В окопах Донбасса. Крестный путь Новороссии (fb2)

- В окопах Донбасса. Крестный путь Новороссии (и.с. Запретные мемуары) 3.4 Мб, 533с. (скачать fb2) - Юрий Юрьевич Евич - Людмила Владимировна Гришина

Настройки текста:



Ю. Ю. Евич (Юрич) Л. В. Гришина (Ангел) ЗАПРЕТНЫЕ МЕМУАРЫ В ОКОПАХ ДОНБАССА КРЕСТНЫЙ ПУТЬ НОВОРОССИИ

Ю. Ю. Евич КРЕСТНЫЙ ПУТЬ НОВОРОССИИ

Посвящается всем моим пращурам и всем членам моего Рода, а также всем, кто сражался и погиб за Святую Русскую Землю во все времена. Несмываемый позор и проклятие навечно всем предателям Родины.

Юрич

Евич Юрий Юрьевич: три высших образования, кандидат медицинских наук, автор четырёх монографий. С марта 2014 года, в течение года — активный участник освободительной борьбы Новороссии. Служба в подразделениях: Первый Добровольческий Медицинский отряд, ЦСО МГБ, спецназ ДНР, 3-я бригада Народной Милиции ДНР. Эпизоды кампании: штурм и оборона ОГА (областной госадминистрации г. Донецка), спецоперации ЦСО МГБ, Еленовка, Спартак, Аэропорт, Михайловка и Озеряновка, Углегорск, Логвиново. Крайняя должность в ходе кампании — начальник медицинской службы 3-й бригады Народной Милиции ДНР.

О нас

Наш адрес — http://lp.takticheskayamedicina.ru/

Здесь вы можете:

Скачать бесплатно монографию по современной тактической медицине.

Узнать подробнее о курсах военно-медицинской подготовки (тактическая медицина).

Получить информацию о военной медицине и других наших проектах.

Оказать материальную помощь нашим проектам.

Узнать о курсах начальной военной подготовки в г. Москва.

Хотите задать вопрос — пишите:

info@takticheskayamedicina.ru


Желающим записаться на наши курсы тактической медицины:

info@voenpod.com

Желающим подписаться на рассылку новостей из мира военной медицины (и связаться с автором):

http://lp.takticheskayamedicina.ru/

Желающим поддержать наши проекты:

http://js.takticheskayamedicina.ru/money

От автора

Уважаемые читатели!

К огромному сожалению, абсолютно всё, что написано ниже о событиях в Новороссии, — правда, и ничего, кроме правды. Разумеется, в рассказах участников о событиях, имеющихся в тексте, возможны некоторые преувеличения — однако обычно присутствовали свидетели тех боёв, которые вносили свои поправки. Лишь позывные части участников изменены — а у многих (особенно погибших) позывные и имена приведены полностью.

Эта правда — горькая и жестокая. Но она нужна, чтобы потом, когда, не дай Бог, те же события начнутся в России или другой стране, никто не мог сказать: «А почему же нас не предупредили? Мы ничего не знали!» Нужно читать, делать выводы и учиться на чужих ошибках, чтобы не пришлось учиться на своих.

Поэтому большая просьба: кто не хочет расставаться с иллюзиями — лучше не читайте, не будете портить себе нервную систему и попусту сердиться на авторов.

Те, кто честно воевал, служил, участвовал, кто помогал нам и поддерживал — морально, материально и так далее — пожалуйста, не обижайтесь за многочисленные замечания в адрес лиц и структур, наживавшихся на этой войне и совершавших многочисленные неблаговидные деяния. Там по тексту даже обозначен круг виновных: «кто понастроил себе пятиэтажные особняки в Подмосковье». К тем, что воевал честно, в каком бы то ни было звании и должности, это не имеет никакого отношения.

Всех боевых друзей, участников событий, просто неравнодушных людей — прошу заходить по ссылке в конце книги, там скачивать наши координаты, писать нам. Сейчас мы работаем над проектом «Я дрался в Новороссии (воспоминания участников)». Ваш опыт участия нужен людям. Люди должны знать правду.

Юрий Юрьевич Евич
Врач, кандидат медицинских наук,
старший лейтенант медицинской службы ДНР

Пролог

О том, что я должен написать эту книгу, мне говорили много раз, очень многие участники событий. После боёв, во время недолгих периодов более-менее длительного затишья, в госпиталях, на похоронах убитых товарищей, и во время других моментов, гораздо более тяжёлых, чем даже похороны. О каких моментах идёт речь — я непременно скажу. Позже.

Однако решение всё-таки написать эту книгу даётся мне очень нелегко. Даже сейчас, когда я уже начал печатать первые её строки, далеко не уверен, что смогу заставить себя написать её до конца.

Причины этого многообразны. Прежде всего — очень больно переживать всё это вновь. Время — лучший лекарь, но даже спустя десятилетия после Великой Отечественной многие из ветеранов наотрез отказывались рассказывать, ЧТО именно им довелось там пережить. Настолько больно, тяжело и неприятно было вспоминать. В моём случае не прошло и нескольких месяцев — и воспоминания не то что «не успели подёрнуться золой» — они жгут, как настоящие угли, приходится прилагать большие усилия, чтобы этот жар как-то успокоить. И когда я пишу, я голыми руками ворошу эти угли, раскапываю их, выбираю и тщательно, не спеша, со всех сторон рассматриваю, удерживая в пальцах. Только так можно написать настоящую, правдивую книгу о войне. И это ОЧЕНЬ больно.

Во-вторых, многие люди, которые участвовали в тех событиях, до сих пор живы, и описание их роли и меры участия, даже положительное и позитивное, может не только им не понравиться, но и нанести им прямой вред — особенно с учётом того, что у некоторых из них родственники — на оккупированной территории. Впрочем, как вы увидите дальше, «свои» и «наша территория» для многих, особенно тех, кто реально воевал и честно сражался, — намного более опасный фактор, чем любые «укропы».

В-третьих, до сего момента меня сдерживало опасение, что настоящая правда о том, что там происходило и происходит, может «нанести вред нашему делу».

На каждый из этих аргументов, однако, имеется и весомое возражение.

Война наших дедов признана праведной и святой. Она завершена победоносно, причём свыше 70 лет назад. Потому их воспоминания, при всей их важности, носят «мемуарный» характер — подают пример, воспитывают, формируют общественное мнение и мировосприятие молодёжи, однако непосредственной актуальности не содержат. Наша война, на самом деле, на текущий момент — тотальное поражение России. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на карту и сравнить контролируемую фашистами территорию Украины и наш крошечный кусочек — Донецк и Луганск, даже без областей. Она отнюдь не завершилась — наш настоящий враг, могучий и безжалостный, США, устами своих киевских марионеток провозгласил, что вскоре, вслед за ДНР и ЛНР, будет возвращать себе Крым. Идёт явная блокада Приднестровья, с прицелом на его последующее уничтожение. В Хохлостане — постоянная мобилизация, обучение войск, нагнетание ненависти к России и русским, явная и открытая подготовка к войне. Каждый день идут обстрелы мирных городов — Донецка, Луганска и Горловки. Уже свыше года русских людей массово убивают там, и усилиями наших вроде бы патриотических СМИ это превращено в какое-то бесконечное омерзительное «реалити-шоу». «Сегодня в Горловке убит отец с 12-летней дочерью!» — привычный пафос, умеренное негодование журналиста. Если ещё добавить рядом другие новости — про «скидки на газ», про «признание партнёрами» киевской хунты, тех, кто открыто нас ненавидит и массово убивает, — то становится вообще всё понятно. Правительство, имеющее наглость именовать себя «русским», проиграло эту войну и капитулировало, даже не начиная воевать. Счета в иностранных банках, дети и родственники, проживающие на Западе, недвижимость там же, собственная безмерная подлость и глупость — всё это вместе привело к тому, что государство готово ради сохранения своих иудиных тридцати сребреников обречь на смерть всех, кто за Россию — лишь бы это было не слишком заметно… В такой ситуации «молчанием предаётся Бог» — рассказывать о том, что там происходило, не только можно, но и нужно, потому что ситуация крайне серьёзная, и завтра нас здесь в России ждёт судьба Ливии, Югославии, Ирака.

Людей, которые всё ещё там, конечно же, жалко. Однако ещё более жалко не только их, а и тех, которые здесь, и всех других — тех, кто обречены на смерть потому, что не знают правды об истинном положении дел и соответственно, ничего не могут изменить. Впрочем, чтобы не создавать им ненужных трудностей, я решил не указывать или сильно менять в произведении их позывные.

Что касается «вреда нашему делу» — то тут даже и не знаю, смешно это или, скорее, очень грустно. Как сильно и от души, старательно и кропотливо вредили и вредят ему те, кто, по идее, должен защищать Родину, и это самое дело — неоднократно будет рассказано на страницах этого произведения. При этом «молчанием предаётся Бог» — чем меньше мы говорим о подлой, предательской и вредительской роли тех структур, которые должны защищать Россию и спасать её — тем более спокойно, с комфортом и размахом, они ей вредят.

«Последних капель», которые переполнили чашу долготерпения и заставили-таки взяться за перо, за крайние дни было достаточно.

Сначала — «шоу на крови» — омерзительное и отвратительное, в русском телевидении по поводу года «событий в Одессе». Бесконечные рассказы по телевизору о том, что «в Одессе сожгли людей», показ в подробностях как именно это произошло. Расскажите уж полную правду, чего мелочитесь? О том, как вроде бы лидер нашей вроде бы великой державы торжественно сказал во всеуслышание, что «не позволит убивать русскоязычное население». Как обманутое этим обещанием население поверило в такой красивый, позже оказавшийся лживо-издевательским лозунг «русские своих не бросают», и встало с голыми руками на Куликовом поле — за Русский мир, за право говорить по-русски, против фашизма. Как потом их зверски убивали на камеру, терзали, умирающие ползали у ног палачей, а убийцы, упиваясь их страданиями, кричали: «Ну, где твой Путин?» А Великая Россия молчала… Тогда в российские СМИ выбросили целый пул статей и статеек о том, что «повисло невыносимо грозное русское молчание», и все мы затаили дыхание в ожидании неминуемого отмщения и спасения других русских от такой же страшной участи. А никакого отмщения не последовало — орал телевизор, публиковались нелепые в своей грозности статейки, а государство российское стыдливо отворачивалось, пока вставших за него убивали.

В ДНР и ЛНР мы контролируем, к сожалению, крошечный кусочек территории. И то, как только мы начали контрнаступление, были обнаружены массовые захоронения убитых проклятыми фашистскими хохломутантами местных мирных жителей. Легко представить, что творится на оккупированной ими территории остальной Украины — там, где правят бал пиндосские спецслужбы руками своих украинских прихвостней из СБУ. Все эти массовые убийства начались с Одессы — когда все увидели: убивать русских выгодно и безнаказанно, за это ничего не будет!

Хоть кто-то из знаменитых организаторов одесской бойни расплатился — был показательно казнён русскими спецслужбами, чтоб все знали — так делать нельзя? Куда там. Их хватило только на Алексея Мозгового, чуть ли не последнего оставшегося в Новороссии героя первых дней сопротивления. Конечно, он же, в отличие от одесских палачей, не находится под защитой ЦРУ, конфликта с которым так боятся наши спецслужбы! Впрочем, о Мозговом будет чуть ниже.

А теперь следующий момент, непосредственно по Одессе. Что ж вы не показали по телевизору Свитана? Да-да, широко известного в узких кругах палача, полковника ГУР (в России — ГРУ, а в Хохлостане — ГУР — главное управление разведки). Того самого, что организовал бойню в Мариуполе, зверства в Одессе. Он прибыл в Донецк, чтобы сделать то же самое с нами: сжечь ОГА со всеми его защитниками. Потом русское телевидение лживо и лицемерно показывало бы по телевизору наши обугленные тела и пришёптывало: «Убили людей!» Проект «Новороссия» был бы успешно закрыт, и большая измена удалась бы на славу.

Чуток не получилось. Господь милостив, и мне довелось служить в группе, которая выследила и повинтила эту падаль. При задержании он был ранен, и мы с другими медработниками его прооперировали, спасли ему жизнь. Это была самая ответственная операция в моей жизни — крошечной косметической иглой (другой не было) я шил глубокую рану в толще мышц, из которой кровь просто хлестала, и пот лился по лбу как из пожарного гидранта. Этого нелюдя нужно было спасти — ради информации, которой он был напичкан. Впрочем, как и боевой наркотой — болевая чувствительность у него отсутствовала напрочь…

После операции он заговорил, благодаря этому уничтожение сопротивления в Донецке было сорвано. Российские спецслужбы забрали его у нас… чтобы вернуть хохлам в целости и сохранности. Теперь эта тварь, у которого руки по уши в крови, спокойно себе живёт на Украине, планирует и организовывает новые массовые убийства русских людей — с использованием своего богатого опыта. Что ж вы его не показали и не рассказали, что точно так же как одесситов вы планировали сжечь нас, дончан и луганчан — чтоб ваши заокеанские партнёры были довольны? Партнёры у вас активные, не иначе, а вот вы сами — такие пассивные, но зато старательные!..

Итак, этого массового палача и убийцу русских людей русские же спецслужбы трогательно сберегли и сохранили. А что случилось с теми, кто предотвратил массовые убийства в Донецке, повязав этого нелюдя? Командир нашей группы, легендарный Монгол, арестован, и что с ним — я не знаю. Командир подгруппы, которая его взяла, Валера… Это необыкновенный человек. Феноменальный боец, штурмовик, рукопашник. Кандидат наук, врач, интеллектуал. Всегда кроткий, вежливый, сдержанный даже в тяжелейших условиях, заботливый и самоотверженный. Он был весьма обеспечен до того, как всё началось, но потратил всё нажитое на экипировку своего отряда, на спасение своего народа. Его тоже арестовали. Зверски пытали, сломали позвоночник. Думаете, укры? В общем, да! Сейчас в ДНР «тренд» — массово принимают на службу сотрудников СБУ, карателей — участников АТО и прочую мразь. Сразу ставят на командные должности. И поручают арестовывать, пытать и убивать тех из наших, кто с первого дня воевал за Россию против всей этой нечисти.

Для меня лично это не то что «капля, переполнившая чашу». Для меня лично это — раскалённый свинец на кожу. Я имел честь воевать с ним, под его руководством. Этот человек несколько раз спас мне жизнь. Это один из самых достойных людей, которых я знал в жизни, человек с большой буквы. И теперь ему такое — от доблестных «компетентных органов». Конечно, он же не Свитан, он не работает на заокеанских «партнёров», которым так рвутся угодить наши «компетентные»!

Ну и «на закуску» — пришло известие о гибели Мозгового. К сожалению, или к счастью, я не имел чести лично знать его, служить с ним. Но я знаю, что ещё полгода назад другой комбат, очень мною уважаемый как командир и человек, по секрету сказал: «Наш генерал не отдаёт русскому спецназу приказ о моём обнулении только потому, что знает, сразу после этого мой батальон приедет к штабу и штаба не станет!» Знаю, что за неделю до первого, неудачного покушения на Мозгового один русский спецслужбист мне сказал: «Скоро с ним что-то случится». Знаю то, что знают все — про Бэтмена, и знаю про других, менее известных, про то, что уничтожение своих же командиров является нормой — как мне сказали, как они говорят в таких случаях: «Он был слишком авторитетен и неуправляем».

Так и хочется воскликнуть: «Вашу мать!» Американские спецслужбы контролируют всю территорию Украины — где обитают под сорок миллионов человек чуждого им языка, культуры, менталитета. И при этом умудряются на всей этой территории поддерживать порядок, не убивая знаменитых командиров, воюющих за них. В наших руках — не две области даже, а два города: Донецк и Луганск. И уже свыше года спецслужбы РФ не могут ни вырастить там адекватных и управляемых командиров, ни наладить контакт с теми, кто там сам возник, кто всё организовал, кто вёл первые бои, когда мы с арматурой бросались на танки врага, пока силовые ведомства Российской Федерации стыдливо отворачивались и всё надеялись, как беременная девятиклассница, что «всё само рассосётся». Могут просто тупо изгонять, а при отказе уезжать — убивать тех, кто стал символом сопротивления, кто всё организовал, когда ничего не было, за кем идут в бой бойцы. Сначала — ничем не помогли, потом, когда у нас что-то стало получаться — начали избавляться от тех, кто защищает родину. Как будут относиться к таким спецслужбам и к самой Федерации местные, как бойцы, так и гражданское население, которые прекрасно знают подоплёку всех этих событий? Вопрос риторический…

Если спрашиваете меня, не боюсь ли я, я отвечу словами старой казачьей песни:

Нет, не судьбы — потерять я боюсь
Господа Бога да матушку Русь!

Сейчас мы рискуем повторить не просто 1914 год, и тем более не 1941-й, но 1612 год. Наши спецслужбы частью недееспособны, а частью — находятся в услужении противника. Наше правительство парализовано и точно так же находится под внешним управлением, как до него — правительство Милошевича и Каддафи. Наша «профессиональная» армия всё ходит парадами — но как под литавры Олимпиады мы прощёлкали Украину, так же под гром этих парадов мы не видим, что этот блеск показной, и внутри всё прогнило.

Как там с Васильевой? Как с практикой «сетевых» и «гибридных» войн — противник уже вовсю ведёт их — где наш ответ? Мне на всю медслужбу БРИГАДЫ дали одну неработающую рацию — и ту связисты за месяц так и не починили. И аналогичная ситуация была со средствами связи в других подразделениях: если противник глушил мобильную связь (а она вся — в его управлении), то у нас вся связь в разгар боя осуществлялась… ПОСЫЛЬНЫМИ! Это в третьем-то тысячелетии. При этом умудряются составлять победные реляции об успехах борьбы против ВСУ…

Ситуация критическая. Эта книга, скорее всего, получится крайне горькой и неприятной, но она должна быть написана. Самообман будет стоить исключительно дорого.

В этой книге нет ни слова лжи или неточности. Всё описанное — написано строго со своих впечатлений, есть несколько боевых эпизодов, которые записаны со слов других бойцов, однако истинность этого подтверждают другие участники событий. Свои размышления — исторические, психологические и так далее, я после некоторых раздумий решил представить курсивом. Во-первых, человек и его впечатления — по умолчанию субъективны, соответственно, не хочу смешивать их с общей канвой фактов и событий. Во-вторых, те, кому они не интересны, смогут просто пропустить их при чтении.

Глава 1. Накануне

Они влезают к нам под кровлю
За каждым прячутся кустом.
Где не с мечами — там с торговлей.
Где не с торговлей — там с крестом.
Они ползут! И глуп тот будет
Кто слишком поздно вынет меч.
Кто из-за распрей всех забудет
Чуму тевтонскую пресечь.
К. Симонов.

Что будет дальше, я понял ещё лет 15 назад. Тогда, в 1998 году, я окончил медицинский факультет Российского университета дружбы народов в Москве, и решил не оставаться в Москве, как предпочли почти все мои однокашники, а вернулся для прохождения интернатуры по хирургии и дальнейшей работы в родные места, город Горловку Донецкой области. Побудительным мотивом такого «странного» для нынешнего времени «эффективных и мобильных» поступка послужило такое же странное для этого времени чувство, как Любовь. Любовь к Родине. К тем самым канавке, грядкам и трём берёзам, к которым бегал в детстве и которые «при жизни никому нельзя отдать». Думаю, что многие читатели иронически хмыкнули по прочтении этих строк. Действительно, по нашим временам такая Любовь — какая-то неправильная и ненормальная. Сейчас положено считать правильной любовь полезную и результативную: к деньгам, к карьере — причём карьере не в смысле «стать высококлассным уникальным специалистом и приносить много пользы людям», а в смысле «занять должность, на которой не придётся работать и нести ответственность, зато можно много красть». По триста тысяч только студентов ежегодно выезжают из России за рубеж, движимые этой «правильной любовью». Результат закономерен — там они оседают, становятся «местными», посвящают всю жизнь созиданию благополучия своей новой «земле обетованной», исходят оплаченной или вполне бесплатной, «от души» ненавистью к своей настоящей Родине, России, а в случае войны с ней оказываются первыми, кому «дядя Сэм» напоминает: гражданство и гамбургер надо отрабатывать. Пошёл воевать за наши интересы, в самую мясорубку, грязный предатель-власовец! Попадались нам такие пленные, Попадюки и Панасюки с удостоверениями сотрудников ФБР. Холёные, толстые, — там, куда они уехали, вдоволь колбасы ста сортов, за которую они продали свою Родину, и рыхлые, как холодец, трясущиеся от ужаса…

Итак, почти сразу же по приезде мне стали совершенно очевидны тенденции (или, как модно сейчас говорить, «тренды») развития общества на Украине. Незаметно, но непрерывно нагнетаемая ненависть к России, её истории, её правительству и языку. По внешнему виду — бредовая, а по сути — такая эффективная пропаганда собственного превосходства, основанная на том, что «древние укры выкопали Чёрное море», «наши предки основали Трою» и т. д. И оборотной стороной этой пропаганды собственного превосходства — пропаганда собственной неполноценности перед «цивилизацией» и «европейской культурой», заискивание и раболепие перед ними, начиная с рекламных слоганов «евроремонт» и «евроавто-запчасти» и заканчивая анекдотами «если бы не ветераны, мы бы сейчас баварское пиво пили бы». Да, и ни в коем случае нельзя забывать об «украинских ценностях». Вообще «ценности» являются одним из самых главных видов оружия Западной цивилизации, тем кистенём, которым она проламывает головы обречённых ею на заклание народов. Как правило, групп ценностей две: «общечеловеческие» и «местные». «Общечеловеческие» хорошо известны всему миру — зелёная резаная бумага, право пидоров прилюдно долбиться в ж… нет, прилюдно пропагандировать «свои приоритеты», оголтелый эгоизм и индивидуализм. «Местные» разрабатываются для каждой местности индивидуально — в зависимости от того, к каким грехам более склонны проживающие в ней жители. Например, в Южной Америке, темпераментные жители которой славятся немеренной сексуальностью, раскручивается блуд во всех его проявлениях. Фетишом «цивилизованных европейцев» стал грабёж — целых континентов, с массовым геноцидом мирного населения. На Украине вовсю гулял, креп и взращивался бес чревоугодия. Бесконечная реклама с заваленными колбасой и салом столами. Готовые лопнуть от переедания необъятные в талии мужики. Улыбчивые тётки «кровь с молоком», с бутылями самогона в руках. Шутки про «сало в шоколаде» и «Мыкола, ты знаешь, як москали наше пыво называють? Пиииво. Повбывав бы!». Тогда это казалось шуткой — сейчас стало реальностью. Теперь действительно за неискажённую (на манер «мовы») русскую речь убивали и убивают.

Что ещё о «местных ценностях»? Разумеется, ненависть к России и русским, её культуре, языку и так далее. Когда пытаются сделать вид, что «мы против путинского режима, а не против России», — это скорее исключение из правил и такая «замануха» для тех из русских националистов, которые достаточно безмозглы, чтобы сочувствовать хохлофашистам. Их герои — это те, кто массово убивал своих же земляков-украинцев за симпатии советской власти и России. Их девиз — «москаляку на гиляку», их рвущееся наружу «коллективное бессознательное» — оголтелые проклятия и поразительные в своей неистовой злобе ругательства в адрес всего русского (почитайте хохлофорумы и сами всё поймёте). При этом эта ненависть — с существенным оттенком суицидальности и одновременно шизофрении. Начиная с ублюдочного «отпевания мёртвых в формате гимна», как сказал немецкий офицер, впервые услышавший это убожище в исполнении бандеровцев, и заканчивая «пантеоном» садистов, палачей из УПА и обкумаренных наркотой бомжей, которых застрелили свои же на Майдане «для картинки», а потом назвали «студентами» и зачислили в «небесную сотню». Это закономерно, потому что говорят они все — по-русски (за всё время боёв ни разу не видел пленного, говорившего по-украински), мыслят в соответствующем менталитете, и как бы сильно ни проклинали всё русское, в глубине души понимают, что проклинают самого себя. Продали право первородства даже не за чечевичную похлёбку, а за её обещание. Пошли в услужение содомитам и сатанистам, причём добровольно. Как тут не развиться «раздвоению личности»?

Ну, и в завершение, конечно же, феноменальные воровство, взяточничество и так далее, помноженные на не менее феноменальную глупость, подлость и тупость так называемой «элиты». Поругивающие здешнее своё начальство русские даже не представляют, каких низин деградации достигло начальство тамошнее, «украинское». И это закономерно, потому что для того, чтобы сделать из этой территории «страну-камикадзе», которая будет воевать с Россией «до последнего украинца», нужно было, прежде всего, развратить руководство страны, работников СМИ, культуры и образования — тех, кто создаёт облик и образ нации.

Если кто-то мне попытается возразить, что, невзирая на такое низкое качество элиты (и населения вообще) и на такие низменные цели, противник всё-таки сумел развернуть двухсоттысячную армию, успешно занял почти всю территорию Новороссии (у нас осталось только несколько городов под контролем, в том числе Донецк и Луганск), успешно перезимовал, невзирая на все вопли многочисленных «русских экспертов», мол, «платить за газ нечем — все замёрзнут сами», то я хочу ответить по порядку.

Во-первых, это не они — они только марионетки. Руководят ими массово военные и гражданские спецы США и Европы — и неплохо руководят, во всяком случае, русские структуры подобного уровня руководства продемонстрировать не могут. Уже больше года не могут навести порядок в Донецке и Луганске — а противник успешно навёл его на всей остальной территории Украины.

Во-вторых, «успешно перезимовать», создать армию и вообще готовиться к нападению на Россию им трогательно, заботливо и беспрерывно помогает руководство РФ, её спецслужбы и экономические структуры. Начиная с трогательной в своей безмерной предательской подлости «скидки на газ» (это тем, кто массово убивает русских!) и заканчивая вялым мямленьем про «наших партнёров в Киеве». Уже даже эти ватные пидоры в Киеве для вас, дорогие госструктуры РФ, — активные, потому что вы сами — пассивные! Не импотенты даже, но полные кастраты!

В-третьих, это характеризует, прежде всего, «русских экспертов». Наряду с вечными вопросами «что бы такое съесть, чтобы похудеть», «как бы накачаться, не входя в спортзал» наших отечественных мыслителей до мозга кости сейчас поразил ещё один тренд: «Как бы победить в войне, не вставая с дивана?» Отсюда кажущиеся такими умными на момент изречения, но неизменно оказывающиеся впоследствии бредовыми построения на тему «вот ещё чуть-чуть, и экономика Украины сама рухнет, они сами всё осознают, сами на коленях приползут и всё само собой образуется!» Очнитесь, малахольные! История прошлого века знала множество фашистских режимов. Хоть один из них рухнул в результате «народной революции»? Фашистский режим нельзя свергнуть «изнутри» — он создаётся изначально как репрессивный аппарат, нацеленный на подавление внутреннего инакомыслия. При нём не действуют законы, и тот, кто в чём-то не согласен, запросто может пропасть без вести просто за слово несогласия. Тем более — если он не согласен активно. Бузина, Калашников и прочие — лишь вершина айсберга. Сейчас на Украине массово, тысячами убивают самых лучших людей — за сочувствие России и за то, что они не хотят превращаться в «фашистских зомби». Их кровь — прежде всего на совести правительства и руководства РФ, которое отказалось от своих же обещаний «защитить русских» и трусливо спрятало голову в песок. Очень надеюсь, что Всевышний щедро воздаст каждому из этих структур и безразмерные хоромы в Подмосковье, за возведением которых им некогда выполнять свой долг, станут им поперёк глотки каждому — и их детям, и внукам до седьмого колена! Но их кровь — и на вашей совести, дорогие «высокомудрые эксперты»! Именно вы своей оголтелой пропагандой трусости, подлости и ничегонеделанья усыпляете русский народ и мешаете тому надавить на руководство с вопросом: «Какого хрена вы ни фига не делаете?!»

Сразу же считаю необходимым подчеркнуть, что мастерство и мощь западной пропаганды недооценивать нельзя ни в коем случае: например, буквально за несколько месяцев до того, как «всё случилось», я, будучи в Донецке, посетил фотовыставку «Донецк в 1941–1945 годах». Была такая — огромная, в самом центре города, прямо на улицах. И даже не удивился, увидев, что львиная доля фотографий посвящена периоду оккупации города нацистами. При этом фото гламурные, как и положено — автомобили, щеголеватые офицеры в компании местных девиц — фашистских подстилок. Ни казнённых подпольщиков, ни боёв за город, ни героического труда горожан в военное время. Впрочем, было несколько фотографий с советскими воинами — как правило, посвящённых приведению в исполнение приговоров местным изменникам, предателям и палачам. Ассоциативный ряд, который вызывает такая «выставка» в мозгу зрителя, более чем понятен: вот цивилизованная Европа — цветочки, шоколад, авто, вот её лучшие люди — эсэсовские каратели и палачи, а вот счастливые туземки, чья мечта отдаться этим палачам за эти шоколадки наконец-то осуществилась. А вот дикие русские в своих негламурных грубых ватниках, с суровыми лицами, которые убивают своих же, зверски вешают, лишь за то, что те сделали «свой европейский выбор». Вот как работают их «творцы и политтехнологи». А «наши» — те, что в России? Снимают ублюдочные «Цитадели» и «Утомлённые солнцем», клевещут на наш народ и нашу историю, изо всех сил подыгрывают врагу — и это за государственный счёт, из бюджетного финансирования! У нас государство вообще безмозглое, или же ловко и незаметно управляется врагами?

Словом, что происходит и куда всё идёт, было видно невооружённым взглядом — достаточно было посмотреть. Смотреть никто не хотел. Среди показательных в этом плане случаев помню, как однажды в хирургическом отделении больницы им. Калинина праздновали Новый год, и произнёс речь со стихами из Симонова, моего с детства любимого поэта:

Выпьем за тех, кому за пулемёт браться,
Выпьем за тех, кому с винтовкой быть дружным,
За всех, кто знает, что глагол «драться» —
Глагол печальный, но порой — нужный!

Присутствующие натужно посмеялись и торопливо сменили тему разговора. Тогда на Украине (впрочем, как и сейчас в России) повально господствовало мнение, что «у нас никакая война невозможна, что вы за бред городите!».

Естественно, что помимо работы у меня все эти годы были посвящены подготовке к неизбежному. Если уж война неизбежна, и ты видишь это с полной определённостью, возникает вопрос — что ещё может сделать мужчина, чтобы как можно лучше подготовиться к её началу? Тут необходимо отметить, что нынешняя молодёжь — из тех, кто ещё не окончательно деградировал от сидения за компьютером и испытывает здоровую тягу защищать Родину и быть мужчинами, — свою подготовку к этому мероприятию строят вокруг внешних «атрибутов» мужественности: покупают мечи, страйкбольные «приводы» и прочую фигню, начинают принимать с нею воинственные позы и делать многочисленные «сэлфи». Для того чтобы понять всю неправильность этого подхода — достаточно прочитать мемуары наших доблестных дедов — тех, кто победил в Великой Отечественной (а не просрал целые страны с миллионами населения, как мы). Особенно в этом плане показательны мемуары Медведева, Вершигоры и других лидеров партизанского движения — тех, кому приходилось воевать в невыразимо трудных условиях, где требования к человеческим качествам бойцов были наивысшими. При внимательном прочтении вы убедитесь, что всякой «стрелковке», особенно на этапе пребывания на гражданке, посвящено очень мало внимания — зато много говорится о необходимости развития силы воли, выдержки, решимости, чувства ответственности, спокойствия в самых трудных обстоятельствах. Ну и, само собой, о необходимости качественной физической подготовки, о готовности переносить огромные физические нагрузки. Это закономерно. В прекрасном старом фильме гениального японского режиссёра Акиро Куросавы, который сам знал толк в воинских искусствах и снимал настоящих воинов, а не ряженных воинами клоунов, как делают современные «тварцы», старый воитель обучает молодого:

— Что должен уметь самурай?

— Стрелять из лука! Скакать на лошади!

— Настоящий самурай, прежде всего, должен уметь бегать. На войне нужно много бегать — и в наступлении, и в обороне. Кто не умеет много бегать, будет убит.

Существует очень мудрый афоризм: «Война — это та же мирная жизнь, просто до предела сконцентрированная». Соответственно, чтобы быть готовым к войне, нужно быть хорошо подготовленным к самым тяжёлым стрессам и тяготам мирной жизни. И существует второй афоризм — восточных мастеров боевых искусств: «Никаким оружием нельзя владеть лучше, чем владеешь своим телом». Соответственно, учиться стрелять можно и нужно, но в последнюю очередь — в первую нужно учиться совсем другим вещам. Вообще даже специальность «хирургия» была избрана мною потому, что в условиях боевых действий актуальность данной профессии — наивысшая. Тема диссертации, «диагностика и лечение повреждений диафрагмы» была тщательно подобрана моим научным руководителем (дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни!) — по опыту прошлых войн такие ранения были весьма распространены и характеризовались тяжёлым течением. Забегая вперёд, должен отметить, что действительно, такой характер ранений оказался весьма распространённым и в ходе тех событий, которые у нас сейчас там происходят. Понимая, что сейчас основные боевые действия протекают в сфере экономики и информационных технологий, на этапе получения третьего высшего — экономического образования, я начал работать над докторской, в которой анализировались механизмы влияния Интернета на формирование общественного сознания на Украине. Успел издать монографию по этой теме буквально за пару месяцев до начала войны, но защитить диссертацию — уже нет, хотя боевые действия и дали дополнительный богатый материал для неё…

Тренировки физической выносливости и психологической устойчивости происходили под руководством самых разных учителей. Много лет было посвящено занятиям единоборствами — считаю, что невзирая на не очень высокую вероятность рукопашного боя в современных условиях господства автоматического оружия, влияние единоборств на формирование личности мужчины трудно переоценить. При этом не могу не сказать много слов самой искренней благодарности всем моим учителям — и в спорте, и в Университете дружбы народов, и в академической науке, и в самой сложной из наук — науке обычной повседневной жизни. Кстати, во-первых, среди них «людей из структур» не было совершенно, как и упражнений «по стрельбе и метанию гранат», — выяснилось, что это далеко не самое главное. И во-вторых: как оказалось, «у Бога все ходы посчитаны». Многообразные упражнения совершенно не военного, по виду, назначения принесли неоценимую пользу в подготовке меня к неумолимо надвигавшемуся будущему. Тут трудно опять не вспомнить послевоенные рассказы участников Великой Отечественной войны, в которых те просили, убеждали, заклинали молодёжь активно заниматься спортом, закалять тело и дух, готовиться защитить свою Родину. К сожалению, нынешняя молодёжь в большинстве забыла их заветы, захирела, переселившись в виртуальный компьютерный мир, и когда понадобилось защитить Родину — дружно разбежалась по чужим землям…

Итак, свыше десяти лет протекло в размеренной подготовке к неизбежному. При этом под самое начало событий, где-то года за два до них, глядя на «нормальных людей, живущих обычной жизнью» — кредиты, евроремонты, телевизор и пиво, мне начало казаться, что я погорячился, напридумывал себе лишнего — «Юрич, ты же у нас заслуженный параноик!» — всегда шутили друзья. Теперь уже не шутят…

Словом, мне начало казаться, что это я переборщил, где-то ошибся в своих логических построениях и как-то всё обойдётся без войны. И тут понеслось!

