он ткнул пальцем Филиппа в грудь. — Тому, кто шпыняет несчастную страдающую женщину, шею мало свернуть.

— Ах ты скотина… — Филипп занес кулак, но вовремя опомнился. Он с удовольствием врезал бы пару раз своему умничающему братцу, тем более что Этана, который непременно кинулся бы их разнимать, пока в мастерской нет. Но, по правде сказать, взбучки заслуживает он сам. Филипп разжал кулак, растопырил пальцы и отвернулся, пытаясь обрести контроль над собой, но тут заметил Сета, наблюдающего за ним с жадным любопытством. — Чего уставился?

— Молчу.

— Послушайте, я позаботился о ней, как полагается. Принял все необходимые меры, — начал объяснять Филипп, проводя рукой по волосам. — Дал ей выплакаться, утешил, посадил в ванну, уложил в постель. Всю ночь не отходил от нее и в результате спал не больше часа. Вот теперь и психую.

— Почему ты на нее накричал? — поинтересовался Сет.

— Ладно. — Он глубоко вздохнул, прижал пальцы к усталым глазам. — Утром она сообщила мне, что ей звонила Глория. Вчера. Не спорю, возможно, я слишком остро отреагировал, но, черт побери, она должна была поставить нас в известность.

— Что ей нужно? — Губы Сета побелели.

Кэм подошел к мальчику и положил руку ему на плечо.

— Не дрейфь, малыш. Она тебя не достанет. Так в чем дело? — спросил он у Филиппа.

— Подробностей я не знаю. Не успел выяснить. Слишком зол был на Сибилл за то, что она не сразу сообщила. Но речь шла о деньгах. — Филипп перевел взгляд на Сета, обращаясь непосредственно к нему. — Она послала Глорию к черту. Сказала, что та не получит ни денег, ни всего остального. Сказала, что встречалась с нашим адвокатом и теперь содействует тому, чтобы ты остался под нашей постоянной опекой.

— Тетя у тебя с характером, — уверенно произнес Кэм, сжав плечо Сета. — Ее на пушку не возьмешь.

— Да. — Сет расправил плечи. — Нормальная.

— А вот братец твой, — продолжал Кэм, кивком показав на Филиппа, — козел. Только ему одному невдомек, что Сибилл умолчала про звонок сестры потому, что вчера был праздник. Она не хотела никого расстраивать. День рождения не каждый день бывает.

— Значит, я все испортил. — Чертыхаясь себе под нос, Филипп схватил планку, готовясь вколотить в нее всю свою досаду и раздражение. — Сам и исправлю.


Сибилл тоже требовалось кое-что исправить. Почти целый день она вырабатывала план. В начале пятого она затормозила у дома Куиннов и очень обрадовалась, не увидев на подъездной аллее джипа Филиппа.

Он пробудет в мастерской еще не меньше часа, высчитала она. И Сет наверняка с ним. И, поскольку сегодня суббота, по дороге домой они, скорее всего, заедут за продуктами в магазин. Это их привычный распорядок.

Модели собственного поведения она тоже знала, хотя и не всегда могла подстроиться под людей, с которыми приходилось общаться.

«Наблюдаешь с расстояния в десять шагов», вспомнила она оскорбительный упрек Филиппа, и в ней всколыхнулась обида.

Раздосадованная, Сибилл вышла из машины. Она приехала сюда не ради развлечений. Сделает то, что должна сделать, и уйдет. На это ей потребуется не более пятнадцати минут. Извинится перед Анной, сообщит про звонок Глории и подробности самого разговора, чтобы его можно было запротоколировать, и затем удалится. К тому времени, когда Филипп возвратится домой, она уже будет сидеть в своем номере в гостинице и работать.

Надеясь, что ее извинения будут приняты — по крайней мере формально, — Сибилл бодро постучала в дверь.

— Открыто, — раздалось в ответ. — Я скорее повешусь, чем встану.

Сибилл повернула ручку и, помедлив, толкнула дверь. И остолбенела.

Уютная гостиная Куиннов никогда не блистала идеальным порядком, но сейчас имела такой вид, будто в ней разместилась орда обезумевших маленьких дикарей.

Пол и столы усеяны бумажными тарелками, некоторые из них расплющены и опрокинуты. Всюду валяются пластмассовые человечки, словно здесь велась жестокая битва с чудовищными потерями в живой силе. Игрушечные автомобильчики и грузовички покорежены, как после страшной аварии. Все поверхности завалены обрывками подарочной бумаги.

В кресле сидела обессилевшая бледная Анна и с ужасом созерцала весь этот хаос.

— Великолепно, — пробормотала она, обратив на Сибилл прищуренный взгляд. — Вот теперь она явилась.

— Прошу прощения… я…

— Тебе легко говорить. А я два с половиной часа воевала с оравой одиннадцатилетних мальчишек. Нет, это не мальчишки, — процедила она сквозь зубы. — Это животные, звери. Исчадия ада. Грейс я только что отослала домой, строго-настрого наказав ей лечь. Боюсь, после такого кошмара она родит мутанта, а не ребенка.

Сет приглашал к себе друзей, вспомнила Сибилл, обводя комнату затуманенным взглядом. Как же она забыла?

— Ребята уже разошлись?

— Они-то разошлись, а вот я теперь до конца жизни буду просыпаться по ночам с криком. В волосах у меня мороженое. На столе в кухне… какое-то месиво. Даже заходить туда боюсь. Мне кажется, оно шевелится. Три мальчика свалились в воду. Их пришлось вытаскивать и сушить. Теперь они наверняка схватят воспаление легких, а на нас подадут в суд. Одно из этих существ, принявшее облик подростка, слупило шестьдесят пять кусков торта, а потом забралось в мою машину — уж и не знаю, как он проскочил мимо меня; они же носятся как молнии, — и все там заблевало.

— О Боже! — Сибилл с трудом удержалась от смеха, хотя понимала, что Анну можно только жалеть. — Я так тебе сочувствую. Давай помогу убраться?

— Я и пальцем ни к чему здесь не прикоснусь. Порядок пусть наводят мужчины. Мой муженек и его сволочные братья. Пусть скребут, моют, вытирают, выгребают. Это их дело. Ведь они же знали, — злобно прошипела Анна, — что такое день рождения мальчика. А я разве могла догадываться? Но они знали и спрятались в мастерской, заявив, что их поджимают сроки. Оставили нас с Грейс вдвоем воевать с этой саранчой. — Она закрыла глаза. — О, какой ужас! — Анна помолчала с минуту, не разжимая век. — Давай. Смейся, издевайся. У меня все равно нет сил, чтобы встать и треснуть тебя.

— Вы так старались, чтобы устроить Сету настоящий праздник.

— Да, и он повеселился на славу. — Анна изогнула губы в улыбке и открыла глаза. — И, поскольку убирать все это месиво я намерена заставить Кэма и его братьев, настроение у меня отличное. А у тебя?

— Вполне. Я пришла извиниться за вчерашнее.

— За что?

Сибилл не рассчитывала, что ее перебьют. Она и так уже торчала у Куиннов дольше запланированного времени, разглядывая хаос и слушая бессвязный монолог хозяйки дома. Она прокашлялась и начала заново:

— За вчерашний вечер. Я нарушила все правила приличия. Ушла, даже не поблагодарив вас…

— Сибилл, я слишком устала, чтобы выслушивать твой бред. Никаких правил приличия ты не нарушала, и извиняться тебе не за что. И если ты сейчас же не прекратишь, я просто взвою. Ты была расстроена, взволнована и имела на то полное право.

Сибилл возмутилась. Вся ее тщательно подготовленная речь полетела к чертям.

— Право, не понимаю, почему люди в этой семье не желают выслушать искренние извинения за недостойное поведение, не говоря уже о том, чтобы принять их.

— Боже, если ты таким тоном читаешь лекции, — с восхищением промолвила Анна, — твои студенты, должно быть, сидят как вкопанные. Что же касается твоего вопроса, полагаю, это происходит оттого, что мы сами зачастую ведем себя недостойно. По идее, я должна бы предложить тебе присесть, но мне жаль твоих брюк, потому что я не знаю, какие еще мерзкие сюрпризы таятся здесь.

