Слепцы (fb2)

- Слепцы (пер. Автор неизвестен) (а.с. Warhammer 40000) 958 Кб, 234с. (скачать fb2) - Мэттью Фаррер

Настройки текста:



Мэттью Фаррер СЛЕПЦЫ

Глава первая

Во тьме пребывает Башня.

Она далека от звезд. Сияние, приносящее Гидрафуру теплый, желтый дневной свет, слишком отдалено, чтобы согреть её. Наблюдатель, стоящий у окна Башни, может заслонить солнце одним зубчиком вилки, и во всем комплексе нет ни единого оптикона, способного обнаружить крошечную искорку, обращающуюся вокруг звезды — сам Гидрафур.

Впрочем, обитатели Башни умеют смотреть иными способами.

Станция без ускорений движется сквозь мрак по длинной, дальней, странной орбите. Бастион Псайкана, напоминающий сломанный детский волчок, истыкан серебристыми шипами шпилей. У «пояса» Башни расположен трехрогий блок скалобетона с адамантиевой арматурой — Куртина, внешние края которой щерятся беззубыми орудийными портами и зияющими стартовыми позициями. Из каждого тупого угла выступают скопления причальных башенок и зацепных платформ.

Раньше, когда Бастион был цитаделью Флота, изукрашенные башенки над и под Куртиной — донжоны — ничем не отличались друг от друга. Теперь же верхний донжон, направленный к зениту системы, вогнут на протяжении четверти своей длины, и балки, выступающие наружу из искривленной стены, поддерживают целостность оседающей верхушки. Нижний донжон, направленный к надиру системы, заострен подобно сталактиту. Несмотря на все ремонты и заботы мастеров-машиновидцев, Башня кажется изуродованной и сгорбленной в космической тьме. Её стены в бледных отраженных лучах собственных прожекторов выглядят какими-то мягкими, податливыми, восковыми.

Шпили-гнезда пронзают станцию, словно шпажки — размягчившийся плод. Стройные, шипастые, блистающие сталью, расположенные с четко рассчитанным отсутствием симметрии, они как будто царапают звезды. Эти шпили испещрены служебными шахтами и лестничными колодцами, что связывают и соединяют их. У оснований «гнезд» расположены скопления их источников энергии, от корпусов которых, словно вьющиеся побеги, тянутся вверх по стенам кабели и направляющие.

Может показаться, что эти башенки и машины светятся, что по их краям ползут коронные разряды. Что они рокочут, будто огромные механизмы, стучат подобно сердцам — даже в вакууме, где не передаются звуки. Порой мерещится, что бока шпилей вздымаются, или их очертания становятся странными, излишне ровными или чересчур угловатыми. Восприимчивый разум способен узреть подобные вещи.

Здравомыслящий же разум не обратит на них внимания, поскольку этот бесформенный объект в тайных пределах Гидрафура суть Башня Слепцов — Бастион Псайкана, Ведьмин Курятник. Он пылает невидимым пси-светом своих астропатов, звенит неслышимой варп-музыкой их хоров. Создаваемые ими мелодии порой пробуждают странные отголоски, в которые не станет вслушиваться здравомыслящий разум. Не будет он слишком пристально вглядываться и в тени, которые сияние этого маяка отбрасывает на края поля зрения и в глубины души.

* * *

Музыка и отголоски, крики и глаза, рыки младенцев и псалмы зверей, дыхание хищника на затылке сознания — всё это врывается в Квала, словно бурный поток. Пылающие пальцы сокрушают его разум. Кулак принадлежит Квалу, воля к действию принадлежит Квалу. Его разум поет в созвучии с его волей и остается в стальной клетке объятий хора позади, внизу и вокруг астропата. Он открывает слепые глаза и сухие губы, все нервы и мышцы в теле вибрируют в унисон с могучей басистой нотой, ревом белого огня, что так давно был разожжен в его душе. Камни и тени… Руки и голоса повсюду вокруг приходят в ужас и исчезают. Тогда астропат оставляет тело далеко позади, его разум и душа кричат от радостного возбуждения, пока Квал пулей несется по туннелю, озаренному для него могучим белым светом. Он посылает вперед мысль, готовую и раскрытую, словно ладонь, цветок, или разинутая пасть червя-полипа. На мгновение приходит страх. Нет ничего, что могло бы принять руку астропата и заполнить пустой сосуд, в который превратился его разум. Поднимаются шепоты, ворчат ветра глубокого варпа. Смеющийся не-цвет пытается просочиться в псайкера, и тут он чувствует…


Астропат Квал наполовину сел, и от его резкого движения заскрипели фиксирующие ремни на кушетке. В побелевших пальцах он сжимал аквилу из простого камня, с которой никогда не расставался. Сшитые веки астропата вздрогнули, и от него изошел секундный, подобный краткому атмосферному разряду импульс энергии, тут же поглощенный и унесенный прочь оберегами в стенах гнезда. Персонал Гнезда Огненного Дозора отреагировал на это недолгой вспышкой активности — пара представителей медике быстро пробежались глазами по ауспикам, а двое крепостных выступили вперед с шестами в руках, готовые толкнуть Квала обратно. В дыму фимиама запрыгали красные и зеленые лучики, когда сервочереп, размещенный позади кушетки, опустился для сканирования разъемов и кабелей в бугристой, лишенной волос голове астропата. Пока устройство искало поврежденные соединения, витифер, носившая на голове закрытую обережную клеть с визором, сделала полшага вперед и вытащила пистолет. Сервитор-архивист оставался неподвижным, кончик его пера завис над свитком писчей бумаги.

Успокоитель Дернеск склонился над Квалом, изучая его лицо. Прежде он уже видел этого астропата в трансе, знал его особенности и повадки. Затем Дернеск покачал головой, давая остальным понять: это спазм, опасности пока нет.

Пока Квал медленно расслаблялся, все они испытывали некое переменчивое ощущение, как будто изменялась сила тяжести или давление воздуха. Хор внизу переходил на новый мотив.

Под гнездом, между толстых металлических стен поддерживающей его колонны, располагались тесные соты келий и отсеков, послойно размещенных вокруг шахты лифта и колодца винтовой лестницы с крутыми железными ступеньками. Здесь мощно бился психический пульс. Техножрец Гуафон, отсоединив торс от паучьих стальных ног, сидел подключенный к разъему трона в маленьком муниториуме. Механикум ощущал пульсации, вибрирующие сквозь слои устройств подавления и ряды настроенных на варп датчиков, которые с идеальной детализацией фиксировали приходящие сверху энергетические пульсации. Машинные духи издавали собственный ритм, сообщая Гуафону о своей готовности потоками двоичного кода.


Квал чувствует…


Покои регента хора, где в тот момент стоял на коленях сам регент Ангази, находились под муниториумом. Астропат подался вперед, налегая на перекрещивающиеся ленты из мягкого бархата. Грива кабелей, подсоединенных к его черепной коробке, отличалась от пучка на голове Квала: они были тоньше, некоторые напоминали нити. Единственный толстый провод уходил из самой маковки регента прямо в потолок, в направлении гнезда.

Ангази ощутил мгновенную неуверенность Квала; он даже предвосхитил её за счет опыта и мастерства. Регент помнил мелодии транса астропатов по собственным дням, проведенным в гнездах до получения нынешнего звания. Белый огонь, глубоко внедренный в него Привязыванием души, замерцал в ответ, и разум Ангази окружил и объял широкий энергетический поток сплетенной гармонии, вздымающийся из галерей хоров вокруг основания колонны. Голоса астропатов, проходившие через варп, реальное пространство и внутренние контуры самого шпиля, кружась, проникали сквозь сознание регента и стены его комнаты, покрытые выгравированными оберегами.

Сдержав их усилием мысли, Ангази использовал личную сосредоточенность, чтобы объединить голоса хористов. Касаясь астропатов своим сознанием, регент успокоил и направил их. Мотив хора поменял тон, изменилась мощность отдаваемых ими сил. Гармоники тянулись ввысь через Ангази, пока он направлял хористов и указывал им новые места в общей картине. Затем регент возложил собственный разум на пси-голоса тех, кто ушел слишком далеко и выгорел слишком сильно, чтобы осознать его требования, и повел их за собой к новой мелодии.

Ангази знал свое дело и не сомневался в этом. Пока дух Квала все глубже пробивался в варп, все больше отдалялся от гнезда, где содрогалось тело астропата, регент настраивал на него мелодию хора — подпитывал его, укреплял его, давал ему путеводный и защищающий поток энергии и оберегал его.


Квал чувствует нечто…


Изменения в мотиве хора, вибрируя, пронеслись по Башне. Не-псайкеры, в большинстве своем, ощутили их как смену атмосферного давления, или искажение тембра голосов, шепчущих у них в головах, или как ещё один из тысячи возможных раздражителей. Другие астропаты восприняли новую мелодию как сдвиг постоянного энергетического фона — мощный, но лишенный незамедлительной важности. Но одна из них услышала изменения с большей ясностью, как слышала в тот момент каждый психический голос в Бастионе.

Направляющие датчиков, доставившие пси-импульсы в муниториум Гуафона, пронесли их дальше, вниз по колонне и вглубь донжона, в высокую асимметричную комнату, смещенную относительно центральной оси Башни и погребенную под галереями астропатов. Это был надзорный зал Бастиона, огромное, угловатое помещение, в котором голоса хоров разносились по воздуху слышимыми звуками — комплексными сочетаниями нот и криков из вок-динамиков. К устройствам были подключены струны арф и металлические пластины, покрытые чувствительными оберегами. Персонал надзорного зала услышал изменения в песне хора как быстрый гармоничный перезвон. К ним донеслась волна трелей и лязгающих нот, а затем длинные напевы сложились в новую мелодию.

Опытный мастер-дозорный мог распознать звуки Башни так же легко, как и психические символы, и мастер-дозорный Шевенн был весьма опытен. Уловив перемену в музыке, он мгновенно понял её значение. Шевенн распознал нюансы, указавшие ему на места, в которых регент Ангази касался хора, и услышал чистый, дисциплинированный голос астропата Квала, тянущийся в варп. Удовлетворенный знанием всех важных деталей того, что происходило в Гнезде Огненного Дозора, мастер-дозорный отдернул свое пси-внимание от звуков и позволил ему свободно парить. Мысленно осматривая все участки зала, Шевенн помечал для себя, какую зону башни представляет каждый из них.

Он убедился, что всё в порядке, ничто не подверглось порче, ни один поток энергии не используется чрезмерно и ни один разум не перегружен. Нестабильных псайкеров, способных запустить цепную реакцию среди товарищей, изолировали смотрители, тут же получавшие необходимые приказы. Ощутимо слабеющие астропаты перенаправлялись в галереи, где смешивались с хорами и обретали энергетическую защиту на время восстановления сил.

Мастер-дозорный Бастиона, висевший в бронзовой клетке посреди надзорного зала, постоянно наблюдал за пульсом Псайканы. Он следил, чтобы психические потоки никогда не скапливались внутри, не иссякали, вытекая наружу, и не разносили порчу извне.

Продвигаясь к основанию Зеленого Гнезда, слух и пси-восприятие Шевенна прошли над тихими, отчетливыми нотками астропата Ларис. Он миновал старшего астропата Туджика, успокоитель которого помогал псайкеру с ментальными упражнениями, призванными восстановить душевное равновесие после транса в Гнезде Костей. Затем мастер-дозорный обнаружил находящееся под жестким контролем маленькое пси-солнце самого Мастера Отранто. Тот бодро и без сопровождающих, — не считая витифера, — шагал по Главному проспекту, удаляясь от галерей астропатов в центральном донжоне. Шевенн на мгновение задержал мысленный взор на Мастере, и тут же услышал ворчливый пси-голос старика, спрашивавшего, в чем дело. Ментально «улыбнувшись» и «пожав плечами», мастер-дозорный отправился дальше.


Квал забрасывает сеть своего разума, ощущая аромат послания и аккуратно воспринимая его очертания. Он распознает касание отправителя — Скаранта. Астропата Скаранта из уставленной колоннами кельи в высокой пагоде на Ганции. Скаранта, на сообщениях которого остается запах хвойноцвета.

Стягивая тенета сети, Квал превращает тонкие, как паутинка, волокна в нечто прочное и начинает вытаскивать послание. Весьма тяжеловесное, утыканное шифрами и оберегами, оно болтается в мыслях астропата, будто смертоносная мина, всплывающая на океанское мелководье. Сообщение напрягается в хватке его разума и наполняет сознание Квала болью, но воля и кое-что большее вливаются в него…


Дернеск склонился над лежащим Квалом. Лицо астропата искажали гримасы, глотка дергалась, словно он собирался закричать или сблевать. Обучение, пройденное успокоителем, позволило ему сохранить внешнюю и внутреннюю бесстрастность, даже когда между кабелями в черепе Квала запрыгали желто-зеленые дуговые разряды.

— Поступает! — громко сообщил Дернеск. — Что-то крупное поступает через него. Предупредите регента, удар будет мощным.

Служители кивнули, и известие было отправлено вниз по башне. Гуафон перенес внимание на другой комплекс пси-приборов и следил за их настройками. Ангази возглавил хор в новом изменении песни и ослабил сцепление разумов так, чтобы оно больше не было пулей и отбойным молотом, толкающим Квала вперед. Соткав сеть, плащ из своих сущностей, астропаты окружали и согревали товарища, помогали справиться с грузом послания, всасываемого в его сознание, освещали ему обратный путь из варпа в физическое тело.


Когда сообщение наконец-то выужено и сохранено, Квал разжимает хватку и позволяет разуму воспарить свободно, а затем отступает.


— Он принял, — сообщил Дернеск, хотя в этом не было нужды. Хор уже занялся своей работой, а Гуафон доложил об изменениях жизненных показателей астропата. Один из служителей согнулся над чередой определенных кабелей, шепча благословения. Он следил за тем, как нагревается металл, и наблюдал за руническими амулетами, которые, покачиваясь на разъемах, вспыхивали зеленым, охряным и снова зеленым. Система была готова.


Напрягая силы, Квал отступает назад. Шаря наугад легчайшими отростками на краю сознания, он сражается с паникой, растущей в тенях разума. Астропат слепо пытается отыскать свой хор и Ангази.

Убегая обратно в собственное тело, он падает в прекрасное холодное здравомыслие Материума. Устремляясь вниз, словно перегруженный лихтер к поверхности планеты, охваченный пламенем Квал возвращается в свою плоть.

Сознание дымит и вспучивается, распираемое странным грузом, алые жилы информации пульсируют в черноте разума, который астропат оберегает сиянием, Связанным с душой. Квал должен избавиться от сообщения. Он должен вытолкнуть сообщение. Он чувствует, как его душа начинает кровоточить.


Тонкая кровавая пленка выступила на губах Квала. Привычными экономными движениями Дернеск надломил ампулу экстракта и приложил к ней тонкую навощенную полоску, которую затем бросил в мелкую фарфоровую тарелку. Успокоитель знал, что Квал отзывается на запах экстракта эпимового масла. Он держал тарелочку возле лица астропата, положив свободную руку ему на голову. Квала бросало то в жар, то в холод, и Дернеск начал массировать ему лоб, постоянно напевая одну и ту же низкую ноту. Служитель, расположившийся за кушеткой, удовлетворенно выдохнул — все инфоруны зажглись зеленым цветом. Витифер стояла без движения, готовая убивать.


Песня хора притягивает Квала. Он уже достаточно близок, чтобы уловить первые сигналы собственных чувств: запах эпимового масла, прикосновение ко лбу, гудение голосов. Расслабившись, астропат уносится вниз.


Вернувшееся сознание Квала врезалось в его тело, словно кулак в раскрытую ладонь. Шок прибытия заставил астропата задергаться в ремнях и взвыть от боли, рожденной давлением на растянутый разум. Склонившись над ним, Дернеск начал выкрикивать разработанные самим Квалом фразы-триггеры, которые запускали реакции, заложенные под глубоким гипнозом. Успокоитель пытался помочь астропату опустить ментальную защиту на пылающее, терзающее его послание. Встревоженный шумом, архивный сервитор приготовился к записи и задергал пером. Языки ведьминого пламени мелькали по стенам гнезда, принимая странные формы, пока их не угасили и не впитали обереги и заземления.

Теперь Квал уже непрерывно шевелил губами, с которых начинали слетать беспорядочные слоги. Слоги превратились в слова, бесконечную череду слов. Дернеск распознал общие формулы и модуляции. Это было то, чего они и ждали — имперское сообщение, зашифрованное для защиты данных. Перо архивного сервитора, пробудившись к жизни, принялось быстро и небрежно царапать по разматывающейся бумажной ленте.

Не разгибаясь, Дернеск слушал послание. Успокоитель знал, что речь Квала может стать неотчетливой, поскольку лицевые нервы астропата постепенно деградировали с момента Привязывания, и губы его двигались уже не так ловко, как прежде.

Дернеск почувствовал, что потеет. Когда они покинут гнездо, потребуется несколько часов, чтобы успокоить сознание Квала до уровня, на котором астропат хотя бы сможет отдохнуть перед следующим трансом. Вздохнув, успокоитель вытер лоб.

По мере того, как Квал изрыгал информацию, его судороги стихали, а крики становились тише. Нечто вроде спокойствия разгладило его черты. Речь астропата стала более плавной, не такой надрывной. Дернеск знал Квала, знал, как он думает и какие проводит ассоциации. Успокоитель вновь зашептал инициирующие фразы: обрывки стихов, или писаний, или песен, на которые, как ему было известно, отзывался астропат. Внимание Дернеска постоянно металось между успокоением разума Квала и управлением им же; он с радостью услышал, что ответные мыслительные мотивы и речевые обороты начали проявляться во фразах подопечного.

Исписанные ленты, выдаваемые архивным сервитором, загружались в инфоотводы гнезда и направлялись вниз, в донжон, в пасти логических мельниц и инфостанков техночасовни, где когитаторы цитадели когда-то наводили ауспики в межзвездное пространство и вычисляли траектории либо огневые решения.

Толстое сплетение кода заставило вспыхнуть огоньками комплекс стрекочуших когитаторов, которые находились в зале Шифраторов под бдительным присмотром назначенных туда техножрецов. Идеально точные операции машинных духов выделяли из послания отчеты о грузоперевозках и финансовых операциях, статистику сбора десятины, демографические данные, доклады о преступлениях и судебных процессах, сообщения о крестинах и меморандумы Администратума. Горы и горы цифр, в мельчайших деталях описывающих жизнь на Ганции и управление ею за уходящий месяц. В конце его шифраторы приведут всю информацию к обычному виду для передачи в Администратум на Гидрафуре. Её разобьют на достаточно маленькие пакеты, с которыми легко справятся астропаты. Часть данных ретранслируют на досветовых инфочастотах либо закодируют в инфоковчеги. Ещё часть будет вручную перенесена на бумажные копии в соседнем скрипториуме и отправлена в систему на дромоне.

Чтобы разложить такой массив информации на подходящие для передачи фрагменты, уйдет неделя. Если бы его пересылали с Ганции на Гидрафур в бумажном виде, получившиеся тома заняли бы трюмы целого грузовоза.

Некоторые инфосплетения, сами выделившиеся из общей массы, гневно запульсировали ключами безопасности и кодами предупреждений. Частью это были секретные данные Администратума, частью — Арбитрес или Министорума. Промелькнувшее низкоуровневое коммюнике линейного флота было переброшено соответствующему ведомству. Нашлась и одна очень заметная прядь кода: доклад Инквизиции, опутанный ядовитыми витками шифров. Они предназначались для захвата и разрушения любого неискушенного разума, осмелившегося слишком близко взглянуть на них. Эта прядь была вытолкнута из сознания Квала первой, ради сохранения его рассудка, и с молчаливым уважением передана аутистам Бастиона. Каждые двенадцать часов персонал Башни связывался с астропатом Инквизиции на Гидрафуре, и в этот раз им было что ему передать — а точнее, сплавить поскорее.

Высоко наверху, в гнезде, Квал держался на грани потери сознания, словно в тумане воспринимая собственные движения, голос успокоителя и восхитительный аромат эпимового масла. Гипнотические команды уже начали действовать, астропат вновь накапливал силы, а его опаленный разум постепенно собирался воедино. По большому счету, Квал пока не мог отчетливо мыслить, — и это продлится ещё несколько часов, — но нечто отрывочное всплыло на поверхность его сознания.

Астропат облек этот фрагмент в неразборчивые слова.

— С чем, — спросил Квал в полный голос, — борется Мастер?

Никто не прислушался к нему. Многие астропаты несли чепуху, выходя из транса. Как правило, беспокоиться тут было не о чем.

Когда-то по этим галереям катились нагруженные боеприпасами тележки, доставляя заряды из бронированных складов к орудийным батареям. Теперь же здесь были коридоры, металлические полы и уступы которых застлали в несколько слоев мягкой джутовой тканью и синтетической шерстью, чтобы приглушить отвлекающий лязг сапог. Каркасы для потолочных светильников были расположены высоко на загибающихся внутрь стенах, чтобы их холодный металл не раздражал кончики пальцев, шарящих по скалобетону. Люмены висели вдали друг от друга и светили неярко — для большинства людей, ходивших этим путем, зрение было далеко не самым главным чувством. Замысловатые прожилки и завитки, вырезанные по бокам проходов, отполированы до блеска руками, касавшимися их на протяжении одиннадцати столетий.

Медленно шаркая по коридору, астропат Каппема тоже дотрагивался до стены. Он уже почти не нуждался в подобных касаниях, и со временем всё больше и больше радовался этому, поскольку напряженные труды иссушили его тело, а пальцы стали излишне чувствительными. Астропат передвигался короткими, тихими шажками, ноги в домашних туфлях несли хозяина по наизусть знакомой дороге, и зрение ему не требовалось. Двести восемь шагов до поворота к трапу, ведущему на второй, трапезный ярус хоров. Затем коридор медленно изгибается вправо, и ещё через сто восемнадцать шагов — винтовая лестница, поднимающаяся к лабиринту переходов, из которого можно попасть к основанию гнезда Каппемы.

Псайкер почти не осознавал движений собственных ног и света люменов, что падал на его ввалившиеся незрячие глаза. Стена под кончиками пальцев оживала для внутренних чувств астропата: Каппема ощущал углы и изгибы её резьбы, словно окружающий воздух обзавелся собственными нервами.

На физический слой реальности накладывались следы и метки его братьев и сестер, других слепцов, проходивших этим путем из келий и часовен Куртины и нижнего донжона наверх, к медитационным залам, постелям для говенья и трапезным хоров. Подобные отметины всегда были здесь, они усеивали любую часть Башни, в которой появлялись псайкеры, и Каппема, как и все остальные, находил успокоение в присутствии товарищей.

Но сегодня, однако, ему было не по себе. На тридцать четвертом шаге по коридору, где линии на стене переплетались чередой узких спиралей, астропат миновал обрывок памяти, оставленный старшим астропатом Святосталью. Краткий отзвук тонкого, как бумага, голоса пожилой женщины раздался в не-слухе псайкера, и в воздухе острым ножом повисло негодование. Святосталь размышляла о посланнике, человеке, явившемся, по её мнению, от Хозяев Мясных кукол, так называемых Поляристов. Этого «господина Лоджена» блокировали на борту его дромона в Третичном доке, не позволяя ступить на станцию.

Каппема почувствовал, как гневное проклятие, произнесенное Святосталью полдня назад, лезет к нему на язык. Затем астропат прошел место, где пси-отпечаток ощущался сильнее всего, и машинально проделал расслабляющее упражнение, которое помогло выбросить из головы эту вспышку ярости.

Разобравшись с ней, Каппема смог сосредоточиться на длинной череде мысленных следов, наполненных странными пляшущими гармониками, характерными для Мехлио. Женщина хорошо фокусировала сознание и надежно поддерживала дисциплину, поэтому обычно не оставляла за собой такого сильного отпечатка собственного присутствия. В следах присутствовала тревога, — если Святосталь гневалась на посланника, то Мехлио он беспокоил, — но также имелись оттенки дезориентации и почти возбужденного ожидания. Она провела в Башне достаточно времени, чтобы помнить о Торме Иланте, и радовалась, что Иланта возвращается сюда.

Каппема успел улыбнуться до того, как ему пришлось собраться и защитить свои мысли. Навстречу по коридору шагала колонна хористов, слишком плотно окутанных горелой ментальной вонью собственной усталости, чтобы обратить на него хоть какое-то внимание. Астропат ощутил клубящиеся облака их сознаний, когда надзиратели хора дернули подопечных за ремни, заставляя цепочку прижаться к дальней стене.

Но коридор был настолько узок, что даже при этом Каппема задел плечом кого-то из них и на мгновение коснулся разума псайкера, считанные часы назад помогавшего ему проникнуть в варп. Это было юное сознание, мужское, пронизанное странными отголосками незнакомого психического хора — какое-то старое задание? Сообщение, незашифрованное, брошенное через Имматериум в сторону ждущих умов на Дарроде и Энле III. Послание настолько простое, что фрагменты его до сих пор болтались в мыслях хористов.


…прибыл, все здесь… начнем по готовности… функционален…


Шагая дальше по коридору, Каппема нервничал уже исключительно по собственной воле. Дурные предзнаменования, дурные предзнаменования… Да, небрежность того, кто позволил псайкерам уйти из галереи с обрывками сообщения в мыслях, была мелочью, но она усилила тревогу астропата. Посланник и эта безрассудная идея с безмозглыми трутнями Поляристов; Торма Иланте, возвращение которой в Башню поднимет кто знает какую волну; всё до мелочей, подобных истории с хористами, упирается в одно и то же — дурные предзнаменования.

Стоит ли ждать чего-то худшего? Возможно, решил Каппема.

По какой-то причине в его разум проникла новая нота-концепция, исходящая неизвестно откуда: оттенок насилия? Это был отголосок мыслей Мастера Отранто, образ судьи в черном и багровом; сверкнув в сознании астропата, он исчез. Встревоженный Каппема повесил голову и зашагал дальше.

Он неосознанно принялся считать шаги до следующего этапа восхождения. Позади шагал его витифер, который, чтобы не отвлекать астропата, носил мягкие, подбитые волосом сапоги. Тяжелый шлем и сетчатый визор скрывали бритую, покрытую шрамами голову; из неё было вычищено всё, кроме терпеливости и бдительности. Витифер, безмятежно шаркая ногами в двух шагах за спиной Каппемы, держал в руке короткоствольный хеллпистолет и готов был при первом же признаке опасности забрать жизнь астропата.

В сердце донжона находился инжинариум, укрепленное святилище посреди крепости и запечатанная молельня Богу-Машине, построенная вокруг сияющих колец плазменных реакторов станции. Сейчас, как и на протяжении предыдущих шестидесяти семи лет, там заправляла магос Шаннери из Адептус Механикус.

Как и в предыдущие шестьдесят семь лет, магос совершала бесконечное пешее паломничество по мосткам на «экваторе» шарообразного корпуса установки. Шаннери уже давно приказала аугметическим ногам непрерывно ходить вокруг реактора. И, пока тело механикума шагало, разум её работал.

Из спины магоса вырастали две идентичные конструкции черного железа, сработанные в виде крыльев серафима, усеянные ауспиками и вокспондерами — передатчиками, благодаря которым Шаннери постоянно находилась в единении с каждым машинным духом в её инжинариуме. Она ощутила внезапную лавину информации, устремившуюся по проводам в момент приема сообщения Квалом — так же, как ощущала потоки энергии, изливающиеся из реакторного ядра, и процессы, что шли в псайк-машинах, установленных в башенках-гнездах. Магос была слепа, как и астропаты, и десятилетиями не использовала свои примитивные органы чувств.

Произошло нечто странное, нечто любопытное — импульс энергии проник через поглотители и обереги, созданные для отведения любых накопленных потенциалов. Он был слабым, очень слабым, и, казалось, исчез сразу же после того, как привлек внимание Шаннери.

Механикум не остановилась в своем медленном странствии по окружным мосткам. Перенаправив данные наблюдений через савант-сервитора в личные записи, магос мысленно запустила подпрограмму для поиска совпадающих показателей и занялась другими делами.

В надзорном зале восприятие Шевенна металось от одного дрейфующего звука к другому, хотя он не должен был ничего слышать. Судя по оттенкам, они исходили из разума Мастера Отранто, но где был сам астропат? Эти пульсации, обрывочные мысли, отмеченные страхом и злобой, проникали на галереи в неожиданных местах, двигались слишком быстро и неприметно, не оставляя надежных зацепок.

Шевенн отреагировал на происходящее не так оптимистично, как Шаннери. Он не мог определить источник импульсов, но не выбросил их из головы. Послав предупредительный сигнал, как звуковыми, так и мысленными волнами, он направил гонца к начальнику стражи, на пост, расположенный за клеткой самого мастера-дозорного.

На каждом уровне старой крепости, перестроенной в Бастион Псайкана, имелись балконы, круглые обзорные башенки и наблюдательные пункты, входящие в общий ансамбль. Командные и смотровые посты, разумеется, были необходимы на случай бунта или абордажа, но даже при отсутствии угрозы руководящему персоналу цитадели — офицерам, комиссарам и священникам — следовало располагаться в стратегически возвышенных точках. Оттуда они могли наблюдать за подчиненными, а те могли видеть своих начальников. Как и любое другое имперское здание, крепость возводилась с прицелом на то, чтобы сделать понятия власти и субординации реальными, зримыми и осязаемыми.

Это не имело значения для её нынешних обитателей, глаза которых узрели беспримесную славу Его-на-Земле и померкли навсегда. Поэтому, когда новый Бастион был построен на костях старой цитадели, он получил собственные наблюдательные посты. Теперь они располагались в странных местах — углах погребков с провизией; нишах, высеченных в стенах; платформах, неуклюже повисших на стенах высоких помещений. Эти точки были выбраны для обзора не глазами, но разумами.

Тикер Ренц стоял возле одной из таких ниш. Её «смотровая» щель была неаккуратно вырублена в стене Главного проспекта, коридора с высоким сводчатым потолком, проходящего через самое сердце донжона. Ренц стоял и наблюдал. Десять минут назад Мастер Отранто прошагал в ту сторону и уже должен был вернуться. Именно здесь он планировал встретиться с этой женщиной, Иланте.

Тикер знал это, поскольку, хоть и протестовал, но сам приказал отправить ей весточку. Он знал, какое расстояние необходимо преодолеть Иланте, чтобы добраться сюда, знал, какой дорогой она пойдет. Отранто уже должен был дойти до нужного места, встретить её и вернуться назад. Вернуться, чтобы Ренц мог поговорить с ними обоими. Да, это будет кошмарная встреча, но Тикер не собирался отступать.

Но когда они сошлись… Ренц снова уставился вдоль Главного проспекта. Почему старик так внезапно развернулся и зашагал прочь?

На проспекте кто-то появился, но это оказался не Мастер. Два человека в униформе, зеленой — линейного флота и кремовой — успокоителей, направлялись к Тикеру. Двое его самых доверенных сподвижников, Кито и Дешен.

— Где Отранто? — злобно спросил Ренц. — Он ушел в ту сторону, встретить эту свою женщину. Куда он делся?

Из-за сказывающегося напряжения его речь становилась неразборчивой.

— Что она сказала ему, или сделала? Что произошло?

Дешен и Кито посмотрели друг на друга, а затем снова на Тикера, который начал бледнеть. Разведя руками, Дешен заговорил, но тут из донжона позади них донеслись тревожные сигналы.

На борту заблокированного дромона, который находился под усиленной охраной в доке, расположенном в одном из углов Куртины, посланник Лоджен услышал тот же звук. Он исходил из пасти серебряной горгульи, установленной на рабочем столе в его корабельном офисе. «Жучки» — вокс-воры, которых Лоджен аккуратно установил по всему бастиону — ретранслировали тревожный перезвон.

Посланник не запаниковал и не заспешил. Перегнувшись через пюпитр, на котором он работал, Лоджен последовательно нажал несколько клавиш на вызывном амулете. Через какое-то время на панели вновь зажглись бессловесные сигналы подтверждения, указывая, что его люди выдвинулись на предписанные позиции в причальной башенке, ангаре под ней и на Большой причальной магистрали, окружном туннеле, который проходил по всему периметру Куртины и соединял её доки.

Тревожный звон не умолкал, и, когда к трансляциям вокс-воров добавились первые сообщения от шпионов Лоджена, он встал из-за стола и начал проверять оружие, спрятанное под свободными, богатыми одеяниями посланника. Если сообщения означали то, что они означали, ему стоило приготовиться к быстрому и скверному развитию событий.

Пульсации распространялись и усиливались. Они просочились в гнезда, и многие астропаты, бывшие на тот момент в единении с Башней, подверглись бомбардировке необъяснимыми образами гнева, боли, бегства, черноты и багрянца, а также волн паники. Импульсы проникли в надзорный зал, где окружили Шевенна, мощно диссонируя с тревожными сигналами и наполняя его пси-чувства лихорадочными, нервирующими миражами. Обвиваясь и обтекая вокруг хоров и младших астропатов, они пугали псайкеров до пароксизмов и спазмов. До конца дня четверо обитателей Бастиона были застрелены их витиферами; шаткие разумы псайкеров, подвергшиеся атаке в самое неподходящее время, не смогли достаточно восстановиться для противостояния варпу.

Пульсации пробрались и в разумы старших астропатов, которые отразили атаку за счет воли и опыта, и даже в головы «затупленных». На протяжении последующих месяцев на станции попадались не-псайкеры, терзаемые снами о лихорадочной погоне, свирепом насилии и боли.

Шевенн больше часа сражался с психическим выбросом, направляя псайкеров из одного помещения в другое, в зависимости от того, где собирались или рассеивались грозовые облака нервной энергии, а люди слетали с катушек или, напротив, приходили в себя. Мастер-дозорный жонглировал оберегами, печатями и амулетами, посылал успокоителей и стражей то в одну, то в другую часть Башни, которые вспыхивали или утихали перед его мысленным взором.

Смена Шевенна почти заканчивалась, как и его ментальные силы, когда он сумел найти закономерность в пульсациях, отыскать их источник и обнаружить след псайкера, оставившего их. Ещё полчаса ушло на то, чтобы подать сигналы чрезвычайного положения, взломать печати на кое-каких секретных приказах и привести в исполнение давно не применявшиеся протоколы. Ещё два часа заняли скрупулезные распоряжения и клятвы, личные и совместные утверждения, и только после этого стало возможным вскрыть замки на тяжелой бронированной двери в покои Мастера.

А затем пораженные очевидцы потратили целых несколько минут, чтобы разобраться в происхождении раны на трупе Отранто, понять её значение и сообразить, что астропат умер не от естественных причин и не был одержим.

Произошло убийство.

Глава вторая

Шира Кальпурния читала инфопланшет.

«В субэкваториальных пустынях Клейцен-Онжере состояние тысячелетних почв планеты ухудшилось до такой степени, что местные жители были не в силах исправить положение. Уровень грунтовых вод опустился слишком низко, и земля рассохлась до состояния абразивного оранжевого гравия. В середине долгого дня пустыня выдыхает пузыри приповерхностного воздуха, насыщенного химическими соединениями, которые вызывают резь в глазах и высыпания на коже. Бактерии, содержащиеся в этих выбросах, инфицируют любые порезы или потертости. Единственным убежищем являются цепочки достаточно высоких столовых гор с крутыми склонами: песчаные испарения, не достигая их вершин, в итоге охлаждаются и снова уходят в грунт.

Адептус Арбитрес, тренировочные приполярные комплексы и орбитальные доки которых превратили Клейцен-Онжере в центральный узел передвижений флотов на протяжении трех секторов, также располагают дозорными башнями на цепочках столовых гор. Между ними передвигаются приговоренные — опозоренные и осужденные офицеры Адептус, они босиком идут по пескам, облаченные в грубую одежду арестантов. Каждый из них тянет за собой металлическую тележку, поддерживающую шест, с которого свисают листы пергамента. Они заполнены описаниями преступлений осужденных, датами и подробностями этих деяний, а также несут печать судьи, вынесшего приговор, и штампы карателей, назначивших каторжные работы или телесные наказания в соответствии с положенным возмездием».

Если подумать, то преступления, приведшие к таким приговорам, были достаточно незначительными. Кальпурния знала об этом ещё до того, как нашла прямое указание в проматывающемся тексте. Некомпетентность низкого уровня при исполнении долга, например, или речь, которая, по решению судьи, граничила с крамолой. Возможно, недостаточное благочестие, леность, свободомыслие или иное из множества деяний, ставивших личные мотивы арестанта превыше Императора. Кодексы наказаний объединяли всё это в категорию «себялюбие».

Но, каким бы ни было преступление, суд постановлял, что оно не перевешивает чина осужденных или каких-либо рекомендаций, посвящений, грамот за прежние заслуги, полученных ими во время службы. Если бы возникли сомнения в весомости последних, то запыленный, задыхающийся человек не тащил бы за собой тележку по пескам, а маршировал бы на вражеские орудия в униформе штрафного легиона или лежал бы в луже крови перед расстрельной командой Арбитрес. Нет, люди в пустыне были мелкими нарушителями.

И ничего из этого, решила Шира Кальпурния, ей помочь не могло. Потерев глаза, она зевнула и поморщилась от хруста собственной челюсти. Как только экран планшета почернел, Шира выдвинула инфоковчег из ниши, пробормотала краткое благословение его машинному духу и вернула устройство в стеллаж на стене камеры.

На маленьком столике в центре помещения лежали заметки Кальпурнии, аккуратно сложенные, отсортированные, исписанные примечаниями и правками. Каждый час или около того ей приходилось складывать бумаги заново: вибрация от двигателей дромона гасилась не полностью, и всё, положенное Широй на стол, имело обыкновение незаметно уползать, будучи оставленным без внимания. Вскоре после того, как они покинули главный Инкарцерий, женщина перед сном провела беспокойный вечер в блужданиях по камере площадью три на три метра, за вычетом пространства, занятого архивным стеллажом, тюфяком и столиком. Она прикладывала ладонь то к одной, то к другой стене, пытаясь определить по силе вибрации, в какой стороне находится корма дромона. В общем, ничего не вышло.

Отойдя от стеллажа, Кальпурния снова села и пустыми глазами уставилась на чистые листы перед собой. Вертя стило между пальцев, она думала, писать ли заметки по материалу о Клейцен-Онжере, чтобы потом вернуться к ним. Нет, не стоит. Конечно, это была интересная информация, даже в какой-то мере вдохновляющая: земля, непригодная ни для чего, по милости Императора стала служить праведной и добродетельной цели.

Кроме того, Ширу поразила сама суть наказания — оно скорее напоминало полные символизма, ритуализированные воздаяния Адептус Министорум, чем суровые и прагматичные кары, определяемые Арбитрес. Раньше, на Гидрафуре, она могла бы уцепиться за эту идею, проследить, как пустыня обернулась местом взысканий, изучить, как обычаи Экклезиархии смешались с жестким уголовным правом арбитров. Она могла бы подискутировать об этом с Нестором Леандро на одном из официальных банкетов для высшего состава, или направила бы Куланна или Амри для исследования фактов и последующего выступления с критикой; такой опыт был бы полезен для…

Чем об этом думать, лучше вообще не думать. Кальпурния подавила тяжелые мысли. Просто Клейцен-Онжере мало чем мог ей помочь, вот и всё. Любопытная история о тюремном мире почти за сегментум отсюда, не более того. Шире нужно было сосредоточиться.

Она должна была подготовиться к собственному суду.

* * *

Кальпурния подскочила от грохочущего удара в дверь камеры. Женщина слышала его не в первый и даже не в сотый раз, но, разумеется, всё было рассчитано так, чтобы всполошить её и вывести из равновесия. В заметках Ширы имелось множество клякс и нечаянных росчерков пера посреди слова, оставленных в такие моменты.

У неё была пара секунд, чтобы собраться после удара и до колокольного боя, разносящегося из вокс-решеток в стенах помещения. Оглушительный перезвон пробуждал новые скверные воспоминания. Когда он смолк, Кальпурния уже стояла на одном колене в маленьком кусочке свободного пространства посередине камеры, как того требовал закон.

В открывшуюся с громыханием дверь вошли двое мужчин, но Шира смотрела строго вперед, будто на плацу. Ведущий каратель воздел посох и с силой ударил металлическим наконечником в пол. Дверь скользнула обратно, закрылась, и на предписанные восемь секунд наступило молчание. Затем вошедшие заняли вторые позиции, и посох снова обрушился на палубу.

Чин Кальпурнии позволял ей наблюдать за происходящим. Арбитру более низкого звания пришлось бы опуститься на оба колена и склонить голову, либо распластаться на холодном металле и слушать, как посох врезается в пол рядом с его ушами. Шире, как арбитру-сеньорис, было разрешено стоять на одном колене, с прямой спиной и поднятой головой, а также смотреть карателю в глаза.

Подчиняясь тому же правилу, Даст снял шлем и положил его на стол, глядя на Кальпурнию поверх сломанного носа и густой каштановой бороды, которую он красил в вертикальные черные полоски, воспроизводя рисунок на своем мундире ведущего карателя. Его пальцы, сжимавшие посох, блестели аугметической сталью.

Шира не отводила взгляда от тускло-голубых глаз Даста. Его спутник, Оровен, стоял по правую руку женщины, на расстоянии четырех шагов; на него заключенная не смотрела. Гарнизонный священник носил поверх униформы Арбитрес алый кушак с золотым шитьем, а вокруг шеи обматывал узкую полоску пергамента с полным текстом Первого псалма Законодателя. Как всегда, от Оровена шел легкий запах дыма лхо.

Посох снова врезался в палубу. Кальпурния не дрогнула.

— Огласи Арбитрес свое имя.

— Шира Кальпурния Люцина.

После столь многих сессий саморазоблачения ей уже не приходилось умышленно воздерживаться от произнесения своего звания. Первые несколько раз Шира чуть не обмолвилась.

Удар посоха.

— Огласи Арбитрес, в чем обвиняет тебя Император.

— Бессмертный Император обвиняет меня, посредством бдительности и мудрости Его избранных Адептус, в преступном неисполнении предписанного и назначенного мне долга.


Удар.


— Огласи Арбитрес суть твоего преступления.

— По праведной и милосердной воле Его-на-Земле, я исполняла долг и обязанности арбитра-сеньорис в служении Лекс Империа. По долгу моему и приказам, данным мне именем закона моими избранными Императором повелителями, я должна была председательствовать и судить на процессе введения имперского хартиста в права наследования. Слушания провалились.

Шира уже много раз проходила через всё это, и слова больше не застревали у неё в горле. Кальпурнии хотелось верить, что причиной тому её смирение с этими речами, а не появившееся безразличие. Она продолжала:

— Слушания провалились. Я проявила самонадеянность и неосмотрительность. Я не сумела распланировать и провести процесс. Сам зал суда Арбитрес на Селене Секундус был охвачен мятежом и кровопролитием. Представители линейного флота Пацификус и Адептус Министорум стали тому свидетелями, и закон был принижен в их глазах вследствие моего упущения. Хартист погиб, и его избранный Императором род пресекся вследствие моего упущения. Верные и благочестивые Арбитрес погибли вследствие моего упущения.

Во время некоторых сессий от неё требовали перечислять имена и звания убитых, но в этот раз Даст не отдал такого распоряжения. Шира порадовалась, что ей не придется называть арбитраторов, павших на Селене Секундус.


Удар.


— Огласи Арбитрес суть твоей слабости.

Кальпурния набрала воздуха.

— Я оглашаю себя слабой в бдительности, слабой в решимости и слабой в суровости. Моя неготовность к измене и мятежу наследников, неспособность заглянуть под маски скорби и долга, надетые ими, указывают на мою слабость в бдительности. Мое смятение, вызванное беспорядками и насилием, что сорвали слушания, и поспешное, опрометчивое суждение, не соответствующее принципам законности, указывают на мою слабость в решимости. То, что нарушители закона и мятежники были усмирены и раздавлены Флотом, хотя их следовало у всех на глазах сокрушить кулаком Арбитрес, указывает на мою слабость в суровости.

Тщательный формализм её тона был выбран самой Широй, поскольку Даст с начала заключения не требовал использовать определенную структуру или порядок слов во время сессий. На протяжении карьеры Кальпурния часто присутствовала на саморазоблачениях, и далеко не однажды руководила ими. Тогда она холодными глазами смотрела на обвиняемых, многие из которых срывались в истерику, сломленно хныкая о своих упущениях и бесчестьях, либо вопили, утверждая, что не сделали ничего плохого.

«Никто не может в точности знать о совершенном преступлении, кроме самого преступника и Его-на-Земле, — как-то раз сказал ей каратель Нкирре на Дон-Круа. — А для преступников саморазоблачение перед законом, возможно, остается единственной доступной и подходящей им формой служения».

Шира гордилась тем, с каким достоинством она исполняет эту службу. Ей хотелось верить, что нежелание сломаться перед Дастом не имеет никакого отношения к гордости.

— Моя слабость привела меня к упущению. Мое упущение — преступление перед законом Империума и в глазах Бессмертного Императора.


Удар.


— Огласи Арбитрес, какое наказание ты примешь за преступное упущение и за грех некомпетентности.

— Я приму любой вердикт и наказание, вынесенное магистериумом Лекс Империа и правосудием Адептус Арбитрес, — ответила Кальпурния. — Не к месту мне принимать что-либо иное.

Последнюю фразу Шира произнесла впервые, поскольку составила её ранее в тот день, когда читала судебные протоколы по итогам Усмирения Клеменции. Она радовалась, что вспомнила об этом. Кальпурнии хотелось верить, что дело здесь не в желании оставаться на шаг впереди Даста во всех деталях её наказаний и саморазоблачений.

По-прежнему стоя на одном колене, она высоко держала голову и старалась, чтобы выражение лица не стало вызывающим — для её же собственного блага, разумеется. Ведущий каратель и священник возвышались над Широй, безразличные, словно статуи, на протяжении двадцати безмолвных вдохов. Затем Даст поднял посох, взял его наперевес и повернулся к двери. Щелкнул запорный механизм, которым управлял младший каратель, наблюдавший за камерой через внутренний оптиконовый комплекс, и мужчины вышли, гремя сапогами по железной палубе. В камере остался лишь тончайший запашок пепла лхо. Прежде чем дверь захлопнулась на замок, Кальпурния несколько секунд смотрела в черный визор арбитратора с дробовиком, стоявшего у входа в камеру.

Шира ещё какое-то время не поднималась с колена: она считала, что немедленно вскочить и вернуться к работе значило выказать неуважение к саморазоблачению и его целям. Порой, если сессии шли одна за другой, Даст и Оровен вновь заходили в камеру, когда Кальпурния только начинала вставать. Порой, когда они внезапно появлялись посреди отрезка, предназначенного для сна, женщина могла ещё долго стоять на коленях, медленно уплывая в дрему, и только затем находила в себе силы для возвращения на тюфяк. Если сессия неожиданно начиналась во время её тренировки, то Шира содрогалась от напряжения, вызванного необходимостью сохранять неподвижность сразу же после выматывающих физических упражнений.

Определение моментов для саморазоблачений было настоящим искусством: паузы растягивались на целые дни, или же несколько сессий втискивались в полчаса, так что обвиняемый никогда не знал, как долго ему придется ждать следующего повеления огласить список своих преступлений, и как много времени это займет. Подобные методики развивались и совершенствовались на протяжении сотен поколений карателей, поэтому Шира не тратила сил на попытки угадать, какое расписание выбрал Даст.

Поднявшись, она кратко поклонилась аквиле на стене над тюфяком, вновь села за стол и вернулась к работе.

Пребывая в этом маленьком космическом инкарцерии на самых дальних рубежах Гидрафура, Кальпурния зачастую не сразу вспоминала, что является заключенной. Теперь забывать об этом стало сложнее — быстроходный дромон, на борту которого находилась её тюремная камера, возвращался к сердцу системы. До процесса над Широй оставались считанные недели, и постоянные размышления о суде отточили мысли женщины и добавили её эмоциям постоянного напряжения, в чем она отказывалась признаться самой себе.

В хороший день Кальпурнии всё ещё удавалось забыться посреди груд инфоковчегов и правовых кодексов, маленькой библиотеки, которую ей позволили взять с собой из главного Инкарцерия для подготовки. Шира могла часами просидеть в одиночестве за столом, не обращая внимания на тихие звуки своего дыхания, негромкий скрип стила и отдаленный рокот корабельных машин.

В такие моменты ей проще было избавиться от воспоминаний о Селене Секундус, и грозная тень надвигающегося процесса становилась чуть менее мрачной. Кальпурния как будто снова оказывалась в казармах старших новобранцев на Мачиуне и заполняла один из рутинных тестов, которые должен был сдать каждый рекрут. А может, она возвращалась в какую-нибудь из великих библиотек Адептус на Эфеде — Эфеде, с её трезвомыслящими, учтивыми чиновниками и священниками, с её архивными комплексами размером с город, что наполнены изящнейшими мудростями и философскими трудами трех сегментумов.

Охваченная подобным настроем, она чувствовала себя превосходно, и именно поэтому не позволяла себе забываться, ощущая прилив стальной гордости каждый раз, когда ей это удавалось. Возможно, Шира никогда не войдет в историю, как одна из великих Арбитрес Гидрафура, её постановления не будут цитировать и её правоохранительные войны не станут изучать юные рекруты отсюда и до границ сегментума. Возможно, её никогда не внесут в семейные архивы в Ультрамаре (и эта мысль была горькой, горше предыдущей), её памятник никогда не поставят в родовом поместье на Иаксе, где он служил бы примером для будущих женщин-Кальпурний в том, как надлежит соответствовать гордому семейному имени.

Но будь она проклята, если посчитает свое служение законченным лишь потому, что, возможно, завершилась её карьера.

«Слово „долг“ не было придумано в праздности, — записала Шира на полях своих заметок одной особенно бессонной ночью, — долг суть первая милость, оказываемая Императором новорожденному и последняя связь с Ним, что приносит успокоение умирающему, а потому забвение долга суть проклятие в неприкрытом обличье».

Сначала её долг состоял в том, чтобы быть сильным ребенком Кальпурниев, и она исполнила его. Затем долг Ширы состоял в том, чтобы быть суровым и верным арбитром Адептус, и она исполняла его… пока её не постигла неудача.

Если Кальпурнии суждено стать заключенной и осужденной, она будет исполнять свой долг, как то требуется от заключенной и осужденной. Шира не позволит себе забыть, почему оказалась здесь. Она будет исполнять любые требования карателей, отвечать ясно и четко во время каждого саморазоблачения, сколько бы ни шла сессия — пару минут или двенадцать часов. Она не будет искать поблажек или снисхождений у закона и склонит голову пред наказанием имперского правосудия. Если Кальпурнии предстоит быть арестанткой, она посвятит всю свою решимость, до последней капли, единственной цели: послужить уроком и примером для других Арбитрес.

Ученые-Арбитрес будут писать, а инструктора — провозглашать в речах, что, если арбитр преступит закон и пойдет под суд за упущение, если он сам должен будет принять наказание собственного ордена, то пусть обратит взгляд на Ширу Кальпурнию Люцину, бывшую арбитра-сеньорис Высшего участка Гидрафура. Кальпурнию, которая твердо осознавала свой долг и не дрогнула в служении закону, даже когда правосудие вершилось над нею, даже когда она…

Шира не плакала. Она обещала себе, что не будет плакать. Чернила незаметно высыхали на её записях, дыхание становилось хриплым, дрожащее в кулаке стило начинало потрескивать, но выражение лица Кальпурнии не менялось, и она не плакала.

Хотя Шира никак не могла следить за временем, она решила, что до следующего удара посохом в дверь камеры прошло несколько часов. За это время Кальпурния заставила себя продраться через оставшиеся трактаты о наказаниях оступившихся Адептус, проделать комплекс упражнений и помолиться перед аквилой. Закончив с этим, она понемногу начала уплывать в сон — именно тогда и раздался грохот. Всплеск адреналина пробудил её и, в отличие от стука в дверь, заставил вздрогнуть. Соскочив с тюфяка, Шира без промедления встала на одно колено в центре пола.

Напрягшись, Кальпурния прищурила глаза в ожидании колокольного звона, втайне радуясь тому, что даже в полусне сумела занять позицию до сигнала. Только через несколько секунд она сообразила, что в камере по-прежнему тихо. Моргнув, Шира напрягла измученные тренировками плечи, отчего их пронзила боль. Такое же напряжение скрутило ей кишки: неужели всё кончено? Кальпурния не ждала казни без приговора, но она была арбитратором, а не судьей, поэтому вполне мог существовать неизвестный ей пункт законов, дозволяющий подобное. Тогда, если Дворов решил провести заочное разбирательство…

Тогда я достойно встречу свою судьбу, сказала себе Шира, заставив тело подчиниться собственной воле.

Дверь с лязгом открылась. Как и всегда, вошли Даст и Оровен — но в этот раз они выглядели иначе. Ведущий каратель по-прежнему держал посох, но был одет в простую служебную униформу, к тому же без шлема. Оровен надел скромный черный мундир арбитратора, с эполетами и головным платком, а также белым воротничком священника, украшенным красной каймой. В пальцах он вертел незажженную палочку лхо.

— Кальпурния, — без церемоний обратился к ней Даст. Вытащив стул из-за маленького столика, каратель с грохотом протащил его перед заключенной, а затем оседлал, лицом к ней. После этого он качнул подбородком, показав куда-то за спину Шире.

Оставаясь на одном колене, Кальпурния без выражения смотрела вверх. Несколько секунд они с карателем глядели друг на друга.

— Она ждет приказа, Даст. Рано или поздно тебе всё равно придется заговорить с ней.

У гарнизонного священника был мягкий, поставленный голос, с почти незаметной хрипотцой от курения лхо.

— Гм, — в течение нескольких секунд это хмыканье оставалось единственным ответом ведущего карателя, но затем он указал посохом за плечо Шире. — Сядь, Кальпурния. Это не саморазоблачение. Это вообще не относится к штатным процедурам.

Последняя фраза в его устах просто сочилась отвращением.

Медленно и осторожно Шира поднялась, отошла к тюфяку и села. В это время Даст рассматривал её заметки, аккуратно сложенные на столе, и женщине показалось, что ему больше по душе разбирать перевернутый текст, чем общаться с ней.

Лед между ними сломал Оровен.

— Как далеко ты продвинулась в подготовке защиты, Кальпурния? — каратель любил пристально и хмуро смотреть на неё, но лицо священника никогда не выдавало его чувств.