На тот момент я уже давно находился в Москве. Здесь опять же не могу не отметить: назойливая, оголтелая пропаганда, на которую противник не жалеет ни времени, ни сил, которую настойчиво проводит десятилетиями, далеко не так безобидна, как пытаются внушить себе и окружающим те, кто упорно не желает ничего делать. «Самая лучшая уловка дьявола — убедить всех, что его нет» — не вспомню сейчас автора. Так же и пропаганда (как, впрочем, и реклама). На Украине была исподволь сформирована такая атмосфера ненависти к России и её истории, взяточничества и подлости, что находиться там, сохраняя свою русскую идентичность, свою преданность нашей истории и нашим ценностям, стало крайне тяжело. Недаром очень многие из тех, кто чуть позже вернулся из Руси-матушки и принял активнейшее участие в деле спасения земель Новороссии от фашистской чумы, на этом этапе уехали с Украины, не выдержали дальнейшего пребывания в этом бедламе и шабаше фашистско-иезуитских СМИ и проклятой власти, ненавидящей свой народ. Это позже дало основания врагам говорить о «вмешательстве России». Бараны, как показала история, настоящие немцы — это антифашисты, а не те, кто запятнал имя немецкого народа бесчисленными злодеяниями под знаменем фашизма! И они тоже, когда фашизм временно победил — были вынуждены эмигрировать. Чтобы потом вернуться и сполна, с процентами спросить за всё!

Зачем же домой он вернулся?
Чтоб драться за каждую пядь.
Потом же, чтоб стиснувши зубы
Бежать и скрываться опять!

Когда произошёл Майдан, я окончательно понял — отвертеться не удалось, счёт пошёл на дни. Тогда я ещё не знал, что и как именно буду делать, что смогу делать вообще, — просто осознал, что не смогу спокойно жить и дышать, когда на моей родной земле правит бал эта чудовищная нечисть — закутанные в чёрное, обкумаренные заокеанскими наркотиками «хохлобесы», палящие покрышки в центре Киева, убивающие людей. Марионетки под чутким руководством спецслужб США и Европы. Осознание того, что нужно прямо сейчас, из мирной жизни, где у меня всё есть, всё бросить и ехать туда, где правят бал эти демоны, где Служба безопасности Украины хватает налево и направо всех заподозренных в симпатии к России, где против нас все самые мощные страны мира и их спецслужбы, а за нас только слабая надежда на то, что «Россия не бросит», просто скосило меня. Как сейчас помню, у меня начался жар и всю субботу я пролежал неподвижно. А потом Всевышний дал силы, я сказал сам себе: «Ты же мужик — вставай!» И я поднялся — в Воскресенье…

Менее всего хотелось бы, чтобы это незаслуженно выглядело в глазах читателей «героизмом». Умирать очень не хотелось — недаром же я даже слёг. Как говорит всем известная армейская мудрость: «Смерти не боятся только полные идиоты. Мужество состоит в том, чтобы суметь преодолеть свой страх». Так вот, преодолевать мне почти ничего не пришлось. Если попытаться доходчиво, «на языке образов» отразить мои мысли и чувства на этот момент, то сам себя я чувствовал даже не паровозом, стоящим на рельсах и способным двигаться только по ним. Я себя ощущал рельсом, прикрученным к шпалам — настолько жёстко, без малейших шансов уклониться, был предначертан дальнейший путь. Мой прадед — герой Русско-японской, Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной войны. Его дочь, моя бабушка — боец партизанского отряда, связная легендарного разведчика Кузнецова. Мой дедушка — боец разведки Второго Украинского фронта. Все они сражались за Россию, против «объединённой Европы», которая всегда лживо обещала нам «истинные ценности и сто сортов колбасы», а в итоге приносила смерть и страдания. Из иной жизни, из чертогов Всевышнего, они внимательно смотрят на меня. Их тела «стали землёй и травой» в ограде нашего тихого горловского кладбища, куда я с детства ходил ухаживать за их могилками. Как я смогу жить, если отдам эту землю фашистам из «Единой Европы» и их прихвостням — здешним полицаям, — точно таким врагам, против которых сражались они?

У меня подрастают дочери. Что объединённая Европа может им предложить? То же, что предлагает всем женщинам Украины. Пока молоды — «европейский бордель с неофициальным трудоустройством» (чтобы получить трудоустройство официальное, официально стать шлюхой и подстилкой, надо ох как потрудиться!). Как состарятся (а при такой профессии старятся быстро) — право мыть жопы местным выжившим из ума старым пердунам — как правило, настолько омерзительным, что родные дети не желают с ними лишний раз общаться и препоручают эту работу «унтерменшам», недочеловекам с оккупированных восточных земель. И потом право загнуться с голоду, будучи депортированными обратно на Украину, когда станут ненужными, — без пенсий, без будущего, без детей, которых нет возможности родить и воспитать в такой дикой, неестественной жизни. И это всё? Ах, нет, ещё «права меньшинств» — право стать лесбиянками, трансгендерами, какой-то ещё неслыханной и невообразимой мразью, попирающей все Божьи заповеди и все законы человеческого естества! Да, блин, надо быть редким скотом, чтобы в ответ на такое сказочное предложение не захотеть ответить: «Иди-ка сюда, падаль европейская, отведай русского штыка!»

Мой небесный покровитель — Георгий Победоносец, один из самых почитаемых Православных святых, причисленный к лику святых ещё Византийской церковью. В трудные моменты я всегда ощущаю его незримое присутствие и негромкую, необъятную мощь, которой он воодушевляет на служение Вере. Мало кто знает, что на самом деле погубило Византию и её ветвь восточного Православия не мусульманское воинство, а «рыцари Христовы» — тогдашние лживые и подлые наёмники объединённой Европы, католическое воинство которой прибыло «в крестовый поход» по приглашению главы Византии, дабы защитить её от неверных. Но увидев, что столица Византии Константинополь плохо защищена, с готовностью обрушились на мирный беззащитный город — своего союзника. В этом, кстати, скрыт могучий урок всем нам: куда безопаснее быть врагом Запада, нежели его союзником — союзников он уничтожает первыми. Итак, в тот день, по описанию одного из крестоносцев, «кони ходили по брюхо в крови», убиты были десятки тысяч невинных мирных жителей. Подвергались грабежу и разорению церкви, горели иконы. Георгий Победоносец незримо созерцал это с недосягаемой глазу смертного высоты. И с тех пор русские воины, идя на смертную брань против закованных в сталь «псов-рыцарей» Запада, всегда неслышно призывают на помощь этого святого. А он, как может, поддерживает и воодушевляет их. А производные от его имени — Георгий, Егор, Юрий, стали распространёнными «воинскими» именами. Там, на полях битв, довелось встретить много «тёзок» и «братьев» по небесному покровителю. Так что Высшие Силы также однозначно приложили свою руку.

Как видим, моей заслуги никакой нет и решаться ни на что мне не пришлось: «на небесах давным-давно всё решено». Весь жизненный уклад не оставлял мне никакого выбора. Однако принять решение — это начало. Далее надо его осуществлять. Естественно, надо было хоть как-то повысить уровень своей подготовки. Попытки найти хотя бы какие-нибудь контакты со спецслужбами через всех своих знакомых не увенчались успехом совершенно — спецслужбы дружно отморозились. Помню, меня ещё тогда это несколько удивило — по моему представлению, если начинается война, то каждый доброволец с высшим медицинским образованием, готовый отправиться хоть на фронт, хоть в тыл противника, если и не на «вес золота» — то всё же достаточная ценность, чтобы отправить его хоть на недельные курсы «повышения квалификации». Правда, один знающий знакомый мне объяснил, что «неизвестно, чем ты дышишь, тебя пока не знают, поэтому не идут на контакт. Езжай туда — там тебе всё и будет». Я несколько успокоился. Однако всё равно понимал, что совсем без подготовки ехать нельзя, и в частном порядке, с помощью друзей, у которых прекрасный афганский и чеченский опыт и ещё советская школа, быстренько прошёл азы тактики, а с помощью стрелковых курсов в Москве — навыки обращения с АК и пистолетом. И здесь не могу не похвалить инструктора по стрельбе: молодой ещё совсем парнишка, без опыта участия в боевых действиях сначала вызвал у меня изрядную долю скепсиса: «За что я ТАКИЕ деньги плачу?» Однако он сумел мне объяснить то, чего нигде прежде мне не говорили, хотя пострелять ранее на разных курсах и на охоте довелось изрядно. Смысл точной стрельбы — в сочетанной, строго гармоничной работе мышц, когда в ходе прицеливания и последующего выстрела всё внимание сосредоточено на стабильном положении прицельных приспособлений. Вроде банальность, но именно то, что левая рука максимально сильно прижимает оружие к плечу за цевьё, в то время как правая максимально расслаблена, что палец тянет спусковой крючок плавно и быстро, одним движением, без рывков, и мушка при этом стоит строго ровно в прорези и ни в коем случае не отклоняется, — всё это вместе и есть фундамент точного выстрела. Эта школа не раз пригодится мне в дальнейшем, за это инструктору огромное спасибо.

А вот спецслужбам РФ, как оказалось, сказать спасибо совершенно не за что… Забегая вперёд, скажу, что «там» их тоже не оказалось, никто нас не готовил совершенно — в бой бросали людей как дрова, без какой-то выучки, без оружия. Причём лучших людей, тех, кто грудью встал на защиту своей Родины, интересов России! Если и находился какой-нибудь местный со стажем службы ещё в Советской армии — это и был наш самый первый и самый последний «инструктор спецназа ГРУ». Повезло тем, у кого такой «наставник из местных» оказался толковым, хоть с какой-то армейской подготовкой, но таких было не так много. Потому так много хороших ребят погибло совершенно напрасно, там, где они могли победить, оставшись живыми.

Здесь и далее курсивом идут специфические участки текста — с одной стороны, это мои заметки, моё личное мнение, которое, разумеется, может оказаться ошибочным. С другой стороны, это мнение базируется на тяжёлом жизненном опыте, на длительном личном участии не только непосредственно в боевых действиях, но и в потаённой, скрытой от глаз непосвящённых «закулисной» работе — работе штабов, средств массовой информации и психологической войны, спецоперациях секретных служб, добывании и обработке информации. Волею судеб (не потому что был крут, а потому что толковых людей там было немного, а подготовленных — вообще не было), я соприкоснулся с этой стороной и получил представление, как и почему принимаются те решения, о которых, истекая кровью под огнем, солдаты говорят кратко: «Какого х…я, какой пидор это придумал??!!» И после этого соприкосновения я пришёл к выводу, вроде бы тривиальному: «Люди должны знать правду!» Банально? А вы попробуйте просто снять ролик, как хохломутанты убили мирных жителей, и выложить в ютуб! Увидите, сколько на вас грязи вывалят другие и столько претензий предъявит своё же собственное командование. Это не говоря уже о том, увы, нечастом, случае, когда вы попытаетесь генералу объяснить, что он кардинально ошибается и делать всё надо по-другому. Правду любят мало, а те, кто совершает подлости, глупости и предательства, её ненавидят. Совершают их чаще всего люди влиятельные — у них больше для этого возможностей. Они же в силу этих своих возможностей делают всё, чтобы правда об их деяниях никогда не вышла наружу, а если вышла — чтобы она была дискредитирована, её автор — ошельмован, посажен или убит и так далее. Но мне пофиг — я обещал, что в этой книге будет только правда, и она здесь будет. «Это нужно не мёртвым, это нужно живым!»

Однако правда такая крайне болезненна и неприятна. Говоря современным молодёжным сленгом, это «сплошной треск разрываемых шаблонов». Тем, кто не любит крайне неприятных известий, кто дорожит своим психологическим комфортом и не хочет слышать о чудовищных неприятностях, уже встающих в полный рост за его плечом, я настоятельно и искренне советую: просто пропускайте косой шрифт, не читая. Тогда вы и сами не будете расстраиваться, и мне не станете посылать проклятий, омрачая мне — ауру, а себе — Карму.)))) Кому дорого сладостное впечатление от хождения парадом и рекламной езды на единичных танках нашей «несравненной контрактной» армии и кто не хочет его портить чтением «разглагольствований докторишки, который даже не военный врач» — просто не читайте косой шрифт. К чему вам слушать поток сплошной критики, не переходящий в матерную ругань только ценой невероятных усилий? Действительно, может я просто ошибаюсь, и на всё есть ХПП (хитрый План Верховного)? Если же всё-таки взялись читать далее — то перед вами никто не виноват, я честно предупредил.

Как помните, несколько выше я написал, что первоначально «компетентные органы» отказались от любых контактов, и туда я, как и очень многие наши добровольцы, поехал без всякой подготовки, без контактов, без инструкций — фактически во вражеский тыл на верную смерть. Многие «умники» из современных СМИ — как, впрочем, и из других слоёв общества, любят ругать Сталина за то, что при нём «разведчиков плохо готовили — несколько недель и всё». Описан ли хоть где-то у всех этих «либерастов»-литераторов случай хоть как-то сопоставимый с нашими современными условиями — массовая отправка людей в тыл противника ВООБЩЕ без подготовки? Представляю, какой бы вой они подняли, если бы что-то такое нарыли! Но увы — не было такого. Зато теперь — есть. Получается, «кровавый Сталин» людей, оказывается, берёг и делал что мог, для того чтобы они остались живы и победили. И это — в ходе величайшей войны всех времён и народов, против многомиллионной армии объединённой фашистской Европы. А наше современное государство самоустранилось от своих прямых обязанностей — защиты народа от вражеской агрессии и не только само крайне мало что делает, но и не предпринимает усилий для оказания помощи тем, кто сам рвётся заслонить его своей грудью. И это — против недогосударства Украины!

Опять же, забегая вперёд, скажу, дальше всё оказалось ещё интереснее, как ни чудовищно это звучит. Теперь прошёл уже год войны, она полыхает вовсю, и противник открыто говорит, что вслед за Донбассом последует Крым и другие регионы России. Изначально меня не готовили, как я уже сказал, потому что «не знали, чем я дышу». «Там» я вроде себя показал, дослужился до немалых постов, показал делом, «чем дышу». И что же? Думаете, по возвращении «оттуда» мне удалось пройти хоть какие-то курсы подготовки хоть в какой-то из бесчисленных «контор»? Которые лопаются от отжатых из наших карманов налогов и генералы которых никак не настроятся безразмерных хором по ближнему Подмосковью? Куда только не приходили, где только не просил: «у меня нет подготовки, противник ведёт войну там и скоро вторгнется в Россию, поучите!» — на фиг, не надо! Чего только не предлагали помимо этого всем этим конторам: давайте начнем обучать народ, обобщать и передавать свой опыт, писать методические указания — тоже ничего не надо!

Что, так блестяще обстоят у нас дела с подготовкой кадров для военной медицины, особенно для поля боя, что нам ничего не надо? Ещё бы — есть знаменитая питерская академия, есть фантастические зарплаты с надбавкой за боевые, есть целый сонм военных врачей, некоторые — с опытом ещё Афгана и Чечни. Так может, и правда ничего не надо, и у нас достаточно профессионалов, чтобы «любители» вроде меня могли спать спокойно и не лезть не в своё дело?

Как и что происходило ТАМ в плане военной медицины, будет подробно рассказано далее, на страницах этого произведения. А пока скажу кратко: уже находясь здесь, в Москве, я получил просьбу от одного очень достойного, очень уважаемого мною человека из отставников — помочь с медицинской подготовкой разведподразделения одной из бригад ВСН. Заметим, прошло уже свыше года боевых действий, мудрые «профессионалы» снисходительно объясняют нам, что «с махновщиной там покончено, создана настоящая регулярная армия, бригады полностью укомплектованы». То, что медслужба именно этой бригады укомплектована медперсоналом более чем на 90 %, причём врачами — на все 100, я знал, ещё находясь там. Формально — есть все признаки полного порядка, полной боеготовности подразделений, и «любителям» вроде меня там делать абсолютно нечего.

Всё, что могли предложить наши ребята-энтузиасты этим воинам, — самостоятельно провести с ними занятия и попытаться привить хотя бы азы первой помощи, чтобы увеличить шансы на спасение в случае ранения. При этом я, к огромному моему сожалению, поехать не мог (почему — расскажу позже), из тысяч столичных и подмосковных врачей хотя бы одного добровольца не нашлось — единственный, кто согласился поехать, был санинструктор с опытом службы ещё в Советской армии (в данном случае — чётко по пословице «лучше так, чем никак»). При этом в силу ряда причин (об этом — тоже позже) времени приехать ко мне, чтобы я мог хоть как-то попытаться передать свои знания, у него не было, он сразу уезжал ТУДА, и я был вынужден ПО ТЕЛЕФОНУ в течение часа пытаться хоть как-то сориентировать его на наиболее важных моментах. Что такое «обучение по телефону того, кто сам едет обучать» — поймёт не только любой военный врач и даже не военный, но любой мало-мальски здравомыслящий человек. Я, во всяком случае, чуть не лопнул от злости на такую профанацию — но поделать ничего не мог. Возможно, правы профессионалы, когда мне говорят: «Вы не профессионал и не поймёте». Наверное, нужно иметь какое-то особое, доступное «профессионалам», а не простым смертным «понимание», которое позволяет считать такой уровень подготовки личного состава в военное время вполне достаточным и отвечающим всем современным нормам ведения войны.

Результат приезда шефов был бы смешным, если бы не был таким грустным. Разведчики слушали с открытыми ртами, жадно записывали и в итоге были полны восторга — потому что все эти немногочисленные сведения оказались для них просто открытием, бесценной информацией. Дело в том, что как оказалось, за предшествующие 9 месяцев существования бригады с её разведчиками не проведено ни одного (!) занятия по основам медицинской помощи на поле боя. Это не с пехотой даже, хотя пехота — тоже люди, а с тем подразделением, которое подвергается наибольшей опасности и несёт наибольшие потери.

Заметим, что в этой бригаде положение дел ещё не самое плохое — имеются шефы — энтузиасты, которые приезжают в своё время и за свои деньги и пытаются чему-то научить. Во многих других бригадах обучение вообще не проводится. При этом бригады исправно получают зарплаты, от последнего рядового до генерала, и бодро отчитываются о «полной укомплектованности и боеготовности».

Глава 2. Паралич воли

Самое начало событий на Украине высветило тот простой факт, который был очевиден любому мало-мальски мыслящему человеку уже давно: наша «элита общества», интеллигенция (ну и сформированное ею, естественно, правительство — ведь там нет ни одного человека трудовых профессий, вроде слесаря или крестьянина, сплошь «интеллигенты») оказалась совершенно непригодной к управлению страной. Бездарно просрав «золотые» годы высоких цен на нефть, развалив и разворовав за это время остатки оборонки, науки, собственной промышленности и здравоохранения, она оказалась способной только наворовать себе лично на страшно дорогие иномарки и недвижимость в странах врагов — тех самых, что прямо сейчас убивают наш народ. Теперь, когда враги со всех сторон подступили к нашей Родине, когда рубль рухнул вниз и уже видна разверзнувшаяся прямо под ногами всех нас военная и экономическая пропасть, даже самые оптимистичные видят (если имеют смелость смотреть), что наша экономическая и военная «элита» не имеет никакого, даже самого приблизительного, варианта ответа на эти вызовы. Позиция беременной девятиклассницы «твердить, что всё хорошо, и отчаянно надеяться, что всё рассосётся само собой», — в наши дни это уже непростительно даже для юной девушки в школе.

Однако с чем же связана такая поразительная некомпетентность? Ведь будь они все идиотами — не ездили бы на дорогих машинах, не жили бы в страшно дорогих особняках в престижных районах? Значит, не дураки — тогда в чём же дело? Эта глава — моя попытка ответа на вопрос, «что же случилось с интеллигенцией». Ответа почти двухгодичной давности. Вы, дорогие читатели, можете сами оценить, с вершин сейчас имеющегося у вас опыта — опыта этих двух лет, кровавого опыта гражданской войны уже здесь, на русской земле, насколько данные тогда оценки соответствуют текущим реалиям.

Одним из интереснейших феноменов нашего времени является разительное несоответствие между интеллектуальной и волевой сферами нашего современника. Возможно, здесь будет уместным небольшое уточнение: наиболее ярко данный феномен выражен у представителей интеллигенции главным образом потому, что интеллектуальный багаж (возможно, багаж эрудиции) у них заметно больше, чем у другой части общества. Проявляется феномен в том, что, чем больше объём имеющихся у человека знаний, образований и т. д., тем труднее ему решиться на мало-мальски значимый поступок в реальном, материальном мире (так называемый «паралич Воли»). При этом чем больше оторванность этих знаний и багажа эрудиции от реальной жизни и конкретных практических умений, тем больше выражен данный синдром.

В не такие далёкие времена предыдущие поколения, наши отцы, не говоря уже о дедах, переезжали за тридевять земель при смене работы — в тайгу, в лес, в пустыню, строили города, создавали потрясающие до сих пор сооружения техносферы, не говоря уже о многодетных семьях, и это не считалось чем-то из ряда вон выдающимся. Современный же интеллектуал способен самое большее на злобный троллинг в ЖЖ и проклятия в адрес правительства и своего же народа. Причём эти проклятия, эта неистовая ненависть к своему народу и своей стране, замаскированная под неприятие правительства, имеют вполне утилитарный и прагматический, защитный характер. Дело в том, что в случае наличия любви к своей Родине и народу нужно быть готовым к тому, что, возможно, придётся, пусть в перспективе, ехать на далёкие стройки, пахать по 12 часов в сутки, а то и отдавать жизнь в промёрзлом окопе. Эти (и даже гораздо более мягкие) проявления человеческой Воли и способности на Поступок настолько сильно пугают интеллектуалов, что самым простым для них является декларировать и испытывать негативные чувства и к родине, и к народу, иногда (но не всегда) маскируя их под неприятие правительства. Потому что правительство — это естественная мобилизующая сила, оно единственное должно (и может) выступить «передаточным звеном» между интересами Родины и народа и их воплощением в виде гигантских строек и танковых армий. Ненависть интеллектуалов к нему — это ненависть тех, кто сам панически боится любых Поступков, к тому, кто (потенциально) способен его заставить их всё-таки совершать — через пропаганду, агитацию, служебные обязанности, наконец, мобилизационным путём. Жить в реальном мире, а не бесконечно мастурбировать своё Эго виртуальными сообщениями.

Данный феномен носит комплексный характер, и разобрать все его аспекты в одном кратком очерке невозможно. Но при этом его значение для современности переоценить крайне сложно: что ни говори, управляющий класс общества формируется именно из интеллигенции (за редчайшими исключениями) и именно её «паралич Воли» приводит к тому, что сейчас деликатно названо «экономическим кризисом». То есть ведущие в экономическом отношении страны мира (точнее, их интеллигенция) оказались неспособны предложить человечеству адекватную его возросшим научно-техническим возможностям модель развития (как и религиозно-культурную парадигму) и теперь пытаются сохранить своё лидирующее положение путём планомерного разрушения прочих стран и погружения их в хаос и разруху различной степени тяжести. При этом интеллигенция подвергаемых «демократизации» (будем для краткости использовать этот термин) народов, за редчайшим исключением, не предпринимает никаких попыток оказать сопротивление этому нашествию, и чаще всего, напротив, с завидным постоянством поддерживает и обслуживает (прежде всего идеологически) агрессоров. При этом логически понимая (она же владеет понятийным аппаратом и может осмысливать экономические явления!), что её действия приведут к кардинальному ухудшению условий жизни народа вокруг неё, а в конечном счёте и её самой! (Несогласные с этим тезисом — гуглить «уровень жизни в Ливии, Египте, Югославии» и воздержаться от комментариев).

Таким образом, выбирая «недеяние» (а то и предательство — потому что оно менее «энергоёмко», чем сопротивление), правящий класс всех без исключения стран, сформированный из интеллигенции, руководствуется, прежде всего, выбором наименее «энергозатратного» действия своей Воли (если уж совсем ничего не делать нет никакой возможности). Ведущие страны заменяют работу над самосовершенствованием для преодоления возникших вызовов времени разгромом и грабежом других народов. Целью является создание окружающим бОльших проблем, нежели собственные. Интеллигенция подвергшихся нападению народов вместо попыток сопротивления сотрудничает с врагом. Так менее напряжно.

О проблеме экономического кризиса можем говорить ещё достаточно долго. Тем более что он является именно комплексом, состоящим из мировоззренческого, социокультурного, демографического кризисов. Более того, об «экономическом» кризисе говорят именно потому, что идеалом современного общества является «человек экономический», человек потребляющий, и именно нарушение привычных стандартов потребления бросается всем в глаза в первую очередь.

Однако упомянутые «деструктивные» действия — лишь «видимая» часть спектра, поскольку «разруха начинается в головах» (Булгаков). Сущность и проблемы в том, что современная интеллигенция понимает (для этого её общество, собственно, кормит и учит) всю мощь современной цивилизации. Нынешний уровень развития технологии вполне позволяет сплотить людей в единое целое с целью продолжать осваивать космос, создавать поселения на шельфе мирового океана, осваивать термоядерную энергию и т. д. Но для этого интеллигенции надо (страшно подумать) НАПРЯГАТЬСЯ! А если не напрягаться интеллигенции в ведущих странах, то тогда очень скоро ведущей станет какая-нибудь другая — тот же Китай, или потихоньку приходящая в себя после коллапса поражения Россия. И позиции у мирового корыта (а то и должности в мировой иерархии) неизбежно подвергнутся пересмотру. Следовательно, для интеллигенции ведущих стран, чтобы воплотить всё ту же мечту «не напрягаться», остаётся единственный путь — «вбомбить в каменный век» остальное человечество. А у интеллигенции стран, подвергшихся нападению, — поддержать врагов. Пусть в перспективе это гибельно, зато в данный момент времени позволяет не напрягать Волю. Кстати, тем, кто успешно свалил (или рассчитывает свалить) в страны Бобра, чтобы мирно пересидеть там «тяжёлые времена», следует погуглить «интернирование японцев в США, Вторая мировая», чтобы поубавить иллюзий относительно того, что ждёт их там, как только начнётся полномасштабный конфликт с Россией. Что станет с ними, если России не станет (гуглите Джеймс Бак, «Другие потери» про то, как союзники насмерть заморили голодом миллион военнопленных немцев).

Вывод: проблема «паралича Воли» человечества вообще и интеллигенции в частности приводит в итоге к стремительной деградации Человечества: уже докатились до рабовладения с фашизмом, массовой легализации всевозможных извращений, высокой отрицательной рождаемости во всех без исключения европейских странах, массовой наркотизации населения, предпринимаются первые попытки легализации каннибализма. Все вышеперечисленные явления объединяет то, что они являются проявлением одной общей тенденции: нарастания деградации и хаоса, разрушения и деструкции всего и вся: от семьи до мироустройства (более подробно — гуглить «концепция контролируемого хаоса»).

Таким образом, всё в мире закономерно: противодействовать энтропии можно исключительно напряжёнными, упорными, целеустремлёнными усилиями. Поскольку интеллектуальный авангард человечества в лице интеллигенции провозгласил своей целью «максимально комфортное существование» (то есть минимум прилагаемых усилий, прежде всего к самому себе), а работа над собой является самой трудоемкой из видов деятельности, закономерным результатом является практически полный отказ от неё. В итоге энтропия сначала нарастает в мировоззрении управляющего класса, а когда переполняет его — овладевает его сознанием, становится образом мышления — и выплёскивается в виде деградации и хаоса в окружающий материальный мир. В смешном и горестном самообмане организаторы этого хаоса пытаются именовать его «контролируемым», но это тема для отдельного эссе.

Глава 3. Горловка. Родная Горловка. Март 2014 года

Три лавровых листка.
Кто он такой, чтоб забывать на Родину дорогу?
Он их глядел на свет, он гладил их рукой,
губами осторожно трогал.
И он плывёт.
Как Родина близка, как долго пароход идёт
в тумане!
Когда он был убит, три лавровых листка
Среди бумаг нашли в его кармане.
К. Симонов

В марте, а именно 8 марта 2014 года, я приехал в родную Горловку навестить родственников. Не думал, что всё начнётся уже сейчас. Но уже пронеслись слухи, что захватившие власть в Киеве подонки, нелюди — хохломутанты, наёмники Запада, убивают и калечат сочувствующих России людей, рушат памятники, нападают в разных городах на демонстрации несогласных с их тупым зверством. Когда я ехал домой в поезде, сразу после пересечения границы по нему беспрерывно стали шнырять остроглазые, серолицые сотрудники СБУ, всяких «контрразведок ВСУ» и прочих организаций, призванных «защитить незалежность» за зарплаты от Госдепа. Нагло шмонали всех подряд, по десять раз проверяли паспорта, задавали бесчисленное количество вопросов, втыкаясь булавками тусклых, блеклых зрачков, ища суетливость в мимике, жестах, дыхании. Это зрелище наглых и подлых предателей, русских по языку и воспитанию, культуре бывших людей, добровольно продавшихся мировому фашизму, пошедших ему в услужение за длинный доллар и теперь охотившихся на своих же бывших соплеменников — оставшихся русскими, не изменивших Вере и народу, возмутило меня до глубины души. Поэтому, когда я узнал, что мои земляки проводят митинг против фашизма на площади, возле памятника Ленину, вопрос «пойти или нет», естественно, тогда даже не возник.

Так, какой же паспорт взять с собой на митинг? Если русский — при задержании или нападении фашистов шансы на благоприятный исход гораздо выше. Достаточно громко вопить: «Я гражданин России, требую консула!» Бросать в тюрьму побоятся, убивать пожадничают. Дадут конференцию, покажут как пример «вмешательства России во внутренние дела Украины». Как живое доказательство своей клеветы о том, что «больше половины протестующих против власти Киева составляют приехавшие из России экстремисты». Пара пинков по жопе, пара дней позора — и смертельно уставший уполномоченный из консульства РФ с немой укоризной в глазах заберёт из «обезьянника».

Я не имею права рисковать. «Возвращайся скорее и ни во что не влипай. Группа ждёт тебя». Фух-фух. Так-то оно так. Но чем я лучше всех тех моих земляков, кто сегодня с голой грудью, с открытым лицом придёт на митинг, навстречу возможным провокациям боевиков фашистских организаций и силовому разгону карателями из Киева? У них тут семьи, дети, их знают все, они не исчезнут отсюда через пару дней, как я, у которого новые задания в других регионах. Если что, под удар попадают их близкие. У них нет защитной краснокожей книжечки — только сыновняя любовь к далёкой России и готовность умереть за неё. Как же я сегодня приду к ним, стану в их ряды, брошу им клич «Россия с вами!», сам будучи в уютной относительной безопасности. Ты бы ещё печенек раздал им, как Нуланд, сукин ты сын!

«Осторожнее там. Мы тебя знаем. Не вздумай влипнуть». Я не имею права рисковать. От меня зависит слишком многое. Многочисленные беженцы: женщины, дети, старики, которым я «троплю зелёную» («дать зелёную тропу», «тропить зелёную» — обеспечивать эвакуацию личного состава из враждебного окружения), вывожу из зоны разверзающегося хаоса в бескрайние просторы своей новой Родины, щедро давшей приют беженцам. Безымянные скромные спонсоры, не утратившие в угаре безумного торжества капитализма совесть, и сейчас незвучно несущие от доходов своих помощь: кто посильную, а кто — и непосильную. Непочатый край работы на информационном фронте — противодействие мутному валу фашистской лживой пропаганды, пылающая от беспрерывного потока правдивых материалов о ситуации на Родине клавиатура. Продвижение правильных сайтов, нейтрализация работы вражеских кибербойцов и многое другое. Людям нужна правда, она их успокаивает и поднимает на борьбу, она важнее пуль сейчас. Пока важнее. И группы добровольцев — тех, кто готов идти помочь своим братьям на Украине, защитить их от наползающей фашистской чумы, как только Россия разрешит. Это те, кто пойдёт в частном порядке, бросив работу, вместе с нашей армией и спецслужбами, но ведомый не приказом повестки, а голосом совести и сострадания. Те, кто понесут с собой не автоматы, но лекарства и знания: врачи, спасатели, просветители-пропагандисты, психологи. Тащить местное население из-под завалов и из пожаров, бинтовать телесные его раны и врачевать душевные, нанесённые бесовским шабашом бушующей на Моей Родине двадцать лет подряд фашистской пиндосской пропаганды.

И всё перечисленное — не считая многочисленных неимущих моих родственников…

Я никогда не любил свой украинский паспорт. Это несчастное недоразумение, неоправданно именуемое страной, искусственно исторгнутое из лона великой державы, специально чтобы быть направленным против России, так и не ставшее настоящим государством. Я сам стопроцентный украинец. Украинский язык для меня родной. Но я вижу, что вся наша самобытность, наша речь, наши обычаи, наша культура используются умными и хитрыми врагами для выращивания в нашем народе гремучей смеси из местечковых комплексов и неполноценной гордыни слуги, укравшего панские сапоги. И я никогда не мог принять Украину, нацеленную против Православия, против русского и белорусского, а также, кстати, и других восточных народов в угоду старой кровожадной волчице — Европе. Словом, лично я никогда не видел никаких причин любить свой украинский паспорт. И был счастлив, когда после долгих лет мытарств Россия удостоила меня чести стать её гражданином.