— Я не собираюсь засиживаться.

— Ты бы видела вчера свое лицо, — уже более мягко проговорила Анна. — Когда он смотрел на тебя и вспоминал. А я-то видела, Сибилл. Видела и поняла, что ты приехала сюда не из чувства долга, не из геройского стремления добиться справедливости. Наверное, тебе было очень тяжело, когда она увезла его тогда.

— Нет, это просто невыносимо. — У нее защипало в глазах. — Не хватает еще, чтобы я опять расплакалась.

— Плакать незачем, — тихо сказала Анна. — Просто я хотела, чтобы ты знала: я тебя понимаю. По роду своей деятельности мне постоянно приходится сталкиваться с чужим горем. Я видела и избитых женщин, и детей, которые регулярно подвергаются жестокому обращению, и мужчин на грани самоубийства, и стариков, брошенных погибать в нищете. Я переживаю за каждого, Сибилл. За каждого, кто обращается ко мне за помощью. — Она вздохнула и расправила пальцы. — Но чтобы помочь им, я должна держаться отстранен но, сохранять объективность, прагматизм, реально оценивать ситуацию. Если горе каждого я буду воспринимать как собственное, я не смогу выполнять свою работу. Я сгорю, выгорю дотла. И потому я стараюсь держать дистанцию.

— Да, конечно. — Болезненное напряжение, сковавшее плечи, постепенно уходило. — Иначе нельзя.

— Но с Сетом вышло по-другому, — продолжала Анна. — Он взял меня за душу с первой минуты, и я ничего не могла поделать. Пыталась, но не могла. Размышляя об этом, я пришла к выводу, что чувства к нему жили во мне всегда, еще до того, как мы познакомились. Сама судьба свела нас вместе. Ему было суждено войти в эту семью, а эта семья должна была стать моей.

Рискуя запачкаться, Сибилл опустилась на диван.

— Я хотела сказать тебе… Ты так добра к нему. Ты и Грейс. Вы обе столько ему даете. У него чудесные отношения с братьями, и плодотворное мужское влияние, безусловно, важно для мальчика. Но без женского участия, без того, что даете ему вы с Грейс, его жизнь была бы вдвое беднее.

— Ты тоже можешь многое ему дать. Кстати, он на улице, — сообщила Анна. — Никак не налюбуется своим парусником.

— Я не хочу его расстраивать. Мне пора идти.

— Твой вчерашний побег понятен и простителен. — Анна с вызовом посмотрела на нее. — Но если ты повторишь подобное и сегодня, это будет малодушием.

— Похоже, ты настоящий профессионал в своем деле, — помолчав с минуту, сказала Сибилл.

— Не спорю. Иди поговори с ним. Если мне удастся в ближайшее время подняться с кресла, сварю кофе.

Это нелегко, думала Сибилл. Нелегко идти по газону к мальчику, сидящему в симпатичном паруснике и грезящему о быстром скольжении по волнам. А собственно, на что она надеется?

Глупыш первым заметил ее и, навострив уши, с лаем кинулся к ней. Сибилл собралась с духом и вытянула вперед руку, пытаясь отвратить его от себя. Глупыш, принявший оборонительный жест за ласку, подпрыгнул, ловя ее пальцы.

Шерсть у него была теплая и мягкая, в глазах обожание, а морда до того потешная, что Сибилл невольно улыбнулась.

— Ты и вправду глупыш, верно?

Пес сел, поднял лапу и держал на весу, пока Сибилл ее не пожала. Удовлетворенный, он помчался назад к паруснику, где ожидал приближения гостьи Сет.

— Привет. — Мальчик остался сидеть на месте, теребя трос, отчего маленькое треугольное судно легонько покачивалось на воде.

— Привет. Ты еще не выходил на нем в море?

— Не-а. Анна не разрешила. — Он передернул плечом. — Будто мы утонем!

— Но день рождения-то тебе понравился?

— Да, классно было. Правда, Анна немного с… — Он осекся и посмотрел в сторону дома. Анна не любит, когда он сквернословит. — Анна взбесилась, что Джейк наблевал в ее машине, вот я и решил здесь поторчать, пока она отойдет.

— Пожалуй, это ты верно рассудил.

Повисло тягостное молчание. Оба смотрели на воду, пытаясь придумать, что еще сказать.

Сибилл взяла инициативу на себя.

— Сет, я не попрощалась с тобой вчера. Так уходить, конечно, некрасиво.

— Пустяки. — Он опять передернул плечом.

— Я не думала, что ты помнишь что-либо вообще из того времени, когда гостил у меня в Нью-Йорке.

— А мне казалось, что я все это просто нафантазировал. — Больно уж неудобно сидеть в паруснике, запрокинув голову. Сет выбрался на причал и примостился на краю, свесив вниз ноги. — Иногда мне снилось что-нибудь из той поры. Игрушечная собака и прочее.

— Твой, — тихо промолвила Сибилл.

— Да, смешной я был. Она никогда не рассказывала о тебе, вот я и решил, что просто все выдумал.

— Иногда… — Она отважилась сесть рядом с ним. — Иногда мне тоже так казалось. А та собачка у меня по сей день.

— Ты ее сохранила?

— Это все, что у меня осталось от тебя. Я ведь очень к тебе привязалась. Наверное, сейчас тебе трудно в это поверить, но я не преувеличиваю. Хотя не хотела привязываться.

— Потому что я ее сын?

— Отчасти. — Я обязана быть с ним откровенной, приказала себе Сибилл. — Знаешь, Сет, она никогда не была доброй. В ней заложено что-то уродливое, извращенное. Хорошо ей бывает только тогда, когда тем, кто с ней рядом, плохо. Я не хотела впускать ее в свою жизнь. Думала, пусть погостит у меня день-два, пока я найду для вас двоих подходящее жилье. Таким образом я исполнила бы свой сестринский долг и оградила себя от неудобств.

— Но ты не выгнала нас.

— Сначала я выдумывала всякие предлоги. Пусть останутся еще на одну ночь, потом еще на одну. А потом призналась себе, что не выгоняю ее из-за тебя. Думала, найду ей работу, жилье, помогу наладить жизнь и тогда ты все время будешь рядом. У меня никогда… Ты любил меня, — заставила выговорить себя Сибилл. — До тебя меня никто никогда не любил, и я не хотела это терять. А когда потеряла, взяла себя в руки и вернулась к прежнему образу жизни. Я думала больше о себе, чем о тебе. И теперь хотела бы как-то искупить вину за свой эгоизм.

Сет отвел взгляд, стал смотреть на свои ноги, которыми болтал над водой.

— Фил сказал, что она звонила тебе и ты послала ее в задницу.

— В несколько других выражениях.

— Но ведь ты это имела в виду, верно?

— Пожалуй. — Сибилл подавила улыбку. — Да.

— У вас с ней одна и та же мать, но разные отцы, так?

— Так.

— А ты знаешь моего отца?

— Нет, я с ним не знакома.

— Но ты знаешь, кто он? Она все время выдумывала разных парней, разные имена и прочее дерьмо. И тому подобное, — поправился мальчик. — Просто мне интересно.

— Я только знаю, что его зовут Джереми Делотер. Они были женаты недолго, и…

— Женаты? — Он быстро взглянул на нее. — У нее никогда не было мужа. Она просто лапшу тебе на уши вешала.

— Нет, я видела брачное свидетельство. Оно было у нее с собой, когда вы приехали в Нью-Йорк. Она надеялась с моей помощью разыскать его и в судебном порядке заставить платить алименты на ребенка.

Сет помолчал, осмысливая подобную возможность.

— Может быть, — наконец произнес он. — Впрочем, это неважно. Я-то думал, она просто взяла фамилию какого-нибудь парня, с которым жила некоторое время. Наверное, он был неудачник, раз спутался с ней.

— Я могла бы организовать поиски. Уверена, мы отыщем его. Просто на это потребуется время.

