Авадон (fb2)

- Авадон 669 Кб, 154с. (скачать fb2) - Антон Моисеевич Фарб

Настройки текста:



Антон Фарб Авадон

Посвящается Светленькой,

без которой я бы никогда это не написал

Часть первая

1

Инженер Петерсен погиб в ночь на четверг, а в пятницу утром Лимека вызвали в Управление.

Лимек как раз заканчивал бриться, когда ржавая труба пневмопочты, проложенная по потолку ванной комнаты, гулко и протяжно взвыла. Правая рука Лимека, сжимавшая костяную рукоятку опасной бритвы, дрогнула, и Лимек зашипел от боли. Острое золингеновское лезвие рассекло кожу на виске. Лимек скривился, подставил лезвие под струю воды и поднял взгляд.

Обросший паутиной трубопровод пневмопочты пересекал заплесневелый потолок ванной наискось: от замазанного синей краской оконца над унитазом, мимо витого шнура, на котором висела лампочка над рукомойником, к отверстию над дверью. Сейчас эта труба начала мелко вибрировать, и на голову Лимеку посыпался весь сор, скопившийся на ней за долгие годы: мягкая, как пудра, серая пыль, дохлые тараканы и ржавая шелуха... Лимек выругался, отряхиваясь, и отступил в сторону, не сводя взгляда с трубы. Вибрация нарастала, сопровождаясь низким угрожающим гулом, как будто за окном приближался поезд надземки.

Вскоре задребезжало зеркало и закачалась на шнуре лампочка, отбрасывая неверные тени на грязный кафель стен и чугунную ванну с брезентовой занавеской. Лимек поднял руку, чтобы придержать лампочку, и в этот момент труба испустила жуткий тоскливый полувизг-полустон. Из-за двери в комнату донесся громкий хлопок, похожий на выстрел, и все стихло.

Остановив раскачивающуюся лампочку, Лимек посмотрел на себя в зеркало. Из мутного потрескавшегося зазеркалья на него настороженно смотрел высокий, крепко сбитый мужчина лет тридцати, голый по пояс, с порослью черных волос на груди. На голове волосы тоже были черные, взлохмаченные со сна, и на узком хищном лице настороженно горели желтые волчьи глаза. Левая щека все еще в мыле, а над ней свежий порез: горячая струйка крови уже успела проложить извилистую дорожку в белой пене.

Лимек еще раз ополоснул лезвие, начисто выскоблил щеку и прижег порез одеколоном из пузатого флакона с резиновой грушей. Потом он погасил огонь в титане, закрыл воду и вышел в комнату.

Единственная комната, служившая Лимеку и спальней, и столовой, и кабинетом, была тесной и скудно обставленной. Из мебели в ней наличествовали только продавленный диван, на котором Лимек спал, обеденный стол с парой колченогих стульев, где он ел, платяной шкаф, хранивший его небогатый гардероб, и бюро возле окна, где Лимек работал и хранил документы. Над бюро висела черная тарелка радиорепродуктора, встретившая Лимека хриплым бормотанием:

– ...прослушали сигналы точного времени. В Авадоне восемь часов утра. Прогноз на сегодня. По данным башни Сарториуса, резких колебаний не ожидается. Предполагаемый уровень эманаций – три целых пять десятых балла по шкале Тангейзера. Начало комендантского часа ровно в полночь. А сейчас минута джаза на нашей волне...

Под репродуктором изгибалась ржавая труба, начинавшая путь в окне ванной. На трубу был насажен гофрированный металлический цилиндр с вентилями, клапанами, манометром и жестяным сигнальным флажком.

Сейчас он торчал вверх.

Лимек медленно подошел к приемнику и потянул за флажок. Донце цилиндра откинулось, и прямо в ладонь Лимеку вывалился помятый гуттаперчевый патрон. Лимек открутил колпачок и осторожно вытащил свернутую трубочкой депешу.

Она была напечатана на дрянной желтой бумаге; у пишущей машинки западала буква «о». Депеша гласила:

А.Лимеку, частному детективу, к 11-00 явиться в Главное Управление Фабрики, пл. Авернуса 3, каб. 57.

Подписи не было.

Лимек сложил повестку пополам, бросил ее на откинутую крышку бюро и подошел к окну. Открыв форточку, он закурил первую за сегодня сигарету и попытался осмыслить, что бы это все значило.

Но в этот момент за окном – теперь уже на самом деле – загрохотал поезд надземки, и мысли Лимека утонули в оглушительном перестуке колес.

2

Кабинет 57 был огромен. Он занимал добрую половину последнего этажа Управления Фабрики. Пройдя овальный вестибюль с мозаичным полом, Лимек миновал двери из темного дерева и очутился в просторной зале, пронизанной солнечным светом. Косые лучи по-зимнему яркого солнца пробивались сквозь высокие, от надраенного паркетного пола до украшенного лепниной потолка, окна, задрапированные тяжелыми бархатными портьерами. В простенках между окнами стояли пальмы в кадках и мраморные бюсты на дорических постаментах.

– Лимек? Здравствуйте! Вы очень пунктуальны...

Из-за гигантского пространства кабинета Лимек не сразу смог определить источник звука. Бордовая ковровая дорожка вела от двери прямо к длинному и узкому столу для совещаний, отполированному до зеркального блеска. Слева от него, в дальнем углу кабинета был еще один стол – массивное фортификационное сооружение из резного дуба, обитое зеленым сукном и увенчанное малахитовым письменным прибором, бронзовой лампой и эбонитовыми буграми телефонов. Позади стола возвышалось пустое кресло с жесткой и непомерно высокой спинкой.

А еще дальше, почти скрытый этим троном, стоял телеграфный аппарат, возле которого виднелся долговязый юноша лет двадцати, с тщательно уложенными и зализанными светлыми волосами. Именно он и направился навстречу Лимеку, фальшиво улыбаясь и не выпуская из рук длинного обрывка телеграфной ленты.

– Проходите, присаживайтесь! – с заученной вежливостью сказал юноша и, когда Лимек направился к столу для совещаний, тут же поправил: – Нет-нет, не сюда, прошу вас! Вот туда...

Понукаемый юношей, Лимек свернул направо. Там был камин, на полке которого стоял написанный маслом портрет канцлера Куртца в полный рост. Подле камина находился инкрустированный журнальный столик на гнутых ножках, окруженный парой мягких кресел и софой, обтянутыми толстой воловьей кожей цвета старой слоновьей кости.

– Присаживайтесь, не стесняйтесь, – предложил зализанный блондинчик, принимая у Лимека пальто и шляпу. Брови у паренька были белесые, а ресницы пушистые.

Лимек аккуратно опустился на краешек софы. Портфель он положил себе на колени. Напротив него, почти утонув в глубоких креслах, вполоборота сидели двое мужчин, от которых веяло дорогим табаком и легкой нервозностью. Оба избегали смотреть на Лимека напрямую, и только канцлер Куртц холодно взирал на него с портрета, надменно поджав тонкие губы.

Блондин шустро развесил вещи Лимека на вешалке возле старинного глобуса и по-хозяйски плюхнулся на другой конец софы.

– Разрешите представиться, – сказал он, – меня зовут Ленц. Я личный секретарь господина Ламара Ксавье, председателя совета директоров Фабрики.

Седой статный красавец лет пятидесяти в дорогом темно-сером костюме-тройке, величаво кивнул, продемонстрировав орлиный профиль. Его холеное лицо, обрамленное бакенбардами, было бледным и изможденным, как у человека, не спавшего последние две-три ночи. Густо припудренные синяки под глазами только подтверждали догадку Лимека.

– Генерал Валлендорф, – представил Ленц второго мужчину.

С генералом дело обстояло еще хуже. Невысокий, толстенький, лысеющий, с рыхлым и пористым лицом любителя заложить за воротник, Валлендорф медузой растекся в кресле, расстегнув мундир и ослабив узел галстука. Дышал он с присвистом, как глубокий старик, а в уголках рта и глаз его дряблую ноздреватую кожу покрывали мелкие гноящиеся язвочки.

– Очень приятно. Лимек, частный детектив.

– Мы знаем, – хмыкнул Валлендорф, и Ленц заулыбался.

– У нас есть к вам большая просьба, Лимек, – сказал он, моргая пушистыми ресницами. – Или, что вернее, деловое предложение. Но прежде чем изложить его, я должен предупредить, что все услышанное вами в этом кабинете не должно покинуть его пределов...

– Ленц, – перебил его Ламар Ксавье глубоким баритоном. – Хватит этих глупостей. Он же не мальчик. Рассказывайте все по порядку.

– Конечно, господин Ксавье, – угодливо кивнул блондин. – Итак, все по порядку. – Он сложил пальцы рук между собой и выдержал паузу.

– Позавчера ночью на Фабрике погиб инженер Персиваль Петерсен, – начал рассказывать Ленц. – Обстоятельства его гибели, равно как и ее причины, вас не должны касаться, запомните это хорошенько, Лимек! Они не имеют никакого отношения к вашему расследованию. Мы хотим вас нанять, чтобы вы помогли установить местонахождение личного архива инженера Петерсена, и я имею в виду не дневники и любовную переписку, а чертежи и рабочие тетради...

– Довольно, – буркнул Валлендорф, и Ленц тут же замолчал. – Вы никудышный рассказчик, Ленц. Говорите двадцать слов там, где достаточно и пяти.

– Отто, – укоризненно сказал фабрикант Ксавье.

– Что – Отто? Держишь у себя таких болтунов, а потом удивляешься...

На Ленца стало жалко смотреть. Он весь скукожился, сжался и взирал на фабриканта со смесью подобострастия и обиды.

– Вот что вам надо знать, Лимек, – Валлендорф пододвинул к себе массивную пепельницу из куска горного хрусталя и выбил папиросу о золотой портсигар. – Инженер Петерсен работал над проектом по заказу Министерства Обороны. Поэтому его гибель расследует наша доблестная тайная полиция – «Трискелион».

Лимек мысленно выругался.

– От вас требуется найти чертежи машины, которую проектировал Петерсен. Сделать это надо тихо. Поэтому никакими особыми полномочиями мы вас наделять не станем. Действовать будете на свой страх и риск. Другими словами, если трискели возьмут вас за задницу... – Валлендорф замолчал и выразительно покосился на портрет канцлера.

– Я понял, – сказал Лимек. – Можно вопрос?

– Конечно-конечно, – встрепенулся Ленц, но Валлендорф метнул в него свирепый взгляд, и блондин опять сник.

– Как погиб Петерсен?

Личный секретарь Ламара Ксавье открыл было рот, но его опередил хозяин.

– Мы не знаем, – устало вздохнул фабрикант. – Его труп нашли в радиоэлектронном цеху фабрики, возле взорвавшейся аккумуляторной батареи. Опознать тело удалось только по номерному перстню магистра Политехникума. Мы даже не знаем, убийство ли это, несчастный случай или Петерсен наложил на себя руки.

– Может, это вообще не Петерсен! – крякнул генерал.

– Возможно, – кивнул Ксавье. – Но маловероятно. Трискели опечатали цех и остановили производство. Так что даже я не могу попасть туда...

– Короче, Лимек. Вы беретесь за это дело или нет? – спросил Валлендорф.

– Да.

– Вот и славно, – Ксавье вытащил чековую книжку и толстую авторучку с золотым пером. – Это на текущие расходы. Пятьсот талеров в неделю вас устроит?

Лимек кивнул.

– Будет мало – обращайтесь к Ленцу. Телефон А-четыре-пятьдесят два-тридцать шесть, добавочный пятьдесят семь. И вообще, по всем вопросам связывайтесь с моим секретарем. Отчет о проделанной работе – еженедельно.

– О расходах, пожалуйста, с чеками и расписками, – вставил Ленц, но Лимек его проигнорировал.

Опустив руку в карман безукоризненно скроенного жилета, Ксавье вытащил визитную карточку.

– Это все, чем мы можем вам помочь. Не бог весть что, но кое-какие двери в Авадоне мое имя еще открывает... Советую начать с Политехникума. У Петерсена работал лаборант по фамилии Залески – молодой и весьма амбициозный юноша, что-то вроде нашего Ленца, только поумнее. Я думаю, он будет рад оказать услугу директору Фабрики...

Упомянутый Ленц, уловив настроение беседы, успел испариться с софы и появиться вновь, подавая Лимеку пальто и шляпу. Роль лакея ему удалась в лучше, чем рассказчика.

– И помните, – добавил фабрикант. – Чем быстрее справитесь, тем выше будет ваш гонорар.

Надев пальто и держа шляпу в руках, Лимек спросил:

– Сколько у меня времени?

Ксавье криво улыбнулся одними уголками рта, но улыбка его больше смахивала на гримасу боли. А Валлендорф расплющил окурок в пепельнице, поднял на Лимека по-стариковски слезящиеся глаза и сказал севшим голосом:

– Просто найдите эти чертовы чертежи, Лимек.

3

На улице было холодно. Зима в Авадоне в этом году выдалась долгая, морозная и почти бесснежная. Уже стоял конец февраля, но весной еще и не пахло: в лужах плавала ледяная крошка, и стылый ветер гонял по асфальту мелкую белую крупу, забираясь под пальто и норовя сорвать шляпу с головы Лимека. Он остановился на ступеньках Управления, сунул портфель под мышку, поднял воротник пальто и закурил, прикрывая пламя спички сложенными ладонями.

Высокое и узкое, словно карандаш, здание Главного Управления выходило прямо на площадь Авернуса – сердце Авадона как в географическом, так и во всех прочих отношениях. Сюда, к началу промышленной зоны Люциум сходились все дороги Авадона, и жизнь города вращалась вокруг условной оси, символом которой служила возведенная в центре площади двадцатиметровая колонна, увенчанная огромной, но почти неразличимой с земли статуей легендарного героя Авернуса. Колонна была терракотового цвета, а фигура – слегка зеленоватой, и на голове у нее торчали шипы. Многие авадонцы считали, что шипы символизируют терновый венец мученичества, но Лимек придерживался более прозаичной версии: колючая корона просто не давала голубям засиживать статую.

Позади памятника Авернусу высилась мрачная громада Фабрики.

По логике вещей, поиск чертежей инженера Петерсена следовало начинать именно там, с осмотра места его гибели и допроса свидетелей. Но, будучи реалистом и циником, Лимек прекрасно понимал, что его шансы побывать внутри фабричных стен чуть выше, чем вероятность слетать на Луну. Поэтому следовало по совету Ксавье ехать в Политехникум...

У входа в Управление дежурил полицейский в темно-синей шинели с двумя рядами надраенных пуговиц. Когда он начал бросать в сторону Лимека подозрительные взгляды, угрожающе прокручивая вокруг запястья дубинку на ременной петле, Лимек докурил, выбросил окурок и быстро сбежал по широким каменным ступеням, придерживая шляпу рукой.

Было около полудня, и транспортный поток почти сошел на нет. Лимек пересек площадь Авернуса, задержавшись на минутку у подножия колонны, где надрывал глотку мальчишка-газетчик:

– «Авадонский вестник»! – орал он. – Пожар в многоэтажном доме в Левиафании! Ограбление Первого кредитного банка в Маймоне! Рейд полиции в Ашмедай! Трупы в подземной реке Вааль-Зее! Таинственное исчезновение Симона Фоста, профессора алхимии! Покупайте «Авадонский вестник»! Всего полталера!

Бросив мальчишке монету, Лимек сунул газету в карман, поглядел на колонну с изрисованным мелом и обклеенным афишами бельфегорского театра абсурда основанием, и продолжил путь в сторону Фабрики, задержавшись на пешеходном переходе, чтобы пропустить отчаянно завывающую карету скорой помощи.

Центральные ворота Фабрики стерегли два стальных нефилима. Крылатые десятиметровые колоссы стояли по обе стороны мощных врат, обшитых бронированными плитами внахлест. У могучих ступней нефилимов нагие коленопреклоненные кариатиды сгибались под весом прожекторов для подсветки фасада Фабрики. Сам фасад являл собой глухую стену, облицованную черным гранитом, с зубчатыми бойницами поверху. Над ней торчала растопыренная пятерня кирпичных труб, круглосуточно изрыгавших желто-коричневый дым.

Лимек свернул у ворот налево и пошел вдоль стены, бывшей когда-то крепостной. Семь веков назад король Танкред Свирепый воздвиг в центре города цитадель, которая с тех пор служила резиденцией всех правителей Авадона, пока канцлер Вальсингам не приказал переоборудовать пустующий барбакан цитадели в ремесленную мастерскую.

С тех пор в самом сердце Авадона начала расти раковая опухоль Фабрики, поглощая все больше и больше городских кварталов, прилегавших к цитадели, и запуская метастазы во все окрестные районы. Так из пакгаузов, складов, котельных, ремонтных мастерских, гаражей и работных домов вокруг бывшей резиденции королей возникла промзона Люциум.

Выплеснувшись за пределы средневековой крепости, Фабрика утратила архитектурное величие. Из-за фабричной стены, сменившей благородный гранит на шлакоблоки, поросшие грязно-рыжей плесенью, над улицей протянулись длинные щупальца труб в лохмотьях стекловаты и паутина проводов, свисающих с фарфоровых предохранителей на столбах. Такие трубы и провода пронизывали Люциум повсюду, соединяя каждое здание, каждую трансформаторную будку, каждую бойлерную, домну или газгольдер в некий квазиживой организм, который постоянно издавал звуки – низкое монотонное гудение, отрывистый стрекот, возмущенный рев и пронзительный свист.

На углу Политехнической улицы Лимек догнал трамвай и на ходу запрыгнул на подножку. Вагончик, подвывая, повез его прочь от какофонии Люциума. Усевшись на деревянную скамейку, Лимек развернул «Авадонский вестник» и лениво его пролистал. На последней странице, между светской хроникой и недельным прогнозом башни Сарториуса, напечатали короткую заметку о том, что похороны инженера Петерсена состоятся завтра, в час пополудни, на мосту короля Матиаса. Некролога не было. Лимек хмыкнул, опустил газету и стал смотреть, как мелькают за окном справа небоскребы Маймона, и медленно тянутся слева холмы Бельфегора.

Вскоре трамвай сбросил скорость, тренькнул звоночком и затормозил.

– Остановка «Инженерный парк», – объявил вагоновожатый в жестяной рупор. – Выход к Политехникуму и улице Павших Героев. Следующая остановка – «Терапевтический бульвар».

Лимек вышел из трамвая и очутился прямо перед коваными воротами Инженерного парка. За ними начиналась кипарисовая аллея, а над деревьями сверкала на солнце стеклянная призма Политехникума.

4

Лаборанта Залески Лимек нашел в чистой и светлой столовой Политехникума. Обеденный перерыв только начался, народу еще было мало, и Лимек занял очередь сразу за длинным и нескладным парнем с копной ярко-рыжих волос и табличкой «Эдек Залески» на лацкане некогда белого, а теперь весьма грязного халата. Пока Залески нагружал поднос овощным супом, рисовой кашей с тефтелями, очень жирным на вид салатом, ломтиками белого хлеба и двумя стаканами с компотом, Лимек открыто разглядывал лаборанта.

Залески имел вид человека, привыкшего спать в одежде и расчесываться по большим праздникам. Растительностью на веснушчатом лице он еще не обзавелся, и только на верхней губе пробивался легкий рыжий пушок. На кассе Эдек долго хлопал себя по всем карманам, рассеянно наскребая мелочь, и так же долго, хмурясь, пересчитывал сдачу.

Лимек взял тарелку со вторым и стакан компота. Порция обошлась ему всего в два с половиной талера, из чего он сделал вывод, что тефтели в столовой Политехникума соевые. Подойдя к столику, за которым расположился Залески, сыщик без спроса поставил поднос и, усевшись, положил перед сосредоточенно чавкающим лаборантом визитку Ламара Ксавье.

От удивления Залески замер, не донеся ложку до рта, а потом судорожно сглотнул и поднял взгляд. На его густо усыпанном веснушками лице молниеносно сменили друг дружку испуг, удивление, недоверие и почти неприкрытая агрессия.

– Вы – не он! – Залески вернулся к супу.

– Ага, – кивнул Лимек. – Но я на него работаю.

– И чем занимаетесь? – не переставая хлебать, спросил Залески.

Лимек надкусил тефтелю и замолчал, почувствовав вкус настоящего мяса, а потом начал медленно и с наслаждением жевать. Такая вот порция тефтелей из натурального фарша в ресторане «Маджестик» обошлась бы талеров в сорок. Похоже, столовую снабжали напрямую с Продкомбината.

– Так все-таки? – переспросил Залески.

– Я здесь по делу Петерсена. Меня зовут Лимек.

– А-а-а... – протянул Залески и сразу поскучнел, утратив интерес к беседе. Он прикончил суп и пододвинул к себе кашу и салат.

– Над чем работал Петерсен?

– Радиоэлектронные системы с обратной связью, – с набитым ртом проговорил Залески.

– А конкретнее?

– Конкретнее? – Лаборант вызывающе ухмыльнулся. – Темой диплома Петерсена были функции Лагерра в применении волновых фильтров, если вам это о чем-то говорит...

Манеры лаборанта начали раздражать сыщика. Причин для такого поведения Лимек видел только две: либо Залески уже давно и систематично стучал на покойного шефа в «Трискелион», либо... либо мальчишка просто испуган. Испуган настолько, что ему остается только бравировать.

– А вы тоже пишете диплом? – с обаятельно-глуповатой улыбкой спросил Лимек.

– Угу.

– А инженер Петерсен был вашим научным руководителем, верно? – вкрадчиво уточнил Лимек.

Залески молча кивнул. В его глазах мелькнуло легкое подозрение.

– А теперь Петерсен мертв, – жестко рубанул Лимек. – Его лаборатория опечатана, тема закрыта, следствие по делу ведут трискели. И ваши шансы, Залески, на защиту диплома так же малы, как и вероятность сохранить за собой место лаборанта. На вашем месте, Эдек, я бы всерьез озаботился вопросом скорого трудоустройства. А мой наниматель, – Лимек забрал со стола визитку Ксавье и покрутил ее в пальцах, – склонен помнить людей, которые оказали ему услугу. Давно они приходили?

– Кто? – ошарашено спросил Залески.

– Трискели.

– Вчера утром, – выпалил Залески, заворожено глядя на визитку Ксавье.

– Вас уже вызывали на допрос?

Лаборант замотал головой.

– А кого?

– Директора Политехникума, завкафедрой радиоэлектроники и декана факультета кибернетики.

– Значит, скоро ваша очередь... – меланхолично, словно рассуждая вслух, сказал Лимек.

Залески побледнел.

– А при чем тут я? – спросил он, будто оправдываясь.

– Мне-то почем знать? – пожал плечами Лимек. – Об этом надо спрашивать директора Политехникума, завкафедрой радиоэлектроники и декана факультета кибернетики... А спрашивать в «Трискелионе» умеют.

Мысль об этом окончательно отбила у лаборанта всякий аппетит. Сдвинув поднос в сторону, он воровато огляделся, перегнулся через стол и доверительно сообщил:

– Они не опечатали лабораторию Петерсена!

– Вот как? – удивился Лимек, пряча визитку в карман. – И я могу ее осмотреть?

В фойе Политехникума было пустынно и тихо. В углу, под пальмой в кадке, дремал вахтер в фуражке. Лимек и Залески прошли мимо него к лифту и подождали, пока латунная стрелка над кованой дверью доползет до цифры один.

По слухам, в Политехникуме было то ли пять, то ли десять подземных этажей, где размещались секретные лаборатории и проводились исследования по заказу военных. Слухи эти, по-видимому, имели основание – по крайней мере, на панели лифта было с полдюжины таких кнопок, что не нажмешь, пока не вставишь ключ в замочную скважину рядом. Но лаборант, вопреки ожиданиям Лимека, нажал на одну из простых кнопок и повез его на тридцатый, последний, этаж здания. Залески подавленно молчал, задумчиво глядя перед собой, и лишь пару раз начинал беззвучно шевелить губами, будто о чем-то споря с невидимым собеседником.

Глядя на лаборанта, Лимек подумал, что Ксавье прав: Залески и Ленца были чем-то похожи. Их объединяло врожденное лакейство, желание угодить, выслужиться... Только Ленц делал это из тщеславия – прислуживая сильным мира сего, он и себя начинал к ним причислять, а на Залески надо было все время давить, поддерживая его в состоянии если не страха, то этакой зыбкой неуверенности в завтрашнем дне.

Они вышли из лифта в абсолютно безликий коридор, и Залески подвел Лимека к такой же безликой двери с матовым стеклом. На стекле была надпись: «Лаборатория №312. Инженер П.Петерсен».

– Это здесь, – произнес Залески и виновато добавил: – Но у меня забрали ключи.

– Замечательно, – пробормотал Лимек.

Он отстранил лаборанта и осмотрел замок – простейший цилиндровый механизм в дверной ручке, мечта гостиничного вора. Но доставать из портфеля отмычки при Залески было бы несолидно... Лимек вытащил складной швейцарский нож, открыл шило, просунул его в щель между дверью и косяком, отжал язычок и толкнул дверь плечом.

– М-да, – сказал он, очутившись внутри. – Похоже, мы опоздали.

Из лаборатории вынесли все, что не было прикручено к полу или намертво вмуровано в стену. Остался только пустой стол-верстак посреди комнаты, кульман в углу да пустые стеллажи вдоль стен.

– Они все забрали еще вчера. И увезли в больших картонных коробках.

– Это очень полезная информация, – саркастически заметил Лимек.

На стеллажах лежала пыль, очерчивая ровные прямоугольники в местах, где стояли приборы. На стене осталось пятно от тарелки репродуктора. Под ним висела целая гроздь пустых желобов пневмопочты. За верстаком был выпотрошенный стенной сейф с толстой дверцей настежь. Уцелел портрет над кульманом – не казенная литография канцлера Куртца, а любительская акварель, изображающая короля Матиаса в неизменной шляпе-котелке.

– Так чем он все-таки занимался? – спросил Лимек, пройдясь по лаборатории в тщетной надежде найти хоть что-то. Трискели, похоже, даже пол подмели перед уходом.

– Это – военная тайна... – робко проблеял Залески.

– Ну, хватит, Залески, – отмахнулся Лимек. – Одно то, что вы меня сюда привели, тянет лет эдак на пять.

– Я... я не знаю точно всего, – вымучил лаборант, – но, по-моему, они делали на Фабрике радары для башни Сарториуса... или радиозонды. Петерсен постоянно заказывал в отделе снабжения электронные лампы и линии задержки – это такие ртутные трубки для накопления информации.

Лимек подошел к окну и, борясь с желанием закурить, сунул руки в карманы. Отсюда, с последнего этажа Политехникума, открывался вид на парк: посыпанные гравием дорожки, голые черные ветки кустов, скелеты деревьев и неработающий фонтан в окружении пустых скамеек. В мглистой морозной дымке, если приглядеться, можно было увидеть башню Сарториуса – ажурную спираль с принайтованными аэростатами.

– А что Петерсен делал на Фабрике ночью?

– Его часто вызывали. Он тестировал новое оборудование, многие приборы экспериментальные, были сбои, и мастер-наладчик мог позвонить инженеру в любое время суток – нельзя останавливать производство, сами понимаете....

– Как фамилия мастера?

– Кажется, Мёллер...

– Так кажется или Мёллер? – нажал Лимек.

– Я могу уточнить, – встрепенулся совсем было сникший лаборант. – Моя девушка, Магда, она работает в отделе кадров. У нее есть личные карточки всех сотрудников, проходивших по теме этой лаборатории.

Лимек вопросительно выгнул бровь:

– И Петерсена в том числе?

– Ну... да, конечно... – опять съежился Залески.

– А мимеограф в отделе кадров имеется?

– Да, а что?

– Мне нужны копии дел Петерсена и Мёллера, – потребовал Лимек.

– Но это же... – попытался возразить Залески, но Лимек его перебил:

– Это будет вашим первым весомым вкладом в собственное будущее. А может быть, и будущее Магды. – Лимек хищно улыбнулся и, похлопав Залески по плечу, крепко сжал его влажную ладонь: – Думаю, мы сработаемся, Залески. Я позвоню вам на днях...

5

Агенство Лимека находилась в старом, довоенной постройки, обветшалом здании с толстыми стенами из красного кирпича. В этом районе, на восточной окраине делового центра, было много таких домов, уцелевших, но так толком и не отреставрированных после бомбежек. Первые этажи в них отводили под аптеки и писчебумажные магазины, а выше размещались офисы нотариусов и адвокатов, бухгалтерские конторы и аудиторские компании, курсы для секретарей-машинисток, бюро переводов и прочие фирмы и фирмочки, выброшенные на мель волнами большого бизнеса с Маймон-авеню.

По заплеванной деревянной лестнице – лифт, как всегда, не работал – Лимек поднялся на пятый этаж и, миновав «Айру Гринберга, консультации по налогам» и «Мадам Зору, психотерапевта и медиума», толкнул дверь с надписью «Детективное агентство А.Лимека».

– Добрый день, шеф, – сухо приветствовала сыщика Абигайл Фешт, его секретарша, бухгалтер и глас рассудка в одном лице. – Могу я поинтересоваться, где вы были в первой половине дня?

– Привет, Абби, – рассеянно кивнул Лимек, бросив шляпу на вешалку и выпутываясь из пальто. – Конечно, можешь.

Абигайл неодобрительно поджала губы – у нее постоянно было такое выражение лица, будто она вот-вот чихнет. Ей не было еще и тридцати, но Абби искренне считала себя старой девой и старалась держаться соответствующе. Любую фамильярность она расценивала как вызов добропорядочности. А еще Абби красилась хной.

– Есть что-то новенькое? – спросил Лимек, пригладив волосы пятерней.

– Звонил господин Якоби, интересовался ходом расследования. И пришел счет за отопление. Восемьдесят два талера. Это уже за два месяца.

– Так-так... – сказал Лимек. – Передай Якоби, что его супруга чиста, как первый снег, и выставь счет за... ну, скажем, двенадцать часов слежки. По семь талеров в час. И посчитай, сколько я тебе задолжал.

– Шеф, вы собрались дать мне расчет? – скептически уточнила Абби.

– Вот еще! – ухмыльнулся Лимек. – Так легко ты от меня не отделаешься.

– Тогда в чем же дело?

– Вот что, Абби... Не принимай больше новых заказов, хорошо? Я буду плотно занят ближайшие недельки две. А может, и все три...

– О нет! – притворно ужаснулась Абигайл. – И как я все это время буду сдерживать орды клиентов, которые каждый день ломятся в нашу дверь? И что я скажу Якоби, который не сегодня-завтра застукает свою благоверную в постели с мясником?

Ум Абби напоминал арифмометр – такой же точный и холодный; в смысле сексапильности она вызывала у Лимека те же ассоциации, а вот ее попытки острить наводили на мысли об избытке желчи в организме.

– Очень смешно, Абби, – сказал Лимек. – На сегодня ты свободна, можешь идти домой.

Абигайл обиженно фыркнула. Задержавшись уже на выходе, она сообщила:

– Вы должны мне сто семьдесят два талера и сверхурочные за прошлую субботу, – после чего хлопнула дверью. Из коридора донеслось гневное стаккато ее каблуков.

Заперев дверь на ключ, Лимек подхватил портфель и прошел в кабинет. Портфель он положил на стол, устало рухнул в кресло и, закрыв на минутку глаза, помассировал пальцами виски. У него начинала болеть голова. Развернув кресло к окну, Лимек дернул за шнурок и раскрыл жалюзи.

Небо над Авадоном затянуло тучами, обещавшими ночной снегопад. На город опустились сумерки, подсвеченные белым заревом Фабрики и буйством неоновых вывесок Ашмедая. «Белые воротнички» из Маймона постепенно заполняли улицы, устремляясь на другую сторону Фабричного проспекта, в крошечные, но уютные квартирки в высотных домах Левиафании. Это надо было сделать поскорей, до того, как Фабрика изрыгнет из своего чрева дневную смену рабочих – грязных, усталых и злых, и эта серая масса устремится в трущобы Вааль-Зее, а навстречу ей двинется вечерняя смена, в таких же серых спецовках, с одуревшими от недосыпа глазами, забиваясь в вагоны надземки и свешиваясь с подножек трамваев... Авадон готовился к кошмару вечернего часа пик, и из первой пробки уже доносилось раздраженное кряканье клаксонов.

Лимек закрыл жалюзи и зажег настольную лампу. Из портфеля он вытащил сегодняшнюю добычу: свернутый вчетверо «Авадонский вестник» и пухлую картонную папку с копиями личного дела инженера Персиваля Петерсена и учетной карточки мастера-наладчика Ганса Мёллера.

(Магда, подружка Залески, оказалась мышеподобным «синим чулком». На Эдека она смотрела с обожанием и просьбу его выполнила беспрекословно, только хлопнув разок ресницами, такими длинными, что они задевали толстые линзы очков. Пока Магда делала копии, Лимек даже попытался представить, что получится, если ее миниатюрную фигурку вытащить из бесформенного платья, снять очки и распустить волосы, предварительно их хорошенько вымыв; могло получиться очень даже неплохо).

Сперва Лимек взялся за карточку Мёллера. Он не работал в Политехникуме, а только занимался обслуживанием экспериментального оборудования, и сведений в карточке было немного. Август Мёллер, пятьдесят шесть лет, не женат, не судим, на производстве работает с восемнадцати лет. Проживает по адресу: Вааль-Зее, улица Прощенных, 23, квартира 6, комната 5. Значит, коммуналка.

Лимек попытался представить себе Мёллера: две трети жизни у станка, начинал простым рабочим, выбился в бригадиры, побыл (но недолго) начальником смены, повидал семь завпроизводством и трех директоров цеха, выучился (заочно) на мастера-наладчика, а в награду получил комнату в коммуналке и перспективу одинокой старости. Отупение от монотонной работы и жуткая обида на фабричное начальство. Этого визиткой Ксавье не возьмешь. Этому надо давить на самолюбие и профессиональную гордость.

А теперь самое интересное... Лимек подвинул к себе досье Петерсена.

Покойному П.Петерсену было сорок четыре года. В семнадцать он окончил гимназию и потерял обоих родителей при инциденте в Сатаносе. Оказавшись в буквальном смысле на улице в разгар экономической депрессии и накануне войны, юный Персиваль умудрился избежать призыва в армию и поступил в Политехникум, став стипендиатом фонда Кирхера. На третьем курсе он женился на Марианне Унтерслак, секретарше профессора Фоста, которая была на шесть лет старше его. Через год у них родилась дочь, ребенка назвали Альбиной. В двадцать два Петерсен защитил диплом магистра и, чтобы прокормить семью, устроился технологом на Продкомбинат, а полгода спустя (по протекции профессора Фоста) – инженером-связистом в Алхимическую лабораторию. К двадцати пяти годам он нашел работу по специальности, и тут в его биографии возникла лакуна в восемь лет: инженера взяли в закрытое конструкторское бюро при Фабрике.

Лимек сделал паузу и закурил, откинувшись на спинку кресла и глубоко затянувшись сигаретой.

Про закрытые КБ он кое-что знал. Научно-исследовательские центры тюремного типа, занятые разработкой секретных проектов Министерства Обороны. Спинной мозг Фабрики. Камеры-кельи, двухэтажные нары, решетки на окнах, надзиратели, подписки о неразглашении, двенадцатичасовой рабочий день, усиленный паек и разрешение на выход за фабричные стены на Пасху и Рождество. Поговаривали, что эти компоненты для успешного мозгового штурма придумал лично канцлер Куртц. Так ли оно было на самом деле – никто не знал; во всяком случае, система работала, на деле доказав эффективность.

Ученые и инженеры обычно попадали в закрытые КБ через подвалы «Трискелиона»: арестованные за неблагонадежность, они оказывались перед выбором между тюремным сроком или искуплением вины через аскезу самоотверженного научного поиска. Но Петерсен завербовался по контракту – добровольно.

Лимек покачал головой и вернулся к чтению.

В тридцать три года Петерсен вернулся в альма-матер и, неведомо за какие заслуги, получил собственную лабораторию. С этого момента карьера Петерсена ровно и гладко пошла вверх. Инженер начал читать курс кибернетики и приступил к кандидатской диссертации о волновых процессах в человеческом мозге, выбрав научным руководителем профессора Фоста. Выбил грант на исследования для Алхимической лаборатории. Купил домик в Бельфегоре...

Четыре года спустя, во время Большого Шторма 46-го года, погибла Марианна Петерсен. Семнадцатилетняя Альбина попала в Азилум, где провела три года, ни с кем не разговаривая и глядя в обитую войлоком стену палаты. В досье были копии счетов из клиники и закладной на дом (Петерсену дорого встали консультации ведущих светил психиатрии) и даже копия медицинской карточки его дочери. Некий доктор К.Меерс вывел Альбину из транса. Чтобы рассчитаться с долгами, Петерсен вновь заключил контракт с Фабрикой – на сей раз на внештатную разработку и производство нового оборудования для башни Сарториуса.

Что именно разрабатывал Петерсен, в контракте не упоминалось. Лишь один раз в служебной записке мелькнуло упоминание об «аппарате Петерсена»: тестированием модели занимался мастер-наладчик Мёллер. И всё.