Какой же паспорт взять?

Тяжёлые и горестные дни противостояния в Киеве, когда безымянные герои «Беркута» грудью сдерживают поток булыжников и пламени, тонны клеветы и ненависти, обрушенные на них Западом руками самых безмозглых или продажных из моих соотечественников. Первые маленькие победы в неравной битве: офицер «Беркута» показывает иностранное удостоверение задержанного нашими боевика. Европейский «сверхчеловек» арийской внешности с разбитой рожей жалок точно так же, как его предшественники в далёком сорок первом, которые пришли сюда владычествовать над «славянскими унтерменшами» и внезапно для себя нарвались на несокрушимую твердь русского приклада.

Моя супруга, явно повторяя слова умелого и лживого журналюги, говорит: «Кто в это поверит — чтоб разведчик пошёл с удостоверением?» И я, гордящийся своей осведомлённостью перед «дурой-бабой», небрежно роняю: «Это отличие менталитета, обусловленное различием целеполагания. Наши, идя в разведку, оставляют документы, чтоб врагу не досталось никакой информации, если что-то пойдёт не так. Как у Симонова в стихах: «Когда случится, безымянным разведчик должен умирать». Ихние — не гибнут за Родину, а выполняют грязную работу за большие деньги. Наличие такого удостоверения повышает шансы, что их не шлёпнут на месте, а доставят в штаб и потом обменяют». Разумеется, сказанное — некоторое упрощение, но оно вполне соответствует истине, так что в принципе достаточно для неподготовленного слушателя…

Так что же, выходит, я зря их презирал, я такая же тварь, как они? Прикроюсь именем моей страны, моей новой Родины, паспортом, который она мне доверила? Ведь, по сути, так получается.

Вдох-выдох. Я — сын своего народа. Я сын этого города. Я сын этой непутёвой, временной страны, которую враги создали назло России и во вред ей, и которая сейчас, истекая кровью, сама не зная об этом, начинает долгий путь — через братоубийственный хаос гражданской войны, на слияние со своей любимой единокровной сестрой. Я — не «русский экстремист», я украинец. Украинец, который против вражды и ненависти, который за любовь и дружбу между народами. Заветная корочка русского паспорта ложится на полочку, нелюбимый украинский занимает его место в борсетке.

— Родители, я пошёл, Славика проведаю.

— Папа, ты совсем со мной не общаешься, всегда в делах! — это любимая старшая дочь.

— Глянь, возьми с собой ребёнка! Совсем не уделяешь ей внимания, — это жена.

Вдох-выдох. Инструктажей и инструкций у меня не было — только здравый смысл и множество прочитанной ранее «для души» литературы. «Женщины и дети ни в коем случае не должны присутствовать на мероприятиях, чреватых силовым развитием событий». Это я знаю чётко. Но там, на площади — множество женщин из нашего города. Те, кто безропотно трудился, в одиночку растил детей в объятой перманентным кризисом недостране, а сейчас почуял страшную угрозу фашизма и вышел своей иссохшей грудью, выкормившей детей бессонными ночами, защитить их будущее. Защитить народ Украины. Защитить народ России. От торжества нового издания Третьего рейха, когда накачанные Западом военными кредитами и зоологической ненавистью новые «белокурые бестии», неандертальцы — теперь уже не из дойчей, а из моего народа, станут убивать «жидов и коммунистов», пойдут на французских и немецких танках через Белгородскую и Курскую область.

Чем моя дочь хуже или лучше этих женщин? Она ещё несовершеннолетняя, но она МОЯ дочь. Значит, и требования к ней — особые… Господи, вразуми меня…

— Доча, идёшь со мной. Быстро одевайся, у нас мало времени.

Яркое весеннее солнце льёт живое тепло на расчёсанный до идеального пробора огород бугорка. На серую твердь свежевыкрашенных дубовых ворот, которые поставил ещё мой прадед, ветеран двух мировых войн и Русско-японской.

— Доча, слушай меня внимательно. Мы идём на митинг.

— Значит, про дядю Славика это была только отмазка? — доча слабеет в коленках, смотрит на меня огромными глазами испуганной серны. Блин, как же жалко её… и себя.

Инстинкт самосохранения — самый сильный человеческий инстинкт. А инстинкт защиты потомства — ещё сильнее. Они, сложившись вместе, ломают меня через колено, перехватывают горло спазмом, лишают сил говорить, давят из глаза непослушную злую слезу.

Вдох-выдох низом живота. Вдох-выдох. Ты должен быть сильным. Ты не имеешь права показать дочери свою слабость. Ещё вдох-выдох. Не помогает ни фига. Любовь к дочери и жалость к себе «свились в тугой клубок влюблённых змей» (группа «Мельница»), перевили горло. Вы улыбаетесь, дорогой читатель? Сходите разок навстречу смерти со СВОИМ ребёнком — и вы гораздо лучше поймёте меня. Но, впрочем, конечно же лучше не надо. Пока мы идём за ВАС всех! А ВАС с близкими да минует чаша сия. Чаша ТАКОГО понимания. Слёзы подпирают горло.

— Что ж ты, внучек, меня позоришь? Я в штыковую сколько раз ходил — и никогда не плакал, всегда с улыбкой! — рассудительный спокойный голос моего покойного прадедушки, Иоанна Мефодиевича. Полный георгиевский кавалер, человек, который ушёл на Русско-японскую в девятьсот пятом и вернулся с Гражданской в девятьсот двадцать третьем, который дослужился от рядового команды разведчиков до начальника контрразведки армии. И в возрасте под семьдесят партизанил в Отечественную. Скромный и смиренный, как все, кто ТАК послужил Родине, он покинул нас, когда мне было три годика, и я так и не успел узнать от него подробностей этого его служения. Да он и не рассказывал никогда никому почти ничего. До меня из его жизненного пути, который никогда не повторить никакому западному Рембо, дошёл через батю только один короткий сказ. «Нет ничего страшнее штыковой. В штыковой у всех такое напряжение, что не надо врага протыкать — достаточно жалом коснуться шинели, и человек падает и умирает на месте от разрыва сердца». Всегда стоит повторить про себя эту мысль, потом ещё раз и ещё. Прочувствовать хоть на миг, ЧТО за ней скрывается. И улыбнуться после этого с презрением «подвигам» придуманных голливудских бэтменов, разбрасывающих косоруких и тупоумных врагов искусственными непобедимыми кулаками. Да, то, что прадед, который давно в Краю Вечной Охоты, говорит со мной, — это, конечно же, смешно. Может смеяться всякий, кто хочет. Впервые это произошло, когда я, узнав о фашистском путче на родной Украине, решил для себя — иду до конца. Разгладил в ладони георгиевскую ленточку, приколол её к груди — не как украшение или «фенечку», но как роспись в своём решении. И тогда ласковый и неслышный голос прадеда произнёс: «Добре, онучек!» Теперь в трудные минуты он всегда со мной.

— А я не плакал, когда меня вели вешать! Я смеялся! — это голос уже моего деда, не прадеда. Резкий и решительный, властный, каким был мой любимый дедушка при жизни. Деда я не только застал — я почти всю жизнь с ним общался. Он подробно и много говорил о своей работе, учёбе, детстве, семье, с неизменным мягким закарпатским юмором и глубокой мудростью. И лишь об одном я никогда не мог добиться от него ни слова — о войне. Только однажды, только один эпизод.

Я купил мемуары знаменитого «аса диверсий», «короля диверсантов Третьего рейха» Отто Скорцени, и, захлёбываясь щенячьим юношеским энтузиазмом, пересказывал дедушке подробности выдающейся операции по спасению лидера фашистской Венгрии Хорти, которую провернул «арийский сверхчеловек» «без единого выстрела». Всегда иронично-дружелюбный, дед был сильно задет за живое.

— Брешет твой Скорцени!

— Откуда тебе знать, дедушка?

— Мне откуда знать? Я там был! С разведгруппой Второго Украинского! Такого боя как там за всю войну не было! Кровь по щиколотку лилась! Мы чуть-чуть не успели, они из-под самого носа у нас удрали, это было. А насчёт «без единого выстрела» — брехун твой Скорцени! Шоб я так жил, как мы тогда постреляли!

И ещё один эпизод. Который мне рассказал не дедушка, но уже батя. Когда дед попал в плен к фашистам, его повесили на дыбу. На сутки. Мадьярский солдат сжалился над пленником, поприветствовавшим его на родном языке, и незаметным движением тяжёлого армейского сапога подкатил в ноги деду каштан. И тот сумел опереться на него большим пальцем ноги, чтобы хоть чуть разгрузить выворачиваемые из плечевых суставов руки. И провисел так сутки, балансируя на невидимой врагам крошечной точке опоры. Потом его голова поникла. Снимавший деда с дыбы часовой был уверен в бессознательном состоянии пытаемого: после двадцати четырёх часов дыбы иначе быть не могло. Осознать масштаб своей недооценки украинской силы духа и воли враг не успел: дед убил его ударом кулака. Потом успешно ушёл к своим.

Дед со мной вообще был всегда, с того самого момента, как покинул наш материальный мир, я ощущал его незримое присутствие — немного рядом, немного — внутри себя. Сначала он был чуть ворчлив и всегда пресекал мои попытки пообщаться с ним: «Мне в Раю хорошо, оставь в покое деда!» Но когда на нашу землю пришла беда, он помягчал и буркнул что-то вроде: «Рановато мне отдыхать, когда на Родине такое!» Теперь он всегда молча и очень явственно во мне, и готов помочь словом и делом.

Сила двух дедов, объединившись во мне, разорвала хватку инстинктов, вышвырнула их узел из души — наружу, как нашкодившего кота из хаты.

— Доча, слушай внимательно. Сегодня твоя задача — учиться любви к Родине. Смотри, слушай и запоминай. Стоять будешь отдельно от толпы, я тебе покажу где. Если начнётся стрельба, драка или любая паника — сразу уходи домой. На всякий случай вот тебе мой второй телефон для связи с родственниками. Если меня арестуют или убьют — ни в коем случае не смей ко мне подходить, тоже сразу уходи домой. Дядя Славик прикроет тебя. На время митинга поступаешь под его командование, приказания выполняются безукоризненно. Как понял, боец?

— Пааааа…

— Боец, я не слышу, ты понял?

— Даааа…

— Ответ неверный! Правильный — так точно! Боец, ты всё понял?!

— Так точно! Папа, если тебя арестуют, я их всех поубиваю!

Вдох-выдох.

— Обязательно дочка. Ты уже хорошо стреляешь, а увидев это — научишься ещё лучше. Ты обязательно убьёшь всех их. Но не сегодня! — властный, повелительный жест. — Что сказал Господь наш, Иисус Христос, когда его пришли арестовывать, а его ученик бросился рубиться? Он сказал: «Если бы я хотел, Мой Небесный Отец прислал бы Легионы ангелов мне в помощь!» Сегодня не время для убийств, доча, мы до последнего будем стараться решить миром…

— Здорово, Славян! Я пойду выступлю, присмотри, плиз, за дочкой. Если что со мной — доставь домой в целости.

— Понял, Юр, сделаем.

— Доця, напоминаю, на время операции переходишь в подчинение дяди Славика, я пошёл…

Море голов, плеск знамён на ветру, взволнованные и взбудораженные женщины, собранные и решительные мужчины. Стройные ряды оцепления из отрядов самообороны, железная дисциплина шеренг. Никаких пьяных, никаких буйных. Никакого дубья, касок, броников, как у накачанных наркотой и психостимуляторами этномутантов на Майдане. Только крепкие рабочие руки и готовность заслонить собой других, идти до конца. Дружественная с митингующими пузатая милиция из местных, взволнованный, но толковый молодой городской мэр — по-здешнему «голова». Никаких снайперов на крышах, никаких признаков провокации. Впрочем, заранее их чаще всего не видно, мне ли не знать……

— Кто последний в очереди на выступление?

— Вы хотели бы выступить? — Молодой мужчина с костистым лицом и внимательным взглядом охваченных тёмными кругами спокойных глаз. Это — ответственный за допуск желающих выступить к микрофону, из группы охраны правопорядка. — Вы пили?

— Я не пью вообще.

— Никаких экстремистских призывов, никаких призывов к противоправным действиям, понимаете?

Моё лицо излучает безмятежный комфорт, которым переполнена душа. Тонкие очки в дорогой оправе. Свежая кожа благородной белизны интеллигента несчитаного поколения. Какой экстремизм? Такой мухи не обидит!

— Разумеется, я понимаю. Не волнуйтесь, всё будет в порядке.

Разумные, взвешенные и конструктивные речи с трибуны.

Донбасс никто не поставит на колени! «Беркут», мы с тобой. Минута молчания по погибшим за нас сотрудникам правоохранительных органов. Формируем колонну из десяти автобусов на выезд на демонстрацию в Донецк. Никитовка и Россия вместе!


Вожаки толковы, толпа едина. Это и не толпа вовсе — это настоящий единый живой организм, всё чувствующий, точно и тонко реагирующий. Это самый настоящий народ. Его пнули как пса — и он проснулся как Лев…

Мгновенный живой ток напряжения, кажется, что у всех встали дыбом волосы на загривках — слева, через площадь, курсом прямо на нас — толпа под «жёвто-блакитными» тряпками. Масса разворачивается, как опытный воин в боевой стойке: женщины отхлынули назад и уплотнились, «тяжёлая пехота» — шеренги самообороны сомкнули ряды в центре теснее, «лёгкая пехота» — добровольцы из митингующих хищной лавиной потекли с флангов. Я прыгаю с трибуны, захожу слева. В принципе удобнее работать справа, но слева наших меньше, там возможен прорыв, значит, ключевая точка боя, где всё решится, будет здесь, здесь моё место. Оба деда в моей душе беззвучно ликуют в предчувствии мáхача. Особенно зловеще рад младший, который не прадед, а дедушка. Последнего своего врага, бандита с кастетом, он отправил в реанимацию одним ударом в возрасте семидесяти пяти лет. Его пудовая кулачная свинчатка дрожит нетерпением в моей белой интеллигентской кисти. Очки прячутся в карман. Ох, зря вы сюда пришли, фашисты! Я никогда не дерусь. Все вопросы решаю мирно. Наказываю себя сам за каждое повышение голоса. И только родные знают, что на моей полке отбрасывает янтарные блики скромная табличка «Чемпион. Спарринги. Москва 1994», не считая кучи аналогичных дипломов на бумаге. А ещё, чего не знает вообще никто, кроме тех, кто тренировался со мной, во мне тихо спит курс «Берсерк» — стиль боя в толпе, один против толпы. Единоборцев — много, подобные навыки — у единиц. Этот стиль — не для профессионалов. Он разрушителен не только для врагов, но и для того, кто его применяет. Рассчитан на отчаянную рубку среди множества врагов, когда кровь, чужая и своя, хлещет ручьём, гормоны выключили разум, остались инстинкты и готовность идти до конца и дальше без остановки — сразу в небо, к Валькириям! «О дин, к тебе мой путь, в Валхаллу, где весел пир!» Порождение несдержанного и вспыльчивого, агрессивного и гениального Александра Белова, реконструкция древних воинских искусств руссов, квинтэссенция боевого духа нашего миролюбивого народа.

Этот стиль — дар Всевышнего народному ополчению, тем, кто работает по мирной профессии, но при нужде встанет в первый ряд фаланги, на верную смерть. Он для тех, кто не может посвятить много времени оттачиванию сложных приёмов, но готов, если надо, пойти по зову Родины вперёд — куда она скажет. Компенсировать недостаток сложной бойцовской техники русской удалью, Православным самоотречением, языческой жаждой боя, атеистически-коммунистической готовностью к подвигу. Всем тем, из чего слагается простое определение «русский солдат».

И я не «профи», я — медработник. Жалкий, никчемный медик. Но Родине нужны герои Мои предки со мной. И стиль «берсерка», вроде бы забытый напрочь пятнадцать лет назад, разворачивается во мне за несколько шагов, как архивный файл, наполняет звенящей невесомой силой мышцы и нервы, кости и суставы. Толпа противника совсем рядом. Перепуганные детские лица. Голос нашего командира с нашей трибуны.

— Без насилия! Это студенты, не бить! Задержите только тех взрослых, которые привели сюда детей, — это провокаторы.

Из толпы студентов тащат нескольких взрослых мужичков в кожанках, жалких и съёжившихся, те истерично отбрёхиваются. Оба деда в моей душе разочарованно крякают и разворачивают меня — спиной к детям, лицом к набегающим нашим бойцам. Руки в стороны, на лице улыбка, в душе — мир и спокойствие.

— Спокойно, ребята, спокойно, не бьём никого.

Я не боюсь случайного ножа или заточки в спину от этих испуганных детей. Потому что мне пофиг. Я не имею никакого значения. Значение имеет Родина, имеет мой народ. Эти дети — тоже мой народ. Обманутый хитрыми врагами, запуганный и испуганный. Как сказала Зоя Космодемьянская, «это счастье — умереть за свой народ». Если надо.

Ненавистные двухцветные флаги спрятаны, взрослых провокаторов утаскивает от греха подальше милиция, часть детей убёгла, часть — влилась с краешку в наши ряды. Хорошо одетый господин с дорогим кожаным портфельчиком и холёным лживым лицом выпросил у нас слова с трибуны и теперь визжит в микрофон о том, что мы «звери, бросились на детей, вам должно быть стыдно!». Это явный враг — организатор провокации, который заготовил речь для спланированного и организованного им побоища и теперь, когда оно не удалось, всё равно шпарит заранее заготовленный текст, отрабатывая Иудин гонорар. Не творчески работаете, господа, херово вас западные кураторы готовят — всегда надо иметь план на случай провала основного!

Его никто не бьёт, не пытает, не убивает. Мы же не бешеные этномутанты и зомби с Майдана. Мы люди. Его даже никто не перебивает.

— Спасибо, мы выслушали ваше мнение, ваш регламент истёк, освободите, пожалуйста трибуну.

Народная масса провожает иуду брезгливым безмолвием — ни единого осуждающего возгласа, ни единого презрительного заливистого свистка. И это единодушное спокойное отчуждение сильнее и страшнее самых неистовых проклятий.

— Вы хотели выступить? Пожалуйста.

Вдох-выдох. Одним движением души, как радаром, охватить всё море голов, весь океан трепещущих людских душ. Слиться с ними, стать частью каждого.

— Дорогие земляки! Позвольте поздравить наших замечательных женщин с праздником Восьмого марта, и сказать, что я счастлив видеть вас здесь! — какой же хреновый у меня голос. Визгливый, чуть гнусавый — некогда нарабатывать ораторские навыки, надо клавиатуру топтать, детей кормить.

— Вам не надо объяснять, зачем вы здесь, что мы защищаем, против чего боремся, раз вы здесь, значит, вы прекрасно понимаете всё это и сами. Но нас окружает множество людей, которые не понимают сути происходящего, — это ваши друзья, родные, знакомые. Они одурманены вражеской пропагандой, растеряны и сбиты с толку. Поэтому давайте будем им объяснять сущность того, что сейчас происходит.

Вдох-выдох, держим паузу — концентрируем внимание аудитории.

— Всё дело в том, что Америка должна миру пятнадцать триллионов долларов! (дружный крик: «Правильно!!!») Не знаю, сколько должна Англия, сколько Швейцария, у вас у всех почти есть Интернет дома, можете сами посмотреть. Но вообще все страны мира делятся на две группы: страны, которые честно живут своим трудом, — это Россия, Украина, Китай, Индия и куча других — да и вообще таких большинство. И кучка взбесившихся хищников: европейские государства и США, которые привыкли жить грабежом, и надеялись, что это будет длиться вечно. Их история — история беспрерывных массовых убийств, разрушений, геноцида народов. Миллионы убитых индейцев и индийцев, миллионы замученных негритянских рабов, геноцид целых народов — это их славный послужной список. Но и это ещё не всё: Господь по грехам их помутил им разум, и они, как больная бешенством собака, набросились на другие государства мира и стали их уничтожать сейчас одно за другим. Югославия, Ливия, Сирия, Судан, Египет! — напряжение в воздухе нарастает, ускорение ритма моей речи и соответствующий эмоциональный посыл закручивают нервы аудитории в пружину ППШ.

— Теперь очередь Украины. Они хотят теперь то же самое сделать здесь, со всеми нами и нашими детьми. НО ТУТ ОНИ СИЛЬНО ОШИБЛИСЬ!

Нет ни зловещих угроз, ни сложных пояснений — почему ошиблись. Они ни к чему. Я просто позволил дедушке наполнить всю мою душу наиболее нужным сейчас образом: и он, крякнув, легко извлёк из глубин своей памяти яркое, как снег под апрельским солнцем, воспоминание. Здоровенный, метра два ростом, боец его роты, раздевшись догола, с двумя автоматами — по одному в каждой руке, босиком бежит в атаку по глубокому снегу, прямиком через минное поле, в лоб, не ложась, на немецкие позиции. Страшное одинокое «ура!» сотрясает воздух. Лихорадочно рокочут лучшие в мире немецкие пулемёты, знаменитые «MG-42», ураганный град пуль взбивает облако снега в рост человека, скрывая атакующего в белом саване. Но нервы пулемётчиков не выдерживают, руки дрожат, и ужасный русский, неуязвимый и неотвратимый, как сама смерть, уже навис над первым рядом траншей. Исходя истошным воем смертного ужаса, европейские цивилизаторы выпрыгивают из окопов и сапог, толпой драпают от одного человека. Карающий за преступления против Святой Руси ангел отмщения в лице рядового бойца Красной армии несётся за ними, неотвратимый, непередаваемо страшный для сознания завоевателей.

Небрежно стреляя на ходу в затылки тех, которые мешают проходу, проскакивает сквозь толпу драпающих «белокурых бестий», далеко обгоняет её, летит на край деревни, туда, где в ледяном сарае измождённые и израненные военнопленные угрюмо ждут смерти, и часовой-эсэсовец, заслышав накатывающее русское «ура!» и визг драпающих соотечественников, торопливо наводит на щелястую стену раструб огнемёта.

Золотой тульский жёлудь калибра 7,62 выплёскивает из низкого тевтонского лба струю измельчённых фашистских мозгов и осколков кости, приклад ППШ сносит тяжёлый дверной замок. Молчащие, страшные в своём запредельном ожесточении, освобождённые пленные, все, кто может ходить, синие от холода, в белых нательных рубахах, толпой растекаются по улицам, ловят обезумевших от ужаса немцев, рвут их зубами, душат, ломают кости…

…Я бросил этот образ в толпу — и он отразился, многократно усиливаясь и резонируя, в каждом из присутствующих, в его генетической памяти. У каждого нашёлся в дальних или близких корнях героический предок, который заставил обратиться в бегство толпы врагов, спас своих, запредельным самопожертвованием и решимостью снискал могучую поддержку ангелов Божиих и посрамил демонические полчища, незримо пришедшие с легионами завоевателей. И каждый легко и непринуждённо слился со своим предком, и все мы вместе слились в одно неодолимое, ужасное для врага, многоголовое, нечувствительное к ранам, бессмертное существо, имя которому: «русская пехота!»

— Рррррра! — рыкнуло это единое существо. Кто-то сказал «да», кто-то крикнул «ура», кто-то — «правильно», подавляющее большинство просто зарычало. И в этом рычании, которое звучало как призыв древнего имени Бога Солнца, было больше угрозы, чем в самых зловещих и многословных проклятиях.

На пике единства каждого со своим родом, со своими героическими предками, и всех вместе — друг с другом, толпа завибрировала единым живым существом. Я увидел лёгкое красное марево ауры над нашими рядами — объединённые памятью рода, единством помыслов и общей, зримой опасностью, единое целое, которым стали все присутствующие, сжало невидимые мышцы воли и по его венам хлынули боевые гормоны. Надо послабить срочно, пока рано.

Левая рука вверх — и плавно, немного смешным движением — вниз, открытой ладонью вперёд, умиротворяюще и нарочито замедленно.

— Простите, пожалуйста, дорогие земляки, что-то я возбудился слишком.

Общий дружный хохот, который сбрасывает накопленное напряжение и сплачивает присутствующих больше, чем только что достигнутый пик мобилизации. Дружные крики: «правильно!», «говори ещё!»

— Нам нужно сделать сообщение. Можете пока прерваться? — это оргкомитет.

— Дайте ему сказать ещё! Говори! — это народ.

Я подчеркнуто дружелюбно передаю микрофон. Одним шагом отступаю на сероватую, подтоптанную твердь газона. Рядом с трибуной, лицом к толпе. На лице и в душе — улыбка, глаза прикрыты. Подчёркнутая мягкость и дружелюбие в каждой черте осанки. Люди взбудоражены и раздражены всем происходящим. Им нужен пример смирения и оптимистичного спокойствия — примеров решимости, мужества и праведной ярости я вижу вокруг достаточно. К счастью, достаточно, но спокойствие тоже необходимо. Если Всевышний полагает, что мною уже сказано всё, что нужно, то мне не дадут больше слова — ничего страшного, Ему виднее, что сейчас нужно. Тогда я просто сейчас явлю своим примером только что соединённой в единое целое этой массе единомышленников образец того, чего им так не хватает — спокойствия, веры в благополучное преодоление всего, что нам предстоит, радости жизни.

— Пусть скажет ещё! Дайте ему сказать — он правильно говорит! — это народ.

— Скажите, пожалуйста, ещё что-нибудь людям, — это оргкомитет.

— Дорогие земляки! Что требуется от каждого из нас в этот непростой момент? Во-первых, не падайте духом. Мы не одиноки. С нами великая Россия. С нами великий Китай. С нами Бразилия, Индия, и множество других стран, которые честно живут своим трудом и ни к кому не лезут с гуманитарными интервенциями. Запад, Европа и США тоже не едины. Множество честных людей сочувствует нам. Например, молодёжь точно знает такого человека — Стивен Сигал! Я своими глазами видел его интервью. Он говорит, что это безнравственно — вмешиваться во внутренние дела Украины, присылать туда боевиков и свергать законное правительство, а потом призывать к миру и единству страны. С нами — все честные люди мира! Они надеются на нас, на то, что на Украине фашизм не пройдёт, хребет блицкригу оранжевых путчистов будет сломлен.

— Во-вторых, я вам скажу следующее. Не верьте Интернету и телевизору! — Ошеломляющий рёв «правильно!!!!» прокатился в воздухе. Ни на что из сказанного народ не отреагировал так живо, с такой душой. Запредельно наглая ложь СМИ, раздувание ими ненависти и депрессии породили в людях эту ответную ненависть к ним. Продажные журналюги, сеющие сейчас ветер, вы же пожнёте, блин, такую бурю…

— Дорогие земляки! Беседуйте с людьми. Объясняйте им, что происходит. Не допускайте скандалов в семье. СМИ стараются вбить клин в каждую семью, как в семнадцатом, настроить отца против сына, брата против брата. Не допускайте ненависти, будьте терпимы к близким. Если вам кажется, что собеседник дурак, — возможно, ему кажется то же самое. Будьте терпимы к людям, особенно близким, объясняйте им, спасайте от пагубных заблуждений.

Неоспоримые, нацеленные на базовые человеческие ценности тезисы — мир, единство, правда, сплачивают народ ещё плотнее. Мы все едины, я ощущаю каждого и всех как часть самого себя. Народная масса на площади стала монолитом, крепче всего на свете, крепче, чем когда бы то ни было. И я ощущаю крепнущую на глазах золотую нить Божественного света — Всевышний с нами, ему угоден наш дух. Пора укрепить эту нить, вязать нас всех с Родной Землёй, и решать главную задачу — отправить наше общее послание Высшим Силам.

— И последнее! — я постепенно набираю голосом и осанкой мощь и накал Силы. Всевышний милостиво переполняет меня ею. В правой руке — микрофон, левую я медленно поднимаю на уровень лица и начинаю сжимать в кулак, концентрируя в ней внимание всех присутствующих.

Много шакалов да псов
Скалится с разных сторон
На золото наших хлебов,
На золото наших икон!
(«Небо славян», группа «Алиса»)

Наш народ — миролюбивый народ, мы честно живём своим трудом, у нас нет и никогда не было ни колоний, ни метрополий, ни рабства, ни геноцида. Но всяким умникам всегда хотелось нашей земли, нашего неба, наших детей, и они приходили к нам с мечом в руке и злом в душе. Так вот: НАША ЗЕМЛЯ на три метра вглубь пропитана ИХ КРОВЬЮ!

Резким движением ладонь и взгляд — в землицу под ногой, в тот самый серенький квадрат вытоптанного дёрна под трибуной, на котором я только что топтался, демонстрируя смирение и спокойствие. И повинуясь моему движению вся толпа, внимание которой было собрано в мой кулак, ударила туда же всей своей ментальной мощью.

Невидимо для окружающих, Земля-Матушка ответила на этот могучий толчок — она раскрылась, как открывается лоно любящей женщины навстречу своему любимому мужу-воину, давая ему поддержку и неистощимую мощь, радость жизни и волю к победе. Родная Земля приняла наш призыв, податливо откликнулась на него, вся масса народа на площади, только что слившаяся с душами своих героических предков, теперь стала «плотью единой» и с ней, и из неё сквозь всех нас хлынула мерная, тяжёлая, одухотворяющая сила.

Прекрасно: единство народа — есть, единство с предками — есть, с Эгрегором — есть, с землёй — есть. Пора бросать картинку вверх, Всевышнему!

— Вы заметили, что Европа очень осторожна в начинающемся конфликте? Это потому что ВСЕ их столицы — Варшава и Будапешт, Бухарест и Берлин, Париж и Прага помнят грохот наших сапог и наших траков! Не помнит пока только Вашингтон… Так вот: АМЕРИКА, СЛУШАЙ НАС! Быстро забирай отсюда своих шпионов, которыми ты насытила наши земли, своих подлых убийц, стреляющих в мирных людей, своих лживых журналюг — и ты останешься жива!!! Продолжай разжигать в нашем доме пожар — и готовься увидеть НАШИ ТАНКОВЫЕ КОЛОННЫ на улицах СВОЕЙ СТОЛИЦЫ!!!!

Одним движением — микрофон на трибуну и низкий, до земли, поклон людям на площади, Народу.

— Ррррррра! — в ответ мой Народ.

То, что мы сейчас вместе сделали, — это не угроза, не предупреждение, даже не предостережение. Это единая коллективная Воля наших людей, наших предков, нашего Эгрегора, нашей Земли к нашему Православному Русскому Богу. «Если враги придут — Господи, дай сил упокоить их!» Это не просьба, не мольба — это могучее предначертание, это тот запрос, который ждёт от нас Всевышний. Господь смиренно и мудро лучится на всех нас ярким мартовским солнышком: «Да будет так, дети мои!»…

— Доця, ты молодец. Я думал, ты проболтаешься маме.

— Как можно, папа? Ты же мне ясно сказал: «Никому ни слова!» Пап, а пап?

— Что, дитя моё?

— Я не хочу быть снайпером. Мне больше нравится гранатомёт.

— Доченька, гранатомёт — труба тяжёлая, да ещё запасные выстрелы к нему, для женского организма не полезно. А кроме того, при частой стрельбе слух садит сильно, а ты же у нас музыкант. Так что послушай батю, для девушки снайпер — самая подходящая специальность.

Глава 3.1. «Отвлеченные философствования» и «незримая брань» в душе и мире

Война — это та же самая мирная жизнь, просто сконцентрированная до предела.

Не помню кто

Скорее всего, многие из читателей уже заметили, что существенный объём моего повествования, наряду с фактами из пережитого, посвящён размышлениям на «отвлечённые философские» темы. Это, прежде всего, влияние внутреннего (цели и ценности, приоритеты, характер) и внешнего (идеология, окружение) мира героев на их жизнь и поступки. Между тем, «отвлечёнными» они только кажутся, тем более, когда речь заходит о таком многогранном и сложном явлении, как война. Участие в боевых действиях человека и в то же время — участие их самих в формировании и трансформации этого человека, его внутреннего мира в очень значительной степени определяется тем, каков он — этот внутренний мир. Многократно отмечено людьми, имеющими боевой опыт: ТАМ человек виден как на ладони, его положительные и негативные черты проявляются необыкновенно выпукло и рельефно. При этом влияние его внутреннего мира на исход борьбы с противником, на поведение его в боевой обстановке не просто трудно переоценить — фактически, именно характер, жизненные приоритеты и воля человека оказывают решающее влияние на то, как именно он поведёт себя в трудных обстоятельствах. Совершит ли героический поступок, спасёт жизни товарищей, жертвуя собой, решит исход боя — или совершит низость и предательство, дезертирует, «подставив» под удар боевых друзей, а то и мирное население? Или совершит ещё большую низость, прямое предательство, пособничество врагу и сотрудничество с ним?

В современной военной литературе (особенно «околовоенной», вымышленных боевиках и тем более фэнтези) эти крайне важные аспекты поведения человека сейчас, к сожалению, исключительно непопулярны. Во-первых, ввиду внешней меньшей выразительности. Описывать их намного труднее, чем яркие спецэффекты — взрывы, выстрелы и удары мечей. Ими труднее привлечь и удержать читательские внимание и интерес. Во-вторых, чтобы хорошо описывать их (впрочем, как и любое явление), нужно в них разбираться, понимать причинно-следственные связи и то влияние, которое они оказывают на человека. Для этого крайне желательно самому пережить эти эмоции, самому побывать «в шкуре героя» и при этом — суметь не просто запомнить своё состояние, поведение и мотивацию, но и найти слова, которые смогут донести их до читателя. А подавляющее большинство современных «авторов», пишущих о войне, не только не воевали, но (увы!) — даже в армии не служили. Соответственно, этот пласт опыта взять им неоткуда. В-третьих, свою лепту вносят редакторы, корректоры, критики и вся прочая «кормящаяся с литературы» братия. Они (осознанно или нет) выполняют приходящий им свыше социальный заказ не на созидание НАРОДА — Народа-творца, Народа-созидателя, Народа-воина, но на взращивание безмозглой, бесхребетной биомассы, которой легче управлять. В рамках этого тренда получают приоритет те произведения, герои которых — поверхностные, лишённые глубоких сильных мотиваций, с мотивациями, жизненными целями и характерами пятиклассников. И то, что таков «тренд» отнюдь не только в нашей стране, но и в «просвещённой Европе» и в сбесившемся «мировом жандарме» США, ситуацию отнюдь не облегчает.