— Незачем. — Это было сказано безразличным тоном, без тени паники в голосе. — Я просто так спросил. У меня теперь есть семья. — Он поднял руку, обнимая за шею Глупыша, мордой тыкавшегося ему под мышку.

— Да, есть. — С болью в душе Сибилл встала. Перед глазами сверкнуло что-то белое. Она увидела цаплю, парящую над водой у кромки деревьев. Птица взмыла ввысь и исчезла за излучиной, словно ее и не было.

Восхитительный уголок, думала Сибилл. Гавань для истерзанных душ, для мальчиков, которым только нужно дать шанс, чтобы они выросли настоящими мужчинами. Пусть у нее нет возможности поблагодарить лично Рея и Стеллу Куиннов за их щедрую доброту, но она не станет мешать их сыновьям воспитывать Сета. Это и будет выражением ее признательности.

— Что ж, мне пора.

— Ты подарила мне классные принадлежности для рисования.

— Я рада, что тебе понравился подарок. У тебя настоящий талант художника.

— Вчера вечером я попробовал рисовать углем.

— Вот как? — нерешительно вымолвила она.

— Пока получилось не очень хорошо. — Он задрал голову, глядя на нее. — Уголь сильно отличается от карандаша. Может, покажешь, как им работать?

Сибилл устремила взгляд на воду. Она понимала: Сет не просит. Он предлагает. Предоставляет ей возможность и право выбора.

— Конечно, покажу.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас, — подтвердила она, усилием воли уняв дрожь в голосе.

— Классно.

ГЛАВА 19

Значит, он был с ней чрезмерно суров? Но почему, черт побери, она сразу не сообщила ему о звонке Глории? Праздник не праздник, могла бы отвести его в сторону и шепнуть. И все же зря он на нее наорал, а потом еще и дверью хлопнул.

Причина проста. Он был раздражен, неуравновешен, расстроен, потому что первую половину ночи тревожился за нее, а вторую — за себя. А как же ему не расстраиваться, если она вероломно проникла в его душу? В считанные недели просверлила дыру в прочной броне, которую он старательно наращивал вокруг себя более тридцати лет. И он что, должен скакать теперь от радости?

Он, во всяком случае, так не считает.

Хотя признает, что вел себя небезупречно. И даже готов преподнести в знак примирения шампанское и букет роз.

Филипп сам собрал корзину. Положил две охлажденные бутылки «Периньона», два хрустальных фужера — он не намерен оскорблять восхитительное творение французского монаха гостиничными стаканами — и белужью икру, припрятанную дома как раз для такого случая.

Тосты он тоже сделал сам, сам выбрал красные розы и подходящую вазу.

Сибилл наверняка встретит его холодно. Вот он и задобрит ее шампанским и цветами. Тем более что он намерен проявить вероломство. Нужно развязать ей язык, решил Филипп, разговорить. Он не уйдет, пока не выяснит, что на самом деле представляет собой доктор Гриффин.

О своем приходе он возвестил бодрым стуком в дверь ее номера. Это самый верный подход, решил Филипп. Нужно держаться с непринужденной приветливостью. Заслышав шаги, он обаятельно улыбнулся в глазок, за которым мелькнула тень.

Шаги удалились.

Ясно. Серьезно дуется, заключил он и еще раз постучал.

— Открой, Сибилл. Я же знаю, что ты там. Мне нужно с тобой поговорить.

От молчания за дверью веяло ледяной стужей.

Ладно, подумал он, сердито глядя на дверь. Попробуем по-другому, раз она решила усложнить ему жизнь.

Он оставил корзину у двери и направился по коридору к пожарной лестнице. Служащие в вестибюле не должны видеть, что он покинул гостиницу.

— Что, разозлил ее? — прокомментировал Рей, бегом спускаясь по ступенькам рядом с сыном.

— Боже всемогущий! — Филипп бросил на отца гневный взгляд. — Следующий раз лучше сразу выстрели мне в голову. По крайней мере, для мужчины моего возраста это менее постыдный конец, чем смерть от инфаркта.

— Инфаркт тебе пока не грозит. Сердце у тебя здоровое. Значит, не желает она с тобой разговаривать?

— Пожелает, — буркнул Филипп.

— Надеешься задобрить ее шампанским? — Рей ткнул большим пальцем ему за спину.

— Обычно это помогает.

— С цветами ты хорошо придумал. Мне всегда удавалось с помощью цветов вымолить прощение у твоей матери. А если я падал перед ней на колени, получалось еще лучше.

— Я не намерен падать перед ней на колени. — В этом он был тверд. — Она виновата не меньше меня.

— Женщины никогда не бывают виноваты. — Рей подмигнул сыну. — И чем скорее ты это усвоишь, тем раньше она пустит тебя в свою постель.

— Ну ты даешь, па. — Филипп провел рукой по лицу. — Я не собираюсь разглагольствовать с тобой о сексе.

— Почему бы и нет? Тебе это не впервой. — Он вздохнул, сходя с последней ступеньки. — Если мне не изменяет память, мы с матерью не раз говорили с тобой о сексе. И говорили откровенно. Дали тебе твои первые презервативы.

— Так то когда было-то, — пробормотал Филипп. — Я давно уже освоил это дело.

Рей довольно рассмеялся.

— Не сомневаюсь. Но в данном случае секс не главное. Без секса, конечно, никуда, — добавил он. — Мы мужчины, нами управляют гормоны. Но та леди там, наверху, вызывает у тебя беспокойство, потому что тебя интересует не только ее тело. Ты по-настоящему влюблен.

— Я не люблю ее. Просто… увлечен.

— Да, тебя всегда было трудно раскрутить на любовь. — Рей шагнул на улицу. Вечер выдался ветреный, и он поспешил застегнуть молнию на своей поношенной куртке. — Я говорю о женщинах. Как только отношения с кем-либо из них начинали приобретать серьезный оборот, ты мгновенно ретировался, удаляясь в противоположном направлении. — Он улыбнулся Филиппу. — Сдается мне, на этот раз ты двигаешься прямо вперед.

— Она тетя Сета, — раздраженно бросил Филипп, огибая здание. — И, поскольку теперь ему, нам всем предстоит тесно общаться с ней, я должен понять, что она за человек.

— Ты, конечно, волнуешься за Сета, но на нее накричал с испугу.

Филипп остановился, расставил ноги, расправил плечи и пристально посмотрел на отца.

— Во-первых, я не верю, что на самом деле стою и спорю с тобой. Во-вторых, сдается мне, что при жизни ты гораздо меньше третировал меня своими наставлениями.

Рей только улыбнулся.

— Скажем так, теперь я стал мыслить шире. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Фил, и не уйду, пока не удостоверюсь, что люди, которых я люблю, нашли свое счастье. А я готов уйти, — тихо добавил он. — К твоей матери.

— Ты… как она?

— Ждет меня. — Глаза Рея просияли. — А она, как тебе известно, не очень-то любит ждать.

— Мне ее ужасно не хватает.

— Знаю. Мне тоже. Ей было бы приятно это слышать и в то же время досадно, что ты все еще ищешь себе в спутницы жизни женщину, подобную ей.

Филипп ошеломленно уставился на отца. Как тот проведал о тайне, которую он скрывал даже от себя самого?

— Это не так. Не совсем так.

— Не совсем, но так, — кивнул Рей. — Ты должен искать свою женщину. Должен создавать ее. В принципе, ты почти у цели. Сегодня ты умно поговорил с Сетом. И она тоже, — добавил он, взглянув на освещенное окно в номере Сибилл. — Вы прекрасно действуете в одной команде, даже когда тянете в разные стороны. А все потому, что вы оба привязаны к нему, привязаны сильнее и крепче, чем отдаете себе в том отчет.

— Ты знал, что он твой внук?

— Нет. Узнал позже. — Рей вздохнул. — Когда Глория нашла меня и ошарашила своими признаниями, я просто растерялся. Я не подозревал о ее существовании. Она кричала, ругалась, обвиняла, требовала. Я попытался успокоить ее, вникнуть в смысл ее слов, а она уже умчалась к декану, насочиняла ему, будто я угрозами склонил ее к половой связи. Скандальная женщина.