— Ещё через десять часов, полным счетом, — ответила она с уверенностью, которой, возможно, не испытывала, — я завершу включение всех основных предписаний в свое дело. Общая структура моей аргументации не слишком изменилась по сравнению с начальными наработками, но имеются прецеденты и решения судов этого сегментума, с которыми мне необходимо ознакомиться.

Шира вновь прокрутила в голове слова Оровена.

— Мое дело станет истинным свидетельством против меня самой, мои упущения будут представлены в нем с точки зрения права, так, чтобы могли быть исследованы и слабые, и сильные мои стороны. Голос обвинения суть голос Императора, обретший воплощение в законе. И я не вправе «защищать» что-либо.

— Хорошо сказано, — кивнул священник. — Благочестиво, и верно в смысле закона. Благодарю тебя.

Затем Оровен снова взглянул на Даста, но каратель хранил молчание.

— Тебе не помешают завершить твои исследования до начала суда, — продолжил священник. — Так что не беспокойся, ты сможешь исполнить всё, что дозволяют процессуальные нормы. Однако же, тебе придется прерваться. У нас… — он подумал секунду, — нештатная ситуация. Лучше пусть расскажет ведущий каратель.

Даст, который сидел, сжав губы, ещё мгновение хмуро смотрел на стол, затем взглянул на Оровена и, наконец, повернул голову к Кальпурнии.

— Мы не летим на Гидрафур, — начал он и тут же поправился. — Мы не летим прямо на Гидрафур. Твой процесс был отложен. Прежде, чем отправиться дальше в систему, мы все должны будем исполнить свой долг в другом месте.

Шира сидела и ждала, что он скажет дальше. Заметив, что молчание затянулось, женщина удивилась самой себе. Когда-то она с нетерпением пожелала бы узнать больше, попыталась бы завязать разговор по поводу этих известий.

Неужели за время, проведенное в камере, она разучилась произносить слова, не относящиеся к саморазоблачению? Заключенная достаточно разбиралась в работе карателей, и знала, что зачастую так и происходило.

— Дело не в тебе, Кальпурния, так что не обольщайся. Ты полезна, вот и всё, так что я воспользуюсь твоими умениями, как делаем все мы во исполнение долга.

Поразмыслив, Даст фыркнул и пнул ножку стола. Один из листков с заметками свалился с края и, покружившись в воздухе, опустился на пол.

— Ты получишь обратно свой чин, Кальпурния, но не слишком привыкай к нему. Это не навсегда. Просто формальное звание, не более того. И не полноправное, так что не вздумай мне приказывать.

Нечто внутри Ширы щелкнуло и вспыхнуло. Внезапно ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить прежнее выражение лица.

— Нам приказали сменить маршрут, — продолжал Даст. — Приказы поступили со Стены, и пилоты Инкарцерия передали нам коррекцию курса. Я получил расчеты на изменение импульсов тяги. Через полдня мы направимся к новой цели.

— Мне известны основные положения права для данной ситуации, ведущий каратель, — произнесла Кальпурния, — но я пока не знаю причин происходящего. Если нас уводят с маршрута, лежавшего к центру системы, это значит, что мы остаемся во внешних пределах. Следовательно, что-то произошло на борту корабля или в одном из комплексов Флота. Я пытаюсь представить, какая именно проблема, способная возникнуть в том или ином случае, могла бы потребовать внимания ар… обвиняемой, и при этом вызвать задержку суда над ней, поскольку только она может достойно выполнить там долг арбитра. Мы направляемся к месту бунта, карантину ксеносов…?

Тут Шира почтительно умолкла, но с крошечной задержкой. В её голос понемногу возвращались командные нотки, и отношения между тремя присутствующими изменились — пусть незначительно, но всё же изменились.

И Даст, и Оровен тоже это заметили. Священник внимательно посмотрел на карателя, ожидая его реакции.

Реакция Даста оказалась следующей: он встал и ударом ноги перевернул стул. Тот врезался в стол, одна из книг Кальпурнии с глухим стуком свалилась на палубу, и за ней последовала стопка записей, рассыпавшихся подобно лепесткам цветка.

— Не Флот, — бросил он Шире. — Адептус Астра Телепатика. Нам задали курс к Ведьмину Курятнику, и мы состыкуемся с ним в точке встречи, до которой три дня пути. Туда будет отправлен дополнительный персонал, но ко времени прибытия на станцию у нас не окажется ничего и никого, кроме людей с этого судна, включая тебя, Кальпурния. Ты станешь номинальным руководителем. За минус четыре часа относительно момента встречи ты должна быть готова сама и подготовить свою униформу. Один из арбитраторов сопроводит тебя в грузовой отсек. Не сомневаюсь, ты сможешь почиститься без посторонней помощи.

— Уверена, что сумею. Ведущий каратель, почему мы направляемся к Бастиону Псайкана?

Помня, что Даст говорил о званиях, Шира тщательно избегала слишком частых употреблений правильного обращения.

Каратель уже молотил посохом в дверь. Вместо него ответил Оровен, перекрывая лязг замков и запорных механизмов.

— Преступление против Адептус, Кальпурния. Это вопрос закона. Кто-то убил Мастера Бастиона Псайкана, и мы собираемся войти туда и найти кого-нибудь, кто укажет нам виновного.

Глава третья

— Прошу вооружить меня, ведущий каратель.

Обернувшись, Даст посмотрел на Кальпурнию; они стояли на мостике дромона, в иллюминаторы которого постепенно вплывала бесформенная громадина Бастиона Псайкана. Сначала виднелся лишь его силуэт на фоне звезд, но по мере сближения крепость вырастала, превращаясь в мозаику светящихся окон и странно угловатых теней. Судно уже подошло более чем достаточно близко, чтобы можно было различить необычные, сгорбленные формы цитадели и неуместно ярко сияющие шпили её гнезд.

— Трон, Трон, не отвернись от нас, — выдохнул Оровен, выражая общие чувства. Пилоты, располагавшиеся в округлых ячейках управления, обменялись тревожными взглядами. Безучастными остались только Кальпурния и Даст, стоявшие возле капитанского пульта.

Тут же поступило сообщение, в котором их просили прекратить сближение с Бастионом. Шира взглянула на станцию, и её ладонь сомкнулась в пустоте у пояса, где обычно пребывала рукоять силовой дубинки.

— Ты не полностью восстановлена в правах, — ответил каратель. — Если бы я решил, что тебя следует вооружить, то уже сделал бы это.

Одновременно Даст отставил руку в сторону, чтобы сохранить равновесие: дромон поменял траекторию, и внутреннее гравиполе не сразу отреагировало.

— Со всем уважением, это подорвет мой авторитет, — указала Кальпурния. — Я арбитратор, и должна быть вооружена. Вы упирали на то, что присутствие арбитра-сеньорис прибавит веса расследованию и внушит необходимый страх. Если так, то нежелательно, чтобы люди смотрели на меня и задумывались, где же мои дубинка и пистолет.

Затем Шира повернула голову, услышав резкий металлический звук вокс-сигнала с одного из контрольных постов перед ними.

— То же послание, что и до этого, сэр и мэм! — крикнула через плечо вокс-оператор. — Просят нас отложить стыковку и с ускорением отойти по предоставленному вектору, поскольку в доках небезопасно.

— Отложить стыковку? Черта с два! — прорычал Даст и врезал кулаком по дверному косяку сзади от себя. — Мы прибыли сюда как раз вовремя. Вот увидите, это всё одна история. Ублюдки-ведьмаки пытаются что-то провернуть!

— Оперативное руководство доками осуществляют не астропаты, ведущий каратель, — поправила его Кальпурния. — Флот выделяет для этого младших офицеров и матросов. Возможно, официальные лица Телепатики даже не знают о данном приказе.

— Значит, это Флот говорит нам, что в доках небезопасно? — требовательно спросил Даст. — С чего бы флотские стали так делать?

— Не могу сказать вам, сама ещё не понимаю. Нам неизвестно даже, что имеется в виду под «небезопасно». Нарушение герметичности? Заражение? Кто знает, что ещё могло произойти? — шагнув вперед, Шира сначала воззрилась на пульт вокс-оператора, а затем на покрытый шрамами серый бок Бастиона.

— Передайте вот что, — сказала она женщине. — Мы не согласны на предложенную ими отсрочку стыковки. На основании полномочий арбитра-сеньорис Ширы Кальпурнии мы войдем в док, и узнаем, почему нам пытались это запретить. Если они вновь попытаются отказать, то будут иметь дело со мной. Используйте, пожалуйста, именно эти выражения.

Женщина-оператор, сидевшая «по струнке» из-за близости к начальству, вновь наклонилась к раструбу переговорного устройства.

— Ты за это ответишь! — прорычал Даст. — Тебе позволено вот так давить авторитетом только с моего разрешения. Ты всё ещё обвиняемая, а я — твой каратель!

Кальпурния хотела возразить, но её перебило новое сообщение. Чтобы всё могли четко слышать его, вокс-оператор увеличила громкость.

— Приветствуем, Арбитрес. Пожалуйста, сообщите вашему арбитру-сеньорис, что у нас тут, э-э, проблемы в доках. Возможно… — короткое шипение помех, несколько секунд отсутствия сигнала, а затем: — …возможна физическая угроза. Возможна угроза персоне арбитра-сеньорис. Возможно, э-э… враждебное противодействие.

В голосе парня сквозило отчаяние.

— Мы передаем со слов управляющего доками…

— Передайте ему наши благодарности за заботу о моей безопасности, — сказала Шира, — и проинформируйте, что арбитр-сеньорис займется указанным противодействием сразу же после завершения стыковки.

Женщина-оператор вновь склонилась над пультом, а Кальпурния, повернувшись, встретилась глазами с Дастом.

— Нечто происходит там, в доках — судя по всему, какое-то насилие. Не думаю, что тот парень лгал, а вы?

Рука Ширы снова зашарила в пустоте у пояса.

— Прошу вооружить меня, ведущий каратель.

Пистолета он ей не дал, но ничего страшного. Дубинка была веским символом, неизменной спутницей арбитратора, и Кальпурния очень обрадовалась, получив из маленького арсенала дромона это оружие модели «Агни» с тяжелой рукоятью.

Снаружи доносились лязгающие и царапающие звуки — привычный мотив стыковочных захватов, тянущих корабль внутрь. Шагая к выходному люку, Шира ощутила рывок, указывающий, что сила тяжести на дромоне уравнялась со станционной.

— Это дурное предзнаменование, — в голос объявил Даст. — Дурное. Если эти ведьмины насесты под таким, якобы, плотным контролем, как же могло случиться подобное открытое восстание? И где наши собственные агенты? Я думаю, это место запятнано порчей.

Кальпурния не ответила карателю. Вступая в должность на Гидрафуре, Шира получила информацию о Бастионе Псайкана, и, хотя могла с идеальной точностью вспомнить тот доклад, сейчас, наверное, было не время делиться с Дастом историей станции.

А история включала в себя чудовищный выброс плазмы, опустошивший комплекс, когда тот ещё был цитаделью Флота, а также чрезвычайные происшествия и несчастные случаи, затруднявшие все попытки перестроить и вновь освоить его. Также существовали легенды и истории о призраках, зародившиеся вокруг безжизненной громадины; они обрели второе дыхание, когда развалины были переданы во владение Адептус Астра Телепатика, которые запечатали, отремонтировали и возродили Башню.

Поэтому Оровен ушел в часовню помолиться за них не из простого благочестия.

— На всё воля Его, — только и сказала Шира. Трое других Арбитрес эхом отозвались ей, и тут все услышали стрельбу.

Бельнов находился в первых рядах толпы, добравшейся до лестничных колодцев. Несколько ниже располагались металлические мостики, пересекавшиеся прямо под крышей ангарного отсека, а сразу над головой начинался пролет, ведущий в стыковочную башню. На вершине её ждал дромон, а значит, благословенное спасение.

В руке Бельнов держал дробомет ближнего действия. Это было мощное оружие, чудовищное при стрельбе на два метра, и бесполезное — на десяти. Лицо мужчины стало скользким от пота и крови: в какой-то момент, когда толпа ворвалась в шлюзы ангара, его зацепило флотской флешеттой. Дышал он глубоко, размеренно и тихо.

Сзади звучали нестройные подбадривающие крики, но Бельнов ничем не показывал, что слышит их. Он полностью сосредоточился на движениях, замеченных впереди, на мелькающих там зеленых мундирах, которые казались черными в оранжевом свете аварийных люменов.

Уровнем выше старшина второго класса Роос, из приписанных к докам унтер-офицеров, вглядывался в длинный пролет. За его спиной находились крутые ступеньки, ведущие наверх, — первый этап на пути в стыковочную башенку, — а также караульная ниша, в которой укрылись двое его бойцов, и короткий проход к грузовому лифту. Старшине не хотелось смотреть на несчастного Остелькура, безголовый труп которого лежал возле шахты трапа № 4; парня убили из какого-то жуткого самодельного гранатомета.

Роос пытался сосредоточиться, но, чем усерднее он пытался вытащить из закоулков мозга полученные в академии знания о тактике боев на борту, тем дальше они ускользали. Удобнее сжав длинноствольный пистолет-пулевик, флотский прислушался к тихому скулению загрузочного механизма. Как только кто-нибудь высунет голову из шахты трапа, этот моторчик так быстро раскрутит револьверные барабаны, что старшина меньше чем за секунду сможет проделать в неприятеле восемь дырок. Попытавшись найти успокоение в этой мысли, Роос взмолился, чтобы дромон прекратил стыковку, и всё это закончилось. Что за безумец собрался высаживаться в такой момент?

Сверху донесся громкий лязг, а затем влажное шипение, с которым соединились последние стыковочные манжеты. Сменился ритм огоньков, мелькавших на грузовом лифте; его механизм переходил в состояние готовности.

Откуда-то послышался рев: «Состыковался! Путь открыт, парни!», — и трапы шумно затряслись под ногами взбирающихся по ним мятежников. Ну и прекрасно. Это избавило Рооса от пугающей неопределенности. Старшина, с внезапно прояснившимися глазами и окрепшими руками, без труда принял позицию для стрельбы и прицелился.

Даст, первым шагнувший в люк дромона, с лязгом затопал по маленькому стыковочному рукаву-«гармошке», держа дробовик наизготовку. По пятам за карателем, изо рта которого в охлажденном воздухе шел пар, следовали двое арбитраторов. Кальпурния, чуть ли не отброшенная ими с дороги, выругалась и дернулась было в туннель, но тут же различила ещё одну череду металлических звуков где-то в стороне. Шагнув обратно, она прислушалась; вновь металлические звуки. Они доносились с самой нижней из трех крохотных палуб, откуда-то издали. Ещё один рукав выдвигался из башенки, чтобы соединиться с грузовым люком.

Повернувшись, Шира хотела позвать Даста, но все трое уже исчезли, преодолев первый лестничный пролет. Скривившись, Кальпурния вновь обернулась к дромону.

— Вторжение! — закричала она, не зная, сколько Арбитрес ещё осталось на корабле. Насколько было известно Шире, она оказалась единственным арестантом на борту. Сколько бойцов ведущий каратель мог взять для охраны её одной?

Кальпурния побежала к винтовой лестнице, расположенной в начале широкого миделя дромона.

— Собраться у грузового люка! — вновь крикнула она. — Приготовиться к возможному вторжению! Оровен, где ты? Вооружись!

Первый бунтовщик, высунувшийся из шахты, швырнул в Рооса звеном цепи размером с кулак, пытаясь сбить ему прицел, но старшина просто позволил железке с лязгом отскочить от переборки и мгновением позже произвел идеально точный выстрел. Мятежник не успел нырнуть обратно, и участок палубы сзади трапа заблестел багрянцем. Труп, свалившийся вниз, вызвал шквал криков и проклятий. Настроив скоростной загрузчик, старшина переключил моторчик барабанов на выдачу двух пуль; тем временем из шахт выбрались ещё трое мужчин и бросились на него.

— Приказываю вам… — успел произнести Роос перед тем, как в пролете громыхнул выстрел из дробомета. Стражник Вейетт, шагнувший навстречу нападавшим с нейрострекалом на длинной рукояти, со стоном крутнулся на месте. Старшина успел пальнуть ещё раз перед тем, как бунтовщик вынудил его наклониться, взмахнув куском железного троса. Промедлив, флотский поплатился ободранным плечом и виском.

Покачнувшись, Роос оттолкнулся от переборки и сумел попасть сдвоенным выстрелом в бедро врагу. Раздробленная конечность подогнулась, и мятежник рухнул на пол. Его товарищ, оказавшийся позади, уже замахивался длинным разводным ключом. Удар пришелся по руке, в которой старшина держал пистолет, и она тут же онемела. Другим концом инструмента бунтовщик врезал Роосу в челюсть. Флотский внезапно для себя повалился на ступеньки, кто-то схватил его за горло и начал давить. Старшину пинали по ребрам и ногам, но ощущения были какие-то смутные. В какой-то момент сквозь грохот боя прорвался звук открытия грузового лифта, но все шумы сливались в один, и Роос уже почти ничего не слышал.

Загнав в дробомет очередной заряд, Бельнов мельком взглянул на драку у подножия лестницы. Кто-то душил молодого офицера на ступеньках, а вокруг них бушевала всеобщая свалка — мелькали кулаки, дубины и клинки, а откуда-то из толпы доносился сухой перестук флешеттомета.

Хрена с два он будет пробиваться через такое. Насколько понимал Бельнов, не было больше никакого товарищества. Теперь каждый сам за себя. Метнувшись влево, он пробежал по короткому переходу к грузовому лифту. Ему, как бригадиру, были известны коды от подъемника.

За время, потребовавшееся для открытия дверей лифта, к Бельнову присоединились ещё четверо — двое сразу вошли с ним внутрь, ещё двое успели до того, как створки закрылись. Снаружи кто-то крикнул: «Вернитесь потом за нами!», — и бригадир поднял руку, словно так и собирался поступить. А затем они впятером, втиснутые в небольшой куб, уже со скрежетом поднимались вверх и посматривали друг на друга по пути к брюху дромона.

— Работаем быстро и чисто, парни. Экипаж нам нужен живым, — сказал им Бельнов. Мятежники кивнули с мрачными лицами; они уже прошли точку невозврата. И лучше бы, мать его, тем, кто привел сюда это маленькое суденышко, исполнить то, что бунтовщики им прикажут.

Взбрыкнув, Роос выпучил глаза и сделал мощный, хриплый вдох. Никто больше не сдавливал ему горло. Через несколько секунд из глаз старшины ушла серая муть с красными точками, и он сумел сесть. Ещё чуть позже флотскому удалось выдавить:

— Чё?

Широкоплечий мужчина в черно-каштановом мундире не ответил. Он просто грузно перешагнул через Рооса и занес ногу для удара. До старшины дошло, что звук, едва услышанный им немного раньше, произошел от соударения приклада дробовика этого мощного типа с головой докера, который душил самого флотского. Здоровяк пнул мятежника в лицо, там что-то хрустнуло, и парень повалился на спину.

Затем громила, — арбитр, как с трудом сообразил Роос, — носивший черно-каштановые цвета карателя, выстрелил от бедра в докера с тесаком. Бунтовщик свалился в шахту трапа. Пока флотский хватал воздух, его спаситель развернулся на каблуках к дюжему мужику, у которого пытался вырвать нож стражник Скаи, и треснул мятежника ложем дробовика по голове. Простонав, тот зашатался, и каратель прикончил его вторым взмахом, а затем по инерции крутнулся на месте и вновь оказался лицом к помещению, перезарядив оружие и взяв его наизготовку. Его визор и стальная рука слабо мерцали в свете палубных люменов.

— Лежать! — рявкнул кто-то позади Рооса, тот инстинктивно прижался спиной к ступенькам, и через него перескочили ещё двое бойцов. Эти оказались арбитраторами, в чисто-черных мундирах — один с дробовиком, другой с маленьким круглым щитом и длинной силовой дубинкой, имеющей противовес на конце.

Едва они успели присоединиться к своему командиру, как раздался вопль: «Мы ещё можем их уложить!», — и схватка закипела вновь.

Чего бы Бельнов не ожидал увидеть на выходе из грузового лифта, он определенно не думал, что там окажется пустой коридор и одинокая невысокая женщина в черном панцире. Он готов был с боем прорываться через толпу корабельных охранников, чтобы добраться до мостика, но довольно быстро придумал новый план.

— Эй, девчонка, разворачивайся и веди нас в кабину пилотов. Мы не злодеи, просто хотим сохранить жизни и души, что нам дал Император, понимаешь? Так что ты…

На этом Бельнову пришлось прерваться, поскольку нанесенный снизу вверх удар силовой дубинкой с полным зарядом вышиб у него из рук дробомет. Оружие, вращаясь, подлетело до потолка, а бригадир взвыл и рухнул на колени, глядя на сожженные ладони. Осознание всей чудовищности происходящего ещё не успело проникнуть в разум мятежника, а дубинка уже вновь пришла в движение. Взмах понизу — и докер свалился, не в силах устоять на раздробленном колене. Ещё выпад — и кто-то издал мучительный звук, который и криком-то не был, поскольку парализованная разрядом грудь не пропускала воздух.

— Вторжение! — прокричала женщина и снова взмахнула дубинкой. — Вторжение через грузовой люк! Оровен! Все, кто есть! Скорей сюда, черт вас раздери!

Словно отвечая ей, за спиной у Бельнова раздался выстрел из дробовика. Он нашел цель, и бригадир рухнул ничком на раненые руки, придавленный свалившимся на него трупом. После удара ладонями о палубу мучительная боль всё-таки прорвалась в сознание, и бунтовщик наконец-то завопил. Выстрелы и вспышки силовых разрядов, мелькавшие над ним, достигли крещендо.

Схватка у основания лестницы, ведущей в стыковочную башенку, продолжалась недолго. Боевой дух мятежников улетучился после новых звуков стрельбы: внизу, под шахтами трапов, неудавшиеся бунтари бросали импровизированное оружие и скрывались в отсеках доков. Те, кто успел подняться к пролету, сначала были на взводе, но арбитраторы в итоге изменили положение дел.

— Бросайте оружие! — ревел ведущий каратель. — Бросайте оружие и сдавайтесь, сволочи!

— Вали его! — заорал кто-то из задних рядов толпы, а другой бунтовщик тем временем попытался прорваться к грузовому лифту, но был сбит с ног дубинкой.

— Он не со стан… — ещё один оглушительный выстрел из дробовика, — не могут нам приказывать, у них тут чинов нету…

— Я очень рада слышать, что кто-то здесь упомянул о чинах, — прозвучал новый голос, женский. Роос, неуклюже поднимавшийся на ноги, понял, что говорящая выходит из кабины лифта. Услышав шаги нескольких человек, старшина с трудом сфокусировал взгляд на женщине, которая присоединилась к карателю.

— О чинах, — продолжила она, — и знании своего места. Если все на борту этой станции настолько сознательны в вопросах подчинения и уважения к власти, то я должна возблагодарить Императора, ниспославшего мне столь ровную дорогу к цели. Мой чин, обратите внимание, мой чин — арбитр-сеньорис Адептус Арбитрес, арбитр-генерал Высшего участка Гидрафура. Этот чин избавляет меня от необходимости узнавать причину, по которой вы пытаетесь с боем прорваться на корабль Арбитрес, да ещё подстрекаете друг друга к нападению на имперского ведущего карателя.

Женщина подняла жужжащую дубинку прямо над головой, так, чтобы стоявшие в конце пролета увидели светящиеся индикаторы на рукояти и силовые разряды, пробегающие по оголовью.

— Меня не интересует ничего, кроме вашего повиновения. Бросьте оружие и сдайтесь правосудию. Не сомневайтесь — это приказ.

На мгновение наступила тишина. Затем лязгнул затвор дробовика: каратель зарядил его «палачом». Кто-то из бунтарей опустился на одно колено, за ним то же самое сделал другой. Посмотрев на них, Кальпурния кивнула, и ещё полудюжине мятежников этого хватило, чтобы последовать примеру товарищей. Мужчина в поношенном комбинезоне механиста попытался под шумок спрыгнуть в шахту трапа, но Даст спокойно его пристрелил.

Это всё и решило. Пять секунд спустя все мятежники уже лежали на полу лицом вниз, вытянув руки вперед.

— Они пытались пробиться… на ваш… уф, корабль, — выговорил один из флотских. Кальпурния увидела, что перед ней юноша, выглядящий довольно молодым для своего звания. Его слова вырывались из глотки с мучительным хрипом: судя по опухшей, покрытой синяками шее, во время схватки кто-то пытался задушить парня. — Хотели убежать… со станции… пытался остановить…

— И как, получилось? — резко спросил Даст, возвышавшийся над юношей. Флотский вздрогнул и, подняв взгляд на карателя, окончательно побелел лицом.

Отвернувшись, Шира оставила их разбираться друг с другом. Осматривая арестованных, Кальпурния начала обдумывать дальнейшие ходы, но тут её вокс-обруч издал легкий стук, — сигнал на стандартной частоте Арбитрес, — и к ней обратился мужской голос.

— Арбитры? Гарнизон Бастиона Псайкана вызывает состыкованный дромон, прием. Приближаемся к вашей позиции. Получили доклады о вооруженном мятеже. Ответьте. Ответьте и доложите обстановку.

— Обстановка вполне комфортная, спасибо, гарнизон Бастиона, — произнесла Шира. — Мы пристыковались и встретились с вашим приветственным комитетом. Буду рада услышать, желаете ли вы последовать их примеру и познакомиться с нами лично.

Последовала пауза, затем вновь прозвучал мужской голос.

— Арб… арбитр-сеньорис?

— Так вы знали, что мы появимся. Хорошо. Пожалуйста, кем бы вы ни были, поднимайтесь сюда, чтобы представиться и четко объяснить мне, что за станция тут у вас такая.

Из доков они уехали на скользовике, длинном коридорном краулере с электрическим приводом. Такие машины встречались Кальпурнии в крепостях и космических станциях по всей Галактике — всего лишь две навесные площадки, расположенные с боков вытянутого центрального поручня, остроносая кабина водителя спереди и монотонно гудящие колеса.

В транспорте почти никого не было: приехавшие на нем местные арбитраторы остались в стыковочной башенке и сейчас обрабатывали бунтарей, надевая им кандалы и смирительные плащи. Шира услышала от эдила Бруинанна, что в участке Бастиона недостаточно мест в камерах, поэтому арестантов собирались разместить в свободных тюремных отсеках дромона. Того самого, на который они пытались прорваться с боем. Судно, в конце концов, и было спланировано как летающий острог.

Схватившись за поручень, Кальпурния повернулась к местному командиру. На шлеме Джоэга Бруинанна сверкали зеленые лавровые ветви эдила-майоре; также он носил красно-золотой значок маршала-изолата на ланьярде. Этот человек руководил участком, созданным в совершенно необычайных обстоятельствах. Джоэг не поднимал глаз, но Шира заметила, что женщина-водитель пристально смотрит на неё в зеркало заднего вида. Ближе к задней части скользовика стояли Даст и Оровен, друг напротив друга. Сложно было рассмотреть что-то под шлемом, броней и головным платком священника, но он как будто нервничал.

Поездка продлилась недолго, хотя транспорт редко двигался быстрее бегущего человека. Судя по тому, что Кальпурния замечала через вставки прозрачного, как хрусталь, бронестекла над головой, они постепенно оставили позади внешние барбаканы и заехали под огромную, нависающую утесом стену донжона.

Мы внутри, подумала Шира. Мы внутри Ведьминого Курятника.

Она даже не заметила, как использует это прозвище, за которое всегда выговаривала другим. Кальпурния пыталась понять, почему сам факт прибытия сюда поразил её, словно жуткое предзнаменование.

В донжоне металлическое покрытие палубы сменилось скалобетонным, яркие потолочные панели исчезли, как и прозрачные вставки. Арбитры проехали через более темный и узкий туннель. Вентиляционные решетки в сводчатом потолке были усеяны трепещущими молельными лентами из бумаги, теплые нисходящие потоки воздуха несли диковинный запах, который Шира не могла определить. Наконец, извивы и изгибы туннеля стали почти непроходимыми для скользовика, и пассажиры двинулись дальше пешком. Скрипя сапогами по скалобетону, они шли странно тихими коридорами; водитель следовала за ними, бросив гудящий транспорт с включенным мотором.

Вход в помещения участка находился в сплетении пересекающихся туннелей и проходов. Во все стороны расходились арочные вестибюли; лестницы и рампы, идущие сверху и снизу, встречались на круглом полу из простого черного металла. Запрокинув голову, Кальпурния уставилась в лестничный колодец, который освещали яркие фонари под отражателями в форме орлов, поднимающиеся по спирали к вершине. Затем Шира взглянула на двери участка, низкую, умышленно тускло подсвеченную выемку в черном обелиске, врезанном в стену. Разумное решение. Переход от яркого, просторного зала к тесному сумраку врат оказывал на обвиняемого арестанта как раз то воздействие, какое требовалось.

— В этих помещениях когда-то располагался комиссариат линейного флота, — сказала арбитратор, бывшая их водителем. Она оказалась немного выше Кальпурнии, тонкой и гибкой, а на её пол не указывало ничего, кроме тона голоса. — Весь символизм обстановки продумывался ради них. Разумеется, нам это идеально подошло.

— Разговорчики! — огрызнулся Даст, а Шира моргнула, удивленная бесцеремонностью женщины. Затем арбитры умолкли, прислушиваясь к жужжанию караульного ауспика, встроенного в двери. Устройство считывало запах их кожи и сканировало радужные оболочки.

Ауспику потребовалось некоторое время, чтобы удовлетвориться результатами, но в конце концов жужжание прекратилось. Где-то позади устройства пробудился машинный дух и отпер замки. Ворота открылись с тем же лязгом и грохотом, что и любая тяжелая взрывозащитная дверь в Империуме, и знакомый звук придал уверенности Кальпурнии, вместе с остальными шагнувшей в проход.

Участок арбитров представлял собой блок донжона, построенный вокруг открытого лестничного колодца, такого же, как снаружи — высокой, узкой шахты, окольцованной рядами переходов и балкончиков. В суспензорной колонне у потолка висел орел из полированного мрамора, под которым находились судейская кафедра и старинная площадка для казней.

Внутри кипела работа, слышался топот сапог и голоса, пахло оружейной смазкой и пастой для полировки брони; на стенах были выгравированы привычные изречения. Выходя из дверей, арбитры прошли мимо постамента, на котором лежал древний инфокодекс длиной с руку Ширы, обернутый в сине-черный бархат и надежно укрытый бронестеклянным куполом. Передняя часть подставки была отполирована до зеркального блеска, и за прошедшие годы там образовалось небольшое углубление. Даст, Кальпурния и их провожатые, минуя постамент, поцеловали кончики пальцев и приложили их к камню.

Шира обратила внимание, что женщина-водитель идет впереди, и другие арбитры салютуют ей, уступая дорогу. Подниматься по спиральной рампе до самого верха не пришлось: сделав пару витков, они оказались на уровне, где, как решила Кальпурния, находился кабинет маршала, и остановились у двери, совершенно такой же, как все остальные. Перед тем, как войти, женщина стянула шлем и провела рукой по копне курчавых черных волос, оказавшихся под ним.

Длинное угловатое помещение не было ни аскетической комнаткой из казармы арбитраторов, ни забитой книгами библиотекой-кабинетом судьи, хотя Шире на мгновение представилось, что последнее верно. Инфоковчеги и планшеты с текстами валялись на каждой поверхности, начиная от неприбранной постели возле дальней стены, продолжая длинной конторкой и заканчивая круглым столиком прямо у двери. Мягкое кресло, стоявшее в ближнем углу под бело-синей осветительной панелью высокой мощности, несомненно, предназначалось для чтения. В нем лежали груды канцелярских папок и свитки расшифровок, испещренные тесемками и булавками, отмечающими важные места. Стойка для оружия и полка с юридическими книгами, расположенные слева от Кальпурнии, были небольшими, и Шире показалось, что она даже отсюда видит покрывающую их пыль.

На противоположной стене висел длинный гобелен-скрипторий, которым пользовались намного чаще. Толстая плетеная ткань провисала под тяжестью электронных схем, и на её сенсорной поверхности виднелось множество изображений и записей. Некоторые, очевидно, были загружены из инфоковчегов, которые висели, подключенные к витым кисточкам-разъемам по краям гобелена. Остальные, судя по почерку, занесли два или три разных человека при помощи сенсорного стила. Кальпурния заметила на экране пикт-картинки и инфоруны; при нажатии они проигрывали отрывки вокс-записей, полученных из подслушивающих сетей.

Она уже увидела достаточно, чтобы догадаться, в чем дело, и, когда хозяйка комнаты — со смуглой кожей и острыми глазами под шапкой черных курчавых волос — вновь повернулась к гостям, у её горла блеснул багрянец, и Шира поняла, что не ошиблась.

Все пятеро сели вокруг маленькой конфорки, на которой разогревался котелок с настоем рекафа, испускавшим острый аромат. Шира Кальпурния, ведущий каратель Хольон Даст, священник Оровен, эдил-майоре Джоэг Бруинанн и главный детектив-соглядатай Лазка Реде в мундире простого арбитратора и узком красном воротничке, указывающем на её истинный чин. Бруинанн, формальный руководитель участка, отвлекал на себя внимание извне, а Реде тем временем управляла шпионскими мушками, перехватами сообщений, сетями информаторов и гипнообученными внедренными агентами.

Такое положение довольно часто складывалось в любом участке, где требовалось значительное присутствие детективов, но Шира удивилась, встретив подобное на борту Бастиона.

— Странно не само положение, разумеется, — сказала она Лазке. — Я понимаю необходимость в наличии высокоуровневого детектива-оперативника на таком комплексном и изолированном объекте. — Бруинанн при этом слабо улыбнулся и кивнул, искренне соглашаясь с Кальпурнией. — Мне просто интересно, как вам удается поддерживать маскировку, учитывая особенности Башни.

— Вы удивлены, почему ведьмаки не видят нас насквозь, — перефразировала Реде. Она взгромоздилась на кресло и сидела, согнувшись и вытянув ногу вдоль пола. Под глазами у женщины виднелись круги, и с того момента, как все расселись, Лазка говорила исключительно с усталостью. — Что ж, ладно, если хотите начать с того, как здесь организовано соглядатайство…

— Нет! — отрезал Даст, заставив Бруинанна подпрыгнуть. — Давайте не забывать о задании, что привело нас сюда, и не отклоняться от него, в этом разговоре или любой иной ситуации. Был убит высокопоставленный чиновник Адептус, Мастер Бастиона Псайкана. Возможно, нам следует серьезнее задуматься об этом.

— Это преступление против Адептус Императора, Его закона и Его Империума, — согласилась Шира, пока Бруинанн и Реде поглядывали то на неё, то на Даста. — Мы не новички, каратель. Думаю, все мы знаем, в чем состоит наш долг. Мой вопрос был…

— Не к месту, — закончил за неё Даст. — Начнем с убийства.

— Извините, что спрашиваю, — вмешался эдил-майоре, — но я не настолько смышлен, как Лазка, так что помогите мне понять, что к чему. Я ожидал, что прибудет ударный отряд, который возьмет Башню под контроль для арбитра-сеньорис, а не только вы трое. Здесь какая-то схема, которую не в силах осознать мой скромный ум арбитратора?

— Вы получали коммюнике, — поинтересовался ведущий каратель, — о бездарно проведенных слушаниях на Селене Секундус?

При этих словах Даста у Ширы задрожали руки, но она напомнила себе, что не вправе протестовать. Каратель излагал факты.

— Вероятно, ещё не всем известно, что в результате этого Кальпурния отправлена под суд за свои упущения, — продолжал Даст. — Она временно отстранена от должности и помещена под мое наблюдение до вынесения вердикта арбитром-майоре.

— На внешних станциях Инкарцерия? — Джоэг по-прежнему обращался к Шире, и она испытала прилив теплой благодарности к эдилу-майоре, что немного удивило её саму. — Это объясняет, почему вы оказались так близко от нас. А мы-то удивлялись, как вам удалось явиться к ещё не остывшему трупу.

— От нас сразу же потребовали сидеть тихо и ничего не предпринимать, «потому что кое-кто уже в пути», — подхватила Реде, — и едва мы успели это переварить, как получили ваш запрос на стыковку. Джоэг прав, мы бы не прочь узнать, что происходит. Кальпурния здесь главная или нет?

— Я принимаю руководство расследованием убийства Мастера Отранто, — объявил Даст, возможно, чуть настойчивее, чем было необходимо. — Звание возвращено Кальпурнии на номинальной и временной основе, по милости начальника гидрафурского Инкарцерия. О её отстранении от службы практически неизвестно обычным жителям Гидрафура…

— И даже Арбитрес Гидрафура, — прокомментировала в пустоту детектив-соглядатай.

— …и это известие, в преддверии суда и вынесения приговора, не распространялось в широких кругах Арбитрес, — сухо продолжил ведущий каратель. — Таким образом, её появление придаст веса расследованию. По мнению верховного командования Гидрафура, присутствие арбитра-сеньорис заставит Адептус Астра Телепатика полностью отказаться от любых возможных поползновений в сторону сокрытия обстоятельств убийства и попыток провести самостоятельное дознание.

Последовали новые согласные кивки. Всем был знаком менталитет «осажденной крепости», развивающийся у очень многих Адептус.

— Но в глазах любого человека за пределами этого участка, — добавил Даст, — Кальпурния должна оставаться арбитром-сеньорис, а мы будем выполнять её волю и подчиняться её власти. На самом же деле границы её власти стану определять я, до тех пор, пока не сочту, что расследование завершено.

Шире скрутило живот новое чувство, и она поняла, что это страх. Кальпурния боялась поднять глаза, увидеть, как двое местных Арбитрес смотрят ей в лицо и вынужденно ответить на их взгляды. Опозоренный командир, низложенный до…

Прихлопнув эту мысль, пока та не сбежала, Шира заставила себя встретиться глазами с Реде и Бруинанном. Ей хотелось что-то доказать самой себе.

Ни Лазка, ни Джоэг не смотрели на неё. Они смотрели друг на друга. Несложно было представить, о чем думают Арбитрес: о том, что для них означает всё это. О том, не превратится ли дознание в изучение их собственных ошибок. О том, что, возможно, Кальпурния и Даст явились сюда в первую очередь для расследования убийства Мастера Отранто, но потом ничто не помешает им добавить к трофеям парочку скальпов Арбитрес.

«Пусть так, — подумала Шира. — Каждый из нас, кто обманул доверие Императора, должен ответить за это, и неважно, как его зовут — Реде, или Бруинанн, или Кальпурния».

Эта мысль не покидала её, когда все обратились к схемам и именам, мерцающим на гобелене, а Лазка начала рассказывать о смерти Мастера. Вслух Шира ничего не говорила, но мысль об ответственности бродила где-то рядом до конца того дня.

Глава четвертая

Загадка убийства Отранто, Мастера-астропата Бастиона Псайкана, поджидала их в записях и ориентировках Реде. Кальпурния и Даст слушали детектива, метали в неё вопросы, словно дротики, тщательно перечитывали бумажные документы. Они смотрели на мерцающие экраны инфопланшетов, сосредоточенно изучали выгрузки из коллекции пиктоворов и слухоскопов Лазки. Пришлые Арбитрес исследовали её заметки и схемы, взвешивали проделанную ею работу, но, как бы сурово они ни испытывали логику соглядатая, всё равно лишь бродили по кругу с тайной в центре — так же, как и сама Реде.

Итак, Мастер Отранто прогуливался по бульварам Главного проспекта Бастиона Псайкана, широкой улицы за пределами галерей астропатов, на которую имел доступ практически любой обитатель станции. Он обсуждал что-то со своим майордомом и доверенным лицом, травником и успокоителем Тикером Ренцем, а также несколькими его коллегами. Закончив разговор, Отранто зашагал дальше по бульвару, очевидно, для встречи с новой успокоительницей, женщиной по имени Торма Иланте; она прибыла в Бастион станционным днем ранее, завершив службу в Лиге Черных Кораблей.

На этом след обрывался. В точности было известно только то, что впоследствии Мастер оказался в галереях астропатов: признаком его появления стал ментальный крик, который засекли прозревающие комплексы надзорного зала. Это был сигнал тревоги, полный гнева или страха. Отчеты, собранные Лазкой, представляли собой малоосмысленную мешанину описаний, и Шира подозревала, что полностью разобраться в ней может только псайкер. Затем след Отранто стал отчетливее, поскольку он все быстрее и быстрее несся через галереи, активируя системы сигнализации и защиты, пока не разогнался до скорости, непозволительной для старческого тела астропата, словно сам ад преследовал его. Наконец, Мастер захлопнул за собой огромную псайк-экранированную дверь в собственные покои.

На этом, как предполагали в Бастионе Псайкана, и закончилась жизнь старика.

Вот так выглядела тайна, сверху донизу и от начала до конца. Сдавшись, ведущий каратель поднялся и вышел из кабинета Реде, топая ногами. Кальпурния осталась изучать записи и пикты, но даже её обескураживала неопределенность данных. Она рассчитывала на какое-нибудь озарение, на факт, который был упущен детективом из-за слишком глубокого погружения в здешнюю рутину, но не сумела отыскать никаких недоработок. Совершенная бессмыслица.

— Мы в башне, где полно псайкеров! — в конце концов сорвалась она на Лазку, которая возилась с инфогобеленом; котелок рекафа к тому времени опустел. — Я по горло сыта чтением докладов об отголосках и отпечатках. Как будто половина станции знала, что начались проблемы, но никто не обратил внимания на само преступление!

— «Знаменитый Незримый Предатель», — ответила Реде, — как мы называли это на моем последнем месте службы. Все видят пожар и бегущих людей, дюжина свидетелей клянутся, что узрели кого-то, удирающего с места преступления. Но заметил ли хоть кто-нибудь, как этот человек устанавливал бомбу, осквернял храм, нападал на служителя? Разумеется, нет.

— Здесь есть люди, — сказала Шира, — которые, по милости Императора, способны видеть сквозь камень и сталь, через просторы космоса, на расстояниях, которые нам сложно даже осознать. И ни один из них не обратил внимания, откуда шли эти проклятые импульсы? Никто не следил за тем, что происходило вокруг?

— Мэм, вы всё поймете, когда пройдетесь по галереям. Дело в том, как построен комплекс. Стены старинной крепости были экранированы псайк-изоляцией, встроенной в обереги и заземления, которые идут через весь Бастион. Они специально предназначены для сдерживания пси-эманаций. Уносят их вовне, распыляют и растворяют так, чтобы устранить угрозу. Я так понимаю, что это нечто вроде охлаждающих ребер на нагретой машине, или обычных заземлений, которые отводят электричество. Если позволить волнам энергии выходить из голов астропатов, плескаться туда-сюда по Башне, они становятся… избыточно мощными, неустойчивыми. И псайкеры теряют контроль. У меня есть отчеты из мест, подобных этому, где был потерян контроль. Астропаты могут разбалансировать друг друга, заставить детонировать, подобно снарядам в огне, или же открыться перед, ну, перед…

— … созданиями, о которых так просто не говорят, — закончила Кальпурния. — Я понимаю. Значит, Отранто вбежал в галереи, где имеется защита от, как его, переполнения психическими энергиями, и это привело к размытию следа. Насколько точно нам известно, каким путем он двигался?

— Мы знаем, что он вошел в галереи, и его маршрут после этого, — Реде водила пальцами по гобелену. — В надзорном зале определили, где пробегал Отранто. Путь отмечен на схеме Бастиона, вот в этом планшете…

— Спасибо, я разобралась. След заканчивается у двери в его покои, прозревающие устройства дальше не действуют?

— Верно, — отозвалась детектив. — Мастер был единственным псайкером в Башне, обладавшим привилегией жить без наблюдения.

— И его покои психически бронированы, защищены от прозревания.

— Да, — фыркнула Лазка, возвращаясь к столу и поднимая котелок из-под рекафа. — С психической точки зрения, покои Мастера — настоящая крепость, её пси-оборона даже прочнее физической. Даже если бы вся остальная башня превратилась в варпом проклятое гнездо… ну, мы с вами знаем, чего именно, это помещение осталось бы для него последним убежищем. Что бы ни произошло, Мастер мог отступить в свои покои, выкрикнуть послание и затем выжить до прибытия помощи.

Встряхнув котелок, Реде хмыкнула и поставила его на место.

— И, прежде чем вы спросите — размывающий эффект оберегов в галереях становится в сто раз мощнее около того места. Видимо, в сочетании с шоком, вызванным смертью Отранто, это сделало комнату почти не поддающейся считыванию. Двое старших астропатов попробовали, и обоих пришлось вытаскивать оттуда. Посмертный шок настолько силен, что любые мелкие следы, возможно, оставленные в покоях, просто заглушаются, — соглядатай вздрогнула. — Да и само убийство здорово напугало многих астропатов.

— И не только их, — мрачно заметила Кальпурния, отодвигаясь от стола. — Мне ведь пришлось пробиваться сюда через толпу взбунтовавшихся идиотов, которые хотели угнать мой корабль и бежать со станции.

Лазка не ответила, только нахмурилась и уставилась в пол.

— Наш убийца умен, — продолжила Шира, вставая со стула. — Он атаковал Отранто где-то на краю галерей, и напугал Мастера до такой степени, что паника астропата скрыла от нас следы преступника. Он прогнал свою жертву через галереи, — хотя мне, черт подери, до сих пор непонятно, почему никто не увидел этого обычным зрением, — и заставил прибежать в единственное место, где обстоятельства убийства гарантированно оказались бы почти непроницаемыми для психического зондирования. Так кто же это, псайкер? Или тот, кто хорошо знает псайкеров?

— На этой станции, — ответила Реде, — под описание попадает буквально каждый.

— Хорошо, я — то есть, мы с ведущим карателем — не можем использовать их чувства, но у нас есть собственные. Мне нужно осмотреть галереи и покои Отранто.

— Так я и думала. Спецотряд в состоянии готовности, только прикажите.

— Я уже приказала, — огрызнулась Кальпурния, чувствуя, что становится такой же вспыльчивой, как Даст. — Испробованный способ не сработал, но где-то здесь должен найтись тот, что подействует. Идемте.

В полумраке Арбитрес тихо шагали через галереи астропатов. Впереди ступал проктор из гарнизона Башни, держа в руках шест, с которого на тяжелой серебряной цепи свисал знак полномочий участка. Следом шел Бруинанн, чуть слева и позади от него — Реде, вновь надевшая маску скромного рядового арбитратора, затем Кальпурния, за ней Даст и Оровен. Арьергард составляли ещё двое арбитраторов.

Священник нес в сложенных чашечкой ладонях маленький реликварий — клуазоновый цилиндрик, содержавший обрывки указного свитка, на котором собственноручно писал великий провост-маршал Лункати. Каратель настоял, чтобы Оровен взял вещицу с собой из часовни участка, и старался не отходить от неё дальше полудюжины шагов. Даже при этом Даст явно нервничал и трясущимися руками утирал пот со лба, хотя воздух был холодным.

Первой неожиданностью для них стали «заглушки» на сапогах. Никакого привычного стука каблуков Арбитрес, традиционного предупреждения гражданам: «Расступитесь перед законом!». Натянутые, как струны, разумы астропатов нуждались в покое, поэтому арбитрам пришлось закрепить на обуви смягчающие подушечки, и гордый грохот шагов превратился в зловещий тихий шелест по настилам.

Галереи астропатов отличались от аскетических помещений в крепостях Флота или Арбитрес, как и от впечатляющих церемониальных залов Министорума. Как говорила Реде, старинные коридоры были экранированы псайк-изоляцией, скрытой впоследствии под слоем скалобетона. Округлые линии потолка и стен плавно переходили одна в другую, без единой абсолютно плоской поверхности, украшенных колонн или сводов, которые, возможно, ожидала увидеть Шира. Сначала Кальпурнии показалось, что она шагает внутри какой-то гигантской гладкоствольной пушки, но затем, приглядевшись сквозь сумрак, арбитр поняла, что стены совершенно не гладкие.

Повсюду на скалобетоне виднелись резные узоры, пучки, бороздки и завитки линий, напоминающие рисунки на коже, очертания облаков или же отпечатки пальцев. Шире вдруг захотелось снять латную перчатку и провести рукой по стене, чтобы попробовать гравировку на ощупь. Моргнув, она скрипнула зубами и заставила себя следовать нормам приличия.

На каждом углу и пересечении коридоров висели длинные полоски ткани, которые на первый взгляд казались рваными и потрепанными. Арбитры прошли мимо полудюжины таких лент, прежде чем Кальпурния сообразила, почему они выглядят настолько затрапезными. Эти вымпелы предназначались не для глаз, а для рук, и знаки вдоль кромок были вышиты четко и плотно, чтобы их легко было разобрать ищущими пальцами. Ленты не порвались и не истрепались, их специально поддерживали в таком состоянии.

Шира подметила и ещё кое-что. На одной из стен выделялся фрагмент скалобетона, как будто оставшийся после недавнего ремонта. Заплатка казалась бесцветной и грубой, а по её краям виднелись какие-то пятна и брызги.

Кальпурния без лишних вопросов поняла, в чем дело. Она видела такие рисунки разлета крови на стенах здания суда. Эти следы были застарелыми, давно высохшими, но они напомнили Шире, где она находится и какое дело привело её сюда. Расправив плечи, арбитр продолжила шагать в ногу с остальными.

Довольно скоро им встретился первый астропат, увиденный Кальпурнией в крепости, где было полно этих созданий — пятно зеленых одеяний в клубке теней, посреди сплетения переходов и рамповых колодцев. Даже при мимолетном взгляде было понятно, что он не в порядке, но Арбитрес впереди Ширы не остановились и не сбавили шаг. Она постаралась не отставать, поскольку четко помнила, что не знает, как нужно вести себя в Башне.

Быстро проходя мимо, Кальпурния уловила очертания щуплого человечка, который опирался о контрфорс тонкой рукой. Он апатично свесил безволосую круглую голову, и лицо его оставалось невидимым. Под скальпом четко выступали сосуды, обвивающиеся вокруг черепных разъемов и внутрикожной проводки. Служитель в простой тунике кремового цвета нагибался к астропату с куском ткани в руках. На нем виднелись красные капли, хотя Шира не видела, откуда у псайкера идет кровь.

Другой служитель, выше ростом, в длинных одеждах и защитной маске, нависал над астропатом, словно воплощение Правосудия из моралите. В руке он держал пистолет с серебряной инкрустацией, ствол которого был замысловато обвязан багровой лентой с подвешенным к ней маленьким обережным амулетом. «Витифер», — вспомнила Кальпурния из ориентировки.

— Ведьмак умирает, — прогромыхал Даст.

Следуя дальше, они оказались на короткой лесенке, ведущей вверх и назад, и снова прошли возле маленькой сцены, только на пол-этажа выше. Когда процессия заворачивала в следующий коридор, снизу, где астропат до сих пор держался за стену, послышался голос — более глубокий, чем у карателя, но сиплый.

— Кренится! — вот и всё, что он произнес, но тон был как у бритвенно-острого прощального оскорбления. Шира понятия не имела, о чем речь, и арбитры уже скрылись в проходе. Если человек что-то и добавил, то Кальпурния его не услышала. Больше они никогда не встречались.

Ближе к покоям Мастера в мягком напольном покрытии начали один за другим попадаться ряды отверстий.

Сначала Шира их не заметила, поскольку наблюдала за колонной астропатов, которых вели мимо арбитров двое служителей. Замыкал шествие ещё один витифер с пистолетом, обернутым красной лентой. Это были нижестоящие псайкеры, более слабые, чем тот, которого Арбитрес видели ранее; у него имелась персональная свита. Теперь им встретились хористы, неполноценные астропаты. Их зеленые рясы скорее напоминали туники, а операции на черепе им делали быстро и грубо. Головы хористов были окружены коконами сдерживающей проводки, которые напоминали бронзовые птичьи клетки, а опорные штифты закреплялись прямо в черепах псайкеров. Они шаркали мимо, положив ладони на плечи впереди идущим, и головной астропат держал конец веревки, что свисала из рук шагавшего в авангарде служителя.

Столь диковинное зрелище подействовало на Кальпурнию почти гипнотически, причем тусклое освещение усиливало эффект. Шира была уверена, что слышит какие-то странные шепчущие отголоски: урезанные, они звучали контрапунктом к тихим шагам хористов. Но в таком коридоре не могло рождаться эхо.

Поэтому, когда арбитр-сеньорис увидела, что все псайкеры спотыкаются в одном и том же месте, цепляясь босыми ногами за череду дыр в циновках, это показалось ей всего лишь очередным фантастическим, бредовым штрихом.

Затем астропаты пересекли вторую линию отверстий, под арочным проходом, в котором висели три длинных вымпела — слепцам пришлось отводить их в сторону, будто портьеру. Но лишь когда они добрались до третьего ряда, на пороге небольшого фойе, расположенного снаружи покоев Мастера и ниже уровня коридора, Кальпурния спросила о выемках.

— Ведьмоотводы, — ответил ей Бруинанн, показывая вверх. Из потолка торчала череда искусно сработанных наконечников, расположенных прямо над пробитыми, рваными участками покрытия. Шира поморщилась, представив, с какой силой обрушиваются барьеры, и под сколькими из них она прошла по дороге сюда, сама не зная того.

— Часть защиты на случай, если кто-то из них потеряет контроль. Отводы не позволят им вырваться отсюда и навредить множеству людей, нарушив баланс сил в других псайкерах. Кроме того, прутья удержат астропатов, если они подвергнутся… порче, — Джоэг явно нервничал. — Ведьмоотводы опустятся со всех сторон и остановят их.

— Это взрывозащитные двери? — уточнила Кальпурния.

— Нет, мэм. Ну, не от обычных взрывов. Экранирующие двери, как я уже сказал, обереги и средства защиты, которые обращают пси-колдовство против него самого. Те же самые, что установлены в стенах под этим с'бетоном. Сработаны магосом Ханнери и её жрецами.

— Пошли дальше, — вмешался Даст, когда Шира хотела что-то сказать. Закрыв рот, она последовала за Бруинанном в покои Мастера.

Этот разговор, даже грубость карателя, немного «приземлил» Кальпурнию, разрушил часть наваждения галерей. Когда процессия зашла в вестибюль, Шира вновь смотрела на мир глазами арбитра.