Здесь я даже не буду упоминать стандартную мантру всех вышеперечисленных горе-литераторов, что «современный читатель настолько поверхностен, что именно такое и предпочитает, а мы только ориентируемся на его вкусы» (под настроение они высказывают эту свою формулу с омерзительной простотой: «Пипл хавает!»). При этом сами данные литераторы (и режиссёры, и прочие «тварцы»), может, и считают себя «счастьем» в плане гонораров, но на самом деле они всё равно «горе» — потому что на беду Человечеству превращают людей в манкуртов — рабов развлечений, бездушных и бесполезных.

Ещё Сумароков в XVIII веке отчеканил: «Искусству надлежит не развлекать, но выращивать вкусы!» Недаром раньше людей творческих профессий, наряду с преподавателями, называли «инженерами человеческих душ» — им надлежит воспитывать людей, формировать их личность, давать образцы высокого, достойного подражания поведения в тяжёлых обстоятельствах. С одной стороны, нынешние «тварцы» забыли свой долг, предались и продались золотому тельцу, ради тленной резаной бумаги (даже не злата) развращают и губят души своих читателей, и с этой точки зрения их вина безмерна. Недаром существует православная притча о том, как попал писатель за свои грехи в ад. И заметил, что те души, которые горят в адском огне вокруг него, потихоньку поднимаются вверх — всё дальше от языков пламени, всё ближе к Богу и раю. А он наоборот — потихоньку погружается всё глубже, мучается всё больше. Возмущённый литератор обратился с вопросом к бесу: что, мол, за безобразие? А тот ответил: «Они мучениями потихоньку очищаются от своих грехов — соответственно, мера их наказания снижается. А твои книги читают всё новые люди — и погибают, и погибают!»

Но безмерно больше, нежели вина всех этих «тварцов», мера вины тех властей предержащих, которые делают всё, для того чтоб творчество было именно таким. Все многочисленные «Штрафбаты» и «Сволочи», бесконечно омерзительные книжонки, полные лжи и тупости, а зачастую — и неприкрытой клеветы на наш народ — разве они не субсидируются бюджетом, не рекламируются по телевидению, не поощряются в скрытых и явных формах всеми теми, кто должен задавать стандарты культуры и нравственности? Сколько бы нам ни говорили, что «это писатели (режиссёры) так видят», при внимательном рассмотрении мы видим, что власть не делает ничего для того, чтобы улучшить их качество, чтобы наказать халтурщиков и явных вредителей, и дать возможность творить тем, кто творить должен. У кого неравнодушное сердце болит за Родину, кто имеет и бесценный жизненный опыт, и талант передать его людям. Почему власти предержащие делают именно так, выскажем точку зрения чуть далее. А сейчас — о самом главном: они сами формируют худшие качества в народе, которым управляют — тупость, низость, подлость и трусость, и сваливают вину за это на народ же, под девизом «Пипл хавает!». В Святом Писании сказано: «Не бойтесь тех, кто умерщвляет тело, но бойтесь могущих умертвить душу». И далее: «Лучше было бы тому, кто соблазнит одного из малых сих, привязать мельничный жернов на шею, и утопить». Они «соблазняют», то есть растлевают, развращают, лишают духовности целый народ — свой народ! Неудивительно, что воздаяние постигает их уже в этой, земной жизни — столь у многих из властных упырей дети-наркоманы, больные родственники, целый букет собственных заболеваний, начиная с психических. Однако настоящее наказание, вечное, ждёт их в будущей жизни, в которую они, по скудоумию и малодушию своему, не верят…

Винить народ — не только глупо, но и лживо. Наш народ, даже невзирая на всё вышеперечисленное, по-прежнему несёт в себе «искру Божью» — достаточно посмотреть, как всей страной собирают деньги на настоящее, правдивое кино «28 панфиловцев», как в строю «Бессмертного полка» маршем памяти прошли 12 МИЛЛИОНОВ человек. Народ хочет правды и доблести, народ любит свою историю и гордится своими предками, и те «деятели», которые пытаются во всём винить свой народ, просто пытаются переложить свою вину, «сваливают с больной головы на здоровую».

Наш народ — это народ-Богоносец, в отличие от растленной и лживой западной цивилизации, которая на словах — христианская, а на деле — давно предалась нечистому, всегда была цивилизацией грабителей, работорговцев и убийц, а теперь завершает свой цикл деградации, становясь содомитской. Наш народ, даже на словах отрекаясь от Христа, на деле всегда исповедовал самопожертвование и человеческое отношения к людям других рас, «ибо нет ни эллина, ни иудея», интуитивно чуял Правду и тянулся к ней. Как ни парадоксально это звучит, при «богоборческом» по форме коммунистическом режиме наше государство по сути было «Царством Божиим» более, чем во многие другие моменты своей истории — оно не грабило и миллионами убивало граждан «развивающихся» стран, как «передовые христианские» государства, а строило им атомные электростанции, больницы, дороги и комбинаты, учило и лечило их. Вытягивало Человечество на новый, качественно иной уровень духовного и душевного развития. Именно за это его так ненавидит «масонско-европейская» цивилизация, для которой венец развития и пик мечтаний — разгромить и разграбить побольше слабо защищённых стран, а жителей их продать в рабство и разобрать на органы.

Свидетельством тому, что этот дух жив в народе и поныне, невзирая на все старания властей и СМИ, являются многие тысячи добровольцев, которые поехали не просто бесплатно, но «за свой счёт», покупая за последние деньги столь необходимое оснащение, защитить русский народ. Ту его часть, которая сейчас на юго-западе России, коварно, лживо и подло именуемом «Украиной», уничтожается в ходе объединённой американо-европейской агрессии при активном соучастии мутировавших, потерявших родовую память, честь и совесть местных русских, самоименованных «укропами». Наши добровольцы, называйся они хоть православными, хоть язычниками, хоть мусульманами или атеистами, не на словах, но на деле явили истинный дух Христов, «ибо нет большей любви, нежели кто положит живот свой за други своя».

Свидетельством того, что этот дух очень слаб и грозит совсем зачахнуть, — то, что этих добровольцев было так немного. Опять же нельзя не провести аналогии — ибо всё познаётся в сравнении. Сейчас принято проклинать «коммунистическое прошлое». Однако в годы Великой Отечественной миллионы наших граждан добровольцами пошли на фронт. А сколько людей, не приходя в военкоматы, ушли в партизанские отряды, незримо пополнили ряды подполья, сколько трудилось в тылу, а тяжёлый, потом пропитанный рубль сдавало в Фонд Обороны? Сейчас враг, точно как тогда, напал на нашу землю, а отражать его не отправилось и ста тысяч человек — это в сравнении-то с несколькими десятками миллионов в ту войну? Сколько танковых колонн и авиационных полков построили за свои кровные нынешние «эффективные менеджеры», в отличие от их дедов? А ведь они трудятся в королевских, невиданных их пращурами условиях, и зарплаты которых астрономические, фантастические — позволяют им строить огромные, многоэтажные дворцы по всему Подмосковью! Но у деда, который жил в землянке с толпой детей, было то, чего нет и в помине у нынешнего «менеджера среднего звена» — честь, совесть, и понимание своего долга перед Родиной и Богом. Нынешний «эффективный» может обвешаться хоть весь огромными золотыми крестами, может даже в Храм ходить хоть каждую неделю — до Бога ему безмерно дальше, чем его «атеистическому» предку, который и перекреститься-то успел один раз в жизни — украдкой, перед своей первой и последней атакой. Не говоря уже о патриотизме. Твой патриотизм, уродливый манагер, — это нацепить георгиевскую ленту и, обожравшись пива перед теликом, орать: «Вперёд, Россия!» Георгиевская ленточка — это символ медали «За победу над фашистской Германией». Для того, чтобы её получить, нужно было годами недосыпать, недоедать, мёрзнуть и не спать, постоянно жертвовать собой — в труде и бою. Что ты такого сделал, чтобы заслужить честь носить её, какое ты вообще имеешь на это право?… Эх, уроды вы, уроды, «Славных прадедов великих — правнуки поганы!»

Так что кто действительно был атеистом, а кто — Православным и Воином Христовым, легко увидеть — достаточно взглянуть. «Ибо по плодам их узнаете их», — сказал Христос.

Глава 4. Март 2014 года. Москва. За пять дней до…

Запомни, что я тебе сейчас скажу. Каждый раз, когда на твоём пути встанет Смерть, иди прямо на неё. Она улыбнётся и отступит!

Сергей, один из моих Учителей боевых искусств

Участие в митинге в родной Горловке расставило точки над «i» ещё более — фактически укрепило в принятом раньше решении. Пусть город, как и вся Украина, насыщен вражескими агентами, пусть шныряют везде манкурты из СБУ, пусть армия против нас, пусть с ними Америка и Европа, пусть с ними все фашисты мира — как было всегда, когда начиналось очередное нашествие на наши земли. Пусть не видно никакой реальной помощи от большой России, кроме грозных заявлений…

А похуй! Мы будем драться.

Следующим вопросом на повестку дня встала покупка необходимого снаряжения. По-настоящему хорошее стоит баснословно дорого, но оно того стоит. Когда-то давно, в детстве, читая какой-то эпохальный роман типа Дюма, я споткнулся о строчку: «Он за свои деньги пошил себе шикарный мундир!» Тогда мне это показалось странным — зачем тратить деньги, если форму и так выдадут. Много позже, получив «бесплатную выданную» форму, я с исчерпывающей ясностью пойму, почему уважающий себя воин не может идти в ТАКОМ в бой, и почему не допустит, чтобы его в ЭТОМ похоронили, если что-то пойдёт не так… Денег жалко, они ещё понадобятся на рации и многое другое для оснащения наших отрядов там. То, что наше родное государство, как и легендарная армия, традиционно ничего не сделают для оснащения своих защитников чем-либо качественным кроме оружия, я уже знал от старших товарищей. Что же делать?

Мой мудрый старый друг задумчиво греет в пальцах фарфоровую чашечку элитного кофе, внимательно щурит стальные глаза. Светлые волосы, простое славянское лицо — настоящая «татарская рожа»! Обладатель кучи высших образований и знаток нескольких иностранных языков. Директор множества фирм, чей дом — воплощённые королевские покои по роскоши и стилю. Всё сам, всё своим трудом и своими руками. Деятельный и предприимчивый, упорный и грамотный, порядочный и жёсткий. Он для меня — образец для подражания, и когда я говорю ему, что «для меня честь общаться с тобой», — это не преувеличение, а констатация факта. Согласно ведическим знаниям русского язычества серые глаза — признак принадлежности к касте воинов. Глядя на него, всегда уравновешенного, решительного, безмерно трудолюбивого и порядочного, я понимаю, почему самый суровый и жёсткий правитель нашей истории, прозванный Грозным, уходя в дальние походы и временное добровольное отречение от власти, назначал «заместо себя» именно татарина — «касимовского царя». Знал, что тот не подведёт, не предаст, не попытается узурпировать власть. Как океан отражается в капле, так для меня татарский народ отражён в моём друге. Верный настоящей вере предков — настоящий мусульманин, а не дикий сектант-ваххабит. Верный земле предков, давно проживая в Москве, помнит, любит родные края, часто их навещает, чтит родителей. Верный нашей общей истории — русский патриот, русский не по национальности, но по духу, образу жизни, и ценностям. Такими настоящими русскими были Багратион, Беллинсгаузен, Барклай де Толли. Русскими не были Власов и Краснов. Татарская конница с незапамятных времён ходила на «европейских цивилизаторов» плечом к плечу с русской жертвенной пехотой, и для врага раскосые мусульманские воины всегда были «русскими». И теперь мы снова вместе, вместе против общего врага.

Он уже уведомлен о моём решении «принять участие» и теперь с большим уважением, разбавленным такой же крупной долей сомнения, созерцает мою штатскую, совершенно не воинственную физиономию. Взгляд его лучится бессмертным: «Какой ты на фиг танкист!»

— Хорошо, Юрич, я тебе займу на снарягу, но с возвратом. (Я же уже говорил — он жёсткий!)

— Если не вернусь — долг аннулируется, на семью не переходит?

— Само собой!

Воистину: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей»!..

— Алло, милая барышня, мне рекомендовали ваш магазин как самый лучший в Москве.

И то правда: компанию «Сплав» знают все — начальный контакт по всем канонам психологии общения обеспечен, позитивный настрой собеседнику создан.

— Скажите, пожалуйста, у вас есть продавцы с опытом службы, которые смогут мне помочь в правильном выборе экипировки и одежды?

— Да нет у нас таких продавцов, — гламурный мявк в трубку. — У нас всё больше туристическое, военной формы, может, какие-то остатки. Но вы приходите. Вдруг вам что-то подберём.

Я тупо пялюсь в испускающую короткие гудки трубку. Ну не твою ли мать? Как это вообще может быть — в крупнейшем магазине официального поставщика снаряги для МО нет служивших продавцов и формы? И чего я туда поеду? И куда тогда вообще ехать?

Вдох-выдох. Спокуха, Маха, я Дубровский. Времени как всегда нет, а магазин совсем рядом.

— Ммм, мы-ы-ы можем вам предложить богатый выбор… — тянет худосочный, долговязый юноша в красной футболке. Очки сменить — и типичный сетевой задрот получится. И какого, спрашивается, я сюда припёрся?

— Что вас интересует? — бестелесный юноша умудрился сразу потеряться за своим невысоким коллегой, и как-то незаметно растворился, как британское привидение с большим стажем.

Широкие расправленные плечи, уверенная осанка. Значок монархиста на футболке затронул сомнительную ноту в душе (из эльфов, поди). Взгляд твёрдый, жесты уверенные — нет, нормальный чел.

— Мне у вас надо подобрать всё что нужно. В молодости не участвовал — сейчас вот придётся.

Острый укол зрачков. Мы внимательно, безотрывно смотрим друг на друга короткое мгновение. Психологи считают, что только 30 % информации передаётся вербально, остальное — мимикой, взглядом, позой и так далее.

Лёгкий кивок — мы поняли друг друга.

— Начнём с обуви, пожалуй? Могу рекомендовать вам разные модели, но лучше всего эти — «Lowa», это бундесы. Я сам в таких ходил в командировках — прекрасно держат голеностоп, нога не устаёт, в широком диапазоне температур комфортно. Правда, мы сопровождали колонны, и в инженерной разведке — а у вас что ожидается? Ходить много?

— Пеший туризм.

— Бегать придётся?

— Скорее, да.

— Ландшафт, климат? Горы?

— Лесостепь. Теплее, чем здесь, но не сильно.

— Тогда эта модель самая лучшая, в жару не жарко, в мороз достаточно комфортно.

— Да, немцы опыт имеют огромный. И снарягу делают качественную. Хорошо, с обувкой ясно. Поможете одёжку подобрать?

— А вы куда?

— Я ж вроде сказал. Лесостепь. Теплее, чем здесь.

— Мне актуально знать социальное окружение.

Острый взгляд — глаза в глаза. Мы понимаем друг друга без единого слова: опытный, стреляный, но выживший боец, спокойный и уравновешенный, хочет передать мне крупицу своих знаний и опыта, помочь. За свою карьеру он экипировал полки командировочных, напутствовал их своим выбором, своим участием в их движении навстречу подвигу и, возможно, смерти. Его взвешенный многолетний опыт — неброское бесценное достояние нашей страны. Да, он прав, климат и ландшафт влияют, но социум, в котором предстоит работать, — влияет больше.

— О чём сейчас не говорят по телевизору?

— Не говорят сейчас о многом. В Карабахе неспокойно, но там горы… Так, лесостепь, теплее, чем здесь, но ненамного, у вас мягкое «г» в речи… Понятно. Рекомендую вам это, цвет и фасон совершенно не военные, и даже в глаза бросаться не будут, когда в город понадобится наведаться.

Неброская, страшно дорогая форма — мембранная куртка-ветровка. свитер и брюки. Удобные, неприметные, комфортные и надёжные. От 5.11 — кто в курсе, тот знает. В них я пройду всё, что дальше ждёт: Донецк, Углегорск, Макеевку, Еленовку, Спартак, аэропорт, Горловку и опять Углегорск, и Логвиново.

Снова обмен взглядами. Мы поняли друг друга. Как там говорил «наше всё» Киплинг?

Подняться в атаку, паля на бегу,
Оно не такой уж и страх.
Когда есть прикрытие, тыл и резерв
И крик молодецкий в грудях!

Всевышний являет нам свою Волю через людей, с которыми сводит, и обстоятельства, которые нас окружают. И в серой тверди глаз бывалого бойца я одним мгновенным, бесконечным кадром увидел всё наше будущее. У нас, тех, кто первыми вошёл на страждущие под игом новых фашистов просторы родных степей, нет никакого «тыла, прикрытия и резерва». Нет «тепличных» условий, в которых работал наш спецназ в Афгане и даже Чечне, когда 15 минут до поддержки артогнём по вызову и час — до рокота винтов эвакуационных вертушек. Небо заполнено чужими беспилотниками, степи — хитрыми датчиками движения, поисковые зондеркоманды частым гребнем чешут посадки, из космоса холодными враждебными звёздами спутники Чужих выпуклыми глазами сверхмощных камер шарят по просторам Родины. В городах хозяйничают эсбэушники, каратели, «Правый сектор» и прочая мразь на службе «объединённой Европы». Увы, никакого «малой кровью, на чужой территории» не получается — территория своя, родная и нужно, чтоб крови было как можно меньше. Наших войск, местного мирного населения. И потому мы, разведгруппы, здесь, «на холоде», зажатые подавляюще господствующим количественно и качественно противником.

ДРГ таится в посадке на окраине, ощетинившись стволами во все стороны. А здесь в городе грохот натовских ботинок вражеских патрулей отражается от стен: редкие прохожие жмутся в комок, испуганно проскакивают проулками, сторонясь главных улиц. На столбах медленно распухают повешенные, грудь каждого украшает аккуратный листок А4 с распечаткой на лазерном принтере: «Коммунiст», «Жид», «Москаль».

Я лёгкой поступью меряю улицы родного города. Вот здесь меня возили родители в колясочке, когда я не мог ещё ходить, а я стоял в колясочке и смеялся. Вот здесь, в девятом классе, я бежал на тренировку по рукопашке в «37-й бурсе» и испугался шелеста собственной спортивной сумки за плечом. А в том доме, на третьем этаже, вон за тем окном, впервые… Скажем так, сделал женщину счастливой. Многократно… Всё нормально — мне на тот момент исполнилось восемнадцать, а ей тем более — совесть моя чиста.

Стены старых домов сереют извечным слоем пыли. Наш город в неисчислимых трудах, на протяжении поколений, хороня своих лучших сыновей в завалах шахт, рвал жилы, добывая стране угля, давая свет, удобрения, уголь и дотации прочим, более чистеньким и кукольным регионам Украины. Те, что поближе, в Центре — его за это презирали, те, что подальше, совсем уж к Западу — презирали и ненавидели. Презирали за эту неумелую заботу, за натруженные руки, за пыль из терриконов и химических заводов, вечно выстилающую улицы и наполняющую лёгкие местных тружеников силикозом пополам с раком.

Теперь мой родной, мой крошечный городок испуганно затих под тяжестью топчущих родные улицы натовских сапог, свернулся, как крошечный раненый ёжик — не в силах скатать тугой клубок, алеет кровоточащим бочком. Жалобные бусинки глаз смотрят мне в душу с каждой стены.

Потерпи, малыш, потерпи, родной…

По проверенным веками железным строкам уставов разведки, писанным реками крови, если есть возможность, контакт осуществляют лично знакомые люди. Потому сейчас я иду к своему другу. Я — связной. Как и должно быть: неприметный в своей удобной, совершенно гражданской с виду одёжке, с рожей перепуганного ботана, которую великолепно дополняют очки в тонкой оправе. Я иду на встречу с руководителем местного подполья. Как ровно семьдесят один год назад — моя родная бабушка, под Полтавой, на встречу с легендарным Кузнецовым. И точно так же, как она тогда, грею в глубине кармана в пальцах, рубчатое тело старой доброй Ф-1 с вынутой чекой. Нам, связным, в плен никак нельзя. Мне кажется, что и граната — та же самая, что была тогда у неё. Другая война, те же самые фашисты и те же самые полицаи и предатели из местных.

Здание Госадминистрации

Всё в этом мире развивается по спирали. Вечна только война — она была, есть и будет естественным неизменным состоянием человечества. Наши бабушки и дедушки совершили невозможное. Они остановили беспрерывный чумной бал войн на целых пятьдесят лет. Заплатив двадцатью семью миллионами жизней, неисчислимыми страданиями, невиданным героизмом и самопожертвованием, они отпиздили почти весь мир — фашистскую Европу, самурайскую Японию, лживых и предательских «союзников» — наглосаксов заокеанских и здешних, с мелкобританского островка, которые всю войну снабжали Гитлера под панамскими флагами всем, чем надо, лучше, чем нас, своих официальных союзников, чьи разведки сливали немцам всё, что знали о наших силах, и потом трогательно унаследовали от фашистов всю их агентурную сеть на нашей земле. Старая мерзкая кровопийца — Европа, понимающая только язык мечей и штыков, тогда всё осознала, и человечество получило из натруженных рук наших дедов небывалый, поистине королевский подарок — пятьдесят лет мира. Но цикл прошёл, колесо истории со скрипом завершило свой поворот, подросло новое небитое поколение цивилизаторских людоедов. И теперь нашему уже поколению нужно оплатить мир для тех, кто будет после нас. Для детей и внуков — своих и чужих народов. Как было всегда, когда русская кровь и сталь смиряли раздоры и защищали беззащитных. Ну что же, счёт предъявлен — мы готовы платить. У русских широкая душа, мы за ценой не постоим. Господи, помоги! Потерпи, мой городок, потерпи, родной…

Глава 4.1. Роль идеологии

Отсутствие идеологии в нашем государстве сейчас превращено в некий фетиш, в аксиому и норму бытия, которая является самоценностью. Вроде бы даже оно как норма прописано в конституции. На первый взгляд, это весьма странно. Ещё Сенека сказал, что: «Никакой ветер не будет попутным для корабля, который не знает, в какую гавань он направляется». На любом, самом никчемном тренинге по личностному развитию в первую очередь говорится о целеполагании. А наша страна, великая Россия, крупнейшая страна мира, занимающая 1/7 часть суши, сейчас существует вроде бы бесцельно. Возможно ли такое?

На самом деле это ложь, как и всё в современном «либеральном» обществе западного образца. Само его название, «либеральный» происходит от слова «свободный», но при этом, как мы видим, несёт человечеству рабство покрепче любого фашистского режима. Когда на словах говорят о «гуманизме» и «правах личности», на деле имеют в виду «право европейской личности» ради прибыли уничтожить миллионы граждан «нецивилизованного» мира. Теперь вот уже планируют сокращение населения на миллиарды — и всё во имя «гуманизма». «По плодам их узнаете их» и «дьявол лжец и человекоубийца от века» — так что в этом нет ничего удивительного. Западная цивилизация, по названию — христианская, по сути — поклонилась золотому тельцу и поставила мерилом ценности всех вещей материальную прибыль, и так стала сатанинской.

Итак, идеология у нас в обществе есть (да и ещё какая!) — просто она неявно прописана. Её суть — та же что и в западной цивилизации, стандарты которой глупо и крайне гибельно пытаемся копировать. «Богатство превыше всего!» Прагматичность поставлена в основу всего — начиная с действий отдельного индивидуума и заканчивая многообразным и сложным функционированием государства. При этом «прагматичность» самого низшего толка — непредусмотрительная, тупая и примитивная, сводящаяся к формуле «нажива любой ценой» и «при этом поменьше напрягаться». Такой примитивизм в целеполагании и дальнейшей деятельности закономерно приводит к чудовищным провалам во внешней и внутренней политике. «Мистрали», которые заведомо не нужны, но куплены за миллиарды и потом не получены (кто-то ещё сомневается, что после арестов счетов наших дипломатических служб и других аналогичных мероприятий деньги за эти самые «Мистрали» нам не вернут никогда?). Бронетехника в Новороссии, которая стоит миллионы каждая единица, но не имеет копеечных переговорных устройств, вследствие чего горит массово и бесполезно. Олимпиада, ради пустого блеска которой были потрачены не только миллиарды, но, что гораздо главнее, пропущен переворот на Украине — ключевой момент в превращении её во враждебное, воюющее против нас государство… Смешны и нелепы в этом разрезе словесные заклинания главы государства о том, что: «Украинский народ — это братский народ, война с ним невозможна!» Ещё и как возможна — он-то против нас воюет! Уже были обстрелы мирных российских городов в Ростовской области, целью войны открыто провозглашено возвращение Крыма, уже засланы множество украинских диверсантов и террористов из «Правого сектора» в мирные русские города, и там они массово убивают людей.

Короче говоря, «скупой платит дважды». Проистекающее из неверной идеологической установки стремление «много получать и не напрягаться» закономерно приводит к прямо противоположному результату — вполне планируемым и исключительно тяжёлым поражениям во внешней и внутренней политике, экономике, военном деле.

Для многих, возможно, будет открытием, но элита подбирается и формируется под идеологию общества, его задачи. В тридцатые годы задача стояла спасти страну перед лицом неизбежной согласованной агрессии Запада. Соответственно, элита была сформирована из феноменально стойких людей, готовых пожертвовать для Родины буквально всем, включая самое дорогое — своих детей. Помните знаменитую фразу Сталина: «Я солдата на фельдмаршала не меняю!» Можно ли представить себе что-то подобное от нынешней «элиты», сформированной парадигмой: «спиздить что можно и свалить в Лондон!»? В школе, где учится моя дочь, очень много «деток элиты» — и вот, «когда всё началось в Новороссии», они постоянно ей говорили: «Это из-за вас у нас не будет айфонов и айпадов!» Дети пока не умеют врать так, как их родители, так что вот они — их истинные ценности, приоритеты и уровень мышления нашей «элиты». В неё сейчас закономерно попадают те, кто по своим морально-психологическим качествам является суть ворами и маркитантками на содержании иностранных олигархов. Именно они, олигархи, спецслужбы и правительства западных стран, через этих своих агентов осуществляют руководство нашей страной — часто совершенно незаметно для нашей «элиты», которая думает, что сама принимает решения и осуществляет какие-то действия. Что касается нашей «элиты», то не стоит обманываться их псевдопатриотической риторикой — они не имеют собственной воли, так как незримо находятся под управлением чужих образов, стандартов мышления и мировосприятия, ловко внушённых им извне. Потому их слова о «Родине» остаются только словами, нацеленными на внушение нужных мыслей народу. К сожалению, это лишь своего рода крики опытной проститутки, имитирующей утрату девственности, чтобы угодить богатому клиенту.

Закономерно печальны и процессы в других слоях общества — потому что в государстве и народе всё происходит «сверху вниз». Идеология формирует элиту, элита задаёт ориентиры для низших слоёв общества — те стремятся к ним и либо прогрессируют, либо деградируют (как происходит сейчас). Наиболее ярко видны эти процессы в условиях боевых действий. Если бы целью службы в армии было: «Спасти Родину!» — туда бы шёл один контингент. Поскольку цель контрактной армии — «социальная стабильность и военная ипотека», то естественно, туда идёт другой. Там преобладают безынициативные, индифферентные к высшим целям люди. То же самое, но ещё ярче — там, где роль инициативы по умолчанию выше, чем в армии — в СМИ и спецслужбах. Сейчас они нелепо и жалко мямлят о том, что «просмотрели Украину», — это при условии, что противник двадцать лет активно, напористо, системно вёл пропаганду, агитацию, формировал убеждения, переформатировал под себя народ, брал «в ежовые рукавицы» местные спецслужбы, формировал отряды боевиков, — а наши, что пропагандисты, что штирлицы, не делали ровным счётом ничего. «Проглядеть» такие системные процессы можно только в одном случае — если присутствует тотальное нежелание что-либо на самом деле делать. Вообще, нужно отметить — мало что может сравниться со смекалкой и энтузиазмом человека, стремящегося оправдать собственные подлость, лень и глупость. Особенно яркими примерами пестрит Интернет: почитаешь пост какого-нибудь «штирлица», в котором тот, намекая на собственные многочисленные «подписки о неразглашении», хвастается тем, «как у нас ловко в Сирии и Крыму получилось», и волосы встают дыбом. Этот «профессионал» даже не видит, что, ухватив Крым, потеряли всю Украину и она теперь активно готовится против нас воевать, что введённый Европой и США режим санкций — точная копия сценария, реализованного в Ираке, Ливии и так далее, то есть это крайний этап войны «гибридной», непосредственно предшествующий этапу следующему — непосредственному вооруженному вторжению. «Не видит» явной беспомощности наших правящих и силовых структур, которые явно не имеют никакой стратегии действий по той же Украине. Даже нельзя сказать, что «судорожно готовятся к вражеской агрессии» — активных мероприятий предвоенного времени по массовой подготовке призывных резервов, развёртыванию кадрированных частей до кадровых, подготовке ополчения и партизан даже не просматривается. Словом, наблюдается полная «импотенция вплоть до кастрации» властных структур и государства в целом. Потому, что государство, на самом деле, колония Запада. Элита — его ставленники, поставленные к власти для лучшего расхищения наших ресурсов Западом. На нынешнем этапе социально-экономического развития фашистский режим Запада отбросил маски и решил перейти к привычным людоедским способам управления колониями, к которым ранее он не прибегал, останавливаемый мощью Советского Союза. Собственно, оживление патриотической риторики нашей воровской элиты связано всего-навсего с тем, что на примере Египта, Ливии и так далее она увидела: более они Западу не нужны, сейчас у них всё отберут, а на их места посадят более сговорчивых и более послушных. Соответственно, резко понадобился «патриотически настроенный» народ, который бы её, любимую, от этой целиком заслуженной участи избавил. Вот только опять возникли многочисленные неувязки, начиная с того, что настоящий патриотизм — это далеко не только кампания по организованному хождению толпами с георгиевскими ленточками. Патриотизм, то есть готовность сражаться и умирать за Родину, воспитывается годами, кропотливо и целенаправленно. Далее, патриотизм должен быть подкреплен действием — включать в себя массовую обязательную военную подготовку граждан для защиты Отечества. Ничего подобного в нашей стране сейчас не происходит по понятным причинам — «власти предержащие» боятся своего собственного народа гораздо больше, чем заокеанских хозяев. И даже решив удержаться у власти путем «противостояния» Западу, не готовы делать это всерьёз, на самом деле, — по-прежнему надеются «договориться и откупиться». Такова сущность нынешних торговцев и спекулянтов у власти — воевать они не могут по определению, в их характерах и душах отсутствуют необходимые для этого воинские добродетели. Присущая торгашам двойственность всех своих действий и половинчатость решений отражают каждый их шаг. Закончится всё это крайне плачевно, причём для всех нас: «Царство, разделившееся в себе самом, не устоит».

Глава 5. Март 2014 — апрель 2014 года. Донецк: площадь Ленина, Ясиноватский блокпост

Под крылом самолёта — пушистые, белые облака, где-то далеко внизу под ними — родная земля. Стонущая сейчас под игом захватчиков, куда более жестоких, лживых и коварных, нежели когда-то германские фашисты. Те хоть, по крайней мере, открыто провозгласили свои цели — захват «жизненного пространства» и «уничтожение славянских недочеловеков». Пусть и без объявления войны, но всё же относительно честно вторглись в нашу землю — на танках с немецкими крестами и нацистскими свастиками, танках, изготовленных на германских заводах.

Нынешние продолжатели их дела, самопровозглашённые лидеры человечества, старая кровопийца Европа во главе с молодым хищником, куда подлее, лживее и трусливее, чем их «тевтонские предки». Цель их та же, что и у предшественников, — нас уничтожить, а наши земли забрать себе. В принципе, ничего нового. Но методы для этого — совсем другие. Заразить своими идеями наших людей, заставить их делать «грязную работу» за «белых господ» — европейцев. Убивать своих своими же руками.

Всё это теоретически я знал давно. Но сейчас, когда война на моей земле разгорается (точнее, истребительная бойня против моего народа, руками его же, переходит из скрытой фазы в явную), я имею возможность наблюдать эти процессы «вживую». Омерзительное и отталкивающее зрелище, подобно прорастанию шерсти и клыков на морде оборотня, ещё минуту назад казавшейся милым человеческим лицом.

Началось всё, на самом деле, даже не в аэропорту Донецка, временно оккупированном на тот момент, вместе с донецкой землей «жовто-блакытными» этномутантами. Уже во Внуково, заходя в салон самолёта, я обратил внимание на испуганные, подавленные лица, неуверенные жесты и робкую поступь его экипажа. И вот я на родной земле Донбасса и причины этого предстают передо мной в полный рост.

В аэропорту с размахом и азартом орудуют эсбэушники. Воистину, «как вы яхту назовёте — так она и поплывёт». СБ («служба безпекы», служба безопасности) прославилась в годы военного и послевоенного лихолетья массовыми убийствами — поляков, евреев, русских, но более всего своих же, украинцев, не желавших убивать других людей только за то, что они — не украинцы. Воистину: «когда будут говорить «мир и безопасность», постигнет вас пагуба». Нынешняя СБУ вскоре после описываемых событий превзойдёт свою предшественницу. Буду я общаться с теми единичными счастливцами, кому повезло выжить после зверских пыток в её застенках, будем мы раскапывать безымянные захоронения с сотнями убитых и замученных этими упырями гражданских лиц. И это — только на тех немногочисленных и небольших участках территории, которые нам удалось освободить! Что же творится по всей территории Украины… Но это всё будет чуть позже, а пока торжествующая наглость будущих палачей собственного народа только расцветает своим уродливым великолепием.