Лимек поднялся и с хрустом потянулся. От долгого чтения у него болели глаза и покалывало в затылке. Подойдя к бару, он плеснул в стакан джина из квадратной бутылки. За окном в зимних сумерках падал снег. Сегодня ветер дул со стороны Люциума, и поэтому снег походил на мелкую бурую пыль. Все окна в доме напротив были темными, снег ложился на пустую улицу мягким ковриком, в рыжем свете фонарей напоминающим плесень.

Лимек сделал большой глоток, и по всему телу разлилось живое тепло. Только внизу живота остался холодный скользкий комок льда...

В сорок шестом погибли многие. Нет, не так: многие ушли, не выдержав шторма. Оставшиеся потом говорили, что ушли те, кого никто не держал на этом свете. Предрасположенные к суициду. Лимек в это не верил. Это была чепуха – оставшиеся завидовали ушедшим. Позже газетчики окрестили ту ночь сорок шестого года Ночью Белого Пепла...

Кстати, о газетчиках. Лимек присел на край стола, взял телефон и набрал номер.

– Это Лимек. Завтра, в полпервого на бульваре Фокалор, возле моста короля Матиаса. И захвати камеру.

Он повесил трубку и залпом прикончил джин.

6

Тогда тоже была зима. Стоял декабрь, кругом лежали сугробы – чистые, белые, искрящиеся, и мороз покалывал кожу на лице. В последнюю ночь перед Штормом во всем Авадоне наступило странное затишье – будто город накрыли ватным одеялом и легонько так, будто бы шутя, придушили, чтобы не трепыхался...

Стояла такая тишина, что можно было услышать, как снежинки кружатся в белых конусах света фонарей. Вдалеке прозвенел последний трамвай. Они гуляли: по вечерам Лимек встречал Камиллу с работы, и они шли домой пешком, по улице Сарториуса до площади Авернуса, а оттуда уже в Вааль-Зее – крюк, конечно, еще тот, но он позволял обойти стороной Ашмедай и держаться подальше от Набережной.

– Знаешь, – сказала Камилла, – по нашим прогнозам этого затишья не предвиделось... Давно уже не было так тихо.

Камилла мечтательно вздохнула. Она только что сменилась с дежурства, и мыслями все еще была на работе, у самописцев, радиозондов и перископов. Камилла держала Лимека под руку, тесно прижавшись к нему, и, сняв варежку, ловила снежинки.

– Камилла, – через силу выдавил Лимек.

– Да?

– Помнишь, что я тебе обещал?

Она вдруг резко остановилась и повернулась к нему лицом. Щеки ее румянились – то ли от мороза, то ли от волнения.

– Помню, – прошептала она.

Лимек понял, что не может говорить дальше. Слова обжигали горло расплавленным свинцом, а вырвавшись наружу и остывая в морозном воздухе, становились тяжелыми и холодными.

– Они закрыли дело. А меня переводят в другой отдел. Я больше не смогу его искать. Прости...

Камилла побледнела. Лимеку всегда нравилась ее кожа – молочно-белая, нежная, с голубоватыми прожилками вен. Но сейчас, когда ее румянец исчез за одно мгновение, Лимек испугался.

– Подожди, – сказал он, но она покачала головой и высвободила руку. – Не уходи, – сказал он, но она уже ушла.

Ступила за пределы светового пятна под фонарем и навсегда исчезла во мгле зимней ночи.

И тут Лимек понял, что это сон. Часть сознания намекнула, что он лежит на кушетке в своем кабинете, положив голову на жесткий валик, запив две таблетки люминала солидной порцией джина, и лицо Лимека подрагивает во сне, потому что Лимек видит то, что было семь лет назад, и что исправить или изменить уже невозможно.

И тогда Лимек начал молиться. Он часто повторял эту молитву за последние семь лет – благо, она была очень короткой.

Господи, взмолился Лимек, сделай так, чтобы я не проснулся. Сделай так, чтобы я умер во сне...

Но Бог не услышал его. Бог давно отвернул лицо свое от Авадона.

7

На похороны инженера Петерсена не пришло и десяти человек. Первым подъехал округлый, угольно-черный кашалот катафалка, из него выбралась красивая молодая блондинка, чью пышную фигуру не могли скрыть даже закрытое траурное платье и наброшенная на плечи песцовая шубейка. С неба сыпала холодная морось, и водитель катафалка поспешил раскрыть над непокрытой головой блондинки зонтик.

Следом подрулил отделанный деревом семейный фургон – прибыли коллеги Петерсена по Политехникуму – два насупленных субъекта в черных мантиях и квадратных шапочках с кисточками. Выглядели они так, словно находились на похоронах исключительно из служебного долга. На лицах коллег читалось нетерпеливое ожидание конца церемонии пополам с не совсем понятным страхом. Уж не те ли это, подумал Лимек, завкафедрой радиоэлектроники и декан факультета кибернетики, которых допрашивали трискели?

На двух малолитражках появилась горстка молодых людей в дешевых курточках с черными повязками на рукавах – по всей видимости, студенты. Как Лимек и ожидал, Залески среди них не было... Еще двое пришли пешком – хрупкая седенькая старушка в старомодной шапочке с вуалью и странный хромой тип в коверкотовом пальто и тирольской шляпе. При ходьбе коверкотовый тип опирался на ротанговую трость и старался держаться в стороне от основной группы присутствующих. На праздного зеваку он не походил.

Последним подъехал Ленц на бронзовом «Бентли». Из теплого кожаного нутра лимузина Ленц не вышел, наблюдал за происходящим из открытого окна.

– Ну? – спросил Лимек. – Узнаешь кого-нибудь?

– Не-а, – покачал головой Гастон и зябко поежился, поглубже засунув руки в карманы драпового полупальто. – Ты же знаешь, светская хроника – это не по моей части. А моих уголовничков здесь не наблюдается...

Гастон Лепаж вел колонку криминальных сводок в «Авадонском вестнике». С его невзрачной внешностью: маленького росточка, щуплый, всегда чуть грязноватый, с глазками навыкате и тонкими усиками – он чувствовал себя среди уголовников как рыба в воде, что не мешало ему подрабатывать полицейским осведомителем. Самым удивительным было то, что уголовники об этом знали – как шпана из Вааль-Зее, так и воротилы игорного бизнеса из Ашмедая. Они использовали Гастона, чтобы руками полиции избавляться от конкурентов. Полиция получала точные и достоверные наводки, а Гастон оставался в курсе последних событий в преступном мире Авадона – таким образом, все выигрывали, как объяснил однажды Лимеку сам журналист за рюмочкой абсента.

– Тогда фотографируй.

Гастон поерзал на скамейке, извлекая из-за пазухи «лейку», развернул засаленную кепку козырьком назад и защелкал затвором. Делать это можно было без опаски: Лимек и Гастон сидели под голыми кронами столетних дубов на южной стороне бульвара Фокалор, в пятидесяти метрах от моста короля Матиаса. От похоронной процессии на Набережной их отделяла живая изгородь колючих кустов. К тому же, никто из присутствующих не смотрел в их сторону.

– Сказал бы заранее, – проворчал Гастон, перематывая пленку, – я бы взял длиннофокусный объектив...

Тем временем Альбина Петерсен извлекла из катафалка урну с прахом отца. Священник в черной сутане и багровой епитрахили начал читать литанию. Все подавлено молчали, нахохлившись, как грачи. С серого неба продолжало сыпать то ли мокрым снегом, то ли очень холодным дождем. Черные купола зонтов покрылись белой крапинкой. Со стороны Бездны налетали порывы ледяного ветра, вырывая зонты и надувая профессорские мантии.

– Мне не нужны художественные портреты, – сказал Лимек, пытаясь разобрать к какой конфессии принадлежит священник, согласившийся отпевать вероятного самоубийцу. На груди священника были ключ и песочные часы. – Мне надо знать, кто эти люди и что их связывает с Петерсеном. Такую информацию ты мне можешь достать в архиве твоей газетенки?

– По двадцать талеров за каждого.

– Идет.

Литания быстро закончилось. Когда священник сказал «Аминь» и закрыл требник, дочь покойного взяла урну и направилась к дальнему концу моста короля Матиаса. Шла она в одиночестве, ее не сопровождал даже водитель катафалка, державший зонтик.

Она шла, выпрямив спину и гордо вскинув голову, хотя ветер швырял в лицо стылую морось. Остановившись на самом краю, Альбина Петерсен деловито, без лишних драматических жестов, открыла урну и опрокинула ее к верху дном, отправив прах отца в Бездну.

Это послужило сигналом к окончанию церемонии. Собравшиеся начали суетливо прощаться, захлопали дверцами машин и разъехались в разные стороны, оставив на Набережной лишь мокрый катафалк, водителя с зонтом и светловолосую фигурку на краю моста.

Гастон цокнул языком:

– Красивая баба.

– Пойду поговорю с ней.

– Утешишь убитую горем вдову? – скабрезно ухмыльнулся журналист.

– Кретин. Это его дочь.

– Тем более... – хохотнул Гастон, пряча «лейку».

– Когда ты достанешь мне информацию?

– Ну... Часа через четыре.

– Тогда увидимся в семь, в «Голодной скрипке», – сказал Лимек и направился к мосту короля Матиаса.

8

Король Матиас – последний король Авадона, прозванный за деяния Безумным – приказал построить мост через Бездну чуть меньше века тому назад. В ту благословенную эпоху очередной промышленной революции, когда наука легко, будто фисташки, открывала одну тайну природы за другой, и дымящиеся фабричные трубы ассоциировались с богатством и процветанием, а вовсе не загрязнением окружающей среды, затея безумного короля выглядела не такой уж и нелепой. Конечно, успехом попытка не увенчалась – нельзя достроить мост, ведущий в никуда, но с тех пор почти стометровый обрубок из стальных ферм и несущих пилонов гигантским трамплином нависал над Бездной, являя собой памятник эпохе восторженного индустриального идиотизма и будучи излюбленным местом самоубийц-прыгунов; увидеть прыжок самоубийцы считалось хорошей приметой. В прококаиненные двадцатые годы сюда стекалась декаденствующая богема для поэтических декламаций, и можно было встретить влюбленные парочки, и даже мамаш с колясками... Но после сорок шестого мост короля Матиаса использовали только для похорон.

Когда Лимек подошел к Альбине, она стояла в прежней позе, обняв двумя руками пустую урну, дерзко вскинув голову и слепо глядя в Бездну.

– Госпожа Петерсен? Моя фамилия Лимек, и я бы хотел выразить искренние соболезнования...

Дочь покойного инженера медленно развернулась на каблуках.

– ... по поводу вашей утраты, – закончил он, судорожно сглотнув. Теперь только девушка заслоняла от него Бездну.

Вблизи Альбина Петерсен оказалась далеко не красавицей, несмотря на гриву роскошных платиновых волос. Бледное, одутловатое личико с безвольным ртом и скошенным подбородком. Водянистые глаза чуть косили к переносице.

– Кто вы? – Голос у нее был на удивление сильный: низкий и грудной, как у джазовой певицы.

– Я – Лимек, – повторил сыщик, не отводя взгляда от ее лица. – Я бы хотел выразить...

– Спасибо, – перебила Альбина. – Я слышала. Кто вы такой?

Сперва Лимек хотел представиться куратором Петерсена из Главного Управления, но, увидев на похоронах Ленца, передумал. Пришлось сымпровизировать:

– Я от профессора Фоста из Алхимической лаборатории.

Лицо Альбины расслабилось.

– Вот как? Что ж, господин Римек, в таком случае, можете проводить меня домой.

Она направилась к лимузину слишком резко: Лимек не успел обернуться, и взгляд его упал в Бездну.

Бесконечное, не поддающееся никакому осмыслению и осознанию Ничто, на краю которого существовал город Авадон, было сегодня розовато-лилового цвета и изредка озарялось желтыми сполохами. Особая, пульсирующая тишина окутала Лимека, и если бы не холодные поцелуи дождя на его лице и стук крови в висках, он мог бы весь, без остатка раствориться в этом розово-лиловом ничто... Ветер забрался под расстегнутое пальто Лимека, по спине пробежала дрожь, и сыщик, стряхнув оцепенение, сказал в пустоту:

– Моя фамилия Лимек, госпожа Петерсен, – а потом обернулся и поспешил вслед за Альбиной, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег.

Несмотря на то, что погода с каждой минутой становилась все омерзительнее, Альбина отпустила лимузин и решила пройтись до дома пешком. Лимек взял у водителя зонтик и поднял его над головой Альбины; она этого даже не заметила.

– Вы любите гулять по Набережной, господин Линек?

– Лимек. Признаться, не очень...

– А я люблю, – сказала дочь инженера, и Лимек подозрительно на нее покосился. Три года, проведенные в Азилуме, не прошли даром для Альбины Петерсен.

Конечно, Набережная была одной из самых красивых улиц Авадона – еще во времена Беаты Благословенной последний край города украсили гранитная балюстрада с резными пилястрами, фонарные столбы изысканного чугунного литья и разноцветная узорчатая брусчатка. В то же время, Набережная всегда оставалась безлюдной и пустынной – потому что ею заканчивался город Авадон...

– Здесь так тихо, – Альбина провела рукой по мокрому парапету и бесстрашно заглянула в Бездну.

Словно в ответ, из Бездны раздался рокот грома, после – странное гудение и звук, больше всего похожий рыдания. Лимека передернуло, а Альбина, как ни в чем не бывало, спросила:

– Так вы алхимик?

– Нет, ну что вы... Я просто клерк. Я занимаюсь делопроизводством профессора Фоста. После того, как он... э... исчез, мне поручили разобраться в его лабораторных журналах.

– Фост исчез? – Впервые в голосе Альбины прозвучал настоящий интерес к беседе.

– Ну да, разве вы не знали? Об этом было во всех газетах... – Лимек растерянно пожал плечами, продолжая разыгрывать безобидного простофилю. – Я не в курсе расследования, меня интересуют только бумаги профессора. А он тесно сотрудничал с вашим отцом... Покойным, – добавил Лимек, просто чтобы посмотреть, как она отреагирует.

Особой скорби на лице Альбины не отразилось.

– Вам следует обратиться в Политехникум. Если папа и вел переписку с Фостом, то не из дома. Он вообще не любил работать дома.

– Конечно, я так и поступлю, спасибо за совет. Но все-таки... Ведь профессора и вашего отца связывала давняя дружба. Может быть, какие-то старые дневники, рабочие тетради, чертежи... Что-то же инженер забирал домой, правда?

– Давняя дружба? – переспросила Альбина с удивлением.

– Ну, – смутился Лимек, – Разве ваша матушка не была секретаршей профессора?

Упоминание о матери было ошибкой – Альбина замкнулась, и ее мягкое лицо сразу посуровело.

– Вы хотите осмотреть кабинет моего отца? – холодно спросила она.

– Право, не знаю, уместно ли, но... да, это бы очень помогло мне в работе.

– Прекрасно. У вас будет такая возможность.

Больше она не произнесла ни слова.

По Набережной они дошли до улицы Сарториуса и, миновав мрачно-помпезную высотку Прокуратуры и колоннаду ресторана «Маджестик», направились дальше – к ажурной спирали башни и бетонной коробке наблюдательного бункера со всеми ее антеннами, перископами, телескопами и кронштейнами для спуска батискафов и радиозондов.

На миг Лимек почувствовал дурноту: сегодня ночью он видел это место во сне – здесь, в бетонном бункере, работала Камилла, и семь лет назад он каждый день забирал ее с дежурства... Но Альбина свернула на Терапевтический бульвар, и буквально через пару минут они вышли к роскошному, хотя и неухоженному особняку в викторианском стиле. Стены дома, некогда желтые, покрывали слой копоти и густые заросли дикого плюща.

– Прошу, – сказала Альбина. – Это дом инженера Петерсена.

9

Лимек стоял в растерянности посреди прихожей, не зная, куда деть мокрый зонтик и шляпу.

– Выпьете что-нибудь?

– Спасибо, это было бы очень кстати, – пробормотал Лимек. – Стаканчик глинтвейна, если можно.

Альбина стряхнула с себя шубейку и приняла из рук Лимека зонт.

– Глинтвейна не обещаю. По-моему, вино закончилось. Может быть, что-нибудь покрепче?

– Тогда на ваш вкус.

Траурное платье дочери инженера оказалось не таким уж и траурным: во-первых, не черным, а искристо-фиолетовым («электрик», вспомнил сыщик название цвета), а во-вторых, у него не было рукавов – зато был вырез на спине до самой поясницы. Для похорон отца Альбина Петерсен не нашла в гардеробе ничего более подходящего, чем коктейльное платье.

Лимек снял пальто и тут же пожалел об этом: в прихожей, а особенно в гостиной стояла стужа, и тянуло сыростью от давно не топленного камина. В воздухе стоял странный аптечный запах.

– У папы где-то был неплохой коньяк, – сообщила Альбина, звеня бутылками в баре. – Он им лечился от пониженного давления.

– Вот как?

– О, у папочки был целый букет мелких заболеваний, – с неожиданным сарказмом заявила Альбина. – Близорукость, гайморит, фарингит, мигрень, геморрой... Папочка постоянно требовал заботы и ухода.

Она резко замолчала, и Лимек мысленно закончил: старый козел. Ни черта она не верит в мою легенду, а просто ведет свою игру. Пора наглеть.

– Скажите, а кто посещал вашего отца незадолго до того, как... э... ну...

– Папочка наложил на себя руки? – невозмутимо уточнила Альбина, разливая коньяк по бокалам.

Протянув один Лимеку, она опустилась в разлапистое кресло, закинула ногу за ногу, продемонстрировав сыщику кружево подвязки в разрезе платья, и задумчиво провела наманикюренным ногтем по кромке бокала.

– Недели две назад приходил ваш загадочный шеф...

– Профессор Фост? – уточнил Лимек.

– Да. Потом приезжал доктор Меерс. Правда, он скорее проведывал меня, но и с папой они беседовали. – Альбина пригубила коньяк, рассеяно глядя перед собой. – Потом этот рабочий с Фабрики, Мюллер или Миллер, не помню точно – он часто у нас бывал... А в среду заявился какой-то странный тип в пальто с каракулевым воротником и такой смешной шляпе – знаете, с пером, только у него она без пера... По-моему, он был сегодня на похоронах. Наверное, с папиной работы, потому что они заперлись в кабинете и долго не выходили.

Сделав большой глоток коньяка, Альбина отставила бокал и взяла со столика коробочку с коричневыми сигаретами, заправила одну в длинный черный мундштук.

– А почему, собственно, вас это интересует?

– О, я спросил из чистого любопытства, – испуганно заверил Лимек, поднеся ей зажигалку. – Просто я ожидал увидеть здесь больше людей... на поминках, так сказать.

– У папы не было друзей. Только коллеги.

На ее голых руках белела паутинка тонких шрамов – от запястий и почти до локтей. Девочка резала себе вены, правда, давно, но очень упорно. И доктор Меерс все еще ее наблюдает.

Он закурил сам и задал следующий вопрос:

– А что насчет переписки? Он долго хранил корреспонденцию?

Альбина глубоко затянулась, выпустила облако пахнущего не только табаком дыма и спросила, прищурившись:

– Кто вы такой, Лимек?

– П-простите? – по инерции продолжил валять дурака Лимек.

– Я спросила, кто вы такой, – повторила Альбина без следа меланхоличной задумчивости и рассеянности. – Только не надо повторять сказок о профессоре Фосте. Из вас такой же клерк, как из меня – монахиня.

Она снова затянулась, и ее серо-голубые глаза заблестели прохладной сталью, которая теперь звучала в ее голосе. Даже блуждающее косоглазие исчезло. Коричневые сигаретки оказывали на Альбину тонизирующее действие.

– Вы из банка? У меня есть еще месяц до квартальной выплаты по векселю. Нет, не похоже, чтобы вы были из банка, – быстро проговорила она. – Шпик? Меня уже допрашивали легавые. Или вас подослала мадам Лукреция? Я же сказала, что все в порядке! – почти выкрикнула она а потом забормотала: – И это никак, никак не отразится... – Альбина осеклась, схватила бокал с коньяком и осушила в один глоток.

Ее передернуло, глаза снова расфокусировались и съехали к переносице. С видимым отвращением Альбина загасила сигарету.

– Тогда остается один вариант. – Язык ее чуть заплетался. – Вас прислал доблестный фельд-полковник Шварц. А?! – с пьяным торжеством воскликнула она. – Я угадала? Ну признайтесь же, я угадала?!

– Я бы хотел осмотреть кабинет господина Петерсена, – тихо, но с нажимом сказал Лимек.

Было ли дело в коричневых сигаретках, или их сочетание с алкоголем дало такой эффект – а может быть, у Альбины просто сдали нервы после похорон – но она безропотно проводила Лимека на второй этаж и распахнула перед ним массивную дверь в конце коридора.

– Я вас оставлю. Когда закончите, сможете найти меня в моей комнате. Это напротив.

О таком Лимек и не мечтал. Притворив за собой дверь, Лимек сунул руки в карманы и огляделся.

Если на первом этаже особняка, в прихожей и гостиной, мебель вполне соответствовала возрасту и виду дома – старинная, потемневшая, с благородной патиной на медных ручках и неотъемлемой паутиной под диваном, – то кабинет инженера, расположенный в угловой комнате с эркером, был обставлен предельно скупо и функционально. Два книжных шкафа, сосновый стол, стул, кульман, приемник пневмопочты – все это выглядело настолько казенным и безликим, что Лимек не удивился бы, обнаружив инвентарный номер Политехникума на любом из предметов. Из общей картины выбивалась только выложенная синими изразцами печь с чугунной заслонкой.

Покачавшись с каблука на носок и обратно, Лимек еще раз обвел взглядом кабинет. Окна эркера плотно зашторены. Шкафы закрыты. Стол девственно пуст. Любой обыск, как учили много лет назад в Академии, следует начинаться с поверхностного осмотра. Потом можно переходить к движению по спирали вдоль стен; этот способ еще называют «методом улитки»...

В книжных шкафах инженер Петерсен держал полные собрания сочинений античных авторов – от Аристотеля до Еврипида. Вытащив пару томиков, Лимек обнаружил плоскую бутылку с дешевым коньяком. Остальные книги так прочно склеились между собой кожаными переплетами, что было ясно – их не доставали из шкафа с того самого дня, как туда поставили. В некоторых даже страницы не были разрезаны.

Кульманом, судя по слою пыли, не пользовались месяца два, а то и три.

Оставался стол. Четыре ящика: в нижнем – пусто, во втором снизу – тоже пусто, только валяется оторванная пуговица, в третьем – точилка для карандашей и щепотка опилок. В верхнем ящике был замок, и Лимек полез за отмычками, но ящик оказался не заперт. В нем лежала расчетная книжка за электричество. В прошлом месяце П.Петерсен использовал четыреста тридцать два киловатт-часа. К оплате – двести семьдесят шесть талеров, включая аванс.

Ого, мысленно присвистнул Лимек. Чертежи, говорите? Похоже, дело зашло дальше чертежей. Как там? «Тестирование аппарата Петерсена поручено мастеру-наладчику Мёллеру». Но инженер не удержался и решил проверить аппарат дома... По-хорошему, следовало бы прошерстить весь особняк, от подвала до чердака – только Лимек не знал, что именно искать. И потом, это уже наверняка сделали трискели, например, во время сегодняшних похорон. Трискели – известные мастера по части негласных обысков... Интересно, кто такой упомянутый Альбиной фельд-полковник Шварц?

В задумчивости сыщик подошел к окну и отдернул штору. Зря: окна кабинета инженера Петерсена выходили прямо на Бездну.

Из-за того, что особняк стоял на одном из холмов Бельфегора, а кабинет располагался на втором этаже дома, ничто не заслоняло горизонт, где пасмурное зимнее небо сливалось с лиловым заревом вечного заката. Вздрогнув, Лимек быстро задернул штору.

Бр-р, ну и семейка. Дочка любит прогуливаться по Набережной, а папенька в часы раздумий созерцает эманации Бездны прямо из окна кабинета. Точнее, созерцал – пока не наложил на себя руки. Дочка тоже пыталась, но безуспешно...

Повинуясь старой привычке доводить дело до конца, Лимек прикоснулся ладонью в керамическому боку печки (холодная), присел на корточки и открыл заслонку. Внутри лежала горка свежего бумажного пепла. Перед тем, как свести счеты с жизнью, Персиваль Петерсен сжег все бумаги из письменного стола.

Интересно, обрадует этот факт Ксавье и Валлендорфа или наоборот, огорчит? Впрочем, спешить с докладом не следует. Остался еще мастер Мёллер.

Лимек вышел из кабинета в узкий и темный коридорчик, пол которого устилал очень толстый, скрадывающий все звуки ковер. Справа была лестница, а прямо – дверь комнаты Альбины. Уйти, не попрощавшись, было бы невежливо.

– Госпожа Петерсен? – Лимек постучал в дверь. – Я закончил, госпожа Петерсен...

– Заходите, не заперто, – отозвалась она.

Лимек толкнул дверь, машинально отметив (и удившись), что замок – врезной, двухсувальдный, с защелкой и фиксатором, и очутился в комнате с розовыми обоями, больше всего напоминавшей рабочее помещение средней руки борделя где-нибудь в Ашмедае. В свое время Лимеку часто доводилось бывать в заведениях этого веселого района – сперва по работе, а потом он почти месяц – это был январь сорок седьмого года – практически жил в такой вот комнатке, сменяя девиц и стараясь не трезветь. Потом деньги кончились...

В центре спальни Альбины стояла громадная, невообразимо вульгарная кровать с балдахином, украшенная позолоченными купидончиками и застеленная атласными простынями алого и черного цветов. Сие ложе было не убрано и завалено ворохом платьев. Нижнее белье было разбросано и по постели, и по полу: панталоны, бюстгальтеры, корсеты, комбинации, пеньюары, чулки и прочие ажурные и полупрозрачные предметы валялись прямо под ногами. Всё – дорогое, но совершенно безвкусное. Видимо, хозяйка долго колебалась, что надеть на похороны отца...

Сама Альбина, сменившая коктейльное платье на газовый, ничего не скрывающий пеньюар, сидела в углу комнаты перед трельяжем, таким же пошлым, как и кровать. Услышав, что Лимек вошел, Альбина развернулась на стульчике и, скрестив обтянутые черными чулками ноги, переплела руки на коленке, подчеркнув ложбинку между грудей.

– Ну? – спросила она низким, чуть дрожащим голосом. – Нашли что-нибудь интересное?

Зрачки у нее были – две крохотные точки, радужки маслянисто блестели. Альбина хищно втягивала воздух. Похоже, пока Лимек обыскивал кабинет Петерсена, она перешла от сигареток к тяжелой артиллерии.

– Увы, сударыня. Ничего, что помогло бы мне в работе.

– Не желаете продолжить поиски здесь? – спросила Альбина, откинувшись назад и бесстыже расставив ноги. На ее черных трусиках спереди было вышито ярко-розовое сердечко. Альбина вызывающе провела по нему рукой; взгляд Лимека скользнул чуть ниже – туда, где на белоснежной полоске кожи между трусиками и чулком горело треугольное клеймо салона «Шеба».

– Нет, – сказал Лимек твердо. – Я закончил.

10

От Бельфегора до Вааль-Зее – три остановки на трамвае и еще шесть – в грохочущем и продуваемом вагоне надземки. Преодолев это расстояние, Лимек словно бы совершил путешествие на другую планету, причем значительно более грязную, убогую и опасную. Между роскошными особняками Бельфегора и многоквартирными трущобами Вааль-Зее лежали не только пара километров городских улиц, между ними была пропасть экономическая и историческая.

Самое парадоксальное, что когда-то именно здесь, тогда еще в пригороде, на уютных берегах реки Вааль-Зее предпочитала селиться знать. Аристократы воздвигали здесь родовые поместья на почтительном расстоянии от Бездны и в сравнительной близости от королевской цитадели. Все изменилось в одну-единственную ночь (что, впрочем, характерно для истории Авадона). В хрониках ее именовали Ночью Плачущих Стен. Шторм, оцененный преподобным Тангейзером в шесть с половиной баллов, унес жизни большей части населения Вааль-Зее и сделал все строения в округе малопригодными для жизни. Остатки аристократии спешно перебрались на холмы Бельфегора, а полвека спустя канцлер Вальсингам распорядился снести все зараженные дома, загнать реку под землю, а район застроить многоэтажными общежитиями для рабочих. Сколько именно рабочих вскоре потребует Фабрика тогда не знал никто, поэтому Вааль-Зее оказался хаотично и бестолково забит уродливыми кирпичными коробками, между которыми извивалась ржавая эстакада надземной железной дороги.

Здесь же разместили канализационный коллектор и очистные сооружения, построили гидроэлектростанцию, и вскоре подземная река превратилась в сточную канаву, а Вааль-Зее начал задыхаться от смрада испражнений всего Авадона. Во время предшествовавшей войне экономической депрессии доходные дома перестали приносить владельцам хоть какой-нибудь доход. Мало кто мог оплатить квартиру целиком, и тогда в Вааль-Зее появились первые коммуналки.

После войны личным приказом канцлера Куртца гигантский пустырь перед Продкомбинатом был расчерчен на ровные квадраты: так заложили новый спальный район, названный позже Левиафанией. Панельные дома Левиафании строились быстро, квартиры в них стоили относительно дешево, к тому же банки Маймона вовсю продвигали программу ипотеки, и вскоре Вааль-Зее превратился в гетто для тех, кто не мог позволить себе ничего лучше.

Лимек и сам снимал здесь квартиру, всего в шести кварталах от дома номер двадцать три по улице Прощенных, где жил мастер Мёллер.

В дверях подъезда Лимек столкнулся нос к носу с виденным на похоронах и, как выяснилось, навещавшим инженера Петерсена незадолго до кончины последнего странным типом. Тип, одетый во все тоже коверкотовое пальто с каракулевым воротником, тоже узнал Лимека и хищно оскалился, сверкнув золотым зубом, что, видимо, символизировало вежливую улыбку. Лимек посторонился, уступая Коверкотовому дорогу, и тот насмешливо раскланялся, поднеся руку в черной кожаной перчатке к узким полям тирольской шляпы. По-лошадиному вытянутая физиономия Коверкотового была изъедена оспой, а на верхней губе топорщилась жесткая щеточка усов. Разминувшись с Лимеком, Коверкотовый быстро зашагал по улице Прощенных, отбивая ритм ротанговой тростью по мостовой. Лимек проводил его взглядом и вошел в подъезд.

Ему пришлось подняться на третий этаж. На лестнице воняло кошками. На двери квартиры номер шесть, возле кнопки электрозвонка висела бумажка, гласившая (среди прочего): «Мёллер, А. Ком. 5. 3 р.»

Лимек позвонил три раза. Ответа не было. Выждав пару минут, Лимек повторил попытку, и снова безрезультатно. Тогда сыщик просто надавил пальцем на кнопку и не отпускал до тех пор, пока высокая и порядком рассохшаяся дверь не распахнулась. Ему открыл такой же высокий ссохшийся старик в грязной белой майке.

– Вы к кому? – прошамкал он, ввинчивая в ухо трубку слухового аппарата.

– К Мёллеру, – буркнул Лимек, плечом оттирая старика в сторону и протискиваясь в квартиру.

В узком коридоре царил полумрак. Единственная угольная лампочка, свисавшая с потолка на длинном шнуре, светила вполнакала болезненным синим светом, вырывая из темноты вздувшиеся обои и грязный дощатый пол. На полу, перегораживая проход, стоял деревянный ящик, закрытый на висячий замок. За ящиком громоздились баррикады из всяческого хлама. На левой стене висел велосипед без шин, а на правой что-то бормотала черная тарелка репродуктора с надорванным краем. Пахло кислятиной, махоркой и дрожжами.

Вдоль стен тянулась череда одинаковых, хлипких на вид дверей. За одной плакал, захлебываясь, ребенок. За другой скандалили. За третьей надрывно орало радио, извергая веселый чарльстон, которым безуспешно пытались заглушить скрип кровати и вздохи.

Четвертая дверь вела в кухню – мрачную залу с черным от копоти потолком, дюжиной газовых плит, титанов, примусов, керогазов и развешанных на проволочных крюках кастрюль, чайников и сковородок. На одной из плит кипела огромная, совершенно людоедских размеров кастрюля, где вываривалось грязное белье.

Комната Мёллера находилась в конце коридора, рядом с раздельным санузлом. На двери в сортир висела записка: «Гасите свет!», а дверь в ванную была распахнута настежь: там стирали, из кафельной утробы валил серый пар, а могучего телосложения тетка терзала мокрые вещи о рифленую металлическую доску.

До Лимека никому не было никакого дела. Постучав для приличия в дверь номер пять (ответа не последовало), он огляделся по сторонам, выудил пару отмычек, выбрал одну, отжал механизм длинной спицей против часовой стрелки, поддел пару шпеньков внутри замка – и тот послушно щелкнул, пропуская Лимека внутрь.

Мёллер жил в крохотной комнатушке с окном во двор. Заставленная мебелью, она казалась еще меньше, чем была: все свободное пространство занимали самодельные книжные полки, забитые техническими справочниками, а на четыре квадратных метрах отведенной ему жилплощади Мёллер впихнул продавленный диван, мягкое кресло с засаленными подлокотниками, кушетку, складной стол-книгу и два табурета. На одном табурете лежали горкой книги, а второй валялся, опрокинутый, точно в центре комнаты.

Над ним, зацепив веревку за крюк для люстры и просунув голову в скользящую петлю, висел мастер-наладчик Август Мёллер.

11

Первым делом Лимек запер за собой дверь. Мелькнула мысль заблокировать ее креслом, но, если потом вызывать полицию (а именно это он и собирался сделать), будет трудно объяснить, зачем он двигал мебель – и Лимек передумал. Главное, чтобы полицию не вызвал Коверкотовый... В любом случае минут пятнадцать у меня есть, прикинул сыщик.

Мёллер повесился сам, без посторонней помощи, заключил Лимек, бегло осмотрев труп. Петля под левым ухом, лицо багровое, на штанах коричневого спецовочного комбинезона расплылось вонючее пятно. Ногти на руках посинели, пальцы рук не сгибаются, тело комнатной температуры. Первая стадия трупного окоченения. На тыльной стороне левой ладони – трупное пятно, так называемая экхимоза, результат посмертного кровоизлияния, характерного для висельников. Лимек надавил на пятно пальцем и подержал три секунды; пятно исчезло, а через полминуты восстановило окраску. С момента смерти – часов семь, может быть, меньше, если принять во внимание, что печка-буржуйка давно погасла (даже угли остыли), и в комнате стоит зверский холод. Из окна сифонило , занавеска колыхалась.

Интересно, побывал здесь Коверкотовый или не смог одолеть хлипкую дверь с простеньким замком? Надо будет допросить глухого старика и тетку из ванной, сделал мысленную пометку Лимек, если успею, конечно, до приезда легавых. Он осторожно обошел труп и склонился над письменным столом.

То, что он искал, лежало сверху. Простая картонная папка, обтянутая коленкором. На обложке – бумажный ярлычок. На нем чертежной тушью выведено каллиграфическим почерком: «Проект «Авалон».

Лимек достал носовой платок и аккуратно, чтобы не наследить, развязал тесемки и раскрыл папку. Внутри лежала стопка девственно-белой бумаги и засушенный листок клевера.

Вопрос о пребывании Коверкотового в комнате снялся. Если он и не помог Мёллеру расстаться с жизни, то прибрал за ним все следы. Обыск можно не продолжать – если Коверкотовый поехал сюда сразу после похорон, времени у него было завались, часа четыре, если не больше...

Кто же он все-таки такой и на кого работает? Точно не полиция и не «Трискелион», не те методы. Дублер? Ксавье и Валлендорф решили подстраховаться? Вряд ли. Третья сила? Знать бы, кто еще охотится за аппаратом Петерсена или его чертежами...

Из-за окна донесся шум мотора и короткий взвизг тормозов. Лимек метнулся к занавеске. На дне двора-колодца, рядом с угольным складом остановился длинный черный «Паккард» и из него выбрался тучный и очень неповоротливый человек в мешковатом пальто и шляпе. Следом за ним из нутра «Паккарда», будто чертики из табакерки, посыпались автоматчики в кожаных регланах и блестящих касках.

Трискели!

Лимек очень медленно, сдерживая первоначальный порыв бежать сломя голову, отступил от окна. Вроде бы не наследил... Уходить надо было тихо – если трискели бросятся в погоню, оторваться уже не выйдет, поднимут весь город на уши, но Лимека найдут. На то они и трискели. Это вам не доблестная и насквозь продажная полиция. Это – личная лейб-гвардия канцлера Куртца. К ним в руки лучше не попадать.

Аккуратно, через платок, Лимек отпер замок, протер на всякий случай ручку, выскользнул в коридор, притворил за собой дверь и, разворачиваясь, сбил с ног могучую тетку, прущую перед собой из ванной таз с постиранным бельем.

Таз с громом рухнул на пол, а баба шлепнулась на задницу и заголосила, будто включив сигнализацию.

– Твою мать, – прошипел сквозь зубы Лимек и ломанулся по коридору.