Внешнее фойе покоев Мастера представляло собой вытянутый овал, на обоих концах и дугах которого располагалось по одному арочному проходу с черными металлическими пиками ведьмоотводов; они выступали из притолок, словно зубы из десен. Только один из выходов мог похвастаться настоящими дверями, хотя и они вряд ли заслуживали такого названия. Арку на дальней стороне перекрывала отъезжающая ширма: гидрафурский шелк, натянутый на раму и залакированный до состояния хрупкой твердости. Каркас был сломан, в жесткой ткани остались зияющие дыры там, где объятый ужасом Отранто проломился через преграду.

— Как устроена дверь? — спросила Кальпурния, пока арбитры шагали через фойе.

— Всё на виду, мэм, — отозвался Бруинанн. — Лакированный шелк на деревянной раме. В Башне вам ещё попадутся такие же. Если вы спрашиваете, не отводы ли это, то нет. Просто декоративная ширма. Мэм? — добавил Джоэг, заметив её краткую улыбку.

— Это было важно — я поймала себя на том, что изучаю рисованные узоры на дверях. Как много времени требуется, чтобы привыкнуть к жизни среди людей, основным чувством которых вы не обладаете?

— К этому месту тяжело приспособиться, мэм, во всех смыслах, — на этом эдил-майоре закрыл тему и двинулся дальше, оставив Ширу удивляться усталости, прозвучавшей в его голосе.

Когда все заходили внутрь, она задержалась у сломанной ширмы и провела рукой по ткани и каркасу. Лак оказался грубым, при нанесении его на шелке умышленно оставили неровности от взмахов кисти. Участки двери, обладавшие, видимо, самой приятной текстурой, были потемневшими и отполированными из-за частых прикосновений. Затем Кальпурния пробежалась пальцами вдоль деревянной рамы: да, каркас был легким, но не таким хрупким, как ткань. Потребовалось бы прилично разогнаться, чтобы пробить ширму насквозь.

Когда арбитр шагнула через неровную дыру в следующую комнату, первой её мыслью стало: «Это же виноградник», и всё время, проведенное в Бастионе, Шира именно так и думала о том помещении — как о «винограднике Мастера Отранто».

Комнату заполоняли канаты и шнуры. Они аккуратными рядами свисали с потолков, образуя проходы вроде тех, что оставались между фруктовыми лозами, которые Кальпурния помнила по Иаксу. Все бечевки прикреплялись к полу цепями и кольцами, но без полного натяжения. Четыре лампы, установленные в углах, были накрыты шелком такого же золотисто-коричневого цвета, что и дверная ширма, и освещение напоминало солнечный день на Гидрафуре. Висевшие здесь и там абажуры отбрасывали на пол безумные переплетения теней от веревок. Темные полоски под всевозможными углами ложились к сапогам Ширы и пересекали её ноги.

Одни шнуры и канаты были свиты из грубой пеньки, другие — из тонко распушенного шелка или перевитых ленточек бархата. Некоторые оказывались тоньше мизинца Кальпурнии или толще её руки. Попадались веревки с вплетенными в них клочками бумаги, на которых имелись высказывания и молитвы, бывшие, по мнению Ширы, частью какого-то кредо астропатов. С прочих свисали тонкие металлические цепочки, колокольчики или брелки-кристаллики. В комнате ощущалась элегантность, от которой женщина улыбнулась вновь, неожиданно для самой себя.

Улыбка Кальпурнии погасла, когда Даст схватил её рукой за плечо и развернул к себе.

— Ты нарушила строй, — произнес он. Ведущий каратель оставался в шлеме, и Шира не могла разглядеть его глаз, но видела уродливый, злобный изгиб рта. — Мы шли в формальной процессии. Ты нарушила строй и пренебрегла моими инструкциями. Не забывай, что я здесь командую.

— Мне совершенно понятны особенности моего временного звания, ведущий каратель, — ответила ему Кальпурния. — Фактически, я и руководствовалась ими. Я исхожу из предположения, что мы оказываемся под наблюдением, когда покидаем убежища, подобные территории участка, или, например, этому, — Шира обвела комнату рукой. — Поскольку мой номинальный чин предоставляет нам полномочия для ведения расследования, важно, чтобы никто не усомнился в том, что я остаюсь полноправным арбитром-сеньорис и командую здесь. Я действую так, чтобы соответствовать образу.

Очко в мою пользу, решила Кальпурния при виде того, как изменилось выражение лица Даста, и тут же дернула за цепь с тугим ошейником, на которой держала свои мысли. Шира заставила себя вспомнить, что ведущий каратель прав. Её долг заключался в том, чтобы вести себя соответственно нынешнему положению.

«И кто я без моего долга?», — подумала Кальпурния. Этой мысли пришлось побороться с крохотным проблеском удовлетворения тем, что Даст внял доводам и отступил, но она выиграла за явным преимуществом.

— И правда, кто же я? — пробормотав это вслух, Шира зашагала через «виноградник» к Реде и Оровену, которые стояли над спутанными канатами в дальнем углу комнаты.

— Мы думаем, что он успешно пробрался через большинство веревок, — сказала детектив, когда Кальпурния присоединилась к ним. — Это была одна из любимых комнат Мастера, он очень хорошо её знал. Даже не пользуясь особыми чувствами, наизусть помнил, где что находится. Но здесь, в конце, Отранто запутался в этих двух канатах и не мог выбраться.

Шира присела над выдернутыми веревками. Одну из них потянули с такой силой, что фиксирующие кольца подались и сломались, а сам канат лежал рядом, будто скрученная простыня, сброшенная с постели. За другим, более толстым и тяжелым, тянулись полоски писчей бумаги. Второй канат оторвался только у потолка, но Отранто, похоже, запутался именно в нем. Маленькая цепочка, которой веревка крепилась к верхнему кольцу, вытянулась в сторону дверей, бумажки, по большей части, были выдернуты из плетения — от них остались крохотные корешки, вроде остатков оторванных крылышек насекомых. Оглядевшись в поисках самих полосок, Кальпурния ничего не заметила.

— Ближайшие сподвижники Мастера уже побывали здесь до нашего появления, — сообщил подошедший Бруинанн. — Похоже, за то время они успели, например, подобрать молельные бумаги с этого каната. Вот, видите, где были полоски. Судя по всему, Отранто запутался в веревке, пробираясь по комнате, и они оторвались, когда жертва пыталась освободиться.

— Молельные бумаги? Так вот для чего эти полоски? — известие заинтересовало Оровена. — Возможно ли, что их уничтожили из каких-то определенных побуждений?

— Их заполнял предыдущий Мастер, — ответила Лазка. — Третий с конца, точнее говоря. Это некая форма медитации для астропатов, которые ещё в силах ею заниматься. Они используют густые чернила, при работе с которыми псайкерам легче воспринимать написанные слова и отслеживать их мысленным взором. Очень медленный процесс, очень точный и сложный, учитывая, что у них нет глаз. Он помогает астропатам сосредоточиться и успокоиться, когда это необходимо.

— Кто выбирает для них молитвы? — спросил Оровен, но детектив пожала плечами. Осторожно наклонившись над одной из уцелевших полосок, Кальпурния прочла написанное вслух. Почерк был напряженным и излишне аккуратным, как у детей, а чернила обладали странным, слоистым блеском.

Это Море порождает Безумие и Пробуждение наших Теней
Неумирающий Маяк и Защитник, с которым мы Связаны,
Твой Свет ослабляет Тяготы наших Оков
Твоя Песня радует нас в Трудах посреди Кричащей Тьмы.

— Такой катехизис мне незнаком, — заметил священник.

Реде снова пожала плечами.

— Поговорите с кем-нибудь из служителей, — ответила она. — Уверена, они найдут для вас источник, если вам это кажется важным.

Тон женщины раздражал Ширу: казалось, что соглядатай с удивительной отстраненностью относится к расследованию, в результате которого может оказаться соседкой Кальпурнии по Инкарцерию, если гидрафурское командование сочтет Лазку виновной в упущениях.

— Мы здесь слишком задержались, — объявил Даст. — Идем дальше.

Покои Мастера, расположенные за «виноградником», представляли собой скопление невысоких округлых келий, соединенных простыми арочными проходами, в притолоках которых не торчали зубы ведьмоотводов. Первым на это обратил внимание Оровен.

— Индивидуальные помещения не разделены, — пояснила Реде. — Вот она, последняя линия обороны.

С этим Лазка кивнула головой, указывая за спины троим пришлым Арбитрес. Повернувшись, они оценили дверь, через которую только что попали внутрь. Присмотревшись внимательнее и вспомнив рассказ детектива об этом укреплении, Кальпурния решила, что «дверь», мягко говоря, неточное название для него.

Наружную защиту обеспечивали ведьмоотводы, подобные тем, что уже встречались арбитрам; с шипов свисали молельные полоски и церемониальные амулеты. Внутри располагалась ауспиковая арка, стены которой покрывали резные морды горгулий, скрывавших в себе датчики-нюхачи и сканеры радужки. В уродливых пастях и когтистых лапах они сжимали стволы флешеттометов и распылителей кислоты. Арочный проход был настолько коротким, что Шира могла пересечь его одним широким шагом, но в стенах хватало смертоносного оружия, чтобы свалить любого врага на месте. Кальпурния заметила, что крепления установок покрыты щербинами и пятнами: Отранто включил защиту мысленным криком, направив её против неизвестного преследователя. Не то, чтобы это сильно помогло астропату.

Сама дверь представляла собой огромный бронированный затвор, бесшумно ходивший по смазанным направляющим и шарнирам. Это была овальная пластина адамантия, толщиной больше охвата ладони, с поверхностью, отделанной резными благословлениями и оберегами, кристаллическими псайк-заземлениями, серебряным орлом со священными писаниями, магнитными замками и скользящими засовами.

— Надежнее, чем ведьмоотводы снаружи, — сказал им Бруинанн. — Надежнее, чем большинство защитных включений в других стенах, как мне объясняли. Дверь закрывается и механически, — вот этими засовами, — и магнетически. Механикумы встроили в запорный механизм устройство, дух которого способен призывать стазис-поле. В этом случае запоры не сдвинутся с места, пока систему не успокоят правильными кодами. Все движущиеся части покрыты такими же оберегами от ведьм, как сама дверь и отводы. Схема разработана так, что, когда запоры сдвигаются и закрывают проход, их обереги соединяются с оберегами двери и усиливают прочность защиты.

— В подобную вещь можно поверить, — заметил Оровен и поймал на себе взгляд Джоэга. — Я не пытался сострить, эдил. Таинства Машины являются нам по Его милости, точно так же, как и мои собственные святые обеты. Духи устройств повинуются Его власти так же, как и человеческие. Император хранит. Разве вы никогда не обсуждали эту тему с, как её, Ханнери? Нет?

— Магос — не самое общительное создание, — вмешалась Реде. — Она помогла открыть дверь, когда мы пришли искать Отранто, и общалась с ауспиками в арке. Так удалось подтвердить, что Мастер использовал код активации, и устройства учуяли врага. Всё это магос проделывала удаленно, с помощью марионеток, говорила через сервиторов или младших жрецов, передающих её голос.

Голос самой Лазки звучал напряженно. Мистерии Механикус порой казались отталкивающими людям, не входящим в техножречество.

Даст тем временем изучал вход с повадками человека, привыкшего работать с защитными дверями. Проведя пальцами по линиям оберегов, ведущий каратель рассмотрел запирающий механизм. Подошедшая Кальпурния присоединилась к нему; она всмотрелась в миниатюрные узоры оберегов и мощное устройство, способное за несколько мгновений плотно задвинуть громадную адамантиевую плиту.

— Закрываю, — отрывисто произнес Даст. — Выйди из прохода и засеки время.

— Затвор закрывается! — крикнула Шира, отступая в прихожую. В предупреждении не было нужды: проктор, возглавлявший процессию, расставил остальных арбитраторов в оцеплении посреди «виноградника». Они остались на постах, когда дверь скользнула по направляющим, захлопнулась и заблокировала арочный проход. Кальпурния приготовилась к оглушительному лязгу, но встречу металла с металлом ознаменовало лишь вкрадчивое шипение. Все части затвора соединились плавным движением, что было возможно лишь благодаря скрупулезному мастерству Механикус. Легкое дуновение воздуха, вытолкнутого дверью из косяка, коснулось лиц арбитров, и они оказались запертыми на месте убийства.

Для полного закрытия двери потребовалось менее четырех секунд.

— Кто бы ни гнался за Мастером, он, должно быть, дышал Отранто в спину, когда тот вбежал в свои покои, — сказал Оровен. Даст, снова подошедший к затвору, изучал, как тот сидит в пазах. Насколько видела Шира, дверь вошла в стену очень гладко, возможно, вообще без швов.

— Споткнувшись и запутавшись в канатах, астропат должен был потерять время. Убийца мог нагнать его, — предположила Кальпурния, но нахмурилась, говоря это. Реде кивнула.

— Значит, мэм, вам это тоже кажется странным. Ведьмоотводы опускаются примерно вдвое быстрее, чем закрывается дверь, поэтому, кем бы ни был преследователь Мастера Отранто, он вбежал в этот проход сразу же за жертвой.

— Так быстро, что и оружие в арке не успело сработать, — вставил каратель, отойдя от двери. — Ублюдок гнался за ним по пятам, был настолько близко, что всадил нож в Мастера, как только тот повернулся. Но что же, черт подери, произошло, когда Отранто запутался в канатах снаружи и упал?

— Тут у нас идеи закончились, — ответила Лазка. — Итак, наш убийца преследует Мастера через половину крепости. Астропат охвачен смертельным ужасом, пульсации которого расходятся по всему Бастиону, невзирая на активное сдерживание. Враг так близок к Отранто, что преодолевает рухнувшие отводы и захлопнувшуюся дверь без единой царапины. Да, вериспексы у нас неопытные, но в тех местах, где преследователь мог бы пораниться, мы не нашли никаких биоследов. С другой стороны, Мастер запутывается в канате, падает и пытается встать, но убийца не наносит удар. Он ждет, пока Отранто освободится и снова ринется бежать, затем бросается за ним во внутренние покои, и, как только закрывается дверь, делает свое дело.

— И потом, — подхватил Бруинанн, — исчезает. Мы открываем комнату и находим только труп астропата. Дверь не отпиралась перед ассасином, отводы не поднимались. Его не учуял ни один ауспик и не заметил не один свидетель. Его не удалось вычислить на псионических сеансах или отследить методами вериспексов.

Арбитры стояли молча, обдумывая услышанное.

— Очень рада, что вы прибыли направлять нас, арбитр-сеньорис, — произнесла Реде, но в её улыбке не было ни капли теплоты.

Изучив бронированную дверь, Кальпурния решила осмотреть комнату и следы, оставленные в ней Мастером во время бегства.

Циновки здесь оказались более изысканными, чем снаружи: хотя с виду покрытие представлялось соломенным, на ощупь оно было мягким, как шерсть. Его стандартный серо-зеленый цвет не менялся по всему полу, но Шира заметила, что материал сплетается в изящные узоры, по которым слепой, но босой псайкер мог определить, где именно он находится. Стены были покрыты панелями из темной древесины, немного обработанной, чтобы усилить природную шероховатость, сделать её ощутимой при касаниях. По обеим сторонам двери раньше стояли курильницы на высоких и тонких подставках, но теперь они покосились, а жаровни погасли. Впрочем, Кальпурния всё же почувствовала тончайший запах, замысловатое сплетение благовонных ароматов.

След Отранто начинался у дверного прохода. Его суть, кажется, постоянно менялась: в одном месте циновка была расплющена, словно по ней проехал танк, в другом покрытие обуглилось и вспучилось, словно поднятое дыханием раскаленной топки. Чуть впереди настил полностью уцелел, но выцвел, как будто месяц пролежал под беспощадным солнцем. Дальше краски вернулись, но материал растрепался и протерся, как разъеденный чем-то. Деревянные панели над покосившимися кацеями обуглились и частично рассыпались.

Волна ужаса, захлестнувшая Мастера в последние минуты жизни, прокатилась и по его покоям. Представив, что Отранто чувствовал в те мгновения, Шира содрогнулась. Оглядев помещение, она поняла, что ни один из Арбитрес не вступал на путь, оставленный астропатом в циновках. Без всяких предупреждений и указаний, они инстинктивно избегали этих участков пола.

Поморщившись от внезапного спазма в руке, Кальпурния осознала, что до боли сжимает нашейную аквилу между большим и указательным пальцем. Волевым усилием заставив себя отпустить значок, арбитр прошла через внутреннюю дверь в спальню Мастера — место, где он скончался.

Одинокий запыленный люмен, установленный в центре потолочного свода, перегорел в момент смерти Отранто и не был заменен. Вместо него комнату освещали яркие, не дающие теней переносные лампы Арбитрес. Шира осмотрела скудную обстановку, озаренную их сиянием.

Следы в напольном покрытии здесь ограничивались несколькими потертостями, которые мог оставить кто угодно. Постельное белье так и осталось немного скомканным с того момента, как Мастер последний раз спал здесь, если он вообще тут ночевал. Астропат упал в ногах кровати и умер, не коснувшись простыней. Пятна его крови до сих виднелись на полу около постели.

Возле кровати находились шесть маленьких треног — подставок для курильниц и музыкальных шкатулок, прежде тщательно расставленных по какой-то схеме. Сейчас все они были перевернуты и указывали ножками, словно пальцами или стрелками компасов, на место смерти Отранто.

И ничего более. Кальпурния, бывавшая прежде на местах убийств, почувствовала, как спадает напряжение: у неё расслабились плечи и вырвался тихий вздох. Шира не понимала, что именно ожидала увидеть здесь — призрак старого Мастера? Какое-то существо, рожденное из ведьмацкой злобы, вроде тех, что навигаторы замечают среди звезд? Она не знала.

Из спальни вели две двери, по одной с каждой стороны кровати, на одиннадцать и один час, если принять направление на главный вход за шесть часов. Первый проход был темным, второй слабо освещенным; за ними находились смежные комнатки, отмеченные на планах Реде. Кальпурния зашагала к левой двери, заметив по пути, что Даст пошел направо.

За темной аркой перед ней скрывалось помещение для медитаций, даже менее обставленное, чем спальня. Единственным намеком на мебель оказалась маленькая циновка посреди пустого скалобетонного пола. В комнатку попадало достаточно света от дуговых ламп Арбитрес, чтобы Шира смогла разглядеть голые стены и высокий потолок.

Заглянув внутрь, Кальпурния внезапно и лихорадочно выскочила оттуда, хватаясь за рукоять дубинки на поясе. Тут же собравшись, она проигнорировала удивленный взгляд Оровена и шагнула обратно. Когда глаза Ширы привыкли к сумраку, она поняла, что мелькнувший вверху отблеск света — это не чьи-то буркала во тьме, а бледные драгоценные камни. Потолочный свод был украшен имперской аквилой, и геммы подчеркивали очертания её крыльев, а также окружали венцом слепую левую голову.

Кальпурния вздохнула и вернулась в спальню, понимая, что Оровен по-прежнему смотрит на неё. У Ширы возникло предчувствие, что оба надзирателя припомнят ей этот моментальный испуг по возвращении в участок.

Но тут из правой комнатки раздался крик Даста, и Кальпурния мгновенно бросилась туда с дубинкой в руке. Пробежав мимо Оровена, она ворвалась в помещение, где ведущий каратель уже целился из дробовика в седовласую женщину, облаченную в мантию успокоительницы. Незнакомка, сидевшая посреди оранжереи, смотрела на арбитров без всякого удивления.

Глава пятая

Они были в оранжерее с Иланте.

Коридоры, ведущие с жилых палуб служителей, встречались с галереями астропатов на широкой отполированной платформе, над которой пересекались высокие, увешанные светильниками арки. Колокола Бастиона уже отзвонили перед грядущей сменой, сообщив, что ожидается полдюжины трансов приема-передачи, и на станции царила тихая суета. Туда-сюда бродили целыми толпами уборщики и чернорабочие, пригибаясь под тяжестью переносимых грузов. Из лестничных колодцев, ведущих к восточной стороне Второго барбакана, появлялись младшие апотекарии с серьезными лицами. Держа в руках контейнеры с инструментами и лекарственными препаратами, они направлялись в донжон, чтобы присоединиться к своим начальникам в гнездах. С многочисленных палуб-бараков, расположенных по бокам той же башенки, выходили успокоители и травники. Их целью была Куртина, где служителям предстояло облегчать страдания измотанных тел и истерзанных разумов. Писари и саванты, шаркая ногами, брели к своим постам, расположенным под сводами зала Шифраторов в скрипториуме.

Тикер Ренц, облаченный в служебную униформу со всеми положенными ему знаками различия и отличия, стоял в центре этого круговорота. В Бастионе хорошо знали, что он то и дело рыскает по коридорам, якобы с тем, чтобы удостовериться в бесперебойной работе станции для последующего доклада Мастеру. Намного чаще Тикер делал это, чтобы привлекать к себе взгляды и оставаться на виду, изображая некое подобие вышедшего на прогулку царедворца, окруженного стайкой друзей и протеже, да и вообще всех, кто хотел попросить его о какой-нибудь милости.

Сейчас Ренц бродил под арками, поглядывал на ворота, за которыми начинались лестницы, ведущие на верхние уровни донжона, и направлял по ним угрюмые мысли в сторону внутренних галерей астропатов и личных покоев Мастера.

Они были там с Иланте, эти Арбитрес, которые каким-то образом оказались на борту и промаршировали в самую гущу нынешних проблем, а Тикер не мог ничего с этим поделать.

Ренц знал о существовании арбитров, да и кто ж не знал? Но до сих пор они оставались безликой угрозой: когда Бруинанн и его громилы в этих своих мундирах и мрачных доспехах со шлемами появлялись в здешних коридорах, Тикер всегда старался поскорее отвернуться.

Теперь… теперь ему не хотелось думать о происходящем. Как они могли оказаться там с Иланте, когда Ренц хотел сам войти в покои Отранто и поговорить с этой мелкой суч… с этой женщиной? Ему требовалось решить кое-какие вопросы, но теперь там были Арбитрес. Ему требовалось поговорить с Иланте, но он…

И где, мать их, Дешен и Кито? Они должны были появиться здесь. Разве их работа заключается не в том, чтобы советовать и помогать ему? Так где же, мать их, эти двое?

Дешен и Кито стали пусть незначительной, но целью для гнева Тикера, и, мысленно выругав помощников, он сумел немного собраться с мыслями и вернуться к ужасному главному факту: Арбитрес. Им здесь не место. Кто вообще решил, что арбитры знают хоть что-нибудь… хоть о чем-нибудь? Кито сказал что-то насчет того, что эта женщина, Кальпурния, может принять командование Башней, если захочет. Принять командование! Заправлять здесь, как будто у неё есть на это какое-то чертово право!

Что может какой-то гидрафурский арбитр в тяжеленных сапогах знать о том, как надо поддерживать работу Башни?

Ей неизвестно то, что известно Ренцу. Она не знает, что успокоитель Оттр обладает ментальной броней прочнее солдатского панциря, и может, не рискуя сломаться, проводить самые тяжелые смены возле таких взвинченных типов, как Джаул и Анкин. Она не знает, что Кито отлично разбирается в том, кто из астропатов лучше других контактирует с псайкерами Флота, и именно он может подсказать, кого отправить на дежурство в гнезда во время прохождения эскадры боевых кораблей.

Арбитр не знает, что астропата Святосталь, каким бы ни был номинальный уровень её способностей, нельзя дальше повышать в чине, пока Ангела-с-Ауриги не поставят заместителем мастера-дозорного — потому что Тикер обещал ему это. Она не знает, как устроено внутреннее распределение, как следует… варьировать нормы снабжения, чем всегда занимался Ренц. Она ничего не знает о тонкостях назначений на смены и выделения пайков, которые должны указывать кому-то на его место, а кому-то служить поощрением. Тикер превосходно разбирался в этих тонкостях, хотя никогда и нигде их не записывал.

На мгновение не совладав с нервами, Ренц вскинул руки к вискам и смял края бархатной шапочки, перекосив её на потеющем лбу.

Как ему объяснить весь смысл подобных распределений какому-то арбитру со сжатыми челюстями и планетной пылью на сапогах? Они просто, ну, организовались со временем, когда Тикер начал по-своему интерпретировать и поправлять распоряжения Мастера. Как доказать Арбитрес, что все привилегии, медленно созданные им для себя, заслужены по праву? Как доказать, что его друзья должны занимать места, которые он им выделил? Всё было бы так очевидно, если бы Ренц смог объяснить ситуацию арбитрам, если бы Иланте не влезла в это первой. И теперь ему нужен был план.

Дешен хорошо разбирался в таких вещах. Так где же он?

— Арбитры, — произнес Гессант Лоджен тихим голосом, почти не потревожив тишину в галереях астропатов. Его лицо скрывалось в тени капюшона, отброшенной тусклыми лампами, — Шира Кальпурния и её люди. Запомните, что я сказал.

Двое астропатов, к которым он обращался, сохранили прежние позы. Они продолжили стоять, будто края книгодержателя — слегка повернувшись друг к другу, держа расшитые вымпелы, что свисали с потолка на перекрестке коридоров. Пальцы псайкеров гладили толстую ткань до жути одинаковыми движениями. Выражения лиц, покрытых глубокими морщинами, привычными для давно служащих астропатов, оставались безмятежными и немного отвлеченными. Их пустые глаза — у Брома были зашиты веки, а кожа на глазницах дель'Катира просто съежилась и пожухла настолько, что скрыла всё под собой — безразлично смотрели над плечами посланника. Между псайкерами, ежась от присутствия двух вооруженных витиферов позади, стоял служитель Аккверин, который пытался скрыть нервозность. Украдкой взглянув на бархатный чехол в опущенной руке Лоджена, он отвернулся и попытался сделать вид, что вообще туда не смотрел.

— Мы будем помнить о вас, сэр, — ровным и сухим, как бумага, голосом ответил Бром мгновением позже. — Но вы действительно уверены, что не ошиблись, и мы можем помочь вам? Это ведь уже обсуждалось между нами.

— Обсуждалось, и я не вижу нужды повторяться, — Гессант начал было откланиваться перед двумя слепцами, помедлил, неуверенно закончил жест и отвернулся. Несколько секунд спустя его голубовато-серый капитанский китель уже пропал в полумраке подгнездовых коридоров. Когда Лоджен заворачивал за угол, краткая вспышка света очертила его силуэт, заставив Аккверина моргнуть, но и человек, и сияние тут же исчезли.

— Что это было, вот прямо сейчас? — спросил Бром тем же ровным голосом.

— Он включил люмен, сэр. Чтобы осветить дорогу, наверное.

— Я так и подумал, — заметил дель'Катир. — Ощутил изменения в воздухе. Свет можно почувствовать, если знаешь нужные приемы.

Служитель задумался, не было ли это сказано специально для него. Возможно, удивление Аккверина тем, что слепой астропат заметил вспышку, оказалось слишком очевидным.

Когда у парня мелькнула такая мысль, оба псайкера повернулись к нему и одарили мимолетными, совершенно одинаковыми улыбками, дав понять, что он позволил переживаниям выйти наружу. Сложив руки перед собой, Аккверин поклонился им. Повторив про себя десять строчек из катехизиса, знакомого с детства, служитель вновь успокоил разум; старые астропаты за это время обогнули его с боков и побрели по коридору к Зеленому Гнезду. Уважительно подождав, пока они и витиферы пройдут мимо, юноша развернулся и занял положенное место в процессии, между псайкеров и в двенадцати шагах позади — так, чтобы не закрывать обзор охранникам.

Старший астропат дель'Катир ощутил паренька как быструю, яркую вспышку красок на краю восприятия. Она влилась в общий узор, в который уже входили гудение энергетических потоков в силовых кабелях Башни, шаги Брома, позвякивание его цепочки-амулета, а также отдаленные звуки шаркающих подошв самого дель'Катира и стук посоха, положенного ему по чину.

— Что думаешь о госте? — спросил он товарища. Слова прозвучали тишайшим бормотанием, но более ничего и не требовалось. Они с Бромом были старинными друзьями, давними коллегами. Там, где перекрывались стелющиеся края их сознаний, разумы сплетались; белые огни в центрах черепов пылали и плясали в столь близком ритме, что практически сливались воедино.

Бром легко уловил вопрос, просто не стал отвечать.

— Я понимаю, друг, — продолжил дель'Катир. — Скверные времена, беспокойные, и этот Лоджен — всего лишь тень в гуще событий.

Он не произнес слова «тень», эта часть фразы была образом-вспышкой в дымке сознания. Гессант оставался загадкой, белым пятном в их познаниях, непредсказуемым и опасным для слишком близкого изучения.

В качестве ответа Бром принял этот образ и развернул его. Как по опыту знали астропаты, такие завихрения распадались после смещения и ослабления потоков. Изображение этого процесса часто пересылалось из разума в разум как символ освобождения, окончания трудных времен и спада напряжения.

— В тенях Лоджен или нет, я бы не стал думать, что он неспособен прямо переговорить с Арбитрес, — вслух добавил Бром, что придало некий объем смыслу отправленного им образа: загадка Гессанта разрешится или будет разрешена. Астропат надеялся, что арбитры смогут разобраться с любой опасностью или заговором.

Дель'катир поразмыслил над этим.

— Странно, что они были настолько целенаправленны. Ты думаешь об этом со мной?

Он создал ментальный образ хора астропатов, настолько огромного, что его не смогли бы собрать даже в Башне Слепцов, но использующего всю свою мощь для передачи рутинной обзорной шифровки Администратума через чистый космос. Добавил ощущение громадной силы, оставшейся без дела или направленной на выполнение удивительно простых задач.

— Знаешь, не тебя одного это удивляет, — Бром ответил только голосом, поскольку был занят приведением в порядок собственных мыслей. — Ещё Святосталь, Туджика и, гм…

Фраза повисла в воздухе. Удобнее перехватив посох, дель'Катир на секунду оперся на него и коснулся сознанием микроорнамента на тяжелом позолоченном набалдашнике. Этой вещью он владел на протяжении восьми десятилетий, и узоры оставались столь же усладительными для психических чувств астропата, как и в первый день — на корабле, летящем к Гидрафуру. Тогда боль Связывания ещё не ушла из ослепших глаз псайкера, а в глубине его сути пылал новый белый огонь.

— Да, разумеется, — дель'Катир вздохнул и старики вновь двинулись по коридору. Бром принялся вертеть в пальцах «палочку успокоения». — Сколько их уже выстроилось в очередь? Кто подходил к тебе?

— Официально? Никто, — сухо усмехнулся Бром. — Прошу тебя, друг… тело Отранто едва остыло, его отголоски только умолкли. То, что осталось от него, всё ещё летит домой, к огню.

Он дернул пальцами; шедшему позади Аккверину этот жест показался совершенно случайным. Дель'Катир, обладавший чувствами, недоступными юному служителю, понял, что его друг указывает на Землю, в свет Астрономикана.

— Прежде, чем уляжется шум вокруг его смерти, нас ждут ещё худшие неприятности. Думаю, здесь я высказываю наши общие мысли, не так ли? — после этого Бром замолчал.

Шагавший рядом товарищ настолько углубился в мысленное созерцание резьбы на посохе, что её ментальное изображение начало излучаться вовне. Бром воспринимал узоры так четко, словно сам касался их.

— Туджик, — наконец, промолвил дель'Катир. — Хм. Последние годы он совсем не скрывал своих амбиций, верно? Вот только поддержку завоевывал не в тех местах.

— И завел себе не тех врагов, — отозвался Бром.

— Думаешь, Отранто вообще переживал из-за этого? Не припоминаю, чтобы он слишком волновался о своем преемнике. Во многом поэтому всё так и получилось, и теперь эта женщина-арбитр сидит в покоях Мастера. И на его месте, я не сомневаюсь. Ха!

— Ха. Да, ты прав — в этом действительно вся суть проблемы.

Хотя в дальнейшем почтенные астропаты почти не говорили вслух, они продолжали обдумывать сложившееся положение, и дошло до того, что их мысли начали проникать в разум служителя. Сам не понимая, почему, Аккверин представил себе Тикера Ренца, взвинченного и раздражительного майордома убитого Мастера. Юноша не любил его, и радовался, когда по делам службы, как сейчас, оказывался вдали от советника Отранто. Тем не менее, образ Ренца продолжал болтаться у него в голове. Служитель зашагал шире, чтобы немного приблизиться к псайкерам, и напряг слух, вспоминая инструкции Лоджена:

«Когда я уйду, подслушивай все их разговоры, а потом передавай мне. Всё, что они будут говорить об этом расследовании Арбитрес, а особенно то, что они хотели бы сохранить втайне от меня. Всё, что они скажут о кандидатах на место Мастера, и всё, что будет упомянуто о подозреваемых в убийстве Отранто. Это сообщишь в первую и главнейшую очередь».

Гнездо Огненного Дозора назвали так потому, что оно чаще всего использовалось для переговоров с астропатическими станциями, расположенными в направлении сегментума Соляр. Внимание псайкера обращалось в сторону Святой Земли и великого божественного горнила Астрономикана.

Зеленое Гнездо, находившееся ближе к донжону, получило свое имя после того, как на протяжении долгого времени предназначалось исключительно для передач Флота, и было окрашено в соответствующий цвет линейной группировки Пацификус (астропаты этого различить не могли, хотя знали о таком факте). Основание «насеста» окружали старые кельи охранников и усиленные псайк-обереги, которые флотский персонал использовал для контроля перемещений вверх и вниз по башенке. Теперь, после отмены прежних ограничений, гнездо отвели для наиболее непредсказуемых псайкеров, нуждавшихся в самой тщательной охране и сдерживании.

Неопытные юноши или изможденные старики, напротив, несли службу в Гнезде Отголосков. Корнями эта башенка уходила в древние оружейные мастерские, перестроенные так, чтобы вмещать огромные хоры, которые отдавали свои силы либо менее уверенным астропатам, либо тем, кому требовалось вынести тяжелейший сеанс связи.

Фонарное Гнездо, расположенное вдали от остальных, у вторичных доков, обладало одними из самых хорошо сработанных механизмов, благодаря чему лучше других защищало разум псайкера от любых помех или ментальных возмущений, вызванных иными передачами. Оно предназначалось для астропатов, несущих Тихую Вахту: постоянно открытый прием незапланированных сигналов о помощи или предупреждений, а также дежурство на случай травмы или перегрузки соединения у кого-то из их коллег.

И, наконец, Гнездо Костей. Одновременно с тем, как Зеленое Гнездо уплыло от флота и стало рабочим местом псайкеров Бастиона, Гнездо Костей понемногу утратило прежнее значение личного «насеста» Мастера Башни. Согласно вечному закону Астра Телепатика, главой подобного комплекса мог быть только совершенно полноценный астропат, которому следовало регулярно исполнять служебный долг. Гонваль, предшественник Отранто, никогда особо не думал о персональном гнезде, а последнего Мастера это заботило ещё меньше. Таким образом, Гнездо Костей, расположенное так близко к краю донжона, что человек в вак-костюме мог бы, раскинув руки, коснуться обоих, теперь отводилось любому попросившему об этом псайкеру.

Это, разумеется, было совершенно неподобающе. При попустительстве Отранто позиция Мастера утратила значимость — в этом был твердо уверен старший астропат Туджик. Конечно, такое положение изменится. Оно уже начало бы меняться, если бы не чертово расследование Арбитрес; как только Туджик обретет полномочия Мастера, он обязательно займется делом. Астропат пообещал себе это, пока поднимался на лифте внутри башенки к Гнезду Костей в сопровождении адъютанта и витифера с пистолетом, обернутым красной тканью.

Туджика забрали на Черные Корабли в девятнадцать лет, и к тому времени он уже два года прослужил у собственного отца, приводя в порядок семейные заставы. Со Связывания души псайкер вернулся с белым огнем глубоко внутри и глазами, выжженными дочерна, но, по милости Императора, сохранил ясный разум и память. Да, то была милость, и не бесцельная. Столь многие астропаты лишались воспоминаний и даже высших мозговых функций, испепеленных в момент Связывания, но Император оставил Туджику все его прежние навыки — разве это не было знаком свыше? Ему суждено привести в порядок и эту гребаную заставу, прямо как в молодости.

Двери лифта открылись. К гнезду вел, в буквальном смысле, ребристый коридор: стены были отделаны человеческими ребрами, черепами и позвоночниками, а также длинными костями рук и ног, выложенными в мрачной симметрии. Древние, тщательно сбереженные останки. Туджик ковылял мимо них, то и дело останавливаясь, чтобы выпрямить сутулую спину и позволить адъютанту отрегулировать аугментические лонгеты, подкрепляющие усохшие ноги псайкера. Астропатическое послание для Санто-Певрельи будет готово приблизительно через два часа и пятнадцать минут… Он захромал дальше, размышляя на ходу.

В нем не было ни капли лености Отранто, который отдал половину власти над станцией этому выскочке, мелкому майордому с его дружками, или же идиотской претенциозности Святостали. О, конечно же, она была истово верующей, и Туджик, несомненно, назвал бы её первой среди равных в группе старших астропатов. Впрочем, он сохранял уверенность, поскольку всегда знал, что станет преемником Отранто. Титул «Мастера Башни» принадлежал Туджику; он заслуживал его.

Вздохнув, псайкер опустился на кушетку и приступил к мысленным упражнениям. Где-то внизу шифраторы выполняли последние этапы кодирования и сплетения данных, предназначенных для Санто-Певрельи. Они кодировали информацию для Туджика, чтобы астропат передал его через космос, тем, кто ждет в форте на высокогорье Певрельи.

Тем временем старший астропат Святосталь прогуливалась в Дымном Саду.

Там не было ни цветов, ни деревьев. Сад представлял собой древний отводной туннель, который шел вниз под углом от помещений, расположенных на средних уровнях донжона. Когда-то в них располагались орудийные батареи и пусковые установки, а в вентиляционную трубу всасывались продукты сгорания. Теперь туннель вновь был полон дыма — дыма благовоний и ароматных масел, курящихся и испаряющихся, смешанных в идеально точных пропорциях. Все эти препараты готовил Тикер Ренц, а размещали его помощники и ученики.

Пол сада-коридора имел углубление вдоль центральной оси. Две поднятых дорожки по бокам были покрыты негрубыми округлыми голышами, отполированными до гладкости шелка, так, чтобы не повредить босым ногам. Средняя, опущенная часть, находилась под слоем той же самой гальки, но над камешками стояла вода, доходившая до лодыжек. Её можно было разогреть так, что в туннеле начинало парить, и обогатить тем самым насыщение воздуха, либо охладить, чтобы кожа испытывала внезапное, очищающе-ледяное прикосновение.

Святосталь пришла в Дымный Сад сразу после неспокойного транса в Гнезде Отголосков. Больше трех часов она пыталась вытянуть до безумия тихое послание из матриц Телепатики на Каруане-W, поймать ментальными пальцами сжатые отрывки мыслей и забросить в собственный разум. Женщина заталкивала их в сознание, достаточно глубоко, чтобы по окончанию сеанса шифровка не рассеялась подобно туману. Разумеется, всё закончилось успешно: Святосталь не из пустого тщеславия считала себя астропатом первой категории. Псайкер надежно заперла мелодию в разуме, а затем выпустила наружу, — уже в виде слов и кодов, — прямо в уши транскрипторам и вокс-ловцам, пока сознание женщины успокаивалось, вернувшись за стены гнезда и под костяные своды её собственного черепа.

После напряженного транса Святосталь дрожала от утомления и постоянно ощущала психические отголоски. Она видела странно повторяющийся образ карты Судьи из Таро Императора, покрытой брызгами крови и черной краски, и чувствовала жар, обвивающий кости лица и шеи.

Астропат с удовольствием поддернула платье и босиком зашагала по водной дорожке, ощущая, как ледяная вода успокаивает ноги (чем выше, тем менее отчетливым становился эффект — в момент Связывания души отмерли нервные соединения в верхней части тела Святостали, так что её голова и плечи оказались навечно онемевшими; ступни, впрочем, прекрасно чувствовали холод). Проходя через клубы пара и ароматного дыма, женщина смутно различала их запахи, но, чтобы более четко осознавать их, ей пришлось бы поддерживать отказывающее обоняние психическим восприятием. Такая процедура потребовала бы усилий, к которым псайкер сейчас не была готова. Она просто шагала вперед.

По «берегу», стуча подошвами о гальку, шагала служительница, державшая в руках квадратный футляр с механическим вокс-ухом, которое благословила для астропата магос Ханнери. Впитывая окружающие звуки, оно направляло их в аугметические системы, свисавшие с ушей Святостали подобно лозам, а те передавали колебания в атрофирующиеся слуховые нервы. Витифер псайкера — или, по крайней мере, назначенный ей на сегодня — ступал рядом со служительницей, как всегда держа пистолет наготове. По другому бортику шла представительница посланника Лоджена.

— Господин Лоджен любопытствовал, нет ли у вас идей относительно того, почему Арбитрес ещё не общались с вами по поводу перехода власти? — спросила женщина, имя которой Святосталь не потрудилась запомнить.

— Мне всё равно, — ответила астропат. — Я занималась своей работой, не более того.

— Со всем уважением, дамуазель, мне не верится, что вас не посещали мысли об этом. Известно, что вы отличаетесь пылкой верой и честолюбием. Вы отмечены собственным призванием, как становится ясно по вашему имени.

Не было ничего необычного для астропата в том, чтобы взять себе после Связывания души новое имя, так или иначе отражающее часть испытанных ими ощущений. Святосталь редко видела металл до того момента; она знала это по смутным воспоминаниям, сохранившимся после того, как в неё ворвался белый огонь.

— Никто со мной не говорил, — резко бросила она, нарушив воцарившуюся тишину. — Никто вообще ни с кем не говорил. Сейчас арбитры в галереях, а больше я ничего не знаю. Наверное, вынюхивают что-нибудь в комнатах Отранто.

— Так вы следите за ситуацией? — с приятным удивлением спросила представительница. — Мастер Лоджен велел мне…

Из слухового ящика раздался мощный треск помех, и женщина, вздрогнув, умолкла. Святосталь спрятала улыбку: она научилась вызывать такие всплески крошечными разрядами ментальной энергии. Это неплохо помогало сохранять преимущество в разговоре.

— Девочка моя, я не сомневаюсь, что ты думаешь, будто занимаешься здесь страшно важными делами. Слышала, как ты назвалась моему ассистенту «представительницей посланника Лоджена». Что ж, если он так взбудоражен насчет передачи власти, пусть явится сюда и сам поговорит со мной. Для официального посланника твой господин как-то уж очень часто прячется на своем маленьком кораблике и очень редко, так сказать, посольствует.

Женщина начала что-то отвечать, но её заглушил очередной «жжж-хррр!» из коробки.

— А до тех пор я, пожалуй, буду помалкивать, — продолжала Святосталь. — Если тебе известна моя репутация, тогда ты знаешь и об этом напыщенном болване Туджике, и о том, что, хоть он и болван, но за нами двоими нет ни одного достойного преемника Отранто. У твоего господина будет достаточно времени поговорить и с нами обоими, и с этой женщиной-арбитром. Когда Лоджен решится на это, пусть попросит меня уделить ему немного времени.

— Мой господин…

Жжж-хррр! Аугметический аппарат Святостали уловил тихую ругань представительницы.

— На этом всё. Убегай поскорее и оставь меня, пожалуйста. Через двадцать семь часов мне нужно отправлять шифрограмму на Авиньор, а из-за тебя я не могу даже расслабиться для необходимого отдыха.

Расширив пси-восприятие, астропат ощутила, как женщина кланяется и размашистым шагом уходит из сада. Хмыкнув, Святосталь зашагала дальше. По правде говоря, её ошеломили Арбитрес, их бурное прибытие и нынешнее затворничество. Разве не все арбитры громилы и идиоты? Бруинанн и эта детектив, которая считала себя такой таинственной — уж точно.

Святосталь была астропатом первой категории, и настало время ей обрести звание, отражающее это. Уже очень давно она должна была стать Мастерицей, и терпение женщины почти истекло.

Мужчина с двухцветной бородой, который так шумно ворвался в оранжерею Мастера и накинулся на неё, уверенно держал себя в руках. Его гнев ясно читался в темных глазах и гортанном голосе, но Торма Иланте довольно быстро заметала, что плечи и руки незнакомца не дрожат, а кричит он хоть и громко, но тщательно выбирает тон. Как же сильно, подумала женщина, ему хочется шагнуть вперед и ударить её стволом дробовика в лицо и грудь, сбить с ног? Он контролировал это, как контролировал всего себя; интересно.

В тираде возникла пауза. Иланте не знала, как после всего этого прозвучит её собственный голос, но он оказался удивительно ровным. Это весьма порадовало женщину.

— Разумеется, я назову себя, господин. Я — дамуазель Торма Иланте, прежде служившая в свите господина капитана Галана Ведриэра из Лиги Черных Кораблей. С недавних пор стала старшей успокоительницей-кандидатом Мастера гидрафурского Бастиона Псайкана. Хотя, кто знает, что будет со мной теперь?

Торма встретила злобный взгляд незнакомца с необходимой долей твердости.

— Что касается моих дел здесь, — продолжила она, смотря мужчине в лицо снизу вверх, как ребенок, и слыша, что за его спиной в оранжерею входят другие арбитры, — то я пришла оплакать Мастера и старого друга. Просто молюсь, прощаюсь и успокаиваю свою душу.

Всё это время арбитр не орал на Иланте, поэтому она ещё немного рискнула.

— Отвечая на ваши самые настойчивые вопросы — да, я понимаю и не пытаюсь оспорить, что арестована, и чьим божественным именем произведен арест. Я очень хорошо осознаю, что совершила, появившись здесь.

— «Мастер и старый друг», — глаза карателя сузились, и агрессивности в его голосе поубавилось. — Ты оплакивала Мастера Отранто, но кого ещё? — Торма, внимательно смотревшая на него, заметила легкое движение головой. — О каком новом убийстве ты говоришь, женщина?

— Она имела в виду только Отранто, Даст. Не было никакой второй смерти, и я считаю, что больше не нужно направлять ей пушку в лицо, — прозвучал женский голос, который было сложнее прочесть, чем речь карателя: уверенное, низкое контральто, но Иланте услышала в нем усталость.

Человек, нависавший над успокоительницей — Даст — ещё секунду целился в неё из дробовика, а затем поразительно быстро развернулся и закинул оружие в чехол на спине панциря. После этого каратель Даст, испуская недовольство, будто клубы пара, отступил от Тормы.

Женщина с усталым голосом прошла мимо него и опустилась на одно колено, чтобы посмотреть Иланте в глаза. Это, решила успокоительница, должна быть арбитр Кальпурния. Насколько она моложе Тормы, на пять лет? Десять? Да нет, вряд ли. Она не разбиралась в знаках различия на плечах Кальпурнии, но решила, что их можно заслужить только ближе к возрасту самой Иланте. От глаза арбитра к непослушным русым волосам тянулась строенная полоска шрамов. Это были старые следы, всего лишь тонкие черточки, но кожа вокруг них выглядела красной и натертой из-за постоянных касаний.

— Вы служили на Черном Корабле, — произнесла госпожа арбитр.

— Да.

— И прибыли на станцию, чтобы служить Мастеру Отранто кем-то вроде адъютанта. Успокоителем, как вы сами это назвали.

— Мастер Башни должен был активно исполнять долг астропата, — ответила Торма, — поэтому он нуждался во мне. Ну, или в ком-то вроде меня, — добавила она, вспомнив горькую встречу с Тикером Ренцем. — Мастеру положено иметь персонального успокоителя в своей свите.

— У неё есть глаза, — вставил Даст, стоявший над ними. — Она не астропат.

— Спасибо, ведущий каратель, — Кальпурния опустила на дорожку второе колено, попытавшись принять ту же позу, что и Торма. Это было непросто: тяжелые сапоги не давали ей правильно сложить ноги. — У меня тоже есть глаза, так что я заметила. Не думаю, что госпожа Иланте выполняла функции псайкера.

Госпожа арбитр прищурилась, копируя ведущего карателя.

— Не знаю, чем именно вы занимаетесь, но я видела списки успокоителей в документах местного участка. У вас есть шанс объяснить мне это, и, кстати, убедить меня в том, что успокоители — в чем бы ни состояла их работа — не убивают своих Мастеров.

Глава шестая

Тикер Ренц беспокойно шагал по нижним палубам, многоуровневые отсеки которых располагались вокруг основания донжона. Когда Башня была крепостью Флота, здесь проживали низшие чины и крепостные работники станции; теперь же тут базировался весь флотский контингент Бастиона, и офицерам с мичманами приходилось терпеть унижение, связанное с проживанием в помещениях, ранее предназначавшихся для черни.

Человек Ренца стоял в вызывающей позе на лестничной площадке и, делая вид, что внимательно изучает голые скалобетонные стены, притворно не замечал мелькающих вокруг него людей в мундирах. Служители, не относящиеся к персоналу Флота, редко приходили сюда без определенной цели, поэтому Дешен, облаченный в кремовую мантию успокоителя из непривычно дорогого материала и шикарного кроя, удостоился нескольких озадаченных взглядов.

Тикер тоже стал их мишенью, но он был слишком взволнован, чтобы заметить это. Направившись к Дешену, мажордом остановился менее чем в метре от него и уставился помощнику прямо в лицо.

Чуть ли не целую минуту спустя успокоитель Антовин Дешен соизволил заметить его.

— Ну-ка, что скажешь о ней? — начал Антовин низким и томным голосом. — Той флотской телочке, которая собирает свой вахтенный экипаж вон там, за аркой.

Ренц не стал оборачиваться, но Дешен всё равно продолжил: представление для него было важнее всего.

— Имел её и до сих пор имею, если понимаешь, о чем я. Против флотских правил — вступать в контакты со мной, «лицом, не относящимся к Флоту». Она очень боится, что начальство узнает. В Башне нет флотского комиссара, но их целая куча там, куда её могут отправить, если что-нибудь вылезет наружу. Ха!

Антовин тщательно изменил наклон тела и поочередно проверил ногти на левой руке. Из-под задравшегося рукава показалась тонкая серебряная цепочка на запястье — подарок от Тикера за разрешение одной неприятной проблемы перед Свячельником. Затем Дешен указал подбородком над плечом мажордома.

— Теперь вот эта, с… Тик, смотри, куда я показываю, просто делай вид, что глядишь на что-нибудь другое.

Ренц довольно неуклюже похлопал себя по рукаву, обернулся, словно уронил что-то, и увидел старшину с коротко стриженными черными волосами.

— Тоже одна из моих, — заявил Антовин с деланной улыбкой, немного нервирующей, как и его голос. — Считает себя моей особенной малышкой.

Он искоса взглянул на девушку через плечо Тикера.

— Видишь, как она старается не смотреть на меня? Всё ещё на этапе «страстной влюбленности», помешана на романтике тайных отношений, — Дешен перенес внимание на ногти правой руки. — Это ведь и есть самое главное, да, Тик? Я живу ради этого. Посмотри на этих двоих: как они обе пытаются поймать мой взгляд. Совершенно не догадываются одна о другой. Только мы с тобой знаем правду, ага?

Антовин медленно, блудливо подмигнул Ренцу.

— Где, черт вас дери, были вы с Кито? — Тикер достаточно контролировал себя, чтобы говорить тихо, но это требовало усилий, отражавшихся на лице. — Я полчаса вас прождал. Вы что, думаете, нам можно не обращать внимания на происходящее? Ничего не закончилось просто потому…

— Расслабься, Тик. Ты психуешь без единой причины. И зачем распускаешь язык, так хочешь нарваться на неприятности?

— Распускаю язык? Понятно. В общем, прямо сейчас в покоях Мастера полно Арбитрес, и Торма Иланте там с ними, и эта арбитр-сеньорис с Гидрафура. Трон знает, какой… — Ренц одернул себя, подошел ближе к Дешену и понизил голос.

— … какой лапши эта женщина уже навешала на уши арбитру. Ну? Об этом ты не подумал?

Довольное выражение наконец-то начало сползать с лица успокоителя. Спустившись по лестнице, мужчины зашагали по периметру круглого зала, который служил перемычкой между донжоном и нижними палубами. Коротко стриженая брюнетка в мундире старшины была довольно миленькой, признал Тикер; женщина робко улыбнулась в их сторону и погрустнела, когда Дешен проигнорировал её.

Оба молчали, шагая по часовой стрелке вдоль длинного коридора, огибающего край нижних палуб. Затем они повернули к одному из громадных контрфорсов, который проходил через все «флотские» уровни и поднимался вдоль боковины донжона наверху; такие огромные колонны подпирали все стены цитадели. Мужчины прошли по узкому туннелю внутри контрфорса, под металлической полосой в потолке — нижним краем семитонной опускной двери. Наконец, они миновали маленький «карман» сторожевого поста, где вооруженный блюститель из флотского гарнизона узнал Ренца и махнул им, пропуская.

Мажордом с помощником направлялись в помещения технослуг, где жили мирские ремесленники, выполнявшие задачи, которые жрецы Механикус считали возможным делегировать людям, не входящим в их орден. Мастерские этих спецов располагались вокруг герметично запертого инжинариума магоса Ханнери. Тикер и Антовин прошагали между наклонных и изогнутых стен, под арками, покрытыми резьбой в виде штрих-кодовых литаний; эти проходы сторожили скелетоподобные горгульи механикумов. Повсюду слышался шум машин, проникавший даже сквозь металл и скалобетон.

Ещё месяц назад Ренц посчитал бы это захватывающим приключением. Будучи слухом и голосом Отранто, он мог развлекаться интригами и политическими играми, поскольку знал, что находится в безопасности. Но ситуация резко изменилась: они с Дешеном пришли туда, где рокот и пощелкивания механизмов затрудняли подслушивание, поскольку внезапно стало важным, чтобы их не подслушали. Тикер больше не был доверенным лицом Мастера и не мог пригрозить собственным гневом тем, кто разочаровал его. Теперь мажордому пришлось осознать, что в случае провала замыслов его будут ждать последствия.

И Ренцу совершенно не понравилось это ощущение.

— Так вы говорите, — произнесла Шира Кальпурния, — что у вас полный доступ в покои Мастера? Вы можете приходить и уходить, когда пожелаете?

Торма Иланте покачала головой.