Нас, граждан великой России, согнали как овец в углу аэровокзала. Отобрали паспорта, держат без объявления причины. Потом заводят по одному в комнату, где тщательно обыскивают, подолгу допрашивают, задавая провокационные вопросы, не делая различий между мужчинами, женщинами, стариками, детьми. Глаза эсбэушников сияют азартом охоты и нескрываемым торжеством. Это торжество хама, холопа и раба американских хозяев, которому они скомандовали: «Фас!» и спустили на собственный народ. Среди них нет ни одного «западэнца», у всех чистая русская речь, все — дончане, мои сверстники, учившиеся в советской школе, разговаривающие и думающие по-русски. Как же низко надо пасть, чтобы продать и предать всё святое за потёртый доллар, чтобы столь неприкрыто и сладострастно радоваться возможности прессовать, угнетать и уничтожать свой собственный народ? Возможности столь желанной, прежде всего, из-за стремления компенсировать собственную униженность, неполноценность перед «белым хозяином», рабское пресмыкание перед ним. Воистину, прав Ленин (или Горький, не помню точно кто): «Худший раб — есть раб добровольный, находящий упоение в своём рабском состоянии».

Перед приездом я крайне тщательно перебрал все свои вещи — даже карточку на скидки от компании «Splav» вынул. Как оказалось, не напрасно. На мне рыжие брюки и свитер от 5.11 — прекрасная боевая одежда, которая совершенно не выглядит военной. И, разумеется, я подчёркнуто спокоен.

— Цель вашего приезда?

— Научная деятельность.

Из сумки появляется на свет монография. Название длинное, про IT-технологии, образовательные продукты и МВА на Украине, я — один из авторов. Я начал писать её пару лет назад, в рамках своей докторской по экономике, и даже успел издать. При взгляде на неё мимолётная улыбка тронула мои губы: «Sic transit gloria mundi». «Так проходит мирская слава». Эта диссертация устарела мгновенно, утратила любую актуальность с первыми убитыми на Майдане.

Всё выглядит крайне убедительно, и наймит штатовских спецслужб, вздохнув, возвращает мой паспорт. Выхожу и в коридоре вижу беспорядочную, донельзя раздражённую кучку своих соотечественников. Все они беспредельно возмущены поведением спецслужб вроде бы братского народа — говорящего на одном языке с нами, существующего только за счёт воровства наших ресурсов и засылки к нам гастарбайтеров всех мастей — начиная со строителей и заканчивая проститутками и торговцами наркотиками. И это не преувеличение — те ежегодно высылают из России на «нэньку» сумму, равную годовому бюджету этого недогосударства. Как же так? Все негодуют и полны уверенности, что вот-вот наше великое государство, наше правительство решительно наведёт порядок и прекратит это издевательство над своими гражданами. В душе я разделяю эту уверенность. Ещё бы — ведь наш Верховный такие грозные заявления делает постоянно, и вон как мы лихо Крым вернули! Эх, бедняги вы, бедняги… Не знаете ещё, что буквально через несколько месяцев русские станут «персонами нон грата» на части русской же земли, подло и дальновидно переименованной в украинскую. Что множество русских граждан, в том числе женщин, по приезде на Украину, к своим родным и знакомым, будет брошено в застенки СБУ, подвергнется пыткам и издевательствам. Что «потерявшая берега» от своей безнаказанности хохлаческая военщина станет обстреливать мирные российские города в Ростовской области, убивая мирное население, до тех пор, пока мы не забьём этих тварей, не отгоним их от границы России. Их уничтожит не доблестный российский спецназ, про которого сняты километры киноплёнки, не прославленные русские танкисты и авиаторы — русская армия не посмеет защищать свою землю и своих мирных граждан. Их забьют отряды ополчения — разношёрстные, никак не обученные, вооружённые трофейным оружием, иногда с одним рожком на ствол. Русская армия же ограничится бесчисленными «учениями» вдоль границ, нелепыми в своём бессильном сотрясании воздуха — когда идёт война, надо не «демонстрировать», а драться.

Первые дни после

И что «грозное» руководство России в процессе всего этого феерического бардака займёт позу страуса, предаст забвению свой конституционный долг по защите своих же граждан и ограничится сначала грозными, потом всё более жалкими в своём нелепом бессилии заявлениями, скатится до именования массового убийцы русских Порошенко «партнёром, с которым прекрасные отношения». Деградирует до посмешища в глазах всего мира, стремясь угодить штатовским и европейским людоедам, вымолить своей униженной покорностью прощение за Крым. Словно бы тот не был всегда, со времён Тьмутараканского княжества, русской землёй?!! И всё равно не преуспеет. Как любая подлость и трусость, и эта окажется бесполезной. Сейчас вот, по прошествии года с тех дней, пишу эти строки, а Инет услужливо сообщает, что «ПАСЕ признала Россию агрессором».

Судьба Каддафи, Милошевича и Хусейна уже замаячила в полный рост на горизонте для руководства РФ — а причина та же, что у тех «государственных горе-деятелей». Они пытались угодить Западу, задобрить его, не желая понять простую истину: хищник понимает только язык палки! Быть слабым и беззащитным — значит приглашать его сожрать себя, не более того. «Тот, кто ради безопасности жертвует свободой, не заслуживает ни свободы, ни безопасности», «государство, которое между позором и войной выбирает позор, — получает и то и другое» — старые, но какие же мудрые слова…

Впрочем, всё это мы поймём позже, на своём горьком опыте, а пока я, выходя из здания аэровокзала, закипаю праведным гневом в твёрдой уверенности: «Россия вам покажет!» Мы же все её граждане, в конце концов! Вон, какой-то пресыщенный урод на Тайване встрянет — так за него весь дипкорпус впрягается, МЧС самолёт высылает. А тут массово русских по самому факту их гражданства притесняют! Наш лидер ведь ясно сказал: «Русские своих не бросают!» Да ещё и полномочия на применение войск за пределами РФ только что себе вытребовал.

Сейчас вспоминать это — смешно и грустно. Где теперь те полномочия? Сдали их обратно по окрику заокеанских хозяев, как нашкодивший слуга — примерил фуражку хозяина и торопливо обратно её на полку. К «полномочиям» нужен такой орган, как «яйца», без них они — ни к чему…

Здание аэровокзала сияет совершенством неземных, космических технологий. Краса и гордость всей, тогда более-менее нормальной, Украины — его строили общими силами к чемпионату мира, «Евро-2012». Сияние металлических панелей под матово-серебристый, с отливом «под титан», сине-фиолетовая подсветка, зеркальное стекло огромных окон и бескрайняя бетонная взлётка… Космопорт будущего, да и только! Не раз государственные мужи, гордясь, декларировали, что «этот аэропорт — один из лучших в Европе». Зря говорили, ох зря… Старая блудница и человекоубийца от века, «европейская цивилизация» конкурентов не терпит… Не стану говорить, мол, «я сразу понял», что здесь будет. Смутное предчувствие беды томило тогда сердце, но представить, что на месте всего этого великолепия будут только груды развороченного щебня и горелого металла, что артиллерия раз за разом будет перепахивать это пространство, что пацаны — герои-добровольцы, будут где-то здесь недалеко, истекать кровью у нас на руках… Нет, такого я себе не мог представить и в страшном сне.

Цель прибытия — организация медицинской помощи на митинге. Но митинг будет только в воскресенье. Надо что-то делать, но что? Это теперь я знаю как само собой разумеющееся, что нужно искать центры сопротивления, находить лидеров наиболее толковых подразделений, входить с ними в контакт и разворачивать медслужбу при их подразделениях. А тогда — строго как у бессмертного Высоцкого: «Что же делать? Надо, Сева, надо, наугад, как ночью по тайге!»

Хорошо, что сам я местный, и есть много знакомых — пусть не настолько решительных, чтобы взять оружие и встать в строй, но сочувствующих — готовых возить на машине хоть сутками, организовывающих многочисленные контакты с готовым помогать местным населением. И ретроспективно — правда, жалко, что так мало из них чуть позже смогут проявить в себе мужскую сущность, когда это станет по-настоящему необходимым, взять оружие и встать в строй. Ограничатся более или менее активным сочувствием. Это и есть результаты кропотливой, многодесятилетней работы вражеских СМИ, институтов пропаганды и управления обществом, вражеских спецслужб. И тотального отсутствия работы (а то и соучастия врагу) со стороны наших аналогичных структур…

— Нужны центры кристаллизации, группы активных ребят. Думай, где?

— Поехали на Ясиноватский блокпост, там вроде стоят.

Грамотно поставленные в низине, незаметные почти в упор палатки. Бочка с угольями — по ночам ох как свежо. Пропитавшиеся дымом, бодрые и весёлые ребята. Это и есть «Ясиноватский блокпост» — подразделение, которое позже станет одним из легендарных в ДНР, наряду с «Константиновским разведбатом», одно из тех, с которых всё началось… Когда какого-то известного боевика — революционера, чуть ли не Байрона, спросили, какой армией он хотел бы командовать, он ответил: «Младогегельянской!» Имел он в виду, что лучшие воины — молодые идеалисты-романтики. В том подразделении таких хватало: один реконструктор Тамплиер чего стоит! Яркий рассказ, как на международном рыцарском турнире «в полный контакт» он одним ударом алебарды вынес тевтонского рыцаря — чем не песня. Программисты и таксисты, строители и шахтёры — всех их объединяла вера в Справедливость, жажда её, готовность к самопожертвованию. И личность командира.

— Всем готовность — противник идёт на прорыв!

Это оперативная информация. Мы в курсе, что один из планов противника — использовать обезумевших от алкоголя и наркотиков «футбольных фанатов» — безмозглое гормональное мясо олигархов. Они как раз припёрлись в больших количествах, тусят небольшими группами по всему Донецку. Ждут автобусы с боевиками из Львова — в брониках, с огнестрелом. Чтобы общими силами учинить побоище в Донецке. Как оно бывает, весь мир увидит позже, на примере Одессы. Одесситы в поразительной наивности полагали, что с фашистами можно говорить на каком-то другом языке, кроме языка силы. И страшно заплатили за это. Но у нас иллюзий нет. И мы стоим здесь, чтобы прикрыть собой город Донецк. Когда озверелые толпы западенских боевиков попрут по трассе в комфортабельных бусах, мы встанем у них на пути, два десятка — без шансов на успех, на жизнь. Дать сигнал о прорыве и задержать противника до подхода своих — вот наша задача.

Мы — «мирные протестующие», потому стоим без оружия, даже без арматуры. Но на случай такого расклада из низины выскакивает «Лада» и из багажника нам раздают надёжные, рубчатые тела металлических прутов. Я беру свой и становлюсь в общий строй. Это когда личного состава батальон, на крайняк, рота, «док» может отсидеться за спинами ребят, оказывая медпомощь раненым. Когда личный состав меньше взвода, махаться надо всем. Много позже, на встречах с общественностью, слушатели будут спрашивать меня: «Как относятся в плену к медикам? Ведь на них распространяются нормы международного права о неприкосновенности?» Эти вопросы несколько озадачивали меня. Какое «международное право» можно ожидать от фашистов? Пересмотрите ещё раз подробности зверств в Одессе, что они творят. Неужели после этого могут быть какие-то вопросы? И почему моя судьба должна быть иной, нежели у моих товарищей по оружию — на основании только того факта, что у меня есть медицинское образование?

Итак, я становлюсь в общую короткую стенку строя с тяжестью надёжной арматурины в руке. И командир, обращаясь ко всем, произносит ёмкую фразу: «Это — доктор. Прикрывать до последнего, вытягивать любой ценой! Пока он жив — у каждого из вас есть шанс!» Вадик — прирождённый командир, талант от Бога. Это теперь я знаю, что один из способов помочь бойцам победить страх — заставить отвлечься от чрезмерной концентрации на собственной «сверхценной и суперважной» жизни, переключить их внимание на более высокие ценности, в том числе на заботу об окружающих. А тогда я просто интуитивно решил — с этими людьми я до конца!

Вадим был прирождённый командир — всегда спокойный, уравновешенный, хладнокровный и решительный. Он тщательно обдумывал каждую свою операцию, не боялся брать на себя ответственность — и очень берёг своих людей. Так же, как и я, он проживал в России, у него там был большой бизнес. Когда всё началось, он вывез туда семью, а сам поехал воевать, защищать Родину. За ним было много лихих и мудрых дел, он был одним из главных лидеров нашего движения, сделал очень много для Родины, а должен был сделать ещё больше.

Полковник наш рождён был хватом,
Слуга царю, отец солдатам…
Жаль нет его — сражён булатом
Он спит в земле сырой.

Лучшие уходят первыми. Враги долго охотились за ним, наконец сумели заложить взрывное устройство в самом центре города — в ЦУМе и подорвали его, когда он вошёл в комнату. Вадик очень сильно обгорел, ему раздробило конечности, страшно изувечило взрывом. Он тогда просил охранника застрелить его — у того не поднялась рука. После нескольких дней отчаянной борьбы донецкой реанимации за его жизнь, он покинул этот мир. Ушёл в Валгаллу, туда, где светлое пристанище ждёт воинов, павших за свою Родину. Все, кто знал его, очень тяжело переживали эту утрату. Он был одним из тех людей, которые навсегда останутся для меня примером…

Хочу, чтоб как можно спокойней и суше
Рассказ мой о сверстницах был…
Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек —
В глубокий забросили тыл.
Когда они прыгали вниз с самолета
В январском продрогшем Крыму,
«Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то —
В пустую свистящую тьму.
Не смог побелевший пилот почему-то
Сознанье вины превозмочь…
А три парашюта, а три парашюта
Совсем не раскрылись в ту ночь…
Оставшихся ливня укрыла завеса,
И несколько суток подряд
В тревожной пустыне враждебного леса
Они свой искали отряд.
Случалось потом с партизанками всяко:
Порою в крови и пыли
Ползли на опухших коленях в атаку —
От голода встать не могли.
И я понимаю, что в эти минуты
Могла партизанкам помочь
Лишь память о девушках, чьи парашюты
Совсем не раскрылись в ту ночь…
Бессмысленной гибели нету на свете —
Сквозь годы, сквозь тучи беды
Поныне подругам, что выжили, светят
Три тихо сгоревших звезды…

Гибель за свой народ, «за други своя» не бывает напрасной. Из гарнизона Ясиноватского поста вышло много ярких людей, которые послужили нашему движению надеждой и опорой, которые в самые трудные моменты вынесли на своих плечах невероятную тяжесть противостояния нескольких тысяч почти безоружных человек (а именно столько составляли силы нашего ополчения вначале) с объединённой пропагандистской, шпионской и карательной машиной фашистского Запада. И всех их воодушевлял дух их первого командира, который незримо стоит и теперь за нашим плечом, навсегда. Вадик, дорогой друг, мой первый командир — будь счастлив в Валгалле, пируя с воинами, отдавшими жизнь за свою Родину и свой народ! Ты всегда с нами, и твой светлый образ незримо будет вести нас к победе, сколько бы десятков лет нам ни пришлось сражаться…

Тогда же, в начале апреля, был ещё один яркий случай — там же, на Ясиноватском блокпосту. На следующий день, на митинге, ожидалось побоище с противником. У противника было всё — объединённая мощь спецслужб Запада, бесчисленные палачи из СБУ, армия с тяжёлым вооружением, автоматическое и лёгкое стрелковое, а у нас — только арматура и готовность заслонить собой свой народ. Оружия нам не привезли. Командир одного из наших небольших отрядов, угрюмо катая морщины по бледному как мел лбу, негромко бросил мне: «Безоружными мои ребята на смерть не пойдут». Действительно, американцы и европейцы привезли своим наймитам на Украине всё необходимое для того, чтобы захватить власть и раздавить любое сопротивление. Россия, её правительство и спецслужбы только пообещали нам помощь, подставили под удар и бросили.

Но всё это не имело значения, надо было драться. Я очень остро почувствовал, что надо будет сказать что-то, что поддержит его в этот трудный момент, даст силу подобрать нужные слова и повести ребят. И я ответил: «Мы все умрём. Обязательно. Потому, что все люди смертны, бессмертных не существует. Завтра… или через 50 лет. Но умирая через 50 лет на земле, порабощённой европейскими нелюдями, с детьми, ставшими проститутками и пидорасами при них, — разве мы не будем готовы отдать всё, что у нас есть, за возможность умереть завтра — ради микроскопического шанса повернуть колесо истории?» Его лицо чуть разгладилось, садясь в машину, он тихонько мне сказал: «Заезжай после войны ко мне в Подмосковье». «Это ты заезжай ко мне в Подмосковье — я тоже оттуда», — ответил я. Мы молча пожали друг другу руки. На следующий день мы вместе пошли на штурм Донецкой областной государственной администрации.

Глава 5.1. Бертран Дюгеклен. Рыцарь своей родины

Всё, что сейчас есть на Земле, когда-то было и когда-то будет ещё.

Зулусская пословица

К 1320 году Франция окончательно пала духом. Шёл двадцать шестой год войны против английских агрессоров. Войны страшно тяжёлой, кровавой, из сплошных неудач, сданных городов, толп беженцев и засеянных костями не успевшего убежать мирного населения полей. Сейчас та война почти забыта многими народами, особенно нашим: собственные страшные враги и неизмеримые жертвы совсем недавнего прошлого естественным образом вытеснили из народной памяти и чужую доблесть, и чужие страдания семисотлетней давности. Но для французов и англичан, каким странным нам бы это ни показалось, дело обстоит совсем другим образом: даже союзничество в двух мировых войнах не смогло изжить из их памяти давешние обиды тех времён. Будучи в Англии, я был удивлён степенью неприязни, переходящей в ненависть, местного населения к французам. Во Франции бывать не доводилось, но от бывавших слыхал, что англичан там тоже не слишком любят.

Причина такой взаимности чувств очевидна: Столетняя война между ними большинством историков считается самой продолжительной в истории человечества. Но на тот момент никто не предполагал, что она станет столетней: англичане успешно наступали, французы терпели бесконечные поражения, многочисленные соседи Франции — родственные с ней по экономике, политике, языку и культуре, спешили предать всё это родство, перекинуться на сторону безжалостного агрессора, привлечённые его военными успехами и изощрённой уже тогда пропагандой. Англичане широко вербовали наёмников по всему миру и успешно конвертировали их военные способности в успехи на полях сражений.

Тогда в семье мелкого и бедного бретонского рыцаря, в родовом замке Ла Мотт Броон, больше похожем на хижину, близ Динана, родился Бертран Дюгеклен. Будущий маршал Нормандии, великий коннетабль Франции, граф Лонгвиля, герцог де Молина и король Гранады. После смерти он будет похоронен рядом с государем Франции, которому служил, в Сен-Де-ни. Подобной чести могли удостоиться исключительно принцы крови. Ещё при жизни став главным символом борьбы Франции за своё существование, после смерти он станет незримым покровителем французского народа в его битве за правое дело: знаменитая Жанна Д’Арк, перед тем как отправиться под Орлеан в 1429 г., почтила его память, отправив его вдове золотое кольцо. Наши современники напрасно недооценивают значение некоторых ритуалов: то, что после этого совершила Жанна, убедительно показывает, насколько качественно люди того времени умели обращаться к Высшим силам за помощью и использовать её.

Так о чём же будет наш рассказ? О беспрерывных подвигах Дюгеклена в боях, которыми он прославился настолько, что слава его гремела по всему тогдашнему миру? Например, сёстры короля Испании в восхищении называли его «самым достойным рыцарем по эту сторону моря»? Сражаясь, как выдающийся индивидуальный боец впереди своих войск, он действительно служил примером неиссякаемого мужества и воли к победе.

О его полководческом даровании, которое позволило ему принести первые победы народу Франции, пройти служебную лестницу от рядового до маршала, и снискать оценку известного «певца рыцарства» Жана Фруассара «один из влиятельнейших капитанов (в терминологии того времени — командиров), по праву пользующийся авторитетом в войсках»? Да, одержанная им победа при Кошерели 16 марта 1365 г., в день коронации Карла V в глазах современников приобрела символическое значение — как знак будущего избавления от безжалостных врагов.

А может, наше повествование пойдёт в русле модного сейчас тренда «self-made man» — о человеке, который сам сделал себя, родившись в бедной семье, своим упорством и способностями добился признания себя равным королям (да и, чего уж там, назначения на пост короля) и соответствующего богатства и почестей?

Как ни странно, ничего этого здесь не будет. Мы поведём речь о весьма неожиданном с точки зрения подавляющего большинства литературных традиций периоде в жизни главного героя: о том, как он был в плену.

Да, каким странным это ни покажется современному читателю, живущему за экраном монитора, на войне не только убивают и побеждают — на ней гибнут, получают увечья, попадают в плен. В 1367 году в битве при Нахере чаша сия не миновала и Бертрана.

Сначала англичане, верные своим традициям «благородства» и «честного ведения войны», просто держали знаменитого воителя у себя, отказываясь даже рассматривать предложения о его выкупе. Но пропаганда французов начала использовать этот факт как подтверждение того, что враги просто боятся прославленного воина. Тогда изощрённые специалисты в области информационной войны, советники принца Уэльского, знаменитого Чёрного принца, при жизни ставшего одним из главных героев английского военно-исторического пантеона, разработали хитрый план.

Измождённый пленник предстал перед сиятельным от роскоши королём врагов. Видели ли вы, дорогие читатели, что представляет собой камера того времени? Я видел — в Англии, в средневековом замке. Это ниша в крепостной стене — открытая сверху и накрытая решёткой. Она по пояс взрослому человеку, встать и лечь в ней нельзя, только сидеть скорчившись. Снег и дождь падают на тебя сверху, собственные нечистоты скапливаются под тобой снизу, ледяной камень выпивает силы и жизнь. Сидя во всём этом, остаётся только ждать мучительной неизбежно скорой смерти от туберкулёза. Обычно более полугода в таких условиях не выживал никто.

Итак, полуживого пленника притащили к повелителю жестоких завоевателей. И тот сделал ему по-королевски щедрое предложение: пусть сам назначит за себя выкуп. «Бойся данайцев, дары приносящих». В этом предложении было спрятано мощное идеологическое дно: зная своего противника как настоящего христианина (а не скрытого сатаниста, прикрывающегося христианством, какими являлось на тот момент большинство английских руководителей), да и просто с точки зрения обычной человеческой формальной логики, англичане рассчитывали, что он назовёт смехотворно малую сумму. Тогда можно будет отказаться под тем предлогом, что «это же совсем дёшево!», — а в ближних и дальних землях всем раззвонить, как дёшево ценят себя даже самые знатные французские рыцари. Для чужеземных наёмников, которые раздумывают, под чьим флагом поучаствовать в войне, это будет чётким сигналом: среди французов ловить нечего. Страна истощена, денег нет, самоуважение даже выдающихся героев — на нуле. Для французов — дополнительный удар по чувству собственной полноценности: наши сравниться с врагами не могут, оценивают себя в копейки. Для англичан, которые уже тогда всё мерили в деньгах, — наоборот, дополнительная жертва пожирающему их Молоху гордыни и мамоне: наши рыцари гораздо дороже, значит, настолько же и лучше!

Например, снискал широкую известность антипод Дюгеклена со стороны агрессоров, удачливый наёмник Роберт Ноллис, чья звезда военной славы взошла примерно в то же время. Часто участвовавший в тех же решающих сражениях, что и его французский оппонент, он, гордясь своим военным успехом и тонко играя на струнах тщеславия и гордыни своих союзников — реальных и потенциальных, начертал на знамени хвастливый девиз:

Кто Ноллиса в плен возьмёт,
Сто тысяч золотых получит.

По тем временам это была огромная сумма. Данный девиз, как и многие другие вещи во время войны, был не пустым бахвальством — он служил живой иллюстрацией выгодности войны, большого финансового успеха её. Звал граждан Англии и других стран под знамёна английских войск, обещал славу и успех, внушал французам ужас и отчаяние.

Дюгеклен прекрасно знал это. Поэтому его чёткий ответ разнёсся по огромному тронному залу: «Лучший рыцарь Франции не может стоить меньше лучшего английского наёмника!»

Враги попались в свою собственную ловушку. Посрамить измождённого пленом француза и в его лице — всю его страну не удалось. Более того: огромный выкуп был слишком соблазнителен, чтобы от него отказаться.

Однако и доблестного рыцаря ждал неприятный сюрприз. Он рассчитывал на своё немалое к тому моменту, заработанное потом и кровью на полях сражений состояние, а также на помощь его мудрой и прекрасной жены Тиффани Рагенель, высокообразованной в медицине, политике и астрологии женщины, талантливой предсказательницы, наследницы знатного и богатого рода. Женщины, с которой он жил во взаимной любви и уважении, которая вдохновляла его на служение Отечеству. Оказалось, что за время его отсутствия она растратила всё его и своё состояние. На выкуп пленных рыцарей, на наем воинов, на снаряжение отрядов. На спасение Родины.

Тогда деньги для спасения Дюгеклена стали собирать всей страной. Выкуп славного воина стал общей национальной идеей, «общим делом» всех французов, которое объединило богатых и бедных, пикардийцев и гасконцев. Многие люди не могли отправиться на войну: сражается всегда не более 5 % населения, в те времена — и того меньше. Но каждый мог принять участие в деле спасения Отечества. В деле избавления живого человека, который уже тогда стал символом Франции, от плена. Дюгеклен произнёс по этому поводу ёмкую фразу: «Во всей Франции не найдётся пряхи, которая не пряла бы свою нить для того, чтобы заработать мне на выкуп». Теперь эта фраза — афоризм, известный со школьной скамьи большинству французов, как большинству русских известно: «За Волгой для нас земли нет».

Враги были потрясены неожиданным эффектом народного единения перед общей бедой, для достижения общей цели. Кроме того, всенародная верность своему защитнику в лихую годину пробудила и в их душах высокие чувства. Джоанна Кентская, жена Чёрного принца, умоляла Бертрана принять от неё десять тысяч золотых дублонов для выкупа. Один из знаменитейших наёмников того времени, Хью Кавли, много раз сражавшийся с Дюгекленом и необыкновенно ценивший его, предлагал оплатить выкуп из своих средств.

По версии английских хронистов, Дюгеклен ответил обоим витиевато и уклончиво, по канонам этикета того времени. Принцессе — галантно: «Мадам, я всегда считал себя самым неказистым рыцарем в мире. Но теперь я вижу, что любовь дам делает меня красивым». Кавли — дипломатично: «Я хочу проверить дружбу своих соотечественников».

По версии историков французских, его ответ был гораздо короче: «Французский рыцарь не примет помощь врага!»

Знаменитый девиз: «Один за всех и все за одного!» родился именно там и именно тогда. Если защитник готов пожертвовать всем ради своего народа, народ готов отдать всё для него. Это была «точка сборки» современного французского этноса, единое дело, которое сплотило всех.

Дюгеклен оправдал надежды своих соотечественников. Он одержал впоследствии множество побед. Назначенный коннетаблем Франции, он продал всё, что имел, вплоть до посуды, и на эти деньги снарядил огромное войско. Он служил своему народу не только до последнего вздоха, но даже после смерти. Английский гарнизон последнего замка, который он осаждал, Шатонеф-де-Радон в Лангедоке, узнав о его смерти, в полном составе явился во вражеский лагерь, чтобы положить ключи от крепости в гроб благородного защитника Родины. «Орлеанская дева», Жанна Д’Арк, отправляясь на подвиг и мученическую смерть, обращалась за поддержкой к нему, как к святому угоднику и покровителю. Впереди было ещё 75 (семьдесят пять!) лет беспрерывной войны. Но каждое новое поколение молодых французов стремилось прожить жизнь так, как жили Бертран Дюгеклен и Тиффани Рагенель. И они победили. Спустя почти век.

Когда я слышу, что «Украину слили», что «натовские спецслужбы сделали наших как детей», что «нечего нам воевать и кровь лить, лучше сразу сдаться», я вспоминаю не Роберта Ноллиса, удачливого наёмника, который грабительскими набегами сколотил гигантское состояние, необъятные наделы в землях Франции, ненависть жителей множества разорённых им городов и многочисленные почести при королевском дворе своего грабительского Острова. Я вспоминаю смиренного Бертрана Дюгеклена, всегда молившегося перед битвой и не стяжавшего никаких богатств, кроме одного: спасения своей Родины, в фундамент которого он всей своей жизнью заложил первый краеугольный камень. И его народ, который смог на протяжении поколений кропотливо, по чуть-чуть, ценой неимоверных жертв и железного терпения, выдавить сильного и коварного врага со своей земли.

А Ноллис, кстати, после военной неудачи потерял распоряжение королевского двора, почти всё своё состояние, и умер одинокий, нищий, всеми забытый. Как и положено продажной твари, кровавому палачу — оккупанту и бесстыдному наёмному убийце, каким и является любой наёмник.

Глава 6. Донецк: площадь Ленина, ОГА. 06.04.2014 г

На площади Ленина плещется море голов и вьются родные флаги — Донбасской Федерации и России. Усиленные репродукторами голоса ораторов сотрясают солнечный свежий воздух. Но нам некогда отвлекаться на них — мы работаем. Мы — это ДМО. Добровольческий Медицинский Отряд. Киев приказал своим частным «скорым» из компании «Добродия» не выезжать на «пророссийские» митинги. Ряд медицинских учреждений запретил своим сотрудникам под страхом увольнения бывать на митингах. Люди, отдающие такие приказы, мало того, что нарушают все моральные и Божеские Заповеди (иногда возникает впечатление, что те для них и не существуют) — они нарушают сами Уголовный кодекс Украины и принуждают к нарушению своих подчинённых. Умышленное неоказание медицинской помощи медработником нуждающемуся в ней — серьёзная статья. Но существует ли закон человеческий для тех тварей в услужении Западу, которые попрали все законы Божеские?

Мы — не фашисты. Мы дети своего народа, плоть от плоти его, потому мы верны своему долгу, своей врачебной клятве и мы здесь, среди наших людей, наших пациентов.

Идёт сколачивание отряда, инструктаж групп, индивидуальная работа с людьми. У всех позывные по собственному выбору, это облегчает радиообмен. Всех именую военврачами: аллергологов и терапевтов, травматологов и окулистов. Это дисциплинирует и повышает самооценку. Военврач Берёзка, отчаянная и очень смышленая, негромко просит: «Можно моего мужа к нам в отряд? Он целее будет». Мне доверяют как командиру — кому ещё доверять людям на грани земной жизни и вечности?

— Будет у нас водителем. Хочешь, назначу его старшим группы?

— У нас двое детей…

— Понял, тогда главным назначаю другого.

Сквозь праздничную толпу неторопливо движется праздничный Дедушка. В толпе множество ярких колоритных личностей: в черноморских бескозырках, фуражках пограничников, под знамёнами десантников, изредка — в дорогих куртках и снаряге. Но Дедушка выделяется среди всех. Человек за восемьдесят, с осанкой, которая бы сделала честь любому двадцатилетнему, в дорогущем трёхцветном камуфляже. И весь в крестах и наградах, от ключиц до ремня. Глаза сияют неземным светом, и кажется, что один из славных воителей древности снизошёл с небес к нам осенить своих наследников светом исконной славы нашего народа. Я бросаю инструктаж, прыгаю с парапета, плыву в толпе.

— Дедушка, благословите!

Дедушка растерянно и счастливо смотрит на меня, в прозрачном от старости ухе чернеет клипса слухового аппарата, сияют бесчисленные награды на груди.

— Благословите! Мой дедушка, тоже ветеран, уже умер. Он был бы с нами! Вы живы, благословите!

— Благословляю! До Конца, до Победы!

Дедушка целует меня в щёки, и твердь его наград давит мне грудь сквозь флис свитера 5.11. Душа разрывается от благодарности к его поколению, от гордости за то, что такие люди рядом с нами. Я украдкой выдираю рукавом из угла глаза слезу и прыгаю обратно на парапет…

— Почему мы стоим? Кто приказал?

Пылкая и прекрасная военврач Венера волнуется. Это первая попытка милого гормонального девичьего мятежа в моём подразделении нуждается не в подавлении, а в мягкой дружеской поддержке.

— Там ребята идут на администрацию! Я не могу стоять без дела, я всегда ходила вместе со всеми.

— Дислоцируемся здесь, ждём команды. По команде выдвигаемся и развёртываемся в оптимальном для работы месте. Так что не волнуйся — ты не стоишь, а выполняешь ответственную работу в решающем месте. И поверь мне: сегодня ты ещё наработаешься…

Людское море окружило здание обладминистрации, рёв тысяч глоток сотрясает воздух. Тысяч пять человек есть стопроцентно — но главная наша сила не в количестве, а в качестве и Правде. В качестве — потому что толпа насыщена прекрасно экипированными, отменно организованными активистами, и готова работать. А главное наше оружие — Правда. Мы не за ненависть, мы не против других народов, как фашисты, мы не оперируем завистью и злобой, как они. Мы за мир, мы за созидательный труд на своей земле. Потому милиция — с нами, народ — с нами, Бог — с нами!

Рядом со зданием ОГА

Наш медотряд развёрнут в самом удобном месте для оказания помощи — но меня беспокоят многоэтажки за нашей спиной, метрах в трёхстах, и я, пользуясь затишьем, просвещаю молодёжь: где могут сидеть снайперы, где могут быть директрисы разлёта осколков при подрыве взрывных устройств.

Невдалеке тусит труппа в характерных дорогих мультикамах.

— Респект журналистам! Классная снаряга!

— I don’t understand!

— ¿Hablan ustedes español?

— No, no!

Отмазаться от интервью хотят. Нас так просто не возьмёшь! У меня уже наготове — и про Чемберлена, и про республиканскую Испанию, и про то, к чему приводит попустительство фашистам, и про древние традиции британского парламентаризма.

— Венера, переводчика мне!

— Would you take interview?

— Just a five minutes!

Группа то ли британских, то ли новозеландских журналистов спасается бегством, чтобы не услышать правду… Опытная переводчик роняет: «Не вернутся! Они никогда не возвращаются, когда обещают!»

Я оборачиваюсь к отряду.

— Есть такой анекдот. Один товарищ говорит другому: «Ты знаешь, Фредди Меркьюри был очень заботлив к своим партнерам. Одному купил квартиру, другому — яхту. А когда заболел, то никто даже не пришёл навестить его!» А тот ему: «А чего ты хочешь, они же пидоры!»

Народ дружно хохочет, понимая, на что я намекаю…

Оббежать сотрудников милиции, стоящих в оцеплении. Множество глаз за забралами шлемов, поверх края щитов: взволнованных и хладнокровных, решительных или растерянных. Я не боюсь их — это часть нашего народа, это наши люди.

— Товарищи сотрудники правоохранительных органов, кто старший в вашем секторе?

Моложавый подтянутый полковник без каски и броника с чуть заметной досадой скосил в мою сторону глаз.