Звериное чутье и жизненный опыт погнали Лимека мимо ванной и туалета, в тупиковое ответвление коридора, где должен был быть, обязан был быть! – и, главное, был, черный ход.

Плечом Лимек вышиб дверь и вылетел на лестницу, еще более темную и грязную, чем парадная. Ухватившись за перила (они опасно качнулись под рукой), Лимек рванул не вниз, а вверх, подчиняясь инстинкту загнанного зверя. Мёллер жил на третьем этаже пятиэтажки. Два этажа, четыре лестничных пролета в кромешной тьме. На последней площадке противно гоготала вокруг бутылки с портвейном кучка пьяненьких подростков. Лимек врезался в них, расшвыряв, как кегли; упавшая бутылка разлетелась вдребезги.

На чердак вела приставная лестница. По ней Лимек взлетел на одном дыхании, готовясь выламывать люк, но люк оказался открыт. Наверху было посветлее, сквозь слуховые окошки и щели в крыше пробивались косые лучи заходящего солнца, выхватывая из темноты паутину бельевых веревок, увешанных призрачными силуэтами чьих-то сорочек и кальсон. Обрывая все это к чертовой матери, Лимек, не сбавляя темпа, метнулся к ближайшему окошку и изо всех сил саданул коленом по чему-то твердому, угловатому, накрытому старым ковром. Из-под ковра раздалось возмущенное курлыканье и хлопанье крыльев. Голубятня! Этого мне только не хватало, подумал Лимек, ставя ушибленную ногу на клетку и выбивая локтем ставенки слухового окошка. Фанерные рейки рассыпались в труху, и на чердак хлынула струя студеного воздуха. Лимек выбрался на крышу.

Здесь было холодно. Режущий ледяной ветер прогнал тучи в сторону Бездны, оголив багровое пожарище заходящего солнца над крышами Вааль-Зее. Над кирпичными дымоходами зыбко дрожали столбики марева.

Мокрая от дождя и снега крыша быстро покрывалась ледяной коркой. Ботинки скользили, и Лимек, продвигаясь к краю крыши, хватался за растопыренные радиоантенны. Кровельное железо громыхало под ногами.

Если не получилось уйти тихо, уходить надо быстро. В Вааль-Зее вообще и на улице Прощенных в частности дома строили практически впритык друг к другу. Лимеку повезло: до крыши следующей пятиэтажки (более новой, с потолками пониже) оказалось недалеко: метр в длину (внизу – грязный переулок с мусорными баками и потеками нечистот на мостовой) и полтора – вниз. Плохо то, что крыша эта была односкатная, скошенная под острым углом, и крытая не железом, а прохудившимся шифером. Но выбора не оставалось: Лимек прыгнул.

Он даже вполне удачно приземлился, но шифер не выдержал. Один лист попросту треснул, а второй поехал вниз, открывая толевую подстилку, Лимек попытался вцепиться – безуспешно. Съехав на животе по скату, Лимек обеими ногами врезался в парапет и замер, судорожно хватая воздух и пытаясь утихомирить бешено колошматящееся сердце. Но темп терять было нельзя. Кое-как встав, Лимек проковылял вдоль парапета и на карачках вскарабкался к коньку, используя в качестве опоры декоративное проволочное ограждение.

Слава богу, следующая крыша была плоской. К ней вел шаткий мостик – пробегая по нему, Лимек решил, что здание – склад или прачечная: гудроновое покрытие с островками снега, водонапорная цистерна, рекламный щит, подпертый толстыми брусьями и – наконец-то! – поручни пожарной лестницы. Лимек перемахнул через парапет, вцепился в лестницу и едва не сорвался: мокрое железо казалось холодным и скользким, как лед.

Цепляясь и оскальзываясь, прижимаясь к ржавой лестнице, будто к любимой женщине, бормоча то ли молитвы, то ли ругательства, Лимек скорее съехал, чем спустился вниз. До мостовой оставалось еще три метра. Повиснув на последней перекладине, Лимек раскачался и спрыгнул, угодив прямо в лужу и слегка подвернув лодыжку.

Не обращая внимания на мокрые брюки и ботинки, он побежал, прихрамывая, по переулку, нырнул в проходной двор, выскочил у помойки, очутился в дворе-колодце, миновал гаражи и заброшенную детскую площадку, снова через подворотню проник в третий, совсем уж мрачный и заброшенный двор... Здесь силы оставили Лимека. Привалившись к кирпичной стене, он запрокинул голову и пару минут с жадностью дышал. Его всего трясло, колени ослабли. Тянуло глотнуть джина. Ни сирен, ни автоматных очередей Лимек не слышал; только высоко над головой, в клюквенно-красном прямоугольнике неба кружила и каркала стая ворон.

Шляпа, спохватился Лимек. Я потерял шляпу. Что неудивительно, учитывая мои акробатические этюды. Главное – не в квартире у Мёллера. Ну да бог с ней, со шляпой... Лимек поднял воротник пальто, сунул руки в карманы, ссутулился и побрел не спеша и слегка пошатываясь, словно пьяный, куда глаза глядят, стараясь не столько запутать следы, сколько успокоиться и прийти в себя.

Он не знал, сколько бродил по переулкам Вааль-Зее. Солнце успело закатиться, небо стало цвета смородины, и все это время над Авадоном кружили стаи ворон. Ноги вынесли Лимека на площадь Искупления – маленький пятачок земли между детским приютом и колокольней Забал.

Колокольня была единственным зданием, пережившим строительную реформу канцлера Вальсингама. Собор рухнул еще в ту приснопамятную ночь, остался китовый скелет контрфорсов, а вот колокольня уцелела – величественная средневековая башня в окружении обломанных ребер собора возвышалась над убогими трущобами Вааль-Зее как одинокий пастух над стадом овец. Иногда, когда в Бездне было неспокойно, и эманации достигали Вааль-Зее, на черных стенах колокольни выступали капельки алой росы.

Несмотря на это, колокол Забала продолжал исправно отмечать каждый час. Вот и в момент, когда Лимек, закуривая на ходу, ступил на брусчатку площади Искупления, гулкий перезвон возвестил наступление восьмого часа вечера. Воронье, потревоженное раскатами колокола, взмыло с контрфорсов собора и с новой силой принялось виться вокруг башни, вторя набату многоголосым карканьем.

Черт, подумал Лимек, я опоздал на встречу с Гастоном. Сыщик выбросил сигарету и быстро зашагал по направлению к «Голодной скрипке».

12

«Голодной скрипкой» называлось прокуренное кафе на пересечении улицы Мертвых Младенцев и переулка с романтичным названием Жабий. Отсюда до Бездны было рукой подать, но из-за близости гидроэлектростанции и несмолкающего гудения турбин сюда не долетали те странные, пугающие натуральностью звуки, периодически доносившиеся из ее глубин.

Само кафе являло собой большой зал с оцинкованной барной стойкой и расстроенным пианино. Пол был посыпан опилками, стены – украшены выцветшими рекламными плакатами и пожелтевшими театральными афишами. Плакаты рекламировали абсент, кальвадос, ром и трубочный табак, а на афишах высоко вскидывали ножки танцовщицы канкана из давно прогоревших бурлесков Ашмедая. Отдельные кабинеты больше походили на отсеки плацкартного вагона.

Сюда стекались шоферы и проститутки, мелкие воришки и крупные неудачники, плохие актеры и никудышние певички, несостоявшиеся писатели и разорившиеся дельцы... По вечерам они переполняли «Голодную скрипку» , и немытые окна запотевали от тепла множества человеческих тел. Здесь продавали вино на разлив, и местные пьяницы покупали его литрами, а каждую ночь обязательно вспыхивала потасовка. Кельнеры в серых фартуках и с резинками на рукавах полосатых рубашек обносили клиентов густым биттером, редко меняли пепельницы и никогда не протирали столы. В воздухе висели клубы табачного дыма, запахи пота и кислого перегара. Промокшие пальто на вешалках воняли псиной.

Гастон ждал Лимека в угловом кабинетике, где, помимо стола и двух потертых диванчиков, уместился еще и газовый камин – один из четырех, что отапливали кафе. Из-за постоянной духоты и большого скопления людей кабинеты с камином не пользовались популярностью среди завсегдатаев «Скрипки», и это пришлось весьма кстати, потому что, как запоздало сообразил Лимек, наступил вечер субботы, и в кафе яблоку негде было упасть.

– Ты опоздал, – заявил Гастон. На столе перед ним стояла полупустая бутылка джина.

– Я знаю.

Лимек снял пальто, расшнуровал ботинки и вытянул озябшие ноги к камину.

– Ты опоздал на полтора часа, – с пьяным упорством повторил Гастон.

– Ну и что? – спросил Лимек.

– Заплатишь за мою выпивку, – сказал Гастон.

– Ну и заплачу...

Гастон довольно улыбнулся, а потом обратил внимание на изгвазданное пальто и брюки Лимека и нахмурился:

– Что с тобой случилось? Попал под трамвай?

– Вроде того... Выкладывай, что раскопал.

– А... – махнул рукой Гастон. – Ничего особенного...

Гастон достал плотный черный конверт и вытряхнул на стол пачку еще влажных фотокарточек.

Лимек плеснул себе в стакан щедрую порцию джина, выпил одним махом – жидкое тепло прокатилось вниз по пищеводу, согревая продрогшее нутро – и потребовал:

– Рассказывай по порядку...

Раскопал Гастон немного. Из всех людей, присутствовавших на похоронах Петерсена, полицейские досье были на четверых. Два студента из числа украсивших рукава черными траурными повязками, привлекались за употребление легких наркотиков (один отделался устным предупреждением благодаря ходатайству ректора, а второй, который не только покуривал, а еще и приторговывал, схлопотал шесть месяцев условно).

Альбина Петерсен имела пять приводов: три – за проституцию (Лимека это не удивило), один – за хранение медицинских препаратов без рецепта (это, впрочем, тоже), и еще один – за оскорбление действием офицера полиции при исполнении служебных обязанностей. Все пять эпизодов прошли для Альбины безо всяких последствий: видимо, покойному отцу удалось замять дело.

Загадочная старушка с вуалью оказалось некоей Сивиллой Гельрод, 62 лет от роду, вдовой, которую двадцать два года назад суд оправдал по обвинению в убийстве собственного мужа, а спустя шестнадцать лет – приговорил к году исправительных работ на Фабрике за распространение детской порнографии.

– Интересная старушенция, – прокомментировал Гастон. – Держала в Ашмедае подпольное фотоателье с целым выводком малолеток на любой вкус. Продавались, разумеется, не только фото, но доказать это не смогли. Знаешь, где она теперь работает? В детском приюте на площади Искупления. Главная смотрительница, недурно, а?-

– Как она туда попала?

– Трудно сказать. По протекции. Говорят, ее туда пропихнул сам Ксавье. Знаешь, кто это?

– Знаю, – кивнул Лимек, и Гастон подвинул к нему следующую фотографию.

– Это Ленц, секретарь Ксавье, – Гастон постучал кривым пальцем по размытой физиономии блондина, выглядывающего из окна «Бентли». – В комиссариате на него ничего нет, но в редакции ходили слухи... Месяц назад его арестовал «Трискелион». Сам понимаешь, все сразу закопошились – когда берут личного секретаря председателя совета директоров Фабрики, жди больших перемен. Но не тут-то было: через два дня Ленца выпустили, а Ксавье остался и на свободе, и на своем месте. Дело темное, никто не знает, что там произошло. Поговаривают, что там, – Гастон ткнул пальцем в потолок и понизил голос до шепота, – идет какая-то грызня между Ксавье и Куртцом... И если ты встрял в эту грызню, старик, то уж сделай милость – меня не впутывай, а?

– Ладно, не бойся. Это кто? – спросил Лимек, беря в руки фотокарточку Коверкотового.

– Не знаю, – помотал головой Гастон. – Этого типа нет ни в одной картотеке. Может быть, просто прохожий?

– Может быть, и прохожий... Это все?

– Да. С тебя сто талеров. Гони монету!

Лимек отсчитал журналисту пять бумажек по двадцать талеров и еще десятку подсунул под бутылку.

– Это за выпивку. Разузнаешь, кто этот субъект в пальто – получишь еще сотню.

– Ого! – округлил глаза Гастон. – Дай мне пару дней, и я принесу тебе его метрику!

– Пару – дам... Но не больше. Фото оставь, себе новое напечатаешь.

Гастон Лепаж сгреб со стола деньги и фотографии, подхватил недопитую бутылку и быстро направился – почти побежал – к выходу, бросив через плечо:

– Я тебе позвоню на днях!

Когда журналист ушел, Лимек почувствовал голод. Последний раз он ел еще утром, перехватив бутерброд и чашку кофе в офисе (и то благодаря назойливой заботливости Абби). Сыщик подозвал официанта, заказал жареную картошку с зеленым горошком, бифштекс и кружку пива. Умяв все это в один присест, Лимек закурил, выудив из пачки единственную не сломанную сигарету. От сытного ужина его клонило в сон. Прийти домой, залезть под обжигающе горячий душ и рухнуть на кровать. Но была одна загвоздка: возвращаться домой не следовало. Если это Коверкотовый навел трискелей на квартиру Мёллера (а больше некому), то он же мог направить их к Лимеку. Наверняка Коверкотовый уже выяснил адреса квартиры и конторы сыщика... Завалиться к себе в грязном пальто и мокрых брюках, когда там засада трискелей – не самая лучшая идея. Нет, сегодня надо переночевать там, где Лимека никто искать не будет...

Впрочем, с этим проблем в «Скрипке» не возникало никогда. Лимек подсел к оцинкованной барной стойке, над которой висел пустотелый каркас скрипки и смычок – память о скрипаче, когда-то игравшем здесь грустные мелодии за ужин и рюмку абсента, а потом зарезанном в пьяной драке, – и заказал двойную порцию джина и пачку сигарет.

– Видали воронье? – спросил бармен, колоритный тип с обритым наголо черепом и пышными усами. – Люди говорят, дурная примета. К большому Шторму.

В приметы Лимек не верил. Он пригубил джин и, замкнувшись в коконе одиночества, позволил окружающему миру обтекать себя. Лимек уже пару лет приходил сюда по вечерам – именно сюда, в низкопробное заведение с дурной репутацией, мерзкими завсегдатаями, дешевыми шлюхами, плохой кухней и разбавленным пойлом. «Голодная скрипка» была идеальным кафе для тех, кто хотел остаться один – в шуме и вони, в окружении пьяных рож можно отрешиться не только от окружающего мира (джин тому способствовал), но и от самого себя.

Будучи постоянным клиентом, Лимек даже не знал, как зовут бармена – а того не интересовало, как зовут сыщика. Обоих это устраивало: в «Голодной скрипке» никто не лез к тебе в душу, разве что в кошелек...

– Угостите девушку рюмочкой? – спросили у Лимека под боком.

Сыщик обернулся и оглядел «девушку» с головы до ног. Потаскушка, на лице толстый слой штукатурки, волосы обесцвечены, глаза усталые, на чулках затяжки.

– Сколько? – напрямую спросил Лимек.

– Двадцать в час, сотня за ночь, – привычно ответила «девушка».

– Живешь далеко?

– Рядом.

– На всю ночь, – решил Лимек, снимая тем самым проблему ночлега.

13

Лимек проснулся незадолго до рассвета, и долго лежал в темноте, прислушиваясь к тиканью ходиков и борясь с желанием закурить. Рядом на подушке тихонько посапывала снятая им в «Голодной скрипке» шлюха.

Шлюху звали Петра. Настоящее это было имя или творческий псевдоним, Лимек выяснять не стал. Ей было что-то около тридцати, но выглядела она из-за броского макияжа и скорбных морщин в уголках рта на все сорок. По-крестьянски широкая в кости, с крепким задом и большой грудью, Петра была бы вполне привлекательна, если бы не тусклый взгляд и износившаяся фигура. Первым делом Лимек отправил Петру в ванную и заставил смыть косметику. Вернулась шлюха с коробочкой презервативов и начала деловито, без суеты (а куда торопиться? Клиент оплатил за всю ночь) раздеваться, аккуратно вешая одежду на спинку стула. Сняла лифчик, освободив тяжелые, чуть обвислые груди, и, оставшись в одних панталонах, потянулась в ширинке Лимека. Губы у Петры были полные и горячие.

Разложив ее на скрипучей кровати и проникая внутрь, Лимек думал о белых ляжках Альбины с клеймом «Шебы» над черным кружевом чулка. Петра была профессионалкой и продавала себя за деньги, пускай и не очень большие; Альбина же Петерсен относилась к тому типу женщин, готовых спать с кем угодно, лишь бы не в одиночестве. «Шеба». Лимек слышал об этом салоне многое, но ничего хорошего...

Для сыщика секс с проститутками служил своего рода заменой алкоголю – позволял забыться на время, потеряться в механическом повторении однообразно-приятных движений, что-то вроде мастурбации, только насыщеннее. И после разрядки наступала апатия и отвращение к процессу и партнерше, будто похмелье после крепкой попойки. Сегодня все повторилось.

Петра зашевелилась во сне и пробормотала что-то похожее на «сыночек». Лимек приподнялся на локте и огляделся. Сквозь занавески пробивался серенький рассвет.

Петра попыталась превратить нищенскую квартирку, расположенную в десяти минутах ходьбы от «Голодной скрипки», и в пяти – от Бездны, в уютное мещанское гнездышко. Обои в цветочек, множество старых даггеротипов на стенах, семь слоников и фарфоровая пастушка на этажерке, торшер, абажур с бахромой, разномастный хрусталь в серванте, кресло с пуфиком для ног возле тумбочки с патефоном, застиранные ситцевые простыни, стулья на гнутых ножках... Все – старое, облупленное, не единожды чиненное, купленное на блошином рынке, но с любовью холимое и лелеемое. В углу стоял «Зингер» с педальным приводом – видимо, память о предыдущей работе.

От желания курить сводило скулы. Лимек не выдержал, осторожно выбрался из-под одеяла. Окна были старые, на английский манер – Лимек приспустил верхнюю половину и чиркнул спичкой.

Вид открывался на батарею береговой обороны. Старинные бастионы на краю Авадона возвели еще по приказу Танкреда Свирепого, который под старость впал в маразм и всерьез намерился воевать с Бездной.

В двадцатые, незадолго до начала войны, канцлер Куртц распорядился разместить здесь крупнокалиберные гаубицы и спаренные зенитные пулеметы на случай внезапного нападения с тыла. Лимек был еще подростком в отряде добровольной дружины – сбрасывал с крыш зажигательные бомбы и помогал тушить пожары – но запомнил, как каждую ночь гулко бабахали гаубицы, а зенитки расчерчивали небо трассирующими полосами, издавая звук разрываемой ткани... За три года войны над Авадоном не сбили ни одного вражеского самолета.

Разрушили сотни домов, под бомбежками погибли тысячи людей, еще десятки тысяч мобилизовали и отправили в вагонах для скота на север – оттуда никто не вернулся, на некоторых пришла похоронка, а кто-то, по заверениям бравурных радиосводок, до сих пор продолжал нести службу в отдаленных гарнизонах, чтобы предупредить об очередном наступлении неизвестного врага.

Как бы там ни было, население Авадона сократилось на четверть, и в этом обнаружились и положительные стороны: предвоенная экономическая депрессия поставила Авадон на грань голода, и город балансировал на ней до тех пор, пока канцлер Куртц не построил Продкомбинат.

Лимек докурил, выбросил окурок в форточку, повернулся и замер. В противоположном углу комнаты стоял ребенок. Одетый в матросский костюмчик мальчик лет пяти, болезненно-бледный, салатового оттенка, держал в руках плюшевого мишку.

Вот корова, подумал Лимек. Не могла запереть дверь в детскую?

– Привет, – сказал он негромко, – как дела?

Мальчик молча повернулся и вышел в соседнюю комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Черт, я же голый, подумал Лимек. Ну да ладно. Пацан наверняка привык к маминым ухажерам на одну ночь.

Раздосадованный, он отправился в ванную. Горячей воды не было, и сыщик залез под ледяной душ, потом кое-как, насыпав на палец зубного порошка, почистил зубы. Уже пробивалась щетина, но побриться тут не было никакой возможности.

Когда он Лимек, растираясь полотенцем, вернулся в спальню, Петра сидела на кровати, сонная и почему-то напуганная.

– Мне приснился кошмар, – сообщила она, тупо глядя в одну точку.

– Бывает, – поддержал беседу Лимек, натягивая штаны.

– Мне приснился мой сын.

Лимек обернулся к зеркалу на трюмо и завязал галстук.

– Он заходил под утро, – сказал сыщик. – Хороший мальчик, только очень уж бледный.

– Что?! – вскрикнула Петра в ужасе.

– Твой сын. Мальчик в матроске. Он заглядывал из соседней комнаты. Кажется, я его напугал...

– У меня нет сына, – проговорила Петра медленно, глядя Лимеку прямо в глаза. – Я сделала аборт. Шесть лет назад.

И тогда Лимеку тоже стало страшно.

14

Дохлые вороны валялись повсюду: на тротуарах, подмерзших за ночь клумбах, проезжей части, раскатанные широкими шинами армейских грузовиков в кровавый блин в обрамлении черных перьев, на грязном асфальте и неровной мостовой, на узорчатой брусчатке Набережной, поросших бурьяном пустырях и в глубоких дворах-колодцах... Когда Лимек уходил от Петры, по радио передавали что-то о выбросе ядовитых отходов с Фабрики и просили горожан соблюдать спокойствие.

– Опять они врут, – с нотками истерики сказала Петра. – Ну почему они всегда врут?!

Лимек ушел, не попрощавшись.

Призрак абортированного ребенка был не единственной манифестацией Бездны в минувшую ночь. Подобные явления, предшествовавшие сильному Шторму, имели место быть в большинстве домов Авадона, и на утро в городе повисла напряженная и слегка нервозная атмосфера.

Люди на улицах передвигались короткими перебежками, автомобили либо проносились мимо на полной скорости, либо ползли черепахами. Трамваи не ходили вовсе. Лавочники поспешно опускали железные ролеты и запирали решетки на дверях. Дворники с отчаянием взирали на вороньи трупики, опираясь на метлы и не зная – убирать их или уже не стоит суетиться перед Штормом?.. И все, все без исключения авадонцы этим воскресным утром сохраняли мрачное, подавленное молчание, переговариваясь лишь по необходимости и шепотом, и то и дело поглядывая на жестяные рупоры на фонарных столбах – не взвоют ли тревожной сиреной?..

На площади Искупления, усеянной дохлыми воронами, но все равно выглядевшей уже не так зловеще в дневном свете, строили баррикады: выгружали из кузова армейского грузовика мешки с песком и сваливали их вокруг колокольни Забал. За рабочими следили четверо автоматчиков, припарковавших мотоциклы прямо у лестницы детского приюта. Кожаные регланы и стальные каски мокро блестели.

У дверей приюта висела медная табличка: «Дом призрения за малолетними сиротами, построенный в 1871 году милостью Ее Величества Беаты Благословенной на пожертвования горожан Авадона».

Лимек позвонил в старинный колокольчик. Дверь открыла очень пожилая женщина в белом халате.

– Что вам угодно? – спросила она, подслеповато щурясь из-за толстых линз очков.

– Я хотел бы видеть госпожу Сивиллу Гельрод.

Женщина – Лимек решил, что это нянечка, было в ней что-то такое сюсюкающе-неискреннее – повела его по гулким коридорами с арочными сводами вглубь старинного здания. Тишина оглушала, только поскрипывали подошвы ботинок Лимека по начищенному паркету и шуршал халат нянечки. Миновали столовую, откуда невкусно пахло подгорелым жиром, пустые классные комнаты, поднялись на второй этаж, миновали наглухо закрытые двери детских спален и приблизились к кабинету Сивиллы Гельрод. Здесь нянечка оставила Лимека, и он без стука вошел.

– Чем могу служить, молодой человек? – Госпожа Гельрод попыталась остановить его на пороге строгим взглядом и интонацией, но с сыщиком этот фокус не удался.

Он сел без приглашения и сказал:

– Меня зовут Лимек. Я репортер «Авадонского вестника» и пишу очерк о благотворительной деятельности выдающихся граждан Авадона.

– Ах, вот как? – Гельрод откинулась на спинку стула, такую же прямую и высокую, как сама смотрительница. – Мило. А бульварную прессу интересует благотворительность?

Ее тонкие губы разъехались в ехидной улыбочке. Личико у смотрительницы было детское, маленькое, гладенькое, почти без морщин, только волосы – совсем седые, и кожа на шее висела дряблыми складками, как у игуаны. Гельрод напоминала редкую рептилию, особенно – пристальным немигающим взглядом абсолютно черных глаз.

Лимек ответил с ледяной улыбкой:

– Скажем так: это – частное журналистское расследование по заказу одного влиятельного лица.

Сивилла Гельрод нахмурилась.

– Постойте. Я вас уже видела. Вы были на похоронах инженера Петерсена. Вы подошли к его дочери, когда все разъехались.

– Вот именно про Петерсена я бы и хотел поговорить...

– Вот еще! – фыркнула Гельрод. – С какой стати мне с вами обсуждать наших меценатов?

– А Петерсен входил в число меценатов? – уточнил Лимек, мысленно почесывая в затылке: плачевное состояние финансов инженера не давало повода заподозрить его в филантропической деятельности.

– До свидания, господин Лимек, – поджала губы Петерсен. – Покиньте, пожалуйста, мой кабинет, или я вызову охрану.

Ах ты, стерва, подумал Лимек. Нажать на нее? Хотя... Не стоит. Вряд ли старая вредная сука испугается публикации в «Авадонском вестнике» того факта, что бывшая растлительница малолетних работает в детском приюте – слишком уж она уверенно держится, так ведут себя те, кто во всем полагается на могущественных покровителей. На этом и сыграем.

– Видите ли, госпожа Гельрод. Вы меня не совсем верно поняли. Я работаю на Ламара Ксавье, если это имя вам о чем-то говорит...

С этими словами Лимек достал из бумажника визитку фабриканта.

– Это он рекомендовал мне обратиться к вам по поводу инженера Петерсена.

При виде визитки на лице Сивиллы Гельрод нарисовалась услужливо-заискивающая мина, а голос откровенно залебезил:

– Что же вы сразу не сказали, господин Лимек! Прошу простить меня за грубость, вы же понимаете, ведь сегодня такой день... Эти вороны! Это ужасно! Я вся на нервах... Так что бы вы хотели знать?

– Как давно вы знали инженера?

– Шесть лет, – с готовностью ответила Гельрод. – С самого первого рабочего дня. Если бы не господин Ксавье... Передайте ему от меня самые теплые пожелания!

– Обязательно, – пообещал Лимек. – А что Петерсен делал в приюте? Помимо пожертвований?

– Ну, – почти натурально смутилась Гельрод. – Вы понимаете... Я могу быть с вами откровенной? Ну да, конечно же, могу... В нашем приюте так редки случаи усыновления сироток...

– И?

– И поэтому... Мы установили... э... политику открытых дверей для наших меценатов, – выкрутилась Гельрод.

– Что это значит? – продолжал давить Лимек.

– Ну... Сиротам так не хватает родительского тепла... А наши меценаты слишком заняты, чтобы взвалить на себя ношу полной ответственности за ребенка! И мы нашли компромисс...

– Вы сдавали детей в аренду? – спросил Лимек напрямую.

– В основном девочек, – сказала Гельрод. – Но вот Персиваль как раз предпочитал мальчиков. Точнее, одного конкретного мальчика...

К горлу подкатила тошнота. Сколько лет он занимался этой работой, а привыкнуть так и не смог. Решил для себя раз и навсегда, что нет предела гнусности человеческого естества, и что никого и никогда нельзя понять до конца, хоть проживи с ним целую жизнь.

– Я могу увидеть этого мальчика? – спросил сыщик.

– Увы, это невозможно! Сорванец сбежал три дня тому назад! Ночью!

– В ночь со среды на четверг?

– Совершенно верно.

Уж не поэтому ли инженер-содомит наложил на себя руки? Если бы все было так просто, вздохнул Лимек. Он достал из бумажника сотенную купюру, послюнил химический карандаш и написал на ней свой рабочий номер телефона и домашний код пневмопочты.

– Если мальчик объявится, дайте мне знать.

– Всенепременно, – закивала смотрительница, улыбаясь на прощание. – Не забудьте про мои наилучшие пожелания господину Ламару! Он ведь наш постоянный клиент!

15

На выходе из приюта за Лимеком увязались (или ему показалось, что увязались) два подозрительных субъекта. По всем правилам наружного наблюдения первый филер, невыразительный тип в сером плаще, топтался позади Лимека, отставая на десять шагов, а второй – смешной коротышка в темном полупальто и дурацкой шляпе-котелке, двигался параллельно по другой стороне улицы. От коротышки Лимек избавился очень просто, нырнув в ближайший подъезд и выскочив через черный ход, но там его уже поджидал топтун номер один. Потеряв напарника, топтун растерянно, но с упорством плелся за Лимеком, пока тот не поднялся на платформу надземки и, дождавшись поезда, не проделал старый как мир трюк с выпрыгиванием из вагона в последнюю секунду. Помахав серому типу ручкой, Лимек поехал в центр.

Напряжение, охватившее горожан этим утром, нарастало. Мотоциклетные патрули трискелей усилили броневиками с солдатами, тут и там расставляли металлические заграждения (не от демонов, конечно, а от мародеров), пожарники проверяли, есть ли вода в гидрантах, а на площадях дежурили кареты скорой помощи. Подготовка к грядущему Шторму шла полным ходом, хотя по радио по-прежнему передавали веселые мелодии, пропустив даже утренний прогноз башни Сарториуса. В воздухе висело ожидание большой беды.

Лимек собрался позавтракать, но фабричные столовые, множество которых располагалось в Люциуме, все до единой закрылись на санитарный день. Чем ближе сыщик подходил к Бельфегору, тем выше становились и без того кусачие цены в ресторанах. А после вчерашнего загула от пятисот талеров задатка, полученных у Ксавье, в кармане Лимека остались жалких полторы сотни – цена хорошего обеда в ресторане «Маджестик», что на Терапевтическом бульваре.

Пора пополнить кассу, подумал Лимек, изучив содержание бумажника. Обращаться к Ленцу, как советовал фабрикант, нет ни малейшего желания. Да и поговорить с самим директором не мешало бы... На визитке Ксавье был указан адрес: отель «Гедония», королевские апартаменты (пентхаус).

Швейцар, весь в золотом галуне, покосился на испачканную и мятую одежду Лимека, но пропустил внутрь беспрекословно. В такое утро трудно было удивить кого-то небритой физиономией или затрапезным видом... Даже в «Гедонии», среди светильников в стиле ампир, толстых багровых ковров и пышной лепнины на потолке, хватало людей небритых, неумытых и пребывающих на грани нервного срыва. Вышколенная прислуга, и та дергалась, не зная, как себя вести с уважаемыми гостями, если те вдруг начнут биться в истерике и требовать гарантий безопасности на все время Шторма. У расположенной под лестницей двери в убежище уже выстроилась длинная очередь.

А над лестницей висел гигантский портрет канцлера Куртца. Грузная туша облачена в парадный китель с орденскими планками, двойной подбородок лежит на воротнике-стойке, лысый череп поблескивает, тонкие губы кривятся в надменно-брезгливой усмешке – бессменный владыка Авадона на протяжении вот уже тридцати с лишним лет взирал на разворачивающуюся перед ним суету с невозмутимым презрением небожителя.

Среди рядовых авадонцев ходили легенды о специальном бункере на глубине трехсот метров, со свинцовыми стенами, экранирующими эманации, с бассейном и спальней, где канцлер и его присные предавались разврату во время Штормов, пока все население города корчилось от ужаса, рыдало, погибало в давке в убежищах и выбрасывалось из окон собственных квартир.

Но Лимек в эти легенды не верил. Ничто – ни свинец, ни золото, ни другой материал не препятствовали эманациям Бездны, или демонам, как их называли в старину. Не было такого убежища, такого подземного бункера, такого схрона, где можно было бы пересидеть Шторм в безопасности. Не было такого эликсира, который можно было бы выпить, и не было сыворотки, чтобы ввести в кровь и приобрести психологический иммунитет – чтобы там не обещали разработать в Алхимической лаборатории. И защитные шлемы ученые мужи из Политехникума тоже пока лишь обещали... И никакое чудо-оружие пока не вышло из-за стен Фабрики, чтобы одним махом покончить с извечным проклятием Авадона.

Доказательством тому служило осунувшееся лицо Ламара Ксавье – утомленное, испуганное, с подергивающимся от нервного тика правым веком и жуткими мешками под глазами. Или у него больные почки, подумал Лимек, или он уже неделю сидит на амфетаминах, чтобы не спать.

– Мёллер повесился, – сказал Лимек вместо приветствия.

– Кто-кто? – удивленно прищурился Ксавье.

Коротко и четко сыщик изложил Ксавье события последних двух суток, умолчав лишь о Коверкотовом и вчерашней беготне по крышам. На протяжении всего рассказа Ксавье накручивал бакенбарды на палец и то и дело поглядывал на карманные часы. При упоминании Сивиллы Гельрод фабрикант болезненно поморщился. Закончил Лимек подозрением, что чертежи Петерсена нашли воплощение в аппарате, созданном руками Мёллера и прошедшим тестирование в доме инженера. Ксавье задумчиво покивал и снова поглядел на часы.

– Мне нужны деньги на накладные расходы, – заявил Лимек. – И новые инструкции. Мне искать чертежи или машину?

– И то, и другое, – Ксавье принялся отсчитывать купюры.

– Тогда, может быть, вы мне расскажете, что это за машина и как она выглядит? – не выдержал Лимек.

– Нет, – Ксавье невозмутимо протянул Лимеку пачку денег. – Здесь тысяча. Будет мало – приходите еще. Или позвоните Ленцу. Вы молодец, Лимек! – директор улыбнулся с одобрением и щелкнул крышкой часов. – Я вами очень доволен...

– Еще один вопрос.

– Да? – удивленно поднял взгляд Ксавье.

– Если я найду аппарат Петерсена – что мне с ним делать?

На лицо фабриканта легла тень. Ксавье скривился, как от зубной боли, и выговорил с видимым отвращением:

– Уничтожить, Лимек. Уничтожить любой ценой.

16

В приемной пентхауса Лимек встретил причину нетерпеливых поглядываний на часы Ксавье. Причина сидела, утонув в глубоком кресле и выставив худые, словно у цапли, колени, обтянутые узкими брючками в мелкую полоску. Круглые черные очки, как у слепого, поблескивали, а тонкие пальцы с длинными ногтями задумчиво вертели ротанговую трость. Коверкотовое пальто и тирольская шляпа висели на вешалке рядом.

Теперь была очередь Лимека вежливо раскланиваться. Коверкотовый ответил широкой улыбкой, встопорщив щеточку усов и продемонстрировав золотую коронку.

Все-таки дублер, подумал Лимек, спускаясь на лифте. Выйдя из «Гедонии», он перешел улицу и заглянул в крошечную, на три столика, закусочную, из окон которой открывался шикарный вид на парадный вход «Гедонии», украшенный полуобнаженными кариатидами и барельефом, изображавшим спуск Авернуса в Бездну.

Лимек собирался заказать комплексный обед, но гороховое пюре с соевой котлетой (всего за четырнадцать талеров – для Бельфегора, может, и «всего», а в «Голодной скрипке» за эти деньги получишь то же самое в двойном размере, плюс выпивка) не возбудило его аппетит, Лимек ограничился хот-догом и стаканом томатного сока. В сосиске, наверно, присутствовало мясо, не исключено, что собачье – а иначе с чего бы ей стоить шесть талеров?

Пока Лимек ел, из вращающихся дверей «Гедонии» выходили люди. Коверкотового среди них не было. Лимек заказал кофе. Ему принесли чашечку размером чуть больше наперстка и ценой в два талера. Но эта чашечка давала Лимеку право занимать свой наблюдательный пункт сколь угодно долго...

Прошло полчаса. Коверкотовый так и не появился. Лимек решил, что его визави вышел через один из черных ходов – их хватало как в самой «Гедонии», так и в подземном убежище. Сыщик допил кофе и собрался уходить, когда к крыльцу отеля подъехал таксомотор, а из него выбралась Альбина Петерсен. Таксомотор остался стоять на месте, не опуская флажок «занято». Пришлось заказать еще один кофе...

Допить его Лимек не успел. Альбина провела в «Гедонии» не больше десяти минут. Выйдя, он нырнула обратно в машину, и Лимек, бросив на стол деньги, выскочил из закусочной, на ходу ловя другое такси.

Альбина поехала в Ашмедай – единственный район города, где приближение Шторма пробуждало лихорадочную активность. Все коренные обитатели бульвара Фокалор, от рядового крупье в казино «Трикветра» и уличных девок, что ошиваются возле дома терпимости «Лилит», и до хозяев этих заведений, твердо знали: чем ближе Шторм, – тем больше денег оставят авадонцы в кофейнях и кафешантанах, кабаре и казино, турецких банях и опиумокурильнях, массажных и тату-салонах, иллюзионах и кунсткамерах, и – не будем забывать о главном промысле Ашмедая – борделях, борделях и еще раз борделях! При всей своей тщетности, попытки укрыться от Шторма в пучине порока, азарта и сладострастия не прекращались никогда, и, в основном оттого, что, при одинаковой неэффективности, такое времяпрепровождение куда приятнее сидения в подземных убежищах. Если уж суждено кому-то было погибнуть в эту роковую ночь, то сделать это горожане намеревались с музыкой.