— Стерва.

Рей повел плечами.

— Если б я узнал о ней раньше… Впрочем, что тут говорить. Я понял, что Глорию спасать бесполезно, но помочь Сету в моих силах. Едва взглянул на него, все сомнения сразу отпали. Поэтому я заплатил ей. Возможно, делать этого не следовало, но мальчик нуждался во мне. Я попытался связаться с Барбарой, потратил на это не одну неделю. Три раза писал ей, даже звонил в Париж. Просто хотел получить подтверждение, и все. Но она отказалась говорить со мной. Если бы не авария, я, безусловно, добился бы от нее разъяснений. Глупо все вышло, — признал он. — Глория меня расстроила. Я был зол на нее, на себя, на весь белый свет, волновался за Сета, беспокоился, как вы трое воспримете столь щепетильное известие. Гнал машину, не следил за дорогой. И вот результат.

— Мы бы тебя поддержали.

— Знаю. Но позволил себе усомниться в этом. И это еще одна глупость. Стелла умерла, у каждого из вас уже была своя жизнь, и я решил, что надеяться следует только на себя. Но вы не бросили Сета, и это самое главное.

— Мы почти у цели. Сибилл на нашей стороне, так что вопрос опекунства практически решен.

— Ее помощь заключается не только в этом. Она способна дать гораздо больше. Она недооценивает себя. И вы ее тоже недооцениваете. Она гораздо сильнее, чем представляется.

Неожиданно настроение у него изменилось. Он цокнул языком и мотнул головой, показывая наверх.

— Что, полезешь через балкон?

— Есть такой план.

— Так и не утратил навыки того недостойного ремесла. Впрочем, сейчас они, возможно, сослужат тебе добрую службу. Удиви девушку. Ей это не повредит. — Рей опять подмигнул сыну. — Смотри не оступись.

— Надеюсь, ты со мной не полезешь?

— Нет. — Рей добродушно хохотнул и хлопнул его по плечу. — Некоторые сцены отцу лучше не видеть.

— Слава Богу. Но раз уж ты здесь, подтолкни. Помоги уцепиться вон за тот балкон.

— Это пожалуйста. Меня же все равно нельзя арестовать, верно?

Рей подставил сложенные чашечкой ладони под ступню Филиппа и, когда тот, опершись на них ногой, подтянулся на балкон, отошел назад, с улыбкой наблюдая за сыном.

— Я буду скучать по тебе, — тихо произнес он и растворился в темноте.


Сибилл сосредоточилась на работе, убеждая себя, что не совершила ничего предосудительного, не впустив Филиппа. В сущности, ей все равно, даже если кто-то сочтет ее поведение неоправданно грубым и неразумным. Достаточно с нее эмоциональных встрясок. К тому же он не настаивал и быстро убрался восвояси.

«В маленьких городах местные новости важнее тех, что поступают извне, и, хотя телевидение, газеты и прочие источники информации в районах с малочисленным населением столь же доступны, как и в агломератах, их жителей больше занимает то, что происходит у соседей.

Информация передается с разной степенью достоверности из уст в уста. Пересуды — общепринятая форма общения. Система оповещения весьма эффективна: молва распространяется с поразительной быстротой…»

Ее пальцы застыли на клавиатуре. Раскрыв рот, она смотрела, как Филипп открыл балконную дверь и шагнул в комнату.

— Что?..

— Замки здесь чисто декоративные. — Он прошел к входной двери, открыл ее и забрал из коридора корзину и вазу с цветами. — Я подумал, что этим можно рискнуть. У нас здесь кражи случаются редко. Если хочешь, отметь это в своих заметках. — Он поставил вазу с цветами на ее рабочий стол.

— Ты залез прямо по стене? — изумленно спросила она.

— Ветер собачий. — Филипп открыл корзину и вытащил одну бутылку. — Не мешало бы согреться. Как ты на это смотришь?

— Ты лез по стене?

— Как видишь. — Он ловко, почти без хлопка, вытащил пробку.

— Нельзя же так… — Сибилл растерянно развела руками. — Залез в номер, открыл шампанское.

— Почему нельзя? Я ведь здесь. — Довольный тем, что огорошил ее, он наполнил два фужера. — Прости за мое поведение сегодня утром, Сибилл. — Он с улыбкой протянул ей фужер с шампанским. — Я был немного не в настроении, вот и накричал на тебя.

— И в качестве извинения ты проник в мою комнату, взломав дверь.

— Я ничего не взламывал. К тому же ты не желала впускать меня, а цветы очень хотели оказаться здесь. И я тоже. Ну что, мир?

Значит, он лез по стене. Она никак не могла осмыслить этот факт. Никто никогда не совершал ради нее подобного безрассудства. Сибилл смотрела в золотистые глаза и чувствовала, что ее сердце оттаивает.

— У меня работа.

— А у меня черная икра, — с озорной улыбкой отвечал Филипп, видя, что она сдается.

Сибилл забарабанила пальцами по нижнему краю клавиатуры.

— Цветы, шампанское, черная икра. Ты всегда так хорошо экипирован, когда совершаешь незаконное проникновение со взломом?

— Только если хочу повиниться и разжалобить прекрасную даму. Не могла бы ты выделить мне чуточку своей жалости, Сибилл?

— Пожалуй. Я вовсе не собиралась скрывать от вас, что мне звонила Глория.

— Знаю. И поверь, если бы я сам не сообразил, Кэм бы меня утром образумил.

— Кэм. — Потрясенная, она заморгала. — Он же меня терпеть не может.

— Ошибаешься. Он очень тревожился за тебя. Может, все-таки отвлечешься от работы?

— Ладно. — Она выключила компьютер. — Я рада, что мы больше не сердимся друг на друга. Сложностей и без того хватает. Я сегодня виделась с Сетом.

— Слышал.

Она взяла протянутый бокал, пригубила его.

— Вы с братьями навели в доме порядок?

Филипп содрогнулся и глянул на нее с мукой в глазах.

— Даже вспоминать не хочу. Такое не привидится в кошмарном сне. — Он взял ее за руку и подвел к дивану. — Давай поговорим о чем-нибудь менее ужасном. Сет показал мне эскиз судна, который он сделал углем под твоим руководством.

— Он очень толковый парень. Прямо на лету схватывает. Внимательно слушает, запоминает детали, сразу улавливает перспективу.

— Я также видел набросок нашего дома, который сделала ты сама. — Он дотянулся до бутылки и как бы невзначай наполнил ее бокал. — Отличная работа. Я удивлен, что ты не избрала живопись своей профессией.

— В детстве я брала уроки. Училась живописи, музыке, танцам. И в университете продолжала заниматься. — Обрадованная тем, что они уладили разногласия, она откинулась на спинку дивана, смакуя шампанское. — Но это все так, забавы ради. Я всегда знала, что мое призвание психология.

— Всегда?

— В общем-то да. Искусство не для таких людей, как я.

— Почему?

Его вопрос смутил ее, насторожил.

— Мне было бы трудно проявить себя на этом поприще. Ты сказал, что принес белужью икру?

Так, шаг назад, отметил Филипп. Значит, он просто пойдет в обход.

— Гм. — Он вытащил из корзины тосты, вновь наполнил ее бокал шампанским. — На каком инструменте ты играешь?

— На фортепиано.

— Правда? Я тоже. — Он непринужденно улыбнулся ей. — Надо нам с тобой как-нибудь в четыре руки сыграть. Мои родители обожали музыку. Мы все играли на разных инструментах.

— В детях необходимо развивать музыкальный вкус. Это очень важно.

— Конечно. И забавно. — Он разложил тосты, один протянул ей. — Мы иногда субботними вечерами устраивали настоящий концерт. Изображали квинтет.

— Играли вместе? Вот здорово. А мне приходилось выступать перед другими. Я это ужасно не любила. Всегда боялась сбиться.

— Ну и что? Тебе же не стали бы ломать пальцы за то, что ты взяла не ту ноту.