— Наш добровольческий медицинский отряд дислоцирован вон там, видите знамя с красным крестом? В случае необходимости, пожалуйста, направляйте к нам пострадавших.

Глаза полковника лучатся сдержанной благодарностью.

— Спасибо, надеемся, что пострадавших не будет!

— А уж мы как надеемся!

Я возвращаюсь к своему отряду. Рёв множества голосов нарастает. Готовность… Наши пошли на штурм!

Милиция — замечательные люди. Они всё понимают — кто прав, с кем Правда, и какое будущее ждёт всех нас, если они поведут себя неправильно. Нет побоища и жертв, на которые рассчитывали наши враги: стройные ряды милиции чётко, как на манёврах, расступаются и наша штурмовая колонна наполняет собой исстрадавшееся под игом ставленников «Уряда» лоно Областной государственной администрации. Здание взято!

На флагштоках медленно поползли вниз проклятые жёлто-синие тряпки, привезенные на нашу землю ещё «позапрошлыми» «европейскими цивилизаторами» — грабителями и убийцами из Швеции, до того вырезавшими 9/10 населения Германии — «драбантами» Карла XII. И вместо них, торжественно развеваясь на ветру, пошли вверх российские триколоры. Сердце замерло, пропустило удар, а потом зачастило вскачь. Я всегда этого ждал. Всегда верил, что это случится. Но не надеялся, что даст Всевышний дожить — и теперь не могу поверить своим глазам.

Вопль рации.

— Юрич, выдвигаетесь с отрядом в здание администрации.

— Принял!

Один взгляд на отряд. Мы пойдём в место, откуда будет выход только при победе. Сунь Цзы называл это «местом смерти». Кого беру с собой? Девушки — врачи, мужчины — водители и носильщики. Позор мужчинам-врачам, которые сейчас трусливо прячутся по диванам, в тот момент, когда юные девушки с открытыми глазами идут на смертельный риск! Город полон врачами, их десятки тысяч в Донецке, а в моём медотряде одни женщины. Есть, есть мужчины, которые сотрудничают, но сейчас под рукой ни одного. Я — командир. Мой долг включает две составляющие: сохранить жизни подчинённых и выполнить боевую задачу. Я обязан быть готовым пожертвовать собой в любой момент для сбережения жизни каждой из этих юных девушек. Но я не имею права пожертвовать выполнением задачи подразделения даже ради жизней всех нас. Я могу только минимизировать возможные потери.

Против нас — спецслужбы и армия фашистской Украины. Спецслужбы и армия Штатов, самая могущественная военная сила в мире. Спецслужбы и армии Польши и других европейских лизоблюдов США — одержимых лакейским желанием урвать крохи с барского стола. Готовые пролить реки крови, уничтожить всех нас, как миллионами уничтожали индейцев, негров, вьетнамцев и многих других. Против нас — вся мощь их государств, миллиарды долларов, отработанные технологии измены, шпионажа, пропаганды и порабощения воли. Спутники и Интернет, телевидение и мобильная связь — всё, что формирует современный мир — в их руках, против нас. Точнее, против тех, кто осмелился сказать им «нет». «Нет» тому содомитскому борделю, в который они прекращают мир, в котором у наших детей будет только один выбор: стать проституткой или пидорасом. Войти в захваченное здание — это значит стать одним из тех, кто против них. Обречь себя и всех своих людей на скорую и верную, мучительную смерть. Похуй, мы будем драться!

— Медгруппа, мы идём в здание. Носильщики и водители остаются здесь и ждут указаний. Пошли!..

Медчасть развёрнута на втором этаже — классика жанра. Пониже, чтоб нести раненых недалеко, не первый — чтоб не потоптали при штурме. Прошёл день — уже перевязано множество порезанных при штурме кистей, когда люди голыми руками рвали колючку и выносили стальные решётки.

— Ну, кто ж ходит на такое дело без перчаток, ребята!

— Да кто ж знал! Я шёл мимо, а тут такое! Надо было помочь.

Развёрнут ППД — Пункт полевой дислокации, в поле, на подходах к зданию — тоже классика жанра. Это и пункт помощи пациентам на улице, и «демонстрация флага» народу, ради которого мы здесь, и запасная база на случай, если будет команда на эвакуацию. Задача командира — задолбать подчинённых, чтоб не было времени и лишних гормонов на панику, приходится её добросовестно выполнять: выход по тревоге в составе отряда, развёртывание по группам, обеспечение эвакуации раненых, свёртывание групп, передислокация. «В военное время бег вызывает панику», и специально обученные ребята из стоящих в толпе громко комментируют «Медики тренируются!», чтобы народ не ломанулся в панике при виде влачимого на носилках тела.

Хотел бы я сказать: «Словом, всё строго по учебникам, без самодеятельности и отсебятины!» — но увы! Здравый смысл и необходимость спасти Родину любой ценой — вот единственные наши учителя. На самом деле у нас военных кафедр не было, у кого были — ничему этому не учили. Никакой специализированной литературы, в которой было бы расписано, как это всё надо организовывать, тоже нигде найти не удалось. Скорее всего, она есть где-то под грифом «совершенно секретно» — да только те, кто её читал, годами учил и получает теперь немалые зарплаты за «секретность своих знаний» и «погоны», по неведомым нам причинам сейчас попрятались за диванами на просторах России. Здесь и сейчас, где решается будущее Русского мира, где мы даём бой мировому фашизму, нет ни одного из этих «высокомудрых теоретиков» военной медицины. Некому подсказать, научить, не говоря уже организовать и возглавить. Юные хрупкие девушки встали умирать за свой народ — а полковники и подполковники с немалым опытом войн сидят в Ростове и Москве и смотрят на это шоу по телевизору. Позор вам и от души пожелание — пусть «выслуги» с «пенсиями и квартирами» встанут вам поперёк глотки, а в смертный час — как гири, утащат прямо в ад! Неужели не стыдно???

Наконец отряд возвращён в расположение. Раскрасневшиеся от беготни на свежем воздухе красавицы-девушки и немногие, но крайне решительные мужчины дружно ржут друг над другом и глотают чай. Чистая физиология: целенаправленная двигательная активность в составе группы единомышленников апеллирует к «чувству сопричастности» и вызывает выброс гормонов счастья.

— Командира в штаб!

Здесь все эмоции очень обострены, чувствительность повышена: организм понимает, что речь идёт о его жизни, и собирает каждую нервную клеточку в единый сверхчувствительный радар. Мне очень не нравится угрюмое, с чуть перекошенным правым углом рта лицо Вадима — он здесь сейчас Главный.

— Ожидается общий штурм. Численность противника — усиленный батальон, до шестисот человек, из западенцев, вооружение — тяжёлое пехотное, планируется применение нервно-паралитических газов.

Тягучая, горячая волна прокатывается по спине от затылка до пят. Как ни готовься к тому, что это будет — окончательно не приготовишься никак. У противника — крупнокалиберные пулемёты и огнемёты, газы и броня, у нас — арматура и дубьё.

— Нам аргументы подвезут?

— Стоим с тем, что есть. Ничего больше не будет.

— Наша задача?

— Стоять до конца.

— Задача моего подразделения?

— У тебя отдельный отряд, ты командир — ты и решай. Хочешь — всех выведи, хочешь — всех оставь здесь.

Краски в окружающем мире медленно гаснут — так всегда бывает при тяжёлом стрессе. Наша задача ясна. Мы должны лечь здесь все, до последнего. Массовая жертва нас, безоружного населения должна разбудить тот самый алгоритм «массовых убийств русскоязычного населения», который воспламенит пламя народного восстания, если надо будет — приведёт сюда спасительные войска наших северных братьев.

В принципе, как говорят мудрые зулусы, «все, что есть сейчас, когда-то было и будет ещё когда-то». Ничего не ново в истории. Когда-то Леонид вёл своих триста избранных воинов к узкому Фермопильскому проходу, не рассчитывая победить, — его задача была лечь вместе со своими людьми. И тем пробудить свой народ, сплотить разрозненную, погрязшую в дрязгах, наполовину продавшуюся персам Грецию на общее святое дело — отпор безжалостному и могущественному врагу. Но эти триста были лучшие воины своей страны, отборные бойцы, которых с детства готовили защитить Родину. Мы — простые граждане самых мирных профессий, безо всякой спецподготовки. Медпункт кипит жизнью: сестрички, врачи и фельдшера сортируют медикаменты, оказывают помощь раненым, раздают таблетки тем, у кого прихватило от нервов желудок или сердчишко. Я смотрю на всех них и ощущаю, как медленно, твёрдая тяжёлая рука сжимает моё сердце, дышать становится всё труднее. Баран, почему я сегодня не взял противогазы? Впрочем, от них толку нет. Вслед за невидимой смертью из вентиляционных шахт при зачистке всегда входят в двери и окна бойцы из спецподразделений — в бронескафандрах, со стрелковым на изготовку. Короткие удары выстрелов в упор во всех подряд — в тех, кто уже лежит без признаков жизни, и тех, кто ещё не околел в своих старых противогазах с истекшим сроком хранения. Недостаток вооружения и спецсредств можно нейтрализовать правильной тактикой. Думай, ты командир, думай! Так что же делать?

Ответственность командира — страшное дело. Кто не пробовал, тот не знает. У меня здесь более тридцати человек, из них четыре пятых — женщины. Юные и в летах, те, кто ещё не познал мужчины, и те, кого дома ждут маленькие дети. Они вверили мне свои жизни и сейчас безропотно и не задумываясь выполнят любой приказ. Но приказ, вся его сила и мера — это только я. Мой долг — выполнение боевой задачи. Мой долг — сохранение личного состава. На каких весах взвесить эти две гири, легшие мне сейчас на душу?

— Группер, со мной!

Молодая, но очень толковая комгруппы, позывной Венера, с медкомплектом за плечом размашисто шагает рядом. Выход из обречённого здания, спасение — вот оно.

Взгляд в низкое, плачущее небо, вдох — выдох.

«Георгий-Победоносец, мой Святой Небесный покровитель, вразуми…»

Если бы у нас стояла задача отстоять здание и был бы хоть один шанс это сделать, я бы оставил всё подразделение внутри, до самого конца. Каждый перевязанный раненый — малая крупица в плюс к стойкости общей обороны, крошечное слагаемое общего успеха и возможной Победы, пусть не здесь и сейчас. Но ввиду полного отсутствия вооружения шансов нет никаких и наша задача — сакральная жертва за народ и Родину. А раз так…

— Отряд, слушай мою команду! Всем бойцам-женщинам: взять индивидуальные медицинские наборы. Задача: выдвижение в ППД, развёртывание по машинам эвакогруппы, наблюдение за обстановкой. В случае массового штурма — стандартная работа по тем раненым, которые будут снаружи. В здание не входить! При неудаче нашей обороны — всем переход на нелегальное положение, установление контактов с местными партизанскими отрядами, после прибытия войск Северного Брата — вхождение в их состав для выполнения медицинских обязанностей. Быстрее, бегом, бля!

Побледневшие девочки сразу всё поняли — молча мгновенно пакуются и притихшей стремительной стайкой вылетают следом за мной. Вообще здесь все и всё понимают очень быстро.

Крайние девушки — бойцы отряда, бесшумно растворились во дворах. Гиря сразу упала с души куда-то вниз, дышать стало гораздо легче. Вдох-выдох, поворот — и вот я снова в здании. Если сравнивать решимость человека с чем-то мощным, то не похоже, чтобы я чувствовал себя паровозом, несущимся по рельсам: скорее я ощущаю себя рельсом, прибитым к шпалам и готовым нести на себе любую тяжесть эшелонов. У меня нет варианта даже вперёд или назад, тем более — отступить и уйти: Всевышний милостью Своей просто отключил у меня функцию страха и включил функцию долга. Мне гораздо легче, чем людям вокруг меня. Мне гораздо тяжелее, чем им.

Я не спрашиваю ни о чём оставшуюся в медпункте мужскую часть подразделения. Тем более о том, «кто хочет остаться». Это не кино, где герои изъясняются в пафосных длинных диалогах. Здесь все говорят очень кратко и просто. «Чем ближе к смерти — тем чище люди…» Все, кто остался в медпункте, — мужчины, военнообязанные как медработники. Они ничем не хуже и не лучше тех, кто сейчас готовится принять мученическую смерть на всех этажах здания за наше общее дело. И самое главное — вход в здание на выход открыт. Любой желающий может быстро свинтить, пока не истекли два часа ультиматума. И все понимают, что будет, если не свинтит.

Так что я ничего не говорю никому — я прохожу в медпункт, сажусь в простенок между окнами, и молча смотрю, как толково, без лишних движений, работает наличный состав подразделения: измерение давления, раздача медикаментов, перевязка легко оцарапанных при штурме здания. Инстинкт самосохранения, самый базовый из человеческих, бьётся о стенки души — в закрытом здании, с единственным выходом, умирать не хочется очень сильно. Но гораздо сильнее, чем нежелание умирать, бьётся мысль: правильно ли я понял свой долг командира? Может, нужно было оставить девчат здесь?

Когда-то давно, в Великую Отечественную войну, первые два года нашей армии не хватало опыта проведения больших наступательных операций. Соответственно, каждая попытка организовать их заканчивалась окружением наших ударных сил, провалом операции, жертвами в сотни тысяч убитых, раненых и пленных. И когда наступал решающий момент перелома в войне — наше контрнаступление под Сталинградом, сложилась крайне драматическая обстановка в верхах. Отдельные механизированные корпуса должны были войти в прорыв и двигаться навстречу друг другу, чтобы замкнуть кольцо окружения. Однако ударные пехотные части не смогли до конца прорвать полевую оборону противника. И тогда командирам мехкорпусов поступил приказ Верховного главнокомандующего: идти в атаку и прорвать оборону. Они начали мешкать: оттягивать начало атаки в надежде, что пехота всё-таки пробьёт им дорогу. Раньше, до всего этого, я не понимал их. Теперь, когда я представил всю неизмеримую меру их ответственности: перед страной, перед своими людьми, перед самими собой, мне стало нехорошо. Им предстоял не только прорыв — им нужно было продвинуться на сотни километров по тылам мощнейшей армии мира всех времён и народов, успешно замкнуть окружение и удержать в кольце самую мощную вражескую группировку на фронте. В этих условиях начало выдвижения в не до конца проделанный прорыв грозило провалом наступления и проигрышем войны. Миллионы жизней легли на совесть каждого. Теперь я понимаю тех командиров гораздо лучше, нежели раньше…

Вдох-выдох. Ребята с той стороны, вы где? Мы ждём вас, идите, мы готовы! А вы?..

Они не пошли. Наш командир встретился с их командиром. И сказал спокойно и просто: «Идите. Когда убьёте всех, последние взорвут здание вместе с вами». И у них не хватило духа пойти. Как и много раз позже — под Карловкой и Семёновкой, под Спартаком и Логвиново. Каждый раз, когда нужно было идти в огонь именно «до конца» — на гарантированную, неизбежную, верную смерть, подрывая себя гранатами, закрывая грудью амбразуры, одному против десяти — у них не хватало духа и они не шли так, как надо. Понятное дело — это же не по жилым кварталам «Градами» лупить и не маленьких девочек насиловать…

Глава 7. Донецк. ОГА. В осаде

…На ту самую ночь, когда мы ждали штурма и неизбежной смерти, у меня в кармане лежал билет «Аэрофлота» — обратно, в безопасную уютную Москву, к привычной вольготной жизни, высокооплачиваемой работе. Друзья знали об этом и были удивлены, когда я никуда не полетел. Мог ли я улететь? Мог ли бросить свой отряд, своих людей, свою оборону и своё место в строю? Этот вопрос мне кажется странным и надуманным. «Что тебе толку в том, что ты обретёшь весь мир, а душу свою потеряешь?»

Группа «Мельница» в прекрасной песне «Дорога сна» поёт:

По дороге сна мимо мира людей
Что нам до Адама и Евы,
Что нам до того, как живёт земля…

Я хотел бы пояснить — мне, к счастью, всегда был чужд такой холодно-отстранённый взгляд на события, в которых мне довелось участвовать, тем более — на людей, ради которых доводилось идти на смерть. Главной движущей силой было сострадание к людям, своим бойцам и гражданскому населению. Многие «военные профессионалы» меня за это осуждали: «Юрич, вы непрофессионально рассуждаете, надо относиться хладнокровнее к происходящему». Бог вам всем судья — сами относитесь спокойно к геноциду собственного народа. Я, хвала Всевышнему, никогда такого «хладнокровия», более точно именуемого равнодушием, не понимал и понимать не собираюсь.

Из моего сострадания к нормальным людям — оставшимся верными Православию, русскому языку, обычаям наших предков и родной земле, проистекала и сейчас черпает силы пылкая ненависть к тем, кто пытает, мучает и убивает Людей — к нелюдям, хохломутантам, продавшимся Европе и Штатам за обещание «кружевных трусиков». Тем, кто продал Веру предков, будущее своих детей, право быть хозяевами своей земли за наркотический «чаёк», свободу скакать на майдане и право убивать русских. За свободу от совести, от ума и чести, за свободу для низменных пороков, греха и предательства. Для меня они — нелюди, кровожадные зомби, колдовством заокеанских некромантов поднятые из Ада, чтобы терзать и убивать нормальных людей. Они силой злого колдовства вырвались из преисподней, где их настоящее место, и долг каждого настоящего мужчины — помочь им поскорее вернуться туда. Сочувствие этим инфернальным сущностям — это безразличие к судьбе всех тех нормальных людей, кого они убивали, убивают и убьют. И в этом плане я тоже — «не профессионал». Я человек.

Начиналась эпопея обороны ОГА — эпопея постепенной очистки Донецка от эсбэушной, правосучьей и прочей нечисти, от морока хохломутанства на святой русской земле. Пока город был наполнен вражескими агентами, и ОГА походил на осаждённую крепость — в городе пропадали без вести наши активисты, вражеских полевых командиров — в том числе тех, кто нагло, прямо на камеру, убивал людей в Одессе, периодически ловили прямо под стенами нашей цитадели. Озверевшие от пролитой крови невинных, потерявшие всякий страх от своей безнаказанности, они приходили на рекогносцировку под самые наши стены, планируя предстоящее нападение, и имели наглость прямо среди толп митингующих в нашу поддержку, а то и гуляющих дончан рассуждать о том, что: «Сожгли колорадов в Одессе — теперь надо и здесь их палить!»

Причины такой «смелости» были просты — каждый раз, когда очередной «борец за незалэжну Украину» приволакивался к нам на медпункт для того, чтобы мы его привели в чувство для дальнейших «разговоров за жизнь», обращали на себя внимание остановившиеся, стеклянные глаза. «Горящие фанатическим блеском» — даже не совсем верно, трудно передать, как именно тускло светились огнём тупой бездушной злобы их расширенные зрачки. Неестественные движения, полное отсутствие болевой чувствительности и страха смерти, истеричное «Украина понад усэ!», непонимание человеческой речи и невозможность связно и логично говорить самим — это всё они. Как правило, этот «героизм» достаточно просто лечился: 2–3 литра физраствора с рефортаном в капельнице и с мочегонным, чтобы вывести наркоту из крови. Блеск в глазах пропадал, страх боли и смерти становился таким, что даже стыдно было на это смотреть — и они рассказывали много интересного. О том, что уже две недели не спят — и не хотят. Что и есть не хочется — только «чай пьют». Ага, тот самый «чаёк», что начали пить ещё на Майдане. (Действительно, поскольку внутривенное употребление наркотиков чревато различными техническими трудностями и последующими осложнениями, заботливые химики США придали боевым наркотикам, на которые подсадили своих зомби, формат жидких пищевых продуктов). И что всё время ездили, куда прикажут, и убивали, кого скажут. На флэшках, как мы храним музыку и фильмы, чтобы развлечься в минуты отдыха, они хранили видео того, как они зверски истязали, насиловали и убивали людей. Наших соотечественников, русских, имевших несчастье проживать на Украине!

Первое время ребята поступали с этой нечистью после допросов, как надлежит. Донецкая земля слишком свята, чтобы осквернять её костями этих вурдалаков, зато Кальмиус, протекающий через наш Донецк, — благородная, глубокая и широкая река. Это позже начались дебильные, невероятные ситуации, когда захваченных в плен нациков, бойцов тербатов и прочую нечисть почему-то «меняли» а то и просто «возвращали родителям». Они пришли сюда сами, они убивали наших людей — а их «возвращают», чтобы они убивали вновь? Кто вернёт родителям тех детей, которых они убили?

Сразу же скажу, что, сколько бы там ни пытались обо мне говорить клеветники позже, лично не убил ни одного военнопленного (хотя даже и не знаю, может ли такая нечисть претендовать на такое относительно порядочное название) за всю кампанию. Причина этого — отнюдь не в каком-то сочувствии или жалости к ним. Просто я опасался, что Всевышний тогда не будет благоприятствовать моим врачевательским усилиям на поле боя. А излечение наших воинов и гражданского населения было моей главной задачей как военного врача. Однако я всецело понимаю, одобряю, и считаю единственно правильными самые решительные действия наших ребят в отношении этой своры проевропейской нечисти. «Кто с мечом к нам придёт»…

В ОГА работы было очень много. Нужно было массово обучать медработников для стихийно возникающих повсюду отрядов ополчения, снабжать их комплектами первой помощи. Нужно было разворачивать с нуля, а потом совершенствовать структуру медицинской службы в нашем здании. Нужно было оказывать медицинскую помощь нашим ребятам, получавшим ранения, травмы при обороне ОГА и города Донецка в целом от вражеских диверсионных групп, а также просто заболевавшим на бесконечных караулах и постах. Зачастую они не могли обратиться в больницы, потому что значительный процент донецкой милиции, а тем более местной СБУ был настроен профашистски и, попав в больницу, легко можно было пропасть без вести.

Для ведения всей этой деятельности необходимо было изыскивать гуманитарную помощь, было это нелегко и тоже требовало много времени.

Ещё мы посвящали много времени анализу наших первых шагов на ниве организации «медицины переходного периода», когда уже произошёл слом структур мирного времени, а формирование структур времени военного ещё не началось. От приезжавших к нам многочисленных журналистов мы узнавали, что специально на этот случай на Майдане орудовали толпы прекрасно подготовленных западноевропейских и американских спецов — военных врачей. Они с нуля организовывали «медицину переходного периода» для своих безмозглых зомби на Майдане, развёртывали в заранее снятых квартирах палаты, реанимационные, даже операционные с самой современной техникой. Российские же спецслужбы, как я уже не раз отмечал, лишь дрочили, сидя на диване. Не было не только за первые, самые важные месяцы направлено в Донецк ни одного военного врача-организатора, но даже не было прислано ни одной методички на тему что делать в таких обстоятельствах и как всё организовать. Зачем России знаменитая военно-медицинская академия, зачем нашей стране сотни, если не тысячи военных врачей — организаторов здравоохранения, в том числе с опытом целого ряда войн за плечами, если в момент, когда решалось будущее Русского мира, ни одного из них там не оказалось? «Россия не может вмешиваться»? С каких это пор посылка врачей в зону гуманитарной катастрофы является вмешательством? И почему за полгода до этого США и Европа не постеснялись открыто вмешаться на Майдане, свергая законное тогда правительство Украины?

Ни одной страницы методичек — что же делать в таких обстоятельствах — я за всё время не увидел, ни там, даже будучи под конец в звании начальника медицинской службы корпуса, ни позже — уже в Москве. Эти методички слишком секретны, чтобы ими могли пользоваться наши медики, спасая жизни наших ребят? Пусть вечно лежат в архивах во имя святой секретности? И уж тем более я могу даже не упоминать о какой-либо помощи медицинским оборудованием, техникой и лекарствами от РФ на этом этапе. Да, было множество людей, которые сами, за свои деньги собирали необходимое и посылали нам — как здесь, в Донецке, так и в России. Были порядочные российские гуманитарные организации, которые осуществляли нам посильную помощь. Если бы не они, мы бы однозначно ничего не смогли бы сделать. Особенно хотел бы выделить Настю Каменскую, её супруга Виктора и их организацию «Спасём Донбасс — Санкт-Петербург». Виктор вообще сделал очень правильно: приехал из России к нам, назвался волонтёром, поучаствовал в наших «манёврах» — тренировке по работе с ранеными, убедился, что с нами можно иметь дело, и только потом наладил нам поставки гуманитарки. Фактически всё, что нам удалось сделать за эту кампанию с медицинской точки зрения, было сделано благодаря помощи Насти и Виктора — кроме них было ещё чуть-чуть лекарств от других гуманитарщиков… И всё! Совершенно всё! В то время как Штаты и Европа массово завозили своим майдановским прихвостням самую совершенную технику и медицинское оборудование, славное Российское государство не привезло нам ничего! Огромное спасибо честным российским гражданам, которые нам помогали, низкий им поклон, — но если у нас защита отечества и гуманитарные акции — чисто народные мероприятия, осуществляемые гражданами строго за свой счёт и в свободное от основной работы время, то за что тогда мы платим налоги? Зачем нам тогда вообще армия и соответствующие структуры, то же МЧС?

Предвижу возмущённый хор воплей читателей, которые видели по телевизору «гуманитарные конвои» и на основании этого сейчас кинутся обвинять меня во лжи. Поясняю, что эти конвои пошли существенно позже, а на первом, самом трудном этапе борьбы, ничего прислано не было. Когда там был первый гуманитарный конвой? 11 сентября 2014 года! Как говорится, «не прошло и полугода» — а если точнее, то ровно пять месяцев. Да, быстренько собрались, ничего не скажешь… Между тем, всё необходимое для себя майданы получили от Штатов и Европы уже в январе — как только забузили. А потом удивляемся, как так получилось, что всю территорию Украины контролируют фашисты.

Далее. За время кампании я при помощи близких людей развернул 10 медицинских пунктов, в том числе два крайних — ёмкостью на бригаду (бригада Спецназа ДНР и 3-я бригада Народной Милиции). И за всё время мы только дважды получили по пол-«Газели» медикаментов (это на БРИГАДУ из почти трёх тысяч человек) и то уже под самый конец. Причём примерно половину груза «Газельки» составляли бинты и индивидуальные перевязочные пакеты. Да наш славный генерал (тогда бригадой командовал вполне достойный генерал) один раз дал нам денег на покупку самых важных лекарств и рентгеновской плёнки. И это всё! За 11 месяцев войны, на целую кучу подразделений. Плюс к тому, я имею честь знать большое количество наших тамошних военврачей — руководителей медицинских служб. У них ситуация была весьма похожей. А как же гумконвои? Понятия не имею — это не моё дело, я в них не заглядывал. Злые языки говорили, что их гоняют пустыми, чтобы успокоить русский народ, возмущённый отсутствием помощи со стороны своего правительства воюющему героическому Донбассу. Думаю, что это гнусная клевета на наше дорогое правительство Российской Федерации — ведь гораздо более многочисленные злые языки утверждали, что каждый раз после прихода гумконвоя прилавки на донецких рынках начинали ломиться от распродаваемых гуманитарных товаров. Но многие из них продавались по бросовым ценам даже на контролируемой укропами территории. Так что, если это правда — значит, правительство РФ всё же посылало много всего. Правда, нам или под видом нас — своим «дорогим партнёрам» в Киев — это вопрос… Но, впрочем, тут утверждать ничего не могу — ибо не видел. А вот что сам ничего не получал — это правда.

Тогда же состоялась моя самая первая — и увы, единственная поездка в Славянск. В отличие от ОГА, где мы все стояли с арматурой, там у ребят было оружие. Настоящие автоматы! Это было по тем временам невероятно круто. Что противник подтянул против них множество бронетехники и артиллерии, что численный перевес у него просто подавляющий — об этом мы тогда просто не задумывались. «Русские не сдаются», у ребят есть оружие — всё, жить можно! В городе я мотался по местному населению, пытался организовать местных медработников для оказания содействия ребятам. Там же увидел самого Игоря Ивановича Стрелкова, а он на нас накричал. Я тогда ещё не знал, кто это такой, и просто подумал: «какой сердитый командир!», но пришёл к выводу, что кричит он от переутомления и общего стресса.

У меня вообще есть своеобразная примета: как только я подумаю про кого-то: «Вот как он так может делать?» — как сразу же обстоятельства сложатся так, что я сам сделаю так же, а то и хуже. Данный случай не послужил исключением. Много позже, сам будучи командиром, я смогу оценить деликатность и сдержанность Игоря Ивановича по достоинству — сам я буду орать во всяком случае не тише, но при этом матерных слов у меня будет не то что больше… практически только они и будут. А Стрелков сумел выразить своё неудовольствие совершенно без табуированной лексики.

На тот момент я был уверен, что основные действия развернутся в Донецке, там базировался мой медицинский отряд, там была основная работа. Если бы я только знал, ЧЕМ станет Славянск для всех нас, и для всей разворачивающейся тогда войны… Когда-то Суворов, восхищённый победой военно-морского флота России над французами при Корфу, воскликнул (сам будучи фельдмаршалом): «Зачем не был я при Корфу, хотя бы мичманом!» Увы. При Славянске я не был и до сих пор белой завистью завидую всем, кто там был. Низкий поклон вам, дорогие герои первой большой битвы этой долгой войны…

С первых же дней я непрерывно встречал образцы высочайшей самоотверженности и героизма со стороны нашего народа — как тех, кто взял в руки оружие, так и гражданского населения. Бойцы, стоящие в карауле по нескольку суток, часто — пожилые, со слабым здоровьем. Нередко бывало, что придёт на медпункт с жалобой на здоровье — измеришь давление, а у него под триста! По идее, должен умереть — а он таблеточку возьмёт, и опять на пост, да ещё и с шуткой. Навсегда запомнился довольно пожилой, за пятьдесят, мужчина, которого обнаглевшие хохлаческие погранцы не пустили через границу легально — он перешёл её нелегально, полз мимо подразделений противника, шёл пешком по ночам, днём скрываясь, и всё же за неделю добрался до нас, чтобы встать в строй. Вскоре появился и первый пример массового воинского героизма — не просто при несении службы, а в бою. Толпа «футбольных болельщиков», а на самом деле замаскированных под них боевиков «Правого сектора», вооружённых, в бронежилетах, общей численностью под четыреста человек, набралась наглости явиться в наш город, размахивая своими омерзительными жёлто-синими тряпками. Чем заканчивается такое «мирное шествие», если таким выродкам не дают вовремя отпор, вскоре покажет Одесса.

Наших ребят сначала было гораздо меньше, всего лишь порядка сотни, но атаковали они противника крайне решительно. А дальше получилось точно, как рассказал один из мирных дончан: «Сижу во дворе, играю в домино. Смотрю, мимо меня бегут толпой с криками: «Наших бьют!» Опомнился — вижу, что как был, в трусах и тапочках, гоню толпу каких-то уродов, а в руках у меня здоровущая труба. Откуда взял её — не помню!» Блицкриг в Донецке у нелюдей не получился, но вскоре они взяли реванш в Одессе…

Первое время нас очень сильно поддерживала решительная, последовательная и бескомпромиссная позиция руководства Российской Федерации и её первых лиц. Вы, наверное, помните, как решительно все они, включая самое первое лицо государства, тогда заявили, что не позволят убивать мирное русскоязычное население? Могучая и непобедимая Российская армия бесстрашно и неутомимо проводила одни манёвры за другими у самой границы недогосударства Украина, общим настроением в российском обществе тогда было «на Донбассе будет как в Крыму». Действительно умные и порядочные политологи, тот же проницательный Яков Кедми, тщательно подбирая слова, говорили во всеуслышание то, что сам я талдычил на всех углах уже несколько лет — Россия никогда не потерпит фашистскую, антироссийскую Украину у себя под самым боком.

Потому, что это не просто угроза, но гибель для неё — 40 миллионов готовых шахидов, неотличимых от самих русских, огромный очаг нестабильности под самым боком, полный перехват путей транспорта газа в Европу, и готовый плацдарм для натовских средств нападения, в том числе ядерных, с совершенно неприкрытого ПВО и ПРО направления.

Когда-то давно прочитал у кого-то мудрого, кажется, у уважаемого мною медийного деятеля Дмитрия Юрьевича Пучкова следующую фразу: «Даже в стае павианов, самых низкоразвитых из обезьян, самцы понимают, что надо защищать от врагов самок и детёнышей. Поэтому они идут впереди и с боков стада — в самых опасных местах, а при появлении леопарда бросаются на него. Рвут его голыми лапами и зубами, сами гибнут, но спасают свою семью. К сожалению, далеко не каждому интеллигенту дано подняться до уровня самосознания павиана, а уж осознать, что такое «воинский долг» и «честь» — и вовсе непосильная задача». Там, на войне, я имел возможность многократно наблюдать глубокую сермяжную правдивость этого изречения. И раз уж павианы существенно превосходят в понимании базовых для выживания стаи и рода вещей интеллигенцию, ничего удивительного, что своё превосходство над ней тогда было многократно продемонстрировано людьми честных трудовых профессий, в том числе шахтёрами, которыми так славятся наши края. В данном случае я о том, что тогда ещё было понятно каждому шахтёру: на Украину обрушилась совокупная агрессия объединённых сил Запада — десятки разведслужб США, Англии, Польши, Германии, тысячи заранее подготовленных военспецов, десятки тысяч журналистов, политологов, политиков, выращенных здесь и работающих из-за рубежа, миллиарды долларов, объединённая экономическая мощь транснациональных корпораций. И что без поддержки могущественной силы, хоть как-то сопоставимой со всем этим, прежде всего без действенной и эффективной поддержки России, у народа Украины нет никаких шансов устоять против всего этого.