Музыка в Ашмедае играла повсюду. Начиная от шарманок зазывал подле сияющих тысячью огней (и это несмотря на пусть и сумрачный, но все же полдень!) каруселей, окружавших пестрый шатер цирка-шапито на перекрестке бульвара Фокалор и улицы Семи Праведников, и заканчивая всегда распахнутыми дверями казино, где ее почти заглушал звон монет в игровых автоматах и жужжание рулеточных колес. В кабаре «Велиал» гремел канкан, а через дорогу под тягучую арабскую мелодию виляли тощими бедрами полуголые танцовщицы бурлеска «Ариман». Гарсоны с напомаженными волосами спешно писали мелом на грифельных досках особое меню ресторанов на сегодняшний вечер (особость заключалась в удвоенных ценах), а в витринах борделей сидели девицы гренадерского роста, одетые лишь в нижнее белье и сетчатые чулки, и смотрели на проходящих со смертельной скукой...

Альбина отпустила такси за два квартала от салона «Шеба». Лимек последовал ее примеру. Проходя мимо витрины с девицей внутри, он вдруг поймал отражение знакомого силуэта на другой стороне улицы. Сделав вид, что изучает прелести дивы, Лимек пригляделся повнимательнее. Так и есть – с мотороллера слез тот самый коротышка, что сел на хвост Лимеку еще в Вааль-Зее. Низкорослый филер сменил дурацкий котелок на не менее дурацкий берет, а темное полупальто вывернул наизнанку, ярко-красной подкладкой наружу. Сейчас он пристегивал мотороллер цепью к фонарному столбу, намереваясь продолжить слежку пешком. Только вот слежку за кем? За Лимеком или за Альбиной?

Это мы сейчас выясним, подумал сыщик. Не обращая внимания на зазывную жестикуляцию и гримасы витринной девицы, Лимек нырнул в дверь ломбарда по соседству. Продавец, поглощенный «Авадонским вестником», не обратил на него внимания, и Лимек занял позицию возле стенда с наручными часами и обручальными кольцами.

Коротышка миновал ломбард и, хотя Альбина свернула в переулок, направился к парадному крыльцу «Шебы». Лимек собрался было последовать за ним, но тут возле «Шебы» остановилось еще одно такси, и из него выбрался Коверкотовый. Прихрамывая сильнее обычного и наваливаясь на трость, он вошел в салон. Вот так, подумал сыщик. День обещает быть интересным... Плохо было то, что от коротышки за километр несло «Трискелионом»...

Покинув ломбард, Лимек направился к «Шебе», но не к центральному входу, а свернул вслед за Альбиной в переулок Сладких грез, где располагался служебный вход.

Там кипела бурная деятельность: обитая листовым железом дверь была открыта, возле нее припарковался фургончик с номерами Алхимической лаборатории. Рядом с фургоном замер, скрестив руки на груди, вышибала – здоровенный детина с лицом олигофрена. Двое мальчишек-рассыльных перегружали в фургон бобины кинопленки. Многие салоны Ашмедая снимали забавы клиентов – иногда по их просьбе, а иногда совсем даже наоборот. «Шеба» не была исключением. Сейчас, в преддверии Шторма, результаты побочного промысла «Шебы» срочно отправляли на проявку...

Лимек невозмутимо прошел мимо фургона и, дойдя до конца переулка, где был черный выход китайского ресторанчика, спрятался за грудой пустых ящиков из-под лапши и принялся ждать, пока фургончик уедет. Из кухни несло прогорклым маслом, а из подвала – опиумным дымом...

Ждать пришлось недолго – минут пятнадцать. Труднее всего было не курить.

Наконец, фургон загрузили, и он сдал задом по переулку. Вышибала отлепился от стены и вразвалочку направился к охраняемой двери. Лимек выскочил из укрытия, в три прыжка преодолел разделявшее их расстояние и с разбегу врезался в широкую спину вышибалы, впечатав того лбом в стенку. Детина хрюкнул и обмяк, а Лимек приемом джиу-джитсу заломил ему руку за спину и тянул вверх до тех пор, пока вышибала не очнулся и не завизжал от боли.

– Тихо! – Лимек легонько ударил вышибалу ребром ладони по затылку. – Будешь орать – убью.

– Чего надо? – бугай попытался свободной рукой смахнуть кровь с рассеченного лба.

– Не дергайся! – скомандовал Лимек и пнул его под коленку. Нога у вышибалы подкосилась, и здоровяк завопил от боли, повиснув на выкрученной руке. Пришлось ударить его по затылку, на этот раз посильнее.

– Сорок минут назад в эту дверь вошла женщина, – сказал Лимек, обшаривая карманы вышибалы. Найденный кастет сыщик сунул в карман, а дубинку со свинчаткой выбросил. – Ты проводишь меня в ее комнату. Тихо и спокойно. Понял?

– Понял, – выдавил бугай сквозь зубы.

– Тогда пошли, – Лимек сопроводил указание тычком по почкам. – И без фокусов.

Как и во всех приличных борделях, в коридорах салона «Шеба» царила тишина и спокойствие. Что бы ни происходило за палисандровыми дверями будуаров, ни один звук не доносился наружу. Лимек и конвоируемый им вышибала прошли через небольшой и практический пустой кальянный бар, поднялись на второй этаж и остановились у комнаты с табличкой «Марианна».

– Тут, – буркнул вышибала.

Или он врет, подумал Лимек, или Альбина Петерсен выбрала в качестве рабочего псевдонима имя матери... Сыщик опустил руку в карман и просунул пальцы в отверстия трофейного кастета.

– Камера где?

– В кладовке, за углом...

– Показывай!

Когда вышибала, шипя и морщась от боли, достал связку ключей и открыл дверь в кладовку, Лимек огрел его кастетом по голове и затащил бесчувственное тело внутрь, пристроив рядом со швабрами, тряпками и ведрами. Помимо этих предметов, там еще стоял штатив с восьмимиллиметровой кинокамерой, направленной на заднюю стенку платяного шкафа, которым кладовку надежно заставили со стороны будуара Альбины. Зеркальная дверца шкафа, разумеется, была прозрачна изнутри, а задняя стенка – обита войлоком, и напротив объектива выпилено квадратное отверстие, куда даже вставили стекло для пущей звукоизоляции – чтобы до клиента не долетал стрекот кинокамеры.

Лимек сдвинул штатив в сторону и прильнул к отверстию.

17

Прямо напротив отверстия (для удачного ракурса) стоял Х-образный крест с распятой Альбиной Петерсен, одетой лишь в кожаный ошейник со стразами и зажимы на сосках. К зажимам подключались провода, ведущие к жутковатому агрегату – аккумуляторной батарее с реостатом. Подле установки деловито копошился знакомый коротышка.

Он избавился от маскарадного головного убора, снял полупальто и пиджак, оставшись в мятой рубашке. Коротышка обладал фигурой бочонка – крепко сбитый, с налитыми мускулами и мощной шеей. Лимек подумал, что, если доведется драться, коротышку надо будет вырубать сразу, такие обычно отбиваются зло и упорно, до самого конца... Плотную спину филера пересекали подтяжки штанов и ремни плечевой кобуры, а под мышками расплылись серые пятна пота. Коротышка закатывал рукава рубашки и изучал шкалы вольтметра и амперметра, словно обычный клиент «Шебы» перед садомазохистской сессией, которыми славился этот салон.

Впрочем, происходящее в будуаре мало напоминало обычный сеанс извращенной секс-терапии. В действиях коротышки не сквозило сексуальное возбуждение, а в глазах Альбины мелькал самый настоящий, не наигранный страх. Филер – а теперь Лимек был на сто процентов уверен, что он из трискелей – готовился проводить допрос, и дочь инженера Петерсена поняла это слишком поздно.

Плохо было то, что Лимек все видел, но ничего не слышал; а послушать допрос стоило. Сыщик вытащил швейцарский нож, раскрыл короткое лезвие и принялся осторожно вспарывать войлочную обивку на стенке шкафа – листе фанеры, прикрученном на шурупы. Воздав хвалу предусмотрительности швейцарской армии, Лимек превратил нож в отвертку и один за другим вывинтил шурупы, а потом аккуратно снял стенку и забрался в шкаф, сдвинув в строну платья и очутившись в классическом укрытии незадачливого любовника из водевиля.

Именно в этот момент коротышка повернул рукоятку реостата, и Альбина закричала.

– У нас очень мало времени, – спокойно сказал коротышка, отключив ток. – Поэтому отвечать будешь быстро и четко. Ясно?

Альбина заученно кивнула головой:

– Да, хозяин...

Коротышка неодобрительно скривился и опять протянул руку к реостату. Альбину выгнуло в пароксизме боли, и девушка завопила уже по-настоящему.

– Дура. Я не собираюсь играть в твои извращенные игры. Мне нужны ответы на вопросы. Поняла?

– Да! – выдавила Альбина, судорожно хватая ртом воздух.

– Где ребенок?

– Кто? – совершенно искренне удивилась Альбина, и коротышка опять ударил ее током. В комнате, и даже в шкафу, где прятался Лимек, отчетливо запахло озоном. Обнаженное тело Альбины Петерсен мелко тряслось на кресте, изо рта побежала струйка слюны.

– Я повторю вопрос в последний раз, – тяжело дыша, сказал низкорослый дознаватель. Процесс явно доставлял ему удовольствие. – Где Абель? Где ребенок, сука?

Альбина бессильно уронила голову на грудь, а потом медленно подняла взгляд. Глаза у нее были мутные, с поволокой.

– Еще, – сипло попросила она. – Еще, пожалуйста!

В этот момент Лимек собрался вмешаться. Он надел кастет на правую руку, а левой оттянул пружинный шпингалет на дверце шкафа – но тут произошло непредвиденное: входная дверь в будуар буквально взорвалась дождем щепок, и в клубах серого дыма возник Коверкотовый. Филер дернулся к кобуре, но Коверкотовый держал старинный револьвер с граненым стволом, и этот ствол с грохотом выплюнул язык белого пламени.

Коротышка дернулся. На его лбу появилась маленькая черная дырочка с обугленными краями, а вот затылок разворотило начисто, будто маленькая дверца открылась наружу, повиснув на коже и слипшихся от крови волосах. Пуля пробила окно, и в наступившей тишине Лимек отчетливо услышал, как выпал осколок стекла из рамы и со звоном разлетелся на мелкие кусочки. Потом филер рухнул на пол, обмякнув, словно марионетка с оборованными нитями.

– Добрый день, – поздоровался Коверкотовый, хищно улыбнувшись Альбине Петерсен. Голос у него был низкий, с хрипотцой заядлого курильщика. – Прошу прощения, что прервал вашу беседу, – добавил он с шипящими интонациями гремучей змеи. – Но, я полагаю, мы сможем ее продолжить в другой, более интимной обстановке...

В ответ Альбина смогла издать лишь неразборчивое мычание. Ее до сих пор трясло. Коверкотовый опять улыбнулся, встопорщив щеточку усов, спрятал громадный револьвер в карман, и начал развязывать шелковые веревки, удерживающие Альбину в распятом состоянии.

Когда щелкнул шпингалет, Коверкотовый успел обернуться. Удар кастетом, нацеленный в затылок, пришелся в скулу – но особой роли это уже не играло. Переступив через Коверкотового, Лимек снял и убрал в карман кастет, отцепил от обожженных сосков Альбины зажимы-крокодилы, отвязал ей вторую руку и подхватил упавшее ему в объятия голое тело. Кожу девушки покрывала липкая пленка пота.

– Надо уходить, – сказал Лимек, одной рукой удерживая Альбину и стряхивая с себя пальто.

Он бережно завернул Альбину в пальто и, обняв за плечи, повел к взорванной Коверкотовым двери. Но девушка вдруг взвизгнула и двумя руками впилась в плечи Лимека, разворачивая его к окну.

Там, за разбитым пулей стеклом, на фоне белесого неба поднималась волна черной, смолистой на вид тьмы.

В Бездне начался Шторм.

Шторм

Ватная тишина в ушах и ватная же слабость в коленях. Стремительное выцветание всех красок – так блекнут цвета в сумерках, но сейчас предметы обретают странную, неестественную четкость, контрастность, выпуклость: видна каждая морщинка на обоях, каждая складочка штор, каждая грань на сколах разбитого окна, но все это – серое, однотонное, монохромное, как старинный даггеротип.

Лимек делает шаг вперед, и пол начинает мелко дрожать под ногами. В полном беззвучии вибрация переходит на стены, на потолок, трясется мебель, ходит ходуном косой крест, раскачиваются из стороны в сторону цепи, почти подпрыгивает батарея с реостатом.

Цепи звякают; и с этим звуком прорывает плотину других. Комната гудит, как трансформаторная будка. Каждый предмет издает ровный вибрирующий гул, резонансом отдающийся в черепной коробке Лимека. А из разбитого окна доносится пронзительный женский крик.

Еще шаг. И еще. Окно не становится ближе, но крик нарастает. Ему начинает вторить детский плач, потом – отчаянный вопль и лихорадочное верещание... Криков все больше, и они сливаются в единую симфонию страха, первобытного, примитивного ужаса перед темнотой. Лимек делает еще один шаг к окну. Он уже знает (предчувствует?), что там увидит: толпа, зажатая между домами и стеной осязаемой тьмы, что поднялась из Бездны и гонит человеческое стадо, ведомое дремучими инстинктами бежать и прятаться, вперед, быстрее, к убежищам – но не потому, что там спасение, а потому что там не так страшно умирать...

Последний шаг. Окно. Улица совершенно пуста. Ветер гоняет мусор по мостовой, и помигивают от перепадов напряжения миллионы лампочек на фасаде казино «Трикветра». Лимек сглатывает, и крики охваченных ужасом людей моментально пропадают. Комната перестает гудеть и вибрировать. Опять наступает тишина.

В небе появляются мелкие черные точки. Они начинают расплываться чернильными кляксами, а со стороны Бездны навстречу им поднимается цунами мрака, выбрасывая длинные щупальца цвета и консистенции горячего гудрона. Один за другим гаснут огни Ашмедая, поглощаемые эти булькающим варевом, скрываются под пологом тьмы особняки Бельфегора, будто грозовые тучи накрыли небоскребы Маймона, трущобы Вааль-Зее растворяются без остатка в сумраке вечной ночи, безликие коробки Левиафании тонут в густой смоле, огороженное гетто Сатаноса исчезает мгновенно под пологом мрака, и только промзона Люциум с ее вечно пыхтящей громадой Фабрики еще какое-то время полыхает адским пламенем, отбрасывая багровые отблески на зачерненное копотью небо; потом пропадает и она.

Авадон поглотила тьма.

Реальность расслоилась: где-то там, на улице, тысячи людей вопят от ужаса и бегут к убежищам – но каждый из них бежит сам по себе, не видя, не слыша и не осязая прочих. Точно так же миллионы авадонцев, запертых в квартирах и офисах, оказались вдруг в миллионах обособленных, персональных мирков, где каждый человек остается один на один со своими демонами.

Лимек оборачивается. Комната пуста. Исчез труп коротышки. Пропал Коверкотовый со сломанной челюстью, оставив после себя только дымящийся револьвер. Пропала Альбина. Лимек наедине с пульсирующей болью в висках и затылке.

Он обхватывает голову руками и начинает тихо стонать. В ответ раздается всхлип. Это Альбина: голая, она забилась в шкаф, скрючившись в позу эмбриона, и беззвучно рыдает, глотая слезы.

Все еще не понимая, как такое возможно, Лимек скидывает пальто, укутывает трясущееся тело Альбины и помогает ей встать. Они вместе выходят в коридор.

Здесь все изменилось. Коридор стал длиннее, но уже и ниже, будто подземный туннель. С потолка осыпается штукатурка, обнажая дранку, на стенах висят лохмотья оборванных шпалер, а через дыры в прогнившем паласе видно, как копошатся тараканы в щелястом полу. Бордель, древний, словно сам грех, стряхнул позолоту, явив миру истинное нутро...

Лимек ведет Альбину, обнимая ее за плечи, мимо распахнутых дверей. Там – красные комнаты с кроватями в форме сердечек и зеркалами на потолках, и черные комнаты, декорированные дыбами, «железными девами» и «испанскими сапогами» (все ненастоящее, бутафория, тронь рукой – рассыплется в прах). В некоторых комнатах прямо на полу свалены ворохи одежды. Костюмы гимназисток и горничных, подвенечные платья, наряды секретарш и сестер милосердия, и совсем уж фантастические кожаные корсеты и латексные комбинезоны (насквозь фальшивые, пропитанные ложью и притворством, издающие густую вонь похоти и фетишистского вожделения).

Альбина всего этого не видит. Она смотрит прямо перед собой, и губы ее дрожат – то ли от истерики, то ли от молчаливого диалога с самой собой. Лимек помогает ей спуститься по скрипучей лестнице с обломанными перилами и они попадают в кальян-бар.

Здесь еще сильнее заметны следы разрушения. Хрустальная люстра рухнула прямо на круглую оттоманку в центре комнаты. Оборваны тяжелые бархатные шторы. Механическое пианино выпотрошено. Продрана парчовая обивка кресел. Засохшие фрукты в вазе. Запахи дешевой парфюмерии, ароматических свечей и прокисшего шампанского.

И НЕТ ДВЕРЕЙ.

Там, где была парадная дверь, и там, где за ширмочкой стыдливо скрывался черный ход, через который Лимек попал в бордель – только гладкие стены с обшарпанными обоями.

Лимек и Альбина оказались заперты в мертвом лабиринте «Шебы».

Это было нормально – пространство во время Шторма способно выкидывать разные фортеля. Странно и необычно было то, что их заперло вдвоем. Обычно Бездна измывается над людьми по одиночке или сразу над целой толпой, сводя с ума и лишая человеческого облика, как в двадцатом, в Ночь Диких Псов, или в тридцать втором, в Ночь Огненного Клекота, или в сорок шестом, в Ночь Белого Пепла...

– Я не сдержал слова, – говорит Лимек. – Сдался. Капитулировал.

Он не уверен, что Альбина его слышит: девушка осталась там, где он ее посадил, кутаясь в пальто, и все так же смотрит в пространство, продолжая шевелить губами. Но Лимеку все равно.

– Я был сыщиком. Не частным детективом, а старшим следователем Прокуратуры по особо важным делам. В двадцать семь лет. Старшим. По особо важным. Молодой, перспективный. Многообещающий, – последнее слово Лимек выговаривает по слогам.

Исповедь не поможет – Лимек это знает, но все равно продолжает говорить. Ему надо чем-то занять время. Время, оставшееся до ее прихода. Лимек говорит и ждет. Каждую секунду он ждет ее появления. Камилла. Он не знает, хочет он этого прихода или боится его: он просто ждет.

– Мне поручили дело Бельфегорского похитителя детей. Громкое дело. Восемнадцать детей только в сорок пятом, и только в Бельфегоре. Бог знает, сколько до этого – беспризорников Вааль-Зее никто не считал. Камилла... Ее сын был номером восемь. Я... – Лимек прерывается, подыскивая слова. – Я сделал глупость. Я влюбился в нее. И я пообещал, что найду ее сына. Это перестало быть просто работой. Это превратилось в навязчивую идею. К октябрю сорок шестого я уже знал, что никакого похитителя нет, есть организованная группа людей в желтых фургонах, что они начали работать вскоре после войны под видом карет скорой помощи, что число похищенных перевалило за сотню... Я взял след. Я понимал, что вряд ли ребенок Камиллы все еще жив – но я обещал, что найду его. Я взял след... Лучше бы я этого не делал. Следы вели в Алхимическую лабораторию. Когда я доложил об этом, дело закрыли, а меня перевели в отдел морали и нравов. И тогда я испугался. Только «Трискелион» мог приказывать Прокуратуре. Только они могли замять скандал и прикрыть алхимиков. И я сдался. Я прекратил поиски и начал взимать мзду с сутенеров и проституток. Еще целый месяц я не решался сказать об этом Камилле. А потом... Потом я не выдержал. Я не мог больше лгать. Я сказал ей.

У Лимека сводит скулы. Он не может больше говорить. Но продолжает выдавливать из себя слова:

– Она ушла во время Большого Шторма. Она ушла, потому что перестала надеяться и верить. Она ушла, потому что я не сдержал слова.

Лимек закрывает глаза. Он знает, что когда откроет их снова, Камилла будет стоять перед ним. Молча. Прямо. Гордо. Как всегда. В первые годы после Шторма она приходила к нему каждую ночь, даже при самых слабых эманациях Бездны. Потом – реже. Но любой, даже самый слабенький Шторм, наполнял душу Лимека невыносимым стыдом и горечью.

– Мой отец, – слышит он голос Альбины и удивленно поднимает веки – Камиллы в комнате нет, а дочь инженера Петерсена сидит в той же позе, медленно раскачиваясь взад-вперед, и монотонно говорит: – Мой отец когда-то сказал, что демоны Бездны – вовсе не олицетворение наших грехов, как любят говорить проповедники и моралисты. Наши демоны – это мы сами. Вернее, то, чем мы могли бы стать – если бы не жадность, трусость и лень. Нереализованные возможности. Несбывшиеся мечты...

Все еще не веря происходящему, Лимек обводит взглядом комнату. Камиллы нет. Нет. Она не пришла! Он чувствует, что по его щеке скатывается слеза. И сердце прокалывает острой щемящей болью. Господи, мысленно шепчет Лимек, почему она не пришла?!

– Папа знал, о чем говорил, – продолжает Альбина. – Он всю жизнь прожил в ужасе перед самим собой...

– А ты? – спрашивает Лимек. – Чего боишься ты?

Альбина поднимает глаза. В них читается страх, боль и... удивление?

– Я... – Она сглатывает и качает головой. – Я не помню...

– Так не бывает.

– Но я правда не помню! – кричит Альбина с истерикой в голосе.

– Ты врешь, – жестко говорит сыщик. Он чувствует себя обманутым. Выжатым, как лимон. А еще – он знает, что разгадка гибели инженера Петерсена где-то совсем рядом, надо только руку протянуть...

– Я не помню!!! – визжит Альбина и вскакивает с места.

Пальто сыщика соскальзывает с ее плеч и падает на пол. Альбина стоит перед Лимеком, обнаженная, истерзанная. Все старые шрамы проступили вдруг на ее теле: следы плети на плечах, порезы от бритвы на запястьях, следы уколов на локтевых сгибах, ожоги от сигарет на груди и животе, ранки от татуировочной иглы на бедре, следы от ошейника и кандалов... Вся та боль, что Альбина причиняла себе – или позволяла причинять – в один миг нахлынула на нее. Боль, лишь благодаря которой Альбина чувствовала себя живой, сейчас убивала ее.

Глухо застонав, девушка качается и закатывает глаза. Ноги ее подкашиваются, но Лимек не дает ей рухнуть на пол. Вскочив, он хватает ее за плечи, крепко сжимает и встряхивает.

– Не смей! – гаркает он. – Не смей мне врать!

Голова Альбины безвольно запрокидывается. Старые шрамы начинают кровоточить, и Лимек чувствует, как между его пальцев бежит горячая и липкая жидкость.

– Кто он? – спрашивает сыщик. – Кто этот ребенок, о котором спрашивал коротышка? Кто такой Абель?!

– Абель, – повторяет Альбина, пытаясь сфокусировать взгляд. – Абель...

Она вдруг вскидывает руки и впивается в Лимека длинными тонкими пальцами. Глаза ее белеют от боли.

– Найди его, сыщик, – шепчет она. – Ты только обязательно его найди. Умоляю тебя, слышишь, умоляю!!! Пожалуйста...

Она обмякает, и Лимек разжимает руки. Выпотрошенной тряпичной куклой Альбина падает на пол. И тут начинает разваливаться бордель. Вслед за ободранными шпалерами слезает со стен штукатурка, крошится цементная стяжка, обнажая кирпичную плоть цвета старой засохшей крови, а потом истлевает и мелкой пылью осыпается и она, оставив после себя лишь деревянный каркас, древние кости дома, стоявшего когда-то на этом месте – тонкие, выбеленные, сухие и ломкие. С хрустом они складываются, как игральные карты, поднимая облако праха, и Лимек оказывается на улице.

Наступает тишина. Какое-то странное, ненормальное затишье – будто город накрыли ватным одеялом и легонько так, будто бы шутя, придушили, чтобы не трепыхался... Кругом лежат сугробы – чистые, белые, искрящиеся, и мороз легонько покалывает кожу на лице.

Лимек опускается на одно колено и погружает руку в сугроб. Как странно: снег совсем не липкий, сухой, рассыпчатый. Лимек подносит пальцы к губам.

Это не снег; это – соль.

Лимек выпрямляется и смотрит по сторонам. Улицы Авадона погребены под солью. Кругом стоят мертвые коробки домов. А со стороны Бездны на фоне плотной черной стены вспыхивает крошечная, но ослепительно яркая точка.

На нее больно смотреть, но не смотреть на нее – невозможно. Лимек щурится, прикрывает глаза ладонью, и в этот момент точка превращается в огромную, во весь горизонт, вспышку. Мир становится негативом самого себя. Сухой горячий ветер налетает из Бездны, снося дома, будто картонные декорации, и срывая плоть с костей сыщика. Потом испаряется и скелет.

От Лимека не остается ничего.

Часть вторая

1

Утро застало Лимека возле трамвайного депо на окраине Левиафании. Как он туда попал, сколько времени бродил в забытье по городу – Лимек не помнил. Осознавать окружающую реальность сыщик стал только когда серое (нет, не серое – бесцветное, блеклое) безвременье, пропитанное промозглой сыростью и липким туманом, начали пронизывать слепяще-яркие лучи холодного зимнего солнца. Мимо Лимека продребезжал первый утренний трамвай, подсвеченный изнутри синими лампами, и сыщик, вздрогнув, окончательно очнулся.

Машинально он сунул руку в карман, чтобы нашарить мелочь, и только тогда понял, насколько озяб. Пальцы онемели и не гнулись, монетки выскальзывали, да и догонять трамвай на одеревеневших ногах было уже поздно. Лимек побрел пешком, стараясь не обращать внимания на то, как ноет от холода правая почка.

Улицы Авадона заполнились людьми и – одновременно – как будто бы опустели. Прохожие старались не замечать друг друга, и когда навстречу Лимеку из тумана вышла слепая женщина с выцарапанными глазами и окровавленными руками, Лимек решил последовать общему примеру. Он двигался, механически переставляя ноги, и изо всех сил пытался не видеть мертвецов, сваленных в кучи на перекрестках, разбитых окон, потеков сажи на стенах, перевернутых автомобилей, и опять мертвецов, на этот раз валяющихся посреди улицы, сидящих за столиками кафе, застрелившихся самостоятельно и расстрелянных солдатами, выбросившихся из выломанных дверей замершего на эстакаде вагона надземки, задавленных и растоптанных толпой... Тела были повсюду, и выжившие суетились вокруг них, складывали на носилки, вытаскивали из убежищ, сортировали и грузили в фырчащие моторами труповозки – и все это происходило под бдительным надзором солдат, пресекавших любые попытки мародерства.

Другие солдаты – почему-то в противогазах и касках – расклеивали на столбах плакаты с портретом канцлера Куртца для поднятия боевого духа авадонцев, а трискели отлавливали и сажали в «воронки» сумасшедших и бродячих проповедников конца света. Авадон привычно и деловито избавлялся от последствий Шторма, и над всей этой будничной, в общем-то, картиной поднимался столб черного жирного дыма из трубы крематория.

В девять открылись первые магазины. Лимек завернул в продуктовый, выцарапал из бумажника сотенную Ксавье – у продавца округлились глаза, он замотал головой, мол, сдачи не будет, но Лимек затарился на все: купил две палки салями, батон белого хлеба, рыбные консервы – в томате и в масле, полкило ветчины (по двойной цене, потому что карточек у Лимека не было), килограмм сосисок, десяток яиц, две пачки сахара, упаковку растворимого кофе, коробку конфет, банку ананасов в собственном соку и баночку оливок, обязательно зеленых и без косточек – как любил отец. Когда Лимек ушел, прилавки магазина напоминали о великой Депрессии двадцатых годов...

Отец Лимека жил недалеко, но Лимек, нагруженный пакетами, поймал таксомотор.

Квартирку на шестнадцатом этаже одной из послевоенных новостроек в Левиафании старшему инженеру-конструктору Ольгерду Лимеку выделили в честь ухода на пенсию, в качестве компенсации за сорок лет безупречной службы на Фабрики (по официальной версии). Впрочем, как подозревал Лимек-младший, причина небывалой щедрости совета директоров крылась совсем в ином...

– Андрей? – Отец, как всегда, широко распахнул дверь, даже не озаботившись посмотреть в глазок.

– Да, пап, это я, – сказал Лимек, бочком протискиваясь мимо отца в дверь вместе с пакетами. – Держи, это тебе...

Пока отец суетливо принимал пакеты, Лимек прислонился к стене и почувствовал, как него накатывает волна облегчения, и тугой узел в животе начинает потихоньку отпускать... Живой, подумал сыщик. Слава богу, живой...

– Откуда это? – удивлялся отец. Он то брал пакеты в руки, то ставил их на место, заглядывал внутрь, вертел в руках банки, то вдруг лез обниматься, и опять брал пакеты, обнюхивал колбасу. – Тебе дали премию?

– Да, папа. Так и будешь держать меня на пороге?

– Боже мой, проходи, проходи, что же ты стоишь!.. – всплеснул руками отец. – С ума сойти, настоящий сервелат...

Лимек не ел больше суток, но от вида еды его подташнивало. Он прошел, не разуваясь, в комнату, присел на подоконник и спросил:

– Пап, я покурю в форточку, ладно?

Отец не ответил, увлеченный распихиванием продуктов по полочкам маленького холодильника тут же, в комнате, и Лимек вытащил сигарету и чиркнул спичкой. Сухой табак тихонько потрескивал, синий дым поплыл по комнате, обволакивая старую мебель: продавленный диван, колченогие стулья, буфет с помутневшим от времени хрусталем и фаянсовыми статуэтками, этажерку с пластинками (отец обожал джаз), книжный шкаф и особую папину гордость – большую радиолу фирмы «Телефункен». На радиоле стоял мамин портрет и букет пластмассовых ромашек в стеклянной вазочке.

– Фу, начадил! – ругнулся рассеяно папа. – Бросай свое курево, давай лучше чай пить!

– Давай.

Лимек отправил окурок в форточку, слез с подоконника и прогнулся в спине, помассировав кулаками поясницу. Почки ныли нехорошо. Где-то я их застудил, подумал Лимек. Знать бы еще – где...

– Я пойду поставлю чайник, – сказал папа и вышел в кухню.

Лимек прошелся по комнате, провел пальцем по слою пыли на крышке радиолы. «Телефункен» подарили отцу коллеги по закрытому КБ, с которыми он провел вместе шесть лет, трудясь над проектом настолько секретным, что даже двух положенных выходных в год ему не предоставляли ни разу. Те же самые коллеги, как полагал Лимек, и написали донос на отца, после чего его арестовали трискели – формальность, в общем-то, но необходимая, чтобы упечь инженера-конструктора в закрытое КБ. Этот донос, пускай и не сразу, убил мать Лимека.

В сорок втором она шагнула в Бездну с моста короля Матиаса. Это поставило точку в долгом и мучительном процессе ее медленного угасания от одиночества, помочь которому не могло ничто – ни карьерные достижения сына, ни ежедневная бутылочка шерри, ни открытки от отца, получаемые на Пасху и Рождество.

– Как служба, сынок? – крикнул отец из кухни. – Как Камилла?

Ольгерд Лимек вышел на свободу в сорок пятом. Известие о том, что нежно любимая им жена мертва уже три года, подкосило его рассудок, а год спустя Большой Шторм окончательно свел Лимека-старшего с ума. С тех пор отец сыщика жил в вымышленном мире, не воспринимая ничего, что не укладывалось в установленные самим Ольгердом рамки.

Квартира на окраине Левиафании стала выходным пособием для блаженного инженера, который слишком много знал и, видимо, все еще оставался нужен фабричному начальству... Из окна виднелся пустырь и границы Сатаноса: заколоченные окна домов по периметру, заложенные кирпичом проходы и переулки, колючая проволока поверх заборов, заброшенные, ржавые сторожевые вышки для защиты от мародеров.

– Ну что же ты молчишь? – спросил отец, вернувшись в комнату с банкой засахарившегося варенья и двумя грязными чашками. – Рассказывай что-нибудь! Как жизнь?

– Все по-старому, пап, – сказал Лимек. – Все по-старому. Ничего не изменилось.

И это было правдой. Шторм – очередной Шторм, не первый и не последний, прошел мимо. Нарыв не лопнул, гной не хлынул. Все вернулось на круги своя. Все было как прежде: и ноющая боль при мысли о Камилле, и безысходность, и обреченность, и повторение пустых, бессмысленных дней...

Отец намазывал хлеб маслом и вареньем.

– Это хорошо. Это самое главное. Чтобы все было тихо и спокойно.

На кухне засвистел чайник.

– Извини, папа, – сказал Лимек. – Я не буду чай. Мне пора. У меня еще дела сегодня.

2

– ...оценивается в семь целых девять десятых балла по шкале Тангейзера. Значительные разрушения в Ашмедае, меньше пострадали районы Бельфегор и Вааль-Зее. Наибольшее количество человеческих жертв в Левиафании. По оценкам экспертов, ущерб от Ночи Осязаемой Тьмы меньше, чем от памятного всем авадонцам Большого Шторма сорок шестого года, известного так же как Ночь Белого Пепла. А сейчас с обращением к нации выступит канцлер Куртц. – Репродуктор смолк на мгновение, а потом разразился хриплым шепотом астматика, сквозь который периодически раздавалось могучее рокотание: – Сограждане! Авадонцы! Мы все вместе! Плечом к плечу! Стоим на последнем рубеже человечности! Враги наступают! Чтобы сбросить нас в Бездну! Стихия против нас! Но не надо отчаиваться! Мы сплотимся перед угрозой! Лучшие умы Авадона! Днем и ночью! Куют чудо-оружие! Повысим нормы на Фабрике!..

Под репродуктором, на облупленной кирпичной стене, красовался новый, еще влажный от клея, портрет Куртца, выполненный в минималистической манере и всего в три цвета: черный, белый и красный. Воротник френча, подбородок, нос, свирепый взгляд – все было нарисовано так скупо и гиперболизировано, что могло бы сойти за шарж, только очень уж зловещий. Впрочем, то же самое относилось и к речи канцлера... Лимек толкнул дверь и вошел в контору.

Здесь все носило следы возвращения к нормальной жизни. Монтер на стремянке закручивал новые лампочки в бра, уборщица драила полы, а на пустой стойке консьержа лежала стопка пахнущих типографской краской газет. А самым удивительным было то, что лифт, мертвый вот уже полтора года, вдруг заработал.

Оставив на стойке монету, Лимек взял утренний выпуск «Авадонского вестника» и вошел в лифт, затворив за собой кованную решетчатую дверцу и нажав кнопку с цифрой 5. Лифт вздрогнул и, застонав с непривычки, медленно пополз вверх.

Судя по царившей в конторских коридорах суете, Лимек не единственный сразу после Шторма отправился на работу; это было чем-то вроде защитной реакции организма на потрясение – сделать вид, что все нормально, и ничего особенного, в общем-то, если разобраться, и не произошло...

Перед пятым, последним этажом, лифт заскулил совсем уж жалобно, как уличный пес с перебитой лапой, и от этого звука волоски на затылке Лимека встали дыбом. Лифт замер. В коридоре пятого этажа было пусто и темно; видимо, ни мадам Зора, ни Айра Гринберг еще не появлялись. Но Лимек мог бы поклясться, что кто-то поджидал его за поворотом.

Повинуясь старой привычке (он и не подозревал, что она у него еще сохранилась), сыщик сунул правую руку под мышку – и нащупал там пустоту. Чертыхнувшись, он вытащил руку и медленно опустил ее в боковой карман пальто. Кастет был на месте; пальцы сами скользнули в прохладные отверстия. Левой рукой Лимек приотворил дверцу лифта и осторожно, бочком двинулся вдоль стены в сторону своего кабинета.

Кто-то стоял за углом, напротив окна в конце коридора: Лимек увидел тень на полу. Стиснув кастет, Лимек сделал шаг вперед и услышал тонкий испуганный голосок:

– Господин Лимек?

Из полумрака коридора навстречу напружиненному перед броском сыщику явилось мышеподобное существо в толстых очках и вязаном берете.

– Это я, Магда, – дрожащим голосом пробормотало существо. – Вы меня помните?

Лимек выдохнул сквозь сжатые зубы:

– Помню...

– Мне нужна ваша помощь, господин Лимек. Эдека арестовали.

3

Себе Лимек налил джину, а Магде предложил кофейного ликера из невесть откуда взявшейся в баре полупустой бутылки. Но девушка так испуганно замотала головой, будто ее угостили стрихнином – и сыщик не стал настаивать.