— Но тем самым я оскорбила бы маму, а ее недовольство страшнее… — Она осеклась и, хмуро глянув в бокал, хотела отставить его в сторону, но Филипп, мгновенно среагировав, быстро добавил в него шампанского.

— Моя мама любила играть на пианино. Потому и я освоил этот инструмент. Мне хотелось хоть в чем-то быть похожим на нее. Я ее обожал. Мы все ее любили, но для меня она была идеалом доброй, благородной, сильной женщины. Я хотел, чтобы она гордилась мной. И, когда я видел, что она мной гордится, когда она меня хвалила, мною овладевало совершенно потрясающее чувство.

— Некоторые всю жизнь стремятся заслужить одобрение своих родителей, но их усилия остаются без внимания. — Уловив в своем голосе горечь и досаду, Сибилл смущенно рассмеялась. — Я слишком много пью. Шампанское в голову ударило.

Филипп неспешно наполнил ее фужер.

— Здесь все свои.

— Злоупотребление алкоголем, даже если это восхитительное шампанское, порочно и безнравственно.

— Порочно и безнравственно злоупотреблять спиртным регулярно, — возразил Филипп. — Ты когда-нибудь напивалась допьяна, Сибилл?

— Разумеется, нет.

— Тебе представился удобный случай. — Он легонько стукнулся фужером о ее фужер. — Расскажи, когда ты впервые попробовала шампанское.

— Не помню. Нам с детства подавали за ужином вино, разбавленное водой. Учили разбираться в винах, как их подавать, к каким блюдам, какой бокал для красного вина, какой для белого. Это было необходимо. В двенадцать лет я без труда могла организовать официальный ужин на двадцать персон.

— Серьезно?

Сибилл рассмеялась, чувствуя восхитительную легкость в голове.

— Это особое мастерство. Им следует владеть в совершенстве. Ты только представь, какой жуткий конфуз, если хозяйка неправильно рассадит гостей? Или подаст не то вино к основному блюду? Весь вечер насмарку, репутация загублена. Народ, собирающийся на подобные мероприятия, готов вынести скуку, но не низкосортное «Мерло».

— И тебе часто приходилось выступать в роли хозяйки на официальных ужинах?

— Случалось. Начинала с маленьких приемов, так называемых репетиций, на которые родители приглашали своих близких приятелей, чтобы те оценили мои навыки. А когда мне исполнилось шестнадцать лет, мама устроила большой прием в честь французского посла и его супруги. Это был мой первый официальный выход в свет. Я не помнила себя от страха.

— Оттого, что мало практиковалась?

— О, практики у меня было достаточно. Правила этикета мне вдалбливали всю жизнь. Просто я была ужасно застенчивая.

— Застенчивая? — повторил он, убирая ей за ухо упавшую на лицо прядь. Один — ноль в пользу Мамаши Кроуфорд.

— И глупая. Каждый раз, когда я представала перед гостями, у меня схватывало живот, а сердце едва не выпрыгивало из груди. Я пребывала в постоянном страхе. Боялась, что разолью что-нибудь, скажу что-то не то или вообще не найду, что сказать.

— А родителям ты говорила?

— Что?

— Про свой страх.

— О! — Она махнула рукой, словно нелепее вопроса не слыхала, затем взяла бутылку и сама наполнила свой бокал. — Зачем? Я должна была выполнять то, что от меня требовалось.

— Почему? Что случилось бы, если бы ты отказалась или допустила оплошность? Тебя избили бы, заперли в чулан?

— Нет, конечно. Мои родители не монстры. Но они были бы разочарованы, недовольны. Ты не представляешь, как это ужасно, когда они смотрят на тебя, будто на дефективную: губы плотно сжаты, глаза излучают холод. Гораздо проще выполнить свои обязанности. И в конце концов я научилась управлять собой. Выработала определенный подход.

— Наблюдай, но не участвуй, — спокойно констатировал он.

— Это стало моей профессией, в которой я достигла некоторых успехов. Да, наверное, я не исполнила свой долг: не сделала хорошей партии и теперь не устраиваю тех мерзких официальных приемов, не воспитываю двух послушных благонравных детей, — с жаром продолжала она. — Зато я прекрасно распорядилась полученным образованием и нашла свое призвание, которое больше соответствует моему характеру и темпераменту, чем роль супруги важного чиновника. Мой бокал пуст.

— Давай чуть помедленнее…

— Это еще почему? — Она со смехом извлекла из корзины вторую бутылку. — Здесь все свои, я пьянею и весьма довольна своим состоянием.

Ну и ладно, решил Филипп, забирая у нее бутылку. Разве он не стремился проникнуть под ее отшлифованную чопорную оболочку? Теперь, когда он добился своего, незачем идти на попятную.

— Но ведь ты когда-то была замужем, — напомнил ей Филипп, открывая шампанское.

— Я же объясняла тебе: это было не всерьез. Тот брак нельзя принимать в расчет. Необдуманный шаг, смешная, нелепая форма неудавшегося протеста. Бунтарь из меня получился никудышный. Ммм. — Она глотнула шампанского и взмахнула бокалом, жестикулируя. — Я должна была выйти замуж за одного из сыновей коллеги отца из Великобритании.

— За которого?

— О, за любого. Они оба подходили. Дальние родственники королевы. Моя мама решила во что бы то ни стало выдать свою дочь замуж за лицо королевской крови. Это был бы настоящий триумф. Конечно, мне тогда еще было всего четырнадцать лет. Куча времени, чтобы до мельчайших подробностей распланировать мое будущее. Полагаю, она решила, что в восемнадцать лет я должна быть официально помолвлена с одним из них, в двадцать лет — свадьба, в двадцать два — первый ребенок. Она все рассчитала.

— Но ты не подчинилась.

— У меня не было возможности. А так я и не подумала бы отказаться. Я не смела перечить ей. — Она с минуту поразмыслила над сказанным и запила мрачные рассуждения шампанским. — Но Глория совратила их, сразу обоих, прямо в нашей гостиной. Родители в это время были в оперном театре. Кажется, слушали Вивальди. В общем… — Она махнула рукой, глотнула шампанского. — Они вернулись домой, застали их за непотребным занятием. Последовала ужасная сцена. Я прокралась вниз и немного подсмотрела. Они были голые. Не родители, конечно.

— Естественно.

— К тому же чего-то накурились. Поднялся невообразимый шум, угрозы, мольбы. Умоляли, разумеется, оксфордские близнецы. Я сказала, что они были близнецы?

— Нет.

— Похожи как две капли воды. Светлые волосы, кожа белая, вытянутые худощавые лица. Глория, разумеется, плевала на них обоих. Она специально решила их совратить, зная, что их всех застукают. И все потому, что мама выбрала этих близнецов для меня. А она меня ненавидела. Глория, не мама. — Сибилл сдвинула брови. — Мама не питала ко мне ненависти.

— И что же дальше?

— Близнецов с позором отослали домой, Глорию наказали. Она, разумеется, не осталась в долгу и тут же обвинила друга отца в том, что он якобы ее соблазнил. Последовала очередная отвратительная сцена, после которой Глория сбежала из дому. С ее уходом в доме стало гораздо спокойнее, зато у родителей появилось больше времени муштровать меня. Я часто спрашивала себя, почему они видят во мне не ребенка, а некое творение. Почему они не могут любить меня. Но, с другой стороны… — Она откинулась на спинку дивана. — Я не очень-то располагаю к любви. Меня никто никогда не любил.

Он отставил бокал и нежно взял в ладони ее лицо.

— Ты заблуждаешься.

— Нет, не заблуждаюсь. — Она улыбнулась пьяной улыбкой. — Я профессионал и знаю что почем. Родители никогда не любили меня. Глория, разумеется, тоже. И муж, который не в счет, тоже меня не любил. В моей жизни не было даже ни одной из тех добрых отзывчивых нянек — о них часто пишут в книгах, — которые с любовью прижимали бы меня к своей мягкой полной груди, утешая и успокаивая. Никто даже не взял на себя труд притвориться и хотя бы раз сказать мне ласковое слово. А вот ты, напротив, очень милый. — Она провела свободной рукой по его груди. — Я никогда не занималась сексом в пьяном состоянии. Как ты думаешь, на что это похоже?