— Я делала это после смерти Отранто, когда здесь не было заперто, но открыть покои самостоятельно не могу. И выйти сейчас не сумею, — она кивнула в сторону тяжелого затвора.

Они вернулись в спальню Мастера, поскольку Шира не хотела допрашивать Иланте в оранжерее, где той, кажется, было чересчур комфортно. Тут, напротив, Торме пришлось бы смотреть на кровавые пятна, жестокие напоминания о смерти Отранто. Когда женщина спокойно опустилась на сиденье, Кальпурния поразилась, как сильно ей хочется вывести Иланте из себя: стереть это умиротворенное выражение с её лица, заменить его расширенными глазами и выступившим от страха потом на лбу.

«Осторожнее, — напомнила себе Шира. — Знай разницу между гневом закона и твоим собственным. О, да, Лекс Империалис — это вечное право Императора, а не мимолетные прихоти Его слуг».

О, да, но изречения, вызубренные ею ещё на Мачиуне, которые Кальпурния так часто повторяла во время сессий саморазоблачения, здесь казались более поверхностными и легковесными. Они сражались в голове арбитра с яркими вспышками раздражения и пульсирующей серебристой жилкой мигрени.

«Исполняй свой долг, — мысленно произнесла она. — Кто ты без него?»

— Вам не понравится, если я начну вытаскивать из вас ответы, дамуазель Иланте, — сказала Шира вслух. — Внимательно прислушайтесь к моим словам: лучше всего вам добровольно сообщать всё, что будет относиться к теме вопросов. Не сомневаюсь, вы сами видите, в каком я сейчас настроении.

— Определить несложно, — ответила Торма, почтительно опустив глаза. — Что ж, тогда о моих приходах и уходах. Старшие успокоители не работают с другими астропатами, если только этого не прикажет Мастер или же, например, я — тоже старшая успокоительница — не решу поступить так сама, получив согласие Мастера.

Женщина опустила глаза, глядя на собственные пальцы, которые переплетались и расцеплялись на коленях. Внимательная Кальпурния оценила это движение.

— Итак, старший успокоитель, как правило, может свободно заходить в покои Мастера, — продолжила Иланте, собравшись с мыслями. — Процесс моего утверждения в должности ещё не завершился — помните, я назвалась старшей успокоительницей-кандидатом? Не полноценный чин, как видите. Поэтому де-факто я могу входить сюда по собственному желанию, но Отранто должен был передать мне последние ключи и коды доступа уже после завершения всех формальностей.

— Но этого не произошло, — ровным тоном произнесла Шира.

— Но этого не произошло.

— Потому что Отранто погиб от клинка убийцы с поганым сердцем, — вставил Даст.

— Всё, как вы сказали, — ответила ему Торма.

— Вы так и не успели поговорить с Мастером? — надавила Кальпурния.

— Именно так. Я прибыла сюда на Черном Корабле господина капитана Ведриэра, три судовых дня назад, но нам с Отранто… ну, мне нужно было отдохнуть после путешествия. Он как раз шел на встречу со мной, перед тем как погибнуть. Нам так и не удалось поговорить вновь.

Не прозвучала ли в её голосе тончайшая дрожь?

— И, когда он погиб, вы находились в кельях успокоителей?

— Да. Вам несложно будет удостовериться в этом.

— А как сложно нам будет, — прогромыхал каратель, — удостовериться в том, что ты не участвовала в заговоре с целью убийства Мастера?

Даст произнес это немного театральнее, чем получилось бы у Кальпурнии, но Торму проняло. Костяшки её сплетенных пальцев побелели, и женщина надолго закрыла глаза.

— Я не была врагом Мастера Отранто, — наконец произнесла Иланте, — и меня не пугают любые вопросы на эту тему, поскольку они лишь докажут мою правоту. И, чего бы это ни стоило мне как успокоительнице, я молю вас: когда вы узнаете, кто убил моего Мастера, то позвольте мне присутствовать там, где вы сорвете завесу с заговорщиков и выведете их на свет.

На несколько секунд повисло молчание. Шира пыталась обдумать слова Тормы, взвесить их и понять, звучит ли в них правда — или же попытка скрыть преступление.

— Ведущий каратель Даст, продолжите здесь.

Тот бросил на Кальпурнию угрюмый взгляд. Отвернувшись от Даста и Иланте, арбитр-сеньорис жестом указала Бруинанну и Реде присоединиться к ней в оранжерее.

Осмотревшись, Шира поняла, почему Торма приходила сюда очистить мысли. Единственным сиденьем в оранжерее оказался блок грубого белого камня возле крошечного пруда; наверху глыбы было вырезано небольшое удобное углубление. Дорожку, ведущую туда от двери, заглубили на высоту лодыжки и наполнили нежным пружинистым мхом, идеально подходящим для босых чувствительных ног. Весь остальной пол был занят мягким песком и аккуратно выращенными полосками лишайника. Из круглого пруда поднималось скопление лоз, толстых, будто кабели, и покрытых узловатой корой; взбираясь по высоким шпалерам, они выпускали пучки узких блестящих листьев. По вьюнкам сбегал ручеек ароматной воды — затемняя кору, она капала с листвы подобно росе, с легким стуком разбиваясь о поверхность пруда.

— Чего вы хотели, мадам арбитр? — спросил Бруинанн.

Кальпурния не знала, умышленно ли Джоэг выбрал дерзкий тон. Она напомнила себе, что эдил и детектив Реде знают о её истинном положении и о власти Даста над нею.

— Я оставила карателя в спальне для продолжения допроса, — сказала Шира, — и для поддержания впечатления, что мой чин действительно реален.

И зачем она объясняется перед ними? Кальпурния мысленно дала себе пинка.

— Вы дали мне ориентировку на персонал станции, но ничего на Иланте. Сейчас, пожалуйста, быстро пробегитесь по её прошлому и прежних взаимоотношениях с Отранто, которые, видимо, кажутся ей очень важными. Мне казалось, что эта женщина прибыла в Башню на борту Черного Корабля.

— Она, точнее, вернулась на нем, когда судно пришло пополнить запасы, — ответила Реде. — Ранее Торма Иланте служила успокоительницей в Башне. Она была молода, и, разумеется, многие из астропатов, с которыми работала женщина, сейчас мертвы. Но те, кто ещё жив, рады возвращению Иланте, и это лучшие, самые могущественные псайкеры. У неё полно старых друзей в кругу старших астропатов.

— Включая убитого Мастера, — закончила Шира.

— Точно.

— Ей можно доверять? Вы рассказывали, что происходит среди астропатов из-за вопроса о наследовании должности Мастера, поскольку Отранто не озаботился выбрать себе преемника. Есть ли вероятность, что Иланте — марионетка кого-то из них, или наоборот?

Лазка и Джоэг обменялись взглядами.

— Арбитр-сеньорис, — осторожно начала Реде, — могу ли я, со всем уважением, спросить, насколько хорошо вы знакомы с работой успокоителей? Мне представляется, что вы, возможно, неверно интерпретировали часть произнесенного дамуазель Иланте во время разговора.

Кальпурния поразилась собственной вспышке гнева и тому, как быстро он развеялся, оставив лишь тошнотворную нервозность. Шире определенно казалось, что по её коже что-то ползет. На секунду прислушавшись к звуку воды, стекающей в прудик, она вдохнула и выдохнула.

— Я не утверждаю, что безгрешна, — сказала Кальпурния. — Ну, как я вообще могла бы, с моим-то положением? Хорошо, объясните мне, что я неправильно поняла.

Скромная вежливость оказалась правильным выбором: Реде, кажется, немного оттаяла.

— Могу рассказать, мэм, чтобы у вас было представление, но лучше поступить так: попросите об этом саму Иланте. Я думаю, что она нам не враг, и сумеет разъяснить всё лучше меня, чтобы вы разобрались в тонкостях. А ещё лучше…

— А ещё лучше, — довершила мысль арбитр-сеньорис, — чтобы она мне показала.

Большая часть Бастиона Псайкана была перестроена сверху донизу после давнишней катастрофы, превратившей космический форт в безжизненный остов. Порой новые функции помещений имели сходство с прежними — например, старый офис флотского Комиссариата превратился в участок Арбитрес; правда, Кальпурния, или Бруинанн, или кто угодно, называющий участок своим домом, возмутились бы, узнав, что их сравнивают с комиссарами. Жилые отсеки на нижних палубах использовались, в основном, так же, как и раньше, а инжинариум и доки вообще остались прежними: сменились только их хозяева.

Обитатели Башни тоже поменялись. Прогулочные палубы, где под высокими бронированными окнами некогда вышагивали офицеры, теперь были плотно забиты астропатами-хористами, прикованными к лавкам. Слепцам были безразличны виды снаружи.

Бывший командный мостик и стратегиум на вершине донжона были целиком отданы под передовые мастерские для перегонки и смешивания масел и эссенций. Команды младших успокоителей, обученных Тикером Ренцем, трудились над бальзамами, укрепляющими средствами и благовониями, которыми пользовались их старшие коллеги. Эти вещества наполняли разумы астропатов ясностью и энергией, успокаивали душевные раны, оставшиеся после кружения в вихрях варпа.

Под мастерскими находились отдельные каюты, когда-то предназначавшиеся для капитана-привратника и его домохозяйства; они обернулись кладовыми, полными ящиков и стеллажей. Часть старых артиллерийских погребов переоборудовали в дополнительные апотекарионы, крайне необходимые на станции, основная деятельность которой так серьезно сказывалась на персонале. Странно было видеть ряды носилок в проходах или возле реечных конвейеров, некогда использовавшихся для транспортировки громадных снарядов к орудийным батареям или контейнеров с зенитными боеприпасами — к турелям секторной обороны.

Шира Кальпурния проследовала за Тормой Иланте через все эти помещения. Успокоительница в общих чертах обрисовала арбитру, чем живет и дышит Башня, как она действует и что ей требуется. Они увидели, как астропат Бром спускается из Гнезда Отголосков после легкого и быстрого транса. Они увидели, как астропат Анкин, стеная и содрогаясь, выходит из Зеленого Гнезда, где протягивала неустойчивое соединение на юг, к Гафаламору, и попала под мощный удар неожиданно серьезного варп-возмущения, пришедшего с той стороны. Они увидели, как троих хористов загоняют в апотекарион — мгновенный всплеск энергетического потока привел к тому, что на них обрушились ведьмоотводы.

Изучив Бастион изнутри, Кальпурния осознала его суть: перед ней был не просто очередной улей имперских чиновников, которым, как любил выражаться её командир на Дон-Круа, «нужно немного помочь зарыться носами в работу». Это место представляло собой механизм, маяк, коммутатор, а астропаты в зеленых одеждах были одновременно его операторами и деталями. Их сознания почти каждый день преодолевали адские бури иного мира, на понимание природы которых Шира почти не претендовала. Никак нельзя было обращаться с Башней, как с очередным гнездовьем вероотступников, и врываться в толпу подозреваемых, размахивая дубинкой. С тем же успехом арбитр-сеньорис могла бы швырнуть обойму шоковых гранат под ноги технопровидцам, следившим за состоянием пойманного солнца в реакторном ядре Бастиона.

Шира спросила себя, осознает ли это Даст. Как же каратель не понимает, что нынешняя облава окажется весьма запутанной? Кальпурнию сводили с ума невидимые кандалы подчинения его власти, а необходимость делать вид, что она командует парадом, только ухудшала положение. Если бы арбитр-сеньорис могла вести расследование по-настоящему и как следует, тогда бы…

Нет. Она оказалась в нынешней ситуации по суждению Адептус Арбитрес, а значит, по суждению Лекс Империалис и Его-на-Земле. Долг Кальпурнии состоял не в том, чтобы потакать своей гордости и фантазиям о руководстве, а в том, чтобы служить закону, чего бы тот от неё ни потребовал. Шира должна справиться.

«Кто я, — спросила себя арбитр, эхом отзываясь словам, которые до неё выучили наизусть поколения Кальпурниев, — без моего долга?»

Добравшись, наконец, до надзорного зала, они шагнули из неприятно узкого входного туннеля на ступени, вырезанные в круто наклоненном полу. Помещение, имевшее цилиндрическую форму, шло вверх под углом в сорок три градуса от давно закрытых торпедных хранилищ. Стены его, блиставшие интенсивным сиянием, расходились в стороны, чтобы встретиться вновь на высоте тридцати метров. На них то и дело перекрывались пластинки медного и бронзового покрытий, идущие поверху и понизу; узоры, создаваемые ими, казались Шире диковинным смешением выдержанной симметрии и беспорядочной путаницы. Здесь и там в наклонном туннеле висели пучки вымпелов, аналогичные тем, которые она видела в коридорах. Кроме того, на глаза Кальпурнии попадались витые и расшитые шнуры, немного напоминавшие веревки в псевдовинограднике Отранто. В концы некоторых из них были вплетены кусочки металла и камня странной формы, а другие просто покачивались на ветерке из вентиляционных отверстий в стенах.

Торму и Ширу окружали звуки, с трепетом возникавшие из пустоты: странные нотки, похожие на пение бокала под пальцем, протяжные колебания струн арфы или монотонный звук камертона. Спускаясь дальше по ступеням (где всё чаще и чаще попадались торопливые юные курьеры и согбенные сервиторы, несущие послания и приказные свитки), Кальпурния начала замечать источники шумов. Благодаря наклону туннеля арбитр смогла прямо с лестницы разглядеть участок крыши бывшей цистерны, где располагались насесты и платформы, врезанные в стены цилиндра повсюду вокруг неё. Каждое из «гнездышек» было построено рядом с паутиной сверкающей проволоки, усыпанной пучками стеклянных или металлических пластинок — или даже являлось её частью. Некоторые включения напомнили Шире о музыкальных подвесках, некоторые — о канделябрах. Часть насестов занимали операторы, подвешенные там или взгромоздившиеся сверху, за остальными наблюдали порхающие сервиторы-херувимы.

Во всем этом было нечто до безумия неправильное: например, звук, подобный удару гонга, который разносился от подвесной медной пластины, совсем немного не совпадал с движениями собственного источника — так незначительно, что начинали слезиться глаза. Ширу нервировало и то, как шумы становились громче или тише, совершенно независимо от того, приближалась арбитр к ним или удалялась, и то, как подвески вибрировали и звенели без единого ощутимого воздействия на них. Отчасти Кальпурния восхищалась происходящим, что редко себе позволяла. Отчасти она боролась с желанием зажать уши и, подвывая, броситься к выходу.

Когда Шира повернулась, желая вновь осмотреться, у неё скрутило живот от внезапных судорог, поднявшихся из мышц бедра. Арбитр вынуждена была подождать, пока из глаз не пропадут темные точки, и лишь после этого сумела шагнуть на следующую ступеньку.

Ведущий каратель истекал потом в покоях Отранто. С брезгливостью ощутив, что его одеяние промокло, а лоб и шея сделались липкими, Даст заставил себя дышать ровно и больше минуты простоял перед Оровеном, держа латные перчатки на реликварии. Поскольку молитв каратель не запоминал, он просто сосредоточился на строчках из «Авкторита Империалис» и повторял их, пока не собрался с мыслями.

Священник тем временем дергал ртом, как будто у него всё там пересохло, и сглатывал с пощелкивающим звуком. Они двое выглядели скверно, в отличие от Реде и Бруинанна, которые спокойно и расслабленно стояли по обеим сторонам от постели Мастера. От такой картины у ведущего карателя в груди закипела лютая злоба, и подавить гнев он сумел лишь через несколько секунд. Даст развернулся к местным арбитрам, борясь с желанием сжать кулаки.

— У вас было куда больше времени и возможностей, чтобы разобраться с этими покоями, чем есть у нас, — произнес он. — Расскажите мне всё. Пробегитесь по вещам, которые я упустил. Вы оба уже вызываете у меня подозрения своим молчанием.

И действительно, ни Лазка, ни Джоэг не сказали карателю ни слова после ухода Кальпурнии и Иланте.

Детектив и эдил-майоре переглянулись.

— Если вы просите, — начала Реде, — о кратком резюме по ориентировке, которую мы предо…

— Пусть Кальпурния, если ей хочется, сидит и листает бумажки, пока пальцы не отсохнут! — перебил ведущий каратель. — Я хочу увидеть всё своими глазами.

Даст опомнился, но арбитры Бастиона уже услышали противоречие в его словах — каратель понял это по их глазам. За такое он мог выдвинуть против Реде и Бруинанна дюжину обвинений — но не сейчас, ещё успеется. Пока что Даст нуждался в самоконтроле, и обрел его.

— Ассасин мог ударить на расстоянии, а не вблизи, — произнес он. — Возражения?

— Смертельная рана нанесена глубоким прямым выпадом клинка, — ответила детектив-соглядатай. — Из этого, а также по следам крови, мы установили, что оружие вошло под слишком острым углом для метательного ножа — если только убийца не лежал на полу у ног Отранто. Кроме того, одежда Мастера не опалена, на ней отсутствуют следы горения, в ране не имеется поражающих элементов; также не был обнаружен дым от пороха или лазерного ожога — нюхачи в вентиляции засекли бы его.

— Существует специальное оружие, которое не оставляет таких следов, — указал каратель.

— Верно, — согласилась Лазка, — но у меня на этой станции восемьдесят семь информаторов под ногтем, не считая шпионского оборудования, так что не думаю, будто подобное оружие могли применить, а потом вывезти отсюда незаметно для всех моих стукачей. И, поверьте мне, врать насчет этого они бы не стали.

Ведущий каратель, не убежденный её словами, хмыкнул, и в зрачках женщины на мгновение вспыхнули искорки гнева. Реде осознавала, что детектив-соглядатай её ранга должен был организовать в Башне более масштабную сеть информаторов и шпионов, и знала, что уже скоро Даст и Кальпурния тоже это поймут. У неё было время до завершения расследования смерти Отранто, чтобы поднять качество своей работы на уровень, приемлемый для арбитра-сеньорис. Три года Лазка занималась рутинными докладами и отчетами, три года осваивалась здесь, и вдруг такое.

Она прослушала следующий вопрос карателя, но её выручил Бруинанн.

— Нет, мы не думаем, что убийца ждал в засаде, — сказал Джоэг. — Он сумел войти и выйти, не оставив следов, но, опять же, аэрационные системы заметили бы его присутствие. Магос Шаннери приказала их машинным духам постоянно бодрствовать во всех устройствах Башни. Они определяют, какой объем воздуха должен циркулировать в комнате, чтобы не было затхлости. Это значит, что со временем духи начинают определять разницу между пустым помещением и таким, в котором находится дышащий человек.

— А заметили бы они это, если б в комнате ждал кто-нибудь в подпитывающей маске или с загубником-ребризером? — требовательно спросил Даст. — Есть записи об ассасинах, способных войти в транс, а затем пробудить себя и приступить к делу. Сколько обитателей этой станции — находящихся на твоем участке, Бруинанн! — были обучены нашими святыми Адептус контролировать свои тела и разумы?

— Мы рассматривали такой вариант, — признал эдил-майоре, — но нам ведь известно, что, хотя Отранто убегал с Главного проспекта уже со всех ног, в галереях он разогнался так, будто его преследовали ксеносы из всех кругов ада. Вы видели следы того, как Мастер прорывался через внешние комнаты, снося обстановку. Мы по-прежнему считаем, что наиболее верный вывод из этого таков: убийца загнал Отранто в его покои.

— И потом вышел, обойдя замки, блоки и всё прочее, да? — каратель махнул в сторону огромной двери. В его тоне четко слышалось презрение к «выводу» местных арбитров.

Реде ответила ему с подчеркнутым уважением.

— Ведущий каратель, астропат был жив, когда дверь закрылась, и мертв, когда она открылась вновь — когда нашли тело. Неважно, каким образом, по вашему мнению, убийца вошел в покои; факт состоит в том, что затем он выбрался из запертой спальни.

Раздраженно тряхнув рукой, Даст снова принялся изучать дверь. На его бороде выделялись капли пота; Лазка и Бруинанн обменялись короткими мрачными взглядами.

— Возможно, сэр, — начал Джоэг, — лучше всего сейчас вернуться в участок и обдумать ваши находки? Там лежат доклады вериспиков, да и теперь, когда мы кое-что уяснили о ваших идеях, можно поднять отчеты агентов Реде и выяснить, кто из них будет наиболее ценен для вас. Не сочтите за дерзость, но мне кажется, что на данный момент вы уже узнали из обследования покоев всё, что могли.

Плечи карателя дрогнули, и впервые с того момента, как эти новые Арбитрес прибыли на станцию, Бруинанн ощутил страх — приступ беспримесного, недвусмысленного страха. Затем Даст обернулся, и Джоэг вздрогнул при виде его слабой улыбки.

— Вы, разумеется, правы, эдил, спасибо вам. Я ведь каратель, а не, гм… всё верно, это место уже осматривали… — он помедлил на мгновение, — …глазами, э-э, острее, чем у меня. Вы правы. Я понимаю, мне многое нужно переварить.

Эдил-майоре не знал, играет ли с ним Даст или говорит искренне. Поведение карателя выглядело слишком странным для обдуманной тактики. Надо бы потом спросить Реде, она лучше замечает подобные вещи…

— Из пруда в саду можно пить? — выдавил Оровен жутко хриплым, пересохшим голосом.

— Там нет какой-нибудь заразы или ведьминой порчи? — добавил каратель, скривив рот на словах «ведьмина порча».

— Вода безопасна, сэр, — ответила Лазка. — Мастер Отранто иногда пил её с гостями. Пойдемте, я покажу, где ковшик.

Она увела священника в сад, и Даст вновь повернулся к двери.

— Буду ждать вас снаружи, — сказал он Бруинанну. — Надеюсь, там прохладнее, чем в покоях. Когда будете уходить, заприте дверь. Ещё прикажите кому-нибудь найти Кальпурнию и привести в участок, она может помочь мне разобраться с этими вашими документами.

Потепление длилось недолго — ведущий каратель постепенно возвращался к прежним повадкам. Отсалютовав ему, Джоэг стоял навытяжку, пока Даст не ушел из комнаты и не пробрался через «виноградник», и только затем отдал нужные приказы.

«Ты ещё не в безопасности, — сказал себе эдил-майоре. — Будь осторожен».

Даст не понимал, охлаждает ли его воздух при движении или это иллюзия: слой пота казался настолько толстым, что словно бы покрывал карателя целиком, насколько бы глупо это ни звучало. Когда арбитр утирал влагу, становилось ещё хуже — по телу пробегали волны жара или непонятные разряды. Голос его звучал странно и грубо, и нечто всё время мелькало на краю сознания, словно Даст вот-вот должен был вспомнить или понять нечто, так и не попадающее в фокус.

Фокус… да, ему нужно было сфокусироваться. Выходя из покоев Отранто, ведущий каратель слышал голос Бруинанна, который передавал его приказы, и отголоски хлюпающих звуков из сада, где Оровен, видимо, пытался выхлебать прудик до дна. Непозволительное поведение; надо будет высказать ему. По мнению Даста, Оровен входил в его командный отряд, каким бы жалким тот ни был: священник, неспособный контролировать телесные нужды, и опозоренная арестантка под маской её прежнего чина.

Объятый лихорадочно мечущимися мыслями, каратель шагал через «виноградник». Им троим нужно следить за собой. Эдил-майоре и детектив знают, что сами попадут под расследование, и в случае проблем пришлые Арбитрес должны будут выступить единым фронтом.

Голоса, донесшиеся из вестибюля, резко оборвали размышления Даста.

— Слушай, я не ищу неприятностей. Сказал же тебе, мне приказали сюда прийти, — это был не проктор. Видимо, кто-то пытался пробраться внутрь. — Я здесь, чтобы поговорить с дамуазель Иланте и арбитром-сеньорис. Мне так велено, понимаешь?

— Даю тебе последний шанс и последний приказ! — огрызнулся проктор. — Ещё раз попробуешь покомандовать арбитром, и окажешься на дыбе за презрение к закону. Огласи прошение или вернись на свой пост, и радуйся, что более важные дела не позволяют мне наказать тебя по заслугам.

— Любое прошение, которое ты должен передать арбитру Кальпурнии, можешь передать мне, — объявил Даст, широкими шагами заходя в вестибюль. К черту скромность: пусть Кальпурния формально возглавляет расследование, он не обязан изображать, что у него нет полномочий. — Я — ведущий каратель Даст, координирую расследование арбитра-сеньорис, и ты можешь салютовать, когда…

Он уже выходил из дверей во внешнее фойе, когда мысленно поскользнулся, будто ступил на гладкую поверхность. Этого хватило, чтобы Даст по-настоящему рухнул на четвереньки у порога, а затем металлическая печать Арбитрес взмыла над ним, словно цеп, и ударила в висок.

Ведущий каратель окончательно повалился на пол, с безвольно раскинутыми конечностями и тьмой в глазах.

Глава седьмая

— Торма Иланте? Добро пожаловать в надзорный зал, успокоительница-кандидат. Не ожидал встретить вас здесь.

Шепот мастера-дозорного раздался одновременно с тем, как гостьи шагнули на каменную рампу, ведущую к его клетке. Они вообще не должны были его услышать, но Кальпурния разобрала всё до последнего слова.

Астропат возлежал в шезлонге, укрепленном на кронштейнах. Голова его склонялась под тяжким венцом имплантатов и кабелей, кожа на руках была мягкой и гладкой, как у ребенка. Он постоянно тасовал и гладил резные карты из колоды Императорского Таро; две пластинки слепец уже выложил на подвешенный перед ним раскладной столик.

Шира подавила желание взглянуть на выпавшие карты — когда-то ей говорили, что это плохая примета.

— Подходите, садитесь рядом со мной. С разных сторон, пожалуйста. Так возникнет симметрия, и это будет очень приятно. По долгу службы я тщательно слежу за подобными симметриями. Вот, видите? — судя по всему, мастер-дозорный говорил о быстрых сериях минорных нот, немного дисгармоничном арпеджио, звучащем из сплетения проволок и колокольчиков высоко над ним. — Очень редко удается найти такое равновесие. Я бы показал вам его карту, если бы у меня нашлась лишняя.

Костяшки пальцев астропата побелели, сжимая колоду Таро цвета слоновой кости. Кальпурния начала вставать, открыв рот, но сидевшая с другой стороны клетки Иланте встретилась с ней взглядом и решительно покачала головой. Заметив, что на рампе появился служитель в серо-голубом покрове и мантии, Торма кратким жестом подозвала его — или её?

— Бутылочку красного имплантат-бальзама, пожалуйста, — произнесла она, — и длинную ватную палочку. Смешайте бальзам с тинктурой Унзео, но не более полудюжины капель.

Служитель заморгал и уставился на Иланте, но мгновение спустя вздрогнул: Кальпурния решила, что мастер-дозорный мысленно подтвердил приказ. Закутанный человек поспешил прочь, и тут же из клетки донесся хриплый смешок астропата.

— Как же давно тебя здесь не было, Торма? Знаешь, после того, как огонь входит в нас, мы с трудом следим за ходом времени, но твоя отлучка явно продлилась долго. Последний раз мне наносили тинктуру на череп пару поколений служителей назад. Да, Торма, я ощущаю давление, и тяжесть, и не без труда проталкиваюсь через эти разъемы, но не стоит переживать о моей коже, — он снова усмехнулся, так, что несколько кабелей в голове лязгнули друг о друга. — Впрочем, пусть приносят бальзам, если тебе так хочется. Перемены не дают слугам терять бдительность.

— Нравится поддевать меня, да, Шевенн? — дружески ответила ему Иланте. — Всё как прежде.

— Бдительность нужно поддерживать не только в них, — произнес астропат, уже не таким шутливым тоном. — Ты хорошая успокоительница, Иланте, но с одним недостатком: всё время забываешь, кто здесь подчиненный. У Отранто была ужасная привычка — он позволял своим слугам вести себя как равным ему. Тот хлыщ, что сменил тебя, оказался немногим лучше. Настоящего порядка при нем почти и не бывало.

Шевенн выложил на столик третью карту, затем четвертую, и провел кончиками пальцев по рисункам, вырезанным на грубых костяных пластинках.

— Три восходящие карты Мандацио — озабоченность порядком. Я бесцельно блуждаю, и мое гадание тянется за мной; слишком неравновесное, ничего хорошего.

Торма без всякого выражения смотрела, как мастер-дозорный склоняется над картами. Арбитр-сеньорис была уверена, что над яркими разъемами в его черепе промелькнула какая-то серебристая дымка или тень; затем астропат несколькими быстрыми движениями немного сдвинул карты, нарушив их симметрию. Мгновение спустя Шевенн проворно вернул их в колоду умелыми, опытными жестами.

По рампе к ним подошли двое служителей, мужчина и женщина, закутанные в те же самые одеяния, что и предыдущий работник. Мужчина, остановившись позади клетки, нагнулся и осторожно раскупорил керамический кувшинчик. Женщина, прижавшись к прутьям, быстро произнесла грудным и музыкальным голосом текущие известия:

— Вам осталось два часа до конца дозора, сэр. Меня попросили обратить ваше внимание, что кантор Рышко покидает Зеленое Гнездо, а кантор Меклин в настоящее время собирается занять его место. Через пятьдесят минут астропат Элин должен будет переслать сообщение на станцию Сюй-примарис. Сейчас он готовится с двумя успокоителями и через полчаса явится в Гнездо Костей.

Всё это время долговязый мужчина обмакивал ватную палочку в кувшинчик и, просовывая длинную тонкую руку между прутьев, смазывал скальп Шевенна вокруг разъемов притиранием с резким запахом специй. Служитель не уделял внимания ничему, кроме аккуратных движений собственных пальцев.

— Он просил о поддержке в лице астропатов Слоши и Уэта, — продолжала женщина, — но, с учетом докладов астропата Голана, вышедшего из Гнезда Огненного Дозора, Элину потребуется полноценный хор для отправки сообщения на такое большое расстояние. Кантор Ангази собирает хористов на третьей и четвертой изолированных палубах. Два небольших хора вступят в единение с релейной станцией Бескалиона, а затем, в конце часа, полностью сместят фокус на Гидрафур. Астропат Фарнель проведет последующий час в Гнезде Отголосков, в ожидании шифровок с границы сегментума Обскурус.

— Гм, Фарнеля назначили? — гулкий шепот Шевенна, казалось, никак не был связан с его телесным голосом. — Мы ведь не просто так сажаем его в Отголоски.

— Его готовит архикантор Адеркин, обе хоровые палубы в Отголосках заполнены. Маршал перевел туда троих младших успокоителей, чтобы начать работу с шифрами сразу после получения, но он предполагает…

— Женщина, мне совершенно не хочется рисковать, особенно если Фарнель всё ещё будет бороздить варп, когда я выйду из клетки, — мастер-дозорный на мгновение сжал края столешницы и дернул головой. — Опустить все внутренние отводы, окружающие нижнюю часть Отголосков. Кто в Фонарном Гнезде?

— Астропат Анкин, сэр, с двумя стражами, кантором Нири и одним из его псаломщиков.

— Пфф, это многое объясняет. Тебе повезло, что ты прямо сказала мне о дополнительной нагрузке на Анкин. Пусть её выведут из Фонарного и хотя бы поместят между отводов до того, как Фарнель начнет. Над всем этим участком во время моего дозора висело свинцовое облако, и перед сном мне бы чертовски хотелось увидеть, как оно рассеивается, понимаешь?

— Да, мастер-дозорный, — из голоса служительницы пропала самоуверенность.

— И почему Анкин в Фонарном, а не в Зеленом Гнезде? — брюзгливо спросил Шевенн.

— По распоряжению маршала, мастер-дозорный. Должна ли я попросить его…

— Узнай у него, почему эта женщина не под охраной в Зеленом Гнезде и передай мне ответ. Да, и думаю, что твой спутник здесь закончил.

На мгновение помедлив, служительница затем поклонилась. Ей потребовалось трижды толкнуть мужчину в плечо, с каждый разом всё сильнее, прежде чем тот вздрогнул, посмотрел на неё и выпрямился. Минуту спустя Шевенн, Иланте и Кальпурния вновь остались одни у конца рампы.

— Что это было? — спросила Шира после некоторой паузы. — Вообще, что здесь происходит? О чем шел разговор? Надвигается какое-то происшествие, о котором мне следует знать? Мастер-дозорный Шевенн, это ведь вы, э-э, были в дозоре, когда произошло убийство?

Почувствовав, что начинает заговариваться, Кальпурния напомнила себе: «Сохраняй достоинство».

— А ты у нас маленькая нервная штучка, да? — прогнусавил у неё в ушах голос астропата. — Вовсе не совпадаешь с Иланте, на самом-то деле. Мне бы переместить тебя… на тринадцать метров в сторону и прямо напротив неё, или чуть выше.

Шира яростно моргнула. Глаза у арбитра болели так, словно она читала весь день; от резкой потери ориентации у неё на миг закружилась голова — так ныряльщик на глубине теряет направление к поверхности. Схватив разбежавшиеся мысли, Кальпурния силой привела их в порядок.

Над её плечом раздалось тихое жужжание, от которого заныли зубы. Обернувшись, Шира увидела сервитора-херувима, порхавшего на крыльях, выложенных суспензорными лопастями. Существо изучало арбитра оранжево-желтыми глазами через щели в угрюмой маске горгульи, приживленной к лицу.

— Вы встревожены сильнее, чем готовы признать, — тихо заметила Иланте, когда Кальпурния отшатнулась от сервитора. Шира попыталась отойти в сторону, но херувим скользнул следом, оставаясь менее чем в полуметре от её головы; арбитру захотелось отмахнуться от создания.

— Именно поэтому оно помечает вас, — продолжила Торма с другой стороны клетки. — Для начала сосредоточьтесь на том, чтобы дышать размеренно, а затем, когда войдете в расслабляющий ритм…

— Мне не нужны дыхательные упражнения, Иланте. Пусть это существо отзовут, иначе вам понадобится новое, — подняв дубинку, Кальпурния включила её. К черту официальную сдержанность.

Мгновение спустя Шира поняла, что Шевенн смеется — это был странный звук, схожий с шелестом опавших листьев.

— Торма, будь хорошей успокоительницей и дойди до кафедры маршала. Пусть определит этого метчика, который так досаждает арбитру, и заткнет его. Сервитор должен остаться здесь, только никакого жужжания. Можешь идти.

Иланте наконец утратила самообладание и ушла с таким выражением лица, словно ей дали пощечину; в этот момент мастер-дозорный сместился. Кальпурния была совершенно уверена, что он повернулся, сместился в клетке, вопросительно наклонив голову в сторону Ширы. Арбитр буквально ощутила то, как внимание Шевенна перешло на неё, но, подняв глаза, увидела, что астропат не двигался.

— Ты интересное создание, — сказал мастер-дозорный. — Обычно мои первые суждения оказываются точнее. А при чем здесь «жгучий»?

На этот раз Кальпурния была лучше готова к вопросу и не позволила себе занервничать. Арбитр-майоре Дворов, её верховный командующий на Гидрафуре, любил так же молниеносно менять темы.

— Это слово на секунду было на переднем плане твоего сознания, — объяснил Шевенн, не получив ответа. — Ты думала о равновесии.

На мгновение воздух между Широй и клеткой потемнел. Кальпурнии показалось, что она видит перед собой мазки разных цветов: черного, пурпурного и мертвенного-белого, как непигментированная кожа. В глазах и голове мелькнула вспышка острой боли.

— Затем, — продолжил астропат, — твое равновесие сместилось и слово исчезло. Ты довольно хорошо контролируешь себя, это…

Снизу донесся резкий звук, и мастер-дозорный на секунду застыл. Шира ощутила какой-то клейкий привкус во рту, и острый приступ тошноты вновь поднялся из живота. Херувим рядом с ней громко и коротко взвизгнул, после чего затих.

— Контролируешь иначе, чем Иланте, — произнес Шевенн через переливчатые трели.

— Контролируешь иначе, чем Иланте, — повторил астропат, когда две спирали коронных разрядов на мгновение обвились вокруг его головы и расплелись в ленты света, уползшие вдоль прутьев клетки.

— Контролируешь иначе, чем Иланте, — сказал он в третий раз, уже нормальным, даже более твердым голосом. — Ты сдерживаешь себя агрессией, а не умиротворением.

— Мне не нравится, что ты без спроса вторгаешься в мой разум, астропат, — холодно ответила Шира, умышленно опуская звание Шевенна. — Лучше прекрати это, иначе пожалеешь.

— Ну, полно! — возразил мастер-дозорный. — Не было никакого, ха, «вторжения», без спросу или с оным. Я и не знаю, смогу ли сейчас пробраться в вас без поддержки хора. Вы излучаете свои мысли, мадам арбитр. Разве вы… — астропат облизнул тонкие губы бледным языком, ища аналогию, — разве вы каким-то образом нападаете на солнце, ощущая тепло, которое оно посылает вам?

— В любом случае, мастер-дозорный, можете считать, что вас предупредили. Насколько бы сильно, по вашему мнению, не… воздействовало на меня здешнее окружение, я не допущу неуважения к своему чину. Поверьте, в нынешней ситуации работникам Бастиона лучше не забывать о законе и не отступаться от праведности.

— Разумеется, — произнес Шевенн, уже без единого намека на резкость или насмешку. — Вы — арбитр-сеньорис Шира Кальпурния, прибыли сюда, чтобы покарать виновных в смерти моего коллеги и друга Мастера Отранто, и руководить станцией, пока не выберете его преемника. Я знаю.

— Вопрос о руководстве станцией ещё предстоит утрясти, — Шира была слишком честной, чтобы умолчать об этом. — Назначение нового Мастера — не моя забота.

Когда до этого дойдет, Кальпурния уже вернется на Гидрафур и будет давать показания о бунте Фраксов. Возможно, её будут судить в том же зале на Селене Секундус, где началась бойня… Шира растоптала незваную мысль.

— Я ничего не делаю без спроса, мадам арбитр, — осторожно ответил мастер-дозорный, — но мне не нужно видеть, чтобы понять: сегодня вас что-то беспокоит. Возможно, отдых придаст…

— Это не ваше дело, — огрызнулась Кальпурния. — Продолжим разговор.

— Как пожелаете, — уступил Шевенн и на мгновение замолчал, словно нечто иное привлекло его внимание. Не раздавалось никаких новых перезвонов или мелодий, — по крайней мере, Шира их не слышала, — но высоко вверху она краем глаза заметила движение. Два херувима, спланировав навстречу один другому, встретились у колокола-арфы, который, вроде как, слегка подрагивал.

— Вот и прекрасно. Итак, что здесь происходит? Этот зал — какой-то огромный наблюдательный ауспик, не так ли? Вы отслеживаете «голоса», исходящие из Бастиона и приходящие в него?

Бледная голова покачнулась, косицы кабелей зашуршали и защелкали друг о друга.

— Отсюда, дамуазель, я надзираю за нами: астропатами и Бастионом. Мне отведены узоры и равновесия. Мастер-дозорный должен следить, чтобы в Башне редко возникали симметрии, держать их под контролем и не давать им становиться разрушительными. Это тонкая работа.

— Объясните её.

Торма Иланте тем временем вернулась к ним на платформу и заняла тот же маленький стульчик, но не вмешивалась.

— Лучшим объяснением станут аналогии, основанные на вашем прежнем опыте. Если вы позволите отыскать внутри вас образ, на котором я смогу…

— Нет.

Молчание.

— Что ж, ладно. Вы знакомы с работой старших технопровидцев марсианского жречества? Тех, кто следит за плазменными топками, которые согревают корабли и станции, подобные этой?

— Немного знакома.

— Мне всегда представлялось, что равновесие сил внутри этих плазменных клетей весьма деликатно. Точное управление ими — это и ремесло, и искусство. Вы, гм, встречали магоса Шаннери?

— Нет.

И вновь молчание.

— Дым, — произнес затем астропат. — Чернота и багрянец. Странно, но тогда мне стоит использовать нечто из человеческой природы. У вас в мозгу есть участок, отвечающий за равновесие…

— В ушах, как мне однажды говорили.

Мастер-дозорный слегка отмахнулся с пренебрежением, но Кальпурния спустила ему это с рук.

— Думайте шире, — посоветовал он. — Обо всех извилинах в мозгу, которые сообщают вам о нездоровье, указывают, куда вы получили ранение. О механизмах, заставляющих вас потеть в жару или испытывать жажду, когда ваше тело почувствует нехватку влаги. Вы понимаете, о чем я?

— Да.

Шевенн некоторое время висел в молчании.

— Вы выполняете те же функции для станции, мастер-дозорный? Служите её нервным центром? — спросила Шира. — Именно поэтому вы говорили о «свинцовой тяжести», это как-то связано с равновесием Бастиона?

Астропат тихо, деликатно фыркнул, и в его тоне вновь появилась некоторая резкость.

— Суть дела остается непонятной вам, женщина-судья, поскольку вы родились с затупленным разумом. У вас нет возможности увидеть, чем я занимаюсь — увидеть по-настоящему. Соответственно, мне придется использовать понятные вам речевые образы, но при этом вы должны понимать, что я буду ковырять грязь, пытаясь нарисовать звезды. Поразмыслите об этом на мгновение.

— Думаю, идея мне ясна, мастер-дозорный. Продолжайте.

— Гм. Надзорный зал оперирует… перемещениями: энергии, узоров и масс. Вы когда-нибудь… Можете представить, что плывете на плоту? Вообразите, что бурное море раскачивает его. Рядом с вами стоят другие люди, множество людей, которые держат в руках факелы, горящие прекрасным белым огнем… — Шевенн говорил всё увереннее, и слова начинали накладываться друг на друга, но здесь астропат на мгновение умолк со вздохом. — Если они слишком быстро перебегут в одну часть плота, он накренится. Если они слишком близко подойдут друг к другу, жар факелов объединится и сожжет их. И, если их не будет направлять кто-то, способный видеть плот целиком, ощущать его баланс и видеть, где огонь пылает опасно ярко…

— Я начинаю понимать: вы сидите в этой комнате, чтобы наблюдать за плотом. Поддерживать его в равновесии.

— Уравновешивать, но в двух измерениях или в трех? На него действуют инерция, гравитация и, возможно, еще немного — движение потока, — Шевенн снова говорил с неприкрытой гордостью, и Шира на секунду задумалась о юности мастера-дозорного, о времени, когда он узнал о воде и плотах, ещё до того, как Черный Корабль увез его прочь. — Сколько всего я ещё вижу, Кальпурния! Белый огонь сжег завесу над глазом куда более зорким, чем те, которых я лишился. Запылав внутренним пламенем, он даровал мне силу смотреть и различать многое…

Шира уже привыкла к тому, как резко астропат из раздражительного и гордого становится мечтательным и задумчивым, а затем наоборот.

— Мастер-дозорный управляет перемещениями псайкеров, их назначениями в гнезда и залы хористов, — подхватила Иланте, когда Шевенн замолк на дюжину вдохов. — Он ощущает настроения и мысли астропатов. Он сообщает, где может понадобиться помощь успокоителей, где возникает необходимость разделить группу псайкеров, оказавшихся слишком близко друг к другу. Он чувствует угрозу, если обеспокоенные разумы астропатов в Башне должны неизбежно породить узор, который создаст опасные вибрации, внедрит разрушительные идеи в умы или привлечет… внимание. Псайкеры обязаны сосредоточенно контролировать свои мысли — ровно стоять на плоту, если угодно. Их внимание обращено вовнутрь. Мастер-дозорный смотрит в другую сторону.

— И всё это…? — Кальпурния обвела рукой зал, с его трезвонящими устройствами, спешащими куда-то ординарцами и сервиторами.

— Мои нервы! — радостно гаркнул Шевенн, заставив арбитра-сеньорис подскочить. — Нервному центру нужны нервы, чтобы быть в центре всего, не правда ли?

— Это что-то вроде экрана, или сигнального комплекса, или чего?

— Решите сами, — ответил астропат и заговорил вновь.

Впоследствии Шира с трудом могла вспомнить отдельные детали дальнейшей беседы, хотя изо всех сил пыталась вызвать в памяти конкретные слова и факты. Звуки и цвета, речи мастера-дозорного и странные ощущения всё ещё преследовали её; все они оборачивались размытыми мазками кисти на нежной картине, выписанной всеми оттенками света. Шевенн рассказывал о том, как звуки соотносятся с определенными местами в Башне: гнездами или залами хористов, коридорами или лестницами. Он объяснял значения мотивов — что символизировала единственная гамма или одинокая трель, о чем говорило смещение тонов либо внезапно возникшие гармонии или дисгармонии. Он упомянул о том, что шаркающие сервиторы или парящие херувимы способны действовать как передвижные метчики, стягиваясь в определенные точки и добавляя в мелодию тревожные ноты или контргармонии для модуляции предупреждения. Он разъяснил, как вибрации воздуха поют в его ушах и сознании, с невероятной точностью настраивая восприятие, удерживая ясные псайк-голоса Бастиона в гармонии и равновесии.

Кальпурния не делала записей и потом не могла вспомнить всех имен и мест, мелькавших в разговоре с мастером-дозорным. Когда Шевенн спросил, удовлетворена ли она услышанным, и арбитр наконец кивнула в ответ, его смена в надзорном зале ещё не закончилась. Шира и Торма оставили астропата висеть в его клетке-шезлонге, в воздухе, полном звуков.

Уходя, Кальпурния была уверена, что нечто ускользнуло от её внимания. Эта мысль мучила Ширу, и она пыталась разобраться с проблемой, поднимаясь вместе с Иланте из надзорного зала, но не сумела. То же самое чувство преследовало арбитра-сеньорис с момента, когда они вошли в донжон; ко времени возвращения в галереи оно уже исчезло в общей массе других ощущений, мелькавших у неё в голове.

Мастер-дозорный Шевенн отправил за двумя уходящими женщинами свободный отросток сознания. Много лет назад псайкер лишился большинства физических ощущений, выжженных из его нервных окончаний могучим белым огнем. При этом его психическое восприятие развилось настолько, что астропат сумел уловить нотку аромата, оставшегося на воротнике Иланте, слабый блеск панциря Кальпурнии, текстуру волос и почти незаметные следы боли во лбу, руке и бедре арбитра — настолько давней, что Шира, наверное, уже и не чувствовала её.

Шевенн уже давно и окончательно перестал стремиться к посту Мастера. Разумы некоторых астропатов только крепли за годы усилий, связанных с приемом и передачей межзвездных сообщений, но это не относилось к мастеру-дозорному. За все эти десятилетия в гнездах, где варп-ветра пытались выдуть его рассудок через уши, сознание псайкера растянулось и истончилось. Согласно неоспоримому закону, Мастером Башни мог быть только полноценный астропат, а Шевенна уже не привлекала подобная работа. Висеть в клетке мастера-дозорного, использовать совершенный психический контроль, приобретенный в гнездах — вот в чем заключалось его призвание, и псайкер верил, что оно подходит ему лучше всего. И ничего не изменится, пока горнило, распаленное в нем Связыванием души, не погаснет, и дух астропата не отправится к Императору во второй и последний раз.

Но сейчас в донжоне витал запах амбиций. В сплетении разумов ощущалась зазубренная шероховатость, от которой у Шевенна заныли бы зубы — да вот только они уже давно омертвели и выпали. О да, в Башне имелись личности, стремящиеся к власти Мастера.

При этом мастер-дозорный был уверен, что никто из них не убивал Мастера Отранто. Думать об этом было нестерпимо; Шевенн зажмуривал от боли слепые глаза, вспоминая, как посмертная ударная волна отражалась от псайк-каналов, а её отголоски звучали подобно раскатам грома, ужасавшим астропата в его детские дни среди океанов Шаоку-минор. И нигде в этом вихре псайкеру не удавалось выделить образ, звук, запах кого-либо, известного ему. Убийца не мог быть обитателем Башни. Он не мог…

Но это не означало, что удастся избежать раздора. Многих астропатов не волновало Мастерство, их мысли витали в местах более грандиозных, чем эта маленькая станция. Иные, возможно, жаждали власти, особенно сейчас, когда повсюду звучали чертовы слухи о поляристах, явившихся из южного сегментума. Затем шли по-настоящему амбициозные личности, худшими из которых были Святосталь и Туджик. По мере того, как приближался Черный Корабль, странное поведение Отранто и разговоры о том, что он собирается сложить полномочия, подпитывали их устремления. Эти астропаты буквально вскипели, когда старик сообщил, что Торма Иланте прибудет на станцию в роли его новой успокоительницы.

Да уж, сложно было представить более язвительное опровержение слухов об отставке Мастера.

И что же происходило теперь? Мастер-дозорный не сомневался, что Кальпурния прибыла сюда, чтобы взять Бастион под контроль и править им до окончания кризиса: все знали, что подобное входит в компетенцию Арбитрес. К черту уложения Телепатики о том, что Мастером должен быть астропат — Лекс Империалис покроет их козырями, и повелители Шевенна ничего не смогут поделать. Он слышал истории о том, как арбитры снимали чиновников с почтенных должностей Адептус, если закон говорил им, что эти должности заняты некомпетентными людьми.

Но, вместо того, чтобы промаршировать сюда во главе сводного отряда, Кальпурния сначала разнюхала что-то в покоях Отранто, явилась с расспросами о надзорном зале и ушла, оставив след из черноты и багрянца перед мысленным взором астропата. Шевенн заинтересовался этим двуцветным облаком, ещё когда арбитр сидела возле него; скрученное спиралью напряжение в её сознании резко контрастировало с покоем и симметрией в разуме Иланте. Черный и багровый… обычно он не воспринимал цвета вот так.

Раскинув восприятие, мастер-дозорный Шевенн коснулся им сначала изящных напевов надзорного зала, а затем психического круговорота Башни. При этом он непрерывно гладил кончиками пальцев верхнюю карту в колоде Таро, бессознательно обводя изображение Судьи. В другой руке, спрятанной в складках одеяний, астропат сжимал метку, которую передал ему господин Лоджен — вместе с приказом докладывать обо всем, что он услышит или почувствует из речей или разума Ширы Кальпурнии.

Успокоитель Дешен хотел отправиться на поиски Ренца, но не желал это признать. Признать это — значит признать, что параноидальный стресс Тикера, как ни странно, успокаивает Антовина и усиливает его самоконтроль. Это, в свою очередь, значит признать, что он нервничает. А он не желал признавать, что нервничает.

Хотя причина нервничать у него имелась — всё стало таким неопределенным после того, как старого ублюдка… после смерти Отранто. Кто, черт подери, знал, что Арбитрес так быстро окажутся здесь или что ставки так быстро возрастут? Неужели нельзя капельку понервни…

Нет! Представление успокоителя о себе основывалось на полном отсутствии страха или сомнений. Да, Дешен вызывал эти чувства в других, но не признавал их для себя. Если его представление о себе начнет разрушаться, как он сможет быть уверенным хоть в чем-то?

Успокоитель сердито зыркнул на Кито, но флотский был крепкий орешек и даже не вздрогнул. Дешен восхитился этим, но разозлился всё равно.

— Ну и где он вообще?

— Говорю тебе, Дешен, я не видел его уже две вахты. Ренц наполовину слетел с катушек до прибытия Черного Корабля, а теперь ему ещё хуже. Ты же знаешь Тикера лучше, чем я, вот и скажи, куда он мог пойти. У меня нет времени слоняться по башне и искать его.

Мужчины говорили тихо и, сложив руки за спинами, медленно шагали по Главному проспекту в направлении доков. Следом тащился сервитор-адьютант, державший у них над головами фонарь на длинной палке. Немногие офицеры в чине Кито обладали подобной привилегией, так что подобное зрелище оказывало полезное воздействие на окружающих. Напоминало, что эти двое — друзья и советники Тикера Ренца, и, хотя благоволивший ему Мастер был убит, сам мажордом и его товарищи всё ещё обладали влиянием.

— Ну, у меня тоже нет времени, — огрызнулся успокоитель. — Я, знаешь ли, тоже делами занимался. Причем делами Ренца, и думал, что этого болтливого идиота будет легче найти, если для него так важны результаты.

— Тут деликатная ситуация, — ответил Кито. — Судя по тому, что я слышал, эта женщина-арбитр будет поострее умом, чем придурок Бруинанн. Возможно, Ренц очень не хочет, чтобы нас троих сейчас видели вместе.

Он посмотрел спутнику в лицо.

— Ты молод, Дешен. Тебе знакомо только положение дел, при котором Тикер — питомец Отранто, а мы — дружки Тикера. Но оно не продержится долго, если только мы чуточку не постараемся осторожно сохранить его. У Арбитрес есть привычка ломать всё, до чего можно дотянуться, и эта Кальпурния — яркий пример. Она разрушает всё, к чему прикасается. Неужели не помнишь, какой бардак начался после той дурацкой перестрелки вольных торговцев на Галате? Из-за этой женщины Самбен де Жонси лишился должности капитана-привратника, что отразилось на всей его семье.

— Мне плевать, и не надо говорить со мной в таком тоне, — раздраженно ответил Дешен.

— Тебе стоит меня выслушать. Наконец-то ты столкнулся с проблемой, которую не можешь решить грубой силой. Мы должны подумать головой, посмотреть, что пытается сделать Ренц, и попробовать понять, зачем он это делает.

— Это Арбитрес должны бояться нас, а не наоборот, — проворчал Дешен. — Мне ведь можно так говорить, верно? — добавил он, поймав укорительный взгляд Кито. — Ты же не стукач, как и я. В любом случае, той женщине придется несладко, если она захочет лишить нас заработанного по праву.

Успокоитель сумел ухмыльнуться.

— Она заслуживает этого, точно. Всё они заслуживают, я считаю.

Глава восьмая

Ведущий каратель Даст лежал на койке в апотекарионе, словно каменная статуя мученика на крышке саркофага. Оровен наконец-то выпустил из рук реликварий и стоял в ногах постели, тихо напевая молитвы; от священника вновь тянуло дымком лхо. Арбитр-медике тем временем осторожно ощупывал голову и лицо карателя. Тот даже не вздрагивал, когда кончики пальцев доктора касались тяжелых ран. Дышал Даст тяжело, кожа его приобрела нехороший серый оттенок.

Палата медике в участке оказалась крохотной, и даже некрупной Кальпурнии пришлось остановиться в сторонке, чтобы не мешать. Шира стояла, четко сложив руки за спиной и борясь с желанием просто привалиться к стене.

— Господин Оровен сказал мне, что раненый остался один в момент нападения, — пробормотал медике, так тихо, что Кальпурния сначала решила, будто он разговаривает сам с собой.