Поставив на место джин, Лимек машинально бросил взгляд на часы. Начало двенадцатого – рановато для выпивки, но если учесть, что Абби еще не пришла (горка неразобранной со вчера корреспонденции валялась по дверью), можно сделать себе поблажку.

Лимек пригубил жгучую жидкость и потребовал:

– Рассказывай.

Магда набрала воздуху в грудь и выпалила:

– В пятницу вечером Эдек пришел ко мне и сказал, чтобы я никому ничего не говорила про ту папку, которую он попросил меня скопировать для вас, а в субботу он не пошел на похороны Петерсена, а поехал в Политехникум, и больше я его не видела, а когда в воскресенье утром выпали дохлые вороны и все стали говорить, что будет Шторм, я сама пошла к нему домой, а его мама сказала, что Эдека забрали еще в субботу вечером...

– Кто забрал? – перебил Лимек

– Т-трискели, – произнесла Магда и совсем уж сжалась в комочек.

– Так, – сказал Лимек зловеще и отставил стакан в сторону. – И чего ты хочешь от меня?

– Я... я... – Магда всхлипнула. – Помогите ему, господин Лимек! Умоляю вас, спасите его!

– Каким образом?

Магда шмыгнула носом.

– Это ведь из-за той папки, да? Это ведь я виновата? Пожалуйста, господин Лимек, поговорите с тем большим господином на Фабрике!

– Каким еще господином?

– Ну, тем самым... Для которого была папка. Может быть, он сможет помочь, ведь он обещал Эдеку покровительство!

– Про это тебе тоже рассказал Эдек, – скорее констатировал, чем спросил сыщик.

– Да, – поникла головой Магда.

Славный парень этот Залески, подумал Лимек. Всех за собой потащит: и меня, и Ксавье, и даже эту дуреху. Или уже потащил.

Дуреха тем временем стащила с головы берет и сжала его в кулачке.

– Господин Лимек. Пожалуйста. Вы моя последняя надежда. – Свободной рукой она начала расстегивать пальто; дойдя до середины, она принялась за пуговки простенького ситцевого платья, но под скептическим взглядом Лимека горе-соблазнительница остановилась и робко потянула вверх подол, продемонстрировав ножки в фильдеперсовых чулочках.

А ножки у нее ничего, отметил Лимек, но тут в приемной хлопнула дверь, и Магда, вздрогнув, вытянулась по стойке «смирно», обеими руками вцепившись в берет. Глазищи ее за толстыми стеклами очков распахнулись до предела.

– К-кто это? – шепотом спросила Магда.

– Моя секретарша, – сказал Лимек, опознавший Абби по характерному цокоту каблуков и утреннему ворчанию над кофеваркой. – Вот что, Магда... Отправляйся-ка ты домой и ложись спать.

– А как же Эдек? И трискели?

– Тс-с! – Лимек поднес палец к губам. – Ты ничего не знаешь ни про каких трискелей. Ни про какую папку. Ни про какого человека на Фабрике. И уж про меня – тем более. Только так у меня, может быть, получится что-нибудь сделать для Эдека.

Например, добавил про себя Лимек, размозжить ему голову об стенку, чтобы поменьше болтал.

– Поняла? – как можно доверительнее спросил сыщик. – Я вызову тебе такси. Где ты живешь?

– В Левиафании, улица Радио, сто семьдесят два, квартира восемьдесят шесть.

В этот момент Абби проиграла битву с любопытством и с треском распахнула дверь в кабинет.

– Ваш кофе, шеф! – бодро доложила она, смерив оценивающим взглядом Магду.

Минувший шторм практически не отразился на внешности и характере секретарши Лимека, разве что рыжие волосы она затянула в хвост туже обычного, а на шее появился старательно припудренный засос.

– Спасибо, Абби, – невозмутимо ответил Лимек и приложился к стакану с джином; зубы звякнули об стекло. – Будь добра, вызови девушке такси...

– Как скажете, шеф. Вам тут пакет во вчерашней почте. Вчера было воскресенье, – будто оправдываясь, добавила она – будто вчерашнего Шторма недоставало, чтобы объяснить ее отсутствие на рабочем месте.

Когда Абби проводила Магду из кабинета, Лимек прикончил джин, убрал стакан и бутылку обратно в бар, уселся за стол и придвинул к себе чашку с кофе и пакет. В голове приятно шумело от выпитого на пустой желудок, и по венам разливалось тепло. Хотелось уронить голову на стол и уснуть, но Лимек заставил себя взяться за пакет – просто ради того, чтобы хоть что-то делать.

Он был завернут в тонкую оберточную бумагу и перевязан крест-накрест бечевкой. Почтовых штемпелей и сургучных печатей на нем не было. Обратный адрес тоже отсутствовал, а в правом нижнем углу (то есть там, где обычно указывается получатель), пакет подписали размашистым женским почерком: «Лимеку, частному сыщику».

Лимек хмыкнул и разорвал пакет. Внутри оказалась небольшая книжица в коленкоровом переплете и сложенная вдвое записка, выскользнувшая прямо в руки сыщику.

«Уважаемый господин Лимек! – гласила записка все тем же размашистым почерком. – Полагаю, это то, что вы искали в кабинете моего отца. Надеюсь, этого будет достаточно фельд-полковнику Шварцу, чтобы он оставил меня в покое. С симпатией, А.»

Вместо подписи внизу записки красовалось нарисованное от руки клеймо салона «Шеба».

Усилием воли Лимек прогнал воспоминание о белоснежных бедрах Альбины и попытался подумать. Пакет доставили вчера; скорее всего, Альбина сделала это сама. Я вел ее от «Гедонии» до самой «Шебы». Значит, она заскочила ко мне в контору до того, как поехать к Ксавье. Если, конечно, в «Гедонию» она приезжала именно к нему, а не, скажем, к кому-то из постоянных клиентов... Но откуда она узнала мой адрес? И кто такой этот фельд-полковник Шварц?

Лимек раскрыл книжицу и дважды перечитал надпись на титульном листе, прежде чем до него дошел ее смысл.

Журнал наблюдений за ходом эксперимента

Проект «Авалон»

Руководитель проекта – инженер П.Петерсен

Ответственный за мат.часть – мастер А.Мёллер

4

Пока Лимек читал журнал, Абби успела трижды принести ему кофе и один раз – бутерброд с ветчиной. Он еще удивился – откуда такая роскошь, но Абби лишь загадочно улыбнулась. За окном успели сгуститься ранние зимние сумерки.

Из всего содержания журнала Лимек понял процентов двадцать; интерес его вызвало и того меньше. Первая запись датировалась январем пятьдесят первого, то есть больше двух лет назад. Последняя – прошлым вторником.

Первый год инженер Петерсен скрупулезно документировал всю переписку (с исходящими и входящими номерами служебных записок, жалоб, рекламаций, техзаданий и кляуз) между лабораторией и КБ №91 Отдела инноваций и развития Фабрики. Судя по заголовкам, суть переписки составляла ругань в адрес поставщиков, жалобы на чрезмерный контроль со стороны совета директоров и требования увеличить финансирование. В среднем Петерсен делал одну-две записи в неделю.

Чуть больше десяти месяцев назад в журнал было занесено: «Передал чертежи мастеру-наладчику Мёллеру для создания опытного образца», а ниже красовалась корявая роспись «Чертежи получил. А.Мёллер». Тут Лимек вспомнил, где он видел этот каллиграфически правильный почерк, которым был заполнен журнал. На обложке картонной папки с тесемками в квартире Мёллера, вот где. «Проект «Авалон». Красиво, черт возьми. И, видимо, очень секретно, если инженер вел всю сопроводительную документацию собственноручно.

После этого записи стали появляться реже, где-то два-три раза в месяц, и окончательно утратили всякую доступность для понимания простым смертным. Лимек улавливал только отдельные фразы вроде «перебоев с электропитанием», «экранирующих свойств металлической сетки», начисто пропуская всякие «фазисные переходы магнитных полей» и «преобразования частот волновых процессов». С мая прошлого года довольно часто упоминался «аппарат» и появились ссылки на «поставки экспериментального материала от Ф.»

Частота заполнения журнала начала возрастать в августе, а пятого ноября через всю страницу было торжественно выведено черной тушью: «Успех! Первое полевое испытание прошло удачно»

С этого момента Петерсен делал записи ежедневно, а порой – и два раза в день. Правда, повторить успех ему не удавалось: все время упоминались неблагополучные факторы, невозможность повторить условия удачного эксперимента, трудность вычисления помех. Череда неудач продолжалась почти до Рождества. Почерк Петерсена к этому времени утратил каллиграфичность, стал быстрым и неопрятным. Кое-где на полях встречались кляксы.

В Сочельник Петерсен написал (почему-то наискось): «Изл. усил. когда объект наход. под вл. наркотиков?!?!», а уже следующим утром добавил химическим карандашом: «Провести испытания в Ашмедае».

Комментарий от первого января: «Предположение ошибочно. Надо повторить эксперимент с теми же исходными данными. Ключевой элемент – А!»

С Нового года книжица в коленкоровом переплете из журнала наблюдений превратилась в личный дневник Петерсена. Записи стали носить более личный характер, в них появилось еще больше сокращений. Чаще других встречались буквы Ф, М и А. «На встрече с Ф. и М. рассказал им про А. Встретили скептически». «Попросил денег у Фабриканта для Ф. Отказал. Пришлось обратиться к Генералу». «Не смог сегодня взять А. День впустую».

Лимек предположил, что А – это Альбина, но десятого февраля, на странице, забрызганной кровью, было записано дрожащей рукой: «На тридцать шестой минуте эксперимента у Абеля началось сильнейшее носовое кровотечение. Остановить самостоятельно не смог. Пришлось вызывать Меерса. Он в шоке от потенциальных результатов».

Итак, опять загадочный Абель. Лимек оторвался от чтения, нащупал чашку с кофе, поднес ко рту, но вовремя остановился – в ней плавал окурок. Когда Лимек его там загасил, он не помнил. Пепельница переполнилась, рядом валялась пустая и смятая пачка из-под сигарет. Под потолком висело облако дыма. Во рту горчило.

Лимек отставил чашку и нажал на кнопку интеркома.

– Абби, зайдите ко мне, пожалуйста.

Секретарша появилась с колбой от кофеварки в руках и приклеенной гримаской бодрости на лице.

– Еще кофе, шеф? Интересно, откуда у нее этот засос? – подумал Лимек и сказал:

– Нет. Надо поработать.

Абби поставила колбу на стол и с готовностью вытащила блокнот. Похоже, она, как и Лимек, считала трудотерапию лучшим средством после Шторма.

– Приют на площади Искупления в Вааль-Зее. Главная смотрительница – Сивилла Гельрод, судимая, но шантажировать бессмысленно, а подкупать дорого. Лучше работать через канцелярию. Мне нужны метрические записи обо всех детях мужского пола по имени Абель, попадавших в приют за последние... ну, скажем, лет десять. И списки людей, претендовавших на усыновление. Вот двести талеров на расходы. Результат нужен завтра, желательно до полудня. Еще мне нужно...

– Побриться, помыться и почистить зубы, – перебила Абби. – И поспать часов десять. Шеф, на вас лица нет, – заботливо добавила она.

Лимек скорчил свирепую физиономию, но возразить тут было нечего: его действительно вырубало от усталости.

– Все, свободна, – бросил он и взмахнул рукой.

Когда Абби вышла, Лимек встал, засунул журнал в карман и присел на корточки перед баром. Под запасами спиртного прятался маленький стальной сейф с кодовым замком и никелированным замком. Комбинацией была дата рождения Камиллы.

Из сейфа Лимек вытащил старый полицейский револьвер с коротким стволом и коробку патронов. Протерев куском ветоши оружие от лишней смазки, Лимек пару раз провернул барабан, пощелкал курком, зарядил револьвер и определил его во внутренний карман пиджака. Пусть теперь попробуют, подумал он.

По дороге домой он выбросил кастет в мусорный бак.

5

Он проснулся с металлическим привкусом во рту и тяжестью в затылке. В комнате царил полумрак из-за задернутых штор, и непонятно было, какое время суток. Из всех чувств в теле сыщика осталась только тупая ноющая боль в каждой клеточке.

На часах – полдевятого. Утра или вечера? Лимек вернулся около шести вечера и сразу рухнул на диван. Проспал он всю ночь или только два с половиной часа? Сыщик сполз с дивана, подошел к окну и отдернул штору. Определиться со временем суток это не помогло: за окном был серый и промозглый сумрак. Но тут задрожала эстакада надземки, а так как поезда прекращали движение в восемь вечера, выходит, это был утренний поезд.

Итак, Лимек рано лег и долго спал, но сон не принес желаемого облегчения. Раздеться Лимек забыл, одежда смялась и пропиталась потом. Все тело ломило и требовало отдыха. Денька этак на три. Со здоровым и крепким сном, турецкими банями, массажистками, сытными обедами в «Маджестике» и хорошими сигарами на десерт. Но Лимек, пока не закрыл дело и не отчитался о результатах перед Ксавье, мог предложить организму только горячий душ, кофе и яичницу. Как надеялся сыщик, завершение было уже не за горами. По большому счету, осталось уяснить некоторые детали – а уж аппарат пусть ищут сами, наперегонки с трискелями. Тут я пас.

Лимек разжег огонь в титане и залез под душ. Теплый дождик ласково барабанил по подставленному затылку, смывая пот, грязь и страх последних дней. К черту, подумал сыщик. Надо урвать с Ксавье сколько получится, и выходить из игры. Пусть Коверкотовый бегает по крышам и палит из револьвера.

Побрившись и почистив зубы, Лимек надел свежую рубашку и темно-синие брюки. Двубортный пиджак от того же парадного костюма Лимек терпеть не мог, но повседневный был, во-первых, серый, что никак не сочеталось с брюками, а во-вторых, слишком грязный, чтобы идти в нем в Управление. Лимек переложил в карманы дневник и револьвер, повесил пиджак на спинку стула, поставил чайник, разбил на сковородку пару яиц и, чтобы занять руки – курить хотелось зверски, но сигареты он, конечно же, забыл вчера купить – натер гуталином ботинки.

Лимек наливал себе кофе, когда заметил, что флажок на приемнике пневмопочты торчит вверх. Там оказался не один, а целых два патрона. В первом – короткая записка от Гастона: «Выяснил про Коверкотового. В час на углу Фокалора и Семи Праведников. Готовь деньжата!» Место это было в двух шагах от площади Авернуса, и Лимек решил встретиться с журналистом после Ксавье. Тем более, что Коверкотовый, которому Лимек успел сломать челюсть, уже мало его интересовал. Но заплатить Гастону придется, обещания надо выполнять, хорошие информаторы на дороге не валяются...

Во втором тубусе был отпечатанный на машинке отчет Абби о том, как она провела вчерашний вечер.

Опуская драматическую историю попытки соблазнения (неудачной), попытки подкупа (удачной) охранника приюта (пятьдесят талеров), и методологию поиска метрик в архивах при свете потайного фонарика, из отчета можно Лимек почерпнул следующую информацию.

Мальчика по имени Абель Унтерслак отдали в приют январе сорок седьмого. На его усыновление в течение последнего года претендовали инженер Персиваль Петерсен, профессор Симон Фост, доктор Криспин Меерс. Все трое забирали ребенка из приюта по очереди, последние два месяца – практически ежедневно.

И это не походило на действия троицы старых развратников. Скорее, на работу над длительным экспериментом.

Абель Унтерслак. Внебрачный сын? Определенно. Только чей? Альбины или Марианны Петерсен? Они обе пострадали от Большого Шторма – Марианна покончила с собой, а Альбина на три угода попала в Азилум, в заботливые руки доктора Криспина Меерса.

Ну что ж, подумал Лимек, начнем с Альбины.

6

В доме инженера Петерсена на Терапевтическом бульваре была закрыта не только входная дверь, но и все ставни на первом этаже. Лимек покачался с носка на пятку, еще раз надавил на кнопку дверного звонка и развернулся. Или Альбина не пережила Шторм, став еще одним неопознанным трупом, сожженным вчера в крематории, или... тут вариантов открывалось много: арестована трискелями, заступила на работу в «Шебу», ударилась в бега...

Напротив дома Петерсена был табачный киоск. Купив две пачки сигарет, Лимек спросил как бы невзначай:

– А что, соседи ваши так и не появлялись после?.. – он оборвал фразу, оставив ее висеть в воздухе.

Продавец, лысоватый типчик в шерстяной кофте, смерил Лимека подозрительным взглядом и, по всей видимости, шестым чувством не единожды завербованного осведомителя опознав в нем ищейку, сказал:

– Отчего же не появлялись? Появлялись.

Лимек распечатал сигареты, сунул одну в рот и попросил спичек, положил на прилавок двадцатку.

– Давно?

– Так сразу, на утро, я только открылся. На такси приехала, бледная такая, в каком-то рванье и – шмыг в дверь.

– А ушла когда?

– Ну... Не то, чтобы ушла... – Еще одна двадцатка поменяла владельца, и продавец доверительно наклонился вперед и понизил голос: – Забрали ее. Сегодня утром, в полседьмого. Двое. В шляпах. Приехали на желтом крытом фургоне, зашли в дом, вывели под белы рученьки, погрузили и уехали.

У Лимека пробежал холодок по позвоночнику. Желтый фургон... Может, и совпадение. А может, и нет. В любом случае – к черту все, надо ехать к Ксавье, сдавать дела и получать расчет.

До Люциума Лимек добрался на трамвае. На площади Авернуса покрутился возле статуи, машинально проверяясь, не следят ли за ним – вроде бы нет. Выкурил сигарету на ступеньках Управления и вошел в вестибюль.

Здесь бурлила активная жизнь. Даже слишком активная для такого солидного учреждения. Под высокими сводами вестибюля, занимавшего первые четыре этажа Управления, раздавались нервозные шепотки сотрудников, сбивавшихся в кучки по трое-четверо. Между ними сновали курьеры с тележками, доверху нагруженными толстыми картонными папками. Такие же папки с документами, тяжелые даже с виду, обнимали и прижимали к груди, будто родное дитя, многочисленные секретарши в узких юбках, суетливо пробегающие между дверями лифтов и оглашающие гулкую нервическую тишину вестибюля дробным перестуком каблуков.

В воздухе висел густой запах мастики для натирания пола.

Лимек подошел к центральной стойке и сказал:

– Я хотел бы видеть господина Ламара Ксавье.

Девушка за стойкой сжалась так, будто от нее потребовали устроить встречу минимум с Вельзевулом. Лимек собрался вытащить визитку Ксавье как доказательство принадлежности к кругу избранных, кому было дозволено общаться с Председателем совета директоров Фабрики, но тут его взяли за локоть.

Это был Ленц.

Вернее, то, что осталось от Ленца; а осталось от него немного.

Щеголеватый зализанный блондинчик превратился во взъерошенного цыпленка с затравленным взглядом и сбившимся набок узлом галстука. Под глазами у Ленца (совсем как у его хозяина) залегли глубокие лиловые круги, а пальцы заметно дрожали.

– Ксавье арестовали, – сказал Ленц.

Они отошли в сторону, и Ленц чуть ли не силой усадил Лимека на кожаную кушетку между кадкой с фикусом и напольным светильником в стиле арт-деко.

– Давно? – Четыре часа назад.

То бишь, в восемь. Практически одновременно с Альбиной.

– Кто? – спросил Лимек, уже зная ответ.

– Трискели, – прошептал Ленц, дыша сыщику в ухо. – Мы сейчас сжигаем бумаги.

Но трискели не ездят на желтых фургонах, хотел сказать Лимек. Или... Или в игру вступила третья сила.

– А Валлендорф? – спросил Лимек.

– Генерал пропал без вести во время Шторма...

Выходит, я опоздал, подумал Лимек. Если бы вчера из конторы я поехал к Ксавье и отдал бы ему журнал, все могло бы завершиться благополучно. Для меня, по крайней мере. Забрал бы деньги и забыл про Петерсена с его экспериментами как про страшный сон. Но мне надо было докопаться до Абеля, узнать детали... Идиот.

– У вас... – Ленц осекся. – Зачем вы пришли сюда?

– Это уже не важно.

Интересно, почему Ленца оставили на свободе? Одно из двух: или он и сдал своего шефа, или мальчишке предоставили возможность хорошенько промариноваться в собственном страхе. Этот всех заложит, этот будет выслуживаться....

– Вот что, Лимек, – быстро заговорил Ленц. – Забудьте все, что было в этом здании. Забудьте, что вы вообще сюда приходили. Никакого Ксавье и Валлендорфа вы не знаете, никакого расследования вам не поручали. Здесь деньги, две тысячи талеров, – он сунул в руку Лимеку плотный конверт. – И покончим с этим. Прощайте!

В некотором оторопении Лимек вышел через вращающуюся дверь и спустился по ступенькам Управления на площадь. В одном кармане у него лежал журнал Петерсена, в другом – конверт от Ленца. Внутренний карман оттягивала тяжесть револьвера. Вроде бы все закончилось (если и вправду – закончилось) удачно, хоть и не совсем так, как Лимек ожидал. Оставалось еще одно дело. Лимек посмотрел на часы и поспешил к бульвару Фокалор.

На углу улицы Семи Праведников стенали шарманки, драли глотки зазывалы и бежали по кругу деревянные львы и единороги цирковой карусели. В шапито выстроилась длинная очередь. Проталкиваясь сквозь толпу, Лимек пытался высмотреть Гастона, и заметил того на одной из стоявших вокруг шапито скамеек. Рядом с журналистом кто-то привязал гроздь ярко-красных воздушных шариков, наполненных гелием и рвущихся в небо.

Лимек обогнул скамейку сзади и уселся рядом с Гастоном.

– Привет, – сказал он, но Гастон в ответ промолчал.

Лимек удивленно повернулся. Из впалой груди журналиста торчала наборная рукоятка финского ножа, пробившего лацкан люстринового пиджачка. Крови почти не было, только маленькая капелька застыла в уголке рта покойника. Лицо Гастона походило на лицо дрянной восковой фигуры со слишком резко очерченными чертами и тщательно нарисованной щетиной. Остекленевшие глаза смотрели прямо перед собой.

Так, подумал Лимек. А теперь спокойно. И без резких движений. Приобняв мертвеца за плечи, как закадычного дружка, сыщик деловито обшарил его карманы. Ни денег, ни документов, ни информации о Коверкотовом. Только ключи от меблированных комнат в Вааль-Зее, где журналист жил (вернее, ночевал и водил шлюх). Ключи Лимек не взял.

Ай-яй-яй, подумал он, как нехорошо все получается... Сыщик встал, отряхнул пальто и побрел, не оглядываясь, в сторону Набережной.

Желтый фургон обогнал Лимека на углу улицы Сарториуса, возле трамвайной остановки. Резко остановился, вырулив правыми колесами на тротуар и взвизгнув тормозами. Собственно, это был даже и не фургон, а просто большой и длинный автомобиль из тех, что называют «семейными». Если бы не канареечно-желтый цвет, он сошел бы за карету скорой помощи.

Лимек расстегнул две верхние пуговицы пальто и быстро огляделся по сторонам. Белый день, на бульваре полно народу. Они не посмеют.

Из фургона вылез Коверкотовый. Челюсть его поддерживал сложный проволочный бандаж, лицо отекло, а под глазами набрякли лиловые синяки. В руке Коверкотовый держал пухлый кожаный саквояж.

– Топ"ый тень, – сказал он, с трудом ворочая языком, и попытался улыбнуться. Зрелище вышло жутковатенькое.

– Добрый, – кивнул Лимек.

Коверкотовый вдруг подбросил саквояж к груди, поймал его левой рукой, а правой ловко расстегнул защелку. Саквояж раскрылся, и внутри что-то стеклянно брякнуло. Лимек рефлекторно сунул руку за пазуху, нащупав рукоятку револьвера, но в этот момент сыщика схватили сзади за воротник и резко дернули. Пальто, расстегнутое лишь наполовину, съехало с плеч и плотно прижало руки Лимека к бокам. Кто-то схватил его за ноги, а тип, проделавший ловкий трюк с пальто, обхватил сыщика за запястья – как будто надел стальные браслеты. Лимек рванулся, но втуне: в одно мгновение он оказался беспомощен, словно спеленатый младенец.

Тем временем Коверкотовый выудил из саквояжа маленькую склянку с желтым ярлычком и комок ваты. Поставив саквояж на землю, он вытащил пробку (она громко чпокнула), приложил вату в горлышку и опрокинул пузырек вверх дном.

Лимек опять дернулся и подумал: может, закричать? Прохожие на бульваре Фокалор, как ни в чем не бывало, проходили мимо, старательно отводя взгляды.

Коверкотовый подошел к Лимеку так близко, что сыщик смог рассмотреть лопнувшие сосудики у его в глазах. А все-таки славно я его приложил, успел подумать Лимек, прежде чем Коверкотовый прижал к его лицу вату, и в нос ударил резкий запах хлороформа.

7

Во рту было сухо. Сухость эта начиналась где-то на языке, охватывала нёбо и спускалась ниже, по горлу и пищеводу до самого нутра, раздирая голосовые связки и заставляя организм всем своим естеством жаждать глотка воды.

Как ни странно, голова не болела. Лимек осторожно открыл глаза, ожидая увидеть белый потолок больничной палаты (в лучшем случае), или серый и мокрый потолок тюремной камеры (в худшем), но наверху было небо – густо-фиолетовое, с мириадами звездных блесток. Сыщика бросили на улице. Вот почему так неудобно лежать: в спину впивалось что-то острое и угловатое. Все так же осторожно, в ожидании грядущей головной боли – ощущение, будто с похмелья, в затылке еще не ломит, но подкатывающая к горлу тошнота и общая вялость подсказывает: сейчас ка-ак даст по черепу изнутри отбойным молотком! – Лимек приподнялся и огляделся.

Он лежал на груде дробленого кирпича, причем ноги сыщика оставались на тротуаре, а голова свесилась на вымощенную булыжником проезжую часть. И тротуар, и мостовую, и битый кирпич покрывал толстый слой серой пыли. Она же висела в воздухе: не мягкая, пушистая домашняя пыль, а колючая холодная взвесь, будто бы только что проехала колонна тяжелых грузовиков, вроде тех, что каждую ночь во время войны рычали на улицах Авадона. Тишина вокруг стояла гробовая, а из-за пыли все казалось зернистым и черно-белым, как старая кинопленка.

Преодолев головокружение, Лимек перевернулся на бок, оттолкнулся локтем и встал. Покачивало. Судя по небу, стояла поздняя ночь, но все вокруг было видно, как в ранних сумерках – надо только чуть-чуть напрячь зрение, сфокусировать взгляд...

Лимека окружали старинные, заброшенные дома в язвах отвалившейся штукатурки. По середине мостовой проходили трамвайные пути. Слева, метрах в тридцати от Лимека, рельсы были вырваны из земли и загнуты вверх неведомой силой. Справа улицу перегораживали оплетенные колючей проволокой противотанковые «ежи», за ними виднелась шестиметровая стена из шлакоблоков, вся в застывших потеках наспех положенного цементного раствора.

Сатанос.

Вот куда они меня привезли, понял Лимек. Интересно, а как они попали внутрь? Не похоже, что меня перебросили через стену. Если есть вход, должен быть и выход, что бы там не вещала пропаганда Куртца про «навсегда запечатанную угрозу»...

Сыщик решил пойти налево, подальше от стены – вглубь гетто. Вдоль тротуаров торчали странно-деформированные обрубки деревьев. Им поспиливали ветки, чтобы не задевали трамвайные провода, догадался Лимек, но ни одного молодого побега не появилось на черных, будто обугленных скелетах за последние... сколько? двадцать пять? нет, больше – двадцать семь лет.

Здесь вообще ничего не росло. Но ничего и не разлагалось: возле загнутых рельс валялся труп бродячей собаки без малейших признаков гниения, даже лишай на костлявом боку не потемнел. Рядом с дворнягой лежала детская куколка с вырванными глазами. Остановившись на мгновение, Лимек заглянул в глубокую и узкую (от кумулятивной бомбы) воронку – вот что раскурочило рельсы – а потом быстро зашагал дальше. Из воронки веяло холодом.

Коверкотовый со-товарищи зачем-то забрали пальто Лимека, оставив его в одном парадно-выходном пиджаке, разумеется, уже безнадежно испорченном. Ни револьвера, ни дневника Петерсена, ни конверта с деньгами в карманах уже не было. Они решили, что я умру от холода? – подумал Лимек, поднимая воротник пиджак и пряча руки в карманы. В Сатаносе не было холодно, впрочем, и не было тепло. В Сатаносе было... никак.

Сатанос – один из древнейших районов Авадона – служил культурным центром города более пяти веков, еще со времен Верховного инквизитора Алкуина, достигнув расцвета при Беате Благословенной. Здесь размещались театры и музеи, опера и филармония, многочисленные картинные галереи и выставки, храмы и церкви, художественные мастерские и литературные салоны. Гибель Сатаноса стала, пожалуй, единственным трагическим эпизодом такого масштаба в истории Авадона, не связанным с Бездной...

Дойдя до перекрестка, Лимек остановился на мгновение, а потом, подчиняясь интуиции, свернул более широкую улицу, со скамейками на тротуаре. Весь тротуар усеяли опавшие листья блекло-желтого и темно-багрового оттенка. Листья лежали на асфальте абсолютно неподвижно, будто приклеенные, и не шуршали под ногами. На первой же скамейке была небрежно расстелена газета, словно кто-то собирался присесть, но боялся испачкаться. Лимек приблизился. На передовице стояла дата: 26 февраля 1926 года. День начала войны. Лимек дотронулся до газеты, и тонкая, как папиросная, бумага рассыпалась в прах...

Поперек улицы (она называлась улицей Прощенных, если верить старинным, с жестяным козырьком, указателям на стенах домов) стоял громадный танк, ощетинившийся дулами пушек и пулеметов. Левая гусеница у танка была перебита, а сам он выглядел так, будто его сконструировали во времена канцлера Вальсингама, то бишь – в конце девятнадцатого века...

В тот день в бой бросили все, что могли. Но враг применил оружие, аналога которому у армии Авадона не было. Оружие настолько могущественное, что даже принцип его действия был засекречен, и любые теории на этот счет приравнивались к государственной измене. Война началась с поражения. Сатанос обнесли стеной, замуровали все проходы и постарались забыть.

Но раз уж я здесь, подумал Лимек, значит, какой-то проход остался. Обойдя танк, Лимек вышел на маленькую площадь с пересохшей чашей фонтана в центре. С одной стороны площади высился музей естественной истории, чьи дорические колонным в два обхвата были густо оплетены засохшим плющом, а с другой – маленькая, но очень красивая церковь с чудом уцелевшим витражным орденом.

Только тут, на площади, Лимек вдруг сообразил, что еще было не так в Сатаносе. Тут не было эха. Совсем. Лимек даже не слышал звука собственных шагов – он подумал, что у него заложило уши, и попытался сглотнуть, но ничего не вышло, слюны в пересохшем рту не хватило и на это... Тишина стояла такая, что хотелось кричать.

– Эй! – просипел Лимек и тут же зашелся сухим надрывным кашлем.

Тишина проглотила и сип, и кашель, растворив их в себе без остатка. Шуметь в Сатаносе было так же бессмысленно, как пытаться докричаться до фотокарточки. Четверть века безмолвия и неподвижности нельзя одолеть жалким «эй!» Лучше заткнуться, прилечь на скамейку, свернуть в клубок и подремать немножко – ведь все вокруг и так похоже на странный, почти не страшный сон...

Лимек встряхнулся и зашагал к церкви. Круглый витраж с изображением ключа и песочных часов выделялся единственным цветным пятном в окружающем сером мире. Сыщик готов был поклясться, что уже видел эти ключ и песочные часы, причем совсем недавно... Ну конечно же! На похоронах Петерсена! Епитрахиль священника, который отпевал возможного самоубийцу...

Одна створка ворот церкви была приоткрыта, а на второй висела табличка: «Церковь Возвращения Св. Авернуса, пророка и избавителя». Насколько Лимек помнил из уроков богословия, эта небольшая секта возникла еще при Танкреде Свирепом после легендарного нисхождения Авернуса в Бездну, и практически исчезла после инцидента в Сатаносе. Но кто-то, видимо, продолжал верить, что Авернус вернется, и покойный Петерсен принадлежал числу прихожан... Лимек бочком протиснулся в церковь.

В крыше церкви зияла дыра размером с авиационную бомбу, а сам снаряд лежала на полу, в окружении разломанных скамей и дохлых голубей: ржавый цилиндр около метра в диаметре и более двух в длину, начиненный неразорвавшейся смертью. Очень осторожно, обходя лужи на паркетном полу и стараясь не побеспокоить бомбу, Лимек пошел к алтарю. Если бы его спросили – зачем, он бы не смог ответить.

За бомбой, перед алтарем скамьи стояли ровно и аккуратно, а на них сидели люди. Первые мертвецы, увиденные Лимеком в Сатаносе. Солдаты в противогазах и с винтовками на коленях. Мужчины с высохшими, как у мумий, лицами. Женщины, сложившие окостеневшие руки перед склоненными головами. Дети...

Не выдержав этой картины, Лимек запрокинул голову – и увидел сквозь дыру в крыше, как медленно струится свет от звезд на фиолетовом пологе ночи.

Эхо шторма

Еще великий Сарториус открыл закон: после каждого сильного Шторма в течение двух-трех дней Бездна вела себя необычно. Гениальный ученый назвал этот период Эхом Шторма, по аналогии с эхом по-настоящему сильного землетрясения.

Наблюдая за тем, как медленный звездный свет рисует замысловатые узоры в ночном небе, Лимек понимает (чувствует?), что он уже не совсем в Сатаносе. С реальностью начинает происходить нечто подобное тому, что произошло прошлой ночью. Расслоение. Только во много раз слабее и...мягче.

Время замедляется плавно.

Страха нет. Лимека охватывает невыносимая тоска, грусть по каждому ускользнувшему мгновению, по каждому прожитому впустую дню. Кажется, если напрячься, он вспомнит их все: не сказанные слова, нецелованные губы, невыпитые рюмки, несовершенные поступки. Их нельзя вернуть. Сыщик осознает это именно здесь и сейчас, когда время остановило бег, неумолимое течение вперед, и стало очевидно, что будущего еще нет, а прошлого уже нет, и есть только настоящее, одно растянутое до предела мгновение, застывшее, безмолвное, пустое.

Бессмысленное.

Из полумрака разрушенной церкви появляется мерцающий силуэт. Это женщина. В длинном белом платье. Светлые волосы до середины спины развеваются и парят в неподвижном густом воздухе, как в воде. Ноги скользят, не касаясь загаженного пола. Молочная кожа с голубоватыми прожилками вен светится изнутри.

Камилла.

– Здравствуй, Лимек, – говорит она.

Она всегда, с самого первого дня называла Лимека по фамилии. И только в постели – по имени.

– Здравствуй, – говорит Лимек. Сухость во рту пропала. Лимеку хочется выть от тоски, по-волчьи, долго, протяжно, со стоном.

– Идем со мной, – говорит Камилла.

Она протягивает руку, и Лимек нежно обхватывает холодную ладошку пальцами. Камилла проплывает мимо и увлекает Лимека за собой, мимо ржавой бомбы, к дверям, наружу, в застывшую фотографию площади.

Лимек, чтобы окончательно отрешиться от происходящего, вспоминает, что тот же Сарториус более ста лет тому назад доказал: эманации Бездны – реальны и материальны, а вовсе бред взбудораженной совести авадонцев, как модно было верить в эпоху торжества астрологии, хиромантии и психоанализа, наступившую после полувекового отсутствия сильных Штормов.

Камилла уверенно ведет его по серым улицам Сатаноса. Лимек едва поспевает за ней.

– Постой, – говорит он. – Я хочу сказать тебе...

– Нет, – перебивает Камилла. – Нам надо торопиться. Осталось мало времени.

– Мало времени для чего? – удивляется Лимек.

– Для всего, – отрезает Камилла. – Это здесь.

Они останавливаются. Перед ними – Железный Дом. Циклопических размеров сооружение, похожее на сухопутный дредноут. Листы ржавого металла внахлест, волдыри заклепок, шанкры огромных болтов. Беспорядочно разбросанные иллюминаторы, бойницы, пулеметные гнезда. Торчащие обрубки подъемников. Частокол труб и антенн на крыше.

Бывший Штаб Гражданской Обороны, построенный канцлером Куртцем на границе между Сатаносом и Люциумом – на том самом месте, где когда-то был монастырь Братьев Ожидающих, в котором в Ночь Мертвых Младенцев живьем замуровали преподобного Тангейзера – святого и распутника, пророка и пьяницу, ученого и вора...

От Железного Дома веет запредельной, ледяной жутью, будто кусок Бездны очутился посреди города. Здание пахнет мокрым металлом.

– Что – здесь? – спрашивает Лимек.

– Здесь выход, – говорит Камилла.

Она вдруг поворачивает к Лимеку и двумя руками обхватывает его голову, положив холодные ладони на щеки.