К сожалению, как показали дальнейшие события и как я вижу сейчас, общаясь в Москве, такой простой и очевидный тезис здравому рассудку очень многих людей с кучей высших образований совершенно недоступен. Мантра «вы должны сами решить свои проблемы» помимо того, что с успехом заменяет им необходимость хоть как-то осмыслить техническую возможность такого действия, но и успешно подавляет последние остатки совести (на глазах русских массово превращают в антирусских, ненавидящих Россию, а несогласных убивают), да и жалкие проблески здравого смысла (как закончат этот процесс там — очевидно, что начнут это всё здесь). Всё-таки хорошо, когда есть высшее образование, а еще лучше несколько — под любую свою низость и подлость можно подобрать внушительное и надёжно-убедительное обоснование…

Наши местные, особенно из людей честных трудовых профессий, понимали эти вещи очень хорошо: всё-таки реальный труд, а не перекладывание пустопорожних бумажек в офисе здорово учит реальной оценке ситуации, тем более, если труд этот связан с ежедневным смертельным риском, как у шахтёров. Тем более в тот момент: раскручивалась спираль насилия, брызжа во все стороны первой кровью и кусками мяса, начинались первые бои, в том же Славянске, война из возможности становилась реальностью. А реальность игнорировать нельзя — это живущий в виртуальном мире интеллигент может оспаривать истинность закона всемирного тяготения. Работающий в шахте, а тем более готовящийся к бою шахтёр, ставший воином, понимает: от того, что ты игнорируешь закон всемирного тяготения, «севшая» на тебя многотонная лава или наехавшая многотонная танковая гусеница не перестанет быть самой последней, самой крайней реальностью, «данной нам в ощущениях» в этом мире. Поэтому мы были счастливы, что Великая Россия с нами, что она не оставила нас, что отовсюду звучит брошенный в массы кем-то, и поддержанный самим правителем Земли Российской девиз: «Русские своих не бросают».

Тогда я не раз вспоминал в присутствии самых разных людей мой разговор с одним моим бывшим другом. Мы учились с ним в универе в одной группе, ходили на тренировки в одну и ту же секцию, проживали в одной комнате общаги. Тогда он был замечательным человеком — потомком фронтовиков, патриотом, православным, умным и порядочным. Исключительно трудоспособным и талантливым. Потом он уехал по направлению от универа за рубеж по какому-то обмену. Мы продолжали дружить даже через океан. А потом я узнал, что там он занят милым делом — выращивает в лаборатории боевые вирусы, рассчитанные на поражение людей с нашим, славянским генофондом. Одна из милых шуток нечистого: предал свой народ — становись же убийцей его. После этого наши отношения прервались.

И вот когда всё началось на Украине, он позвонил мне и, задыхаясь от едва сдерживаемого злорадства, начал:

— Ну что, слилась Россия на Украине, всё, просрала Украину?

— Они очень зря это начали, — кратко ответил я ему.

Второй раз он мне позвонил, когда случился Крым.

— Ну, теперь-то уже всё, Россия слилась, вся остальная Украина ушла? — наглости в голосе поубавилось.

— Это только начало, — ответил я ему.

Третий раз он мне позвонил, когда земля Донбасса запылала под ногами захватчиков и их местных прихвостней.

— Ну, теперь-то уже всё, дальше Россия не пойдёт? — вместо наглости и злорадства была уже лёгкая паника.

— Мы выполним приказ нашего Верховного главнокомандующего точно и в срок! — ответил я.

— А приказ-то какой? — совсем засуетился он.

— Чего ты волнуешься? — мягко осведомился я. — Когда мы будем чистить Вашингтонщину, я приеду и заберу тебя с роднёй из фильтрационного лагеря по старой дружбе.

Мы все смеялись — мы были уверены, что начатый киевскими марионетками путч в Киеве, убийства русских людей, десятилетия поругания России Штатами наконец-то заканчиваются, Россия сейчас встаёт с колен и её могучая тень осеняет нас своими крылами. Наши настроения того времени хорошо отражает тот факт, что, когда несколько истребителей пролетели низко над нашим ОГА, мы были уверены, что это Россия послала своих лётчиков, чтобы выразить нам свою поддержку, и что скоро за ними последуют наземные части. Чем-то это напомнило трагическую и трогательную историю о том, что в намертво осаждённой Брестской крепости, в подвале, чтобы ободрить умирающих раненых, медсестра рассказывала им о том, что сегодня прилетала эскадрилья наших «ястребков» и облетела крепость, помахав крыльями. Но тогда русская армия откатывалась под чудовищной силы ударом танковых полчищ Европы — и она не могла послать истребителей на помощь своим защитникам в изрытой воронками цитадели. Она их не предала и не бросила — она просто ничего не могла сделать. Сейчас же русская армия была занята — она проводила манёвры. Она просто не смела послать свои самолёты на помощь своим окружённым, блокированным отовсюду защитникам. Она (точнее, правительство Великой России) — «испугалась санкций»! Можете вы себе представить такое в 41-м году — «мы не можем пытаться пробиться в осаждённый Ленинград потому, что тогда Объёдинённая Европа введёт против нас САНКЦИИ!»…

Служба в ЦСО МГБ ДНР. Лето 2014 г.

На этом этапе, как и на всех других, я активно старался взаимодействовать с каждым неравнодушным человеком из гражданского населения, стремившимся нам помогать. Среди них запомнилась очень хороший человек, врач, народный депутат Украины Татьяна Дмитриевна Бахтеева. Видно было, что человек искренне переживает происходящие процессы, сочувствует своему народу, старается помочь, чем может. Именно она выделила дорогущий реанимационный комплекс в использование нашему медотряду, помогала лекарствами. Меня пытались критиковать за сотрудничество «с олигархами», обвинения были простые и незамысловатые: «она воровка». Я отвечал просто: «У нас на Украине есть честные люди среди депутатов?» — собеседники, как правило, затыкались. Тогда я говорил: «Раз все воры — давайте убьём всех!» Тогда они зависали, понимая, что видимо погорячились. В отличие от хохло-мутантов, для которых идея убить всех русских — основа всего бытия, донбассцы, даже самые примитивные и ограниченные, до такой дурости не доходили. Второй мой аргумент был ещё более простым: «Что ты сделал для нашего дела? Принеси хоть что-то сопоставимое по ценности в свой отряд, потом критикуй». Помню, однажды меня пытались разоблачить — тем, что я, оказывается, «её любовник»! Тогда это меня рассмешило до слёз, ответил кратко: «Почёл бы за честь быть любовником ТАКОЙ женщины, но увы!»

После операции по переподчинению одного из подразделений МВД Украины под юрисдикцию ДНР

На том этапе противник прилагал титанические усилия к тому, чтобы вбить клин между теми влиятельными людьми, которые сочувствовали своему народу, видели гибельность происходящих процессов и пытались им противостоять. Забегая вперёд, я скажу, что противнику это удалось — ни один из олигархов в итоге не принял нашу сторону. О причинах этого я скажу позже, а пока продолжим.

Итак, однажды Татьяна Дмитриевна выступала на митинге. Я тогда обратил внимание на то, что толпа насыщена подготовленными группами провокаторов — более чем когда бы то ни было. Работают они по отлаженной схеме: выкрикивают провокационные лозунги, обвиняют оратора, не дают ему говорить, нагнетают эмоции в толпе. При этом вокруг каждого «крикуна» стоят двое-трое человек прикрытия, которые создают ему все условия для кричания и не дают окружающим пресекать его действия. Отдельные стоящие в стороне координаторы по мобильным телефонам и рациям координируют их действия.

Макеевская комендатура. Всё только начинается

Выступление Татьяны Дмитриевны они своими криками основательно подпортили, поэтому после неё выступал я — на тот момент наш медицинский отряд и нашу работу народ уже хорошо знал. Потому, когда я кратко, но крайне эмоционально напомнил всем присутствующим, что в отличие от «крикунов» наши медики всё время реально помогают людям, и рассказал о помощи со стороны Татьяны Дмитриевны, а также о необходимости гражданского согласия и недопущения немотивированной агрессии к тем, кто нам помогает, общий эффект был положительным. Естественно, кратко прошёлся по «крикунам», указал, кто в толпе кричит, и кратко сказал, как их структура функционирует. Как говорится, «манипулятор боится двух вещей — правды и в морду». Эффект был ошеломляющим, и мне, естественно, всего этого не забыли…

Сразу после митинга мы с ребятами из медотряда пошли прикрывать Татьяну Дмитриевну — мы резонно опасались покушения на неё. Однако ничего не случилось — покушение ожидало меня.

На тот момент вокруг ОГА почти каждый вечер проходил крестный ход. Таково было возрождение древней воинской традиции — обходить крестным ходом осаждённую врагом крепость, чтобы её не смогли взять. В принципе, всё вполне логично — против нас воевали сатанисты, татуированные свастиками и аналогичной символикой, садисты-маньяки, всем народом публично совершающие на площади действия, напоминающие примитивные африканские культы вуду — то скачут дружно на площади, то изображают сожжение чучела президента нашей страны. Мы, стоящие против их сатанинских камланий, поддержанных деньгами и всей мощью психотехнологий и спецслужб Запада, вполне естественно могли надеяться только на помощь Всевышнего. В тот вечер я решил пройти совместно с крестным ходом. На душе было необыкновенно тяжело — я почти физически ощущал угрозу для себя лично, ожидал, что на меня нападут. На войне интуиция обостряется, так что ничего удивительного в этом не было. Однако крестный ход — он недаром «крестный». Нужно самому отнести Крест, на котором тебя распнут, на Голгофу. Я чувствовал, что должен пойти, и пошёл.

Весь маршрут я был очень бдителен — однако ничего не происходило. По окончании крестного хода я уже входил в здание ОГА, когда раздался крик: «Вот он!» и целая группа каких-то людей на меня бросилась. Во главе всех была крайне истеричная девица — она криком заводила всех, бросалась на меня, явно провоцируя на то, чтобы я её ударил. Как оказалось, часть этих людей была демонстрантами — достаточно безмозглыми и психически неуравновешенными, которым остальные, агенты СБУ, смогли «промыть мозги», объяснив, что это «я их оскорбил, назвав провокаторами» и так далее. На митингах и похожих массовых мероприятиях всегда найдётся определённое число эмоциональных, психологически неустойчивых людей, которыми легко манипулировать. А управлять такими «одноразовыми исполнителями» в спецслужбах, особенно штатовских, учат. И этой группой «своих, с которыми и врагов не надо» тоже, разумеется, руководили. И руководили толково.

Двое стоявших чуть в сторонке молодых людей в масках и были организаторами. Причём, что меня тогда удивило — обычно на входе в ОГА стояло множество охраны — в тот момент никого не было. Не знаю, как им это удалось организовать, но уровень организации это характеризовало вполне высоко.

Подогревая себя самих истерикой, вся эта толпа пыталась меня вытащить за пределы периметра — «Пошли на суд!» Задача была очевидна — украсть, как и большинство наших пропавших таким образом активистов, чтобы спокойно запытать в застенках СБУ. Драться, будучи зажатым толпой народу, довольно трудно — и мне пришлось применять навыки не столько рукопашки ударного стиля, сколько дзюдо, которому отдал ряд лет — сбивать захваты, выкручиваться из них, не давая себя ни повалить, ни подхватить на руки. С другой стороны, и они сами сильно стесняли друг другу движения, кроме того на мне был бронежилет и несколько успевших меня от души по нему стукнуть и ушибить конечности, существенно умерили масштаб своей прыти. Я был уверен, что вот-вот подойдёт охрана, и этот невообразимый по наглости кошмар — меня, командира отряда, известного лично почти всем бойцам в ОГА, какие-то ненормальные демонстранты под руководством спецслужбистов противника пытаются «повинтить» прямо в дверях — вот-вот прекратится. Однако время шло, а никто не появлялся. Очевидно, внутри здания у них имелись союзники, которые предотвращали возвращение охраны на свои посты.

Провозились мы довольно долго, настолько, что подтянулись пара человек из нашего отряда — Алексей, на тот момент бывший моим помощником, и Саша, ещё один достойный боец. До всех этих событий он был сотрудником милиции, отличался прекрасным самообладанием, умением глубоко оценивать ситуацию, выдержкой и решимостью. Позже он будет воевать в Горловке и немало прославится там, особенно под Карловкой и в ряде других мест. Очень достойный человек, я его ценю, и от всей души надеюсь, что он успешно переживёт эту войну.

Их вмешательство нарушило планы противника — стало понятно, что если до сих пор меня утащить не получилось, то теперь уж и вовсе не выйдет. Первыми свинтили координаторы — те самые молодые вертлявые парни в масках, которые руководили процессом. Навсегда запомнил, как один из них, пробегая мимо, бросил мне: «Уходи отсюда — останешься живым!» Я ему ответил: «Я не для того пришёл, чтобы уходить. Меня отсюда только вперёд ногами вынесут!»

Увы, тогда я не мог знать, что не сдержу этого своего обещания. Я живым вынужденно уеду со своей родной, истекающей кровью земли. Как и множество других, более или менее известных наших боевых командиров. Мы устоим под натиском объединённых усилий вражеских спецслужб, под градом пуль и снарядов, им не удастся прогнать нас с Родины. И тогда им на помощь придёт наше собственное командование, которое с успехом это сделает за них…

О ребятах, которые были там, можно легко написать отдельную книгу. Подавляющее большинство этих людей — феноменально порядочные, исключительно честные люди, самоотверженные, умные, трудолюбивые. Вот пишу эти слова и вспоминаю восточное изречение «истина лежит выше слов». Какими словами отразить самоотверженность этих людей, которые каждую свободную от работы минуту посвящали лечению больных и раненых соотечественников — бойцов и гражданского населения, их обучению, повышению уровня подготовки и оснащения нашего отряда и так далее? Город был насыщен вражескими диверсантами — первой волной, эсбэушниками и всяким напичканным по ноздри наркотой «Правым сектором» ещё довоенной подготовки. Они орудовали умело и нагло, у нас ещё не было контрразведывательных структур, и наши активисты пропадали без вести пачками. А медработники всегда были приоритетной мишенью для всей этой нечисти. Это позже, когда наши ребята вынесут и выловят значительное количество этих мутантов, в Донецке будет наведён порядок, а на тот момент каждый, уходя из ОГА, не знал — не исчезнет ли он навсегда по пути домой, а приходя обратно — ожидал неизбежного штурма и мучительной смерти. Одесса, Харьков, Мариуполь и многие другие места, к сожалению, вскоре покажут, что все эти страхи были отнюдь не придуманными. Общее наше настроение того момента хорошо отражает случай, когда одна женщина-доктор (к сожалению, не могу вспомнить её имя) придя, отпаивалась валерьянкой. Пока она шла на свой пост, в наш отряд в ОГА, ей кто-то сказал, что здание уже захвачено спецслужбами Киева. И она всё равно пошла! Говорит: «Захожу и думаю — сейчас на меня наденут наручники или просто убьют? Потом смотрю — странно, все свои, никто меня не арестовывает. Тут у меня сердчишко и прихватило!» Знали, чем рискуют, — и всё равно шли, за свой народ, за Родину! «Нет большей любви, нежели кто положит живот свой за други своя!» Помню вас всех: Андрея, Диму, Диму, Юлю, Юлю, Сашу, Виктора, Алексея и многих других. Если писать о вас и вашей работе — каждый заслуживает отдельной книги. Даст Бог, буду жив — соберу мемуары каждого, издадим отдельной книгой.

Гуманитарная помощь из Питера

Разумеется, были отдельные люди, которые иногда вели себя более чем странно — кто иногда, кто — довольно часто. Тогда я этому немало удивлялся. Однако, если учесть общий стресс непривычной боевой обстановки, в которую попали все эти люди, это вовсе не удивительно. Были люди хорошие, добрые и самоотверженные, но внушаемые. Иногда, попадая под влияние более решительных и напористых, преследовавших свои цели, они совершали непостижимые поступки, сами потом раскаивались. Например, таким оказался мой помощник Алексей, врач от Бога (хотя и фельдшер), способный лечить всё что угодно «на коленке», смелый и толковый в боевой обстановке. Некоторые члены отряда, по недоброй инициативе, начали влиять на него — рассказывать, что именно он должен возглавлять отряд. Он пошёл у них на поводу — закончилось тем, что я охотно ушёл — а отряд распался, сам Алексей довольно глупо попал в плен к противнику, потом был предан теми же людьми, под воздействие которых тогда попал, и в итоге остался за бортом нашего Движения, всеми преданный и брошенный. Я его как-то раз случайно увидел в травматологии — когда привозил наших раненых ребят из Аэропорта. Он попросил тогда прощения за всё, что было — разумеется, я охотно простил его. Хотя тогда, в ОГА, с подачи его и тех, кто им манипулировал, меня чуть-чуть не расстреляли. В боевой обстановке, особенно тогда, это было совсем просто. Но об этих событиях — чуть ниже.

Вот даже в задумчивости, писать ли о главном организаторе того случая — Дэне? За прошедшее с тех пор время было столько всего, столько произошло «подстав» и измен различной степени тяжести, столько довелось видеть подлости со стороны союзников и командования, что те события как-то поблекли и представляются не настолько значимыми, чтобы копаться в них — думается, что они просто этого не стоят. В конце концов, никого не убили — и ладно. Кроме того, Всевышний завещал прощать личные обиды. Тщательно подумав, теперь вижу ретроспективно, что большого вреда (во всяком случае, на тот момент) он нашему движению не принёс — скорее, от человека было больше пользы. А что меня с его подачи чуть не грохнули — бывает…

Что касается атмосферы в коллективе медотряда и в ОГА в целом, то о ней можно сказать, что, во-первых, в чём-то она была «семейной» — с одной стороны, очень душевной, с другой (оборотная сторона любой семьи) — легко раскручивавшейся в обострения самой различной степени тяжести. Дисциплина, тем более военная, по понятным причинам в значительной степени была недостижимой мечтой, и приходилось всё время прилагать огромные усилия к смягчению возникавших в коллективе противоречий. Во-вторых, уже на том этапе во всю мощь начала проявляться одна из главных наших проблем — полное доминирование противника в сфере информационных технологий. Возникали (на самом деле умело генерировались противником) самые нелепые и невообразимые слухи, порочащие друг друга и вызывавшие недоверие и подозрения, умело создавалась и поддерживалась атмосфера постоянного напряжения, тревоги, легко переходящей в панику. Лично мне самому участвовать не доводилось, но ребята из наших боевых групп рассказывали, что им частенько доводилось обнаруживать в соседних с ОГА дворах, особенно на пике всяких панических настроений среди защитников здания, излучатели инфразвука в кузовах машинок размером с «Газель» — большие антенны вроде телевизионных, скрытые тентами, с генераторами. Забьют такую антенну — и паника в здании тут же сходит на нет. Не имею оснований не доверять этой информации, тем более что слышал это от самых различных, весьма достоверных источников.

Тогда же, после попытки украсть меня, незаметно и очень быстро произошло ещё одно событие — как оказалось, возможно, самое значимое для меня в этой войне. Людмиле Владимировне, бойцу нашего отряда, поручили меня охранять. Разумеется, я и до того отмечал её хладнокровие, быструю реакцию, очень толковое поведение в экстремальных условиях и постоянно прорывавшиеся глубокие знания военного дела — как теоретические, так и чисто практические. Однако она настолько ловко маскировалась под безобидную «работницу склада», а официальная легенда о том, что все знания — исключительно от родителей и покойного супруга, которые все были военными, была настолько убедительной, что до поры до времени я (не говоря уже о других) не догадывался о её бесчисленных достоинствах. Позже, когда она мне несколько раз спасёт жизнь, потихоньку выяснится, что вышла в отставку она в звании капитана спецназа, а за её плечами — снайперский опыт ещё по первой Чечне. Много интересного услышу я о той неизвестной для многих войне — от непосредственного её участника. Её позывной «Ангел» тогда гремел среди групп нашего лихого спецназа, работавшего в Грозном. И на этой войне она вновь станет «Ангелом» — медработником наших передовых подразделений, надеждой тяжелораненых военных и гражданских на спасение, одной из живых легенд освободительной борьбы Донбасса. Мы станем неразделимой боевой парой, всю компанию пройдём вместе — и, даст Бог, будем вместе все следующие войны, сколько ни пошлёт нам Всевышний. Её значение в моей жизни и во всём, что мне удалось сделать на этой войне, переоценить невозможно…

Ярких эпизодов было очень много — фактически каждый день содержал какой-то из таких. Однако если описать всё это — выйдет настоящая «Война и мир», во-первых, слишком большая для любого нормального читателя, а во-вторых, у меня сейчас нет времени для неё, к сожалению. В отличие от графа Толстого, у которого на момент написания книги уже все войны были позади, а впереди было немерено времени для осмысления пережитого, — у меня война на Родине в самом начале. Пылают дома, артиллерия нелюдей-укропов шарашит все дни перемирия по жилым кварталам, где вот сейчас сидит моя родня и только вчера умер в больнице очередной раненый семилетний ребёнок в родной Горловке. Война ждёт меня, и мне надо быстрее дописать книгу, чтобы спокойно поехать на встречу с ней.

Пожалуй, один из самых запомнившихся эпизодов эпопеи ОГА — поездка в родную Горловку. Съездить в неё я хотел на протяжении всего месяца с лишним, пока мы занимали ОГА. Так хотелось увидеть родню, пообщаться с ними, увидеть родной город… Я как чувствовал, что увижу его не скоро. Однако занятость была фантастической, сон не более четырёх часов в сутки являлся нормой, а дни были спрессованы в один звенящий от сверхнапряжения тугой рельс, по которому летел локомотив Истории. И времени не было совершенно. Наконец, наметилась цель поездки. Дело в том, что на тот момент вокруг меня уже было много людей, которые выделились из общей массы теми или иными заметными поступками — как из моего отряда, так и из смежных, с которыми доводилось взаимодействовать. И каждый день мог стать для любого из них последним. Очень важно было как-то этих людей поощрить. С деньгами было неважно (это состояние станет постоянным на все ближайшее время) — зарплату, по понятным причинам, я уже не получал, а всё финансирование — перечисления моих личных друзей из Москвы, которые по копейке, «с кровью», отрывали их от своих семей, от своих скудных доходов, чтобы поддержать нашу борьбу. Первые взносы поступят ещё нескоро, и на тот момент у меня на руках оставалась всего тысяча долларов из личных накоплений. Судьба их довольно занятна. Как-то ко мне зашёл друг — на тот момент помощник Вадика (Царство Небесное!) — Андрей. На редкость толковый, сметливый, всегда хладнокровный — неудивительно, что невзирая на полное отсутствие боевого опыта и опыта службы, Вадик взял в помощники именно его. Андрей пожаловался, что совершенно нечем охранять Вадика, из вооружения у них на весь отряд лишь одна граната. На тот момент за деньги в Донецке ещё можно было приобрести что-то из огнестрела, и я, не думая ни минуты, вручил ему все свои последние деньги. До сих пор с удовольствием вспоминаю этот эпизод. В моей жизни было заметно больше сотни потраченных и розданных родственникам «тонн зелени», но именно эту считаю потраченной наиболее правильно.

Вадик был одним из самых выдающихся лидеров нашего движения. Именно его немалая заслуга в том, что вообще всё сначала началось, а потом не накрылось, невзирая на объединённые усилия всей мощи Запада. При этом он всегда был крайне жёстко ориентирован на Россию, связывал все планы только с ней, работал для неё. Как такое могло получиться, что для защиты и обороны ТАКОГО человека, за которым уже на тот момент остервенело охотились псы из СБУ и куча всяких «спецов» из структур Запада, не нашлось в «арсеналах Родины» ни одной единицы оружия? На складах пылятся миллионы «калашниковых», не меньше их у африканских людоедов различной степени дикости, у наших врагов, хохломутантов, «калашниковых» тоже стабильно было в избытке. Как же так получилось, что только защитники России остались в этот момент безоружными? Как вышло, что защита Отечества осуществлялась нами за свои деньги и оружием, купленным за них же? Где были знаменитые спецслужбы РФ в этот момент? Где все налоги, которые мы платим?

ЦСО МГБ ДНР. Едем на задание

Вопросы эти настолько наивны, что в ответах не нуждаются. Вот только вчера пресс-секретарь первого лица нашего государства женился, мало того, что на особи с американским гражданством (и это после всех кивков в адрес Ющенко и прочих, у которых жёны — американки) — у него ещё хватило наглости припереться на свадьбу в дорогущих часах. Сначала написали — за 35 миллионов рублей! Потом поправились — неправда, «всего лишь» за 5 миллионов! Это в стране, где минимальная пенсия 5 тысяч рублей, где ветераны множества войн за Отечество, раненые, контуженные, существуют на нищенскую пенсию в 12 тысяч рублей. Вот где наши налоги, вот где деньги, которые не доходят до социалки и т. д.! Ребята там умирали ни за что, с арматурой бросаясь на танки, чтобы здесь те, кто мизинца их не стоят, могли нацепить на себя сияющие побрякушки, в безумном ослеплении тщеславием превосходя вождей папуасских племён…

Что-то я отвлёкся. Так вот, нужно было чем-то поощрить ребят, и у меня возникла идея. Как раз за несколько месяцев до вышеуказанных событий наконец-то вышла в печать моя очередная научная монография — «Маркетинговые стратегии продвижения образовательных услуг в национальном интернет-пространстве Украины (на примере образовательных продуктов МВА)». Что, страшно стало при прочтении названия? (Мне тоже — никак сам запомнить не могу.) Для ребят название было не менее пугающим, а содержимое и вовсе — «тёмный лес», однако, как показал опыт, эти монографии с дарственной надписью автора позже будут пользоваться бешеным спросом. Даже через полгода (что по меркам военного времени — много) в далёкой Горловке, разведчик, которого в лицо я так и не узнаю, полезет обниматься со словами: «Помнишь, ты мне книжку свою подарил?» Короткие и трогательные дарственные надписи на обложках типа: «Сонечка, можешь гордиться своим дедушкой, он настоящий герой!» и подпись автора — всё, что я мог подарить в тот момент людям, балансировавшим на грани бессмертия. И многие из них, на данный момент, уже шагнули на ту сторону…

Итак, созрел замысел смотаться в Горловку, чтобы забрать из дому всю кипу монографий, которая там хранилась, а заодно и навестить родных. «Если есть цель — найдётся и способ!» И вскоре мы уже мерно покачивались в большом чёрном джипе Александра, «гражданского», настолько активно нам сочувствующего, что на своём джипе, выполняя разные задачи, он носился даже в осаждённый Славянск, не говоря уже о разъездах «по месту». Благослови тебя Всевышний, Саш, надеюсь, ты жив и сейчас!

Войдя в отчий дом, успел только обнять родню и подхватить аккуратно увязанные стопки монографий. Прибывший со мной Дэн, тоже горловчанин, пряча в карман мобильник, негромко сказал: «Наши штурмуют МВД». И мы запрыгнули в салон машины.

Как оказалось, на смену местному начальству милиции, вполне адекватному и тихому, как моль, киевские уроды прислали каких-то совершенно невменяемых «западенцев». Те начали с того, что сбросили со второго этажа прямо на асфальт какого-то молодого человека — якобы он пытался сорвать с флагштока перед зданием МВД украинский флаг. Естественно, он переломал себе руки, ноги, рёбра и в тяжелейшем состоянии был доставлен в реанимацию.

Такой новости хватило, чтобы к зданию сбежалась большущая толпа моих разгневанных земляков. Группками, как рассерженные осы, они вились кругами перед зданием, рассерженным роем шмелей гудели сгрудившейся большущей массой на площади. Хорошо, что здесь присутствовала гражданская «Скорая» — её весьма взволнованный экипаж, хотя и видел остроту развития событий и понимал, ЧТО сейчас произойдёт, выполнял свой врачебный долг и с места предстоящих боевых действий не сбежал. Плохо, что из необходимых медицинских расходных материалов у них не было совсем ничего, даже бинтов, — хвалёный «проевропейский уряд» на Украине «допанувався». Из рюкзачка Дэна мы поделились с ними самым необходимых — в небольших размерах, пропорционально «тактическому», скромному объёму рюкзачка. От обилия звонивших по мобильной связи сеть сразу рухнула. Хорошо, что у нас с Дэном были с собой рации. Плохо, что рации были недорогие, а потому крайне дерьмовые, китайские — аккумуляторы у них сдохли почти сразу.

Напряжение нарастало в воздухе, сгущалось чисто физически, как электричество перед грозой. Потом, разом решившись, в грозном молчании мужики пошли на штурм. Навстречу нам, из окон первого этажа, беглым огнём ударили автоматы. Необычное чувство переполняло меня — мне казалось, что я огромный, до самого неба, что промахнуться в меня невозможно. И вместе с тем — что я должен собою заслонить родной город, всех этих мирных людей от озверелой хохлобандеровской нечисти, засевшей сейчас в здании, от их пуль. Решимость наших угрюмых горняков оказалась сильнее свинца очередей — всей толпой мужественные горловчане мгновенно ворвались в здание и автоматы захлебнулись. Западенских нехристей выволокли наружу — слегка помятых, но практически целых. При этом кричало «не бейте!» и прикрывало собой их гораздо больше людей, чем порывалось пнуть. Им сразу же оказали первую медицинскую помощь и на «Скорой» увезли в больницу. Их, которые только недавно чуть не убили нашего земляка и которые сейчас стреляли в нас, безоружных! Это было при мне, и было именно так, как я здесь описываю. Поэтому, когда сейчас их пропаганда смеет называть донбассцев «бандитами» и «зверями», я только улыбаюсь. Я там был, слава Всевышнему, и я знаю правду — кто на самом деле показал себя тогда людьми, а кто — озверелыми палачами и трусливыми убийцами.

После этого я с замиранием сердца смотрел, как с флагштока уползла вниз жёлто-синяя двухцветная тряпка и вместо неё гордо взвился российский триколор. Как описать словами, что я чувствовал? Ком в горле, слеза в углах глаз, счастье, рвущееся из груди. Я двадцать лет ждал этого мига — освобождения родной земли от морока «украинства», культа предательства и лизоблюдства перед Западом, культа ненависти к Руси-матушке. И сейчас я сам, лично, освобождаю родной город вместе с земляками!

Довольно интересный случай произошёл чуть позже, когда мы уже неслись на джипе обратно в Донецк. Нас остановила ГАИ (на «мове» название её звучит феерически точно: «ДАЙ») — и наш водитель, весь на адреналине, похвастался майору: «Мы со штурма едем — МВД брали!» У меня глаза стали по блюдцу — что по этому поводу скажет и сделает ГАИ, я понятия не имел. Майор же, ласково улыбнувшись, посоветовал: «Езжайте аккуратнее — такие люди нужны нашей Родине живыми!» Благослови тебя Бог, майор, я надеюсь, что ты нашёл достойное тебя место в твоей новой родине — Донецкой Народной Республике…

В тот же день, в колонне крёстного хода, увидел очень красивую пару — медсестра из нашего отряда и боец одного подразделения — оба высокие, в ладной форме, молодые и одухотворённые. Он, позже, будет воевать в самых ярких подразделениях и прославится. Они поженятся. А в тот момент они только спросили меня со смесью удовольствия и восхищения: «Это вы сегодня в Горловке были?» Тесен Донбасс, быстро слухи разлетаются…

Одесская трагедия — чёрная страница истории новейшего времени. Я не пишу «самая чёрная» потому, что её выдающийся характер — именно в беспредельной наглости медийного освещения массового убийства беззащитных людей. По зверству исполнения и бесстыдству кукловодов она легко затмила зверства ИГИЛа, которыми так любит стращать зрителей российское телевидение. Там отрежут голову одному несчастному на камеру от мобильника — с плохим разрешением и дёргающейся картинкой, под истеричные крики — вот и все зверства. Здесь же был настоящий спектакль — тщательно продуманный, срежиссированный, спланированный западными режиссёрами — кукловодами и осуществлённый их здешними марионетками. Снятый на множество камер хорошего разрешения, пошагово задокументированный акт массового зверского убийства множества русских людей только за то, что они хотели оставаться русскими, говорить и думать на родном языке, не желали мутировать в омерзительных «укромутантов»… «Балакающих» на суржике, именуемом «мовой», и поклоняющихся подонкам и палачам — Бандере, Коновальцу и прочим… Все «подвиги» которых — массовое убийство мирных людей — русских, поляков, евреев, своих же украинцев, пресмыкательство перед вооружёнными силами фашистов и бегство перед мощью Красной армии.

Посмотрите эти кадры — их легко можно найти в Интернете и сейчас. Вот мужчина ползает в пропитанной кровью одежде, с перебитыми ногами, вот несутся истеричные крики медленно убиваемой женщины, вот как свечи пылают заживо сгорающие люди. Спокойно и нагло, на множество камер, нелюди зверски убивают русских людей — прямо на площади многомиллионного города Одессы, прославленного своей культурой и терпимостью, в центре страны, которая вроде бы «Украина це Еуропа». Как такое вообще могло произойти?

С одной стороны — понятно, что европейские цивилизаторы — всегда фашисты, там, где им не могут дать сдачи. Спросите об этом у сербов, у разгромленной Ливии, у колыбели мировой культуры Ирака и так далее — у всех тех стран, где сейчас они зверствуют в полный рост. Поэтому ничего удивительного, что как только им представилась возможность безнаказанно, цинично, зверски убить беззащитных людей — они с размахом и удовольствием ею воспользовались. Тщательно отрежиссированное и красиво показанное зверство — традиция европейской цивилизации и её сущность, начиная с массовых жертвоприношений в римском Колизее и заканчивая сожжениями заживо на территории современной Украины. Так что тут как раз удивляться абсолютно нечему. Нужно просто забивать магазины «Калашниковых», ввинчивать запалы Ф-1 и огнём, свинцом, осиновым колом гнать европейских вурдалаков туда, где их место — на запад, в их берлогу, с нашей священной земли, земли наших предков.

Удивление было вызвано совсем другим. Удивление огромное, горькое и как вскоре станет ясно — «до слёз». Причём кровавых.

Помните ли вы, мои дорогие соотечественники, ту весну? Помните ли многочисленные заявления первых лиц нашего государства о том, что «мы никому не позволим убивать русскоязычное население Украины»? Вспомните, как многочисленны и громогласны они были, как звучали отовсюду! Если кто забыл — все эти эпизоды из речей легко можно найти в «Ютубе».