— Не один, — возразил священник, — там ещё был нападавший. Все остальные находились в саду Мастера.

— Мадам арбитр-сеньорис? — услышав снисходительный тон доктора, Оровен помрачнел, но не стал вмешиваться.

— Ничего не могу добавить, — ответила Шира. — Я была в другом месте, с успокоительницей Иланте. Только недавно освободилась и сразу же направилась сюда.

Курьер встретил Кальпурнию, когда она возвращалась через галереи; после этого арбитр бегом бросилась в крепость-участок. Сгорбившись, Торма поспевала за ней с хмурым видом человека, не привыкшего к подобным упражнениям.

Медике, по-прежнему склоняясь над Дастом, посмотрел на Ширу из-под темно-серых бровей. Не убирая ладони со лба карателя, он вытянул другую руку и пробежался пальцами по стеллажу с маленькими выдвижными ящичками.

— Могу ли я спросить, мадам арбитр-сеньорис, не слышали ли вы каких-нибудь резких или тревожных звуков в надзорном зале? Что имел сообщить вам мастер-дозорный Шевенн?

— Ничего.

Она потратила всё это время, выслушивая лекции о надзорном зале, и даже не подумала использовать астропата как орудие расследования. Ну, так-то Кальпурния дала доктору формально честный ответ… нет, только трусы скрывают допущенные ошибки.

— Я не спрашивала. Мы говорили о работе Шевенна, но в основном на темы, связанные с природой его занятий, — Шира обдумала сказанное. — Он упоминал какие-то «узоры», замеченные им в Башне во время моего присутствия, но не стал сообщать ничего о волнениях, которые наверняка проявились из-за этого нападения и смерти проктора.

Говоря, Кальпурния пыталась воспроизвести в голове свой сюрреалистический визит в надзорный зал: возможно, астропат дал ей какой-то намек, оставшийся незамеченным? Услышала ли она что-то такое, о чем должна была переспросить?

Священник по-прежнему смотрел на лежащего Даста и непрерывно повторял одну и ту же литанию. Шира слышала её в залах медике от Гидрафура до Мачиуна; молитва могла звучать на высоком или низком готике, в виде стихов или гомилии, но смысл слов оставался неизменным.

«Больничное ложе — отрава для нас, — шептала она вместе с Оровеном, — поправляйся во имя Императорского закона и поднимайся с постели ради исполнения долга. Имя Императора — твоя броня; повеления Императора — твоя сила. Голос Императора приказывает твоим ранам затянуться рубцами, твоей боли — стать холодным орудием воздаяния…»

Произнося литанию, Кальпурния пробудила воспоминания, которые разлетелись по её сознанию подобно летучим мышам, потревоженным в пещере. Рука Ширы неосознанно потянулась к голове, и пальцы начали массировать шрамы над глазом.

— Мы хотя бы знаем причину смерти проктора? — спросила она. — Если он нанес Дасту такие раны печатью, то каратель определенно не мог убить его, сопротивляясь.

— Ведущий каратель вообще не сопротивлялся нападению, — указал Оровен, прервав монотонное чтение. — Всё произошло слишком быстро, и ему слишком крепко досталось. Если бы он сумел ответить на атаку, мы бы сейчас сидели в офисе наверху и расспрашивали о происшествии самого Даста. Поверьте мне, Кальпурния, трое таких прокторов не смогли бы одолеть его, разве что застали бы врасплох.

На лице медике возникло слегка болезненное выражение. Он вновь занялся тщательным обследованием раны на черепе карателя и уже закрепил вокруг его головы венец диагностических рун: сигнальные лампочки светились красным, то и дело раздавался тихий звон, напоминающий о колокольчиках в надзорном зале.

Шира подметила гримасу мужчины.

— Арбитр, — чуть мягче начала она, — насколько хорошо вы знали проктора? Вы были друзьями? И, простите, я не знаю вашего имени…

— Мы не были близки, дамуазель Кальпурния, — произнес медике, не отвлекаясь при этом от работы, — однако, в таком маленьком гарнизоне все друг друга знают. Мне мало что известно о прокторе Фейссене, но он был хорошим человеком. Я бы многое отдал, чтобы разгадать причину его смерти.

Доктор прервался, чтобы установить ещё один диагностический штифт, и несколько секунд наблюдал за мельканием огоньков-индикаторов.

— Меня зовут Скаль. Арбитр-медике Эшён Скаль, если угодно арбитру-генералу, — он немного расслабился, и Шира испытала краткое удовлетворение. Наконец-то ей хоть что-то удалось сделать правильно.

— Вы понимаете, что у меня возникли некоторые вопросы, арбитр Скаль, — произнесла она с легким ударением на «арбитр». — С самого прибытия мне кажется, что на станции происходят… странные вещи, дурные предзнаменования и безумства. Успокоительница возвращается к своему старому Мастеру, и он каким-то образом погибает за несколько минут до их встречи. Паника из-за убийства Отранто заставляет докеров взбунтоваться и попытаться сбежать на моем корабле. Проктор Адептус Арбитрес нападает на ведущего карателя, приказам которого повиновался за несколько минут до этого.

— И умирает во время атаки, — вставил Оровен, — по причине, до сих пор нам неизвестной.

Кальпурния кивнула.

— Кроме того, не забывайте об убийце Мастера, сумевшем преодолеть ауспики, замки, запертые бронированные двери, ведьмоотводы и псайк-обереги. Отранто погиб на станции, полной провидцев и псайкеров, способных услышать, как за полсектора от Башни закипает котелок — но никто из них и слова не может сказать об убийстве коллеги…

Шира оборвала себя, поскольку собиралась произнести: «…не говоря уже о том, что мне позволили явиться сюда, не разрешая при этом доверять собственным суждениям или компетентности, а теперь я не доверяю даже своему телу, разуму и чувствам». Имелись вещи, которые ни один арбитр-генерал, даже разжалованный и ожидающий суда, не должен был произносить в подобной компании.

— Бруинанн и Реде хорошо поработали, дамуазель Кальпурния, — тихо ответил Скаль, поправляя диагностические штифты. — Если ведьмаки ничего им не сообщили, то не потому, что могли сохранить тайну. Предложите мне поклясться на аквиле, и я повторю: эти двое действовали наилучшим образом.

— Мы знаем, что они не испробовали определенных способов добиться правды, — указал священник, но медике покачал коротко стриженой седой головой.

— Это невозможно, разве что вы увезете астропата со станции после ареста. Может быть, придется отправить его даже дальше инкарцериев в поясе Койпера. Может подойти одна из внутренних станций, или, например, Галата. Даже Гидрафур — говорят, у Инквизиции там есть местечко, в котором… — хмыкнув, Скаль уставился на индикаторы. — Опустим детали. Главное, нужно действовать подальше отсюда. Неважно, какой бы хорошей, по вашему мнению, ни была изоляция, что-нибудь обязательно пробьется. Это как зажечь спичку на прометиевом заводе.

Оровен хмурился и потряхивал головой, потирая символ «Авкторита Империалис» на груди.

— Ты углубляешься в опасные рассуждения, Скаль. Неудивительно, что ваше расследование провалилось: вы заблудились в ведьмачьих тенях, — сжав значок в ладони, он воззрился на доктора. — Налицо моральная слабость, и за то, что вы сбились с пути истинного, здешние священники ответят в той же мере, что и ваши командиры.

Слово было произнесено. Возможно, весь гарнизон Башни пойдет под суд за упущения, в точности как и Кальпурния. Шира не сомневалась — известие, что Оровен наконец заявил об этом вслух, разнесется в стенах участка за половину смены.

— Объясните мне, арбитр Скаль, — проговорила она, — почему здесь так сложно пытать астропатов. Если Бруинанн осознанно отказался от этой идеи, я хочу знать, чем он руководствовался.

— Я не посвящен в мотивы эдила, — ответил медике, снова уходя в оборону.

— Этого и не требуется. Просто разъясните мне фразу о «прометиевом заводе».

Впервые с того момента, как Шира вошла в комнату, доктор разогнул спину. Выпрямившись, он оказался немногим выше Кальпурнии, но с бочкообразной грудью и мощными плечами. Поведя ими, Скаль потянулся.

— Если вам понравилась эта аналогия, я продолжу её. Все псайкеры создают вокруг себя некую марь, причем сильные удерживают её в головах, или сердцах, или любых других местах, где находится их проклятый ведьмин дар, но она всегда с ними. Как пот, или телесное тепло. Рядом с одним или несколькими из них вы мало что заметите, особенно если их правильно контролируют и приглушают. Я бывал в нашей собственной башне астропатов на гидрафурской Стене, не знаю, случалось ли вам… нет?

Кальпурния и Оровен покачали головами.

— Вы всё равно бы почти ничего не почувствовали, но здесь явно превышена критическая масса. Даже учитывая перестройку, и обереги, и мастеров-дозорных, которые следят, чтобы псайкеры не собирались плотными группами или двигались не туда — эта духовная дымка пропитывает всё. Мне не стоит и пытаться объяснить её суть, разве что сквозь призму эффектов, заметных и понятных мне как медике, но в ней имеется некоторая… непредсказуемость.

— Это опасно, — сказала Шира, больше самой себе, но думала она не только о физической угрозе. Поведение цилиндра с прометием, висящего под стволом огнемета, тоже было непредсказуемым, но эту опасность понимали всё. Плазменной топке требовалось постоянное наблюдение техножрецов и машиновидцев, но в её сердце пылал огонь, дарованный Императором в его аспекте Бога-Машины. Если он обрушивался на смотрителей, то приносил им чистую, понятную смерть. Но здесь, с этой ведьминой марью, с людьми, разумы которых истончали реальность, позволяя просачиваться в неё созданиям, сталкиваться с которыми не должен был никто, кроме Него-на-Земле, всё становилось…

Кальпурния много раз оказывалась в опасности, что подтверждали шрамы на её теле и мрачные воспоминания. Но угроза душе была намного более пугающей. Ей требовалась вера, чтобы оградить себя от подобных страхов — но ведь Шира именно с верой шагнула в зал суда Селены Секундус, и чем всё закончилось? Уже через несколько часов она…

Арбитр прикусила язык, не слишком сильно, но достаточно, чтобы вздрогнуть, поморщиться и разорвать стягивающуюся петлю мыслей.

— Опасно, — согласился медике. — Большинство из нас живут на станции, как на лезвии ножа, даже не-псайкеры. Это подобно заразе или болезни, вызванной каким-то загрязнением. Один мощный шок, вроде пытаемого псайкера, и начнется нечто действительно скверное.

— Возможно, испуг заставит других астропатов заговорить? — спросил Оровен.

— Их реакцией будет не испуг, брат священник, — ровным тоном ответил Скаль. — Наверное, при переходах в варпе вам снились кошмары, которые пугали вас, но они — всего лишь тень того, что произойдет здесь в результате психического шока. Арбитр-генерал правильно подметила мою фразу о спичках. Как вы думаете, почему астропаты всегда ходят под дулом пистолета? Даже сильнейшие из них могут поддаться, если ослабят защиту, или же их захватит нечто более могущественное, чем они. Витиферы нужны, чтобы устранять псайкеров, энергия которых вырвалась из-под контроля, до того, как половина ведьмаков в Башне взорвутся наподобие бомб, или впустят в себя нечто… — доктор сделал вдох, — нечто жуткое. В маленьких анклавах витиферы не требуются, но на станции такого размера, с такими энергетическими потоками без них никуда. Каждую секунду каждого дня кто-то сидит в гнездах, и течение силы, арбитр, может замедлиться, но оно никогда не останавливается. Оно непредсказуемо.

— Поэтому, — продолжал Скаль, — здесь есть витиферы. Места, подобные Бастиону, но не имеющие их, долго не протягивают. Не вздумайте… то есть, законы Астропатики запрещают говорить с ними или препятствовать им. Я надеюсь, дамуазель, вы крепко это запомните на случай, если возглавите станцию и должны будете принимать решения через головы здешних чиновников Адептус Астра Телепатика.

— Витиферы? — переспросил Оровен, и Шира кивнула доктору, прося пояснить. Священник ведь не участвовал в экскурсии, проведенной Иланте.

— Да, название на высоком готике, — ответил медике, — они же «держат в руках жизнь» каждого астропата. Мерзкое слово, правда?

На мгновение прижав пальцы к рунической панели, Скаль прошептал какой-то наговор апотекариев. С потолка опустилась пара тонких, раздвижных механических рук, из законцовок которых выдвинулись небольшие наборы хирургических инструментов, схожие с когтистыми лапами. Эшён умелыми движениями передвинул манипуляторы в нужную позицию и зафиксировал тихим кодовым словом, активировавшим запорные механизмы в смазанных металлических соединениях.

— Я готов приступить к следующей стадии лечения, арбитр-генерал, — произнес он, не поднимая глаз. — Со всем уважением прошу вас освободить палату для моих ассистентов и сервиторов. Купирование самых опасных повреждений потребует весьма тонкой работы и займет довольно много времени. Брат священник, если вы поставите в часовне свечку за здравие господина Даста, это немного согреет мне душу.

— Император хранит, — отозвался Оровен, и Кальпурния повторила его слова. Развернувшись, арбитры вышли из палаты.

— Что-то изменилось, — сразу же заметила Торма Иланте, когда Кальпурния приказала вывести её из маленькой камеры временного содержания у ворот участка. До этого успокоительница пыталась последовать за ней прямо во внутренние помещения, и Шира, грубо толкнув женщину в объятия шагавшего рядом арбитратора, велела запереть её.

— Что-то изменилось, — повторила Иланте. — Вы по-другому держитесь. Что произошло?

Кальпурния кивнула арбитратору, который выпустил Торму из камеры, после чего тот взял успокоительницу за локоть и повел к выходу.

— Мадам арбитр? Подождите, пожалуйста. Могу я узнать, что происходит?

— Ведущий каратель Даст подвергся нападению, — ответила Шира. — В нашем апотекарионе ему вернут силы для исполнения долга, если будет на то воля Императора.

— Благодарю вас. Я буду молиться за карателя, — арбитратор прибавил шагу, вынуждая Иланте говорить на ходу и через плечо. — Чем ещё я могу вам помочь? Например, предоставить вам краткое описание нескольких — извините, можно чуть помедленнее? — нескольких гнезд астропатов, с которыми вы хотели бы ознакомиться… или…

— В этом нет необходимости. Я здесь по делам Арбитрес, и они не должны вас заботить, успокоительница.

— Арбитр Кальпурния, чтобы достойно направлять вас, мне необходимо…

— Мне думается, Иланте, что вы рассчитываете на дружбу и привилегированное положение, но их не будет. Ведите себя осмотрительнее в этом вопросе. Не знаю, сколько ещё поблажек я смогу вам сделать.

Как раз на этих словах Торму вывели за ворота, и Шира кивком скомандовала арбитратору оставить их. Успокоительница переступила порог, взяла себя в руки и обернулась. Женщины воззрились друг на друга через открытые двери.

— Я не желала оскорбить вас, арбитр Кальпурния, и приношу извинения, если это всё же произошло.

— Единственное, чего я требую от вас — знать свое место и подчиняться требованиям закона. Ваша должность в свите Отранто не была окончательно закреплена, не так ли? Тогда у вас нет официального положения в Бастионе. Келья для сна у вас имеется? Хорошо. Немедленно возвращайтесь в неё и оставайтесь там, пока я лично и недвусмысленно не прикажу иного. Из уважения к вам я предполагаю, что вас не нужно доставлять в келью под стражей.

Иланте немного чопорно поклонилась и аккуратно осенила аквилой ворота участка перед тем, как развернуться. Посмотрев вслед уходящей женщине, Кальпурния крутнулась на пятках, шагнула обратно и едва не врезалась в Лазку Реде.

— Наблюдать и сопровождать? — спросила детектив. — Я позволила себе сделать кое-какие приготовления. Иланте не такая коварная личность, как её описывали некоторые мои осведомители, но она слишком глубоко завязана во всем этом, чтобы оставаться без присмотра.

Кальпурния утвердительно кивнула, вместе с Реде заходя в участок. Двери захлопнулись у них за спиной.

— Можете вести двухуровневую слежку? Иланте должна знать, что мы присматриваем за ней, так пусть увидит это своими глазами. Но при этом её будут вести и незаметные наблюдатели. Мне нужны доклады от обоих, даю делегацию третьего уровня.

— Так точно, госпожа арбитр. И, мэм… — остановившись в тени дверного прохода, Лазка понизила голос.

— В чем дело, детектив?

— Значит ли это, что теперь вы — наш единственный командир?

— Значит ли…

— После случившегося с карателем… ведь, мэм, вы — арбитр-генерал, но мы знали, что вас доставили сюда на, гм, особых условиях. Теперь, после происшествия с Дастом, вы стали нашим действующим командиром? Номинальный чин вам присвоил ведущий каратель. Остаетесь ли вы руководителем?

Сделав шаг назад, Кальпурния опустила ладонь на рукоять дубинки. Из ниоткуда к ней пришла абсолютная уверенность в том, что Реде готовит бунт. Детектив решила, что не позволит Шире установить её виновность в некомпетентности, и планировала убийство непрошеной гостьи, так же, как спланировала убийство…

— Я не хочу проявить неуважение, мэм, — тем временем продолжала Лазка, — но дело не только в расследовании. У Отранто нет преемника. Всё доклады моих агентов сходятся в том, что персонал Башни ждет, когда вы примете руководство и лично проследите за переходом власти, но не видит не единого намека на это.

— По решению ведущего карателя, — осторожно начала Кальпурния, — который учитывал, м-м, ограниченность моих полномочий, мы должны были придерживаться максимально узкого фронта работ. Все планы и принципы действий определял Даст, а я подчинялась им. Ведущий каратель занимается задержаниями и наказаниями, и это отразилось в его подходе к расследованию.

— Но он больше не руководит вами, мэм. Нам подчиняться решениям ведущего карателя или вашим? Работа во имя Императора должна быть завершена, и мне хотелось бы узнать от вас, как именно следует это сделать.

— Спасибо, что обратили мое внимание на этот вопрос, детектив Реде, — ответила Шира. Внутреннее напряжение спало так быстро, что она практически услышала хлопок; в словах Лазки не было признаков бунта или заговора, только озабоченность порядком вещей, иерархией и главенством закона в Бастионе Псайкана. «Восстание и убийство», черт их дери, о чем она только думала? — Я обдумаю дальнейший порядок действий и обращусь в преторию за необходимыми мне советами. Вы уже получили инструкции насчет слежки. Когда разберетесь с этим, мне не помешает точная информация о том, почему люди в Башне реагируют на Иланте совершенно определенным образом. Я знаю, что она оставила здесь след, но мне нужно знать, какой именно.

Отсалютовав, Реде собралась уходить, но Кальпурния остановила её.

— Есть ещё один, последний вопрос — обещаю, я вас не задержу. Медике Скаль упомянул некую… марь, кажется, он так это назвал. Нечто насчет пребывания в месте, которое настолько пропитано энергиями теснящихся там псайкеров, что становится практически заразным.

— И вы чувствуете это, да, мэм? — Лазка шагнула обратно в привратную нишу. В её выражении лица смешались сочувствие и четкая профессиональная отстраненность, что-то вроде «ничего нового». — Вы не ошибаетесь. Наши тела выкидывают фокусы, как и наши мозги. Некоторые люди не могут с этим жить, и их приходится отправлять со станции. Не все они самостоятельно поднимаются по трапу, если вы понимаете, о чем я. Псайкерам наплевать, их сознания плавают в мари, как рыбы в воде, а мы в ней захлебываемся. Вам очень тяжело?

— Небольшая боль в мышцах, суставах, голове и какие-то… какие-то странности восприятия. Приходится контролировать мысли, не могу точно определять температуру вещей. Это обычно для новичка в Бастионе или…?

Реде утвердительно хмыкнула.

— Благодарю вас, детектив, и, думаю, это всё, что мне требовалось узнать. Больше не стану отвлекать вас от слежки.

Лазка ушла, оставив Ширу на дне высокого лестничного колодца у стен участка. Она стояла перед отполированным касаниями постаментом с древним священным инфоковчегом, глубоко погруженная в раздумья.

Уходя из участка, Торма Иланте уже знала, что за ней наблюдают, но это её не беспокоило. Она немедленно вычислила двоих соглядатаев — во-первых, надсмотрщика за слугами, которые тащились позади завывающей электротележки, нагруженной грязным бельем. Выбранный им маршрут до прачечной оказался странным, зигзагообразным, и намного чаще пересекался с путем успокоительницы, чем должен был.

Другая, похоже, оказалась поопаснее: молодая женщина, ремесленница, которая бродила по галереям с планшетом и стилом, перерисовывая узоры на вымпелах. Такое прикрытие работало лучше, большинство людей не распознали бы его. Иланте сочла, что вторая наблюдательница вооружена. Если Кальпурния отдала соответствующий приказ, то женщина может оказаться не только соглядатаем, но и палачом Тормы.

Всё так странно, думала успокоительница на ходу. Залы остались такими же, как и в её воспоминаниях, но люди изменились. Когда Иланте была здесь много лет назад, Шевенн находился в расцвете сил: чем-то похожий на ястреба, горделивый, свирепо правящий собственным разумом, он невероятно отличался от стада псайкеров с выжженными мозгами, которых загнали в Башню вместе с ним.

Туджик… Туджик прибыл сюда почти в коматозном состоянии. Он откликался на осторожное телепатическое зондирование более умелых астропатов, но не был способен на что-то более сложное, чем вплетение своего голоса в самые нижние регистры хора. А теперь он стал вероятным наследником Отранто!

И столько незнакомых имен: Святосталь? Анкин? Дель'Катир? Ветераны, уже, видимо, постаревшие и достигшие могущества. А многие астропаты, разумы которых Иланте знала почти так же хорошо, как собственный, — Тофлио, Свет-Его-Глаз, Чангайя, — уже сгинули.

Торма задумалась о своих прежних коллегах. Неважно, насколько сильными они были, насколько умелыми, с какой верой или отвагой направляли свои сознания в пандемониум, терзающий душу, призвание рано или поздно губило их. Мозги выгорали, истерзанные сердца отказывали, или же разумы просто изнашивались до такой степени, что псайкеры уплывали в серый паралич, который успокоители называли «пепельным сном». Иногда, с дрожью подумала Иланте, происходило, возможно, нечто более темное, и астропаты падали наземь в собственные вышибленные мозги, с дырой в черепе от пули витифера.

В редкой для себя меланхолии Торма пробиралась по извилистым галереям. Соглядатаи на минуту пропали из виду, и единственными признаками жизни в Башне были приглушенные шаги за каким-то дальним углом. В этом безмолвии, казалось, было нечто более мучительное, чем в шуме работающих доков или непрерывных страдальческих звуках на борту Черного Корабля.

Неужели она слабеет? Молодая Иланте не позволила бы подобному настрою нарушить её умиротворенность, но ведь молодая Иланте могла работать даже на Черном Корабле. Торме хватало сил, чтобы помогать в содержании несчастных потерянных душ, которых ждали топки Золотого Трона, и испытанное не сломило её. Был ли очевидный факт, что она больше не может справляться с такой работой, признаком того, что полезность самой успокоительницы подходит к концу? Близилось ли время, когда она не сумеет исполнять даже прежние функции среди астропатов и их хоров? Иланте служила псайкерам с четырнадцатого дня рождения. Что же может произойти такого, после чего она окажется не в силах служить им?

Торма поняла, что скучает по Черному Кораблю: дыму благовоний в носовой часовне, знакомым горгульям в начале каждого коридора, стражам Инквизиции под черными капюшонами, голосу Галана Ведриэра, зовущего её по имени…

Нет. Она повернулась спиной к прошлому и сама разберется с последствиями.

Позади раздались шаги, и Иланте, остававшаяся начеку, быстро обернулась через плечо. Увидев, кто подходит к ней, Торма сбавила шаг: это оказался обычный курьер, крупный мужчина в плохо сидящей на нем форме вестника. В его руке на мгновение мелькнул значок Арбитрес, тут же скрывшийся в ладони. Качнув головой, курьер призвал её к молчанию, передал какую-то бумажку и в следующее мгновение исчез в тенях; его приглушенные шаги стихли в галереях.

«Иланте, — гласило послание, — вас вывели за ворота для виду, и я нуждаюсь в ваших знаниях. Убийце Отранто слишком хорошо известен Бастион. Приходите к дромону Арбитрес, состыкованному с башенкой над ангаром в Главном доке — побеседуем там. Никому не говорите об этом. КАЛЬПУРНИЯ».

Официальной печати не было, но прямо под текстом имелся выдавленный символ перчатки-и-лавров, который Торма видела на знаках различия Ширы. Штамп лежал косо, и сообщение, судя по росчеркам пера, писалось в спешке.

Успокоительница не уничтожила записку, но сложила её между пальцами, так, чтобы можно было изорвать и растереть при необходимости. Держа бумажку, Иланте развернулась и быстро зашагала к докам. Она тщательно контролировала эмоции, связанные с гибелью Отранто, но Мастер многое значил в жизни Тормы, и мысль о том, что его убийцу удастся раскрыть, подгоняла женщину.

Глава девятая

— Все на местах, — сообщила Реде Кальпурнии, сидящей напротив неё. — Иланте заметила двоих, второй уровень держится позади. Также используем дрон под удаленным управлением мирского техника-арбитра из нашей обители. Вот, поешьте, — Лазка поставила на стол между ними блюдо с намасленными хлебными шариками и тяжелыми серыми брусками питательной массы. — Мы тут склоняемся к мысли, что, если станция пытается тебя достать, лучше бороться с этим на сытый желудок.

Они находились в вытянутом, захламленном офисе Реде, где все столы и диванчики были привычно завалены бумагами и планшетами.

— Этот дрон мы получили от Механикус? Сколько времени его дух служит нам, а не им? — Шира поковыряла серые бруски. Головная боль отступала, но при мысли о еде живот всё ещё скручивался узлом.

— Отличный вопрос, — заметила детектив, — но думаю, что ему можно доверять. Я была на церемонии, где техножрецы отреклись от устройства и передали его Арбитрес.

Кальпурния кивнула, приглашая Лазку продолжать.

— Значит, за ней наблюдает дрон, и ещё я направила туда полдюжины арбитраторов под предлогом внезапной проверки верхних галерей. С Иланте они не пересекутся, но смогут быстро добраться до неё, если остальные что-то заметят.

— Операцией командует…? — Шира отщипнула кусочек хлеба. От масла шел приятный запах.

— Проктор Ланьи, она же оператор дрона. Получила от меня делегацию второго уровня. Способная женщина, — Реде тоже подхватила хлебец и откусила половину. — Пока мы обсуждаем нашу столь уважаемую цель, позвольте обратить ваше внимание сюда…

Движением руки Лазка вызвала на экран-гобелен поток изображений и отрывков текста.

— Итак, успокоители, — начала детектив-соглядатай, — служители, хранители, толкователи. Они должны знать астропатов достаточно хорошо, чтобы не только успокаивать их после трансов, но и истолковывать послания, а также при помощи слов возвращать их в тела после пребывания, вы понимаете, вовне.

При этом Реде легкомысленно помахивала рукой, но на последнем слове утратила показную беспечность и осенила себя аквилой.

— Хорошие успокоители нужны всем. Связи, которые устанавливаются между ними и астропатами, с которыми они работают, — неважно, как долго, — могут быть весьма крепкими.

— Им разрешены близкие отношения? — Кальпурния осторожно куснула хлеб.

— Нет, — ответила Лазка. — Не такие, о которых вы, очевидно, подумали. Это не романтические связи. Они не связаны с вопросами службы, религии и тем более чувственности. Метаболизм ведьмаков значительно изменяется после того, что происходит с ними на Терре. Судя по тому, что я сумела выяснить, они практически бесполы. Подтвердить это сложно: в разговорах о том, через что в действительности проходят астропаты, встречаются запретные темы.

— Наверное, детектив Реде, это потому, что они в действительности ступали по самой Земле, где их коснулась суть Бога-Императора. Хотя эти люди, которых вы пренебрежительно называете «ведьмаками», ходили по столь святому краю, что их более не может волновать отношение к ним жалких грешников вроде меня и вас, я всё же была бы очень благодарна вам за проявление чуть большей почтительности.

— Приношу извинения, мэм. Я забылась.

Чтобы подтвердить искренность своих слов, Лазка убрала ногу со стола и повернулась лицом к Шире.

— Ну что ж. В крупных конклавах Телепатики, где имеется достойная служба успокоителей, лучшие из них, с наиболее спокойными умами, выстраивают рабочие отношения со старшими астропатами. Прочность таких связей затупленные вроде нас с вами, наверное, даже не могут… что? — Реде поймала взгляд Кальпурнии. — О, простите. «Затупленные» — это уничижительное прозвище людей, лишенных псайкерского дара, которое употребляют астропаты.

— Благодарю вас. До сих пор я крайне редко общалась с псайкерами, поэтому не забывайте, пожалуйста, что мне нужно объяснять даже самые элементарные вещи.

— Понимаю. Так, о чем я? Ага, о Торме Иланте.

Обернувшись, Лазка взглянула на портрет в верхнем углу гобелена.

— Чуть меньше сорока лет назад Иланте была одной из старших успокоительниц Бастиона. Согласно досье тогдашнего главного соглядатая, она не обладала сверхвысокой эмоциональной чуткостью, как некоторые коллеги, но хорошо разбирала язык тела и речь астропатов. Кроме того, Торма запоминает всё, что видит и слышит, а также обладает внутренним спокойствием, которое, очевидно, делает прямой ментальный контакт простым и легким — при том, что некоторым успокоителям он вообще недоступен.

— И вот так она стала любимицей Отранто? — Кальпурния обратила внимание на портрет, расположенный под изображением Иланте. Арбитр уже так многое узнала о жутких последних минутах Мастера, что он казался Шире удивительно хорошо знакомым. Из-за этого она почувствовала себя странно, наконец увидев лицо Отранто. Астропат был худощавым человеком, с добродушным изгибом губ, что удивило Кальпурнию. Глазницы слепца покрывал слой пересаженной ткани, и в центре каждого кружка располагался маленький золотой штифт. Приглядевшись внимательнее, Шира рассмотрела безглазую голову орла, фрагмент аквилы, символизирующий Адептус Астра Телепатика.

— У Отранто было полно любимчиков, — сказала ей Реде. — Ему нравилось иметь личный внутренний круг: сам Мастер Бастиона, личная успокоительница Мастера, личный травник Мастера, личный флотский атташе Мастера, избранные старшие астропаты Мастера. Люди, которым открыто симпатизировал Отранто, также накапливали разнообразное влияние.

— Мастер поступал так только ради собственного удовольствия, или имелись другие причины? — уточнила Кальпурния.

Лазка покачала головой.

— Мне их обнаружить не удалось. У Отранто просто был такой стиль работы, я бы знала, если бы это вело к чему-то действительно криминальному.

По оборонительному тону Шира поняла, что детектив не так уверена в своих словах, как пытается показать. В любом случае, если дойдет до суда, особой разницы не будет: такая «раздача» влияния чиновником Адептус — преступление сразу по нескольким статьям, и Реде придется ответить за то, что она дозволяла подобное. Будучи прагматичной, тоже можно слишком далеко зайти.

— Итак, — продолжила Лазка, — согласно архивам участка, тридцать девять лет назад, за три месяца до Свячельника, Торма Иланте покинула внутренний круг Мастера Отранто и должность успокоительницы в Бастионе. Она отбыла на Черном Корабле под командованием некоего господина Галана Ведриэра.

— Того же самого, что на днях привез её обратно. Но в чем была причина? Как ей вообще позволили уйти?

— Мы не знаем. Тогдашняя сеть соглядатаев честно пыталась найти ответ; в то время на нескольких станциях Флота действовало тайное общество под названием «Палата Оптика». Они, судя по записям, пытались выйти на официальных лиц Башни Слепцов с какими-то собственными целями. Возникли опасения, что поступок Иланте связан с этим, но история не получила развития. Всё, что тогда удалось обнаружить Арбитрес — свидетельства некой размолвки между Тормой и Отранто. Её отбытие на Черном Корабле было не столько результатом этого, сколько ещё одним звеном в цепи.

— И что же, теперь, тридцать девять лет спустя… это точно? Тридцать девять лет?

— Астропаты, тела которых справляются с рабочими нагрузками, весьма неплохо переносят старость, — пояснила детектив. — Бруинанн говорит, что они становятся дублеными, как кожа. Мне почему-то не кажется, что всё происходит именно так, но те, кто выживают, действительно становятся вроде как крепче.

— А Иланте путешествовала по варпу, — задумчиво произнесла Кальпурния. — Думаю, для неё и близко не прошло тридцати девяти лет. Но вот она снова здесь, вернулась на том же корабле, что и улетела, готовая разбираться с оставленными делами.

— Она вошла на станцию только после того, — ответила Реде, — как Мастер Отранто…

Вдруг замолчав, детектив наклонила голову и коснулась рукой вокс-обруча. Шира не разобрала сообщение, но Лазка привстала, и её взгляд уже не был беспечным.

— Иланте сменила маршрут, — сказала Реде.

— Черт! — Шира мгновенно вскочила на ноги и схватила шлем. — Где она?

— Спускается по одному из коридоров к… подождите… прошла четвертую Арку Манифольда, — Лазка нахмурила бровь. — Мы проезжали там, когда вы прибыли сюда. Это по пути к докам, где стоит на якоре ваш дромон.

Обе женщины замолчали на несколько секунд. В голове у Кальпурнии вихрем кружились факты и предположения.

— С ней кто-то есть? — спросила Шира.

— Они… нет, — детектив зашагала по комнате, хмуро выслушивая доклады. — Ланьи и Риил, наша агент, обе говорят, что нет. Пару минут назад Иланте пересеклась с каким-то курьером-скороходом, но они не вместе. Похоже, она торопится.

— Где сейчас курьер? Ланьи может проследить за ним с дрона?

— Как тщательно нужно скрыть устройство? — спросила Реде в ответ. — Оно размером с мой кулак. Может находиться у потолка, оставаясь не слишком заметным в полумраке, но, чем быстрее придется лететь за целью, тем сложнее будет прятаться.

— В идеале этот человек не должен знать, что мы следуем за ним, но скрытность не столь важна. Ланьи может решать сама, но пусть от дрона исходит как можно меньше шума, — надев шлем, Кальпурния проверила, как дубинка лежит на бедре.

— Пусть Бруинанн идет к воротам со спецгруппой, — велела она детективу, — и захватит для меня щит из оружейной.

— Мэм?

— Я дала Иланте прямой приказ, — зарычала Шира, шагая к двери, — и что она сделала? Развернулась и отправилась по своим делам! Продолжайте следить за ней, Реде, но я хочу лично присутствовать при аресте. Пусть она объяснит мне в лицо, почему так поступила. Как зовут арбитратора, командующего отрядом на «проверке»?

— Оракси, мэм…

— Так, Бруинанн готов? Я отправляюсь за Иланте с ним и эскортом, — Кальпурния стояла на пороге, — таким же по размеру, как отряд Оракси. Передайте Арбитрес на моем дромоне, чтобы перешли на осадное положение. Пусть остаются на якоре, но задраят все люки.

Кивнув, Лазка молниеносно выпалила инструкции в вокс-обруч. Затем, подняв узкое смуглое лицо, детектив с явным беспокойством взглянула на Ширу.

— Что такое? — Кальпурния сжимала дверной косяк, готовая оттолкнуться от него и унестись прочь.

— Экипаж дромона получил приказ, но они передают ответное сообщение. Ангар только что… — Реде снова прислушалась к воксу, пока Шира беспокойно дергалась в дверях. — Он отключен. Освещение и механизмы усыплены. Арбитры не знают, кто отдал команду.

Кальпурния скрипнула зубами.

— Это или какая-то интрига Иланте, или засада. В любом случае, я сейчас настроена как следует разнести чьи-то планы. Найдите кого-нибудь, кто разбирается в системах дока; даже если придется вытащить Шаннери из инжинариума за шкирку, мне плевать. Пробудите эти машины и найдите того, кто их усыпил. Мы выдвигаемся.

Когда вырубился свет, Дешен испытал шок. Он не привык находиться в темноте, и не был уверен, что помнит, когда в последний раз заходил в доки Бастиона. Внезапно огромное металлическое помещение, по которому рыскал успокоитель, превратилось в лабиринт черноты, заполненный острыми железными углами, цепляющийся за ноги кабелями, ступеньками и просто неровностями.

Заметив в галереях дражайшую маленькую питомицу Отранто, Антовин заинтересовался, куда это она так спешит, и двинулся следом. В худшем случае, решил тогда Дешен, Ренц издевательски спросит, где же он пропадал. На такой исход расчета не было.

Впрочем, ему всё же удалось достаточно неплохо устроиться. Как только глаза немного привыкли к темноте, успокоитель сумел разобраться в обстановке и взобрался на высокую погрузочную платформу. Оттуда он разглядел Иланте в кремовой мантии, на которую попадало немного света из коридоров, начинающихся у задней стены ангара.

Она осматривалась вокруг, испуганная темнотой так же, как и успокоитель. Пригнувшись, чтобы Иланте его точно не заметила, Антовин перевел дыхание. Позади женщины что-то мелькнуло, и это не было игрой воображения. Замерев, он продолжил внимательно наблюдать и различил четыре силуэта, быстро, легко и незаметно скользящих сквозь мрак.

Дешен не сомневался, что это люди с корабля Лоджена. За ними сложно было следить, казалось, что они каким-то образом растворяются в тенях. Хорошо ещё, никому из них не приходило в голову посмотреть вверх. Светлые одежды Иланте мерцали во тьме, и успокоитель в мантии того же цвета выделялся бы как… ну, как что-нибудь, чему совершенно не стоит выделяться, а то, скорее всего, пристрелят, чего бы не хотелось. Дрожащая женщина тем временем прижалась спиной к направляющей подъемника. Выжидая и наблюдая, Антовин спрашивал себя, когда же незнакомцы сделают ход.

— Дамуазель Иланте, сюда!

Успокоитель вздрогнул от крика, достаточно сильно, чтобы слегка раскачать погрузочную платформу. Скрежетнул зубами — вдруг кто-то услышал скрип цепей? Да нет. Раздались шаги двух людей, не пытавшихся соблюдать тишину; стуча ногами, из донжона в ангар вбежали стройная темноволосая женщина в обтягивающем комбинезоне ремесленника и… иуборщик? Чертов рабочий из прачечной с тележкой грязного белья и мелкими прислужниками, семенящими следом! Дешен едва удержался от смеха. Кто, мать его, вообще додумался прислать этих двоих на подмогу?

— Дамуазель Иланте! — вновь позвала женщина. — Вы в опасности. Пожалуйста, идите сюда, к нам!

Уборщик махнул прислужникам, и один из них направил в ангар луч мощного переносного люмена.

Ярко-белая полоса несколько мгновений пометалась взад-вперед среди теней под ногами Антовина, и в тот момент, когда он уже решил, что сейчас пятно света поднимется вверх и зацепит его, внизу прозвучали два первых выстрела. Люмен погас, а державший его мальчик был убит наповал.

Слуги тут же разбежались по ангару, удирая в тени впереди и по бокам от тележки. Под успокоителем кто-то прошептал слова боевого наречия, и раздался новый выстрел — стабберный, не лазерный. Дешен отполз чуть назад, чтобы платформа не раскачивалась, и прикрыл голову. Он собирался пролежать так до конца боя: возможно, Антовин и был высокомерным типом, но не глупцом.

Прожектор упал и разбился, и сверху на него рухнул убитый слуга. Внезапно ослепленная Иланте на ощупь пробиралась через пурпурно-зеленую дымку, пока в центре её поля зрения пульсировал яркий остаточный образ. Она крепко зажмурилась и вновь распахнула веки, пытаясь отыскать собственную вытянутую руку в дрожащем блеске сверхновой перед глазами. Позади кто-то вновь прокричал имя успокоительницы. Сжав зубы, Торма пошла на звук, будучи в полной уверенности, что вот-вот разобьет себе голову о балку или сломает растопыренные пальцы о подпорку. Что же происходит? Иланте казалось, что она узнала в одном из незнакомцев уборщика, который до этого следил за ней. Но этот свет… они искали её или пытались умышленно ослепить?

Вовремя заметив впереди неясный объект, женщина успела шагнуть в сторону и обогнуть его. Это оказался какой-то механизм, совершенно ей незнакомый и непонятно для чего предназначенный. Интересно, безопасно ли будет остаться здесь?

Нет, откуда бы ни велся огонь, стреляли из темноты. Нужно двигаться дальше. Торма на мгновение закрыла глаза, вновь открыла и поняла, что видит чуть лучше. Пройти ещё вперед, и, может быть, она найдет укрытие. Или это, или оставаться на месте, в одиночестве и окружении. Нет уж.

Сделав шаг, успокоительница подвернула ногу на толстом извивающемся кабеле. Лодыжка подогнулась, и Торма Иланте упала на одно колено, сдерживая крик, на который из мрака неизбежно прилетела бы пуля.

— Торма Иланте! Мы здесь, чтобы защитить вас! — крикнула Хаста Риил и тут же отскочила на три шага вбок, осматривая ангар через маленький монокуляр невидимого спектра, выданный ей детективом Реде. Из рукавов агента торчала пара длинноствольных дротикометов с глушителями, и по отсеку плясали точки ультрафиолетовых прицельных лазеров, заметные только ей самой. Куда, черт её дери, делась эта женщина? И где ублюдки, застрелившие бедного паренька с лампой? Риил не засекала никаких движений в лиловатом поле обзора монокуляра. Её противники трусливы или просто умны?

Хаста метнулась вперед между двумя ящиками, с грохотом пнула один из них и неестественно громко выругалась, после чего быстро отбежала в сторону и назад. Похоже, никто не приближался к ней. Вокруг Риил раздавались стоны и крики мальчишек, пытавшихся оттащить убитого товарища в укрытие.

Тогда она решила положиться на обучение — боевые тренировки на стрельбище арбитраторов, а не бесконечные теоретические занятия в школе соглядатаев — и позволить полученным навыкам сделать всё самим.

Одному Трону было известно, что уборщик понимал в происходящем, но он вел себя отважно — громко и по-идиотски отважно, помогая прислужникам затаскивать их мертвого друга за тележку и крича убийце, чтобы тот вышел и встретился с ним лицом к лицу, как мужчина. Хаста двинулась дальше в ангар, проходя мимо наполовину заполненных контейнеров и брошенного погрузочного оборудования. Куда же делась этоа женщина?

В относительно светлом пятне полутени мелькнул темный человеческий силуэт, и агент резко выпрямила руку. Фиолетовая световая точка прыгнула точно к основанию шеи, и дротикомет произнес еле слышное «шик-шик-шик». Противник качнулся и схватился за место попадания, но не упал.

Риил подвело её собственное рвение. Неожиданно агент забыла обо всем, кроме возможности убить врага и встать над его трупом. Она спасет Иланте, и привет, полный чин соглядатая! Можно будет наконец-то облачиться в приличествующий ей черный панцирь с этим чудесным красным воротом. Хаста бесшумно пробежала ещё несколько шагов, но второй ассасин был готов к встрече и всадил ей в плечо лазразряд. Остановленная на ходу, агент крутнулась в воздухе и с размаху рухнула на металлическую палубу. Темнота, расцвеченная оттенками фиолетового, сменилась для неё абсолютной чернотой.

Иланте услышала треск перегретого воздуха в следе лазерного луча, а затем неприятный звук падения человеческого тела. Проковыляв три шага вперед, к другой опоре, охваченная паникой Торма вновь оступилась и сильно ударилась об неё плечом. Безвольно полежав там несколько мгновений, она двинулась дальше сквозь сумрак. Идиотка, идиотка! Как можно было поверить этой записке — но, опять же, как бы она разгадала обман?

Ударившись грудью о диагональную балку, Иланте всхлипнула, обхватила её и опустилась на пол, решив, что сможет проползти под брусом и восстановить дыхание. К ней понемногу возвращалось зрение: вокруг яркого послеобраза начали появляться очертания предметов, удавалось определять расстояния. Если бы только они продолжали сражаться друг с другом ещё минутку…

В тот же миг Торма выпустила балку, получив удар стволом пистолета в затылок. Не успела Иланте упасть на колени, как стоявший позади человек схватил её за волосы и поволок обратно. Успокоительница могла только следовать за ним, то ковыляя, то падая на пол.

Белло был мертв. Несчастный туповатый паренек не понимал, зачем они прибежали в ангар, но очень гордился тем, что ему дали подержать лампу, а теперь он был мертв.

Голь Рыбикер молотил огромными кулаками по железной палубе. Это он решил, что лампу будет держать Белло, и теперь Белло был мертв. Глядя на дыру в блузе мальчика, Голь мог думать только об одном: «Император, скажи, пожалуйста, как мне это исправить?»

Рыбикер был не особо сообразительным. Например, не понял всех тех вещей, которые говорили ему Арбитрес после того, как он подчинился бригадиру и помог ему перетащить какие-то бочки в кладовую вдали от хозяйственного склада, куда их обычно сгружали. Он не знал, что тут было неправильного, но вдруг появились арбитры, и его бригадира больше никто не видел, а Рыбикера привели в маленькую темную камеру, где с ним говорили разные люди. У них получалось так, что он должен выполнять приказы тайных посланников Арбитрес, а иначе тоже исчезнет. Голь не очень хорошо разобрался, какой во всем этом смысл.

Взревев и заглушив плач уцелевших мальчишек, Рыбикер врезал себе кулаками по лицу. Голь хотел добраться до труса с пистолетом, но, если бы он выбежал из-за тележки, его бы тоже застрелили, прямо как Белло. Рыбикер так разъярился, что на смерть ему было бы наплевать, но погибнуть, не отомстив за паренька — вот это поганая идея!

А может… а может, побежать быстро и шуметь при этом? Стрелок ведь был трусом: убивал ребятишек и прятался в темноте. Ну конечно, если Голь понесется на него, тот уронит пистолет и поползет прочь, как и полагается таким червякам. Да и бегал Рыбикер быстро, а сейчас чувствовал, что может перегнать ветер.

Он начал было делать огромные шумные вдохи, готовясь к рывку, но тут мальчишки подняли глаза от убитого товарища, услышав грохот арбитраторских сапог на лестнице.

* * *

Ведущий арбитр Оракси не обратил внимания на маленькую кучку людей, прятавшихся за тележкой. У него имелись более важные заботы, чем несколько испуганных прислужников и здоровый мужик, ревущий на полу ангара. В сообщении от Реде говорилось о необходимости поймать успокоительницу, а в последнем отчаянном послании Риил воксировала, что уже началась стрельба. Что же, Оракси это подходило. Впервые за двадцать один отупляющий месяц в Башне ему довелось возглавить настоящую операцию.

Сверху доносились щелчки и лязганье: осветительные устройства начали разогреваться. Оракси и пятеро его арбитраторов пробирались вперед, разбившись на три пары и озаряя ангар пересекающимися лучами наплечных люменов. В каждой паре впереди шагал арбитр, готовый палить навскидку, а следом шел боец, зарядивший дробовик самонаводящимся «палачом». Арбитрес безмолвно и спокойно наступали через светлеющий ангар, перекрывая открытые места и не забывая о линиях видимости.

А потом лампы начали гаснуть.

Оракси служил дольше, чем Риил, и его инстинкт самосохранения развился лучше: ведущий арбитр сначала метнулся в укрытие за катушкой такелажных канатов и только потом глянул вверх. Не было заметно никаких повреждений или выстрелов, разбивающих стекла светильников. Они просто отключались. Либо арбитрам противостоял кто-то, способный одурманить умы машинных духов в своих интересах, либо… но эта мысль была весьма скверной, и Оракси оборвал себя. Прислушавшись на секунду, он убедился, что их не атакуют, и вновь двинулся вперед с зажженным люменом, жестами подзывая остальных. Рядом с командиром крался арбитратор Аркепп, отыскивая цели.

Один из нападавших был ранен или убит. У Тормы до сих пор раскалывалась голова, и от удара перед глазами вновь прыгали мушки и пятна, но в судорожных вспышках ангарного освещения ей удалось рассмотреть, чем заняты похитители. Тот, что тащил Иланте, вынужден был остановиться, пока один из его спутников, тоже в обтягивающем комбинезоне и маске, закидывал на плечо неподвижное тело третьего.

— Шевелись, убийца, — приказал ей захватчик через вокс-исказитель, превращавший голос в бесполый хрип. — Ты в наших руках. Забудешь об этом на секунду, и… — он (или она) прижал ствол пистолета ко лбу Тормы, так сильно, что успокоительница вздрогнула. — Ни звука, просто повинуйся.

Для спора с человеком, направившим пистолет ей в лицо, у Иланте слишком путались мысли, поэтому она молча послушалась приказа. Из теней, словно призрак, выплыл четвертый незнакомец и присоединился к ним. Как и остальные, он был неразличим во тьме, но Торма была достаточно умна и наблюдательна, чтобы распознать фигуру мужчины, его движения и походку. Именно он принес ей поддельную записку.

Внезапно раненый похититель, лежавший на плече товарища, забился в судорогах. Другие принялись отчаянно сдерживать его, но о незаметности пришлось позабыть, когда он издал громкий булькающий стон и вновь затих. Несший его захватчик пошатнулся под теперь уже действительно мертвым грузом, и мгновение спустя откуда-то сзади донесся двойной хлопок. Иланте едва успела уловить короткий визг пронесшихся над ней самонаводящихся снарядов, но звук, с которым они врезались в труп похитителя, женщина помнила до конца дней своих.

Тело остановило заряды, и уцелевший захватчик сбросил его на палубу. Раздался глухой стук, трое выживших «невидимок» обменялись взглядами, а затем двое из них открыли ответный лазерный огонь. Вокс-исказители делали их ругань пугающе ровной, с металлическими оттенками. Третий похититель секунду безразлично смотрел на Торму, а затем исчез во мраке.

Через туман боли в голову Иланте пробралась мысль: «У меня есть шанс, и лучшего уже не представится». Когда державший её человек дернулся в сторону, и воздух сверху-сзади Тормы изрешетила свистящая дробь, она сумела подняться на четвереньки. Грохот дробовиков после тихих щелчков лазразрядов казался просто адским, немыслимым. Оглядевшись, успокоительница попробовала опереться на подвернутую ногу и решила, что лодыжка выдержит несколько шагов. Так она сумеет отползти достаточно далеко от похитителей, чем вынудит их повернуться спинами к Арбитрес, чтобы догнать её. Если захватчики среагируют слишком быстро, Иланте попробует двинуть второго из них плечом под колени и, возможно, выиграет ещё несколько секунд перед тем, как ей всадят лазерный луч между лопаток.

Торма подумала о Кальпурнии и о том, что эта угрюмая маленькая женщина скажет ей, если они ещё раз встретятся лицом к лицу.

«С этим мы разберемся после», — сказала себе Иланте и поползла вновь.

Глава десятая

— Докладывайте.

Кальпурния первой соскочила с остановившегося скользовика, уже надев щит и держа дубинку наготове. За ней последовал Бруинанн, возглавлявший группу Арбитрес с оружием наперевес. Перед Широй расстилалось сумрачное нутро ангара, в котором метались лучи светильников, закрепленных на шлемах и щитах отделения Оракси.

— Трижды вступали в бой, — прозвучал в воксе ответ ведущего арбитра. — Лазерный огонь и, возможно, какие-то пулевики с глушителями. Сейчас противник затих. Думаю, мы вытеснили их с позиции, которую они пытались удержать. Распоряжения?

Шира жестом предложила ответить эдилу-майоре.

— Двигайтесь на три часа, — приказал Джоэг. — Мы входим следом. Шаблон наступления «чешуя-два», вы ведете.

— Вас понял, — отозвался Оракси.

Арбитры трусцой побежали вперед, и Кальпурния пристроилась к Бруинанну.

— Реде? — воксировала она. — Реде, ответьте. Освещение тут вспыхивает и гаснет, кто его контролирует?

— Мы пытаемся отследить контрприказы через кодовые каналы, — сообщила детектив, — но пока ещё не вычислили источник. Кто-то действует против нас, и им лучше нашего удается общение с машинами. Их коды перекрывают наши. Мы можем зажечь лампы, но не защитить их от выключения.

Как по команде, прожектора над головами Арбитрес лязгнули, и неровно разбросанные по ангару колонны света потухли. Шира, Джоэг и бойцы их отделения включили собственные фонари и, построившись в одну шеренгу с группой Оракси, развернули строй во тьме.

Где-то справа от Кальпурнии громыхнул дробовик. Резко повернув голову, она задышала тише и оставила вокс-канал открытым для доклада. Раздался повторный выстрел.

— Заметил… — прозвучал чей-то голос. — Нет, вон там, черт! Быстрая цель, сложно увидеть. Возможно, какая-то маскировка. Не думаю, что попал, но…

Треск лазразряда и короткий вскрик, за которым последовали два ответных выстрела из дробовика.

— Вперед, цель перемещается! Забирает вправо, вправо от шеренги, следить за движением!

Противник приближался к Шире. Сжав дубинку, она изготовилась к атаке.

Они почти дошли до выхода из ангара, когда Иланте наконец рассмотрела широкие квадратные ворота впереди и начала сопротивляться по-настоящему. Когда убийцы из теней вновь схватили Торму, она сдерживала себя, уверенная, что рядом вот-вот окажутся Арбитрес, пришедшие спасти её, и готовилась действовать в этот момент.

Но теперь, дергаясь в хватке похитителя и чувствуя, как травмированная нога пульсирует болью в такт её хриплому дыханию, Иланте поняла, что они сейчас окажутся на Большой причальной магистрали, галерее, которая окаймляла Куртину и соединяла три стыковочных комплекса. Успокоительницу выводили из ангара, и арбитры оставались вдалеке. Горькое отчаяние вторглось в мысли женщины, когда нападавшие подошли к выходу без единого выстрела, крика или луча света вдогонку.

И тут зажглись лампы. Торма впервые увидела, кто держит её, и забилась, охваченная острым, немым ужасом. Во тьме тела захватчиков отливали мягкой чернотой теней; когда начал загораться свет, их фигуры зарябили серым оттенком полумрака, а затем…

Они обогнули станину подъемника, и черно-желтая окраска механизма быстро промелькнула по силуэтам похитителей. Миновав контрольную платформу, они протащили Иланте над пучком силовых кабелей, тянущихся к потолку вдоль опорной балки — и ярко-красная изоляция проводов несколько мгновений отражалась на ногах и голенях захватчиков. Затем, уже вблизи от магистрали и её широких несущих арок, что уходили вдаль, на телах «невидимок» проявился желтоватый отблеск света, льющегося снаружи.