— Сибилл. — Он поймал ее руку, пока она не отвлекла его внимания. — Они тебя недооценивали. Ты не должна поступать с собой так же.

— Филипп. — Она потянулась к нему, завладела его нижней губой. — Моя жизнь была скучной и предсказуемой. Пока я не встретила тебя. Когда ты поцеловал меня в первый раз, я просто перестала соображать. Такого воздействия на меня еще никто никогда не оказывал. И когда ты трогаешь… — Она медленно поднесла его руку к своей груди. — Моя кожа будто накаляется, сердце начинает бешено колотиться, а внутренности расплавляются. Ты залез ко мне по стене. — Ее губы бороздили его подбородок. — Принес мне розы. Ты ведь хотел меня, да?

— Да, хотел, но не…

— Так возьми меня. — Она закинула назад голову, чтобы видеть его восхитительные глаза. — Я впервые говорю это мужчине. Представляешь? Возьми меня, Филипп. — В ее словах таились мольба и обещание сказочных наслаждений. — Просто возьми.

Пустой фужер выпал из ее пальцев. Она обвила его руками за шею. Не в силах противиться искушению, он опустил ее на диван…


Сибилл стояла под душем, стараясь утопить в горячих струях тупую боль в висках.

И поделом, решила она. Не дай Бог еще раз так напиться!

Жаль только, что похмелье не лишило ее памяти. Но нет, она более чем отчетливо помнила, как распиналась о себе перед Филиппом. Выложила ему все. Все свои личные унизительные тайны, в которых редко признавалась даже себе.

Теперь она должна предстать перед ним. Посмотреть ему в лицо, зная, что за два коротких выходных она успела порыдать в его объятиях, а потом разболтала ему свои самые сокровенные секреты и предложила себя.

И еще одно совершенно ясно. Она безнадежно влюблена.

И это сущее безрассудство. Уму непостижимо, как можно за такой короткий срок общения развить в себе столь глубокое и сильное влечение к мужчине.

Она плохо соображает. Поток чувств, захлестнувший ее, лишил ее способности сохранять объективную дистанцию и анализировать происходящее.

Как только Сет будет устроен, как только все формальности будут улажены, она вновь отдалится на безопасное расстояние. Самый простой и логичный выход — уехать в Нью-Йорк.

Несомненно, она быстро образумится, вернувшись к прежней жизни, окунувшись в привычную повседневность.

Хотя сейчас та жизнь кажется ей такой жалкой и скучной.

Сибилл зачесала назад влажные волосы, тщательно намазала кожу кремом, туже запахнула халат. Упражнения на дыхание не помогали обрести хладнокровие, но она не удивилась. При таком-то похмелье!

Но из ванной она вышла с полным спокойствием на лице. Филипп в гостиной разливал кофе, который, очевидно, только что принесли в номер.

— Я подумал, тебе это не помешает.

— Да, спасибо. — Она избегала смотреть на пустые бутылки из-под шампанского и разбросанную одежду, которую не подобрала с вечера, так как была слишком пьяна.

— Аспирин приняла?

— Да. Скоро все будет в норме, — натянуто произнесла Сибилл, принимая от него чашку кофе и медленно, как инвалид, опускаясь в кресло.

Она знала, что вид у нее бледный и осунувшийся. Она хорошо рассмотрела себя в запотевшее зеркало. Теперь она разглядывала Филиппа. Он не был ни бледным, ни осунувшимся.

Более мелочная женщина возненавидела бы его за это.

От кофе разум начал светлеть. Интересно, сколько раз он доливал в ее бокал, вспоминала Сибилл, и сколько раз в свой? Очевидно, ей он налил гораздо больше.

В ней опять всколыхнулось негодование, когда она увидела, что он намазывает на тост джем. Одна мысль о еде вызывала у нее тошноту.

— Ты голоден? — сладким голоском протянула она.

— Как собака. — Он снял крышку с тарелки с яичницей. — Тебе тоже нужно поесть.

Она скорее повесится.

— Выспался?

— Да.

— Какие мы свеженькие, бодренькие с утра!

Уловив сарказм в ее голосе, Филипп бросил на нее искоса настороженный взгляд. Он не хотел торопить события, думал дать ей немного времени собраться с мыслями, прежде чем они начнут что-либо обсуждать. Но, похоже, она быстро приходила в себя.

— Ты вчера выпила чуть больше, чем я, — начал он.

— Ты меня напоил. Специально. Коварно проник сюда и стал вливать в меня шампанское.

— Силком я в тебя ничего не вливал.

— И повод какой отличный придумал. Извиниться ему, видите ли, захотелось. — У нее задрожали руки, и она со стуком опустила чашку на стол. — Знал, разумеется, что я возмущена, и решил проникнуть в мою постель с помощью шампанского.

— Ты сама решила заняться сексом, — напомнил ей Филипп. Он был оскорблен. — Я просто хотел побеседовать с тобой. И в пьяном виде ты оказалась гораздо разговорчивее, чем трезвая. Вот я и развязал тебе язык. — Он вовсе не считает себя виноватым. — Ты разговорилась.

— Развязал мне язык, — прошипела она, медленно поднимаясь на ноги.

— Я хотел знать, что ты за человек. Я имею на это право.

— Ты… ты заранее все обдумал. Решил, что явишься сюда и напоишь меня, чтобы влезть мне в душу.

— Ты мне небезразлична. — Он шагнул к ней, но она отшвырнула его руку.

— Не подходи. Я не настолько глупа, чтобы опять попасться на твои трюки.

— Ты мне небезразлична. И теперь я больше знаю о тебе, лучше тебя понимаю. Что же в этом плохого, Сибилл?

— Ты меня обманул.

— Может быть. — Он твердо взял ее за плечи, не позволяя ей вырваться. — Погоди, не дергайся. Ты росла в роскоши, получила хорошее воспитание, училась в элитных школах. Я рос в забвении и нищете. Тебя с детства окружали слуги, культурная среда. Моим окружением была улица. Ты презираешь меня за то, что до двенадцати лет я был беспризорником?

— Нет. При чем тут это?

— Меня тоже никто не любил, — продолжал Филипп. — До двенадцати лет. Так что мне знакомо и то и другое. Считаешь, я должен презирать тебя за то, что ты не знала любви близких?

— Я не намерена это обсуждать.

— Нет, так больше продолжаться не будет. Вот тебе мои чувства, Сибилл. — Он настойчиво прижался губами к ее губам, притянул к себе. — Может быть, я тоже не знаю, что с ними делать. Но они есть. Ты видела мои шрамы. Вот они, здесь. А теперь я увидел и твои.

Он вновь растревожил ее, лишил самообладания, пробудил желание. Положи она голову ему на плечо, он непременно обнял бы ее. Нужно только попросить. Но она не может.

— Я не нуждаюсь ни в чьей жалости.

— О, детка. — Он опять коснулся ее губ, на этот раз ласково. — Нуждаешься. И я восхищаюсь тобой, твоим мужеством. Ты не сломалась, не утратила свое «я», хотя к тому были все предпосылки.

— Вчера я выпила лишнего, — торопливо возразила Сибилл. — И потому изобразила своих родителей бесчувственными и неприятными людьми.

— Кто-нибудь из них хоть раз говорил, что любит тебя?

Сибилл вздохнула.

— В нашей семье не принято демонстрировать свои чувства. Не все семьи такие, как ваша. Не во всех семьях любовь и привязанность обязательно выражают словами и прикосновениями… — Она вдруг умолкла, услышав в своем голосе нотки панического оправдания. Что она защищает? — устало думала Сибилл. Кого? — Нет, родители никогда не говорили мне таких слов. И Глории тоже, насколько мне известно. Из чего любой приличный психотерапевт заключил бы, что дети в ответ на бездушную атмосферу чопорности и строгих запретов ударились в противоположные крайности. Глория пыталась добиться внимания вызывающим поведением, я — послушанием и похвальными достижениями. В представлении Глории секс ассоциировался с привязанностью и властью, и потому она воображала, будто ее желают и силой склоняют к близости авторитетные мужчины, включая ее приемного отца, а также отца родного. Я избегала сексуальной близости из страха быть отвергнутой и предпочла заняться изучением разных типов поведения, наблюдая за людьми со стороны, без риска для собственного душевного спокойствия. Я ясно выражаюсь?