– Послушай меня, Лимек, – говорит Камилла, глядя ему прямо в глаза. – Это очень важно. Ты даже не представляешь себе, насколько это важно. Для всех нас – и живых, и мертвых. Это твой второй шанс. Не упусти его.

– Что я должен сделать?

– Найди ребенка.

Камилла хватает Лимека за плечи и вталкивает в Железный Дом.

Часть третья

1

Он потом будет пытаться вспомнить, как прошел сквозь Железный Дом, но тщетно. В памяти останутся лишь темные коридоры, волглая тишина, нарушаемая негромким бряцанием каких-то железок да громыханием шагов по решетчатым полам, двери с закругленным углами, похожие на люки подводной лодки, со штурвалом посередине, и – длинные подвесные стеллажи вдоль стен, заполненные стеклянными колбами всех возможных форм и размеров, плексигласовые тубусы в рост человека в углах одной из комнат, и странные, то ли зубоврачебные, то ли гинекологические кресла с фиксаторами для конечностей, и огромные электролитические батареи – словом, все то, чего в Штабе Гражданской Обороны быть не могло в принципе...

В конце пути Лимек поднялся по короткой, но крутой аппарели, крутанул очередной штурвал, лязгнули четыре мощных запора, люк распахнулся, и в лицо Лимеку ударил родной, до боли знакомый и донельзя загазованный воздух Авадона.

Лимек выбрался из люка в глубокую траншею, окружавшую Железный Дом с внешней, открытой городу стороны. Снаружи люк завалило строительным мусором, а в траншее по колено стояла вода. Вылезая наружу, Лимек зацепился рукавом за колючую проволоку, растянутую между врытыми в землю столбами, и окончательно разорвал пиджак. Сыщик скинул его, перебросил через проволоку и рывком (откуда только силы взялись) перемахнул через ограждение.

Железный Дом находился точнехонько посередине между Люциумом и Сатаносом. В полосе отчуждения Сатаноса мало кто жил, дома вокруг стояли пустые, с запыленными стеклами, и ветер гонял по улицам мелкую поземку. Было очень холодно. В одной рубашке я не дойду, подумал Лимек, и начал отдирать пиджак с излохмаченной подкладкой от ржавых шипов. Кое-как закутавшись, Лимек двинулся в сторону приглушенного механического шума, который постоянным фоном звучал в окрестностях Фабрики.

Буквально через пять минут Лимек выбрался из трущоб и оказался перед сетчатым забором сортировочной станции. Пахнущее мазутом и креозотом жерло Фабрики даже глубокой ночью продолжало исправно поглощать вагоны с сырьем и извергать наружу длинные грузовые поезда с продукцией. Что это была за продукция и куда она отправлялась, простым авадонцам знать не полагалось. Достаточно было того, что экспорт фабричных товаров составлял львиную долю бюджета города.

Внутри, на сортировочной станции, в ярком свечении галогенных прожекторов бурлила жизнь: мигали семафоры, раздавались свистки маневровых локомотивов, клубился серый пар, лязгали стрелки, скользили туда-сюда желтые кран-балки, юрко носились электрокары...

Отсюда было, в общем-то, одинаковое расстояние что до Левиафании, где жил отец Лимека, что до Вааль-Зее, где снимал квартиру сыщик. Но явиться к отцу в лохмотьях... Лимек повернулся и зашагал в направлении Фабрики.

Ее присутствие ощущалось издалека. Белое сияние над темной громадой и утробное гудение, наводящее на мысли о вращении гигантских колес, ритмичные толчки поршней – ночью они особенно заметны, их можно почувствовать через асфальт, через подошвы ботинок, – ведь Фабрика никогда не спит, ее машины работают в любой Шторм, ее чрево всегда голодно, это механический молох, алчущий человеческих жертв, колоссальный автомат, вечный двигатель, неумолимый и неостановимый, как сам технический прогресс...

Лимек замерз до такой степени, что даже мысли в голове были холодные и колючие, как осколки льда. Весь мир стал враждебен Лимеку; из детектива, ведущего расследование по поручению сильных мира сего, он превратился в отщепенца, беглеца от правосудия, бродягу. Впрочем, нет, не бродягу – по крайней мере, дом у него оставался.

Завидев такую родную эстакаду надземки, сыщик убыстрил шаг и вскоре нырнул в подъезд своего дома. Ощупью поднялся по лестнице, долго не мог попасть ключом в замочную скважину, но наконец справился, распахнул дверь и ввалился в квартиру.

Здесь было холодно и пусто, как в помещении, где давно никто не жил. С люстры в комнате свисала паутина.

Лимек разделся догола и запихал всю одежду (от нее пахло Сатаносом – смертью, пылью и запустением) в мусорное ведро на кухне. Потом прошел в ванную, открыл воду, развел огонь в титане, и присел на краешек ванны, ожидая, пока она наберется. Странно, но не хотелось ни есть, ни курить – хотя Лимек не мог вспомнить, когда в последний раз делал первое или второе...

Когда чугунная лохань наполнилась до половины, Лимек медленно опустился в обжигающе горячую воду. Кожа сразу покрылась пупырышками, и заныло все тело, каждая ссадина и синяк, но из жил, из мышц, из костей начали выходить въевшиеся туда холод, сырость и страх. Лимек расслабился и положил затылок на бортик ванной. От воды поднимался пар...

В этот момент кто-то громко и настойчиво постучал во входную дверь.

2

Стук оказался пустой формальностью: Лимек успел только крикнуть «Сейчас!» и начал вылезать из ванны, когда дверь выбили, судя по грохоту, плечом.

Лимек мигом вылетел из воды, но этого мига хватило, чтобы незваные гости ворвались в ванную. Их было трое – здоровенные угрюмые типы в кожаных регланах и с автоматами наперевес. Трискели. И не в касках рядовых, а в офицерских фуражках. Лимек молча поднял руки, и его подтолкнули стволом в спину.

Четвертый – главный – ждал в комнате. Сыщик узнал его: он уже видел эту тучную фигуру из окна квартиры мастера Мёллера. Грузный и неповоротливый трискель сменил мешковатое пальто и шляпу на форменный кожаный реглан и фуражку с высокой тульей, но не стал от этого более стройным. Автомата у него не было, а на мясистом носу красовалось пенсне. Присев, а потом по-хозяйски развалившись на диване, трискель снял фуражку и положил ее на колено, свободной рукой пригладив редкие светлые волосы.

Один из автоматчиков поставил посреди комнаты стул, второй – снова толкнул Лимека в спину, а третий ловко усадил его, мокрого и голого, надавив на оба плеча. Лимек вполголоса ругнулся. Его тут же огрели по затылку.

– Добрый... – Тучный тип осекся, поглядел на часы, наморщил лоб и поправился: – Доброе утро, господин Лимек!

Трискели тем временем рассредоточились по комнате: один встал у окна, второй – у двери, а третий замер за спиной Лимека. Судя по слаженности движений, им это было не впервой.

– И вам того же, уважаемый, – сказал Лимек. Его начинало трясти от холода.

– Меня зовут фельд-полковник Иероним Шварц, – представился главный и поправил пенсне.

– Очень приятно, – произнес Лимек, и его ткнули автоматным стволом под ребра. Сыщик дернулся от боли и схлопотал еще одну затрещину. Похоже, оставшийся за спиной трискель был садистом.

– Я задам вам три вопроса, господин Лимек. От того, как вы на них ответите, будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Это понятно?

– Понятно, – кивнул Лимек. Еще одна оплеуха, и сыщик прошипел: – Уймите его!

Стоящий сзади трискель схватил Лимек за волосы, оттянул голову назад и, наклонившись, проорал прямо в ухо:

– Молчать, скотина! Отвечать только на вопросы господина фельд-полковника!

Он еще и идиот, подумал Лимек.

– Хватит, – нахмурился Шварц. – Итак, вопрос первый. Что вы знаете о проекте «Авалон»?

– Ничего, – сказал Лимек. Его мучитель тут же схватил сыщика одной рукой за шею и вдавил пальцы в нервные узлы. Лицо Лимека перекосило от боли.

– Уберите его! – крикнул Лимек, но трискель только сдавил посильнее и опять заорал:

– Не смей врать господину фельд-полковнику!

– Я же сказал, хватит, – перебил Шварц. – Пока – хватит. А там посмотрим. Значит, вы не знаете, – обратился он к Лимеку. – Допустим. Тогда вопрос второй. Где аппарат Петерсена?

– Не знаю, – сказал Лимек и сжался. Трискель ударил его по правой – простуженной – почке. Боль была невыносимой.

– Не знаете. Ну и ладно. Тогда вопрос третий, последний. Как водится, самый важный. Зачем вы убили моего флигель-адъютанта в «Шебе»?

– Я его не убивал! – выкрикнул Лимек и, прежде чем трискель успел замахнуться, резко повернулся на стуле. Локоть левой руки сыщика ударил трискеля в пах; трискель согнулся, а Лимек резко выпрямился и впечатал основание правой ладони прямо в подбородок садиста. Удар вышел настолько сильным, что трискеля почти оторвало от земли. Явственно хрустнули шейные позвонки, но продолжить Лимек не успел: его мигом свалили на землю и принялись избивать ногами.

Всего ему досталось около дюжины ударов. Хороших таких, увесистых футбольных ударов тяжелыми коваными сапогами. По спине, по ногам, по ребрам. Лимек успел сложиться в позу эмбриона и прикрыть голову руками. Надолго бы этого не хватило, но фельд-полковник Шварц гаркнул во все горло:

– Отставить! – и экзекуция прекратилась.

Запыхавшиеся трискели отступили в сторону, и начали поднимать незадачливого товарища. Тот одной рукой держался за яйца, а второй ощупывал голову, как будто хотел убедиться, что она все еще на месте.

Лимеку пришлось вставать самостоятельно. В другой ситуации он бы, наверное, уже не поднялся. Но ползать на коленях голым и окровавленным перед толстомордым полковником в кожаном пальто... Лимек заставил себя встать. Пальцы на левой ноге ему оттоптали, и сыщик стоял на пятке, чуть покачиваясь. От выброса адреналина у него шумело в ушах и дико резало в почках.

– Присаживайтесь, – сказал Шварц.

– Я постою.

Лимек зашелся в кашле, выплюнув кровавый сгусток. До Шварца было около метра. Если прикажет меня ударить, подумал сыщик отстраненно, я его достану. Ладонями по ушам и большие пальцы в глаза. А там пусть убивают. Все лучше, чем пытки.

– Присаживайтесь, Лимек, – повторил Шварц тоном взрослого, уговаривающего капризного ребенка. – Хватит дурить. А вас, господа офицеры, – продолжил он пренебрежительно, обращаясь к подчиненным, – попрошу выйти и подождать за дверью.

Трискели беспрекословно (вот что значит – дисциплина!) один за другим вышли из квартиры, подобрав с пола фуражки и захватив с собой автоматы.

– Я бы хотел одеться, – сказал Лимек. У него начинался обычный после серьезной драки трясун, когда руки ходят ходуном, и зуб не попадает на зуб.

– Пожалуйста... – вальяжно взмахнул рукой Шварц.

Пока Лимек рылся в шкафу и натягивал первые попавшиеся штаны и рубашку, фельд-полковник деликатно молчал.

– А знаете, я вам верю. Нет, правда: верю. Вы достаточно глупы, чтобы ввязаться в эту авантюру, не имея ни малейшего представления о происходящем. Ксавье разыграл вас вслепую, а вы ему разрешили. Вы хоть понимаете, во что влезли?

– Нет, – мотнул головой Лимек. – И во что же я влез?

– В попытку государственного переворота. Речь идет о заговоре с целью свержения канцлера Куртца. Ксавье уже во всем признался.

Лимек сел на стул и помассировал отдавленные пальцы.

– Я ничего не знаю ни о каком заговоре.

– Это я уже понял.

– Меня наняли, чтобы...

– Да знаю я, зачем вас наняли, – перебил Шварц, скорчив презрительную гримасу. – Все я про вас знаю, и про чертежи Петерсена, и про ваши шашни с его дочкой, и что у Мёллера тоже были вы – знаю, кухарка вас опознала. Кто убил моего адъютанта, вот что мне интересно.

– Коверкотовый, – сказал Лимек.

– Кто-кто? – вскинул брови фельд-полковник, и Лимек вкратце описал своего визави:

– Хромой тип, ходит с тростью, усы, золотая фикса, носит коверкотовое пальто и тирольскую шляпу. Был у Мёллера незадолго до меня, и в «Шебе» застрелил вашего коротышку.

Фельд-полковник Шварц нахмурился и задумчиво пожевал губами.

– Так-так-так... – сказал он. – Любопытно.

– Да, – вспомнил Лимек особую примету Коверкотового. – У него сейчас челюсть сломана. В двух местах, если не больше.

– Ваша работа?

– Угу, – кивнул Лимек.

Шварц оторвал тучный зад от дивана и неповоротливо прошелся по комнате.

– Это очень любопытно, Лимек, – сказал он и опустил руку в карман кителя. – Взгляните, это он? – спросил Шварц, сунув сыщику под нос фотокарточку.

Снимок сделали издалека и под странным углом. На снимке Коверкотовый в проволочном бандаже на морде о чем-то деловито беседовал с Ленцем.

– Да. И подозреваю, что это он убил Петерсена.

– Петерсен жив, – буднично сообщил фельд-полковник. – Его нашли позавчера, после Шторма, в Левиафании. Правда, он совершенно спятил, пришлось отправить его в Азилум...

Теперь настала очередь Лимека удивленно молчать.

– Ну что ж, – Шварц продолжил прохаживаться. – Картинка начинает проясняться. Я только не понимаю, почему они выбрали вас. Вы же были неплохим сыскарем, Лимек. Подавали большие надежды. А потом сорвались. Зачем им понадобился неудачник?

– Не знаю. Им были нужны чертежи.

– Ну да, ну да, – покивал Шварц, – конечно, чертежи. И аппарат в придачу. Вот что, Лимек. Давайте откровенно.

– Давайте...

– Мне наплевать на чертежи, аппарат, проект «Авалон» и психопата Петерсена. Мы – «Трискелион» – не занимаемся такой ерундой. Мы не ищем Святой Грааль, мы раскрываем заговоры. Ксавье и Валлендорф – это половина, если не треть, верхушки айсберга. По нашим данным, туда входят еще некоторые высокопоставленные лица из руководства алхимической лаборатории. Имя профессора Симона Фоста вам о чем-нибудь говорит?

– Он же вроде пропал?

– Вот то-то и оно, что пропал. Очень уж своевременно он пропал. А его люди, – Шварц помахал в воздухе фотокарточкой Коверкотового, – начали активно нам противодействовать. Этот снимок сделали вчера утром, незадолго до ареста Ксавье. Они завербовали Ленца. Он, конечно, пешка, как и вы, но знает много. И может вывести на Фоста. А вы нам в этом поможете.

– Я? – удивился Лимек.

– Вы. Именно вы! Он вас знает, и он вас не боится. Скажете ему, что нашли аппарат Петерсена и готовы его продать. Только не забудьте поторговаться. А когда они явятся с деньгами... в общем, мы будем рядом.

– Выбора, я так понимаю, у меня нет, – рассудил Лимек.

– Правильно понимаете. Более того, вполне возможно, что при удачном завершении операции она станет вашим обратным билетом. Назад, в систему. Это ваш второй шанс, Лимек, не упустите его!

Молодец, подумал сыщик. Ловко вербует. Классически.

– И где я найду Ленца?

– А его не надо искать. Если алхимики кого-то прячут, найти его невозможно. Пусть он сам вас найдет. Изобразите бурную деятельность, навестите Петерсена в психушке, позадавайте дурацкие вопросы – словом, продолжайте свое расследование, и алхимики клюнут. У них много штатных осведомителей...

Неужели больше, чем у «Трискелиона», хотел спросить Лимек, но не спросил. Боже мой, подумал он тоскливо, во что же я вляпался?

– Мне понадобятся деньги на расходы.

– Забудьте, – отрезал фельд-полковник. – Мы – не Фабрика, а я – не Ксавье. Мы не разбрасываемся казенными средствами налево и направо. Но могу предложить служебный автомобиль. Годится?

– Годится, – кивнул сыщик. Он вдруг вспомнил заплаканное личико Магды и ляпнул с отчаянной наглостью: – А еще мне будет нужен помощник. Залески, ассистент Петерсена. Он ведь у вас?

Фельд-полковник Шварц остановился в дверях и медленно повернулся всем телом к Лимеку.

– Гос-споди... – сказал он брезгливо. – Он-то вам на кой сдался?

– Он может быть... полезен.

– Н-да? – промычал Шварц. – Что ж, ладно... Я думаю, это можно будет устроить... – Фельд-полковник нахлобучил фуражку и нахмурил густые брови: – Машина будет ждать вас возле Азилума сегодня в два часа дня. Советую начать именно оттуда, алхимики наверняка установили наблюдение за зданием. В Азилуме можете смело оперировать моим именем, это я определил туда Петерсена. Вопросы?

– Как мне с вами связаться? Если они вступят в контакт?

– К7-12-88, спросить Шварца из отдела контрразведки. Но не переживайте: мы будем за вами приглядывать.

– Это обнадеживает... – криво улыбнулся Лимек разбитыми губами.

– В таком случае – честь имею! – козырнул трискель и вышел вон, оставив сыщика одного в пустой квартире.

В этот момент за окном загрохотал первый утренний поезд.

3

Служебный автомобиль оказался потрепанной «Шкодой» невзрачного мышиного цвета. Номера у «Шкоды» были трискелионовские, что уже само по себе давало водителю определенные привилегии. Как и обещал Шварц, машина стояла напротив Азилума, возле заправки с кафетерием и магазинчиком. Моросил дождик.

В машине сидели двое. На переднем сиденье – щуплый крысоподобный субъект в круглых очочках, похожий на заурядного клерка, если бы не кожаная трискелевская шинель, которая была ему велика. Субъект заставил Лимека заполнить подробнейший формуляр на автомобиль (от номера и категории водительских прав Лимека до девичьей фамилии его матери), выписал временный техпаспорт и удостоверение на право пользования служебным автотранспортом «Трискелиона», выдал талоны на бензин и, когда сыщик уже подумал было, что с бюрократией покончено, достал планшет, чистый лист бумаги и томик уголовно-процессуального кодекса. Под диктовку клерка Лимек родил пространную расписку о том, что он, частный детектив А.Лимек, принимая на поруки подследственного Э.Залески, ознакомлен со всеми соответствующими правилами и статьями, грозящими за их нарушения оных правил, а также берет на себя полную ответственность за жизнь, здоровье и местопребывание подследственного Залески вплоть до возвращения того под стражу – и только после этого трискель собрал бумажки, вручил Лимек ключи от наручников и вымелся из автомобиля.

Все это время вышеупомянутый Залески молча сидел на заднем сидении, не подавая признаков жизни. Не оборачиваясь, Лимек поправил зеркало и взглянул на доверенного ему арестанта.

За минувшие... сколько? пять, шесть? сегодня четверг, значит, шесть... боже мой, сколько всего произошло за эти шесть дней, ужаснулся сыщик... так вот, за минувшие шесть дней экс-лаборант Петерсена постарел лет на десять. Он весь сник, скукожился, уменьшился в размере; веснушки на впалых щеках уступили место колючей и рыжей, словно налет ржавчины, двухдневной щетине. Глаза у Залески были мутные, как у пьяного.

– Тебе привет.

Залески не прореагировал.

– Тебе привет от Магды, – сказал Лимек.

Залески дернулся, как от удара; тусклый взгляд его начал приобретать некую осмысленность.

– Ма... – начал говорить он и прервался, чтобы сглотнуть. – Ма... Магды?

Н-да, подумал сыщик. Толку от него будет немного. Хомут на шею, вот он кто. Неудивительно, что Шварц сразу согласился...

– Они... они добрались до Магды? – с ужасом прошептал Залески.

– Еще нет, – сказал сыщик, глядя на лаборанта в зеркало. – Но могут. Все зависит от тебя.

– От меня?! – в глазах Эдека выступили слезы.

– В общем, так. Я тебя вытащил, поэтому ты мне обязан. С этого момента будешь работать на меня. Если все сделаешь правильно – вернешься к своей Магде. Напортачишь – вернешься в тюрьму, и Магда отправится туда же. Это понятно?

– По-понятно, – всхлипнул Залески. – Что... что я должен буду делать?

– Узнаешь, – туманно пообещал Лимек. Он снова поправил зеркало и посмотрел на собственную физиономию. Губа разбита, но не опухла, а вот над левой бровью была шишка фиолетового оттенка. Хорош, подумал сыщик. Гроза трискелей. Мастер рукопашной схватки. Идиот...

Впрочем, с лицом все могло быть и хуже. Основная масса ударов пришлась по спине и ребрам, и теперь, когда Лимек глубоко вдыхал, в правом боку нехорошо похрустывало: если не перелом, то трещина. А когда Лимек сходил в туалет, моча шла с кровью, и боль была просто адская. Перед тем, как выйти из дома, сыщик выпил анальгетик, но оно, похоже, не действовало...

– Видишь этот дом? – Лимек ткнул пальцем в лобовое стекло, по которому сбегали капли дождя.

– Вижу...

Не заметить Азилум было бы сложно: самое причудливое здание в Авадоне занимало целый квартал и походило на оплывший кекс, вышедший из печи неумелого кондитера: кривобокое, перекошенное, высотой где в шесть, где в четыре этажа, с волнистой линией крыши, разноразмерными окошками всех возможных форм, и покрытое, будто глазурью, ярко-желтой штукатуркой, рябой от мороси.

Когда-то здесь была знаменитая тюрьма Пиранези, рухнувшая то ли вследствие Шторма, известного в историографии как Ночь Свирепого Старца, то ли от рук узников, поднявших восстание во время этого Шторма, самого сильного в семнадцатом веке – так или иначе, но на обломках тюрьмы великий архитектор Кирхер по приказу инквизитора Алкуина построил лечебницу для душевнобольных, куда и был заключен все тем же Алкуином сразу по завершении стройки. Лечебница получила название Азилум, и никогда не испытывала недостатка в пациентах. В начале двадцатых здесь даже открыли паноптикум с отдельным входом, где каждый желающий мог полюбоваться кривляньями буйнопомешанных...

– Ты сейчас останешься на заправке, и будешь пить там кофе. Много кофе. Хорошего, крепкого кофе. А я пойду в этот дом. Через некоторое время я выйду, но выйду не один. Со мной будут еще два человека. С одним я сяду в машину и уеду. А второго ты должен очень хорошо запомнить. Ты станешь его тенью. Ты будешь следить за каждым его шагом. Куда поехал, с кем встретился, о чем говорил, что съел на обед. Ясно?

– Но я не умею! – жалобно простонал Залески.

– Придется научиться. Ты же хочешь увидеть Магду?

– Да! – с жаром кивнул лаборант.

– Тогда постарайся следить за ним так, чтобы он это понял. Наступай ему на пятки, ходи за ним в уборную, заглядывай через плечо в газету, которую он будет читать... Вот тебе пятьдесят талеров на расходы, и не вздумай удариться в бега. Малейшая глупость с твоей стороны – и я наведу трискелей на Магду. Улица Радио, сто семьдесят два, квартира восемьдесят шесть, так, кажется?

Залески кивнул.

– Вечером будешь ждать меня в кафе «Голодная скрипка», в Вааль-Зее, на улице Мертвых Младенцев. Это возле электростанции. Все понял?

– Д-да...

– Вот и славно... Давай руки.

Сыщик расстегнул и снял с лаборанта наручники, сунул их в карман и вышел из машины в холодный мартовский дождь.

4

– Фельд-полковник Шварц? – переспросил доктор Меерс.

– Угу, – кивнул Лимек и с туповатым видом повторил: – Меня послал фельд-полковник Шварц. За П. Петерсеном. – (Он так и сказал: «Пэ Петерсеном», как человек, который с трудом прочитал имя на бумажке и с еще большим трудом постарался его запомнить).

– Гм, – покрутил носом Меерс и, переплетя пухлые пальчики на округлом брюшке, смерил Лимека оценивающим взглядом, по очереди изучив забрызганные дождем башмаки, широкие рабочие штаны, потертую кожаную тужурку и – особенно внимательно – помятую физиономию сыщика.

Тот стоял посреди кабинета, и с него на дорогой персидский ковер капала вода. Меерс сидел напротив, на кожаном троне за массивным столом в стиле рококо. Светило психиатрии и главврач Азилума, то бишь – ведущий мозгоправ Авадона – выглядел именно так, как, в представлении Лимека, и полагалось выглядеть ученому мужу. Кругленький, маленький, седенький старичок лет семидесяти, с розовыми щечками, бородкой клинышком и веселыми морщинками в уголках глаз. Носик пуговкой делал его похожим на пекинеса, а привычка лихо подкручивать кончики усов и все время хитро улыбаться выдавала в нем натуру веселую и ироническую. Этакий безобидный и весьма жовиальный старичок, любитель плотно покушать, выпить бутылочку французского вина, подремать после обеда и пощипать молоденьких медсестричек за попки.

Вот только вместо медсестричек в Азилуме работали дюжие бугаи-санитары, а Меерс был каким угодно, но только не безобидным.

– А можно взглянуть на ваше удостоверение? – спросил доктор.

Лимек молча и уже в четвертый раз за последние полчаса (меры безопасности в Азилуме были – как в тюрьме строгого режима) вытащил удостоверение на служебную машину. Не бог весть что, конечно, но багровая печать «Трискелиона» там стояла, а при виде этого трехлапого паучка люди обычно переставали задавать вопросы.

– Вы позволите? – проявил настойчивость Меерс, протянув руку за удостоверением.

Лимеку не оставалось ничего другого, как сделать шаг и отдать «корочку» для более пристального изучения. Продолжая изображать туповатого водилу, сыщик лениво разглядывал обстановку кабинета. Дорогая и громоздкая мебель, ряды книг в застекленных шкафах поблескивают золотым тиснением переплетов, светло-зеленые обои с геометрическим узором... Из стиля выбивались только картины: три абстрактных акварели, явно написанные кем-то из пациентов доктора, и сумрачно-тяжелое полотно маслом над головой Меерса, изображавшее человека с зашитым бечевкой ртом.

– Это ведь удостоверение на машину, не так ли? – спросил Меерс с ироничной полуулыбочкой.

– Ну да. А я – шофер. Меня послал фельд-полковник Шварц...

– ...за Пэ Петерсеном, – закончил за него Меерс и совершенно по-детски хихикнул.

Лимек снова кивнул, и Меерс замолчал, раскачиваясь в кресле.

– Сдается мне, – сказал он наконец, – что вы, любезнейший, такой же шофер, как я – прима-балерина. Вы не смотрите, что у меня такой маленький нос. Ищеек он чует за версту. Или я не прав?

Лимек счел за лучшее промолчать, и Меерс продолжил:

– На трискеля вы не похожи, нет той наглости, эдакого чувства своего превосходства... Спеси вам не хватает, вот оно что! Полицейский? М-м-м, вряд ли. Разве что очень давно. Наши стражи порядка одеваются иначе. Значит, частный детектив. Я угадал? Можете не отвечать, вижу по вашей побитой физиономии, что угадал. Но с полковником Шварцем знакомы, иначе не стали бы бросаться налево и направо его именем, если вы, конечно, не полный идиот... Вы же не полный идиот, правда? Не обижайтесь, это я в медицинском смысле, идиотия – всего лишь одна из форм олигофрении, у нас половина населения Авадона страдают этим заболеванием в легкой форме, дебилизм – слыхали про такое?.. Но вернемся к нашим баранам, пардон, трискелям. Вас, похоже, действительно откомандировал сюда Шварц за этим самым Петерсеном. Вопрос в том, почему именно вас, а не кого-нибудь из своих мордоворотов?

К концу монолога доктора Лимек пришел к выводу, что более всего на свете Меерс любил слушать звук своего голоса. С такими людьми всегда было легко работать: надо просто направлять их поток красноречия в нужное русло.

– Вопрос не в этом, доктор. Вопрос в том, знает ли Шварц о вашем сотрудничестве с Петерсеном в проекте «Авалон» или он направил инженера сюда по чистой случайности?

У доктора Меерса удивленно округлились глаза.

– В каком, простите, проекте? – переспросил он и тут же принялся оправдываться. – Не понимаю, о чем вы говорите. Да, я давно был знаком с Персивалем, я наблюдаю его дочку, но сотрудничество? Проект? Вы что, бредите? У вас делириум?

– У меня дневник Петерсена, – соврал сыщик.

Меерс замолчал, сложил губы трубочкой и просвистел первых пару нот из Пятой симфонии Бетховена.

– М-да, – сказал он сердито. – Что называется, приехали. Чертов кретин. Со своими журналами, дневниками, чертежами... Маниакальная тяга все записывать... Сколько вы хотите за дневник?

– Я не шантажист.

– А жаль. С деньгами все было бы проще.

– Я хочу знать, что случилось с Петерсеном в ночь на прошлый четверг. Где он был все это время. И где его нашли трискели.

– И это все?

– Нет, – Лимек пошел ва-банк: – Я хочу знать, что на самом деле задумали Ксавье и Валлендорф, и какую роль во всем этом играют алхимики. Я хочу знать все, до последней детали, до самой мельчайшей подробности. И тогда я постараюсь сделать так, чтобы Шварц не узнал о вашем участии в этом деле. Устраивает такой расклад?

Меерс посмотрел на сыщика с жалостью.

– И все-таки идиот... – констатировал он. – Зачем вам это надо? Зачем вам во все это лезть?

– Я уже в это влез так, что дальше некуда, – сообщил Лимек откровенно. – Мне просто надоело играть вслепую и ломиться вперед наобум.

Особенно если учесть, добавил он про себя, что я оказался втянут в противостояние между «Трискелионом» и Алхимической лабораторией – двумя колоссальными силами, любой из которых хватит, чтобы стереть меня в порошок. В обещанное Шварцем возвращение в систему Лимек не верил. Когда трискели схватят Фоста, или кого они там видят во главе заговора против Куртца, сыщику тоже найдется местечко в числе заговорщиков, приговоренных к расстрелу. Или ему просто устроят автокатастрофу...

– Ну ладно, – сказал Меерс, прекратив оглаживать бородку. – Вреда от этого не будет. Мне, по крайней мере. Да и вам, скорее всего, тоже. В любом случае, все уже кончилось. Но учтите, во многих знаниях – многие печали... Пойдемте, Лимек, – предложил он, выбираясь из кресла. – Я покажу вам Петерсена, а по дороге расскажу трогательную историю о том, как идеалист и мечтатель может погубить жизнь свою и близких, доверившись хитрым и коварным заговорщикам. Это будет длинная и печальная история, и не ждите от нее счастливой концовки.

5

Лимеку прежде никогда не доводилось бывать в Азилуме, и он совсем иначе представлял себе здешнюю обстановку. Воображение рисовало мрачную картину серых тюремных коридоров, забранных решетками дверей, привязанных к кроватям психов, бьющихся в припадках эпилептиков, вечный стон и скрежет зубовный... На самом деле, коридоры Азилума оказались чистыми и светлыми, на стенах были поклеены веселенькие обои в цветочек, под ногами лежал канареечно-желтый ковролин, а вместо стона и скрежета повсюду негромко играли жизнерадостные джазовые мелодии.

– Вы, конечно же, знакомы с легендой об Авернусе, – начал Меерс, неспешно вышагивая по коридору впереди сыщика. – Благородный рыцарь при дворе короля Танкреда, самоотверженно спустившийся в Бездну, после чего на протяжении пятидесяти лет в Авадоне не случилось ни одного крупного Шторма.

– В школе проходили, – кивнул Лимек, и Меерс коротко, по-женски засмеялся, слегка подвизгивая.

– Ну еще бы, – отсмеявшись, сказал он. – Еще бы вы не проходили. Извините за мой смех, просто я попытался представить вас за школьной партой...

В ответ Лимек предпочел криво ухмыльнуться и промолчать.

– А вот чего вы наверняка не проходили в школе, – продолжил вещать Меерс, – так это того, почему, или, что точнее, зачем Авернус совершил подвиг. В средние века существовала легенда о том, что на самом дне Бездны, посреди полного ничто, наполненного чудовищами и демонами, есть сказочный остров Авалон – место покоя, блаженства и отдохновения. Проще говоря, полная противоположность Авадону. Много позже инквизитор Алкуин объявил эту легенду ересью, упоминания об Авалоне вымарали из всех школьных учебников и исторических документов, но легенда выжила. В Авадоне даже сохранилась небольшая секта, члены которой верят, что Авернус все-таки нашел дорогу на Авалон, и что когда-нибудь он вернется из Бездны, неся с собой мир и благополучие...

– И Петерсен принадлежал к числу ее прихожан, – утвердительно сказал Лимек.

– Вы полагаете? – совершенно искренне удивился Меерс. – Что ж, очень даже может быть...

Доктор посторонился, пропуская бредущего на встречу старика с гривой седых волос и жутким псориазом на лице – первого встреченного ими пациента Азилума, а потом вывел Лимек на лестничную клетку. Вцепившись пухлыми пальчиками в перила, Меерс с заметным усилием начал подниматься. Разговаривать он при этом перестал, чтобы сберечь дыхание, но все равно к концу пролета совершенно выбился из сил. На лбу у него выступила испарина, Меерс начал дышать с присвистом, то и дело хватаясь за сердце, а, добравшись, наконец, до подоконника, первым делом сунул под язык пилюлю, привалился к стене и полминуты простоял совершенно неподвижно, с серым лицом в капельках холодного пота.

А ведь он глубокий старик, подумал Лимек равнодушно, наблюдая как дождь рисует замысловатые узоры на оконном стекле. И наверняка чем-то болен. Чем-то таким, что дает ему право плевать и на «Трискелион», и на канцлера Куртца, и на Ксавье с Валлендорфом. Он точно знает, сколько ему осталось, и это дает ему право плевать на все и на всех...

– Вы никогда не задумывались, господин Лимек, – сказал Меерс, когда на его щеках вновь проступил румянец, – что наш город на краю Бездны – прекрасная аллегория всей человеческой цивилизации? Ведь люди тем и отличаются от животных, что создали для себя целую систему запретов и табу, нарушение которых карается как обществом, так и совестью отдельно взятого индивида, воспитанного этим обществом. Именно эти запреты формируют из стада общество, и именно они заставляют каждого члена этого общества балансировать на грани безумия из-за конфликта между естественными, животными желаниями и моральными барьерами. Мы все живем на краю Бездны, ежеминутно заглядывая в нее и порой испытывая непреодолимое желание прыгнуть. И, что гораздо хуже, мы боимся, что Бездна накажет нас за наши желания. Ведь можно считать Шторм карой божьей, или консенсуальной галлюцинацией, или проявлением коллективного бессознательного, или просто бредом взбудораженной совести – это абсолютно неважно, потому что Шторм оставляет нас наедине с нашими грехами, и наказание всегда неотвратимо. Каждый человек, воспитанный в системе моральных запретов – палач самому себе.

– А при чем тут Петерсен? – не выдержал Лимек, но Меерс его проигнорировал.

– В нас с детства вбивали две простые и взаимодополняющие истины. Во-первых, не бывает наказания без греха. Во-вторых, наказание неизбежно. Забавный силлогизм, не правда ли? Ведь из него следует, что и грех неизбежен! Постоянно ожидая кары за грех, будь то смерть и последующий адский огонь, или очередной Шторм, который вывернет твою душу наизнанку и вытрет об нее ноги, человек автоматически становится грешен. Зачем жить праведно, если наказание неизбежно? Да, можно не совершать греховных и аморальных поступков, но нельзя их не желать – нельзя избавиться от своего животного начала, от своего Ид... А желать – так же наказуемо, как делать. Неизбежно...

– Может, хватит фрейдизма на сегодня? – уже совершенно по-хамски заявил сыщик. – Какое отношение вся эта бредятина имеет к Петерсену и трискелям?

Меерс хихикнул.

– Самое непосредственное, мой эрудированный, но невоспитанный друг! Самое что ни на есть непосредственное... Видите ли, господин Лимек, Персиваль с детства верил в Авалон. В место, где нет даже понятия наказания, потому что нет понятия греха! В утерянный рай человечества... И он был не одинок в своей вере.

Доктор замолчал и промокнул лоб платком, после чего продолжил.

– Стыдно признаться, но начало всей этой дурацкой истории положил я... Много лет назад у меня был один студент, подающий большие надежды юноша по имени Симон Фост. Должен отметить, что надежды юноша оправдал: к тридцати годам Фост написал десяток трудов о влиянии алкалоидов на мозг человека, в тридцать два – возглавил проект «Чейлас», а в тридцать пять получил звание профессора и пост директора Алхимической лаборатории. Блестящий образец стремительной научной карьеры. Если бы не одно «но»... В свое время я имел неосторожность рассказать Симону легенду об Авалоне, острове без греха и без кары. Кто бы мог подумать, что красивая сказка так западет в его душу... Симон пришел ко мне в сорок первом. Он привел с собой талантливого и – это уж как положено! – подающего большие надежды молодого человека. Протеже Симона был, что меня удивило, по профессии инженером-радиоэлектронщиком...

Прервав монолог, Меерс поглядел на карманные часы и сложил губы удивленным «о».