Торма вспомнила корабельные легенды о ксеносах, которые скрывались за калейдоскопами отраженных цветов и мгновенно исчезали, возвращаясь на странные миры, служившие им домом, но отрывки этих историй ненадолго задержались у неё в голове. Они забылись, стоило женщине взглянуть на лицевые пластины похитителей и увидеть, как исчезает вокруг них хамелеоновая раскраска. Успокоительница видела похожие маски в свои прежние дни в системе Гидрафура, и сомневалась, что какой-нибудь чужак наденет такую.

Она сделала вид, что споткнулась, заставив переливчатую фигуру потянуть её за рукав мантии. Тут же Торма резко выпрямилась и попыталась вывернуть руку противника, чтобы схватить её, но действовала слишком неловко, и похититель легко отбил атаку. Мужчина просто дернул Иланте на себя, не дав ей встать ровно. Они столкнулись лбами, но голову захватчика защищал тусклый керамит лицевой пластины. Никакого противоборства не вышло.

Нападавший протащил её с полдюжины шагов, после чего головокружение вновь схлынуло, и успокоительница смогла идти самостоятельно. Другой похититель, гибкий и стройный в бедрах, облаченный в те же переменчивые цвета, схватил Торму за волосы и помог тянуть её к выходу.

Когда они прошли под аркой, Иланте запаниковала снова. Что бы захватчики ни делали с жертвой во время боя, там, куда её вели, — в какое-нибудь подвластное им место, — всё наверняка будет хуже. Торма отчаянно замолотила по руке, держащей её за волосы, и попыталась закричать, но вышел только хриплый старушечий стон.

— Трон единственный, — послышалось спереди, — мы точно сможем дотащить её до места?

— Разговорчики!

— Да класть на голосовую дисциплину, кто нас тут услышит? Кроме неё, но тебе же и так в конце концов придется поболтать с чертовой убийцей. Может, нам просто усыпить её до тех пор? Позволь мне врезать по этой седой головке. Мертвый груз легче будет нести, и я знаю, о чем говорю, — оказалось, что стройный похититель — похитительница? — снова тащит на плечах тело соратника.

— Не… убийца… — сумела выдавить Иланте.

— Оно разговаривает! — женщина выпустила волосы Тормы, чтобы поправить труп на плечах.

— Я проявлю великодушие, — произнес её сообщник, — и буду считать, что этот поток красноречия вызван приливом адреналина во время боя. Но лучше тебе умолкнуть сейчас.

— Расслабьтесь, сэр, мне приказали слезть с боевого допинга, и я больше не буду его принимать. Вы плохо обо мне думаете.

— Я буду думать о тебе лучше, если ты включишь полное искажение вокса и перейдешь на бесшумный канал перед тем, как продолжить неуместные речи.

— Неумест…? — затем женщина повиновалась приказу, и теперь её слышал только другой похититель.

— Идем, «не убийца». Шевелись, и я не стану подгонять тебя пинками. Когда мы будем поминать моего товарища по оружию на следующей Панихиде Свечей, твое лицо, женщина, будет стоять у меня перед глазами. Не давай мне новых поводов ненавидеть тебя.

— Я не убийца, — вновь прохрипела Торма.

Пожалуйста, думала она, просто продолжай говорить. Выдай что-нибудь, за что я смогу зацепиться, или просто выдай кому-нибудь наше местоположение. Просто поговори ещё немного.

Иланте вновь споткнулась, на этот раз неумышленно, и простонала, ударившись плечом об угол высокой скалобетонной подпорки. Мужчина выпустил её руку и ухватил за волосы, как до этого делала женщина. Они продвинулись ещё на двадцать шагов, прежде чем успокоительница выдохлась от ходьбы в согнутом положении и опустилась на колени, чтобы отдышаться. Похититель не трогал её секунду-две, но, когда Торма уже хотела набрать воздуху в грудь для крика о помощи, коротко дернул её за волосы раз-другой.

Женщина с трупом снова выдвинулась вперед. «Крепкий орешек», — решила Иланте. Иного выбора нет, придется пробовать с человеком, который тащит её.

— Панихида Свечей, — начала она, самым тихим и дружелюбным голосом, на который была способна с учетом того, что слова вылетали прерывистыми хрипами.

— Это гидрафурская церемония… церемония для пал… уфф, паломников. То есть вы не здешний.

Похититель не ответил, только свирепо дернул её за волосы.

— Если вы не из Башни, то не знаете меня, — не отступала Иланте. — Вам не понять, что я не могу быть убийцей! Комната Отранто была закрыта, когда его убили, и никто не мог войти внутрь! Я как раз шла на встречу с ним, но мы так и не… уфф… так и не встретились.

Торма замолчала, когда они шагнули на лестницу. Поднявшись вверх, нападавшие перевели её через поворотный круг для маленьких дрезин, ездящих по Большой причальной магистрали. Успокоительница сосредоточенно делала шаг за шагом, чтобы не оступиться и вновь не подвернуть травмированную ногу. Над головой у неё что-то зажужжало и раздался щелчок: мужчина снова включил вокс под лицевой пластиной.

— Арбитрес подозревают тебя в убийстве, — хмыкнул безжизненный псевдоголос. — Они следили за тобой. Если они так решили, так решит и…

Похититель осекся и вновь отключил вокс, но уже дал слабину. Иланте заметила её и принялась бить в то же место.

— Я провела несколько часов с арбитром-сеньорис. Эта женщина измучена проблемами, но она знает, что делает, — успокоительница отчасти сомневалась в сказанном. Даже не считая скверного влияния псайк-помех Башни, Кальпурния блуждала между неуверенностью в себе и странной мнительностью, некой боязнью проявить неуважение, в сути которой Торме не удавалось разобраться. — Если она подозревала меня, почему тогда отпустила?

Иланте хотела, чтобы мужчина продолжал говорить. Она яростно выстраивала мысли в ряд, когда его вокс щелкнул вновь.

— Кальпурния ждет, что ты погубишь себя, убьешь ещё кого-нибудь. Астропаты обречены стать жертвами со дня Связывания. Она решила, что ещё один псайкер — приемлемая цена за возможность схватить тебя с кровью на руках.

— Тогда поговори с ней: пусть Кальпурния отведет меня в участок и обвинит, если хочет этого. Так тебе не нужно будет гадать, ты всё услышишь сам. Что ты потеряешь, поговорив с ней?

Торма кричала, отчасти из-за панического отчаяния, отчасти пытаясь схитрить — эхо её голоса разносилось в обоих направлениях по Большой магистрали. Выстрелов за спиной она больше не слышала. Возможно, кто-то следовал за ними? Или где-то впереди на Дороге работали люди? Да где же все? Пусть хоть один человек ответит, взмолилась успокоительница, хоть одна рука поднимется на её защиту, хотя бы одна пара глаз увидит её…

Желание Тормы Иланте воплотилось в жизнь весьма ограниченно. Одна пара глаз действительно наблюдала за её неуклюжим продвижением по Дороге, но их обладатель не поднял ради неё ни руки, ни голоса.

Когда в ангаре развернулась перестрелка с прятками, Дешен всё же решил свалить оттуда, слез с платформы и пробрался к выходу. Поздравив себя со спасением, Антовин понесся к Большой магистрали, так быстро, как только осмеливался: закончив свою возню, эти драчливые придурки могли бы обыскать всё помещение. Пора было подстраховаться. Именно тогда, краем глаза заметив движение впереди, успокоитель вступил на Дорогу и двинулся за незнакомцами, перебегая от одной арки к другой.

Антовин понемногу начинал соображать, что, следуя по широкому освещенному коридору за двумя целями, которые смертельно не желают быть обнаруженными, он находится в опасном положении. Тогда Дешен стал держаться как можно дальше от похитителей, надежно прячась за колоннами каждый раз, когда ему казалось, что размытая фигура сейчас обернется. В один такой момент успокоитель заметил ровную лицевую пластину светло-серого цвета, парящую над размытым телом, и что-то в бесчувственном взгляде бледно-желтых смотровых линз пробрало его холодом до костей.

Надо было разобраться. Арбитрес действительно арестовывали Иланте, или они как-то сговорились? Влияла ли эта женщина на переход власти в Башне? Станет ли она влиять на назначение следующего истинного Мастера, когда арбитр-генерал сочтет свою работу выполненной? Кто с ней, её агенты? Дромон, на котором прибыл так называемый «посланник Астропатики», Лоджен, причалил сюда до Арбитрес, но это не значило, что они не могут быть в сговоре.

Если это — агенты Иланте, значит, они с Реде что-то замыслили.

Правда, Антовин ничего не слышал, и ему не удавалось подобраться достаточно близко. Незнакомцы подходили к первому Узлу, сплетению укрепленных коридоров, использовавшемуся в оборонительных целях. Отсюда они могли двинуться к следующему доку, где находился дромон посланника, или повернуть внутрь станции — в крепость арбитров?

Выглянув из-за арки, Дешен увидел, как нечеткий силуэт похитителя склоняется над Иланте, и они обмениваются фразами. Пригнувшись, Антовин бросился вперед и преодолел раз, два… три перехода вместо одного, так быстро, что сердце попыталось выпрыгнуть из груди и застучало в ушах. Вновь оказавшись в укрытии, он напряг слух и попытался разобрать отрывки разговора.

— Арбитрес… — это был ровный нечеловеческий голос, будто выплывавший из воздуха над головой Иланте, — …убит? …известно всё.

Дешен прищурился.

— … не могла, неужели вы… — успокоительница. Затем что-то вроде «Мастер» или «после». Дальше «псайкер», это Антовин расслышал четко, и потом ещё раз: «…айный псайкер».

В чем она признавалась? Кого обвиняла? Дешен взвесил варианты действий. Он видел похитителей в деле — не новички, врасплох не застать, просто так не одолеть. Затем Антовин подумал об ангаре и тут же вспомнил кое-что, увиденное там: возможно, сгодится как оружие. Ему не придется разбираться с этим самому.

Под значком и униформой успокоителя Дешена скрывался ум бандита и вышибалы. Он не был хитроумным или терпеливым. Что бы ни заваривалось сейчас, Антонин не мог легко выведать положение дел или воздействовать на него. Решение было простым: сделай то, что в твоей природе. Разнеси всё. Да, Ренцу это не понравилось бы, но Ренц был болтливым идиотом, а Кито — губошлепом с мышцами как жеваная бумага.

Дешен собирался разнести всё к чертям, а потом, доверившись своему нутру и чутью, собрать разлетевшиеся кусочки.

Свернув и пригнувшись, Кальпурния быстро пробежала в просвет между пучком лебедочных цепей и корпусом генератора. Первый лазразряд она приняла на щит; прятавшийся ублюдок, который выстрелил в неё, не ждал такого рывка и неловко отскочил за подпорку, в последний момент увернувшись от удара дубинкой.

— Контакт! — выкрикнула Шира, когда луч прожег воздух рядом с её ухом. Арбитр ринулась вперед, не сбиваясь с шага. Почти невидимые убийцы в масках, палящие в неё из теней? Ничего нового. Кальпурния сделала выпад дубинкой, взмахнула ею, бросилась следом за целью — но попала точно под взрыв гранаты.

Это была оглушающая бомба, недостаточно мощная, чтобы сбить её с ног, но при этом невероятно действенная для столь маленького размера. Контуженная Шира потеряла равновесие и опустилась на одно колено, кашляя и толкая перед собой щит; тут же над ней с лязгом вспыхнули лампы, озарившие пустоту.

Мгновением позже Бруинанн с отделением догнали Кальпурнию, и двое Арбитрес установили перед ней щиты. Шира как раз успела подняться и замкнуть примитивный щитовой клин по центру, когда сзади-слева от них вспыхнула короткая перестрелка. Это отделение Оракси вновь двинулось вперед и столкнулось с противником. Тени в ангаре сжимались до отдельных островков и лужиц по мере того, как арбитры начинали брать верх в битве за освещение. Охотящиеся бойцы всё быстрее перемещались между припаркованными транспортерами и погрузчиками, среди ровных рядов высоких колонн, с которых свисали тросы конвейерной системы.

Впереди раздался новый взрыв гранаты и поползло облако дыма, однако искушенные арбитры следили не только за возможными атаками, но и за отвлекающими маневрами. Они быстро заметили мимолетное движение у стены ангара: кто-то, убегая от места взрыва, направлялся к большой группе приводящих устройств. Вслед за прыгнувшим в укрытие неприятелем устремились три «палача», но их прицельные чувства отказали, а траектории изменились на лету. Снаряды угодили в стену ангара, а ускользающее размытое пятно исчезло среди механизмов.

Арбитрес, во главе со щитовым клином Кальпурнии, осторожно двинулись вперед. Разбившись на пары, арбитраторы с дробовиками держали на прицеле боковины устройств, ожидая, что из-за кожуха раздастся выстрел или вылетит граната.

Выстрелы не прозвучали.

Синтезированный визг тревожных сигналов разорвал вокс-систему — сирена с короткими импульсами, обозначавшими корабельную тревогу. Вслед за ней чей-то голос, неузнаваемый за помехами, выкрикнул код для тюремного дромона, пристыкованного высоко над ангаром.

— …вышенная готовность, срочно нужны под… — голос то пропадал, то появлялся вновь из вокс-шумов, словно передатчик был поврежден; затем где-то рядом с говорившим несколько раз подряд прозвучал громкий треск силовой дубинки. — …побег, бунтовщики… все камеры открыты, нас слишком…

Кальпурния похолодела. Вот почему освещение вернулось в ангар: те, кто противостоял арбитрам, решили совратить более подходящую машину. Они отперли двери камер. Толпа, восстание которой Шира подавила в этом самом доке, теперь буйствовала внутри её дромона.

— Прижмите его! — зарычав с досады, произнесла она в вокс. — Оракси, ты со своим отделением прижми его и выгони на свет. Бруинанн и подкрепление, за мной — пора вам тоже вломить этим ублюдкам. Спасем наш корабль!

Кажется, ещё не добравшись до первого Узла, оба похитителя Иланте решили, что их преследуют. Остановившись там, они безмолвно ждали за поворотом коридора с оружием наготове. Через шесть минут женщина ускользнула в обратном направлении, — только хамелеоновый комбинезон замелькал чередой оттенков, — и вернулась ещё четыре минуты спустя. Судя по тому, как захватчики колебались и поворачивали головы друг к другу, они явно что-то обсуждали.

А затем двинулись дальше, уже бегом, и теперь мужчина нес мертвого товарища, а женщина подгоняла Торму, покалывая её ножом в спину. Успокоительница дико озиралась по сторонам, не понимая, куда делся персонал станции. Даже после смены рабочие часто собирались в коридорах Куртины, выпивая, устраивая драки, тайно играя в кости или проводя тут свидания. Почему же сейчас здесь пусто?

Ещё пятнадцать минут болезненного ковыляния Иланте, и они вышли из галереи. Пунктом назначения оказалась не тонкая башенка вроде той, где стоял на якоре дромон Кальпурнии, но целый маленький зиккурат, достаточно обширный, чтобы вместить открытый ангар и рампу, поднимающуюся к борту корабля. У её основания стояли встречающие: седоватый мужчина в бело-зеленом одеянии посланника Астропатики и офицер линейного флота, на изумрудном кителе которого поблескивали лычки и цепочка старшего мичмана.

— Ведите убийцу на корабль, — приказал посланник Лоджен, — и сообщите на Гидрафур, что мы её взяли. Снимаемся с якоря и уходим, как только все вернутся на борт.

Торма Иланте начала понимать, насколько скверно повернулись дела.

Голь Рыбикер уже не мог кричать. У него болела голова и ныли кулаки. Ноги саднили, пока он несся через коридоры, параллельные Большой причальной магистрали. Хотя Голь уже мало что соображал, он точно собирался кого-то убить.

Эти «кто-то» возникли перед ним: мерцающие, переменчивые силуэты, размытые пятна, щекотавшие Рыбикера глубоко внутри головы — но краем глаза он видел их достаточно четко. Голь различил человека в обтягивающем комбинезоне и камзоле стража доков Бескалиона, того, кто на протяжении лет превращал былую жизнь уборщика в пытку.

Рыбикер не задумался над тем, как бескалионский страж мог оказаться в Бастионе Псайкана. Какая разница, вот же он! Один из ехидных ублюдков в камзолах с алой каймой, насмешливо зовущий Голя по имени, так же, как и раньше, когда они издевались над его слабоумием. Мерзавец помахивал над головой кушаком цвета хаки с униформы Белло и держал в руке пистолет, из которого убил мальчика. Рабочий был уверен, что слышит голос паренька:

— Голь, он убил меня. Ты дал мне подержать лампу, и за это он убил меня! Голь, я прощаю тебя, Голь, но ты должен убить его. Голь, мой дух обретет покой, когда ты убьешь их всех!

Если Рыбикер и ощущал внешнее воздействие, сталкивающее его разум с катушек, что ж, возможно, ему было наплевать. Возможно, он даже приветствовал это как избавление. Когда уборщик вломился в причальный зиккурат, его осознанное мышление угасло навсегда. Он смотрел на силуэты перед собой, не видя их по-настоящему — на странных людей, постоянно менявших цвета, осевшую в их хватке седую женщину и двоих мужчин в богатой одежде.

Все они были для Голя просто препятствиями, которые нужно снести. Раскинув мощные руки, он яростно заревел на дружков убийцы. Мысли Рыбикера понеслись по замкнутой алой петле отмщения с голосом мертвого Белло в центре, уборщик ринулся вперед и принялся за дело.

Повесив щит на спину, Шира взбиралась по лязгающим металлическим ступенькам, таким крутым, что она могла бы помогать себе руками, как на вертикальном трапе. Позади неё, в переходе, который Даст и Роос не так давно обороняли от бунтовщиков, раздавались мрачный стук сапог и лязг оружия.

— Кальпурния вызывает дромон. Кальпурния вызывает дромон; арбитры, есть кто живой?

Шира пыталась удержаться от отчаяния в голосе. Они пронеслись по соединительной трубе к воздушному шлюзу, который оказался закрытым, и арбитр-сеньорис пришлось справляться с желанием забарабанить дубинкой по металлу. Ответов на её вызовы не было.

— Бруинанн! — рявкнула она через плечо. — Где ты, черт подери? Если у тебя нет доступа к запорам люка, соедини меня с Реде.

Одновременно с этим Кальпурния сняла щит со спины, а двое других Арбитрес-щитоносцев протолкнулись вперед и примкнули к ней, создав в туннеле заграждение против того, что могло обрушиться на них из корабля. Стены уже покрывались конденсатом от дыхания бойцов. Эдил-майоре бормотал в вокс-обруч команды на передачу в док отменяющих кодов, призванных подчинить дух машины в замках люка. Шира этого сделать не могла: она по-прежнему была обвиняемой, и дромон оставался её тюрьмой.

Раздалось шипение, из люка дохнуло теплым воздухом, а вокс Кальпурнии ожил и затрещал.

— Кто идет?! Отряд у люка, немедленно назовитесь, иначе применим оружие!

Шира узнала вокс-оператора, рядом с которой она стояла во время причаливания. Голос у женщины был встревоженный, но не скованный напряжением боя.

— Это Шира Кальпурния, — резко ответила арбитр, — поднимаюсь на борт с подкреплениями. Доложите о ситуации с побегом.

Наступило молчание, и Шира уже опасалась худшего, когда люк скользнул вверх… но вместо преступной толпы, готовой отомстить ей за поражение, в проходе возник одинокий арбитратор, быстро надевающий шлем. Удивление на лице, впрочем, он скрыть не успел.

— Э-э, добро пожаловать на борт, дамуазель, эдил-майоре, — он моргнул, уставился на стену щитов, заметил дула дробовиков, услышал щелчки взводимых пистолетов и жужжание дубинок. — Что-то случилось?

В дромоне Лоджена было тихо, ангар и Большая магистраль всё ещё пустовали, обезлюдевшие после ложного приказа о запрете доступа. Кого-нибудь, наверное, уже направили в кабинет управляющего доками, чтобы выяснить, кто отдал распоряжение. Оракси не завидовал человеку, который окажется виновным: Бруинанн, может, и позволял себе небрежность, но Реде отличалась жесткостью, а Кальпурния была холодна, как железо в ледяном космосе. По слухам, она даже не выступала в свою защиту, когда её привлекли по делу о бунте Фраксов — хотела показать, что никто не должен считать себя превыше закона. Ведущий арбитр не знал, пугаться ли такого образа мыслей или восхищаться им. Судя по репутации Кальпурнии, она могла бы проявить милосердие, если бы только Сам Император призвал её к Трону и лично отдал приказ, да и то ей бы это не очень понравилось.

— Сэр? Ведущий арбитр? — погруженный в раздумья Оракси вздрогнул, когда нервный мужчина, встретивший их на магистрали, жестом пригласил его пересечь ангар по направлению к рампе. Скрытым движением кисти арбитр скомандовал отделению разделиться и рассредоточиться. Двое сообщили, что заняли позиции у рампы, двое других последовали за ним к дромону. Оставайся начеку, напомнил себе Оракси. Противника в первом ангаре они всё-таки выкурили и избили до потери сознания, но у него, разумеется, остались дружки, ускользнувшие из боя. Работа здесь ещё не за…

Ого. Что ж, может, и закончена.

Оракси был очень хорошим арбитратором и сумел удержаться от ругательства, прыгнувшего на язык, но, яйца Долана, что здесь произошло?! Пробравшись через небольшой филиал скотобойни в шлюзе дромона, ведущий арбитр двинулся дальше по следам крови, с дробовиком наперевес. Сзади его прикрывал один из арбитраторов.

— Это было — ох, я не могу описать — чудовищное зрелище, клянусь Золотым Троном! — послышался голос человека, с криками выбежавшего им навстречу у дока, дерганого парня в испачканной одежде успокоителя. — Он сошел с ума, совсем озверел! Что могло довести этого несчастного, богобоязненного человека до такого состояния?

— Тихо, — приказал Оракси, внимательно глядя вперед. Это был нестандартный дромон; ведущий арбитр никогда не видел кораблей с таким внутренним устройством. Вместо разделенных на три уровня палуб-коридоров здесь имелось единое большое помещение с высоким потолком, на котором висели роскошные портьеры — их можно было опускать, создавая импровизированные комнаты.

Поднявшись по рампе, Оракси ощутил какой-то аромат и услышал играющую где-то музыку. Впереди виднелись стеллажи с книгами и инфоковчегами, а также столик с ежедневником и считывающим устройством, закрепленными там для работы в полете. Да уж, с легкой горечью подумал он, это дромон посланника, а не рабочая лошадка. Ну, зато несложно будет обнаружить, не скрывается ли здесь кто-то.

— Ведущий арбитр? — воксировал арбитратор Лианш.

— Оставайся наготове. Направь сюда Шанисада и оставь Смея на рампе, чтобы вызвал ещё одно отделение и дожидался их. Мы закрываем люк и начинаем прочесывание по шаблону «три-и-один». По моей…

— Ведущий арбитр!

Оракси удержался от резкости, так как голос Лианша звучал по-настоящему взволнованно. Всё так же прижимая дробовик к плечу, он вернулся к телам, покрытым слоем свертывающейся крови.

— В чем дело, арбитратор? Нашел живого?

— Никак нет, сэр. Нашел это!

Лианш показывал на вещицу, которую пропустил Оракси. Ведущий арбитр нагнулся, чтобы рассмотреть её получше, и тут же выпрямился, чтобы не свалиться от изумления. Теперь ему уже осознанно захотелось выругаться, но вместо бранного слова получился лишь слабый, неразборчивый хрип. Два арбитра смотрели на мертвого посланника, на бархатный чехольчик, выпавший у него из рукава, и на инквизиторскую розетту, лежащую на палубе. Какой-то отстраненной частью разума Оракси осознал, что успокоитель всё ещё стоит на рампе, поглядывает на них и ухмыляется.

— Да это же просто ужасно, — произнес Антовин Дешен.

Глава одиннадцатая

Шира Кальпурния, Лазка Реде, Джоэг Бруинанн и Оровен, который постоянно отхлебывал воду из охлажденной фляжки, сидели вокруг стола детектива и молча смотрели на лежавшую между ними инквизиторскую розетту. Священник при этом не мог избавиться от ощущения, что одежда ему слишком тесна, хотя в Инкарцерии тот же самый наряд сидел на нем идеально. Кроме того, Оровену мерещились чьи-то крики и плач из соседнего кабинета, хотя толстые стены участка не пропустили бы подобных звуков.

— Я не понимаю, чем он тут занимался, если не расследованием убийства, — произнес эдил-майоре. Бруинанн повторял эту фразу в разных вариантах уже целый час, с самого начала мрачного, то и дело прерывавшегося совещания.

— Он не мог прибыть для расследования, потому что появился здесь за сутки до убийства Отранто, — примерно так Реде отвечала каждый раз, когда Джоэг поднимал эту тему. Ни он, ни она не отрывали глаз от замысловатой маленькой вещицы на столе.

Кальпурния чувствовала себя примерно так же, как и эти двое. Вернувшись в крепость-участок, она попыталась разобраться, сколько времени уже провела в Бастионе Псайкана, и когда в последний раз спала. Здесь непросто было следить за временем: смены имели какую-то странную продолжительность, а уровень освещения никогда не менялся — для обитателей Башни, ради которых она существовала, это не имело значения.

— Чего я не понимаю, — сказала Шира, — так это почему он не открылся нам. Невозможно представить, что ему не было известно об убийстве. Сомнительно, что он пребывал в неведении о последующих событиях. И мы знаем, что ему удалось всего за несколько дней развернуть чертовски отличную сеть осведомителей.

— С этим помогла инквизиторская розетта, мэм, — Лазка перешла на оборонительный тон, почувствовав, что критикуют её систему информаторов. Усилия детектива по вскрытию сети убитого «посланника» Лоджена принесли некоторые плоды: арбитры узнали о флотских «кротах», которые очистили ангар от рабочих и манипулировали освещением. Более хитроумные агенты, впрочем, залегли на глубокое дно, и сами Арбитрес застопорились, столкнувшись с вопросом полномочий. Если человек, выдававший себя за межсекторного посланника Астропатики, делал всё это под эгидой Инквизиции, имелось ли вообще у них право выявлять его шпионов?

— Наивно думать, что он поступил бы так, — сказал Джоэг. — Открылся бы нам, в смысле. Все мы знаем истории об инквизиторах, которые вышагивают в полированных доспехах и оглашают обвинения, — Кальпурнии при этом вспомнился Стефанос Жоу, инквизитор, вмешавшийся в охоту за псайкером-ассасином, посланным убить её после прибытия на Гидрафур; Жоу, в его ярко-зеленой броне, окруженный служителями, охранниками и безмолвными солдатами Инквизиции. — Нам следует понимать, что так бывает не всегда, и нам следует понять, что появление здесь Лоджена никак не было связано с Отранто.

Все закивали, и Шира машинально поступила так же. Инквизиция использовала страх, внушаемый самим её именем, в точности так же, как и Арбитрес. Это предательское, такое полезное крошечное сомнение — уйдут ли незваные гости, сделав то, ради чего, по их собственным словам, явились, или ты тоже окажешься их жертвой? Зарони зерно и смотри, как оно растет; занервничав, человек может выдать многое.

Оровен что-то прохрипел, глотнул воды и попробовал снова.

— Но где же тогда печать? Его розетту мы видим, но где печать Инквизиции? Ведь это она — истинный знак различия.

Остальные арбитры переглянулись. Все трое уже поднимались на борт корабля Лоджена.

— Если бы печать нужно было спрятать, он запрятал бы её как следует, — продолжил священник, — но я удивился бы, если бы она хранилась где-то слишком далеко. Розетту он тайно носил при себе — могу поспорить, для того, чтобы предъявить её в случае необходимости. Думаю, именно это Лоджен и пытался сделать, когда безумец бросился на них. Тогда, если он так предусмотрительно держал розетту под рукой, почему не носил печать?

— Не понимаю, — от раздражения у Бруинанна ломался голос. — Вы говорите разумно, но мы не нашли при нем печати, ничего такого. Два скрытых клинка, иглопистолет и вот это, — эдил-майоре робко показал на розетту, словно она могла приказать расстрелять его за один только жест.

— Я поняла, — вмешалась Реде. — Есть разница между печатью и розеттой. Агенты Инквизиции могут носить розетту в качестве символа полномочий, полученных от своего господина, но печать вам не увидеть нигде, кроме как на пальце самого инквизитора. Арбитр-сеньорис, вы согласны?

Кальпурния кивнула.

— Думаю, вы правы, и Лоджен не был полномочным инквизитором. Его направили сюда инкогнито, действовать в интересах господина, но с какой целью — мне неизвестно. Он не обладал властью инквизитора и не мог прямо приказывать нам…

— Я бы подчинился человеку с розеттой, — заметил Джоэг, — но понимаю, что вы имеете в виду.

— … поэтому просто ждал и наблюдал, — закончила Шира. — Я думаю, если немного покопать, то мы найдем хотя бы одно сообщение на Гидрафур, переданное с этого дромона. Астропатический или машинный сигнал, если у него имелся достаточно мощный передатчик и когитатор с достаточно хитроумным духом, способным упаковать послание в хорошую шифровку. Мне кажется, что Лоджен не был готов к смерти Мастера, и не знал, что делать, когда это случилось.

Последнее она произнесла с некоторым удовольствием: арбитры занимались делом, пока агент Инквизиции колебался и сидел, сложа руки. Конечно, это был всего лишь агент, но Кальпурния не упускала случаев подбодрить себя.

— Так чем же он здесь занимался? — спросил Оровен, обводя взглядом остальных. — Если Лоджен прибыл сюда не из-за смерти Мастера, то для чего же? Думаю, нам нужно узнать это, если мы хотим исполнить свой долг.

Снова наступило молчание. Шира уставилась на розетту, которая, будто одинокий глаз, смотрела на неё в ответ.

— Нам этого не узнать, — наконец произнесла Кальпурния, — вот где камень преткновения. Мы не можем точно установить, что Лоджен был здесь не из-за смерти Мастера. Он точно не расследовал её, но…

Арбитр-сеньорис не стала договаривать. Отранто был сражен нападавшим, который затем выскользнул из комнаты, будто призрак, через запертую и заблокированную дверь, а Лоджен привез с собой агентов в костюмах-хамелеонах. Они разбирались в замках и охранных устройствах, умели брать под контроль другие системы, передавать ложные сообщения и сигналы тревоги. Если след убийства тянулся в Инквизицию…

— Прибыл ли он сюда, чтобы разобраться с Мастером? — Бруинанн прошел по цепочке умозаключений Ширы. — Или всё это началось из-за Иланте, было как-то связано с Черным Кораблем? Или… нет, это глупо. Я хотел сказать, а вдруг его дромон причалил сюда, чтобы просто пополнить запасы? Ха.

— Идея, кстати, разумная, — сказала Реде. — Слуги инквизиторов действуют странными, скрытными путями, как и их хозяева. Возможно, мы ошибаемся, считая, что Лоджен прибыл сюда с каким-то определенным, понятным для нас заданием.

— Опять же, мы так и не знаем о роли Иланте во всем этом, — снова взял слово Джоэг. — Отранто погиб, когда направлялся на первую встречу с ней. Меня донимает этот факт. Если Лоджен, с его шпионами и устройствами, зачем-то схватил её, не следует ли нам обратить на это внимание?

— Я скажу вам, что донимает меня, — ответила Кальпурния. — То, каким образом действительно крупный мужик сумел пробежать через все эти пустые коридоры, оказаться, где нужно, именно в то время, когда Лоджен открыл двери, чтобы впустить своих людей, а затем жестоко расправиться с самим агентом, тем старшим мичманом и двумя бойцами, которые так нехило потрепали нас в ангаре.

Вспомнив об этом, Шира немного разозлилась.

— Подумайте, что он сотворил с этими людьми — голыми руками, получив такие ранения. Что довело его до такого состояния?

— Скаль сообщил, что вериспексы не обнаружили при вскрытии боевых экстрактов, — произнесла Лазка, — ни френзона, ни каких-либо его разновидностей.

Она снова глянула на планшет.

— Мужчина был весьма заурядным осведомителем. Умом не отличался, но и к насилию раньше не прибегал.

— Не думаете, что на него могла воздействовать Башня? — вспомнив, как это место влияло на её собственный разум, Кальпурния быстро взглянула на Оровена.

— Да, мэм, некоторые здесь впадают в неистовство, но чтобы вот так взорваться? Нет. Не знаю, что подтолкнуло его.

Наступило молчание. Розетта поблескивала на столе, словно бросая им безмолвное обвинение. Шира закрыла глаза и прислушалась к практически осязаемому бурлению своих мыслей. Ощущение уже не походило на фейерверки — в черепе как будто вздымалась и медленно пузырилась какая-то воспаленно-красная жижа. И чем больше она слушала, тем сильнее казалось, что этот звук на самом деле доносится извне, гипнотизируя её.

Кальпурния резко открыла глаза.

— Реде, у вас есть общая база отчетов и аварийных ситуаций? Осведомители предоставляют её?

— Осведомители здесь не нужны, — детектив взяла инфопланшет со стола. — Нам официально докладывают о любой тревоге или событии на станции. И, разумеется, — добавила Лазка, — я проверяю их по своим каналам.

Разумеется, подумала Шира. На мгновение ритм отблесков с экрана инфопланшета на лице Реде в точности совпал с ритмом пульсаций в голове Кальпурнии, и ей пришлось коротко сдавить лоб рукой.

— Просмотрите данные по докам и окружающим их коридорам, пожалуйста. Мы уткнулись носами в эту долбаную возню с освещением в доке и ложной тревогой на дромоне, а должны были смотреть шире. Любые вспышки насилия, неавторизованный доступ куда-либо… черт, я не знаю — утечки отходов, что угодно, лишь бы появилась зацепка в отношении Рыбикера.

— Вот… а, нет. Системы в… — Лазка сморщила изящный лоб. — Подождите.

Пару раз щелкнув по экрану планшета, Реде встала и подсоединила устройство к гобелену. Уважительно коснувшись священных текстов Механикус, идущих вдоль верхнего края, она пробудила полотно к жизни.

— Смотрите, вот предполагаемый маршрут, которым двигался Рыбикер из первого ангара, вокруг границы Куртины и в док Лоджена.

Зажглась схема станции, по которой вслед за пальцами детектива поползла неровная красная линия. Что-то пробормотав в планшет, она указала рукой:

— Взгляните сюда, — вдоль основания донжона возникла череда маленьких белых огоньков, пылающих, как спичечные головки. — Деталей вам не видно, к тому же карта здесь в двух измерениях, но это… странно.

— Что вы нам показываете, Реде? — спросила Шира.

— Отводы. Каждая вспышка отмечает их закрытие по приказу из надзорного зала. Когда Рыбикер несся по этим коридорам, наблюдатели ощущали его.

Кальпурния покачала головой.

— Я не понимаю. Опущенный ведьмоотвод — это ведь чертовски серьезно. Посмотрите, как далеко граница донжона от этих коридоров. Если Рыбикер настолько слетел с катушек, что волна дошла до астропатов в галереях, — а в это можно поверить, учитывая, что он разорвал на куски четверых людей, которые стреляли в него и били ножами, — почему же мастер-дозорный не попытался сдержать его раньше?

— Псайк-обереги, по крайней мере, эти проклятые стоки и огромные изоляционные клети, расположенные по всему донжону, заканчиваются в галереях, мэм, — объяснила детектив-соглядатай. — Происходящее с Рыбикером, кажется, ощущали многие астропаты, но единственные псайк-прозреватели, способные его засечь, находились по ту сторону донжона. Там же находились и единственные двери, которые могла закрыть прямым приказом дежурный мастер-дозорный Голоса-в-Огне.

— Ага. Ага. Идиотка, — Кальпурния говорила сухо, констатируя факт. В голове Ширы вспыхнула череда свежих мыслей, и она улыбнулась. — Не бойтесь, Реде, это не про вас, а про меня. Идиотка, я должна была догадаться сама, а не ждать, пока мне всё покажут.

— Не понимаю, о чем вы, мэм.

— По какой причине псайкеры-прозреватели в галереях не смогли восстановить картину смерти Отранто?

— Поскольку обереги и стоки размывают следы, смазывают отпечатки, оставленные ведьмаками, и… ох.

— Вы собираетесь устроить новый сеанс, — догадался Бруинанн.

— Да. Снаружи, в доках, где обереги не уничтожат след. Так мы в точности установим, что превратило нашего покойного уборщика в машину для убийств… и у меня есть ещё одна идея.

— Я подготовлю прошение, — сказал Джоэг. — Пока не избран новый Мастер Бастиона, трое мастеров-дозорных самостоятельно занимаются размещением астропатов, так что они смогут помочь нам с выбором… мэм? — он увидел, что Кальпурния качает головой.

— Никаких прошений, Бруинанн, никаких вежливых просьб. Хватит с меня. В этом деле слишком много неясностей, слишком много смутных полуответов. Мне пора заняться тем, что нужно было сделать с самого начала.

— Всё-таки это произошло! — почти взвыл Тикер Ренц. Не обратив внимания на вопль, Антовин продолжил любоваться собою в зеркале.

— Я говорю, что это произошло, Дешен, и виной тому твои тупые идиотские выходки. Зачем-то полез в ангар! Таскался там за Арбитрес! А Кито… Кито…

— Может, он ещё жив, Тик, — с ухмылкой ответил успокоитель. Он вымылся и надушился, а также сменил грязную униформу, в которой ползал по докам. В поведении Антовина всегда преобладало легкое высокомерие, но особенно ярко оно проявлялось после непростых дней, таких, как сегодняшний.

— В любом случае, — продолжил он, извернувшись так и сяк, чтобы проверить, как сидит китель, — не вижу в этом проблемы. Что бы там себе не замышляла Иланте, думаю, мы можем обеспечить ей пятно на репутации. Посмотри, как тут всё скатилось в дерьмо после её появления. И не ты один, а все были готовы поверить в худшие слухи о ней ещё до того, как она вышла из этого корыта Ведриэра.

Отвернувшись от зеркала, успокоитель посмотрел Ренцу прямо в глаза.

Тикер к такому не привык и уж точно не ждал этого от человека, которого лично вытащил из корабельных чернорабочих. Он попытался выдержать взгляд Антовина, но не смог.

— Просто я считаю, Дешен, что дело теперь не только в Иланте, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты о таких вещах не думаешь. Нет, всё нормально, я, ну, в общем, э-э, не критикую тебя за это, но мне нужно поразмыслить о сложившейся ситуации. Это произошло — бабенка-арбитр сделала то, чего от неё все открыто ждали с самого начала. Она взяла на себя полномочия Мастера. Так поступают Арбитрес, когда случаются преступления вроде этого. Нельзя просто рассчитывать, что Иланте возьмет на себя проблемы, связанные с гибелью Отранто. Теперь здесь командует кто-то, с кем мы даже не встречались. Нужно решить, что делать! Ты… это разумно? Я говорю разумно?

Антовин только хмыкнул, и потрясенный Ренц с ужасом осознал, что ждал от него ответа. Ждал, как слуга, так же, как ждал возле Отранто — отвратительно умоляющим тоном просил Дешена снизойти до ответа ему.

Тут же Тикер понял ещё кое-что, и на него обрушилось второе кошмарное потрясение: с этим ничего не поделаешь. Он обманывался, думая, что обладает могуществом — да, так оно и было, вот только могущество на самом деле принадлежало человеку, слишком склонному делиться им с личным помощником. Ренц не мог перехитрить кого-нибудь столь же коварного, как Туджик, он не обладал невероятными знаниями и опытом людей вроде Шевенна. У него не было силы воли Святостали и даже упрямой отмороженности Дешена. Ему просто везло. Тикер очаровал Отранто, завоевал его расположение благодаря легонькому остроумию и таланту в области травничества, а затем воспользовался этим. Но всё, что Ренц якобы создал для себя в Башне — серьезную поддержку, сеть зависимых лиц, жаждущих его покровительства, влиятельную должность за спиной Мастера, центр притяжения всех политических течений в Бастионе Псайкана…

Всё это оказалось фикцией, размалеванной бумажкой, весомость которой придавало лишь присутствие Мастера Отранто за плечом Тикера. Мажордом повертел и подергал эту мысль, пытаясь найти положительную сторону, какой-то способ извлечь выгоду из ситуации. Но нет, понял он и ощутил новый прилив удушливой тошноты, время для подобных раздумий ушло. Настало время для поисков способа просто удержать частичку того, что Ренц имел раньше.

Понимание этого завертелось ещё быстрее, и казалось, будто с каждым оборотом оно хлестко стегает Тикера по затылку, словно кнут. Он попытался убедить себя, что всё это глупости, что его просто терзает беспричинная, ложная лихорадка. Для этого требовалось больше ментальных сил, чем оставалось у мажордома, и он вновь ослаб, поддавшись жестокому отчаянию. Наверное, подумал Ренц, так чувствует себя человек, когда стоит в колпаке и оковах на эшафоте и слышит, как вспыхивает запал огнемета в руках палача.

— Нам не нужно волноваться, — ответил Дешен, проводя рукой по волосам и улыбаясь своему отражению. — Просто не нужно, Тик. Даже если Кито мертв, что с того? Мы с тобой важные птицы. Всегда найдется кто-нибудь ему на замену. Ты же сам это говорил — как именно ты сказал?

— Но если мы хотим добиться…

— Нет, нет, подожди, Тик. Повтори мне то, что ты сказал, когда мы — помнишь? — думали, что Кито может проболтаться об одном из наших делишек?

Значит, Дешен тоже всё понял. Ренц ещё больше упал духом; ему стоило этого ожидать. Антовин был отморозком, но хитроумным отморозком.

— Я сказал, что Кито — молодой амбициозный офицер, карьера которого летит, как на ракете, и у него есть планы насчет самого себя и его семьи в отношении линейного флота.

— А дальше? Здесь важна следующая часть.

— Потом я сказал, что на Гидрафуре полно офицеров, карьеры которых летят, как на ракете, — признавая поражение, выговорил Тикер. — Я сказал, что академии Дарадны штампуют таких по несколько тысяч за поколение, и что если мы вдруг не сможем найти замену Кито, то можно сразу идти вниз в доки и драить там полы всю оставшуюся жизнь.

— Вот и чудно. Знаешь что? Мне плевать, кто станет новым Мастером. Просто плевать. Мы отлично справимся, Тик, даже без этой флотской шестерки. Слишком много людей без нас лишатся навара, не смогут проворачивать свои делишки. Мы сильны, — подумав над этим, Дешен добавил кое-что, заставившее Ренца заледенеть. — Я силен. Пожалуй, не стоит париться и скрывать это. Тому, кто решил, что сможет подсидеть нас, придется ещё разок пораскинуть мозгами.

Отвернувшись от зеркала, он солнечно улыбнулся мажордому.

— Кем же мне заняться сегодня? — спросил Антовин. — Высокой рыжухой с продсклада? Малышкой с большими бедрами из зала Шифраторов? Или брюнеткой со станции ауспиков? Она, кажется, заводная, — успокоитель хлопнул Ренца по плечу и сделал вид, что не заметил, как тот поморщился. — Если хочешь, разрешу тебе смотреть.

Мастер-дозорный Шевенн устал, но приятным образом. Он сидел на краю слегка покачивающегося гамака в своей комнате, наполненной изящным пряным ароматом. Смесь обладала легким расслабляющим эффектом, который, вместе с чтением мантр, помогал избавиться от беспокойных мыслей. Ленты из бумаги и вышитого шелка были развешаны на точно выверенном расстоянии от скалобетонных стен; четко рассчитанное соотношение мягкой материи, твердого и плотного камня, а также дистанции между ними, благотворно влияло на восприятие псайкера. Единственным диссонирующим элементом являлся витифер в маске, который стоял возле двери и сжимал пистолет в обнаженной ладони.

Ещё несколько мгновений мысленно побродив по комнате, Шевенн сосредоточился на нитках бус, висящих над входом. Выбрав две, астропат коснулся их слабым ментальным толчком и заставил резонировать определенным образом. Через секунду-другую к нему, тихо позвякивая цепями, опустился раскладной столик, такой же, как в клетке из надзорного зала. Псайкер уже держал в руках карты Таро; он находился в приятном предвкушении близящегося отдыха, и усталость при этом расслабляла, а не обременяла.

Прежде, будучи действующим астропатом, он выдерживал усталость тела и духа, которая могла бы просто прикончить молодого гордого Шевенна, шагнувшего в топку Связывания души. Его, и телесно, и духовно, поддерживал цветок белого огня, посеянный в тот день. Но даже при этом с течением лет кошмары варпа начали понемногу ослаблять псайкера. Послания и шифровки, втискиваемые им в собственный разум и выталкиваемые оттуда, начали растягивать и искажать его сознание. Терзая мысли астропата, они высасывали из него силы, пока Шевенну не стало время от времени казаться, что вся его суть — всего лишь тонкая серая паутинка, распростертая над пылающей домной. С каждой новой загрузкой информации эта сеточка стонала под её весом, и где-то в разуме псайкера лопались ещё одна или две нити.

Иногда Шевенну думалось, что он искренне жаждал этого. С самого начала, ещё на Черном Корабле, Адептус учили их безропотно принимать смерть. «Астропат покидает Тронный Зал по замкнутой дороге, — говорили они. — Ты выходишь оттуда, испытав Его прикосновение, но этим Он помечает тебя. Пройдет немного времени, и оно направит твою душу обратно к Нему».

С некоторыми спутниками Шевенна так и случилось. Больше дюжины их не пережили пылающий свет, обрушившийся подобно грозовому фронту. Когда огонь заполнил каждый закоулок его черепа его же собственными воплями, а зрение померкло и угасло, внутри него возникли новые чувства, силой пробужденные к абсолютной ясности. С их помощью псайкер ощутил, как жизни вокруг него содрогаются, трепещут и порой обрываются от напряжения. Он выдержал. А затем дальнейшая работа выдубила его, будто кожу, и закалила, словно металл, как и Туджика, и Отранто, и горстку иных среди тысяч астропатов, живших и умиравших рядом с ними.

Усталость начала проявляться очень нескоро, и за это время Шевенн успел научиться в гнездах самоконтролю, который позволил ему отчасти «уйти в отставку» — пересесть на более безопасное место в надзорном зале. Был ли он счастливее тех, кто сгорел от напряжения за первые несколько лет? Было ли это лучше, чем потерять силы, стать идиотом, превратиться в опустошенный резервуар энергии внутри безжизненной телесной оболочки? Неужели это было хуже, чем судьба астропатов, способных лишь вплетать в хор единственную ноту, отзываясь только на грубые уколы ментальных стрекал регентов? Когда белый огонь в центре его сознания обретет свободу полета, насколько велика будет та уцелевшая часть души, которую он унесет с собою к Трону?

Шевенн почти бессознательно перетасовал Таро, снял колоду и перевернул карты в руках. Затем он праздно положил обе половины колоды на столик. Астропат не сосредотачивался на них, не пытался напитать своей энергией. Однако, перевернув карты и коснувшись изображений кончиками пальцев и пси-восприятием, он замер.

Перевернутая Гора; рядом с ней — Судья, карта, появлявшаяся в каждом гадании после смерти Отранто. Пальцы Шевенна пробежались по линиям проводков и утонченных стеклянных вставок, создававших рисунки, которые он никогда не видел по-настоящему. Что-то надвигалось.

Вот почему, когда его старший слуга через переговорную решетку в двери сообщил, что нужно подниматься, поскольку явились Арбитрес с распоряжением предстать перед арбитром Кальпурнией, мастер-дозорный совершенно не удивился.

Глава двенадцатая

— Она превысила свои полномочия, — высказался священник Оровен, глядя на лихорадочную работу в отделах скипториума. В пальцах он беспрерывно вертел незажженную палочку лхо. — Действует, даже не получив одобрения Претории. Надо было выделить астропата для передачи фактов и выводов расследования на Гидрафур.

Священник потер челюсть, задумавшись, вернется ли к нему когда-нибудь нормальный голос. Он помнил, что когда-то гордился своей речью, но с тех пор, как оказался в Башне, с трудом воссоздавал в памяти её точное звучание. Вообще говоря, Оровен испытывал проблемы, даже пытаясь представить собственную комнату в Инкарцерии или лицо претора-примарис. Ему не хотелось размышлять о том, как его воспоминания размываются и угасают.

— Что вы хотите сказать? — спросила детектив, не слишком хорошо относившаяся к Оровену. Как и любой не-псайкер, Лазка прекрасно знала, что может сотворить пропитанная энергией атмосфера Башни, но ей не внушало уважения то, с какой видимой легкостью священник отдался на милость ведьминой мари. Кальпурнии, по крайней мере, хватало духу бороться с ней. Реде настолько привыкла к следам, оставленным Бастионом на её жизни, что порой задумывалась, как бы ощущала себя без них.

— Просто обращаю на это ваше внимание, детектив-соглядатай. Возможно, на Гидрафуре вам придется давать показания о её действиях.

— Я не… — огрызнулась было Лазка, но сдержалась и понизила голос так, чтобы скрыть его за монотонным гудением аутистов, шумом и треском их машин. — Я не отрекаюсь от исполнения долга, священник, и спасибо, что указали мне на это, но достаточно ли громко вы произнесли мой чин и титул? Знаю, голос у вас не тот, что прежде, однако попробуйте ещё раз. Возможно, если вы немного постараетесь, то все аутисты здесь узнают, что я не та, кем хочу казаться.

Оровен покраснел, но остался рядом с Реде, раскачиваясь на каблуках и постоянно перехватывая длинный посох в руке.

Помещение скрипториума раньше служило ангаром для перехватчиков «Ярость», базировавшихся на станции. Истребители покоились на адамантиевых площадках вдоль стен, откуда их переносили кранами в пусковой отсек. Теперь эти выступы, каждый шириной с тренировочный плац Арбитрес, были плотно заставлены узкими рабочими кафедрами. Над ними склонялись аутисты-скрипторы, бритые головы и оптические имплантаты которых отражали свет ламп, установленных на потолке. Оттуда же тянулись пучки и сплетения инфожелобов, расходившихся к каждой кафедре. Они изрыгали данные либо на мерцающие зеленью экраны, либо — по кабелям — прямо в мозги аутистам.

Происходившее было полной противоположностью тихой, уединенной работе астропатов. Суета царила над каждым столом; писцы лихорадочно распределяли информацию, поступающую по желобам. Данные с треском выскакивали на транскрипционные планшеты или ленты распечаток, после чего их забирали торопливые, сутулящиеся работники, которые сновали между кафедрами и подхватывали тексты подобно муравьям-сборщикам, уносящим маленькие кусочки листьев.

Часть информации поступала от служителей в гнездах, неистово царапавших тексты на экранах планшетов или стучавших по клавишам. Каждый астропат воспринимал и передавал сообщения по-своему: для многих они превращались в наборы символов, образов, ощущений, тогда как другие выдавали вслух серии слов или цифр. Для самих псайкеров они не имели смысла, но после переписывания ловкими пальцами-перьями архивных сервиторов и загрузки в когитатор превращались в реальные данные.

Наиболее срочные и опасные послания обрабатывались в палате Шифраторов; это были жизненно важные сообщения, вырванные из имматериума целыми хорами самых могучих и умелых астропатов, донесенные умами, стонущими от напряжения.

Часть скрипториума только что приспособили под новую задачу, и семеро арбитраторов рыскали в нижних рядах кафедр, расталкивая плечами толпу курьеров и прислужников. Они требовали от скороходов бежать быстрее, случайным образом выбирали рабочие места для контрольной проверки быстроты и сосредоточенности аутистов. Реде, при всем её уважении к товарищам, сомневалась, что это действительно помогает писцам в их труде.

Но, решила Лазка, это помогало в более широком смысле. Стоило Кальпурнии наконец-то отдать приказ, как беспокойство, вольно расползшееся по всей Башне, тут же испарилось. Соглядатаю было хорошо известно о жалобах на решение Ширы, о том, что оно понравилось немногим, но, зубы Императора, теперь в Бастионе знали, что кто-то встал у руля!

Реде тщательно разобралась в своих мыслях, как и полагалось детективу. По правде, она была обижена на Кальпурнию. Лазка скрупулезно готовила расследование убийства Отранто, могла начать в любой момент, а потом кто-то заметил, что арбитра-сеньорис перевозят неподалеку от Башни, и решил, что её присутствие станет идеальным решением проблемы с излишне чувствительными чиновниками Астропатики, какой бы запятнанной ни была репутация этой арбитра-сеньорис.

Вот что действительно терзало Реде — её шанс заслужить повышение и снова выбить себе пост на Гидрафуре отнял кто-то, не имеющий, если слухи были верны, ни единого долбаного права носить мундир. Из-за Кальпурнии сгинула церемониальная традиция, насчитывавшая десять тысяч лет, случилась жуткая резня прямо в зале суда Арбитрес. Лазка понимала, что допускала промахи в своей работе, но ей требовалась только возможность проявить себя, и тут какая-то женщина, ждущая суда над собой, которая даже не должна была…

Реде удержала себя в руках, и Оровен, взглянув на неё, не сразу определил, думает ли детектив вообще о чем-то.

Курьеры, нагруженные переметными сумками, преодолевали арочные проходы, лабиринты сортировочных комнат и келий архивистов, после чего оказывались в донжоне. Они тащились по коридорам Башни, огибали галереи астропатов и внешние стены инжинариума, следуя к порогу Арбитрес. В светлом помещении снаружи участка громко звучали голоса преторов и спецов из команд аналитиков Реде: они показывали скороходам, куда идти, рылись в их сумках и передавали друг другу распечатки и инфопланшеты.

Претор-секундус де'Мок занял пост у дверей. Склонив голову под низким потолком, арбитр изучал документы, которые приносили ему аналитики, и порой делал аккуратные примечания для себя. Дальше претор пока что переправил лишь несколько листков и планшетов, но, получив в руки очередное устройство и посмотрев на него, он поджал губы, пробормотал несколько распоряжений и ушел в участок, забрав с собой мерцающую зеленью пластину.

* * *

Шира не задержалась в скрипториуме; в отличие от Реде, ей почти не за чем было там наблюдать. Как только служители, трудом которых теперь распоряжалась Кальпурния, уяснили её требования, то всецело обратились к работе, и арбитр стала для них чем-то вроде декорации. В любом случае, ей пора было идти в другое место — Шевенн и его помощник уже заканчивали подготовку.