— Вполне. Я бы сказал, что в данном случае ключевое слово «предпочтение». Она предпочла причинять людям страдания. А ты предпочла оградиться от страданий.

— Абсолютно верно.

— Но ты не сумела сохранить верность своему выбору. Рисковала душевным спокойствием, когда впустила в свою жизнь Сета. Рискуешь и сейчас, со мной. — Он коснулся ее щеки. — Я не хочу причинять тебе боль, Сибилл.

Этого уже не предотвратить, подумала она, но спорить не стала. Просто положила голову ему на плечо. И он обнял ее, не дожидаясь ее просьбы.

— Поживем — увидим, решила Сибилл.

ГЛАВА 20

«Страх, — писала Сибилл, — чувство, присущее всем людям. И мне, человеку, анализировать его так же сложно и трудно, как любое другое чувство, будь то любовь, ненависть, жадность или страсть. Эмоции, их причины и следствия, лежат вне моей компетенции. Я исследую модели поведения — узнаваемые формы человеческого подсознания, которые зачастую не имеют эмоциональных корней. Поведение столь же существенная категория, как и чувство, но оно легче поддается осмыслению.

Мне страшно.

Я одна в этой гостинице, взрослая женщина, умная, образованная, рассудительная, состоятельная. Тем не менее я боюсь снять трубку телефона на моем рабочем столе и позвонить матери.

Несколько дней назад я отказалась бы признать, что боюсь. Сочла бы, что мне просто не хочется. Возможно, решила бы, что я сознательно уклоняюсь от неприятного разговора. Несколько дней назад я стала бы убеждать себя, и убеждать настойчиво, что разговор с матерью по поводу Сета только внесет разлад в наши отношения и не даст никаких положительных результатов. А следовательно, звонить ей незачем.

Еще несколько дней назад я объяснила бы свои чувства к Сету стремлением исполнить свои моральный и семейный долг.

Несколько дней назад я отказалась бы признать и не признала бы, что завидую Куиннам, завидую непринужденности взаимоотношений, царящих в их шумной семье, где игнорируются порядок и дисциплина. Я согласилась бы, что стиль их поведения и оригинальная манера общения интересны, но никогда не признала бы, что тоже хочу вести себя подобным образом.

Разумеется, такая форма поведения мне недоступна. И я принимаю это как должное.

Еще несколько дней назад я пыталась отрицать, что испытываю к Филиппу глубокое сильное чувство. Любовь, говорила я себе, не зарождается так быстро, не развивается столь интенсивно. Это обычная симпатия, влечение, пусть даже похоть, но никак не любовь. Неприятный факт легче опровергнуть, чем честно признать. Я боюсь любви, боюсь того, что она требует взамен, отнимает. И еще больше я боюсь безответной любви.

И все же я вынуждена смириться с существующим положением вещей. Я в полной мере отдаю себе отчет в том, что моя связь с Филиппом не будет длиться вечно. Мы оба взрослые люди. Каждый сделал свой выбор, каждый нашел свой путь. У него своя жизнь, свои потребности, у меня — свои. Я могу только благодарить судьбу за то, что наши пути однажды пересеклись. Я узнала очень многое за время нашего непродолжительного знакомства. Прежде всего, я многое узнала о самой себе.

Такой, как раньше, я теперь уже никогда не буду. И не желаю быть.

Но чтобы закрепить в себе произошедшие изменения, утвердиться в собственных глазах, необходимо предпринять определенные действия.

Хорошо, что свои размышления я излагаю в письменном виде. Это помогает лучше разобраться в себе, даже если в моих рассуждениях нет логики и здравого смысла.

Только что из Балтимора позвонил Филипп. Голос у него был усталый, но взволнованный. Он встречался со своим адвокатом по вопросу выплаты страховки в связи со смертью его отца. Страховая компания на протяжении многих месяцев отказывалась удовлетворить их требования, проведя собственное расследование по факту гибели профессора Куинна и заявив, что тот покончил жизнь самоубийством. Братья Куинны упорно добивались справедливости, хотя сопряженные с этим материальные издержки не лучшим образом отразились на их финансовом положении, учитывая, что им теперь приходится обеспечивать Сета и развивать собственный бизнес.

Пожалуй, до сегодняшнего дня я не сознавала, сколь важна для них победа в борьбе со страховой компанией. И вовсе не из-за денег, как я первоначально предполагала. Они стремились смыть всякую тень позора с имени своего отца. Я не считаю, что самоубийство — это всегда проявление трусости. Некогда я тоже подумывала о самоубийстве. Написала прощальное письмо, приобрела необходимые таблетки. Но тогда мне едва исполнилось шестнадцать, я была юна и глупа. Естественно, я разорвала письмо, выбросила таблетки и рассталась с мыслью о самоубийстве.

Своим неблаговидным поступком я оскорбила бы родителей, поставила бы их в неудобное положение.

Горько звучит, правда? Я и не подозревала, что во мне скопилось столько злобы.

Однако, по мнению Куиннов, самоубийство — это акт малодушия. Они изначально даже мысли не допускали и другим запрещали думать, будто человек, которого они так сильно любили, способен на такой непростительно эгоистичный шаг. Теперь, похоже, они выиграли это сражение.

Страховая компания согласилась выплатить им денежную компенсацию. Филипп полагает, что решающую роль в этом сыграло мое заявление. Возможно, он прав. Куинны не приемлют компромиссов. Вероятно, они так запрограммированы генетически. Все или ничего, как выражается Филипп. Он и его адвокат убеждены, что в скором времени они получат «все». И я искренне рада за них.

Я не имела чести знать Реймонда и Стеллу Куиннов, но мне кажется, что, пообщавшись с их семьей, я теперь хорошо представляю, какие это были честные, благородные и великодушные люди. Профессор Куинн заслуживает покоя после смерти. Равно как и Сет заслуживает носить фамилию Куиннов и жить в семье, где его любят и о нем заботятся.

И в моих силах помочь ему. Я должна позвонить маме. Я должна настоять на своем. О да, у меня трясутся руки. Я ужасная трусиха. Нет, Сет назвал бы меня тряпкой. А это еще хуже.

Она вселяет в меня страх. И я открыто признаю это. Моя собственная мать пугает меня до смерти. И ведь она ни разу не подняла на меня руки, почти никогда не повышала голос, но всегда лепила из меня, что хотела. А я почти не сопротивлялась.

Мой отец? Он был слишком занят собственным престижем, чтобы заниматься дочерью.

О да, во мне скопилось много злости.

Я могу позвонить ей, могу использовать свой высокий статус, которого достигла по ее настоянию, чтобы добиться от нее желаемого. Я уважаемый ученый, в некотором смысле общественный деятель. Если я скажу матери, что воспользуюсь своим авторитетом и публично выступлю против нее в случае ее отказа направить письменное заявление адвокату Куиннов с подробным изложением обстоятельств рождения Глории и признанием того факта, что профессор Куинн несколько раз пытался связаться с ней, требуя подтвердить, что Глория его дочь, она возненавидит меня. Но подчинится.

Мне только нужно снять телефонную трубку. Ради Сета я сделаю то, в чем отказала ему много лет назад. Я могу сделать так, что у него будут дом и семья. Я могу навсегда избавить его от страха».


— Сукин сын. — Тыльной стороной ладони Филипп отер со лба пот. Из неглубокой, но безобразной царапины на его руке сочилась кровь. С идиотской улыбкой на лице он переводил взгляд с братьев на корпус судна, который они только что перевернули. — Здоровый ублюдок.

— Красавец. — Кэм повел ноющими плечами. Готовый корпус свидетельствовал не только о скором завершении работы над парусником. Готовый корпус символизировал успех. Судостроительная компания Куиннов вновь оказалась на высоте.