– Однако, не продолжить ли нам...

Он двинулся чуть неуверенной походкой вперед. Лимек зашагал следом. За дверью был еще один шизофренически-веселенький коридор, но Меерс быстро свернул в темный чулан, оказавшийся вовсе не чуланом, а дном башенки с винтовой лестницей из кованого металла.

– Нам наверх, – обреченным тоном предупредил Меерс и принялся карабкаться по винтовой лестнице, продолжая говорить: – Фамилия инженера, как вы, наверное, уже догадались, была Петерсен. Они с Симоном пришли ко мне с безумной идеей. Они собирались построить машину, которая сможет останавливать Шторма. Они замыслили победить Бездну с помощью радиоэлектроники и алхимии. Для полноты картины им не хватало только старого психиатра с его древними легендами и немодным нынче фрейдизмом... Надо ли говорить, что я сразу согласился?

Лестница вывела доктора и сыщика в тесный проход, заставленный разобранными койками. За ним была совсем уж крошечная комнатка со столом, стулом и обшитой железом дверью. На стуле дремал санитар, внешность которого заставляла усомниться в теории полного вымирания неандертальцев.

– Эй! – прищелкнул пальцами Меерс. – Любезнейший!

Санитар встрепенулся и вскочил, едва не опрокинув стол.

– Можете идти. Мы здесь побудем некоторое время.

Когда санитар вышел, Лимек показал на железную дверь и спросил:

– Петерсен там?

– Никогда не перебивайте пожилого человека, – поморщился Меерс. – Во-первых, это невежливо, а во-вторых, он может потерять мысль. Да, Петерсен там, но он спит, и в ближайшие, – Меерс щелкнул крышкой часов, – минут пять его не разбудит даже двенадцатибальный Шторм. Так вот, о чем это я?

– О машине Петерсена.

– Ах да... Только не спрашивайте меня о принципе ее действия – я ни бельмеса не смыслю в физике, знаю только, что это определенного рода излучатель... Из нас троих – меня, Симона и Персиваля – получилась неплохая команда. Симон добывал опытный материал, Персиваль проводил эксперименты, ну, а я утилизировал, так сказать, отходы производства...

– Что за материал?

– Люди, мой юный друг, людишечки – те самые, ради которых все и затевалось... Но на определенном этапе исследований мы начали испытывать финансовые затруднения. Нам пришлось искать... гм, альтернативные источники средств. Тут пригодились мои старые связи. Генерал Отто Валлендорф, мой бывший пациент, и фабрикант Ламар Ксавье, до недавнего времени регулярно посещавший мои сеансы психотерапии, заинтересовались нашей работой. Они были большие придумщики, эти генерал и фабрикант... Они были – конспираторы! Эти два карманных заговорщика задумали свалить канцлера Куртца, и почему-то решили, что аппарат Петерсена им в этом поможет... Нам было наплевать.

– Вы не боитесь все это мне рассказывать? – не выдержал Лимек.

– Боюсь? – удивился доктор. – Кого? Вас? Или фельд-полковника Шварца?! – Меерс совершенно искренне рассмеялся. – Все персонажи этой истории уже мертвы, Лимек! Симон исчез неделю назад, Валлендорф сгинул во время последнего Шторма, Ксавье, скорее всего, угробили трискели... Остались только я и Петерсен. Меня уже трудно чем-то испугать, ну, а Петерсен... – Меерс опять взглянул на часы. – Впрочем, на то, что осталось от Петерсена, можете полюбоваться сами.

С этими словами Меерс вытащил из кармана длинный и замысловатый ключ старинной работы и отомкнул железную дверь.

6

Стены, обитые войлочными матами; лампочка в зарешеченном колпаке на витом проводе; тонкий полосатый матрас в рыжих пятнах; узенькое окошко под самым потолком, прорубленное в толще стены; параша в углу; перевернутая латунная миска валяется на полу; куча лохмотьев...

Где-то так Лимек себе все и представлял. Меерс щелкнул выключателем, и вместе с тусклой лампочкой сработала противно-гундосая сирена. Куча лохмотьев встрепенулась, на миг явив лысую шишковатую голову, которая тут же втянулась обратно, а потом попыталась поплотнее вжаться в стену.

– Подъем! – скорее взвизгнул, чем крикнул Меерс. – Быссстро!

Лохмотья пришли в движение, начав сложную многоступенчатую процедуру вставания. Ветхое одеяло сползло на пол. Под ним прятался очень худой и нескладный человек, одетый в широкие и короткие штаны и драный свитер. Придерживаясь рукой за стенку, человек сперва встал на колени, потом странно изогнул спину, оттолкнулся второй рукой и рывком поднялся, с трудом удерживая равновесие.

– Господин Лимек, разрешите представить вам инженера Персиваля Петерсена, – произнес доктор брезгливо.

У Петерсена (Лимеку вдруг дошло, что он ни разу не видел его – ни в досье, ни в доме инженера не нашлось ни одной фотографии) была большая, обритая наголо голова неправильной формы и узкое, почти треугольное лицо с острым подбородком. Лицо и голову сейчас покрывала густая поросль щетины с пятнами седины. Глаза – огромные, темные, глубоко запавшие, были похожи на два нефтяных пятна, подернутых мутной пленкой. На висках виднелись свежие ожоги от электродов.

– Таким его нашли три дня назад, сразу после Шторма, – сообщил Меерс. – В Левиафании, на детской площадке. В яме глубиной около метра. Судя по грязи под ногтями, он сам вырыл себе могилу...

– Что с ним?

Меерс пожал плечами.

– Кто знает?.. Он был абсолютно невменяем, не обращал внимания на окружающий мир, периодически плакал, иногда смеялся. По настоянию полковника Шварца к пациенту применили электрошоковую терапию, но, как видите, безрезультатно. Последние два дня мы держим его на медикаментах – у пациента абстинентный синдром вследствие давней опиумной зависимости... Вообще, симптомы напоминают тяжелую форму аутизма. Реагирует только на резкие команды и болевые импульсы.

– Это из-за Шторма?

– Может быть. А может быть, и нет. Он ведь исчез до того... Если хотите знать мое мнение, то я предполагаю, что инженер испытал на себе свой аппарат.

– Каков принцип действия аппарата?

– Я же говорил – не имею даже малейшего представления. У Петерсена был лаборант, то ли Завадски, то ли Залимски... можете попытаться спросить у него.

– Он ничего не знает, – покачал головой Лимек.

– Это он вам сказал? – хитро усмехнулся Меерс. – Ну-ну... Этот паренек был правой рукой Петерсена.

Сучонок, подумал Лимек. Провел меня, как мальчишку.

– Мне только известно, – продолжил Меерс, – что аппарат Петерсена – в конечном варианте – давал оператору полную власть над эмоциями подопытного, как в биохимическом, так и в нейронном аспекте. Аппарат позволял контролировать страхи, радости, надежды в общем-то неограниченного числа людей, лишь бы хватило электроэнергии и мощности излучателя. Собственно, за этим он, очевидно, и понадобился Ксавье и Валлендорфу. Правда, у Персиваля возникли определенные сложности в эксплуатации аппарата...

– Кто такой Абель? – напрямик спросил Лимек.

При звуке этого имени Петерсен резко вскинул голову, но тут же, впрочем, уронил ее обратно. В широком вороте свитера, над выпирающей ключицей, запульсировала синяя жилка.

– Вы и про него знаете? – удивился доктор Меерс. – Боюсь, на этот вопрос вам сможет ответить только сам Персиваль. Он очень ревностно хранил инкогнито своего... как же он его называл... ах да, резонатора. Мы с Фостом по очереди забирали мальчонку из приюта, передавали его Петерсену, а вечером возвращали обратно. Что он с ним делал, как он вообще его нашел – понятия не имею. Знаю только то, что без этого Абеля аппарат Петерсена не работал. И, по всей видимости, работать больше не будет никогда...

В комнате – маленькой, душной, пропитанной вонью параши, за велеречивыми разглагольствованиями Меерса Лимек неожиданно уловил странный тихий гул, похожий на гудение трансформатора. Вслушиваясь, сыщик обвел взглядом помещение в поисках источника звука... и остановился на инженере. Последние пару минут Петерсен очень тихо и монотонно то ли выл, то ли стонал; по подбородку его сбегала струйка слюны.

– Я забираю его, – сказал Лимек. – По поручению фельд-полковника Шварца. На следственный эксперимент.

7

Всю дорогу до Левиафании Петерсен на заднем сиденье «Шкоды» издавал звуки: шумно дышал заложенным носом, сопел, ворочался, кашлял, зевал, покряхтывал, отсмаркивался в рукав, снова ворочался, шурша одеждой... Меерс, по настоянию Лимека проводивший их до парковки (бледный, как смерть, Залески послушно пил кофе за мокрой витриной кафе), выделил инженеру болоньевый плащ на пару размеров больше, чем нужно, и вязаную шапочку, чтобы прикрыть обожженные виски.

Стояла середина дня, и спальный район Левиафания будто вымер. Лимек гнал «Шкоду» по пустым мокрым улицам, и серые панельные многоэтажки таращились на него пчелиным сотами темных окон. Петерсена нашли на самой окраине Левиафании – огромном пустыре, раскинувшемся на обочине Фабричного проспекта. Пустырь, поросший колючкой и бурьяном, разметили на ровные квадраты под новостройки, и посреди этих квадратов уже разбили детскую площадку с пустой песочницей, горкой из черного сырого дерева и ржавыми качелями. На горизонте виднелось летное поле дирижаблей, а чуть левее горели огни боен и оранжерей Продкомбината...

Дождик разошелся не на шутку, размыв глинистую почву пустыря в полужидкую грязь, и Лимек из опасения завязнуть остановил «Шкоду» на обочине проспекта. Сыщик выключил двигатель, и Петерсен сразу притих, вжавшись в сиденье. Слышно было только, как дворники елозят по стеклу.

Найди ребенка, сказала Камилла. Это очень важно.

– Пошли, – Лимек обернулся к Петерсену. Тот никак не отреагировал, и тогда сыщик выбрался из машины первым. Ссутулив плечи и подняв воротник тужурки, чтобы спастись от холодных капель дождя, Лимек обогнул «Шкоду» сзади, открыл дверцу и за шиворот выволок Петерсена наружу.

– Пошли! – рявкнул сыщик, сопроводив команду пинком. Петерсен слепо, как зомби, побрел вперед; Лимек, сунув руки в карманы, двинулся следом.

Вблизи детская площадка производила еще более убогое впечатление, чем издалека. Качели проржавели насквозь и покосились; у горки были сломаны ступеньки. В песочнице валялся полусгнивший труп крысы. А между горкой и песочницей была вырыта яма неправильной формы, окруженная навалами жирной глины. Дно ямы скрывала бурая жижа.

– Значит, так, – сказал Лимек, машинально вытаскивая сигарету. Он размял ее в пальцах (сигарета тут же намокла), скомкал в кулаке и бросил в яму. – Сейчас я буду спрашивать, а ты будешь отвечать. Если соврешь мне, или будешь изображать идиота, останешься в этой яме навсегда. Понятно?

Петерсен, нелепый в светлом плаще и черной шапочке, стоял, чуть сгорбившись, и смотрел прямо перед собой. Лимек попытался поймать его взгляд.

– Мне надоело, что меня все держат за болвана, – прошипел сыщик. – Ксавье, Залески, Шварц, Меерс... Теперь еще и ты!.. – Лимек выдержал паузу и продолжил вкрадчиво. – Тебе я мог бы поверить. Если бы не одно «но». Там, в психушке, ты отреагировал на имя Абель. Помнишь?

В ответ Петерсен закрыл глаза. Сыщик схватил его за лацканы и встряхнул так, что голова инженера мотнулась на тонкой шее.

– Кто такой Абель?! – рявкнул Лимек. – Отвечай, быстро! Ну?!!

Петерсен отвернулся, и тогда Лимек ударил его открытой ладонью, наотмашь, со всей злостью и страхом, накопившимися за последнюю неделю. Брызнула кровь из разбитых губ, ноги инженера подкосились, и он начал съезжать вниз, в яму, в грязь. Лимек попытался его выдернуть, но размокшая земля под ногами отвалилась целым пластом, и оба рухнули в бурую жижу.

Это стало последней соломинкой, переломившей хребет терпению Лимека.

– Кто! Такой!! Абель!!! – разъяренно заорал промокший до нитки Лимек, встряхивая Петерсена и с головой погружая инженера в воду. Петерсен оказался на удивление легким, будто мокрый плащ весил больше хозяина.

Потом Лимек пытался вспомнить, сколько он так орал и топил Петерсена в этой могиле: минуту? две? или полчаса?.. Лимек пришел в себя от холода. Дождь, превратившийся в ливень, изо всех сил барабанил по голове, по плечам сыщика, по поверхности воды, взбивая ее в мутное, словно бы кипящее месиво. Петерсен хрипел, придавленный коленом, и жадно ловил воздух разбитым носом и ртом. Лимек сполз с инженера и сел прямо в ледяную жижу, привалившись спиной к стене ямы. Петерсен перевернулся на живот, и его тут же вырвало.

– Кто такой Абель... – сорванными связками просипел Лимек. – Кто... такой... Абель...

– Это его сын, – сказал знакомый голос откуда-то сверху.

Ленц (а это был Ленц) стоял на самом краю могилы, безупречно элегантный в светлом плаще английского фасона, с раскрытым зонтиком в левой руке. Острые носы его лакированных штиблет были измазаны рыжей грязью.

– Вылезайте, Лимек, – Ленц протянул сыщику руку в лайковой перчатке. – Хватит барахтаться в этом дерьме.

С помощью Ленца сыщик выкарабкался из ямы, а потом они вдвоем вытащили Петерсена. Избитый и наглотавшийся жижи инженер скрючился прямо на земле, жалобно поскуливая.

– Сын? – переспросил Лимек, вытирая с лица грязную воду.

– Ну, или внук, – сказал Ленц, цинично усмехнувшись. – Это как посмотреть...

Ленц был ниже сыщика на полголовы, но умудрялся глядеть на него свысока. Может быть, благодаря тому, что Лимек вымок и вымазался, а Ленц оставался все тем же зализанным блондинчиком.

– Наш гениальный изобретатель прижил ребенка с собственной дочерью. Когда его жена об этом узнала, она покончила с собой, а дочь пришлось запереть в психушку, чтобы она не прыгнула в Бездну следом за мамашей. Ну, а Петерсен... Петерсен решил проблему сугубо инженерным способом. Построил волновой очиститель совести. С интересными побочными свойствами... Впрочем, полагаю, эту часть истории вам уже поведал доктор Меерс. Не правда ли?

Найди ребенка, опять вспомнил Лимек. Это очень важно.

– Где он? – спросил сыщик. – Где Абель?

– Мы не знаем, – покачал головой Ленц. – Инженер забрал его из приюта прямо перед своей эскападой с Фостом.

– Чем? – не понял Лимек.

– Ах да, вы же не в курсе, – поморщился Ленц. – Когда до нашего Персиваля дошло, на что способен созданный им аппарат – он испытал его на собственной дочери, старый мерзавец – он позвонил профессору Фосту и пригласил его на «первый запуск машины» на Фабрике. Профессор ему поверил... Этот гад, – Ленц ткнул Петерсена остроносой штиблетой, – забрал ребенка из приюта и где-то его спрятал. Потом он убил Фоста, надел на него свой магистерский перстень и обезобразил труп, взорвав батарею. Где Петерсен пропадал следующие четыре дня – мы не знаем.

– Мы? Кто это – мы?

– Мы – алхимики, – с гордостью сказал Ленц. С его зонтика лились струи воды на Петерсена. – Нам уметь вовремя менять покровителя, Лимек, это тонкое искусство... Профессор Фост был в двух шагах от решения той же проблемы, над которой работал Петерсен, но совершенно иными способами. В двух шагах, Лимек, от создания вакцины, когда он его убил!

Ленц снова пнул Петерсена, и это был уже не манерный жест – в пинке чувствовалось плохо сдерживаемое остервенение.

Снова проведя ладонью по лицу, Лимек поглядел по сторонам. Ну и где же вы, господа трискели? – подумал он. Где ваши мотоциклы, лимузины, кожаные плащи и автоматы? Берите его, он же во всем уже сознался?..

Но на пустыре не было не души. Мимо, по Фабричному проспекту, с ревом проносились грузовики, и парила над горизонтом серая туша дирижабля. На обочине, возле брошенной «Шкоды» стоял аккуратно припаркованный желтый фургон – на нем, по всей видимости, и приехал Ленц.

Они следили за мной от Азилума, подумал сыщик. Странно, что я не заметил хвоста. А может, и не следили – просто знали, куда я поеду...

– Чего вы хотите от меня?

Ленц улыбнулся.

– Наши желания, дорогой Лимек, полностью совпадают, – сказал он почти ласково. – Найдите Абеля.

– А потом?

– Отдайте его нам. Взамен получите Альбину.

– С чего вы взяли, что она мне нужна?

– Видите ли, Лимек... – протянул Ленц с наигранной озабоченностью в голосе. – Наши попытки воздействия на госпожу Петерсен медикаментозно не дали ожидаемых результатов. И мы были вынуждены прибегнуть к другим методам дознания. Вы, надеюсь, знаете, что такое третья степень устрашения?

– Пытки, – сказал Лимек.

– Именно, – гнусненько улыбнулся Ленц, и Лимеку захотелось его ударить. – И знаете что, Лимек? Под пытками она звала именно вас...

8

Днем в «Голодной скрипке» пусто. На улице слякотно, и немногочисленные посетители, заскочившие пообедать или пропустить рюмочку-другую для согрева организма, притащили грязь на подошвах башмаков, а пожилая пьяная уборщица безуспешно размазывала ее по полу шваброй. С кухни воняло горелым, в воздухе витал прокисший дух вчерашней попойки, и кельнер в замасленной курточке шмякнул на стол пару щербатых тарелок с омлетом из яичного порошка и сразу удалился, приняв Лимека и Петерсена – вымокших, испачканных и чумазых – за пару бездомных, неведомо где разжившихся деньжатами на обед...

Инженер Петерсен набросился на еду, как будто не ел два дня, а Лимек с отвращением покрутил в руке плохо вымытую вилку с застрявшими между зубцами кусочками подсохшего желтка и отдал свою порцию Петерсену. Есть не хотелось совершенно, и сыщик прихлебывал очень горячий и очень гадкий кофе из толстой чашки, разглядывая Петерсена и пытаясь понять, симулирует инженер так кстати случившееся безумие или нет?..

Входная дверь распахнулась, впустив волну сырого и холодного воздуха, и в кафе вошел Залески.

– Добрый день, – поздоровался он, без приглашения усаживаясь за стол.

День на свободе пошел лаборанту на пользу, отметил Лимек. Нет, следы пребывания в Трискелионе, конечно же, остались – и бледность, и круги под глазами. Руки, периодически мелко трясущиеся, лаборант прятал в карманах – но в целом он выглядел гораздо лучше: помылся, побрился, даже волосы набриолинил. В облике Залески чувствовалась заботливая женская рука. Парень явно побывал у Магды, после чего перестал заикаться и испуганно бегать глазами.

– Ну, рассказывай, – потребовал Лимек.

– А можно мне сначала кофе? – спросил Залески вызывающе.

– Нельзя, – отрезал Лимек. – Кофе еще надо заслужить. Рассказывай!

Залески хмыкнул.

– Ну ладно... В общем, этот старикашка, который провожал вас до машины, после этого сразу вернулся в Азилум и пробыл там минут десять. Потом опять вышел, уже в плаще и с зонтом, и поймал такси. Я тоже сел в таксомотор и поехал следом. Это стоило восемь талеров. Старик приехал в «Маджестик» и, наверное, там пообедал, потому что его не было минут сорок, а то и больше...

– Один?

– Что – один?

– Пообедал один?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Залески. – Меня даже на порог не пустили...

– Дальше?

– Дальше он вышел, и на улице к нему пристал какой-то нищий. Швейцар «Маджестика» хотел его прогнать, но старик не разрешил. Они – старик и этот нищий дошли до угла и... В общем, там я их и потерял. Их, наверное, ждала машина...

– Ты ее видел? Машину?

– Нет, – покачал головой Залески.

– Опиши этого нищего, – приказал Лимек.

– Нищий как нищий... Пожилой, небольшого роста, толстый как для попрошайки, похож на пьяницу... Можно мне кофе? – опять спросил Залески.

– Пока нет. Почему ты решил, что он пьяница?

– Методом дедукции, – съязвил Залески, начиная закипать. – Морда у него пропитая, и одежда грязная. Что за бред, Лимек, я хочу кофе!

– У Магды было не до кофе? – ехидно спросил Лимек.

– Слушайте, вы! – мигом побелел Залески, то ли от страха, то ли от злости. – Не смейте впутывать в это Магду!

– Я подумаю над этим, – пообещал Лимек. – А пока я буду думать, ты расскажешь мне все, что знаешь о машине Петерсена. И не вздумай мне врать.

Залески откинулся на спинку стула и с ненавистью посмотрел на Лимека.

– Господин частный детектив Лимек, – проговорил он медленно. – Хватит строить из себя невесть кого. Вы никто, и звать вас никак. Вас могут забрать точно так же, как забрали меня. Вы...

Договорить Залески не успел. Лимек пнул его под столом, угодив носком ботинка прямо в голень, а когда лаборант вскрикнул от боли, сыщик схватил его за руку и резким движением отогнул мизинец назад до предела. Залески даже не заорал, судорожно пытаясь вдохнуть.

– Вы... вы сломали мне палец! – ошарашено просипел Залески, наконец-то набрав в легкие воздух.

К чести посетителей и персонала «Голодной скрипки», никто не обратил ни малейшего внимания на этот маленький инцидент.

– Пока нет, – Лимек слегка надавил на выгнутый мизинец, отчего Залески сдавленно пискнул. – Но будешь мне врать – сломаю. Это понятно?

– Д-да...

– Тогда говори быстро и четко!

– Инженер Петерсен построил машину, способную раз и навсегда оградить человечество от Бездны, – затараторил Залески. – У нее было всего два недостатка: во-первых, она потребляла просто чудовищное количество электроэнергии, а во-вторых, для нормальной работы ей требовался резонатор – Абель...

– Стоп, – перебил сыщик, слегка ослабляя нажим. – Давай по порядку.

– Все началось со шкалы Тангейзера, – со вздохом облегчения проговорил Залески. – Вы, наверное, знаете, что эманации Бездны до пяти баллов грозят авадонцам ночными кошмарами, при волнении от пяти до семи баллов начинают происходить необъяснимые явления на улицах – ну, призраки и все такое прочее, а все, что переваливает за восьмерку, классифицируется уже как Шторм. Самый сильный из зарегистрированных Штормов был оценен в двенадцать баллов и произошел в сорок шестом году – это вы тоже, наверное, знаете...

– Это все знают, – с раздражением сказал Лимек.

– А вот чего вы не знаете, – перешел на менторский тон лаборант, – так это того, что во время Большого Шторма сорок шестого года зарегистрировали одну аномалия. На пике Шторма самописцы в башне Сарториуса сбросило на ноль. Сначала все решили, что это – ошибка оборудования, сбой в аппаратуре, или, на худой конец, что шкала была проградуирована неправильно и просто обнулилась... Но нет, запас шкалы был, и приличный, до восемнадцати баллов, и измерительная аппаратура работала нормально...

– Ну и? – спросил Лимек, окончательно отпуская палец Залески и жестом подзывая кельнера.

– Петерсен тогда входил в состав экспертной группы, проверявшей оборудование башни Сарториуса. В ту ночь – Ночь Белого Пепла – его жена покончила с собой, а дочь угодила в Азилум, и Петерсен с головой ушел в работу. Разобрав каждый датчик, каждый вольтметр, каждый соленоид, Петерсен убедился, что дело было вовсе не в железе; все дело было в Бездне. Слишком сильные эманации Бездны обнулили сами себя, создав отрицательный резонанс. Это было что-то вроде Ока Шторма – момент полного спокойствия и тишины. Именно тогда большинство ушли... бросились в Бездну.

И Камилла, подумал сыщик. Она шагнула в ничто в полной тишине и спокойствии. Одна. И меня не было рядом, чтобы протянуть ей руку...

– Чего изволите? – спросил кельнер, недовольный тем, что его побеспокоили.

– Кофе, – попросил Лимек. – И еще порцию омлета, – добавил он, поймав голодный взгляд Петерсена, которого еда занимала сильнее, чем звучащая история.

– Спасибо, – сказал Залески, растирая мизинец.

– Не за что. И какое это имеет отношение к аппарату Петерсена?

– Самое прямое. Аппарат Петерсена – это излучатель, который воспроизводит эманации Бездны. Сами по себе эманации безвредны и бесполезны, но, вступая в резонанс с нейронами человеческого мозга, могут вызывать как чисто психологические реакции, так и необъяснимые пока материальные явления. Петерсен запрограммировал аппарат таким образом, чтобы тот улавливал и гасил внешние эманации в противофазе... Это все равно, что сбивать волну на воде, пуская ей волны навстречу, – пояснил Залески, предвидя реакцию сыщика на научную терминологию.

– А зачем нужен Абель?

– Это самое сложное. Для полноценной работы излучателю нужен резонатор, ведь это устройство с обратной связью – иначе он не сможет улавливать внешние эманации и определять нужную длину и частоту излучения... Все люди реагируют на Шторм по-разному, верно? Есть общие проявления, но, тем не менее, у каждого Шторм – персональный, личный. Чтобы настроить аппарат, инженеру нужен был человек, способный реагировать за всех сразу – только тогда излучатель сможет защитить все население Авадона. Ну, вроде как мученик, что ли, жертва на заклание... Петерсен перебрал сотни две или больше кандидатов, пока не нашел этого ребенка... С ним все работало идеально.

– Идеально – это как? Как именно аппарат действует на людей?

– Представьте себе человека, – Залески шпарил как по писанному, излагая чужие, но хорошо заученные мысли, – который грешил так много и так часто, что переступил черту и перестал воспринимать поступки как грех. Такому человеку не страшен Шторм. Аппарат Петерсена, запущенный на полную мощность – правда, для этого понадобилась бы целая электростанция, работающая только на аппарат – превратил бы авадонцев в людей без греха и без совести, в людей, которым не знакомо само понятие наказания... Он не дал бы эманациям даже подняться из Бездны. Штормов бы больше просто не было...

Это очень важно, сказала Камилла. Для всех нас – и живых, и мертвых.

– Петерсен назвал свой проект «Авалон», – продолжал Залески. – Это такая средневековая легенда об острове...

– А ребенок? – перебил его Лимек. – Как аппарат действовал на Абеля?

Залески пожал плечами и отхлебнул кофе.

– Об этом лучше спросить вот его, – кивнул он в сторону жадно жующего Петерсена. – Этими деталями он со мной не делился.

– Все, хватит. Свободен!

– Я могу идти? – уточнил Залески, удивленный и чуточку обиженный, что в его услугах больше не нуждались.

– Да. Пошел вон, – сказал Лимек, и лаборант поспешно ретировался.

Лимек закрыл глаза, чтобы не видеть чавкающего Петерсена, и сдавил пальцами виски. Усталость последних дней навалилась на плечи, отозвавшись острой болью в голове.

Что же вы наделали, сволочи, подумал сыщик. Что же вы натворили... Аппарат наверняка уже у алхимиков, иначе зачем им Абель? А если не сам аппарат, то уж чертежи – точно, а с ними можно построить новый. Заполучив Абеля, они запустят аппарат, и тогда... Что тогда? В кого мы все тогда превратимся? В стадо довольных жизнью скотов? Безгрешных, беспамятных, бессовестных? И вернемся в скотский потерянный рай, каким он был до грехопадения Адама и Евы...

При мысли о том, что Камилла больше никогда не придет к нему, Лимек почувствовал тупой укол в сердце. Лимек так долго мечтал все забыть... Но забыть ее – означало забыть себя.

Мы всего лишь сосуды греха, подумал он отстраненно. Отнимите у нас грехи, и останутся только пустые сосуды...

– Если я не найду Абеля, – сказал Лимек вслух, не открывая глаз, – алхимики найдут его первым. Или трискели. И тогда никто не сможет остановить ваш аппарат, господин Петерсен.

Но у меня нет ни единой зацепки, добавил Лимек уже про себя. И если ты действительно спятил, то я в тупике. И все кончено.

Он открыл глаза и посмотрел на Петерсена. Инженер закончил жевать, вытер губы тыльной стороной ладони и заговорил.

9

К ночи резко похолодало, дождь прекратился, и ветром раскидало по небу тучи, обнажив ноздреватый диск луны. В его болезненном зеленом свете ночлежка казалась всплывшей из глубин океана, покрытой водорослями и мхом. Целый конгломерат построек, пристроек, надстроек, флигелей, спальных корпусов, кухонь, столовых, сортиров, душевых с баками на крыше, лазаретов и прачечных...

Даже посреди трущоб Вааль-Зее ночлежка выглядела так, будто время здесь остановилось лет эдак двести назад, во времена Беаты Благословенной, учредившей сие славное заведение. По сути, так оно и было, потому что нищие и бездомные Авадона с тех пор полагали ночлежку своей крепостью, куда отваживался заглядывать далеко не каждый полицейский, а трискели (их бродяги ненавидели лютой ненавистью после больших чисток времен канцлера Вальсингама), если тут появлялись, сразу же исчезали.

– Не нравится мне все это, шеф, – сказала Абби. – Оставлять этого психа одного в конторе...

Они закрыли Петерсена в кабинете Лимека, накачав того джином с двумя таблетками люминала: рецепт, неоднократно проверенный сыщиком на себе.

– Давай повторим еще раз, – предложил Лимек, нервно сжимая руль «Шкоды». Мотор еще потрескивал, остывая.

– Меня зовут Альбина Петерсен, – заученно повторила Абби. – Мой отец, инженер Петерсен, оставил здесь ребенка по имени Абель. Я должна его забрать. Отец заплатил за три дня, но я могу доплатить недостающую сумму.

– Почему ты не пришла раньше?

– Отец попал в больницу и не успел сказать мне, где Абель.

– Все верно, – кивнул Лимек. – Пошли.

Они выбрались из машины, стараясь не хлопать дверцами, и, ежась от холода, двинулись к семиэтажной махине ночлежки. Она заслоняла полнеба.

Когда-то давно, в прошлой жизни, Лимек бывал здесь, пытаясь установить, сколько бездомных детей исчезло в сорок пятом и сорок шестом... Ничего из этого, конечно, не вышло, с легавыми здесь не разговаривали, но Лимек уже тогда понял, что среди нищих Авадона существует четкая иерархия и строгая, почти армейская дисциплина, и, если хочешь чего-то добиться, обращаться надо к самому главному.

К Одноглазому Королю.

...Лимек и Абби шли сквозь кухни и столовые, мимо объявлений «вынос еды запрещен» и кастрюль с месивом салатов, сквозь вонь жира, мимо баков с соевым раствором, поваров в грязных фартуках, шамкающих пустоглазых стариков, променявших прошлую жизнь на миску дрянной похлебки и талоны на бесплатный обед, через сумрачные спальни, между рядами двухъярусных кроватей, на которых стонали, кряхтели, ворчали и ругались, минуя наполненные враждебным молчанием кладовые, где делили выклянченное за день добро, и прокуренные детские, где то ли насиловали кого-то, то ли просто визжали от избытка эмоций, по узким коридорам с голыми лампочками под потолком, мимо бронированных дверей с табличками «Бухгалтерия» и «Отдел еды», по мрачным и скользким лестницам, провонявшим мочой и блевотиной – они шли к королевским палатам, но не вверх, а вниз, в подвалы, обширные подземелья ночлежки, где обитал Одноглазый Король.

Никто ни разу не остановил их, и никто ни о чем не спросил. Войти сюда было не сложно. Весь фокус заключался в том, чтобы отсюда выйти.

– Мы хотим видеть Короля, – сказал Лимек, и огромный, похожий на тролля охранник, молча пропустил их в палаты.

Что это было за помещение, какой каземат выбрал себе владыка нищих Авадона, понять было невозможно, потому что внутри королевских палат царила полная и абсолютная тьма. Когда за Лимеком и Абби с протяжным скрипом затворилась дверь, во тьме вспыхнул дрожащий огонек, ничего толком не осветивший, но лишь подчеркнувший чернильную густоту вокруг. Потом зажегся еще один язычок пламени. И еще. И еще. И уже через пару минут во тьме мерцали с полсотни свечей, настоящих или созданных при помощи системы зеркал. Но светлее от этого не стало.

Было очень тихо и сыро. Где-то капала вода.

– Кто вы? – спросил шершавый голос.

Абби вздрогнула и прижалась к Лимеку. Тот слегка подтолкнул ее вперед.

– Инженер Петерсен, – мигом все забыв, пролепетала Абби. – Ребенок... Инженер оставил ребенка... Абеля. Я – Альбина!

Тьма зашевелилась, и что-то бесформенное колыхнуло волглый воздух прямо перед Лимеком, на миг заслонив несколько свечей.

– Вы приехали на машине «Трискелиона», – сказала тьма.

Боже, какой же я идиот, подумал Лимек. Ему захотелось врезать себе по физиономии. Номера! Номера на «Шкоде» трискелионовские! Нас сейчас убьют только потому, что я поленился оставить машину за два квартала...

– Я – Альбина Петерсен, – вымученно выдавила Абби. – Мой отец...

– Я тебя знаю, – перебил ее бестелесный голос.

– Меня?! – поразилась Абби.

– Нет! – впервые в голосе Короля прозвучало нечто похожее на эмоцию: раздражение. – Я знаю тебя, сыщик!

Из тьмы соткалась скрюченная рука, и узловатый палец ткнулся в грудь Лимека. Вслед за рукой появилось лицо, но как-то странно, фрагментами – горбатый нос, клочья длинных седых волос, кожаная нашлепка на одном глазу, колючая поросль щетины... От Одноглазого Короля пахло мышами.

Абби ойкнула и начала оседать. Лимек едва успел подхватить ее под локоть.

– Нам нужен ребенок, – сказал сыщик.

Театральность всего происходящего вызывала у Лимека почти непреодолимое желание найти выключатель, врубить свет, схватить старого уродца за грудки и встряхивать до тех пор, пока тот не выложит все, что знает... Но пока сыщик сдерживался.

– Да! – почти восторженно просипел король. – Точно! Тогда ты тоже приходил из-за детей!

Почти восемь лет назад, сообразил Лимек, он еще работал в прокуратуре и вел дело Бельфегорского похитителя детей. Тогда его аудиенция у Его Одноглазого Величества длилась от силы полминуты: сыщик представился, изложил суть вопроса и был молча выставлен за дверь. Но, оказывается, старая крыса его запомнила.

– Нам нужен ребенок, – повторил Лимек настойчиво. – Абель Петерсен. Его оставили здесь в прошлую среду на три дня.

– Я... Я готова доплатить... – добавила Альбина.

– Ребенок, – прошамкал Король. – Ты все еще ищешь своего ребенка, сыщик?..

– Абель Петерсен, – повторил Лимек. Нервы его натянулись до предела. – Где он?

Король, стоявший почти вплотную к сыщику, чуть повернул голову, выставив вперед единственный водянисто-белесый глаз, заглянул в лицо Лимеку.

– Скажи мне, сыщик... Тогда, давно... Ты приходил узнавать, не пропадали ли у нас дети. Наши дети. Кто послал тебя тогда?

– Никто.

Король задумчиво покивал, с шумом втянул в себя сопли и отступил назад, во тьму.

– Этот ребенок... Которого ты ищешь сейчас... Это как-то связано с тем делом?

– Да.

– Где Абель?! – сорвалась на визг Абби, и Лимек стиснул ее локоть.

– Он работает сегодня, – уже без тени паясничанья сказала тьма. – Третья проходная Продкомбината. В этот раз найди его, сыщик. Иначе будешь искать его всю жизнь...

10

– Ты поедешь туда? – спросила Абби. После визита во тьму она перешла с шефом на «ты», похоже, сама не заметив этого.

Лимек отвез ее к ближайшей станции надземки и поднялся вместе с Абби на перрон. Здесь дул холодный ветер, и Абби куталась в пальто, пряча ладошки в рукавах.

– Да, – сказал Лимек.

– Я буду нужна?

– Нет, – сказал Лимек.

– Как ты узнаешь его?

– У меня есть одна идея на этот счет...

Приближался первый утренний поезд, и перрон подрагивал. Единственный горящий фонарь закачался на цепи, отбрасывая неверные тени, и Лимек заметил на другом конце платформы таксофон. Лишь бы он работал.

Поезд, чье приближение ощущалось даже сквозь подошвы ботинок, вынырнул из мрака между домами неожиданно, оглушив грохотом колес. Лязгнув тормозами, многосуставчатая змея с шипением остановилась у перрона, обдав Лимека и Абби острым и кислым запахом мокрого железа.

– Езжай домой. И ложись спать. Завтра возьми выходной. И старайся никуда не выходить.

– Да, шеф. – Абби ступила в пустой вагон. Стальные челюсти дверей сомкнулись за ее спиной, и поезд рванул с места, унося Абби от сыщика – но он не смотрел вслед, он почти бежал к таксофону, и когда грохот поезда стих вдали, Лимек уже прижимал плечом к уху эбонитовую трубку (гудок был!), а обеими руками вовсю шарил по карманам.