— Арбитр-сеньорис! — в третий раз окликнул её Бруинанн. — Де'Мок считает, что, возможно, обнаружил нечто важное.

— На мозговой штурм ушло немало времени, дамуазель, — заявил претор-секундус. — У аутистов, Император милостивый, весьма изощренные умы, но при этом, гм, очень деликатные. Думаю, пребывание здесь совершенно не идет им на пользу.

— Пребывание здесь и мне не идет на пользу, претор, — ответила Кальпурния. — Например, я только что окончательно потеряла терпение.

Де'Мок моргнул.

— Итак, — произнес он, — аутисты начали с использования формул детектива-соглядатая Реде…

Кальпурния прищурилась: чем больше она узнавала о том, насколько ограничены знания Лазки в делах Бастиона, тем хуже становилось её мнение о детективе.

— … но затем мы перевели их на более обширные массивы данных и позволили самостоятельно находить взаимосвязи.

— И? Вы ведь покинули пост, чтобы сообщить мне что-то конкретное, претор.

— И появились корреляции. Пики корреляционной функции. Как только мы отбросили просеивание по формуле с учетом термина «полярист» и начали просто использовать осведомителей Лоджена в качестве определяющих факторов, картина восстановленных данных полностью изменилась.

— Сколько работников скрипториума сейчас заняты этим? — уточнил Бруинанн, и Шире стало интересно, что эдил имеет в виду. Критикует её использование ресурсов Башни?

— Один ярус, — сказал де'Мок, — около шестидесяти аутистов.

Когда Джоэг что-то заворчал в ответ на это, арбитру-сеньорис показалось, что они начинают затыкать её, обращаться против неё, копать под неё!

Схватив кувшин с водой, стоявший на охлаждающей пластине у стены, Кальпурния одним глотком выхлебнула целый стакан. Жидкость оказалась переработанной, горьковатой на вкус, но холод помог Шире, вымел паутину у неё из головы.

Неужели она настолько поддалась паранойе? Неужели эта гребаная марь так глубоко заползла в её разум?

— Холодок помогает очистить голову, правда? — с искренней симпатией обратился к ней Бруинанн. Позволив себе легкую улыбку в адрес эдила, Кальпурния взглянула на де'Мока.

— Простите, что отвлеклась, претор. Прошу вас, продолжайте.

— Как вы и приказывали, мэм, мы не пытались влезть в записи Лоджена, а просто вновь закрыли их в дромоне, как только оттуда вынесли мертвых и раненую. Если мне позволено заметить, мэм, то использование личных данных агента могло бы серьезно приблизить нас к…

— К вылету из воздушного шлюза без вак-костюма, де'Мок, как только об этом узнали бы в Инквизиции. Поверьте мне, лучше не трогать записи, пока не появится кто-нибудь с розеттой и не разрешит воспользоваться ими. В гидрафурской Инквизиции меня и так уже недолюбливают.

Шира преувеличивала, но эта бравада сработала. Оказавшись под впечатлением, де'Мок посмотрел на неё уже другими глазами и вернулся к теме.

— Среди людей, которых Лоджен обихаживал более всего, были Санксьё Аккверин, адъютант и минордом трех старших астропатов; Вальд Кито, тот самый старший мичман линейного флота, — кажется, он помимо этого был каким-то атташе при штабе Мастера, — и рукоположенный мирской технопроповедник Ягиль.

Два знакомых имени: именно Ягиль воздействовал на освещение в ангаре, а Кито был с Лодженом в тот момент, когда обезумевший Голь Рыбикер застал всю группу врасплох. До прибытия похоронного отряда линейного флота сослуживцы убрали тело мичмана в запасники своего блокгауза.

— Аккверина я знаю, — вставил Джоэг. — Паренек настолько безобидный, что доходит до смешного. Лоджен, наверное, просто покошмарил его несколько минут и добился своего. У мальчишки духу бы не хватило на политические игры или махинации, так что его сразу отбрасываем.

— У астропатов бы хватило, Бруинанн, но их вы, кажется, в расчет не принимаете?

— Я поясню, — эдил-майоре заговорил чуть жестче. — В таком месте, как это, — ну, вы видели кое-какие ориентировки, мэм, — интриги закручиваются вокруг позорнейших мелочей. Кто уговорит флотских келарей подправить данные так, чтобы его секции выдали лишний паек пряностей? Кто будет контролировать распределение прогулок по верхним галереям, где находятся самые прозрачные иллюминаторы? И всё такое прочее. Астропатов, по большей части, это не интересует, но многим людям не наплевать. Уверен, вы понимаете, что я пытаюсь сказать.

— Вижу, о чем вы, эдил. Везде одни игры, верно? Никому как будто и не интересны такие, Бруинанн, простые удовольствия, как долг и служба. Нет, все играют в игры, а в итоге погибают люди, — на мгновение Кальпурния словно задумалась о чем-то ином, а затем вновь уперлась взглядом в де'Мока.

— Так или иначе, сажайте Аккверина в камеру. Если он такой безобидный, будет несложно вытащить из него какую-нибудь информацию. Какую угодно, лишь бы можно было с пользой добавить к тому, что нам всё-таки удастся выковырять из документов Реде.

Это прозвучало более ядовито, чем хотелось Кальпурнии, и, заметив обиду на лице эдила, она вдруг совершенно уверилась в том, что раньше могла только подозревать: Джоэг и Лазка были не просто товарищами-Арбитрес. Сейчас, или когда-то в прошлом, они были связаны чем-то большим. Шира мысленно пометила себе проверять реакцию каждого из этой пары при упоминании другого.

Лишь тогда она поняла, как далеко позади осталась обвиняемая Кальпурния в камере дромона — терзаемая сомнениями Кальпурния, считавшая себя не вправе обсуждать решения других.

— Так, а Кито? — сказала Шира. — Флотский парень с друзьями наверху?

— Кито был постоянным компаньоном, гм, не самого Мастера, но представителей штаба Отранто, владевших значительной частью его власти в повседневных делах, — пояснил претор. — В плане раздачи дополнительных бонусов и привилегий, о которых здесь говорили. Многие из них назначались этой кликой от имени Мастера, в соответствии с их личными списками фаворитов. Кито принадлежал к внутреннему кругу: он использовал свой пост для махинаций с припасами и распределением персонала, получая за это различные роскошные мелочи, недоступные на Флоте.

— Игры, игры и потакание своим желаниям, — нахмурившись, Кальпурния вновь потерла лоб. — Что насчет его компаньонов?

— Ренц, Тикер Ренц — давний мажордом и личный травник Отранто. Его здесь недолюбливают, но он действительно талантлив в своем деле и прекрасно работает. Если говорить о множестве компаньонов и предполагаемых любимчиков Ренца, то, гм, проверка станционной документации…

— Давно запаздывает, — перебила Шира. — Реде проявила небрежность.

Она вновь заметила то же самое выражение на лице Бруинанна.

— В общем, — продолжил де'Мок, тревожно поглядывая на них обоих, — у нас тут пара других типов с Флота, которых Кито подсадил в теплые гнездышки, а также несколько служителей и охранников, получивших всевозможные привилегии от Ренца на взаимовыгодной основе. Хвала Императору, ни одного успокоителя, а стражи и витиферы связаны клятвой, так что к ним не подступишься.

— Ни одного успокоителя? — переспросил Джоэг. — Точно?

— На самом деле, вы правы, один имеется, — претор-секундус пролистал мерцающий зеленый текст. — В записях пару раз мелькает человек из клики Ренца, Антовин Дешен. Много перемещается по станции, братается с работниками любого рода занятий, но при этом уже очень давно не исполняет функции успокоителя. Указаний на его истинные цели здесь, кажется, почти нет…

— Но у него был прямой доступ к Отранто? — вмешалась Кальпурния.

— Да, через Ренца.

— Понятно, — Шира на секунду забарабанила пальцами по столу Лазки. — Но своей красивой жизнью он обязан Отранто. То же самое и с этим травником: обоим невыгодна смерть Мастера, поскольку при жизни он покровительствовал им. Вероятно, это заставило их как следует поразмыслить над обстоятельствами убийства, согласны? Возьмите на заметку Ренца и того успокоителя, скоро я захочу с ними познакомиться.

— Скоро? — уточнил Бруинанн.

— Скоро, но не сейчас. Сейчас мы с вами займемся другой проблемой, решение которой тоже давно запаздывает.

— Арбитр-сеньорис, — вставил претор, — и последнее: мне передали для вас сообщение о том, что мастер-дозорный Шевенн, его обслуга и ещё один астропат уже выходят из галерей.

— А вот и оно. Де'Мок, поручаю вам задержание Ренца и Дешена. Бруинанн, остаетесь в участке за главного. Я рискнула принять руководство Башней, поскольку иначе не смогла бы приказать Шевенну сделать то, что необходимо, и сейчас хочу присутствовать там, где он исполнит мое распоряжение.

Он вырывается из собственного черепа так, словно его мысли уносятся вперед на носу ракеты, выпущенной из кулака титана, направляет возносящийся белый огонь в центре своего сознания вверх и вовне, где реальность распадается, обнажая вопящие черные волны сил за гранью всего…

— Он под контролем? Возьмите его под контроль!

— Не нервничайте, арбитр Кальпурния.

Могло показаться, что у успокоителя Ангази бессмысленно дергаются глаза, но это было совершенно не так. Он воспринимал всё: руны и цветовые сигналы в стеклянной конструкции, окружающей астропата Аншука; тонкие нити соединений, выходящих из голов Аншука и Шевенна; то, как постепенно синхронизировалось их дыхание, а также вздрагивания и подергивания их тел; и даже легкий ветерок, который возник словно бы из ниоткуда и потревожил воздух между ними.

…и огоньки плывут вокруг него, словно жучки-фонарщики в заболоченных землях родины, будто вернулись старые дни перед тем, как люди в масках забрали его, и на мгновение ритмичный грохот молота, окружающий мысли, пытается обмануть его, воссоздать подобия родных из пенящейся тьмы, и, может быть, это действительно они, пришедшие к нему сейчас? Но…

Оба псайкера сидели на креслах, привинченных к безбортовой платформе скользовика, который был припаркован на Большой причальной магистрали, и рядом с тем и другим стояло по витиферу. Сначала Шира хотела расположиться в ангаре, где убивал и умирал Рыбикер, но Шевенн и Ангази отговорили её. Оказавшись посреди жаркого болота ярости Голя, даже мастер-дозорный с его отточенными чувствами не смог бы отыскать на дне необходимые улики. Они остановились так близко, как только было возможно для транса.

…но их дорогие лица начинают злобно ухмыляться и щелкать на него зубами, растущими в глазах, на языках, на руках, растущими из звуков их голосов, и сила, с которой они приближаются, давит подобно бурному потоку. А затем его разум отыскивает белый огонь внутри себя и ощущает осторожное касание спутника, удерживающее калейдоскоп чувств внутри металлического коридора, в котором осталась часть его сути. Теперь он обретает точку опоры, возникшую из гармонии с другим сознанием, что смотрит через него, как сквозь линзу…

— Они соединились, — сообщил Ангази, кивнув на мерцающее цветовое пятно за стеклом и пару изменяющихся рун, о значении которых арбитр-сеньорис не догадывалась.

— Благодарю вас, успокоитель. Они слышат нас?

— Мы слышим, — как и прежде, слова Шевенна отчасти прозвучали в ушах Кальпурнии и отчасти внутри её головы, что добавило им глубины и оттенков, кажущихся неправильными для человеческой речи. По коже Ширы поползли почти незаметные мурашки, легкие, как перышко.

…линзу, которая фокусируется, улучшает обзор и в то же время бешено вертится, ощущая звуки голосов, видя жесткость металлических стен, осязая запахи тревожных мыслей арбитра и защищенных оберегами сознаний витиферов. Вертится, вертится, вертится, не в силах найти равновесие, пока жаркая волна из нервных окончаний не разрушает чары…

— Что сейчас произошло? — спросила Кальпурния. Успокоитель не поднял взгляда от рунической консоли, ни на Ширу, ни на Аншука, дернувшегося всем телом из-за какого-то шока.

— Небольшое френологическое воздействие. Аншук непривычен к такой работе. Даже при направляющей роли Шевенна ему требуется помощь. Стимуляция определенных церебральных нервов способна рассеять высокоритмичные последовательности и содействовать погружению.

Кальпурния хотела было спросить, что это, черт подери, значит, но передумала. Ангази не выглядел обеспокоенным, и следовало немного довериться ему.

…разрушает чары, и лица пропадают, исчезают обещания великолепной боли от их укусов. Два разума фокусируют линзу и оказываются зажатыми между собственными перекрывающимися волями, словно вода, несущаяся по желобу…

— Что они видят?

— Одну минуту, арбитр, проявите терпение. Я не допущу, чтобы в мою смену у кого-нибудь голова разошлась по швам.

…по желобу, что проносит их взор через все слои мира, призраков, эпохи, смешанные и выросшие переплетенными наподобие лоз в плотный объект посреди космоса, громадину из металла и камня с башнями поверху и понизу. Гордая крепость, полная воинов, причал боевых кораблей; черный изуродованный остов на фоне черного неба, с залами, где правит один лишь вакуум; гнездо ведьмаков и провидцев, кишащее мыслями, которые проносятся в песнях через великую бурлящую тьму. Раскаленный добела огненный шар схлопывается, когда маленькое солнце внутри крепости вырывается из-за прутьев своей клетки, и в его пылающем синевой величии тонут все крики…

Заметив, как поменялись руны, Шира не удержалась и нервно взглянула на витиферов. Оба не двигались, только черное стекло поблескивало из-под капюшонов — визоры или аугметика, решила Кальпурния. Затем она поняла, что сжимает рукоятку пистолета, которым наконец-то вооружилась вновь.

…крики, заполняющие металлические коридоры, по которым летит линза, созданная из двух разумов; она прошивает пространство (железные стены ей не преграда — лишь паутинка, тень, смехотворная абстракция), прошивает время, а яркий след боли освещает им путь и поет, взывая к их уму, зрению, голосу, ведет их к цели, ведет их дальше…

— Мы нашли его, — произнес Шевенн тонким голосом, в котором звучало эхо из глубин души астропата. — Мы нашли след мертвеца, и — крик Орла! — здесь сохранилась боль, отпечаток души, сожженной дотла. Что могло сотворить такое?

— Определите и скажите мне, мастер-дозорный, — ответила Шира. — Мне нужно это знать.

…ведет их дальше, к рубцу, оставленному прошедшей здесь болью, мыслям, до сих пор парящим в воздухе. Ободранные воспоминания и завывающее чувство вины извиваются вокруг друг друга подобно броуновскому танцу частиц, отпечатки шагов сияют вишнево-алым жаром гнева, печали и…

— Стоп, — слово разом вырвалось из глоток обоих астропатов, и в каждом голосе звучали оттенки другого. Кресло Шевенна сдвинулось на миллиметр вперед.

…и парят, отделенные друг от друга. Путь движется дальше, сосредотачивается, сужается, но ненависть неизменно и твердо остается впереди. Ненависть, ярость, печаль струятся по петле Мёбиуса, перетекают сами в себя по кругу, сужающемуся, как зрачок на свету. Он сужается не внутрь, но наружу, на силуэте, что подрагивает, словно мираж — на худом человеке, который насмешливо размахивает куском ткани цвета хаки. Фигура не имеет веса, не оставляет никаких следов: это призрак, фантом, и он врывается в поле зрения линзы, будто отражение, не исчезающее с поверхности пруда, как бы сильно не баламутили воду…

— Рыбикер гонялся за призраками, — чисто и уверенно произнес Шевенн, голосом, свободным от обволакивающих псайк-теней. — Нечто внедрило в него этот образ. Он… его… поймали сетью и потащили.

— Не понимаю, — отозвалась Кальпурния.

— Использовался некий образ, чтобы направить его мысли к цели, — пояснил Ангази, неотрывно глядя на поблескивающую стеклянную конструкцию позади Аншука. — Одно легкое касание, но разум Рыбикера был пойман, как в паутину.

— Можете найти источник по этому следу?

— Мы видим оставшийся здесь образ-наживку, — сказал Аншук голосом Шевенна. — Мы видим путь, которым следовал безумец. Мы… позади дрожит… тень… человек… в красном и… сером… зубчатая стена рушится со смертью звезды… его камзол…

— Красно-серый камзол? У Бастиона другие цвета. Это геральдика стражей одного из внутрисистемных доков. Что зубчатая стена?

— Падает звезда, — беззвучно шевельнул губами Шевенн, и его слова мгновением позже возникли в голове Ширы, произнесенные голосом Аншука. — Падает!

— Звезда пад… Бескалион! Да, точно, их символ — зубчатая стена крепости, расколотая кометой, — моргнув, Кальпурния сосредоточилась. — Почему Рыбикер видел именно это?

— Не настоящее, — продолжал Шевенн. — Былое, но не настоящее. Пойман в паутину, звезда падает вниз, пойман и обвит сетями…

— «Былое, но не настоящее», — повторил Ангази. — Значит, из прошлого, но, поскольку не оставило вещественного отпечатка в реальном мире, то чье-то воспоминание.

Ответом обоих псайкеров стало легкое покачивание головами, низкий несвязный звук отрицания и резкий холод на коже остальных. Они не произнесли «нет», но в этом и не было нужды.

— «Не имеет веса, не…» — успокоитель сосредоточился на мгновение. — Арбитр, образ, который мне представляется, настолько же слаб, как эмбрион в лоне. За каким бы призраком ни гнался Рыбикер, он не был твердо внедрен в разум уборщика. Извлечен оттуда, да, но не более того — всего лишь фантом.

— Что ещё? — спросила Шира. Она обращалась к Ангази, но ответил Шевенн.

— Больше ничего. Не здесь. Слишком скользко, не ухватить. Слишком глубоко.

Успокоитель уже держал в руках склянку и тянулся к капельнице, извилистая трубка которой уходила в череп мастера-дозорного.

— Я начинаю пробуждать астропатов, мэм. Какое-то время их нельзя будет перемещать. У них сильная ответная реакция на воспринятые эмоции, и жизненные показатели обоих…

— Мы не закончили, — сказала Кальпурния, заработав сердитую гримасу от Ангази.

У Аншука отвисла челюсть; из-за деревянных затычек в глазницах создавалось жутковатое ощущение, что он смотрит на них пустым взглядом. Шевенн довольно дернул ртом, словно всё шло, как он и ожидал. Витиферы стояли неподвижно, будто статуи.

— Развернитесь, — велела Шира псайкерам, — и направьте свои разумы по Главному проспекту. Первая проба была успешной, теперь решим основной вопрос. Отранто последний раз видели на проспекте, до того, как он оказался в галереях астропатов. Там нет ни псайк-изоляции, ни оберегов, способных размыть след Мастера. Возьмите его и укажите мне путь.

И потому они резко набирают высоту, устремляясь к сердцу Башни, белому усладительному сиянию, столь редко открывающемуся перед свободным мысленным взором. Поистине, это крепость, созданная для разумов. Вот стоки на стенах, танцующие в сознании астропатов — жилы из стекла и хрусталя, по которым летят опьяняюще быстрые потоки энергии; чудесная дымка мыслей и психических сил…

— Мы рискуем, — предупредил Ангази. — Шевенн искусен, но слаб, и Аншук предоставляет энергию для сеанса, но он неопытен. Гармоничное единение усиливает астропатов, но дальнейшая нагрузка утомит их и сделает уязвимыми.

— Тогда мы даруем им освобождение и оплачем их души. Все мы обязаны умереть за Императора, Ангази, и, если этим двоим предстоит отдать долг сегодня, то такова воля Его-на-Земле. Моя, а не ваша обязанность — проследить, чтобы их жизни не были потрачены впустую. Исполняйте мои приказы.

…мыслей и психических сил, слепленных воедино в линзу, дуэт, глаз, что катится по донжону, углубляется в него — мимо границ зала в центре Башни, где раскаленное синее пламя изрыгает шоковые разряды; через желоба, по которым текут данные, переведенные с языка варпа на язык электронов; и дальше, по Главному проспекту, прямо в ужасающее сплетение насилия и страданий. Это не простые алые муки, как в доках, но замысловатая «кошачья колыбель» яркой боли в нервах и глубоких душевных терзаний. Кружатся образы: зеленый и кремовый, сталь и грубый смех, и тут же вспыхивают разумы, соединенные дуговыми разрядами агрессии, черно-зелеными и трескучими, обдирающими, как наждачная бумага. Чей-то голос вздымается и стонет в их общем сознании…

— Кровь Жиллимана, что это было?! — Кальпурния выхватила пистолет, когда из пустоты метнулся перепуганный крик.

— Что-то из восприятия астропатов, что-то, получаемое ими из самого воздуха Главного проспекта, — голос Ангази был скован страхом. — Надо остановить это. У меня есть снадобья, которые прервут транс…

— Нет! Мы слишком близко! — у Ширы блестели глаза. — Я была права, чтоб мне сгинуть, права! Пусть идут по следу. Что они воспринимают?

На платформе скользовика начал образовываться лед. В пространстве между псайкерами возникали радуги, будто воздух насытился влагой, но эти «радуги» постоянно меняли цвета, становясь то слишком яркими, то слишком тусклыми, и на них неприятно было смотреть.

…стонет в их общем сознании, и призраки восстают из воздуха, из палубы, из прошлого. Содрогающиеся пучки мыслей, удерживаемые вместе грубой силой воли или стальными болтами веры, а не холодными симметриями псайкерской дисциплины или безболезненным белым огнем Трона, дарованным при Связывании души. Вот ряды бритвенных лезвий, раскаленных до вишнево-алого жара, с лязгом раскрываются и захлопываются подобно зубам — это пугающая ревность, что жаждет воплотиться в насилии. Тут же парят самонадеянность и грубое, но сдерживаемое высокомерие, а затем, затем, затем… туго сплетенная цепочка мыслей, которую так сложно разделить на пряди. Мужчина? Женщина? Повелитель и его женщина? Тонкое причитание, будто голос злобного призрака, мимолетное воспоминание о клинке — как он выглядит, как же он выглядит? Всё эфемерно, словно паутина, всё исчезает в мгновение ока, отброшенное пробудившимся вслед за памятью насилием, и псайк-след колеблется…

— Арбитр… — произнес Шевенн, и по радугам пошла рябь. Следующих слов астропата никто не разобрал, но он послал им образ: цветные дуги на мгновение сплелись, воссоздав металлический блеск клинка.

— Да. Да. Мы у цели, — Кальпурния тяжело дышала. Её охватило приятное, почти наркотическое возбуждение.

…колеблется, раздражающе неуловимый, словно шепот, проносится ветерком по извилистым коридорам и уже царапается в обереги и клети, гексаграмматические барьеры которых поблескивают, будто сковывающий лед, под зыбким скалобетоном стен. Здесь след напоминает последнее пятнышко лунного света, тихий звук бегущих ног, послеобразы странного потока мыслей, и, резко бросаясь вперед, он замечает стены и отводы впереди. Неким образом развернувшись, восприятие астропатов попадает в ловушку рекурсии, но тут появляется нечто знакомое, известная им мелодия. Она испускает иные образы, словно вспышки на умирающем солнце, а со всех сторон наседает жестокая пустота, но жертва только начинает видеть в ней приближающуюся смерть. Мелькает седовласая голова в венце из обреченного раскаяния, затем витраж, изображающий судью в черном и багровом.

А затем астропаты уже пытаются освободиться от следа, пока страх растет, становится голодным и цепляется за края их разумов. Защита начинает проседать, и пенящаяся чернота снаружи холодит их медью, гнилью, розовой плотью и синим пламенем. Им нужно бежать, они вырываются, вырываются…

— Святые и примархи, арбитр, нужно немедленно заканчивать! Их разумы обрели некую синергию, которую я едва способен осознать. Они слишком разогрелись, слишком разогнались!

— Мы узнали всё необходимое?

— Умоляю вас, мэм, поверьте мне, нужно прервать транс сейчас же!

…и НЕ МОГУТ вырваться, потому что нечто поймало их, протянуло тонкую веревочку поперек дороги, и они запнулись, потеряли равновесие, полетели кувырком и их гармония сгинула. Резкий вкус, хищный, едкий, расползающееся, темнеющее пятно, а потом…

— Прерывайте. Вытаскивайте их как можно быстрее.

…потом начинается: шок, и непрозрачные дымки, и серая тяжесть подавителей, когда Ангази запускает свои машины, а чувства уже уплыли так далеко от грубых плотских тел. Гармония исчезла, гармония расколота, и разум Шевенна отступает, ускользает за щит его воли, подкрепленный молитвами. Аншук остается один, он не слышит голоса успокоителя, который пытается начать литанию сосредоточения, и не может найти путь домой — происходит то, чего всегда боялся астропат. Раньше он с ужасом представлял, как однажды сгинут его чувства, все до последнего, и разум, медленно рассыпаясь, будет дрейфовать без руля и ветрил, пойманный между ведьмоотводов, что терзают мысли подобно раскаленным осколкам стекла. Или же достанется бурлящей тьме…

Шевенн сел, гримасничая, и вплел свой голос в напев Ангази. Тем временем Аншук трясся в кресле, кровь текла из-под затычек в глазницах и ломких ногтей.

Кальпурния с отвращением учуяла едкую вонь: ряса астропата начала гореть, обугливаясь. Он содрогнулся вновь, подскочил над креслом и остался там, паря в положении, невозможном для человеческого тела…

(Тогда закричал Ангази, объятый беспримесным страхом, у Ширы закружилась голова от удара яростной псайк-волны, а Шевенн схватился за разъемы в черепе).

(Тогда в надзорном зале раздался мерзкий лязг тревожных колоколов, а мастер-дозорный Голоса-в-Огне вздрогнула в своей клети и начала лихорадочно выкрикивать приказы, видя мысленным взором скручивающийся узел энергии).

(Тогда регенты и успокоители астропатических хоров под гнездами увидели руны, вспыхнувшие на панелях оповещения, и заставили подопечных удвоить усилия в пении, чтобы направить волны психической силы вверх, в «насесты», а также укрепили себя и своих псайкеров в ожидании любых последствий).

(Тогда быстрая череда призрачных образов промелькнула по всей Башне, так, что некоторые из них исчезли раньше, чем их успели ощутить, а другие вспыхнули в разумах астропатов на неуловимое мгновение. Каппема увидел, как облака кислотного дождя собираются в неведомом ему небе. Туджик увидел столп едкого дыма в чистом воздухе и на миг испытал жуткую потерю равновесия. Астропат Анкин взвыла, когда на самом её сознании отпечаталось пылающее клеймо в форме ведьмоотводов. Астропат Элин, сидевший в Гнезде Огненного Дозора, зацепил разумом мыслеобраз «Судья в черном и багровом», после чего выпустил его в направлении звезды, даже свет которой почти не достигал Бастиона).

…и раздался выстрел.

Всё закончилось. Аншук рухнул в кресло бесформенной грудой конечностей и зеленых одеяний. Витифер, имени которого псайкер так и не узнал, спокойно опустил пистолет и вернулся к привычному бдению.

Глава тринадцатая

В начале сеанса стражи и апотекарии достаточно далеко отошли от скользовика, чтобы их присутствие не мешало деликатному процессу переплетения разумов псайкеров. Когда металлические паутинки, вдавленные в их талисманы, начали теплеть, а тревожные авгуры загудели подобно камертонам, служители Башни задвигались и заволновались. Они перепроверили защитные печати и снаряжение, а затем, получив из надзорного зала отчаянные сообщения о том, что сеанс вырвался из-под контроля, немедленно бросились вперед.

Пока они выбегали на Большую причальную магистраль, Кальпурния держала Шевенна за плечи, а Ангази лихорадочно трудился над помпами для снадобий и нейроэлектрическими усыпителями. Служители окружили транспорт, действуя с эффектной и расчетливой точностью, рожденной из сотен часов тренировок и горького практического опыта.

Астропату уперли в грудь три длинных шеста с подкожными впрыскивателями на концах, из которых в содрогающегося человечка хлынули псайк-подавители и антимыслительные сыворотки. Кто-то из стражей оббежал витифера, целившегося из пистолета в голову Шевенну, потянулся вперед и со щелчком вставил контрольный жезл в один из черепных разъемов мастера-дозорного. Извилистые узоры по всей длине палочки замерцали: в неё начала уходить насыщенная энергия варпа, обвивавшая мозг псайкера, и мгновение спустя осязаемая дымка вокруг него стала рассеиваться.

Тут же страж, на руке у которого была намотана проволока, вновь подскочил к астропату и сделал резкое движение кистью. Сброшенные витки на лету превратились в сеть — это была запоминающая проволока, с формой, закодированной на молекулярном уровне, и внедренными наночастицами псайк-резонирующих кристаллов. Как только силок обхватил голову Шевенна, эти частицы оказались в заданных соразмерных позициях. Мастер-дозорный обмяк, словно тряпичная кукла, и хрипло задышал; из его ушей и черепных разъемов всё ещё ползли завитки коронных разрядов. Страж, уже оказавшийся возле кресла напротив, опустился на колени перед трупом Аншука. Вместе с Ангази они обвязывали конечности мертвеца такой же псайк-резонирующей проволокой, создавая четкие пересекающиеся узоры.

— Поехали, — скомандовал женский голос.

Шира, которая спрыгнула на палубу, чтобы не мешать служителям, не смогла определить говорившую — все стражи выглядели почти одинаковыми в своих доспехах и темных плащах. Их лица скрывались за визорами, которые, как и у витиферов, состояли из нескольких слоев поразительно тонких крученых проволочек, что создавало гексаграммную симметрию в трех измерениях.

Служители окружили грузовичок, и один из них, занявший место у рулевого рычага, направил машину вперед. На кузовной платформе приступили к работе апотекарии: они разрезали одежду Шевенна и втыкали ему в кожу диагностические шпильки. Замелькали руны, зазвучали предупредительные сигналы. Астропат лежал тихо, но его конечности до сих пор подергивались. Каждый люмен, под которым они проезжали, мерцал в странном, синкопированном ритме, а на грубой пластиковой платформе возникали четко очерченные участки потрескивающей изморози.

Один из витиферов по-прежнему стоял в кузове скользовика, держа пистолет наготове. Второй, спрыгнувший оттуда, сейчас бежал трусцой вместе со стражами, окружившими транспорт. Кальпурния поддерживала темп, но оставалась позади, сохраняя дистанцию и позволяя служителям делать их работу. Вскоре Шира заметила, что движется вдоль череды красных пятнышек — это кровь, вытекавшая из простреленной головы Аншука, капала с края платформы.

Только успев заметить следы, арбитр-сеньорис инстинктивно отпрыгнула в сторону, чтобы не наступить на оторванный кусок окровавленной ткани такого же зеленого цвета, как у одеяний мастера-дозорного.

— Ускориться! — грузовичок начал набирать ход, и стражи окончательно перешли на бег. Скрипнув зубами, Кальпурния понеслась широкими скачками, намереваясь догнать транспорт и посмотреть, что произошло. Она ещё оставалась позади, когда машина завернула в ангар и сделала резкий поворот в направлении коридора, поднимающегося к донжону. На несколько секунд Шире пришлось разогнаться ещё серьезнее, и тут же ещё одна пропитанная кровью полоска ткани вылетела с платформы и шлепнулась на палубу перед арбитром.

Поравнявшись с транспортом, Кальпурния быстрым движением проскользнула между двумя стражами и оказалась внутри кольца. В одном из кресел она увидела тело, лежавшее бесформенное грудой, и не сразу узнала в нем Аншука; в другом сидел Шевенн, и апотекарии, чтобы приступить к работе, разрезали спереди его тунику.

Мгновением позже Шира осознала открывшуюся картину, и шок не позволил ей бежать дальше. Арбитр замедлилась до полушага, и стражам пришлось с руганью огибать её на ходу. Оставив Кальпурнию позади, служители унеслись дальше по коридору, увозя мастера-дозорного в медицинские залы.

Тяжело дыша, Шира сняла шлем и в одиночестве зашагала обратно, ко второму куску ткани, лежащему в алом пятне. Она долго стояла над ним, с мрачным лицом, непроницаемым взглядом и вихрем мыслей в голове.

Торме Иланте приходилось лежать на боку в постели, выделенной ей доктором Арбитрес. Когда на её похитителей набросился ревущий великан, успокоительница попыталась сбежать, но безумец схватил её за руку и метнул, как из пращи, в борт дромона. Теряя сознание, Торма свалилась под рампу, и, как считала впоследствии, именно поэтому осталась в живых, поскольку гигант не заметил её там. Она ещё успела увидеть Лоджена и того флотского парня, а последним воспоминанием Иланте о случившемся в ангаре стали влажные, трескучие, рвущиеся звуки, которые начались, когда великан добрался до этих двоих.

Итак, успокоительница лежала на боку, безнадежно стараясь не тревожить плечо. Боль так и пульсировала в нем с того момента, как арбитр-медике быстро и жестко вправил ей сустав. От любого движения руку будто раздирало сверху донизу колючей проволокой. Пытаясь держать глаза закрытыми, она концентрировалась на дыхательных упражнениях и полной неподвижности.

Услышав голос Кальпурнии, Торма подскочила и тут же застонала в голос, когда перевязанное плечо дернулось и вспыхнуло мучительной болью.

— Лежите, Иланте. Подождите немного, и вам полегчает.

— Благодарю вас, арбитр.

В голосе Тормы слышалось то же напряжение, что появилось на её лице. Лоб женщины начал покрываться испариной.

— Такой тон здесь ни к чему. Мне приходилось намного хуже, чем вам сейчас, и я знаю, что говорю.

— Гм, спасибо. Мне, в общем-то, просто не удается как следует расслабиться.

— Я приказала Скалю ввести вам стимуляторы, — объяснила Шира, — и некоторые довольно специфичные болеутоляющие. Мне нужно, чтобы вы бодрствовали и могли говорить.

— Я… понимаю. Можно ли узнать, что со мной произошло? Кем был тот кричащий человек? Кем были те люди…

— Нет.

Какое-то время женщины внимательно смотрели друг на друга.

— Знаете, Иланте, — сказала Шира, — для начала я признаюсь в том, что у нас мало времени. Из-за вопроса с преемником старшие астропаты разбились на фракции, вследствие чего начинает страдать работа в Гнездах. Бастион слишком важен, и я не могу позволить этому продолжаться. Лоджен, чем бы он тут ни занимался, входил в Инквизицию, и мне нужно понять, как он был связан с прошедшими событиями, до того, как здесь появятся его друзья или повелители. Возможно, я вскоре должна буду покинуть Башню, но до этого поймаю убийцу Отранто…

В следующий миг Кальпурния опомнилась и закрыла рот. Она уже собиралась объяснить Торме, почему ей придется отбыть, рассказать о случившемся на Селене Секундус, признать, что новое упущение, допущенное ею, и новое бремя долга, выскользнувшее из рук, может оказаться для неё действительно невыносимым испытанием.

— И поэтому теперь мне нужен ваш совет, — произнесла она вслух. — Мне нужны ваши разъяснения. Я чувствую, что уже почти вскрыла эту дверь, и мне нужна ваша рука на рычаге.

Через пару секунд Иланте слегка повела глазами, что вполне могло сойти за согласие. Шира заставила себя оторвать руку от шрамов на лбу и как следует собраться с мыслями.

— Когда мы с вами проходили мимо палат медике, — начала она, — то заметили, как туда вводят нескольких астропатов, кажется, троих, с одинаковыми травмами.

— Да, я помню их. Хористы, которые слишком быстро шли, и первый из них врезался в ведьмоотводы. Их сопровождающий проявил невнимательность.

— У них был один сопровождающий на всех?

— Арбитр, хористы — это мелкие шестеренки, — ответила Торма с почти незаметной улыбкой. — Поодиночке их силы невелики. Только собравшись во множестве, вплетая свою песню в транс другого псайкера, они обретают могущество.

— То есть они слишком слабы и поэтому не заслуживают личной обслуги.

— Слишком слабы, или слишком измотаны, или их психика либо разум слишком повреждены Связыванием. Дух астропата ведь испытывает касание Императора, а у Него тяжелая рука, — шевельнувшись, Иланте поморщилась. — Вас интересовало именно это?

— Нет. Объясните мне, почему прикосновение к отводам дает такой эффект. Это же обереги, они ограничивают псайкеров, разве нет? Если бы ограничение приводило к травмам, я бы, например, навсегда оглохла после того, как вставила в уши затычки перед занятиями на стрельбище.

— Есть избитое выражение, что тело и разум — разные вещи, связанные лишь по воле случая, — ответила Торма. — Не знаю, согласны ли вы с ним, но с псайкерами всё иначе. Энергия, вытекающая из их разумов, наполняет их тела, словно кровь.

При этих словах успокоительница вздрогнула.

— Значит, если существует связь между их телами и разумами… — начала Кальпурния, нахмурившись.

— Она существует, — перебила Иланте, — но не тождественная. Тело псайкера может стать просто дополнением к разуму. К старости они оказываются почти что опустошенными изнутри. Таким астропатам необходима могучая воля и ограничение собственной силы, а также постоянное внимание успокоителей, чтобы просто оставаться в своих телах.

— Чем они старше, тем хуже положение?

— Это относится к полноценным Адептус, да, но есть и молодые псайкеры, которых начинает пожирать собственный дар — до того, как их обучат сдерживать его. Мы видели такое на Черном Корабле, — взгляд Тормы сделался затравленным. — Постоянно.

— Значит, молодой хорист, которого мы видели, получил ожог, — Кальпурния ощутила какое-то беспокойство и решила поскорее вернуться к теме. — Он врезался в обереги на отводах, которые предназначены для сдерживания и отталкивания энергий, подобных той, что протекает внутри него…

— …и обереги отбросили его, а также обожгли ему разум, — закончила Иланте. — Вот почему галереи такие темные и узкие: они полностью окружены изоляционными псайк-клетками, которые забраны в скалобетон, чтобы астропаты не получали травмы, пробираясь на ощупь.

— Итак, обереги обожгли ему разум, но также обожгли и тело, поскольку тело настолько серьезно подчинено разуму, — сделала вывод Шира. — Ожог проявился там, где астропат коснулся отводов, и… Постойте. Их ведь было трое, ещё двое хористов шли рядом с парнем. Я помню, что у них были более легкие ожоги, просто волдыри и покраснения.

— Они шагали следом, — сказала Торма, заерзав в постели и сморщившись от боли. — Отводы остановили волну боли, идущую вперед от обожженного псайкера, но у тех, кто оказался сзади, такой защиты не было.

Закрыв глаза, Кальпурния потерла лоб кончиками пальцев. Она уже слышала, как щелкает последний штифт в открывающемся замке, слышала скрежет двери, наконец-то поворачивающейся на петлях.

— Они ощутили боль в своих разумах, — произнесла Шира. — Боль проявилась в их разумах, и разумы заставили её вспыхнуть в телах.

— Вы поняли.

— Я поняла, — повторила Кальпурния. — Отлично. Я только что пришла с сеанса прозревания, где ассистировал успокоитель. Вы когда-нибудь делали это?

— Раз или два, — осторожно ответила Иланте, — в свое время.

— Можете описать процесс? Как нам получить детальное изображение определенной вещи? Как с помощью систем скрипториума представить её в форме, которую я смогу увидеть своими глазами?

— Мне сложно ответить, мэм. Не забывайте, я ведь сама не псайкер, так что мы сейчас напоминаем двух слепых паломников, пытающихся обсудить цвета храмовой фрески. Изображения, полученные в ходе сеанса, редко похожи на пикт-захваты ваших детективов. Из них невозможно получить четкий портрет. Но, если астропат изначально знает человека, которого прозревает, то может «навестись» на него, поскольку имеющиеся сведения, воспоминания о нем, создают что-то вроде линзы.

— То есть разум, прозревающий известную ему вещь…

— …будет действовать более уверенно, но это увеличит опасность. Однажды Ведриэр сравнил провидца с тихой заводью, на поверхности которой дрожью отзываются события. Чем лучше псайкер контролирует себя, тем меньше разброс событий, которые будут отзываться в нем. Кроме того, необходимо, чтобы эти отголоски оставляли след на сознании. Вы понимаете? Нужно впускать в себя эхо случившегося. Только непревзойденный разум способен раз за разом выдерживать подобное. Большинство псайкеров, решившихся на сеанс прозревания, делают это в хорах, или используют что-нибудь для фокусировки — например, Имперское Таро, — и при этом вокруг должны звучать самые могущественные молитвы и славословия. Прозревание может навредить, и даже астропат со Связанной душой не застрахован от этого.

«Я не допущу, чтобы в мою смену у кого-нибудь голова разошлась по швам», — вспомнила Кальпурния и почувствовала себя виноватой. Мастер-дозорный казался уверенным в успехе, когда арбитр попросила его о сеансе. У них был очень мощный астропат, процесс контролировал опытнейший Шевенн, но всё равно случилось то, что случилось.

— Попробую объяснить иначе, — Торма приняла задумчивость Ширы за непонимание. — Прозревание, арбитр, это не пассивный процесс. Оно отличается от того, как видит глаз, который поглощает свет, упавший перед этим на неподвижную книгу. Астропаты вкладывают в прозревание свою силу, и то, что они воспринимают, обладает собственной жизнью. Вам, наверное, объясняли, почему Бастион был перестроен изнутри так, чтобы стирать псайк-следы? Это сделано для того, чтобы чувствительные астропаты, оказавшись там, где произошло нечто ужасное, не могли случайно прозреть случившиеся и вновь испытать его в собственном разуме… Почему вы улыбаетесь, мадам арбитр?

«Вновь испытать его в собственном разуме. Я права, я знаю это. Иначе и быть не может».

— Просто так, Иланте. А теперь объясните мне, почему во время прозревания маршрута Отранто были замечены мужчина и женщина.

Торма моргнула и громко вздохнула, сначала от изумления, а затем от боли.

— Мужчина и женщина, — повторила Кальпурния, глядя на неё, — повелитель и его женщина. Когда псайкеры, пытавшиеся исследовать маршрут Отранто, добились своего, то доложили, что видели мужчину и женщину, а также чувствовали страх. С чего бы они стали говорить о повелителе и его женщине, Иланте? Трудно уйти от мысли, что астропаты имели в виду Мастера Отранто и его новую успокоительницу Торму Иланте. Трудно уйти от мысли, что причиной страха и смерти повелителя стало возвращение обезумевшей женщины на Черном Корабле. Взбешенная расставанием с господином капитаном Ведриэром, который, судя по всему, был ей небезразличен, она вонзила Отранто нож в сердце. Стали бы псайкеры говорить о повелителе и его женщине, если бы не видели их лиц, Иланте? Поэтому вы пытались отговорить меня от идеи получить четкие портреты?

Торма держалась превосходно, но, опять же, подумала Шира, её ведь обучали контролировать эмоции.

— Смею утверждать, арбитр, что вы неверно понимаете суть прозревания, — очень осторожно заговорила успокоительница. — Псайкеры видят там вещи, не столь очевидные для нас с вами: эмоции, энергии, образы, соотношения, символы, изменения — всё в пересекающихся слоях. Один из моих прежних астропатов как-то раз пытался мне это объяснить. Он говорил: «Возьми событие, которое прозреваешь, представь его в стольких поэтических, аллегорических, символических формах, скольких сможешь, выложи каждую в витражном окне, поставь окна в ряд друг перед другом, а за последним зажги прожектор. Теперь встань напротив них, и, посмотрев на все разом, попытайся разобраться в образах и понять исходное значение». Точнее он объяснить не мог. И не забывайте, что в восприятии псайкера это значение часто оказывается намного более запутанным, и врезается в него, будто пуля между глаз. Значительная часть обучения астропатов посвящена успокоению и контролю собственных разумов, поскольку то, что входит в них, может напрочь лишить их рассудка, если они не выделят нужные значения и не перейдут…

— К высиранию информации из своих мозгов, — закончила Кальпурния, и Торма моргнула от её грубости. — Гм. Кем был тот астропат, о котором вы говорили? Кажется, он неплохо облекал все эти концепции в слова.

— Он погиб пять лет назад, мэм, — немного сухо ответила Иланте. — Скажем так, ему в голову пробралось нечто, не имеющее права там находиться.

— Понятно. Я… сожалею о его преждевременной смерти.

— Спасибо, — наступила пауза. — Арбитр? Эти люди, которые… отвели меня на дромон, они были из Инквизиции, верно? Я раньше встречала других её агентов и узнала форму лицевой пластины.

— Да, — вздохнула Кальпурния. — Да, из Инквизиции, вы правы.

— Они были поляристами?

Шира ощутила холод в голосе Тормы. На лице успокоительницы читалось беспримесное отвращение.

— Откуда вам известен этот термин, Иланте? Вы только что резко ухудшили свое положение, так что вам придется найти чертовски хорошее объяснение.

— Поляристы, — начала Торма, — расползаются повсюду. В Астропатике их немного, но зато во Флоте полно, а Экклезиархия в районе Хироса просто кишит ими, как червями. Говорят, что эта зараза растет и внутри Инквизиции, поскольку монография Тоннаби распространяется, как лесной пожар по сухостою. Ведриэр рассказывал даже, что встретил в Коэллоу-квинтус капитана другого Черного Корабля, который присоединился к движению.

— Вернитесь назад, Иланте. Расскажите о поляристах с самого начала.

— Поляристами называют тех, кто верит в полярность, абсолютную противоположность людей и псайкеров. Если вам вдруг захочется прочесть монографию епарха Квандера Тоннаби, то её распространяет кое-кто в Миссионарии Галаксия, но, прошу вас, не принимайте эти бредни всерьез, — Торма тяжело дышала, явно страдая от боли. — Император, говорится там, есть всевышнее и надмирное создание. Единственное место, где могут сойтись человек и псайкер — это в Его ипостасях, и Он держит в руках человечность и ведьмовство, как доказательства своей божественности. Сочетание человека и псайкера в любом смертном является насмешкой над Ним. Необходимо внедрять полярность: есть человек, и он, как положено человеку, ходит, разговаривает и молится; есть псайкер, и ему не должно быть позволено и толики человечности. Астропаты, оказавшиеся в руках поляристов, подвергаются трепанации, лоботомии, превращаются в жалких сервиторов. Последователи движения говорят, что те, кому выжгло разум Связыванием души — правильные псайкеры, ибо Император желает именно этого. Те же, кто выходят из Тронного зала, оставшись гордыми и сильными — отклонения, и поляристы должны послужить Императору, довершив Его замысел и низведя их до состояния…

В уголке глаза Иланте блеснула слеза.

— Из таких астропатов едва удается составить хор. Им загоняют в головы шифровки, а потом какой-нибудь затупленный идиот играет на них, как на органе. Командует ими, как сервиторами. Нет больше ни святости, ни знания; просто мясная кукла на кушетке в гнезде. Ей не выполнить и миллионной доли того, на что способны псайкеры вроде Шевенна, и всё же, как говорят поляристы, «такова воля Императора». Как может Император желать такого? Я верна долгу перед Ним, но как Он может желать такого? Это невозможно.

— Не думаю, что Лоджен был поляристом, — сказала Кальпурния. — Это слово всплывало в некоторых известных нам разговорах, но, полноценным ли он был инквизитором или агентом, в любом случае он провел тут много времени, общаясь с астропатами, и ничто в докладах не указывает на… на то, что вы сейчас описали.

Шира не понимала, почему ей вдруг показалось настолько важным успокоить Иланте.

— Возможно, он предупреждал их, или Инквизиция уже начала принимать ответные меры, и Лоджен участвовал в этом, кто знает? Так или иначе, я не думаю, что он принадлежал к поляристам.

Торма лежала неподвижно и молча смотрела мимо Кальпурнии.

— Вы до сих пор меня подозреваете? — спросила она через несколько секунд.

— Нет, — ответила Шира. — По правилам, я не должна говорить об этом, но нет, не подозреваю. Я думаю, что парой из повелителя и слуги, обнаруженной при прозревании, были вы и Отранто, но вы не убивали его.

— Я не понимаю.

— Ничего страшного, — отозвалась Кальпурния. — Я понимаю. А теперь извините, мне пора заняться делом.

Статуи, которые окружали лестницу, ведущую к Главному проспекту, некогда выглядели героически. Тогда здесь находился парадный вход на станцию, бывшую в то время военной цитаделью, восхитительный подъем к донжону, куда следовали из доков важные гости. Пройдя под внешней аркой, покрытой замысловатой резьбой, — изображениями всех звездных систем, где сражался линейный флот Пацификус, в ракурсе относительно Гидрафура, — вновь прибывшие оказывались перед трехсторонним фризом из множества статуй, взиравших на них сверху вниз. Там были герои Флота, воплощения реальных командиров и романтизированных младших чинов, с опрятными имплантатами и точеными подбородками, которые истребляли жутких, зловеще ухмыляющихся еретиков. Время не пощадило барельефы: некогда четкие линии сделались неровными, изъеденными, а гладкий камень покрылся щербинами и загрязнился.

Как и я, думал Тикер Ренц, глядя на статуи через дымку жалости к себе, точь-в-точь как я.

Он смотрел в спину Туджика, исчезающего на Главном проспекте. Небольшая процессия сопровождающих шагала под чередой арок, минуя отбрасываемые ими тени: из света во тьму и снова на свет. Разъемы в голове астропата поблескивали, как и пистолет в руке ступавшего рядом витифера. Напыщенный ублюдок с его любовью к показухе! Туджик не посмел бы так вести себя, если бы Ренц оставался… Если бы Ренц всё ещё был… Если бы Отранто…

Мажордом, в котором гнев боролся с жалостью к самому себе, тихо простонал и опустил глаза к странным узорам на полу проспекта. В них Тикер различил свое тусклое отражение, увидел, насколько исхудал и какими неопрятными стали одежда и прическа. Нельзя было с этим мириться.

«Даже не утруждай себя попытками, Ренц, — сказал ему Туджик с нескрываемым удовольствием. — Слишком слабо, слишком поздно. Неужели Отранто так тебя избаловал, что ты перестал разбираться в дипломатии? Раньше тебе хватило бы ума даже не подходить ко мне с этим. Возможно, если поляристы когда-нибудь высосут мне мозги через соломинку, я стану таким же тупым, как и ты, но не сегодня. Ты просто тратишь мое время».

«И ты собираешься нанять Иланте?» — в ужасе спросил Тикер, и астропат расхохотался в голос.

«Так ты признаешься, значит? Признаешься, что все эти докучливые просьбы о встрече, все твои чрезмерно вычурные комплименты были только ради того, чтобы занять местечко возле меня? Слишком слабо, слишком поздно, да и вообще у тебя никогда бы с этим ничего не вышло. Ты мне не нравишься, Ренц, и мне не нравится, как Отранто позволил тебе запустить коготки в Башню. Когда я стану её Мастером, с тобой будет покончено. Стой здесь, в испускаемом тобою облаке тошнотворного страха, которое я ощущаю, и думай об этом. И, раз уж ты оказался настолько небрежным, что позволил себе вспомнить о Святостали, то вот тебе бесплатный совет: возможно, она не любит меня, но тебя презирает даже сильнее, чем я».

Тикер пытался умолить, потом вразумить астропата, затем хотя бы вежливо попрощаться с ним, но Туджик не позволил даже этого, приказав сервитору развернуть инвалидное кресло и везти его прочь.

Точь-в-точь я, снова подумал Ренц, глядя на забытые, отвергнутые статуи.

Мажордом даже не сразу услышал шорох подошв на ступенях позади, но, когда всё же обернулся, то на него обрушился новый ужас, с такой силой, словно один из попорченных барельефов сорвался ему на голову.

— Тикер Ренц? — спросил ведущий арбитр Оракси, возглавлявший отделение. — По приказу арбитра-сеньорис вы пройдете с нами, Ренц.

Старшина второго класса Роос боялся Антовина Дешена и всеми силами пытался скрыть это. Он ведь, в конце концов, был на своей территории, поскольку ухмыляющийся успокоитель стоял в одной из офицерских кают в той части донжона, где располагались помещения Флота, довольно далеко от комнат служителей, где тому следовало находиться. И, тем не менее, вахтенный с трудом выдерживал взгляд Дешена.

Многие среди флотского персонала и служителей низшего звена опасались этого человека, но мало кто мог объяснить, почему именно. Возможно, дело было в свойственном ему бездумном высокомерии. Или же причина была проще: все хорошо знали о людях на борту Бастиона Псайкана, — как из контингента Флота, так и не относящихся к нему, — поплатившихся своими карьерами за то, что перешли дорогу маленькой могущественной клике, частью которой являлся успокоитель. На станции было полно неудачников, почти смирившихся с выпавшей им судьбой. Амбициозные офицеры, как правило, тяготели к боевым флотам, которые постоянно бороздили варп, появляясь в системе или отправляясь из неё. Впрочем, в Башне также пребывали немногие юные львы линейного флота Пацификус: молодые офицеры, находящиеся в фаворе у начальства. Для них назначение на столь экзотический пост являлось завершающим испытанием на ранних этапах карьеры и набора необходимого опыта, поэтому они четко понимали, что с Антовином Дешеном лучше держаться по-хорошему.

— Не совсем понимаю, почему ты решил, что мне не наплевать, где сейчас Ренц! — огрызнулся успокоитель. — Я не люблю, чтобы меня беспокоили, когда я только собрался отвлечься на пару часиков.

Заглянув ему через плечо в полуоткрытую раздвижную дверь, Роос заметил дрожащую обнаженную женщину на кровати за спиной Дешена. Что-то в глазах Антовина напомнило старшине о рептилиях, виденных им однажды в зверинце коммодора Влассьёна на Высокой Септийской станции.

— Господин Дешен, он велел мне передать вам, что Арбитрес уводят его в покои Мастера. Они взяли его и повели, сэр. Он сказал, чтобы я… гм, что вы поймете, к чему это все.

— Он прислал тебя, что передать мне это, так?

— Он, гм, сказал мне это, когда я спросил его, должен ли я…

— Заткнись, — успокоитель быстро оглянулся на женщину в постели и пренебрежительно хмыкнул. — Ладно. Хватит нести чушь, отойди.

Антовин шагнул вперед из двери, и та, закрываясь, скользнула в переборку.