— Отличная фактура. — Этан провел мозолистой ладонью по обшивке. — Отличный силуэт.

— Как только я замечу в линиях корпуса намек на сексуальность, немедленно отправлюсь к своей жене, — решил Кэм. — Ладно, давайте отметим ватерлинию и снова за работу. Но, если хотите, можем немного полюбоваться.

— Вы проводите ватерлинию, — предложил Филипп, — а я пойду займусь бумагами. Пора потрясти немного твоего старого приятеля. Пусть раскошеливается. Его аванс был бы как нельзя кстати.

— Зарплату выписал? — осведомился Этан.

— Да.

— А себе?

— Мне не…

— Нужно, — закончил за него Кэм. — Хоть раз выпиши себе чек, черт побери. Купи своей сексуальной даме какую-нибудь безделушку. Или потрать на дорогое вино. Или в казино спусти, в конце концов. Но только выпиши себе зарплату за эту неделю. — Он вновь обратил взгляд на корпус. — Эта неделя особая.

— Пожалуй, — согласился Филипп.

— Страховая компания сдалась, — добавил Кэм. — Наша взяла.

— Народ уже запел по-другому. — Этан смахнул с обшивки мелкие опилки. — Те, кто поносил его почем зря. В этом мы тоже победили. И прежде всего, благодаря тебе, — сказал он, обращаясь к Филиппу.

— Просто я обстоятельный человек, не пренебрегаю деталями. Посади любого из вас беседовать с адвокатом… Ты, Этан, через пять минут от скуки стал бы клевать носом, а Кэм пустил бы в ход кулаки. Какие вы мне соперники?

— Может, мы тебе и не соперники, — Кэм широко улыбнулся ему, — зато выполняли за тебя почти всю настоящую работу, пока ты болтал по телефону, писал письма и отправлял факсы. Из тебя вышла бы отличная секретарша, даже без длинных ног и соблазнительной задницы.

— Есть кое-что и посексуальнее, чем ноги и задница, хотя моим можно только позавидовать.

— Неужели? Ну-ка давай посмотрим. — Кэм с молниеносной скоростью поднырнул под Филиппа и сбил его с ног. Тот уселся на свою «завидную задницу».

Глупыш, дремавший у груды досок, встрепенулся и бросился к ним.

— Черт! Совсем свихнулся! — расхохотался Филипп, от смеха не в силах высвободиться.

— Помоги-ка мне, Этан, — ухмыльнулся Кэм и смачно выругался, отгоняя Глупыша, облизывавшего ему лицо, затем оседлал Филиппа. Тот сопротивлялся, но без особого энтузиазма. — Ну иди же, — настаивал Кэм, когда Этан в ответ лишь мотнул головой. — Когда последний раз ты сдирал с кого-нибудь штаны?

— Да уж и не помню. — Этан задумался, а Филипп теперь стал отбиваться по-настоящему. — Может быть, младшему Кроуфорду во время мальчишника, который он устроил перед свадьбой.

— Так с тех пор десять лет прошло. — Кэм крякнул, с трудом удерживаясь на Филиппе, предпринявшем еще одну отчаянную попытку сбросить брата. — Иди помогай, а то он столько мяса нарастил за последние месяцы. И вдобавок злющий как черт.

— Ну что ж, тряхнем стариной. — Раззадорившись, Этан ловко увернулся от двух направленных в него пинков и цепко ухватился за пояс джинсов Филиппа.

— Прошу прошения, — промолвила Сибилл, входя в мастерскую, где стояла несусветная брань. Братья пригвоздили Филиппа к деревянному полу. Она затруднялась определить, что они пытались сделать.

— Привет. — Кэм, уклонившись от кулака Филиппа, метившего ему в челюсть, широко улыбнулся гостье. — Не желаешь помочь? Мы пытаемся снять с него портки. Он хвастался, что у него красивые ноги.

— Я… гм…

— Отпусти его, Кэм. Ты ее смущаешь.

— Черт побери, Этан, будто она его ног не видела. — Однако без помощи Этана, думал Кэм, он, пожалуй, не справится. Проще отпустить, хотя от драки он получил бы больше удовольствия. — Ладно, закончим потом.

— Мои братья забыли, что они уже вышли из школьного возраста. — Филипп встал, отряхивая джинсы, и, мстя за попранное чувство собственного достоинства, добавил: — Перевозбудились на радостях от того, что мы закончили корпус.

— О! — Сибилл посмотрела на строящийся парусник и вытаращила глаза. — Так он же почти готов!

— Ну не совсем, конечно. — Этан тоже обратил взор на корпус, рисуя в воображении готовое судно. — Нужно еще сделать палубу, рубку, мостик, подпалубные помещения. Заказчик пожелал, чтобы у него был здесь целый номер люкс.

— Пусть желает, лишь бы деньги платил. — Филипп подошел к Сибилл и провел рукой по ее волосам. — Извини, что не навестил тебя вчера. Поздно приехал.

— Ничего страшного. Я же знаю, что ты очень занят. Работа, встречи с адвокатом. — Она замялась. — Вообще-то у меня для вас кое-что есть. Возможно, это сразу решит обе проблемы. Вот…

Она извлекла из сумочки конверт.

— Это заявление моей мамы. Два экземпляра, оба заверены нотариусом. Она прислала их вчера вечером. Я не хотела ничего говорить заранее. Я ознакомилась с содержанием… Думаю, это пригодится.

— Что там? — требовательно спросил Кэм у Филиппа, быстро просматривавшего аккуратно отпечатанный на двух страницах текст заявления.

— Подтверждение, что Глория дочь нашего отца. Что он не знал о ее существовании и с декабря прошлого года по март нынешнего несколько раз пытался связаться с Барбарой Гриффин. Прилагается также письмо отца, отправленное ей в январе, в котором он сообщает о Сете и о договоренности с Глорией взять ее сына под свою опеку.

— Я прочла письмо вашего отца, — сказала Сибилл. — Наверное, этого делать не следовало, но я прочитала. Если он и сердился на мою мать, в словах его гнев не отразился. Он просто желал знать правду. Сету он собирался помочь в любом случае, но хотел, чтобы мальчик унаследовал его фамилию по праву рождения. Человек, столь обеспокоенный судьбой ребенка, вряд ли пошел бы на самоубийство. Слишком много он стремился дать. Мне очень жаль.

— «Ему необходимо дать возможность и право выбора…», — начал вслух читать Этан, когда Филипп передал ему письмо, затем прокашлялся и продолжал: — «Глории, если она действительно моя дочь, я не мог предоставить ни того, ни другого, а теперь ей уже поздно что-либо предлагать. Никакая помощь не пойдет ей на пользу. Но о Сете я позабочусь. И неважно, есть в нем моя кровь или нет, он теперь однозначно мой…» Очень на него похоже. Сет должен это прочитать.

— А почему она согласилась написать заявление, Сибилл? — спросил Филипп.

— Я убедила ее, что так будет лучше для всех.

— Нет. — Он взял ее за подбородок, приподнял лицо, заставив посмотреть ему в глаза. — Уверен, ты что-то скрываешь.

— Я пообещала, что ее имя и подробности ее жизни не будут преданы широкой огласке. — Сибилл нервно дернулась и вздохнула. — И пригрозила, что напишу книгу, в которой изложу все события, если она откажется помочь.

— Ты ее шантажировала? — изумился Филипп.

— Я поставила ее перед выбором. И она его сделала.

— Для тебя это был трудный шаг.

— Но необходимый.

Теперь он обеими руками нежно сжимал ее лицо.

— Тебе пришлось нелегко, но ты совершила мужественный поступок.

— Разумный, — поправила его Сибилл, закрывая глаза. — Да, мне было тяжело. Мама с папой очень рассердились. Возможно, они не простят меня. Они умеют не прощать.

— Они не достойны тебя.

— Зато Сет достоин вас, и поэтому…

Филипп заглушил ее дальнейшие слова поцелуем.

— Ладно, ос