– Вот ты где, – произнес сыщик, нащупав-таки белый глянцевый прямоугольник, который вручил ему Ленц перед расставанием на пустыре в Левиафании.

На визитке имя, набранное витиеватым шрифтом: Ленц, и ниже – номер телефона: С1-89-56.

Пытаясь попасть пальцем в отверстие диска, Лимек заметил, что у него дрожат руки. Сыщик глубоко выдохнул, задержал дыхание и медленно втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы.

– Алхимическая лаборатория, – пробился сквозь треск в трубке женский голос.

– Мне нужен Ленц.

– Минуточку, соединяю, – ответила девушка на коммутаторе. В трубке запиликала навязчивая мелодия, и резко оборвалась.

– Что? – спросил заспанный голос. – Кто это? Что случилось?

– Ленц, это Лимек.

– Лимек?! Вы соображаете, который час?

– Молчать! – гаркнул сыщик. – Через полчаса. Третья проходная Продкомбината. Только ты и Альбина.

– Вы там совсем спятили, Лимек? – пробормотал Ленц. – Какая проходная, что вы несете?

– Там я обменяю Абеля на Альбину. Приходите вдвоем. Ты и Альбина. Иначе обмена не будет. Все понятно?

В трубке повисло молчание.

– Я все понял. Мы будем там. Через полчаса.

Лимек повесил трубку, сунул озябшие руки в карманы и спустился с платформы вниз.

Был час перед рассветом, самое темное время суток. Под эстакадой надземки клубилась густая серая мгла. Воздух, сырой от тумана, наполнился миллионами ледяных иголочек. Под ногами похрустывало, и металлические опоры надземки блестели, словно облитые жидким стеклом.

Подойдя к машине, Лимек вдруг испугался, что не сможет открыть дверцу – в такую погоду замок мог замерзнуть за те десять минут, что сыщик провел на перроне с Абби. Это было бы глупо и обидно – застрять здесь из-за такой мелочи. Это могло погубить все дело... У сыщика появилось чувство бегуна, вышедшего на финишную прямую и заметившего развязавшийся шнурок.

Внутренне сжавшись, Лимек повернул ключ. Замок послушно щелкнул, и Лимек обрадовано нырнул в стылое нутро автомобиля. Он успел вставить в ключ в зажигание, когда на заднем сиденье кто-то зашевелился грузно, навалился вперед и дохнул в затылок сыщику коньячным перегаром.

– Здравствуйте, Лимек, – сказал некто, и Лимек, резко дернувшись от неожиданности, обернулся и увидел перед собой болезненно-пористую, всю в красных пятнах и язвочках, с прозрачно-водянистыми глазками и опухшим носом рожу генерала Валлендорфа.

11

Поверх забора Продкомбината – поставленных вертикально железобетонных плит – густо, в три витка, пустили колючая проволока. Через каждые сто метров возвышалась сторожевая вышка с прожектором и пулеметом, распаханную полосу отчуждения, по слухам, еще и заминировали (впрочем, с момента строительства Продкомбината слухи об этом месте ходили самые дикие, вплоть до людоедских...)

Забор построили в память о голодных бунтах времен Великой Депрессии, но после запуска Продкомбината ситуация с питанием в Авадоне более-менее наладилась, и необходимости оборонять консервные заводы, бойни и оранжереи от толп голодных горожан пока не возникало. Исключение составляли те ночи, когда фермеры привозили сдавать туши самостоятельно забитого скота. Стоило каравану фермерских грузовиков выехать на Окружную, как подданные Одноглазого Короля стекались ко всем проходным Продкомбината в надежде поживиться свежиной. Когда же древние полуторки и заляпанные грязью рефрижераторы сворачивали на Фабричный проспект, их уже ожидала теплая встреча.

Конечно, и начальство Продкомбината, и полиция, и трискели, и даже армия прекрасно знали о сотнях маленьких воришек, чуть ли не на ходу запрыгивающих в грузовики, распарывающих брезент острыми ножами и теми же ножами кромсающих говяжьи и свиные туши, выбрасывающих ломти мяса за борт (бараны, кролики и прочая мелочь вроде нутрий выкидывалась целиком). Знали и фермеры: за те полчаса, что им предстоит провести в очереди к проходной, они недосчитаются центнера-другого мяса или ящика овощей... Знали все; поделать никто ничего не мог.

Фермеры по первости сажали в кузов охранников с дробовиками, но те успевали выстрелить один, максимум – два раза, перед тем как малолетние крысеныши перерезали им глотки с той же легкостью, с какой разделывали свиней. Солдаты патрулировали обочины проспекта, заросшие густым бурьяном, и, выбирая между острым ножом и куском вырезки, всегда предпочитали последнее. Трискели шныряли между грузовиками, застрявшими в гигантской пробке, и стреляли во все, что движется. Продкомбинат подсчитывал убытки...

Сегодня была как раз такая ночь.

Благодаря трискелионовским номерам «Шкоду» пропустили к самой проходной. Ленц уже был здесь, кутаясь в длиннополое пальто. За его спиной маячил темный женский силуэт.

Чего-то не хватало в этой картине. Лимек напрягся. Машина. На чем они приехали? И почему отпустили шофера?

– Давайте же, ну! – подтолкнул его Валлендорф. Пока они ехали сквозь трискелионовские патрули, генерал начал дергаться. – Не тяните!

– Спокойно, – сказал Лимек, продолжая осматриваться по сторонам.

Ленц тоже увидел «Шкоду», но подходить не спешил.

– Черт подери, Лимек! – зашипел Валлендорф. – Нас могут взять в любую секунду!

Генерал вытащил плоскую фляжку, отвинтил колпачок и приложился к горлышку.

– Просто приведите пацана, – выдохнул он. – И я заплачу вам все, что обещал Ксавье, и даже больше. Ну же!

Сыщик бросил взгляд на генерала, пробормотал «ну ладно», и выбрался из машины.

Было скользко; асфальт покрылся тонкой ледяной пленкой, и если на проезжей части грузовики разбили ее, перемешав с дорожной грязью и превратив бурую кашу, то обочина напоминала каток. Оскальзываясь и шаркая подошвами, Лимек двинулся к Ленцу.

– Ближе не подходи! – тонко выкрикнул блондинчик, когда между ними осталось метров пять.

Какие они все нервные, злорадно подумал сыщик, но все же остановился. Ленц, одетый в модное, но не по погоде легкое пальто, и без головного убора, дрожал от холода и страха, держа руки в карманах, и один дьявол знал, что у него было в этих карманах. Такой ведь и пальнуть может, решил сыщик, с перепугу-то...

Странно было, что сам Лимек не чувствовал ни страха, ни холода, ни боли. Тело будто онемело; наступила та стадия усталости и недосыпа, когда не хочется даже отдыхать, и только непонятный внутренний огонь толкает измученный, избитый организм вперед, к гибели...

– Альбина! – позвал Лимек.

Силуэт за спиной Ленца пошевелился, и блондинчик почти взвизгнул:

– Стоять! – но визг его потерялся в реве моторов и рявканье клаксонов фермерских грузовиков, и тогда Ленц высвободил руку из кармана и направил на Лимека огромный револьвер с шестигранным стволом.

– Стоять!!! – опять завопил Ленц. Дуло револьвера плясало ходуном.

– Тихо, дурак! – спокойно приказал Лимек. – Или ты хочешь, чтобы сюда сбежались трискели?

– Где Абель?!

– Где-то здесь. Грабит машины вместе с другими малолетками. Альбина, ты будешь нужна мне.

Альбина шагнула вперед. Бледная, с похудевшим лицом, но горящими глазами, она была похожа на ледяную статую. Наручники Альбина носила с той элегантностью, с какой красивые женщины носят дорогие украшения. Сколь бы цинично это ни звучало, подумал Лимек, но пытки – настоящие, а не бордельно-притворные – пошли ей на пользу, вырвали из того дурмана, в котором она жила много лет, оставив от шлюхи и наркоманки чистейшую квинтэссенцию материнской ярости. Альбина была похожа на фурию, и Ленц, хотя и схватил ее за руку, сделал это с опаской.

– Она никуда не пойдет! – заявил Ленц.

– Идиот, – сказал Лимек. – Ты знаешь Абеля в лицо? Я – нет. Она нужна нам.

На мгновение Ленц задумался, и видно было, как он борется с желанием обернуться за подсказкой невидимого суфлера (кого же ты притащил с собой, сучонок?), а потом взмахнул револьвером:

– Иди вперед!

Идти пришлось сквозь туман, пропитанный выхлопными газами, по чавкающей каше, в темноте, пронизанной лучами фар, спотыкаясь о «лежачих полицейских», мимо рявкающих гудками грузовиков и рявкающих матом трискелей в мокрых касках. Пару раз в Лимека тыкали стволом автомата, но Ленц сзади размахивал какой-то корочкой, и их пропускали, ведь это был Продкомбинат, историческая вотчина алхимиков, их, так сказать, совместное с канцлером Куртцем предприятие, и удостоверение Ленца здесь имело силу почти магическую... Они шли мимо обросших грязью грузовиков, дребезжащих полуторок, обледенелых рефрижераторов, а вокруг них сновали маленькие юркие тени, ныряя под днища, проскальзывая между огромных колес, запрыгивая на подножки и выскакивая из распоротых фур, торжествующе потрясая добычей. Ревели моторы на холостом ходу, ревели белугой клаксоны, орали водители, которым каждая минута простоя обходилась в пару кило мяса, орали солдаты, время от времени выпуская автоматные очереди в воздух, что-то орал сзади Ленц, и только Альбина молча и целеустремленно шла вперед, время от времени хватая скованными руками очередного оборванца и тут же отпуская на волю.

– Он должен быть где-то здесь! – крикнул ей на ухо Лимек, но так и не понял, услышала ли она его.

Пробка тянулась на пару километров от проходной. Они прошли ее почти до конца, и Лимек уже начал сомневаться в словах Одноглазого Короля, когда Альбина увидела сына.

Мальчик стоял на обочине, одетый в лохмотья, и с потерянным видом прижимал к груди сверток. Ничем не примечательный мальчишка. Вокруг него носилась дюжина таких же сопляков, деловито перераспределяя награбленное, а этот просто стоял, с недоумением глядя на все происходящее.

– Абель! – выкрикнула Альбина и сорвалась с места так резко, что Лимек не успел ее удержать. Он рванулся было следом, но Ленц подставил подножку, и сыщик грохнулся в грязь, а Ленц ударил его револьвером по затылку – неумело, вскользь, но очень больно. Сознания Лимек не потерял, но начал воспринимать происходящее сквозь толстое стекло... Мир распался на фрагменты.

Вот Альбина бежит – нет, летит – к сыну. Вот бросается врассыпную гвардия Одноглазого Короля. Вот из череды грузовиков резко выруливает до боли знакомый желтый фургон. Вот торжествующе ухмыляется паскудник Ленц...

Фургон ударил Альбину на полном ходу. Ее тело отшвырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Абель молча вздрогнул, выронил сверток и закрыл руками лицо. Фургон затормозил в полуметре от ребенка. Дверь распахнулась, и Коверкотовый, все еще в проволочном наморднике, легко подхватил мальчика и втащил внутрь.

Тут в Лимеке что-то щелкнуло, и он стал целым.

Ленц переступил через сыщика, сочтя того обезвреженным, и шагнул в сторону фургона. Лимек поймал Ленца за лодыжку и резко дернул. Ленц упал, а фургон рванул с места, и блондинистый гаденыш с гримасой обиды и удивления на лице вывернулся из хватки Лимека и направил в лицо сыщику револьвер.

Лимек схватил рукой за ствол и резко вывернул револьвер из руки Ленца, ломая тому пальцы. Потом отвесил несколько увесистых оплеух, встал, примерился и пару раз пнул Ленца по ребрам. Когда тот скрючился от боли, Лимек сунул револьвер в карман куртки, двумя руками схватил Ленца за отвороты пальто и поднял на ноги.

– Куда он его увез?!

Ленц промычал что-то невразумительное и замотал головой. Лимек еще раз ударил его – на этот раз ладонью по лицу, и поволок к машине.

– Ты мне, гадина, сейчас все расскажешь! – орал сыщик, вне себя от ярости. Его будто прорвало, и вся та злость, что копилась эти дни, хлынула наружу бурлящим потоком. – Ты мне, тварь, еще и дорогу туда покажешь! Гнида, падаль, мразь! Я же все равно его вытащу... Все равно вытащу, слышишь, ты, подонок?!

Когда они оказались у «Шкоды», Лимек с размаху швырнул Ленца к машине. Тот ударился головой и рухнул на колени.

– Сейчас-сейчас... – приговаривал Лимек, судорожно шаря по карманам в поисках ключей. – Сейчас ты у меня заговоришь...

В этот момент заднее стекло «Шкоды» опустилось, генерал Валлендорф высунул наружу руку с маленьким никелированным пистолетиком и выстрелил Ленцу в лицо.

12

В девять утра в ресторане «Маджестик» было пусто, холодно и сумрачно. Торшер в центре круглого столика, призванный создавать интимную обстановку для влюбленных пар, горел вполнакала, едва разгоняя утреннюю похмельную серость, пропитавшую помпезно-барочную обстановку ресторана.

За столиком сидели трое: доктор Меерс с потухшей сигарой в зубах, генерал Валлендорф с третьим уже подряд бокалом коньяка в потных ладонях, и Лимек – ни с чем. Посреди стола в мельхиоровом ведерке для льда плавала неоткупоренная бутылка шампанского.

– Официант! – выкрикнул генерал, залпом выпив коньяк и с шумом втянув сопли. – Еще коньяку!

От выпитого Валлендорф покрылся красными пятнами, но продолжал шмыгать носом и вытирать слезящиеся глаза. Отставив пустой бокал, он пару раз судорожно хватанул ртом воздух, а потом громогласно чихнул.

– Черт возьми, Лимек... С этими ночными приключениями я совсем простыл. Официант!

– Хватит орать, Отто, – укоризненно сказал Меерс. – Надираться в такую рань – не самая лучшая идея.

– Можете предложить что-то получше? – агрессивно набычился Валлендорф.

– Да. Например, продумать наши дальнейшие действия.

– К черту! – рубанул рукой Валлендорф. – Какие еще действия? Надраться – вот все мои дальнейшие действия. А-а-апчхи!!!

– Очень изобретательно, – язвительно прокомментировал Меерс. – А вы что предложите, Лимек?

– Я? – вяло удивился сыщик.

– Ну да, вы. Раз уж вы угодили в наши ряды, так сказать, заговорщиков-конспираторов... – криво усмехнулся Меерс, продолжая жевать сигару.

– Не смешно, – сказал генерал Валлендорф. – Слишком поздно примыкать к провалившемуся заговору. Мы уже проиграли, док, неужели непонятно?

– Позволю себе не согласиться, – сказал доктор.

– А-а-а... – махнул рукой генерал, – вы можете себе позволять все, что угодно. Теперь это не имеет ни малейшего значения. Игра сыграна, мы проиграли. Дьявол, начинать жизнь в бегах в моем возрасте...

– Выше нос, Отто, – с наигранной бодростью заявил Меерс. – Давайте подведем промежуточные итоги. Алхимики заполучили чертежи, аппарат и резонатор. У нас остался Петерсен, не так ли, господин Лимек? Следовательно, у нас есть два пути. Первый, быстрый, но сложный. Дождаться, пока алхимики запустят аппарат, и попытаться с помощью Петерсена взять его под контроль.

Валлендорф фыркнул негодующе:

– Бред! Как только они его запустят, к нему на пушечный выстрел никто подойти не сможет. Аппарат ведь можно настроить по-разному, помните эксперимент с барьерным излучением?

– Помню, Отто, прекрасно помню. Поэтому есть второй путь. Вы, Лимек, возвращаете инженера Петерсена ко мне в Азилум, я привожу его в чувство – любыми средствами, хоть инсулиновой комой – и он строит еще один аппарат, точно такой же. Конечно, без материальной базы Политехникума и Фабрики это будет сделать сложнее, но зато ничего не надо будет изобретать.

– А резонатор? – с кислой рожей спросил Валлендорф.

– Ну вы же не верите во всю эту мистическую чушь об искуплении грехов, которую нес наш бедный Персиваль! – всплеснул руками Меерс. – В приюте мадам Гельрод всегда найдется сотня-другая сироток для отбора, и я убежден, что нам удастся найти ребенка с аналогичными альфа-ритмами...

– И что потом? – спросил молчавший до сих пор Лимек.

– Как это – что? – удивился Меерс. – Вы что, не понимаете? Алхимики собираются использовать аппарат Петерсена в своих целях. Плевать они хотели на Бездну, Шторма и муки тысяч людей. Им нужен контроль, власть, абсолютная власть над эмоциями жителей Авадона – всех жителей! Меня, вас, канцлера Куртца! У них в руках тумблер, который одним щелчком может заставить вас рыдать, смеяться, дрожать от страха или восторга...

– А вы? Зачем аппарат вам? – спросил сыщик.

– Ну я же рассказывал про Авалон... Место без греха, потерянный рай, где никто никогда не страдает...

– А-а-пчхи! – опять громыхнул Валлендорф и трубно высморкался в грязный носовой платок.

– И вы двое – в роли правителей этого рая? – уточнил Лимек.

– Да нет же! – возмутился Меерс. – Не правителей! Обитателей! Уж лучше так, чем то, чего хотят алхимики!

– Не уверен, – сказал Лимек.

– В чем вы не уверены?

– Не уверен, какая из перспектив меня пугает больше. Впрочем, нет, – поправился Лимек. – Не пугает. Вызывает отвращение.

– Ах вот оно что... – протянул Меерс. – Еще один идеалист. Еще один, мать вашу за ногу, мученик. Страдалец за свои грешки. Еще один гребанный мазохист. Пусть все будет так, как есть. Мы не в праве вмешиваться. Так?! – начиная разъяряться, повысил голос доктор. – Это мы уже слышали. Эту песенку пел Петерсен, перед тем как похерить три года нашей совместной работы. Ну конечно, куда же мы без грехов-то, а? Пусть страдают. Пускай очищаются. Катарсис, и все такое прочее. Это ведь так прекрасно – страдать за грехи, испытывать муки совести... Так?

– Не совсем, – невозмутимо сказал Лимек, – но общую суть вы уловили.

– Ну конечно. Общую суть. Куда уж мне, старому дураку. Это ведь вам, молодым, дано видеть детали. Это ведь вам за одну ночь привозили триста-четыреста людей с параноидальным бредом, манией преследования, с букетом психозов и неврозов. Это ведь у вас за одну ночь кончали с собой семьдесят пациентов на стадии ремиссии. Это ведь вы по утрам заказывали дюжину машин из крематория для вывоза трупов...

– Хватит! – гнусаво гавкнул Валлендорф. – Хватит сопли разводить!

Меерс резко замолчал, тяжело дыша, а потом сказал брезгливо:

– И правда, зачем это я... Бисер перед свиньями...

– Лимек, – сказал Валлендорф требовательно. – Доктор прав. Петерсен – это все, что у нас осталось. Приведите его. Сюда, не в Азилум. Я почти уверен, Меерс, что эта сволочь симулирует...

– Невозможно! – возразил доктор.

– Тут и разберемся, – сказал Валлендорф и осушил очередную порцию коньяка. Алкоголь, похоже, оказывал на генерала благотворное действие – добрав дозу, Валлендорф стал гораздо собраннее. – И пошевеливайтесь, Лимек, черт его знает, когда алхимики разберутся с управлением аппарата...

Ну ладно, подумал сыщик. Раз вы этого хотите... Лимек молча встал из-за стола, вышел из зала и спустился в гардероб. Вышколенный лакей подал ему его засаленную тужурку. Лимек оделся, поправил ворот свитера и спросил:

– Скажите, где тут у вас телефон?

13

Мраморные ступени «Маджестика» выходили прямо на Набережную, пустынную в это время дня. Лимек поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и пересек улицу, подойдя к самому парапету.

Бездна сегодня была тиха и спокойна. Сизоватого цвета, окутанная легкой дымкой, с мерцающими в глубине огоньками, Бездна притягивала взгляд. Теперь Лимек понимал, почему окна кабинета Петерсена смотрели в Бездну. Инженер хотел всегда видеть перед собой то, что собирался уничтожить. Может быть, именно поэтому он и передумал...

Лимек вытащил сигареты и закурил, облокотившись на парапет. Словно в ответ из Бездны раздалась заунывная мелодия без нот – просто переливы тоскливой и совершенно нечеловеческой музыки, и от этой мелодии хотелось плюнуть на все и шагнуть вперед, в ничто, в никуда, в никогда... Мерцающие огоньки начали бесконечный танец, и Лимека охватило чувство неземного покоя, умиротворения...

Игра была сыграна, и он проиграл. Сыщик прекрасно это понимал, в отличие от генерала и эскулапа, которые собирались помахать кулаками после драки. Все кончено. Оставалось только ждать...

Ждать пришлось недолго. Черный «Паккард» подъехал к «Маджестику» буквально через десять минут после звонка Лимека. Фельд-полковник Шварц извлек свою тушу из автомобиля и подошел к сыщику.

– Любуетесь? – спросил трискель.

– Угу.

– Не увлекайтесь. Чревато.

– Знаю.

– Где они?

– Там, – Лимек махнул рукой в сторону ресторана.

– Ага. Значит, и Меерс... – пробормотал Шварц. – Старый дурак. Чего ему не хватало?.. Ну да ладно. А Петерсен?

– Умер, – сказал Лимек.

– Сам? – вскинул густые брови Шварц.

– Сам, – кивнул сыщик.

– Ключи?

– Какие ключи? – удивился Лимек.

– От служебной машины! – Фельд-полковник мотнул головой в сторону «Шкоды».

– Вот.

– Славно... – Шварц прищелкнул пальцами, и из «Паккарда» вылезли трое уже знакомых Лимеку автоматчиков. – Хотите поприсутствовать?

– Нет.

– А медаль хотите?

– Нет.

– Ну, тогда – спасибо и до свиданья! – трискель широко улыбнулся и протянул Лимеку ладонь в черной кожаной перчатке.

– Нет, – покачал головой Лимек, игнорируя протянутую руку. – Прощайте.

Он выбросил окурок и зашагал по Набережной в сторону конторы.

14

Интересно, как это будет, попытался представить себе Лимек, пока дребезжащая клеть лифта со стоном и лязгом поднимала его на пятый этаж. Каково это – когда тебя превращают в марионетку? Или просто выключают в тебе совесть, память, стыд?.. Скорее всего, мы даже ничего не почувствуем. И не заметим. Альбина же не заметила. А пустое место в душе всегда можно чем-то заполнить. Секс, алкоголь, наркотики; не обязательно в такой последовательности. Я пробовал, я знаю...

Он прошел сквозь дверь «Детективного агентства А.Лимека» в контору. Место Абби пустовало, и Лимек мысленно поблагодарил небеса за то, что дал ей выходной. Уже завтра ей предстояло и вовсе остаться без работы... Устало выдохнув и огладив рукой затылок, начинавший побаливать (вторые? да нет, уже третьи сутки без сна...), сыщик снял куртку и повесил ее на крючок. В кармане тужурки что-то глухо брякнуло об стенку.

Как же я про тебя забыл, удивился сыщик, вытащив из кармана отобранный у Ленца револьвер. Настоящий антиквариат: вороненая сталь, рукоятка из слоновой кости и тончайшей работы гравировка на граненом стволе.

Скорее всего, из этого револьвера Коверкотовый застрелил коротышку в «Шебе»... пардон, флигель-адъютанта фельд-полковника Шварца. Лимек покачал тяжелое оружие на ладони, нажал на рычажок и переломил револьвер пополам. В черном литом барабане маслянисто поблескивали желтые донца патронов.

Застрелиться, что ли. Нет: слишком мелодраматично. Есть более привычные средства. Одно из которых было с успехом применено на инженере Петерсене. Джин и люминал. При мысли о том, что инженер – по сути, виновник всего происходящего – проспал сном праведника последние часов десять, Лимек ощутил острый укол зависти.

В одном Меерс прав. Пока Петерсен жив, он всегда сможет построить еще один аппарат.

Лимек спрятал руку с револьвером за спину и вошел в кабинет.

Петерсен уже проснулся; инженер сидел за рабочим столом сыщика и с интересом крутил в руках фотографию Камиллы – ту самую, которую Лимек уже давно определил в нижний (запертый на ключ!) ящик стола.

К горлу Лимека подкатил комок гнева.

– Ваша девушка? – спросил Петерсен. В его поведении не осталось и следа аутизма.

Продолжая прятать револьвер, Лимек левой рукой сыщик отобрал фотографию и, преодолев желание ударить инженера, сказал:

– Альбина погибла.

У Петерсена моментально посерело лицо.

– Абель? – спросил он после короткой паузы.

– У алхимиков. Дневник тоже.

– Боже мой... – прошептал Петерсен. – Они собираются запустить аппарат.

– Или уже запустили, – сказал Лимек. Странная апатия овладела им. Он положил револьвер на стол, подтянул стул, на котором обычно сидели клиенты, и рухнул на него, обмякнув всем телом.

– Нет-нет-нет... – покачал головой Петерсен, как завороженный глядя на револьвер. – Запуск аппарата на полную мощность требует очень много энергии. Им бы пришлось обесточить весь Авадон минимум на полчаса. И если они не разберутся с управлением сбросом, батареи просто взорвутся.

– Как это было с Фостом?

– Ну что вы! Гораздо сильнее! Фост подорвался на экспериментальном образце. Промышленный агрегат в тысячи раз мощнее...

Лимек покивал.

– Значит, вы успели построить и промышленный агрегат...

– Не я! – испуганно отшатнулся Петерсен. – Это все Фост! Фост и Ксавье!!!

– Где находится аппарат? – спросил Лимек устало.

– Излучатель планировалось установить на башне Сарториуса, а сам агрегат монтировали в прогностическом центре...

Там, где работала Камилла. Круг замыкался.

– Туда нам не попасть, – скорее утвердительно, чем с вопросом сказал Лимек.

– Туда – нет. Но я могу провести нас к пульту управления.

Все тело Лимека – каждая ссадина, кровоподтек и ушиб взвыли протестующе, когда сыщик встал и взял со стола револьвер.

– Поехали.

15

Такси им поймать не удалось, и пришлось ехать на практически пустом трамвае, который несся испуганным зайцем, дребезжа звонком и опасно кренясь на поворотах, по безлюдным улицам Авадона.

Схватившись, чтобы не упасть, за ременную петлю, Лимек посмотрел на часы. Было без четверти одиннадцать утра, но ни одного человека не наблюдалось ни в продуваемом всеми ветрами вагоне трамвая, ни на обледенелых тротуарах, и совсем не было машин на проезжей части: только ветер гонял поземку по мостовой... Город как будто вымер.

– Где они все? – подумал Лимек вслух. – Где люди?

– Вы разве не слышали? – удивился Петерсен. – По радио передали штормовое предупреждение. Сегодня, ближе к обеду. От пяти до восьми баллов.

– Только этого нам не хватало...

Башня Сарториуса была конечным пунктом трамвайного маршрута, но Петерсен подорвался с места остановкой раньше, на Терапевтическом бульваре. Лимек чуть ли не на ходу выпрыгнул из трамвая (тот явно спешил в депо и задерживаться не собирался) и последовал за инженером.

– Куда мы идем? – спросил сыщик на бегу.

– Ко мне домой...

Ключи от особняка Петерсен, конечно же, потерял, и Лимек, по привычке оглядевшись по сторонам – табачный киоск через дорогу был наглухо закрыт металлическими ставнями, вытащил револьвер и рукояткой разбил витражное стекло во входной двери.

– В подвал, – скомандовал инженер. В чулане под лестницей Петерсен откинул пыльный коврик и отворил люк. Вниз вела откидная стремянка. Лампочка не горела, и единственным источником света в подвале было огнедышащее жерло парового котла. В его неверных отблесках Петерсен переступил через гору угля и зашел за котел. Там оказалась утопленная в стену железная дверь, запертая на два толстых засова, зафиксированных амбарным замком. Ключ хранился в трогательном тайничке за филенкой...

За дверью открывался длинный сводчатый туннель, похожий на бетонную трубу и освещаемый редкими плафонами. По центру туннеля бежали рельсы узкоколейки.

Инженер устремился вперед.

– Где это мы? – успел удивиться Лимек.

– Под парком Политехникума, – запыхавшись, пояснил Петерсен. – Это часть старой сети подземных убежищ. Построили еще при Вальсингаме. Ведет от Бельфегора до Маймона. Пульт здесь.

Они свернули в узенький боковой коридор совершенно казематного вида. Судя по грубой кладке, эту часть подземелий Авадона строили задолго до канцлера Вальсингама. Лимек скорее предположил бы времена Танкреда Свирепого... На полу попадались лужи, вдоль древних стен змеились вполне современные электрические кабели, а вместо квадратных плафонов горели тусклые угольные лампочки в решетчатых колпаках.

Внезапно все до одной лампочки погасли, окунув коридор во мрак, а потом засветились снова, в два раза бледнее прежнего.

– Началось! – сказал Петерсен возбужденно.

– Что началось?!

– Они начали зарядку конденсаторов!

– Сколько у нас времени?

– Минут семь, если они правильно разобрались в моих записях...

– А если нет?

– Тогда минут десять, и мы все взлетим на воздух!

– Далеко еще?

– Уже пришли.

Еще одна железная дверь. Не заперто. Скрип несмазанных петель. Темнота и странный запах: ваниль и шоколад. Петерсен нащупал и повернул выключатель, и Лимек увидел перед собой маленькую мрачную комнатку, похожу на тюремную камеру, которую кто-то изо всех сил постарался превратить в детскую. На сырой стене висел подгнивший ковер с медвежатами, и железная кровать была застелена веселеньким одеяльцем. В углу стояла картонная коробка с игрушками, а на единственной табуретке были рассыпаны крошки шоколадного бисквита.

Толстая крыса, вспугнутая неожиданным вторжением, спрыгнула с табурета и метнулась под кровать, и Лимек увидел, что к ножке ее пристегнута тонкая хромированная цепь с наручником на конце.

Сыщик бы так и стоял, глядя на эту цепь, если бы Петерсен не толкнул его в плечо.

– Это там! – прошептал инженер. – Пульт управления!

Комнатка оказалась проходной. На дверь по другую сторону кровати инженер указал дрожащей от волнения рукой.

– Спокойно, – велел Лимек скорее самому себе, чем Петерсену. – Спокойно...

Сыщик вытащил револьвер, еще раз проверил барабан, взвел курок.

– Ты пойдешь первым, – сказал Лимек. – Я – за тобой. Мы не знаем, сколько их там...

– Один. На пульте – только один человек. Сверху – хоть сотня, но там только один. И Абель.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Поверьте мне. Я знаю. Управлять аппаратом... Это не то ощущение, которым захочешь с кем-то делиться...

– Ладно. Иди первым...

Петерсен протянул руку к двери, и у Лимека зашевелились волоски на затылке. Сперва он решил, что это от нервов, но, когда дверь отворилась, впустив волну ослепительно-белого сияния, сыщик понял, что в Бездне начался Шторм.

Шторм

Главный недостаток любого убежища: когда встречаешь Шторм внутри и не видишь внешних его проявлений из Бездны, Шторм для тебя начинается вдруг. Прогносты всегда ошибаются во времени...

Мир светится изнутри. Каждый предмет обретает сияющую ауру, сам воздух мерцает тысячами алмазных пылинок, и свет проникает повсюду, пожирая все тени. Холодный безжалостный белый свет, от которого не спрятаться, не убежать, не затаиться.

Что-то странное происходит со временем. Окружающая обстановка то застывает фотокарточкой, то как-то очень резко, рывком изменяется. Как будто заело кинопроектор, думает Лимек. Вот замер один кадр, обугливаясь в лучах мощной лампы, а вот дернуло пленку, да так резко, что чуть не порвало... Мир плавится и трещит по швам.

Лимек и Петерсен в детской комнате-камере. Как в прошлый раз, с Альбиной, вспоминает Лимек. Мы слишком тесно связаны, чтобы нас разбросало, каждого в личный ад.

Рывок.

Другая комната. Высокие потолки. Клубки проводов на полу. Бухты кабелей. Кресло. С фиксаторами для рук и ног. Лимек уже видел такое. В Железном Доме. В этом фиксаторы – толстые блестящие браслеты – обклеены изнутри ярко-белым поролоном, чтобы надежнее удерживать тонкие детские конечности.

Удерживать Абеля.

Рывок.

Абель в кресле. Распят. На голове – тяжелый даже на вид шлем конической формы. От шлема идут провода. Идут к пульту.

Рывок.

Пульт. Широкая приборная доска. Тысячи циферблатов, экранчиков, шкал. Стрелки подрагивают, пляшут визирные нити. Чуть ниже – сотня рукояток. Черных, эбонитовых. Рычажки реостатов. Тумблеры. Верньеры.

В центре – заполненная водой линза осциллографа, разъем для перфокарт, частокол электронных ламп. Из-за Шторма лампы светятся, как обычные.

За пультом – обзорный экран. Толстое оргстекло. Дальше, за экраном – сумрачная зала, заполненная бесконечными рядами гигантских конденсаторов, трансформаторов, батарей. Свисают с потолка толстые силовые кабели. Между фарфоровыми предохранителями проскакивают молнии.

Рывок.

Петерсен и Коверкотовый сцепились в звериной схватке. Катаются по полу. Петерсен впился пальцами в проволочный бандаж, сворачивает его набок. Слышно, как трещит челюсть Коверкотового. Дикий вопль. Противники отпускают друг друга и откатываются в разные стороны. У Коверкотового изуродовано лицо, челюсть свернута набок, обломки проволоки пробили щеку и глаз. Бежит кровь. Коверкотовый медленно встает на четвереньки.

Петерсен остается лежать, сжимая торчащую из груди наборную рукоятку финского ножа.

Коверкотовый выпрямляется. Обезображенное лицо залито кровью, единственный глаз горит угольком. В руке у него еще один нож.

Интересно, сколько у него ножей? – очень отстраненно думает Лимек, поднимая револьвер. Револьвер весит целую тонну.

Выстрел.

На плечо Лимеку опускается маленькая холодная ладошка.

– Ты все сделал правильно, – говорит Камилла.

– Я знаю, – отвечает Лимек.

– А теперь унеси его отсюда, – Камилла показывает на Абеля.

– Я увижу тебя еще? – спрашивает Лимек.

– Не знаю. Торопись, у тебя мало времени.

– Достаточно, – говорит Лимек, расстегивая зажимы кресла и подхватывая почти невесомое тельце на руки. – Мы успеем.

– Прощай, – говорит Камилла.

Рывок.

...........

...........

...........

Они успели.

Эпилог

В холодильнике нашлись три яйца и подсохший ломтик бекона. Лимек зажег конфорку, поставил сковороду на огонь и закурил. По кухне поплыли клубы ароматного сизого дыма. Лимек открыл форточку, впустив струю морозного свежего воздуха, вынул из буфета две тарелки, две вилки и две чашки. Бросил бекон на сковородку (тот сразу зашкворчал, и от запаха у Лимека потекли слюнки), разбил туда же яйца. Зажег вторую конфорку и поставил кофейник. Машинально включил радио.

– ... пять баллов по шкале Тангейзера. Наибольшее количество жертв в Маймоне и Люциуме. В результате перегрузки на электростанции на полтора часа были обесточены Вааль-Зее, Левиафания, Ашмедай и Бельфегор. Причины подземного взрыва в Бельфегоре, из-за которого произошло обрушение башни Сарториуса, уточняются...

Лимек вырубил радио и загасил сигарету.

– Папа умер? – спросил Абель.

Лимек резко обернулся. Мальчик стоял в дверях кухни, кутаясь в стеганое одеяло. Темные волосы Абеля взлохмачены со сна, глаза – глазища! – смотрели пристально и не мигая.

– Да.

– А ты кто? – спросил ребенок.

– Я – Лимек.

– А я – Абель, – сказал мальчик и, шаркая слишком большими тапочками, подошел к сыщику и протянул руку.

– Я знаю, – сказал Лимек, со всей серьезностью пожимая детскую ладошку.

– Я теперь сирота, – заявил Абель. – Ты отдашь меня в приют?

– Нет. Ты будешь жить здесь.

– А мы будем делать... экс-пе-ри-мен-ты? – по слогам и с плохо спрятанным страхом уточнил Абель.

– Нет, – покачал головой Лимек. – Экспериментов больше не будет.

– Это хорошо, – вздохнул Абель. – А то у меня от них болит голова и идет носом кровь.

Ты все сделал правильно, сказала Камилла.

Надеюсь, мысленно ответил Лимек.

– Ты голодный? – спросил сыщик.

Мальчик молча кивнул.

– Тогда давай завтракать, – сказал Лимек.


Житомир, 2006–2008 гг.


Оглавление

  • Часть первая
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  •   17
  •   Шторм
  • Часть вторая
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   Эхо шторма
  • Часть третья
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   Шторм
  • Эпилог