— Господин Ренц, — продолжил Дешен, — последнее время сам не свой. Наверное, он отчаянно хочет, чтобы я выручил его… ещё раз. Ренц придет в себя, как только я вытащу его из передряги, это уж точно. Неблагодарный червь.

Последний раз пригладив волосы, успокоитель набросил камзол на плечи.

— Кто знает, — сказал он, словно обращаясь к самому себе, — может, это даже будет весело.

Стоя рядом с Оровеном в ногах постели Даста, Шира Кальпурния чувствовала, как натянуты её нервы. Психический туман Бастиона здесь был ни при чем, она просто боялась. Боялась огромного риска, на который пошла, боялась, что совершила новую чудовищную ошибку. Страх становился всё холоднее и глубже, поскольку до этого Шира никогда не боялась за собственные решения.

Она уже отдала приказы, и они были исполнены. Всё пришло в движение, и теперь слишком поздно передумывать; именно эта мысль пугала Кальпурнию сильнее, чем должна была. Чтобы не давать ей слишком много власти, арбитр сосредоточилась на молитвах и держала руку над сердцем, выпрямив пальцы и согнув большой палец внутрь ладони. Крыло орла, богоугодный знак, к которому она не прибегала с детства. Сейчас под ним находился её значок арбитра-сеньорис.

Умом и логикой Шира понимала причины страха. Он приходил из воспоминаний о слушаниях на Селене Секундус, жуткой, как взрыв осколочной бомбы, катастрофе, в пасть которой она так радостно шагнула. Вот я, Шира Кальпурния, новый энергичный арбитр-генерал, женщина, раскрывшая заговор вокруг Мессы святого Балронаса, предотвратившая побег Гаммо Струна, что может пойти не так?

В Инкарцерии у неё оказалось сколько угодно времени: времени, и карателей, и сессий самообвинения, чтобы разобраться с тем, что именно пошло не так, но испытанное ею презрение к самой себе не удивило Ширу. Не удивила её и постоянная гложущая пустота где-то за плечом, брешь в собственной личности — если она не верит, что может исполнить свой долг, может ли она поверить себе хоть в чем-то? Что осталось от той Ширы Кальпурнии, которой она считала себя на протяжении почти сорока лет?

Что действительно удивило её, так это безумный гнев, испытанный ею; до того, как открыть в себе эту сторону личности, она не думала, что может быть настолько эмоциональной. С того дня, как Шира покинула Мачиун, жизни арбитра то и дело угрожали десятки различных врагов, но тогда её гнев оставался сдержанным и холодным. Он был острым, как бритва, как яркая ультрамарская сталь, а не этим беснующимся кровожадным зверем.

— О чем ты молишься? — спросил Оровен, который дышал так, словно пускал клубы дыма лхо.

— Ты хочешь услышать правду, священник?

— Мы уже слишком глубоко завязли во всем этом и слишком отчаялись, чтобы лгать, — усталость в голосе Оровена поразила её.

— Тогда вот тебе правда: я прошу Императора о даровании сил нашему брату. Даст — мой каратель, и я должна молиться за него. Но, кроме того, я прошу Императора кое о чем для себя. Я молюсь, чтобы Он ещё лишь несколько часов не поднимал Даста с постели. Я прошу, чтобы ведущий каратель не проснулся и не отнял у меня руководство, чтобы мне удалось завершить начатое. Мне нужно это, Оровен. Мне нужно объявить перед моей совестью и моим Императором, что здесь я всё сделала правильно — ради него.

Священник молча кивнул.

— А ты? — спросила его Шира.

— По правде, Кальпурния? О том же самом: одной только возможности проявить себя. Я тоже потерпел неудачу. Я поднялся на наш дромон, как твой священник, исповедник и духовный наставник. Затем, когда Он испытал нас всем этим, ты стала моим провожатым. Я не шел вперед тебя, указывая путь. Я не шел рядом с тобой, вдохновляя тебя. Я тащился позади и молчал. Ты образумила меня, Кальпурния. Я блуждал в ведьмином тумане, не имея сил к борьбе, пока ты трудилась во имя Императора. Пусть меня ждет наказание, но и я жду шанса восстановить мою веру.

— Что ж, священник Оровен, — сказала Шира, — иди со мной. Император узнает нас по делам нашим, так давай же делами своими покажем, что достойны исполнять Его волю.

Глава четырнадцатая

— Вопрос преемника? — повторил Тикер. — Преемника Мастера?

Он смотрел перед собой, через арочный проход в овальный вестибюль снаружи покоев Отранто, в направлении сломанной шелковой ширмы у дальнего края. Её до сих пор не починили.

— Преемника, господин Ренц, или мне называть вас «главный успокоитель Ренц»? «Главный травник Ренц»? У вас немало титулов. Надеюсь, вы сжалитесь над моими безуспешными попытками разобраться в протоколе Башни Слепцов.

Кальпурния на мгновение задумалась, не переигрывает ли она с просящим тоном. Шира слишком хорошо знала, что притворство подходит ей примерно так же, как доспех Астартес. Здесь, в центре галерей, где её чувства снова встали на дыбы, арбитру трудно было оставаться сосредоточенной.

— Видите ли, по долгу службы я была вынуждена принять руководство Бастионом. Теперь мне необходимо утвердить полномочия наследника несчастного Мастера Отранто, и при выборе, разумеется, я буду полагаться на ваши советы. Мне известно, что вы были мажордомом и главой персонала убитого. Вся деятельность в Башне крутилась вокруг вас.

— Вы мне льстите, дамуазель арбитр. Я просто следил за тем, чтобы повседневная жизнь Бастиона шла своим чередом, и ничто не отвлекало моего Мастера, вот и всё.

Ренц был испуган и осторожничал, но не поглупел от страха. Если Кальпурния узнала, что он находился в центре разнообразной деятельности внутри Башни, что ещё она могла выяснить?

Теперь нельзя было позволить Тикеру остановиться на этой мысли. Пригласив мажордома пройти в вестибюль, Шира усадила его на пуфик, который принесла из спальни Отранто. Пока что Ренц не спрашивал, почему в одном из боковых проходов стоят Бруинанн и Оровен, а сама Кальпурния вооружена пистолетом и дубинкой.

— Вы готовы… назначить преемника? — наконец спросил Тикер. — Приняв для этого полноценное руководство?

— Я хочу разобраться с этим делом до того, как прибудут мои коллеги с Гидрафура, — ответила Шира. — Теперь, когда убийцы Мастера были нейтрализованы, мне предстоит покинуть станцию, и очень некрасиво будет оставлять после себя подобные недоработки.

— Кто прибудет? Что произошло? — Ренц быстро взглянул на двоих арбитраторов, безразлично наблюдавших за ним из прохода. — Как давно это стало известно?

— До Бастиона непросто добраться, — ровным голосом сказала ему Кальпурния. — Неужели вы забыли, как далеки от орбиты Гидрафура? А путь самой Башни лежит через гравитационные колодцы планет в обеих эклиптиках. С ней сложно пересечься, в этом всё и дело. Спецгруппе второго эшелона потребуется какое-то время, чтобы добраться сюда, но я уверена, что с вашей помощью сумею организовать их визит, избежав помех в работе станции. Ведь им, как-никак, осталась довольно несложная задача: просто забрать тела Кито, того инквизитора и этой женщины, Иланте, и увезти их для последующего уничтожения, а также официально закрепить полномочия нового Мастера. Представляю, как вам хочется, чтобы всё уже поскорее вернулось к норме.

Тикер дернулся вперед, затем встал, неуклюже пытаясь скрыть свою реакцию.

— Кито и инк…

— Не бойтесь, господин Ренц, и, пожалуйста, не забивайте себе голову. Конечно, вам непросто принять, что столь близкий для вас человек мог совершить такие ужасные преступления, но разве не учат нас, что под солнцем Императора нет места, свободного от людской глупости? Счастливый случай помог свершиться правосудию: безумец набросился на троих заговорщиков, собравшихся вместе. Нам ещё предстоит кое-что выяснить, сложить воедино детали их плана, и, если вы пожелаете… гм, нет, сэр, я не стану возлагать на вас столь неприятные обязанности.

— О, что вы! — воскликнул мажордом и почти сумел улыбнуться. — Нет-нет, я сделаю то, что должен! Эта Торма Иланте, ну, она… в свое время она была, конечно же, превосходной успокоительницей, вне сомнений.

— Вне сомнений.

— Ей недоставало кое-каких навыков, имеющихся у меня, но, скажу вам по правде, Иланте и не выполняла, м-м, некоторых наиболее тяжелых заданий, выпадавших мне.

Трон, что за самодовольный ублюдок; впрочем, любит поболтать о себе. Выбросив из головы какое-то гудение, Шира сосредоточилась на словах Тикера.

— Но чтобы вот так покинуть станцию, позволив господину Ведриэру задурить ей голову! Кто знает, почему она на самом деле ушла от нас, но у Черных Кораблей, дамуазель, мрачная репутация, и, наверное, гм, не нужно рассказывать вам о том, как разные мерзавцы ускользают от внимания Империума. Вы сами об этом упоминали. Возможно, инквизитор собирался разоблачить Иланте, когда его убил ассасин, подосланный ею? Что ж, арбитр, только скажите, как я могу помочь с установлением вины этой женщины, и я исполню свой долг.

— Ведь кто мы без нашего долга? — отозвалась Кальпурния.

— И действительно, мадам арбитр-сеньорис, как же мудро это звучит из ваших уст!

— Подумать только, Иланте ведь возвратилась, чтобы заменить вас.

— Заменить? — Ренц нервно помахал рукой. — Уверяю вас, дамуазель, возвращение Иланте никак не угрожало моему положению. Занимаясь всевозможными делами на службе Мастеру Отранто, я неизбежно набрался опыта в…

— Значит, меня неверно проинформировали, — немного резко произнесла Шира. — Между вами и Отранто не было трений относительно возвращения Иланте к прежней работе?

— Ну, гм, дамуазель, я пытался указать многоуважаемому Мастеру, что этой женщине нельзя доверять. Я, понимаете ли, видел её насквозь.

— О, прекрасно, — кивнула Кальпурния. — Я перепроверю ваши сообщения арбитру Бруинанну по этому поводу. Вы ведь, несомненно, тщательно изложили свои подозрения закону?

В одном из других проходов раздались шаги — кто-то шел к вестибюлю. Появились новые Арбитрес: на этот раз Реде и ещё один арбитратор, за которым шел успокоитель. Угрюмый мужчина вел себя тихо, на лоб ему свисали густые темные волосы.

— Сообщения? Гм. Мои подозрения… я…

— Или вы обсуждали это лично с инквизитором? В таком случае, могу позавидовать вашей предусмотрительности. Вы ведь не могли знать, что он вступил в сговор с Иланте. Значит, Кито находился на борту дромона как ваш представитель?

Мажордом уже почти задыхался, силясь уследить за крутыми поворотами, по которым Кальпурния направляла беседу. Согласишься с чем-то лишним, и тебя поймают на лжи; не согласишься с чем-то важным, и, возможно, покажешь себя виновным. Пришло время несколько ослабить петлю.

— Простите, господин Ренц, — сказала Шира. — Мне не следовало давить на вас в такой ситуации. Наверное, мне стоит поговорить с вашим ассистентом, пока вы соберетесь с мыслями для обсуждения вопроса о преемнике? Поскольку Кито мертв, показания о последних минутах Отранто можете дать только вы двое.

— И тот, кто убил его, — протяжно выговорил успокоитель, стоявший в проходе. Он шагнул было вперед, но Реде преградила ему путь.

— Вне сомнений, — отозвалась Кальпурния, а Ренц снова задергался.

«Давай же, — подумала она. — Давай же, солги. Выдай себя передо мной».

— Благодаря вам, всё это закончилось! — воскликнул Тикер. — Теперь мы знаем, что Иланте убила Мастера в его комнате. Какое же мерзкое деяние!

Мимолетная радость помогла Шире очистить голову. Говоря, Ренц смотрел на Дешена: он не соглашался с Кальпурнией, он призывал успокоителя поддержать эту ложь.

— И хитроумное, кстати, — произнесла арбитр-сеньорис. — Подумайте только, Отранто был убит в собственном убежище, обереги и замки которого создавались, чтобы сохранить ему жизнь.

— Так, — неуверенно согласился Ренц.

— А затем она сбежала! Вы только посмотрите на эту дверь! Как помощник Мастера, вы должны знать, насколько неприступны были его покои. Мы не могли разобраться, как убийца проник внутрь, но нам так же сложно понять, как Иланте выбралась оттуда!

— Она коварная женщина, — у Тикера забегали глаза, — и свирепая. Совершить такое нападение! Я слышал рассказы о том, как глубоко вошел нож.

Прохаживаясь, Шира сделала пару шагов к проходу, через который они вошли сюда.

— Нападение было жестоким, вы не ошиблись, — сказала она. — Мастер-дозорный Шевенн воспринял его след во время прозревания, и даже воспоминание об атаке причинило ему тяжелую рану.

— Сожалею, — склонил голову мажордом и встал, чтобы оставаться рядом с Кальпурнией. — Воспоминание, должно быть, оказалось крайне болезненным.

— Верно. Оно было ярким, почти реальным. Настолько ярким, что отпечаталось в разуме Шевенна, и поскольку разум псайкера весьма глубоко проникает в его тело, оно отпечаталось и в плоти астропата. Вы же успокоитель, Ренц, должны знать про образы-стигматы. Псайкера можно заставить пережить или вообразить нечто с такой силой, что он испытает это в действительности. Идемте, я покажу вам, что мы обнаружили.

От Тикера резко и пронзительно несло потом. Несмотря на закатившиеся глаза, он неуверенно, как ребенок, пошел следом за Широй в пустой арочный проход.

— На коже псайкера могут появиться волдыри, когда его спутник обжигается о ведьмоотводы. Псайкер может получить ранение, случившееся в найденном им событии из прошлого.

Кальпурния взяла Ренца под руку и теперь вела за собой. Нельзя было терять времени.

— Псайкера можно заставить ощутить воображаемую рану, если внедрить ему в разум представление о ней, — произнесла Шира, и мажордом застонал вслух.

Резко схватив Тикера за рукав, арбитр-сеньорис ударила его бедром под колено, заставила потерять равновесие и толкнула вперед, в проход. Пока Ренц визжал, пытался встать, путался в одеяниях и вонял страхом, Кальпурния отпрыгнула назад и хлопнула по амулету на вокс-обруче. Ведьмоотводы по обеим сторонам прохода обрушились вниз.

Стоя в вестибюле, Шира посмотрела на Тикера, оставшегося в одиночестве, пойманного между двумя преградами из гексаграммных сплетений и прутьев, покрытых резными оберегами.

— И кто-то сделал именно это, да, Ренц? — холодно спросила Кальпурния. Позади неё раздались шаги: Реде и Бруинанн зашли в вестибюль.

— Рыбикера, того безумца, свели с ума, — сказала она мелко дрожащему Тикеру. — Его свели с ума иллюзией, которую кто-то раскрутил у него в голове, чтобы распалить чувства, вызванные смертью мальчика-прислужника. Рыбикера поймали на такой крючок и заставили гнаться за призраком. Шевенн успел сообщить мне это.

Сидя на полу, мажордом смотрел на неё расширившимися глазами.

— По моим предположениям, то, что мы нашли, убило также астропата Аншука и проктора Фейссена. Верно, Ренц? Нечто проникло в них, сокрушило их внутреннее равновесие, заставило их разумы обратиться против самих себя. Всё было так?

Тикер тупо глядел на неё.

— Насчет Отранто, Ренц, мне предполагать не нужно. Мастер умер в галереях, но оставил псайк-след на Главном проспекте, где нет оберегов, которые размыли бы его. Шевенн прошел по этому следу, Ренц, и нашел точно те же искаженные внутренние образы, что встречались в следе несчастного Рыбикера. Всё то же самое, все те же воображаемые призраки.

Подойдя вплотную к прутьям, Кальпурния посмотрела на него в ответ.

— Отранто погиб потому, что кто-то застал его врасплох. Кто-то с псайкерским даром, который ему Император знает как удавалось скрывать.

Мажордом поднял руку, то ли показывая на что-то, то ли моля о чем-то, Шира не знала.

— Между вами случилась размолвка, Ренц? Мастер не захотел отвергнуть Иланте и оставить тебя на посту, дающем такое влияние? Ты просто взбесился, не так ли? Почему бы не сознаться в этом?

Тикер качал головой.

— Иланте не нападала на Отранто, ни в его покоях, ни снаружи. Ни единое живое существо не брало нож и не било его в сердце. Мастера поразили ударом в душу.

— Нет… — прошептал мажордом.

— Да, Ренц. В душу, — повторила Кальпурния. — Ты это знаешь. Ты знаешь, как сводить твоих врагов с ума, порождая кошмары у них в головах. Ты породил такой кошмар для Мастера. Ты вбил ему в голову иллюзию того, что мечтал увидеть в реальности: Иланте сходит с Черного Корабля, замыслив недоброе, и готовит нож для нападения. Вот почему Отранто бежал от убийцы, но не мог спастись от неё — она всё время оставалась в его мыслях. Он бежал и опускал защитные преграды против той, что не страшилась преград, поскольку её просто там не было, а потом Мастер остался один, запертый в своей комнате, и игра воображения завершилась. Закончилась стигматой, смертельной раной, которую, как был убежден Отранто, нанесла ему Иланте.

— Мастер, — продолжала Шира, — был могучим псайкером, и его разум безраздельно правил телом. Его разум уверился, что получил смертельный удар, и в его теле проявилась рана. Кто-то поместил фантома в голову Отранто до того, как он вбежал в галереи. Кто-то, кому он доверял и позволил подойти вплотную к себе, когда рядом не было ни оберегов, ни псайк-подавителей. Ты спорил с ним о возвращении Иланте и ты стоял на Главном проспекте, там, где Мастер начал свой последний забег. Неужели ты видишь пробелы в обвинениях против тебя, Ренц? Какие? Почему не сознаешься?

Плачущий Тикер сел и, тяжело дыша, разинул рот. Он по-прежнему вытягивал руку, но это не было ни жестом мольбы, ни отмашкой, ни выражением непокорности. Ренц прижал большой палец к ладони и выставил остальные в символе орлиного крыла.

Он не показывал им на Кальпурнию. Он показывал ей за спину, в вестибюль, где стоял Антовин Дешен.

— Ты серьезно думаешь, что он сделал это? — усмехнулся Дешен. — Посмотри на этого червяка. Как он мог сказать Отранто хоть слово поперек? Так вот, говорю я тебе, это был не Ренц.

Шагнув к нему, Бруинанн почти нанес резкий, жестокий удар прикладом дробовика, после которого успокоитель рухнул бы на пол с пробитым черепом, но мысли в голове эдила вдруг заскользили и каждый раз, ложась в постель с Лазкой Реде, он понимал, что совершает ошибку. Детективы были змеями с ледяными сердцами, каждый арбитр это знал. Самые теплые чувства превращались в материалы для их досье, рычаги влияния и только. Он был дураком, считая, что для Реде их отношения значат нечто большее. Он знал, что Лазка хочет вернуться на Гидрафур, покинуть Башню, но не ожидал, что она решится на такое. Не ожидал, что она откроет досье и покажет Кальпурнии все его ошибки, все его мелкие упущения, все те тайные, по мнению Реде, вещи, о которых Джоэг шептал ей по ночам. Теперь они были написаны на пергаментных вымпелах, трепетавших на эшафоте, где висел Бруинанн, раздетый, избитый, покрытый выжженными символами осуждения. Лазка смеялась над ним, Кальпурния, Оракси и каждый знакомый ему арбитр смеялись над ним здесь, на вершине Стены под теплым солнцем Гидрафура, передавая ему кандалы, которыми сам Джоэг должен был прицепить себя к балке, что поднимет его высоко над землей, и там он будет висеть, пока не умрет…

Лицо Бруинанна сделалось отсутствующим, восковым. Он промахнулся с ударом, и, потеряв равновесие, упал на одно колено. С губ эдила слетел тихий стон.

— Он хныкал и умолял, — произнес Дешен. Лицо успокоителя покраснело, зрачки расширились настолько, что его наверняка слепил даже слабый свет вестибюля. — Ренц готов был броситься ничком и хватать старика за полы. Ничтожество.

На виске Антовина появилась багряная точка. Прицельный луч вспыхнул одновременно с тем, как Реде выхватила пистолет, и уверенно застыл на месте. Но Лазка не нажимала на спуск, её палец не двигался, потому что даже когда этот умрет, их всё равно останется здесь слишком много — псайкеров-ведьмаков-дрожащих-дергающихся тел, служащих якорями для разумов среди вихрей варпа. Реде попалась в силок, была заперта в этом склепе, в такой дали, что едва различала солнце, по которому так скучала. Под замком с людьми, пожираемыми изнутри собственными разумами. Она не могла убить их — они уже были мертвы. Она никогда не сможет избавиться от них и выбраться, ей суждено оставаться здесь до конца жизни. Теперь Лазка понимала это: она обречена сидеть в западне среди ведьмаков все отмеренные ей годы. Внезапно мысль оказалась слишком тяжкой для неё, и Реде вдруг просто сломалась. Глупая ты женщина, почему бы тебе не пощадить жалкого выродка, если ты знаешь, с чьей жизнью нужно покончить на самом деле…

Оровен бросился через вестибюль без единого слова, только хриплый вопль сорвался с его губ. Детектив уже сгибала руку, поворачивала кисть, открывала рот, чтобы вставить туда ствол пистолета, но тут священник врезался в неё, сбил с ног и вывернул плечо. Реде визжала и дергалась в его хватке, пытаясь снова поднести оружие к голове. Где-то взревела сирена — это Кальпурния второй раз ударила по амулету на вокс-обруче. Все оставшиеся отводы вокруг вестибюля рухнули вниз. Дешен никуда не сбежит.

Но и Шира никуда не сбежит от него.

— Отранто были нужны не мольбы, — сказал успокоитель, изящно обходя дерущихся на полу людей. Его мантия трепетала, словно от ветерка. — Отранто нужно было кое-что пояснить. Слишком много людей уверены, что им ничего не надо пояснять. А я люблю пояснять.

Воздух между ними дрожал. Ведьмоотводы дребезжали в пазах.

— Мой маленький талант пробудился два долгих чудесных года тому назад, — продолжал Антовин. — С Отранто, этим старым дураком, я впервые открылся и показал себя на полную. Кто мог знать, что моя пощечина обернется для него ударом?

Кальпурния обхватила рукоять пистолета, но затем в неё врезалось нечто, и её мысли на мгновение размылись, а затем она облажалась и, выдергивая пистолет из кобуры, уронила его на пол. Потеряв координацию, Шира нелепыми движениями попыталась схватить оружие, и тут пощечина открытой ладонью свалила её на спину. Пистолет остался лежать на циновках в метре от её руки. Маленькая женщина вроде неё изначально не имела шансов против кого-то вроде Антовина Дешена. Ей вообще не стоило мешать кому-то вроде него. Драться с ним бессмысленно, лучше просто лежать здесь и…

…и она вытащила пистолет из кобуры. Кальпурния поняла, что дышит прерывистыми толчками, а ноги у неё трясутся. Лицо Дешена сделалось багровым от напряжения, из носа у него текла струйка крови.

— Глупо, — сумела выдохнуть Шира. — Арбитр-сеньорис, дочь Ультрамара — глупо думать, что я не умею драться.

Они закружили вокруг друг друга. На полу по-прежнему боролись Реде и Оровен.

— Похоже, так, — выдавил Антовин в ответ. — Жаль, — он вытер кровь с губ льняным кремовым рукавом. — Значит, можешь драться, да? Что ж…

Тогда шаровой таран образов пробил ей череп, и, хотя Кальпурния уже подняла пистолет…

…целясь в Дешена, она услышала щелчок дробовика и прыгнула, по-кошачьи извернулась в воздухе и идеально четко приземлилась с перекатом.

Разворачиваясь, Шира искусным выстрелом выбила оружие из рук пораженного Бруинанна, а вторую пулю послала ему между глаз. Поднявшийся Оровен кинулся на неё, но Кальпурния уже выхватила дубинку и расколола священнику череп. Затем, вновь подпрыгнув, она сокрушила гортань Реде молниеносным ударом ноги.

Приземлившись в безупречную боевую стойку, Шира увидела, как поднимаются ведьмоотводы и вбегают новые арбитраторы. Она встретила дубинку орущего карателя Даста своей; здоровяк попытался измотать её чередой быстрых ударов, но Кальпурния легко парировала каждый из них, а затем отбила ему руку умелым контрвзмахом. Нырнув под неуклюжий ответный выпад, Шира сожгла карателю шею и глотку энергетической вспышкой на кончике дубинки. Тело Даста ещё не начало падать, а Кальпурния уже закрутила колесо, со смертоносной точностью выпуская пулю за пулей прямо в воздухе, переворачиваясь с ног на голову. Арбитрес вокруг неё падали на отполированный пол, размахивая руками…

Что за…

— …бредятина творится?

Шира вновь стояла перед успокоителем, в глазах у неё было темно от мельтешащих точек, но разум, к счастью, вновь принадлежал ей. С Жиллимановой помощью Кальпурния даже сумела чуточку ухмыльнуться.

— Если ты хотел запутать меня в какой-то смехотворной иллюзии на боевую тему, Дешен, у тебя не было ни шанса. Неужели ты решил, что она покажется реальной хоть одному человеку, когда-нибудь действительно державшему в руках оружие? — Шира вкладывала презрение в свои слова, чтобы противник сосредоточился на её голосе, а сама тем временем медленно продвигалась вперед. — Какой-нибудь пацан, пускающий слюнки на пропагандистский плакат с комиссаром Каином, мог бы поддаться, но я?

Она заметила вспышку гнева в глазах псайкера. Хорошо: заставь его разозлиться и потерять концентрацию. Пистолет, казалось, был отлит из цельного свинца, но Кальпурния уже наполовину подняла его.

— Ах, ну да, маленькая мисс воительница, мне следовало знать, что тебе не понравится фантазия о битве, в которой ты побеждаешь. Ты ведь такая малышка, и уже далеко не юная, судя по лицу, и, конечно же, эти шрамы… Хм, вы только посмотрите.

Шире показалось, что она куда-то плывет, и ноги уже почти не держали её. Колено задрожало, подогнулось, и Кальпурния, чуть не упав, ударилась о грубую скалобетонную стену. Дешен прерывисто захохотал, срываясь на вскрики и судорожные вдохи.

— С воспоминаниями сложнее, чем со страхами, их тяжелее подавлять. Посмотрим, насколько тяжелы твои.

Она успела сделать ещё шаг и уже поднимала пистолет, когда внутри неё начало вздыматься нечто мерзкое — Шира вернулась туда. Вернулась в место, которое порой возникало в её снах. Да, сейчас она бодрствовала, но всё равно вернулась туда, туда, где все они лежат мертвыми позади неё, сплетения неподвижных конечностей и ярких отблесков белого света на панцирной броне. Вздымающийся запах их крови смешивался с вонью порохового дыма и жженым смрадом от лазерных ожогов на проржавевших металлических стенах.

Есть там и другой запах, странный и резкий химический оттенок — как будто органический, но столь же нечеловеческий, как голос в ушах Кальпурнии и руки, обхватившие её плечо и голову. Со звуком рвущейся кожи зазубренное лезвие разрезало подбородочный ремень, и шлем арбитра свалился с неё.

— Немного поэтично вышло, — произносит тот голос, — мы остались один на один, только мы и вся эта кровь на полу. Вот и конец настал. Конец этой маленькой поэтичной дуэли, и через мгновение я буду здесь совсем один… — и Шира понимает, что он уже заносит клинок, лезвия готовы рассечь ей глотку, но противник смещается для чистого удара и она видит перед собой крупнокалиберный стаббер проктора.

Шира наносит удар сапогом назад. Нога не слушается её по всей длине, поэтому она не попадает в сустав, но лишает врага равновесия и бросается вперед, головой на тройное острие ножа. Коготь вонзается ей в лоб, прорезает три линии опаляющей боли по направлению к волосам. Кальпурния падает ничком. Уже со стаббером в руке арбитр перекатывается на спину, пока липкая кровь заливает ей левый глаз. Она стреляет, стреляет, и её крики смешиваются со скрипучими агонизирующими воплями создания над ней…

Блеск в глазах Дешена уже не означал гнева. Это был страх, и Шира спросила себя, осознает ли это сам успокоитель.

— Не умерла тогда, — сказала она голосом, таким же странным и чужим, как и её руки и ноги. — Не умру теперь.

Из-за сдавленной груди Кальпурния едва дышала и только успела пробормотать: «Император мой…», как нечто вновь обрушилось на неё. Оно оказалось не ударом, но чем-то более мягким и тошнотворным, поползшим по Шире, как огромная амеба. Ловкими маленькими пальчиками оно нашло трещины в её разуме и разложило воспоминания женщины, словно пасьянс, отыскивая боль, отыскивая страдания…

…она пытается удержаться на кварцевом склоне под жестким отраженным светом созвездий орбитальных кузен Хазима, но меткая пуля раскалывает ей панцирь. Кальпурния падает целых несколько секунд, приземляется в опаляющую пыль и…

…оказывается в холодной тесноте канализационного туннеля. Они были уверены, что просто довершают зачистку, поэтому не озаботились встать подальше от колосниковой решетки, которая внезапно вылетела наружу. Из отверстия, даже не замедлившись, бросается нечто блестящее, и Шира, не успев выкрикнуть приказ, лишается огромного куска плоти в бедре. Создание перерезает ей артерию, и Кальпурния падает, поддавшись шоку и окрасив стену алыми струями. Позади неё грохочут дробовики…

…а она, собрав все силы, поднимается по ступеням в сопровождении безмолвного великана. Его дробящая клешня, дрели и цепные клинки покрыты кровью Арбитрес и Сестер. Её рука и плечо — безвольно повисшее месиво мучительной боли. Шира едва может идти, но созданию позади приказано довести её до самого верха, где она должна умереть…

Кальпурния подняла пистолет не до конца, и пуля только оцарапала ногу Дешена. Он не привык к боли, он не ждал этого, поэтому вскрикнул и пошатнулся. Глаза псайкера блестели беспримесным страхом.

«Сосредоточься на этом, — велела себе Шира, выбрасывая из головы последние клочки бредовой дымки. — Он слабеет, додави его».

— Боль — это… иллюзия… тела… — произнесла она. — Отчаяние — это… иллюзия… разума…

— Как тебя одолеть? — задыхаясь, прошипел Дешен. В его правом глазу расплывалось красное пятно, и успокоитель, казалось, не замечал безумия обращенного к ней вопроса. — Как мне… о, вот оно. Ну, подожди.

Он сумел хихикнуть.

— Ну, разумеется, тебя пугает не боль, верно? Не страдания и не страхи. Они слишком грубы для тебя.

По коже Ширы вновь поползли мурашки, голос Дешена начал казаться ей ровным, лишенным оттенков.

— Если я не могу заставить тебя испугаться, тогда вот что, вот что, вот что заставит тебя отчаяться!

Вторгшиеся в её разум ползучие пальчики амебы отыскали слабое место, скользнули вокруг него и надавили.


Шира Кальпурния Люцина хмыкнула, вылезая из койки. Заранее нервничая, она быстро осмотрелась, пытаясь понять, что упустила. Сигналы пробуждения для утренней смены уже наполовину отзвучали, и в любой момент могло начаться чтение Книги Закона через вокс-рожки. После этого у неё осталось бы несколько минут, чтобы добраться до столовой перед тем, как зазвучит ежедневная проповедь.

Кальпурния натянула форменные брюки — слишком узкие, они налезали тяжелее, чем должны были, в этом месяце её уже наказывали за плохую физическую форму — и сунула ноги в сапоги. Когда началась проповедь, Шира кое-как управилась с броней и тут же кто-то надел ей шлем на голову. Она не знала, кто именно; соседи по казарме уже получили достаточно групповых взысканий, чтобы научиться приглядывать за ней.

Сегодня проповедь велась в форме гомилии, обращенной против терпимости к крамольным речам. Длилась она четыре минуты, громогласно разносясь из вокс-рожков в каждой комнате, а также из ящиков, которые держали на сгибах рук прокторы, шагавшие по казармам. Проходя мимо Кальпурнии, проктор Тодзау окинул её взглядом, но двинулся дальше и вышел из общей спальни отряда. Пока что Шире везло.

Когда арбитры выбежали из длинного общежития, она отставала от всех на полшага; разрыв увеличился до трех к моменту подъема по лестнице в столовую. Кроме того, Кальпурния уже задыхалась. Ещё полчаса спустя она кое-как тащилась к привратным ангарам и тихо, почти неслышно постанывала: во время завтрака Шира пролила себе на грудь протеиновую смесь и запачкала орла, вышитого над сердцем. Неуважение к святому символу — два удара дубинкой проктора с минимальным зарядом. Кроме того, её послали в казармы переодеться. У Кальпурнии была запасная чистая униформа, только она её не погладила, должна была, но вот просто не погладила. Шира надеялась, что под броней этого никто не заметит.

Отделение Кальпурнии последним забралось в своего «Носорога», ждали только её. Не было ни ругательств, ни жалоб, ни оскорблений. Все они знали, что она знает, что они думают о ней. Арбитр Шира плюхнулась на сиденье, и мотор взревел.

Тем утром пепельные облака опустились низко, и небо Дрейда-73 приобрело сочный оттенок синяка. Пемзовая взвесь в каналах шуршала и хрустела, серный ветерок гнал по улицам хлопья горячей золы.

Сегодня её отделение было свободно от строевой и огневой подготовки, что означало более длинный маршрут патрулирования. Сначала к трудовым отрядам, занятым перетаскиванием контейнеров со шлаком на фабрики, для внезапной проверки того, как местные контролеры справляются с заключенными. Здесь Кальпурния справилась неплохо, поскольку от неё требовалось только стоять в строю. Потом, когда у неё ещё не начали болеть руки от тяжести дробовика, арбитры выдвинулись на одну из площадей синдархов, где пикт-соглядатаи детективов обнаружили многочисленных граждан, собиравшихся без разрешения.

Пока отделение медленно шагало по плазе, горожане поспешно делали вид, что заняты своими делами, но затем группка, слонявшаяся возле дистиллятора воды в центральном обелиске, начала глазеть на Арбитрес. Первой это заметила Шира и тут же впала в ступор: нужно сделать предупредительный выстрел? Или палить по ним? Или предупредить кого-то? В итоге она склонилась к предупредительному выстрелу, повела дробовиком, но тут проктор указал на зевак дубинкой и проревел, чтобы они расходились или готовились к последствиям.

— Спасибо за сигнал, арбитр, но я их видел, — пробормотал он Кальпурнии, когда арбитры снова усаживались в «Носорога». Шира не знала, стыдиться ей или нервничать — она ведь собиралась стрелять, но просто махнула дробовиком. А проктор поблагодарил её, решил, что она хорошо выполнила свою работу.

Постоянно думая, как бы не испортить себе день после этого комплимента, Кальпурния, разумеется, так и сделала. Она слишком неуклюже двигалась во время следующей высадки и заработала удар плечом в грудь. Ухватившись за корпус «Носорога», Шира устояла на ногах и проглотила оскорбление. Ей настолько часто приходилось так поступать, что она уже и не замечала этого. Кроме того, её почти наверняка толкнули неумышленно. Отделению уже надоело заниматься чем-то подобным.

Затем — долгий пеший обход бульваров и закоулков Семнадцатого округа. В записях крепости-суда слишком часто встречались доклады о плохой посещаемости храмов и безответственному отношению к работе, так что пришло время выправить положение.

На втором часу патрулирования у Кальпурнии уже болели ступни и саднили мышцы. Пытаясь скрыть это, она останавливалась и заглядывала в боковые аллеи, одновременно перенося вес с одной отбитой пятки на другую, или опускалась на одно колено, якобы для проверки сектора обстрела, напрасно надеясь, что в ноги вернутся силы. В конце концов, из вокс-обруча прозвучало: «Ты нас не обманешь, женщина». После этого крохотные остатки гордости заставили Ширу кое-как продержаться ещё полчаса, но затем она сдалась и уже просто волочила ноги, а дробовик едва не валился у неё из рук. Кальпурния так устала, что почти не волновалась о собственном позорном виде, но только почти, поэтому на ступенях акведука, где Шира догнала отряд, она болезненно восприняла наказание.

— Дисциплинарное бдение сегодня вечером, Каль, сорок минут, — пробурчал проктор Нальбем, повернувшись к ней спиной. Шира кивнула. Примерно этого она и ожидала.

Сидя в «Носороге», некоторые арбитры рискнули обменяться шутками о том, что произойдет с официальными лицами, которые довели Семнадцатый до такого состояния. Двух чиновников уже арестовали. Затем ведущий арбитр устроил им экзамен, требуя процитировать законы и уложения, согласно которым производились бы новые задержания. Пока остальные почти хором выкрикивали абзацы из Лекс Империка, Кальпурния неопределенно шевелила губами следом за ними, делая вид, что тоже помнит ответы. Она знала, что никто ей не поверит.

В полдень, на стрелковом рубеже, Шира снова показала свою неуклюжесть. Впрочем, процент попаданий оказался приемлемым, так что дополнительных наказаний она не получила. Кальпурния смотрела на других бойцов, на то, как оружие танцует у них в руках: из перевязи и обратно, из кобуры и обратно, огонь, перезарядка. Они быстро, уверенно двигали кистями, и Шира знала, как отличается от них. Низенькая полноватая женщина, которая неправильно ставит ноги, до сих пор не умеет справляться с отдачей и постоянно роняет патроны и магазины. Как и все остальные, Кальпурния разобрала и почистила оружие, торопясь поспеть вовремя, и побрела в казарму с опущенной головой.

Дисциплинарное бдение проходило на ступенях часовни, где Шира стояла на коленях за дверями, глядя на широкую стальную аквилу внутри. Кальпурния не была настолько тщеславной, чтобы решить, будто с неё не сводит глаз двуглавый орел или Император, воплощенный в нем. Глаза самой женщины чесались и слезились, она прерывалась и спотыкалась на словах молитвы. Бойцы в казармах сейчас читали выдержки из юридических и священных текстов, спорили и проверяли друг друга в знании законов, оружия, истории Арбитрес, тактике и судебной теологии. Шира немногое пропускала; она и так уже не пыталась участвовать в этих разговорах. Ей не удавалось вспомнить отрывки, которые приводили сослуживцы, она путала имена, неверно цитировала законы, и всё это своим тихим застенчивым голоском, который обязательно заглушал кто-нибудь другой. Другим арбитрам было лучше в её отсутствие.

Наконец, бдение Кальпурнии подошло к концу, и пришедший священник закрыл двери, пока она поднималась с натертых коленей. Он не поприветствовал Ширу, поскольку уже привык к ней.

По дороге в казарму она, как обычно, споткнулась, хотя очень хорошо знала дорогу. Этим вечером выругался только один арбитр откуда-то с дальнего конца спальни — он не знал о старой доброй Кальпурнии и шуме, всегда производимом ею при возвращении с дисциплинарных наказаний. Шира прошла мимо сослуживцев, которые сидели, беседовали и не обращали на неё внимания. Измотанная, она рухнула на койку, зная, что нужно раздеться, что иначе завтра будут проблемы, но сейчас Кальпурния хотела только одного — уснуть и забыть об этом, просто уснуть и, возможно, завтра всё будет в порядке.

Что угодно, лишь бы не думать об этом месте, этом выгоревшем, пропахшем золой мире, который должен был стать первым этапом её будущей грандиозной карьеры. Первый этап растянулся на почти двадцать лет, и Шира всё ещё оставалась арбитратором низшего чина, ни на шаг не приблизившись к лычкам ведущего арбитра с тех пор, как покинула Мачиун. Ни на шаг не приблизившись к благородным Кальпурниям, портретами и статуями которых любовалась на Иаксе. Ни на шаг не приблизившись к тому, чтобы принести семье почет собственными достижениями. Неудачница, отщепенка, никто для Арбитрес и никто для Кальпурниев — ей хватало ума понять это.

На протяжении двадцати лет здесь появлялись целые поколения законников, которые служили рядом с Широй, узнавали больше неё и двигались дальше. Они быстро обучались не обращать внимания на Кальпурнию, игнорировать отверженную женщину, застрявшую на угловой койке. В каждом гарнизоне встречался человек, подобный ей.

Шира прижала кулаки к лицу. Вот так всё и шло, и не собиралось меняться. Если бы у неё были силы изменить положение, она бы уже сделала это. Так что вот, сказала себе арбитр, это твоя жизнь, а вокруг — земля, на которой никогда не взойдет семя Кальпурниев. Ей хотелось начать пить, чтобы забыться, но сослуживцы всегда с ухмылкой отбирали алкоголь из её пайка, а Шире не хватало храбрости возразить им. Последний раз она держала в руке бутылку на гарнизонных торжествах после Свячельника, когда Нальбем тоже напился и залез к ней в койку. Кальпурния была на несколько лет старше его, и годы её не щадили, так что женщина понимала — он пришел к ней без истинного желания. Когда они закончили, Шира уже знала, что Нальбем делал это просто из сочувствия. Он жалел её, и никто даже не стал издеваться над ней из-за этого…

Тут Кальпурния разревелась, и началось самое скверное: всем по-прежнему было наплевать, поскольку такое повторялось слишком много ночей и стало просто ещё одной частью общего веселья. Ещё одна ночь, когда Жирная Каль рыданиями помогает себе уснуть на койке в углу. Какая бессмысленная трата спального места.

Через некоторое время Шира уселась; на её щеках оставались липкие дорожки слез. Вокруг неё обвивались голоса и смех, доносившиеся с другого конца спальни. Женщина отрешенно уставилась на сапоги, стоявшие возле койки — сапоги, которые никогда не сверкали, как у других, сколь бы долго и тщательно она их ни чистила.

Ну что ж, подумала Кальпурния, займемся ими. Всё равно ей нескоро удастся заснуть, так можно занять себя делом. Сердито утерев слезы, Шира пообещала себе, что больше плакать не будет, но она уже много раз обещала себе это прежде.

Нанося полироль на сапоги, Кальпурния почувствовала себя как-то странно. Голоса сослуживцев утратили оттенки, будто в комнате изменилось давление. Не обращая на это внимания, Шира сосредоточилась на чистке, хотя чувство только усиливалось.

Просто продолжай работать, сказала она себе. По крайней мере, с этим ты справишься. Тут ещё можно чего-то достичь. Двадцать лет как арбитратор, и ты только сейчас учишься правильно чистить сапоги.

Ну и прекрасно, мысленно огрызнулась Кальпурния. Двадцать лет как арбитратор и научилась правильно чистить сапоги? Если потребуется ещё два десятка, чтобы вызубрить Тридцать Принципов, и ещё два десятка, чтобы не спотыкаться при высадке, ничего страшного. Освещение быстро моргнуло, но Шира проигнорировала это. Если это, подумала она, все навыки, которыми я овладею за шестьдесят лет — значит, так тому и быть, и это замечательно, потому что тогда я проведу жизнь…

…она закрыла глаза в приступе головокружения…

…исполняя свой долг. «Исполняя свой долг». Эта мысль как будто укрепила её, и Кальпурния произнесла её вновь, сначала про себя, затем вслух.

Несмотря ни на что, я проведу жизнь, исполняя свой долг.

Шира положила сапог, почти не глядя на него. Она встала, с неясной легкостью опираясь на пол. Разговоры из освещенного конца спальни казались вымученными, голоса — дребезжащими.

Не понимаю, почему эти двадцать лет я жила в таком ничтожестве, подумала Кальпурния. Не понимаю, почему не поняла этого раньше. Император хочет, чтобы я была здесь. Император хочет, чтобы я исполняла мой долг. Мой долг… пусть незаметный, но как я могу быть несчастлива, если принимаю его всем сердцем?

Тени коек и шкафчиков выглядели странными, стены комнаты сходились под незнакомыми ей углами, и почему воспоминания об этом месте казались такими давними? Почему она помнила, как отдает приказы Нальбему, а не… не…

Шира медленно шагнула в толпу болтающих, смеющихся законников. Никто из них не обратил на неё внимания, как будто женщина была призраком. Спальня словно бы лениво вращалась вокруг Кальпурнии. Закрыв глаза, она вновь обратилась к самой себе, превратив слова в молитву.

«Бог-Император на Троне Твоем, если долг мой — жить и умереть здесь, тогда поднеси мне чашу сию, и я выпью её до дна. Твои законы — воля Твоя».

Фразы рождались в голове у Ширы, будто впервые приходя ей на ум, но, вновь открывая для себя каждый новый принцип, она чувствовала, что следовала ему на протяжении всей жизни.

Мое место там, где требует мой долг. Мои достижения — то, что дает мне долг. Я — Шира Кальпурния Люцина из Ультрамара, и я буду всем сердцем верна моему долгу. Я — Шира Кальпурния, я… я…

Я — не эта женщина.

Пол словно вздымался под ней, и, распахнув глаза, она увидела лампы, и других людей, и тени, и всё казалось размытым пятном, прозрачным, как фантом, бессмысленным узором, оборачивающимся и оборачивающимся вокруг неё. Жалкая размалеванная декорация окружала её, нарисованная изнутри на яичной скорлупе, и как будто достаточно было просто вытянуть руку и надавить…

…и она почувствовала, как мир-скорлупа вздрогнул и завертелся…

…а потом… он…

…ТРЕСНУЛ…

Эпилог

Первым, что не удивило Кальпурнию, на станцию явился Ордо Еретикус. Его прдставители прибыли на борту стройного крейсера линейного флота Пацификус, приписанного к Высокой Септийской станции. Солдаты Инквизиции в строгих серых плащах наводнили ангар, и каждый, кто проходил там, оказывался под испытующими взглядами красноглазых прицельных установок и лицевых пластин из светлого керамита, таких же, какие носили агенты Лоджена со своей хамелеоновой броней.

После штурмовиков вышли Сестры, девять женщин в белых цветах Священной Розы; на их лицах застыло недовольство, вызванное приказом явиться в такое место. Две из них остались позади, скрестив над рампой длинные церемониальные сариссы, остальные окружили стазис-клетку, в которой на корабль перевозили тело Антовина Дешена. Внутри сохраняющего поля всё было подернуто дымкой, но Шира могла различить лицо псайкера. Его рот оставался разинутым в гримасе ужаса и отчаяния, появившейся, когда Кальпурния вырвалась из иллюзии.

«Ты не…», успел сказать Дешен, и «Никто не мог…», и «Никто никогда…», а затем она вышибла ему мозги.

— Говорят, что даже Черные Корабли не могут обнаружить каждого из них, — сказала стоявшая рядом Реде.

Детектив-соглядатай перестала скрывать свой чин. Она, как всегда, облачилась в черную униформу арбитратора, но открыто надела красный воротничок и такой же кушак, а также ланьярд и эполеты. Кальпурния, к некоторому своему удовольствию, различала, кто из флотского персонала разбирается в званиях Арбитрес, по тому, как они старались избегать Лазку. Иланте не обращала на неё внимания, но, опять же, у неё была уйма дел — требовалось организовать работу успокоителей и проинформировать Даста об астропатах, достойных возвышения на пост Мастера. По большей части, они с Широй избегали друг друга. Никто из астропатов как будто не удивлялся открывшейся правде о Реде, что совершенно не удивляло Кальпурнию.

— Я слышала истории о ведьмаках, пробравшихся в Администратум, Гвардию, кто знает куда ещё, — продолжала Лазка. — Они могут целыми годами оставаться нераскрытыми. Как вы думаете, почему псайкерам это удается, и почему они думают, что смогут избежать наказания?

— Детектив, я ведь не инквизитор, — пожав плечами, ответила Шира. Она не сводила глаз с клетки и окруживших её кольцом Сестер в белых доспехах. — Всё, на что мне хочется обратить внимание — их опыт. Я думаю, что в конце концов сила Дешена начала сказываться на его состоянии.

— И это меня беспокоит, — вздрогнув, сказала Реде. — Подумать только, пока всё это происходило, в надзорном зале не заметили ни единой нотки…

— Понимаю вас, но я говорила о другом, — перебила Кальпурния. — Мне не кажется, что в него вошло что-нибудь, какая-то… тень. Я считаю, когда в разуме человека разрастается подобная сила, она вытесняет всё остальное, чтобы занять освободившееся место. Судя по вашим же отчетам, Дешен всегда был жестоким типом, начинающим преступным ублюдком, но пробудившиеся способности раздули его психику, как воздушный шарик. Произошедшее сделало преступника ещё более ущербным. Неудивительно, что ближе к финалу Ренц уже не мог его контролировать.

— А, Ренц…

Не было смысла откладывать суд над мажордомом и перевозить его на Стену. Детектив просто усадила его на расстрельном стенде и зачитала выдержки из собранного досье, де'Мок несколько раз вступил с формальными ссылками на статьи законов, касающихся преступлений Тикера, а затем Шира нажала на спуск. Весь процесс занял у них меньше двух часов.

Впрочем, сразу после этого Кальпурния отправилась в часовню, и Реде пошла вместе с ней. Женщины не говорили друг с другом, но долго молились там вместе. Их мысли были заняты судом и казнью — и пониманием, что впереди будет ещё много таких процессов, когда Лазка вскроет мошеннические схемы, по которым действовала маленькая клика Тикера Ренца.

— Арбитр-сеньорис, я… — начала детектив, но тут же умолкла. Поставленную на колеса клетку с останками Дешена уже довезли до основания рампы, и человек в сером плаще, как у штурмовиков, разговаривал с сестрой-палатиной, возглавлявшей группу. Шира увидела, как он закончил беседу и направился к ним с Лазкой.

— Завершив работу здесь, я сама явлюсь на Гидрафур, — вновь начала Реде, — чтобы ответить за недобросовестное исполнение обязанностей в Башне.

В её голосе звучало сожаление, но не затаенная злоба. Кальпурния печально подумала, что, учитывая, с кем сейчас говорила Лазка, она вряд ли могла чувствовать себя уязвленной при упоминании суда над нею самой.

— Думаю, мы увидимся, — добавила детектив, — когда меня призовут к арбитру-майоре давать показания по вашему делу. Даст и Оровен уже подробно расписывают всё, они добавили к списку обвинений кое-что из совершенного вами здесь.

Шира позволила себе легкую улыбку. Даст пришел в сознание за день до этого и первым делом приказал отвезти его в кабинет Реде, где он собирался просмотреть её отчеты. Вторым делом ведущий каратель объявил о завершении расследования и протянул руку за знаками различия арбитра-сеньорис. Кальпурния отдала их, испытав далеко не такую сильную душевную боль, как ожидала.

Койку Даста в апотекарионе участка теперь занимал Бруинанн, который едва мог связно мыслить после одной из сильнейших атак Дешена, оставивших ожог на его разуме. Корабль Арбитрес, прибывающий забрать Ширу, должен был доставить эдила на Стену для дальнейшего лечения.

— Оровен говорит, что с отвращением работал над новыми обвинениями против вас, — начала Реде, — если вы можете себе такое представить. Я хотела сказать, что сообщу арбитру-майоре…

— Правду, — перебила Кальпурния. — Вы сообщите ему правду, именно то, что вспомните о событиях, происходивших здесь.

Шира увидела, что собеседница повернулась и смотрит на неё.

— Я больше не страшусь своего долга, детектив-соглядатай. И буду исполнять его, что бы он ни потребовал от меня, поскольку такова воля Императора. Да, странный учитель преподал мне этот урок, но я держусь за него обеими руками. Мой долг как арбитра… это то, что я есть, к добру или к худу.

— Арбитр Кальпурния? — спросил молодой мужчина в сером плаще. Черная бархатная шапочка на голове незнакомца не полностью скрывала аугметические вставки, и один из его глаз был ясным зеленым имплантатом, блестевшим, как стекло. На груди у него была приколота розетта.

— Мы уже отбываем, арбитр… о, Арбитрес, — поправился мужчина с непринужденной улыбкой и кивком в адрес Лазки. — Тело у нас, и наши агенты уже работают внутри Башни. Довольно скоро возникнет необходимость в беседе с детективом Реде, но сейчас…

— Понимаю, сэр. Спасибо, что подошли поздравить нас, — Шира щелкнула каблуками и слегка поклонилась. Мужчина вернул поклон, продолжая улыбаться.

— Прошу извинить отклонение от протокола, но мне было дано отдельное указание передать следующее. Инквизитор Стефанос Жоу выражает вам признательность за проделанную работу и заявляет, что, ни в коем случае не требуя положительного ответа, счастлив предложить вам совершить перелет до Гидрафура на борту «Эон Аквилифера».

У Реде расширились глаза, но Кальпурния только улыбнулась.

— Пожалуйста, передайте инквизитору мои ответные благодарности и поклоны, — сказала она, — но долг призывает меня оставаться под арестом, а кто мы…

— …без нашего долга? — с этим мужчина вновь поклонился. — Было приятно поговорить с вами, арбитр. Я так понимаю, что, когда «Аквилифер» отчалит, к докам уже подойдет крейсер Арбитрес — очевидно, подкрепления для вашей зачистки, дамуазель детектив? Не сомневаюсь, вам недолго останется ждать отбытия. Как бы то ни было, я надеюсь, что долг пока ещё не призовет вас в камеру смертников, и говорю я не только от своего имени.

Он развернулся на каблуках и зашагал прочь, не оглянувшись ни разу.

— Вам нужно работать, детектив, — произнесла Шира Кальпурния. — Не стану вас задерживать. Думаю, какое-то время я просто спокойно постою здесь.

Лазка начала было что-то говорить, но передумала. Отсалютовав, она ушла, тоже не оглядываясь. Отвернувшись, Шира пронаблюдала за тем, как Сестры поднимаются по рампе. Начали запечатываться переходные шлюзы.

Уже осталось недолго. Она сядет на корабль до Гидрафура и предстанет перед судом. Процесс больше не пугал её, как и то, что могло произойти после него. Кальпурния больше не сомневалась в себе. Она увидела свою суть без внешней шелухи и поняла, что не нужно бояться.

«Я готова, — подумала Шира. — Я готова вернуться домой».


Оглавление

  • Глава первая
  • Глава вторая
  • Глава третья
  • Глава четвертая
  • Глава пятая
  • Глава шестая
  • Глава седьмая
  • Глава восьмая
  • Глава девятая
  • Глава десятая
  • Глава одиннадцатая
  • Глава двенадцатая
  • Глава тринадцатая
  • Глава четырнадцатая
  • Эпилог