Как мы радовались тогда тому, что Россия наконец-то перестала вести себя на международной арене как вечный «потерпевший», и стала действовать, как надлежит великой стране с тысячелетней историей! Защищает свои права, своих граждан. Выполняет свою историческую миссию «автохтона» — Великого Удерживающего Государства, созданного и хранимого Промыслом Божиим, чтобы противостоять натиску сатанинских сил по всему миру, защищать обездоленных и слабых от могучих и хищных. Защищать Православную Веру от безбожной экспансии католицизма, христианского лишь по названию. Как совершенно верно заметил один из современных блогеров: «Европейские христианские ценности — это примерно то, что получилось бы, если бы Христос на все известные предложения, сделанные в пустыне (со стороны Сатаны), ответил согласием!» Смысл существования России, Хартлэнда, великой «срединной земли» всегда был в предотвращении завоевания всего мира очередной кучкой получивших наиболее современное оружие и благословение Сатаны безумцев, как правило, европейских. И сейчас, когда эти новые рабовладельцы пришли на святую землю наших предков — на южные территории России, которые лживо названы «Украиной», но на деле с незапамятных времён являются Киевской Русью, Россия наконец-то встала с колен, распрямляясь во весь свой исполинский рост!

Сначала — Крым, за несколько дней, почти без крови. Теперь — Донбасс! У России настоящий лидер — волевой и решительный, опирающийся на свой народ, а не на милость заокеанских пидорасов. Он решительно заявил свою волю: «Мы никому не позволим убивать русских!» — и население России в едином порыве поддержало его. А мы, на Донбассе, в Харькове, Одессе, и даже Закарпатье — встали в едином порыве, чтобы спасти свою землю от нашествия западных извергов и их здешних марионеток.

Когда в Одессе произошло беспрецедентное по зверству и наглости массовое убийство русских людей, весь мир замер. А мы были уверены, что Россия поступит, как обещала, как надлежит великой стране, и палачи очень скоро пожалеют о содеянном.

На тот момент даже совершенно слепым и глухим наблюдателям стало ясно — на Украине стремительно формируется фашистский, ненавидящий Россию и всё с ней связанное режим, единственная цель существования которого — война против России. Формируется при мощной, активнейшей поддержке ведущих мировых сверхдержав. Он уже не только открыто провозгласил свои цели — война против России, но и начал массово переформатировать проживающих на своей территории граждан в этномутантов — людей с изменённой картиной мира, по крови — русских, но ненавидящих всё русское. Подобно тому, как когда-то выходцы из славян, ставшие янычарами, ненавидели своих соплеменников больше, чем любые мусульмане. И этот режим начал нагло, открыто убивать всех, кто мутировать не желал. Но в тот момент большое количество граждан Украины было активно против происходящих там процессов, они закономерно ожидали, что Россия властно пресечёт это безобразие. Сколько раз к нам приходили офицеры украинских подразделений и с тоской говорили: «Когда уже русская армия появится? Мы сразу сдадимся!» В этот момент небольшого решительного толчка было достаточно, чтобы паникёры и уродцы типа Яценюка, поджав хвосты, сбежали в Канаду, а воодушевлённое примером Крыма население восточных областей прогнало бы «майданных скакунов» туда, где их место — в глухие леса Галиции, сожительствовать с овцами! Но для этого было нужно, чтобы Российская армия своей мощью уравновесила невиданный прессинг американских и европейских спецслужб и кадровых военных, которыми уже переполнилась Украина, а также их выкормышей — проклятой пробандеровской СБУ, дипломы сотрудникам которой как раз американский посол и вручал.

С другой стороны, было понятно, что, если в этот момент фашистскому режиму не противопоставить жёсткий и бескомпромиссный отпор, он задавит всякое сопротивление и превратит 40 миллионов русских людей и занимаемые ими цветущие территории, со столь важным геополитическим положением, в плацдарм дальнейшей агрессии против России. В зону хаоса. Очаг экспорта нестабильности в южные области России, источник подготовки «славянских шахидов» — террористов для работы на нашей территории. Так что даже если отбросить в сторону «эмоции» (хотя что, если не эмоции, делает нас людьми, а не биороботами для зарабатывания резаной бумаги?) — то и с прагматической точки зрения Россия не могла уступить, не могла закрыть глаза на демонстративное, сакральное убийство своих людей, на объявление ей войны.

Все мы, всё здание ОГА замерло в ожидании. А с нами — и всё население Украины, стонущее под пятой захватчиков. И население России, окрылённое Крымом и готовое идти за своим лидером. И весь мир, который с трепетом, как уже не раз бывало, созерцал внезапное возрождение вроде бы уже окончательно убитой и погребённой великой России, которая как феникс, вновь расправляла свои крылья, стряхивая с них пепел безвременья.

Дни сменялись днями, громкие заявления по-прежнему летели со всех российских телеканалов, по-прежнему грозно и бесполезно маневрировала Российская армия на своей территории — и понемногу становилось понятно, что Россия НИЧЕГО не сделает. Подавляющее большинство нас в тот момент просто не могло в такое поверить. Это было предательство не только и не столько нас, и всех десятков миллионов соотечественников, оказавшихся на оккупированных территориях Украины. Это было предательство Россией собственных интересов, демонстрация на весь мир позорной слабости и постыдной, без малейших попыток сопротивления, сдачи своих территорий без малейшего боя.

Все, и противники, и союзники, поняли это сразу, гораздо раньше, чем мы, находившиеся в гуще событий и настроенные идти до конца. В украинских городах как грибы после дождя размножились фашистские карательные батальоны — они не только делали грозные заявления по телевидению, обещая зверски убивать всех сочувствующих России, — они, в отличие от русского правительства, такого могучего и лопающегося от нефтяных вышек и атомных боеголовок, показали себя пусть нелюдями, но мужиками. Хозяевами своего слова. «Пацан сказал — пацан сделал». Они действительно убивали всех, кто был за Россию, — массово, зверски, по всей территории Украины. А наши лидеры в дорогих костюмах ярко демонстрировали, что они не просто импотенты, но кастраты. Особи без первичных половых признаков. Они громко и торжественно обещали защитить русских, и ничего для этого не делали.

Результат оказался закономерным и сказался очень быстро. Пророссийские настроения стремительно пошли на убыль по всей территории Украины — быть зверски убитым никто не хотел. Начала кристаллизовываться до того аморфная и совершенно никакая укровская армия. Пусть из страха за свои жизни и жизни своих родственников, пусть с антипатией, а то и ненавистью к «Правому сектору» и СБУ — но начала. Так как «мессидж» был более чем понятен: убивать русских — безопасно и даже выгодно, получишь льготы, привилегии, какие-никакие, но деньги. Сочувствовать России, выступать за неё — означает быть бесполезно зверски убитым.

В тот момент был упущен один из самых блестящих шансов быстро, и с малыми жертвами прекратить эскалацию насилия на Украине, прервать выращивание фашистского, враждебного нам государства под самым боком у нас. Причём самое печальное, что это ничему не помогло. Россию всё равно на весь мир обвинили в «агрессии против Украины», и весь мир так и уверен, что мы на неё напали. Против России и так ввели множество санкций, которые отменять даже не думают. И наконец, сейчас странами НАТО при активном участии той же Украины неприкрыто и лихорадочно не просто готовится агрессия против той же России. Она уже активно осуществляется блокадой Приднестровья, засылкой на нашу территорию множества украинских террористов и подготовкой ими террористических актов, репрессиями против граждан Российской Федерации (о массовых убийствах людей, заподозренных в симпатиях к России, я даже не упоминаю). Словом, результаты нашей нерешительности оказались хуже, чем были бы от самого масштабного вторжения.

Было ли это ошибкой, или имел место злой умысел? Из дальнейшего моего повествования, из тех фактов, которые я приведу, вы сами сможете сделать вывод, на что всё происшедшее более похоже. Однако в данном случае удивительно точно подходит изречение Талейрана: «Это хуже, чем преступление — это ошибка».

Если же на миг отвлечься от наших чисто местных, «русско-украинских» реалий и взглянуть на проблему шире, то станет очень заметным, что правительство России один в один повторило ошибку Саддама Хусейна, вернувшего Ираку Кувейт — тоже когда-то его провинцию, так же как Крым, геополитически необходимую часть когда-то отторгнутой территории. Если уж так сложилась ситуация, что спорные территории нельзя оставить в руках противника, необходимо действовать решительно. Умеренность твоей позиции только подтолкнёт Запад к агрессии. Сами существующие лишь грабежом и убийством, европейско-американские «цивилизаторы» понимают только язык грубой силы. И всё равно ты будешь назван оккупантом и виновником войны. А в глазах твоих союзников — как местных, так и крупных мировых держав — ты будешь выглядеть нерешительным, ненадёжным военным партнёром, на которого нельзя рассчитывать. И в решающий момент ты окажешься совсем один, как оказался один Ирак.

И в завершение, как один, но яркий штрих, считаю нужным рассказать вам о «Львивськой кавьярне шоколаду».

Однажды мы решили поощрить наиболее выдающихся по своим достоинствам бойцов не только грамотами, но и плитками шоколада — типа маленький такой торжественный приз. Многие из них были женщины, так что «самое оно». Мне сказали, что очень хороший шоколад продают в «Львивськой кавьярне шоколада», совсем рядом с ОГА — ну и с парой товарищей мы туда наведались. Я сразу обратил внимание, что продавцы упорно игнорируют мои попытки объясняться с ними на русском языке и как заведенные говорят по-украински. При этом с выраженным донбасским акцентом. Понятное дело, будет кто-то что ли завозить «этнически чистых» укров, чтоб торговали в Донецке? Я сначала вежливо, потом всё более решительно потребовал уважать меня и беседовать со мной на том языке, на котором я обращаюсь к продавцу, тем более что для неё самой родной язык — русский. Тогда мне сказали: «Вы что, не понимаете, что ли?» Меня это окончательно задело, и крайне зловещим тоном я заявил, что я требуют прекратить беседовать со мной в нашем русском городе Донецке на искусственно сляпанном суржике австро-венгерских завоевателей. После этого у них, наконец, прорезалось понимание русского. Но что меня больше всего изумило — когда шли обратно, один из бойцов нашего отряда, по-моему, Дэн, сделал мне замечание, что типа, «не стоило так агрессивно беседовать». Поразительно — как показывает этот случай, уже лилась кровь, а многие, в том числе из нашего движения, всё ещё не понимали, что «язык» в данном случае — это ничуть не безобидная шалость, это средство ползучей агрессии, это способ разделить людей, чтобы потом заставить их убивать друг друга на радость заокеанским кукловодам.

Они влезают к нам под кровлю,
За каждым прячутся кустом.
Где не с мечами — там с торговлей,
Где не с торговлей — там с крестом.
Они ползут. И глуп тот будет,
Кто слишком поздно вынет меч.
Кто из-за распрей всех забудет
Чуму тевтонскую пресечь.
К. Симонов

Глава 7.1. Роль религии

В продолжение поднятых в прежних эпизодах тем не могу не сказать несколько слов о роли религии. В чём-то это будет перекликаться с ранее затронутой темой идеологии — воспитательной работы в обществе. В годы Великой Отечественной войны наша Православная Церковь служила молебны «о победе Православного Воинства», за свои средства комплектовала танковые и авиационные части, активно сотрудничала с армией и органами госбезопасности — словом, изо всех сил помогала своей стране и своему народу. При том, что как сами иерархи Церкви сейчас рассказывают, тогда гонения на неё были жуткие и храмы почти все были то закрыты, то разрушены. Сейчас дело другое…

Лучатся золотом купола. В каждой деревеньке уже по великолепному Храму, а то и несколько. О великолепии автомобилей и резиденций церковного руководства уже и говорить не стоит — во всяком случае, Христос, ездивший на ослике, однозначно «не в тренде». Словом, Церковь нашим государством утешена, обласкана и пригрета. Что же в ответ? Спешит ли Церковь выразить столь же горячую поддержку своему народу в этот грозный час, когда ещё более могущественный и жестокий враг, нежели Гитлер, опять пришёл на нашу землю?

В храмах я не слышал ни одного молебна о «победе воинства Новороссии». На передке я видел очень мало воцерковленных православных — гораздо меньше, чем язычников, мусульман и так далее. Зато в рядах «Правого сектора» их до фига, и даже Порошенко — прихожанин Московского патриархата. Задал вопрос знакомому батюшке — тому, что из настоящих, тому, который приехал к нам ТУДА из безопасного Подмосковья, окормлял разведчиков перед боевыми выходами и отпевал тех, кому вернуться не посчастливилось. Был с нами в боях и за это заслуженно пользуется уважением у множества самых различных людей. Он махнул рукой и, вздохнув, тихонько мне поведал: «Патриарх не благословил (запретил) священникам ездить в Новороссию и молиться за воинство её». Я был шокирован. Не хотел верить в это. Но приехав сюда, послушал проповеди иерархов, почитал церковные журналы, которые издают для молодёжи.

Вот журнал для православной молодёжи «Ровесник». Тема номера — «Битва», и как вы думаете, сколько в нём статей о жестокой войне, которую мы ведём в Новороссии? Ни единой! Какие-то «битвы» в офисе (мелкие свары между офисным планктоном), «битвы» с самим собой, пара статей про парадно-глянцевых «десантников»… Без сомнения, все темы важные и актуальные. Но неужели важные настолько, что в такой момент, когда происходит вторжение в нашу землю и опять, как во времена татаро-монголов и Гитлера, встал вопрос о самом выживании русского народа, не нашлось места для хотя бы одной статьи о тех, кто это вторжение отражает? Живая Русская Церковь всегда была Церковью воинствующей, вдохновлявшей русский народ на защиту всех униженных и порабощённых, без различия расы и вероисповедания их. Где сейчас, когда порабощают и уничтожают наш, русский народ, пламенные проповеди о необходимости «душу положить за други своя»? Где огненные батюшки времён Куликова поля и Шипки, служившие молебен перед боем и потом шедшие в рядах жертвенной русской пехоты, вместе с ней, — к Победе или на встречу со Всевышним?

Как понимать позицию Церкви? Неужели настолько застлала глаза недвижимость, которой владеет Патриархат на Украине, что за этими «квадратными километрами» нет дела ни до страданий тысяч невинных людей, кстати, «чад церкви», ни до самой судьбы Русского Народа? Неужели обязательно нужен «богоборческий» режим и массовые репрессии в среде духовенства, чтобы новая поросль священников осознала свой пастырский долг перед Родиной, народом и Богом?

Мудрые древние зулусы говорят: «Всё, что есть на земле, когда-то было и когда-то будет ещё». Было время, когда пламенный Гермоген из заточения, умирая голодной смертью, рассылал по городам и весям России огненные призывы встать за землю и Веру предков, собрать ополчение, вышвырнуть из страны изменников и оккупантов. И в это же время увешанные золотом и драгоценными камнями, иерархи церкви присягали польским захватчикам, привечали их в Кремле, отрекались от веры предков ради мерзкого, насквозь лживого католичества. Они вкушали драгоценные яства, ходили в самых дорогих для своего времени нарядах, были важны, откормлены и влиятельны — казалось, что они определяют политику государства. Несомненно, они были гораздо более «адекватны сложившейся ситуации», чем уморенный голодом в ледяной каменной темнице Гермоген.

Кто теперь, кроме самых узких специалистов-историков, помнит имена этих иуд, этих предателей и изменников своего народа? А имена Гермогена и героев осады Троице-Сергиевой лавры будут сиять в веках, пока стоит наша земля и наша Вера!

Не раз они пред битвою, презрев ночной покой
Смиренною молитвою встречали день златой.
Не раз, сверкая взорами, они в глубокий ров
Сбивали шестопёрами литовских удальцов.
Глядят на них с любовию, святых ликует хор,
Они своею кровию Литве дадут отпор!
Господи, помоги нам!

Глава 8. Донецк. Яма

На фоне бирюзово-синего донбасского неба колышутся позолоченные лучами заката листики берёз. Удивительно, как редко, будучи на свободе, мы поднимаем головы вверх, чтобы просто полюбоваться красотами мира, которыми одарил нас Всевышний, — облаками, Луной, листвой, звёздами.

Сейчас у меня наконец-то много времени и я с удовольствием всё это созерцаю. Правда, для того, чтобы я наконец-то оторвался от бешеного марафона хлопот, Всевышнему пришлось посадить меня в яму. Да, я сижу в самой настоящей яме, вырытой экскаватором, глубиной метров шесть, на одной из баз подразделения «Восток».

Что инкриминируют — пока неизвестно, но скорее всего статьи будут стандартными для медработника — хищения гуманитарки или торговля наркотиками. Это много позже, в другой раз, когда милостью Всевышнего вся группировка будет знать, что я сам не ворую и рядом с собой не даю, статьи обвинений станут другими, гораздо более «интересными». А в данный момент всё только начинается.

Наше подразделение в районе Еленовки. Август 2014 года

Как только я попал в яму, первым делом возблагодарил Всевышнего, что стоит тёплая солнечная погода — если бы не дай Бог пошёл дождь, среди глинистого грязевого болота мне бы было, мягко говоря, намного менее комфортно. Потом я прилёг на землю и уснул крепчайшим, богатырским сном смертельно уставшего человека с чистой совестью. Крайней мыслью было: «Слава Богу, наконец-то высплюсь!» На самом деле моя загруженность весь этот крайний месяц была столь велика, что желание выспаться стало основным, а от переутомления иногда возникали любопытные галлюцинации. Например, однажды, находясь в пути с сочувствующим нам гражданским, в его машине, и рассказывая им что-то, я с крайним изумлением заметил, что вижу себя чуть со стороны и сверху — словно бы душа вылетела из тела, оттуда же слышу свою речь, пытаюсь эту речь контролировать, чтоб не говорить чуши, и выходит это со стороны-то с исключительным трудом.

Когда проснулся, порадовался, что я сижу в яме, а не в душном подвале, где толпа народу. И принялся любоваться небом и колышущимися на его фоне листками берёз.

Под вечер сделал гимнастику от стресса — мою любимую, метод «ключ», гениальное изобретение русского учёного Алиева Хасая Магомедовича. Много позже, уже после войны, я не раз буду слышать язвительные замечания от умников типа: «Эффективность его метода подтверждена только публикациями жёлтой прессы — а где статьи в серьёзных научных журналах?» Что вам нужно — шашечки или ехать? Вам нужны публикации или эффективность? Если ты в ожидании расстрела пять минут делаешь гимнастику и становишься полностью спокоен — какие ещё доказательства эффективности нужны.

При этом что интересно. В ходе боевых действий бойцы, которые будут рядом со мной, не раз будут попадать в тяжёлые стрессовые ситуации, испытывать сильнейший психологический шок. Но никто из них не захочет добровольно сделать несколько простых упражнений, чтобы успокоиться, — помахать руками, повертеть головой. А вот оба моих соседа по яме в высшей степени активно будут выполнять эти упражнения — видимо, совсем уж тяжёлый стресс их придавил. Кстати, один из них окажется крайне любопытным индивидуумом — по христианской терминологии таких именуют «блаженными». А может быть, и «одержимыми». Примерно тридцатилетний мужик, нигде не работающий, каждый день ходящий уже много лет пешком из Донецка в Горловку и обратно — в поисках «секрета бессмертия». Такой индивидуум в военное время вызывает массу вопросов, и как только он второй раз подряд попёрся полем мимо блокпоста, по обыкновению бормоча себе что-то под нос, ребята из ополчения внесли коррективы в его курс, и он оказался в яме. Находясь там, он причитал, беспокоился, сокрушался и боялся во весь голос — по моему разумению, его терзал не столько страх смерти, сколько внутренняя дисгармония, тот самый поиск своего места в мире, который заставлял его пешком ходить по 40 километров зараз — в Донецк и обратно. Такие люди тоже зачем-то нужны Богу, недаром бродячие дервиши, суфии и «Бога ради юродивые» во многих традиционных культурах почитались и береглись. Любопытно было выслушать его спутанные, «не от мира сего» речи о смысле жизни, о том, что вся жизнь станет совсем другой, когда люди станут бессмертными. Потому мне его было жаль даже больше, чем если бы он был нормальным человеком.

Если же вы, дорогие читатели, только иронично ухмыльнулись, прочитав эти строки: «сумасшедший, что возьмёшь», то осмелюсь вам заметить — там, на пылающей земле Донбасса, я много думал над мудростью фразы: «Мудрость мира сего есть безумие в глазах Господа». Я видел целый богатейший край, жители которого, по всем меркам нормальные, разумные, почти все с высшим образованием, посвятили свою жизнь служению Золотому Тельцу, стяжательству. «Трудом праведным не наживёшь палат каменных» — и они остервенело воровали, брали взятки, кредиты, чтобы неправедным трудом построить огромный особняк, купить пафосную машину. Закономерно, «по грехам народа», как писали летописцы, пришла война, и эти особняки стоят пустыми, а их хозяева скитаются по чужбинам. Ну и кто после этого безумен?

На территории завода «Точмаш»

Сделав зарядку, сосед заметно успокоился, но как оказалось, ненадолго. Вскоре его выдернул из ямы один из бойцов удерживавшего меня подразделения, в маскировочной балаклаве, и начал отрабатывать на нём приёмы ножевого боя. То есть он предложил тому защищаться — однако драться несчастный не умел, и «спарринг» получился односторонним. Ножом боец работал виртуозно. Почти каждый раз, когда удар проходил защиту и лезвие должно было коснуться тела, он ловко подворачивал руку и только легко ударял кистью в намеченную к поражению зону. Но всё же несколькими необыкновенно красивыми режущими ударами «пописал» задержанного, из поверхностных царапин в безопасных участках тела потекло немного крови. При этом он ещё успевал внимательно поглядывать в мою сторону — какое впечатление это зрелище производит на меня. Ну что я могу сказать? Я рукопашник, и у меня в этот момент было две мысли: «Как красиво работает!» и «Блин, если сейчас придётся с ним спарринговаться — жалко будет своего-то бить!»

Однако спарринговаться не пришлось, и сильно испуганного, хотя и практически совершенно целого соседа спустили обратно в яму. В принципе, эта яркая, хотя и почти бескровная сцена, помимо того что преследовала целью оценить мои реакции, ещё больше была нацелена на выявление его реакций. Судя по всему, ребята убедились, что он не симулирует, а действительно «не в себе» — уже вечером в яму посыпались камешки, потом с грохотом низверглась с вышины грубо сколоченная лестница и ему предложили вылезать и убираться. Естественно, я тогда ему немало позавидовал.

Вообще, пока я сидел в яме, довелось увидеть немало ярких индивидуумов, настоящих воинов. Кто — в шапочке-балаклаве, а кто — с открытыми лицами, они подходили к краю ямы посмотреть на меня — кто молча, а то и с весьма сердитыми замечаниями. Помню, я просто очень внимательно смотрел на них в ответ. По этому поводу один из них, чуть заметно улыбнувшись под маской, бросил: «Ты сидишь в яме, а я — наверху. Но так смотришь на меня, будто это я — в яме!»

Яма — это совершенно уникальный жизненный опыт. Ты находишься в толще земли-матушки, видишь неровную мозаику слоёв грунта и корни деревьев, небо — непривычно сужено и далеко. Фон привычного потока мыслей и городского шума резко ослабевает до полного исчезновения, и ты начинаешь понимать, как, в сущности, мал человек и как короток его век. «Из праха вышли — прахом станете». На дне ямы лежало несколько пистолетных гильз. И они легко могли означать, что до меня кто-то здесь уже прошёл до конца этот путь — его прямо здесь застрелили и прикопали. Мысль о бренности человеческой жизни именно в яме приобретает совершенную, законченную форму. Ты уже находишься под землёй, и закопают ли тебя сейчас здесь, или всё-таки ты поднимешься на поверхность — становится вопросом не праздным, но исключительно актуальным.

Переформатирование сознания, которое испытываешь там, трудно с чем-либо сравнить — возможно, что-то похожее чувствуют те ребята, которые добровольно, за большие деньги закапываются в землю в гробах. В моём случае платить не понадобилось — Всевышний милостью своей всё организовал без моего участия.

Сидя в яме, я думал о любимой дочери. Как сказал один из наших командиров: «Когда меня поставили к стенке, стою и думаю — я копейки никогда не украл — а меня расстреляют за воровство. Как стыдно дочери будет!» Подтверждаю — мои мысли были почти точно такими. Но мысли о близких придавали сил. И кроме того — полная уверенность в своей невиновности. Помню, когда один из тамошних бойцов, судя по экипировке и уверенному поведению, подошёл к краю ямы, и, передёрнув затвор «Макарова», пообещал, что сейчас: «Застрелит как собаку!», я поднялся, широко перекрестился — ещё стал левым боком, чтобы пуля сверху попала в сердце, наповал — и ответил: «Стреляй! Я умру невиновным!» После Великой Отечественной войны командир легендарного партизанского отряда Медведев назвал книгу о своих бойцах «Люди с чистой совестью». Лично для меня участие в боевых действиях в Новороссии стало «моментом истины» — я всё время чувствовал, что делаю правое дело, делаю с полной самоотдачей, и нахожусь в гармонии со Всевышним и самим собой. Это и есть «чистая совесть». Именно в яме ощущение чистоты своей совести и убеждения в своей правоте достигло своего пика, и оставалось таким почти до конца войны.


Сидя в яме в ожидании расстрела, помню, нацарапал на твёрдой глинистой стене три буквы — ДНР. Это было естественно: мы встали сражаться за правое дело и готовы, если надо, умереть за него. Очень обидно, если от рук своих, — но на войне такое бывает. Помните трагическое стихотворение времён Отечественной:

По своим, по своим артиллерия бьёт.
Недолёт, перелёт и опять недолёт…

На следующий день меня пару раз допросили. Не могу не отметить добрым словом людей, с которыми общался в ходе допросов, — психологи хорошей квалификации, они по моим реакциям в разговоре сделали правильные выводы. Кроме того, как я понимаю, были проанализированы мои контакты в телефоне, мои связи и так далее. Ну и немалое значение сыграли мои находившиеся на свободе друзья, прежде всего, моя любимая Ангел, которые пошли по инстанциям с требованиями «разобраться». Как бы то ни было, уже на следующее утро я был на свободе.

Однако за время пребывания в яме произошёл ещё один интересный эпизод, влияние которого на дальнейшие события трудно переоценить.

С «боевых» приехали ребята. Тогда произошёл уникальный бой, когда взвод наших, безо всякой бронетехники, атаковал карательный батальон противника, находившийся на базе в населённом пункте. С формальной точки зрения, это было безумие — взвод не может атаковать батальон, находящийся в обороне. Однако «безумием» были подвиги и Гастелло, и Матросова, и двадцати восьми панфиловцев. С Божией Помощью наши забили этих сатанинских тварей, только убили больше восьмидесяти, не считая раненых. И теперь один из бойцов, сидя на краю ямы, рассказывал мне подробности. Он глядел сквозь меня «потусторонним» взором человека после тяжёлого боя, который я не раз потом буду встречать в глазах тех, кому удалось вернуться и кто только что оставил ТАМ своих друзей.

Он мне говорил о том, что наши подъехали на «КамАЗах», спешились в цепь и закидали противника ВОГами, а потом пошли в атаку. О том, что противника обуяла паника — стрельба была беспорядочной, и целый батальон не мог отбиться от нашего «бешеного» взвода. Что укронацисты отчаянно орали по рации, вызывая на подмогу стоявшие совсем рядом части ВСУ, а те, пылая «исключительной» симпатией к карательным батальонам, даже не пошевелились. Что одного из наших застрелил лежавший в поле вражеский снайпер. Снайперюгу, мерзкого мутанта, всего покрытого татуировками в виде свастики, даже не застрелили — такая тварь не заслуживает свинца. Его зарезали как свинью, тотемное животное хохлотварей.

Он говорил о своём друге — достойном и весьма состоятельном человеке, который вчера шёл рядом с ним, а сейчас лежит вон там, накрытый брезентом. Несколько тел, под брезентом цвета хаки, были незримыми молчаливыми свидетелями нашего разговора, подтверждением правдивости всего сказанного. Мне было страшно стыдно перед этими ребятами — что их уже нет, а я сидел в яме, когда они за нас сражались.

Интересным был его рассказ об охоте на вражеские группы ДРГ. С непритворным изумлением он сказал: «Не знаю, какую там боевую химию они там жрут, но это просто поразительно: мы их преследуем по пятам, «по зрячему», до нас — меньше километра, и при этом в каждом населённом пункте, через который они проходят, они умудряются хоть одну женщину, да изнасиловать! Я бы ещё понял после взятия населённого пункта — когда ликование тебя просто переполняет, и времени впереди — немерено, но когда смерть дышит в затылок…».

И на всю жизнь я запомнил, как он мне сказал: «У меня было высшее образование, я был богатый человек — начальник участка на шахте. Я всё бросил, продал имущество, чтобы купить оружие, и пошёл защищать родную землю!» Храни тебя Господь, брат — надеюсь, ты жив и здоров поныне!

Решение переводиться в строевые подразделения я принял ещё раньше, но именно за эти несколько дней, в обществе этих выдающихся людей, моё решение приобрело прочность железобетона.

И второе. В ходе дальнейших боевых действий от самых разных людей я слышал много нелестного о подразделении «Восток». Многое из этого — горькая правда, кое-что — ложь и преувеличение. Но я стараюсь всегда думать о людях как можно лучше, и потому лично для меня «Восток» — это открытые лица этих честных воинов и накрытые брезентом тела их ушедших в Валгаллу товарищей. Будьте здоровы, братишки, и пусть Удача в бою всегда будет на вашей стороне!..

После произошедшего Вадик принял решение на какое-то время спрятать нас с Ангелом — пока страсти не утихнут, а нам не подберут подходящее для службы подразделение. С этой целью нас спрятали в пригородах Донецка, на даче одного из наших друзей. Заодно получился такой непродолжительный вынужденный «отдых» от всего, что было. Телефоны и компьютер мы не включали, имея неплохое представление о возможностях электронной разведки противника. Изучали окрестности, тренировались, я слушал рассказы Ангела о первой чеченской кампании, жадно впитывая боевой опыт. С одной стороны, это был «отдых для нервов», с другой стороны — весьма относительный: я страшно переживал, что там развёртываются боевые действия, и без моего участия. Когда читаешь в мемуарах, как наивно рвалась в Отечественную войну на фронт молодёжь, боясь, что «без них война закончится», — это выглядит наивным. Однако, когда ты сидишь в саду, слушаешь пение птичек, и всем телом чувствуешь, как на твоей родной земле, совсем недалеко от тебя, в нескольких десятках километров, кровожадный дракон войны развёртывает своё тяжелое, громыхающее тело — спокойно сидеть просто невозможно.

Тогда же произошёл самый первый бой в аэропорту, на тот момент — самый знаменитый в окрестностях Донецка. Подробности легко можно найти в Интернете, а сам я, поскольку не принимал в нём участия, особо много о нём говорить не могу. То, что наши тогда понесли тяжёлые потери — вполне закономерно. Противник нашпиговал аэропорт и прилегающие окрестности отборными подразделениями, выставил многочисленные минные поля, располагал большим количеством тяжёлого вооружения. Среди его войск было много военнослужащих блока НАТО — они позиционировали себя как бывшие военнослужащие, на данный момент наёмники, но сколько из них на тот момент находились на действительной военной службе — я не знаю.

Сам аэропорт был прекрасно укреплён, его строили ещё в советские времена с расчётом на то, что он должен выдержать ядерный удар. Огромные подземные галереи, убежища, везде железобетон.

А у наших против всего вышеперечисленного — лёгкое стрелковое и максимум гранатомёты. Понятно, что при таких условиях штурмовать его предстояло очень долго и трудно, и заплатить цену исключительно высокую. Так и было впоследствии. А вся кровь того, самого первого штурма — это только первые капли последующего, многомесячного жертвоприношения, когда по чуть-чуть наполнялась кровью чаша на весах Фемиды войны. И только после того, как она наполнилась, вровень с самым краем, она медленно скользнула вниз, к Победе, и аэропорт стал наконец-то нашим.

Из многих рассказов о том, что тогда произошло в аэропорту, я процитирую только один. Со слов нашего бойца: «Когда был бой в аэропорту, на вышке сидели твари-нелюди — снайперы-европейцы. А на взлётке стояли зенитки, и с них срочники ВСУ шпарили по нам. И вот расчёт одной зенитки навёл её и как дал по вышке с европейскими снайперами! Ребят убили, но вышку они успели расколошматить вдребезги! Молодцы, наши ребята — хоть и из ВСУ, а самый последний поступок в их жизни был — как положено у православного воина. За веру свой живот положили, уничтожив европейских нелюдей-захватчиков, сколько успели. Царство небесное им, а чёрные души наёмников-европейцев, я надеюсь, Всевышний отправит прямиком в ад, где им и место…»

За время недельного отдыха произошло только одно яркое событие, достойное упоминания. Лично я страшно люблю поплавать — это одна из моих основных слабостей. И когда мы гуляли в окрестностях, набрели на несколько озёр — их хорошо видно, если ехать на машине по трассе, из Донецка на Макеевку. Сели на берегу загорать — и обратили внимание на то, что вскоре невесть откуда взявшийся вертлявый молодой человек в спортивном костюме несколько раз прошёл мимо нас, буквально в нескольких метрах. Мысль, что это может быть наблюдатель противника, показалась дикой из-за его нарочитой наглой заметности. Как там у Юлиана Семёнова в его знаменитой книжке про Штирлица: «Он не мог даже предположить, что эти два дегенерата окажутся контрразведчиками — по его убеждению, наблюдение должно быть скрытным, нельзя привлекать к себе внимание». Точно так же рассудили и мы.

Он ушел, и мы полезли в озеро, купаться. А когда вылезли из воды — из-за холмика на нас уставились угрюмые рыла трёх молодых людей. Решительно и уверенно они тронулись с холмика прямо на нас, вниз — расстояние было десятка два метров, на пятачке пляжа не было ни прохода куда-либо, ни кого-то или чего-то кроме нас. Было совершенно очевидно, что по нас они и пришли.

Ангел достала нож и бросила: «Плыви на тот берег!» Я достал свой и ответил: «Вместе — до конца! В этой жизни и всех следующих!»

Сказать, что я захотел тогда драться — это ничего не сказать. Есть такое выражение «жажда крови» — я его ощущаю буквально, когда во рту становится чуть солоно — мерещится, что он уже наполнен кровью врага, а верхняя губа сама поднимается вверх, обнажая клыки. Ангел — тем более подраться далеко не дура. В такой момент человек всё чувствует и понимает без слов. Они мигом поняли наш настрой, притормозили, и боком, обходя нас, ушли за соседний холм. Мы незаметно проследовали за ними. Там они остановились и начали совещаться — с одной стороны, есть приказ на нас, с другой стороны — страшно. Вероятно, надо было на них наброситься и всех жестоко убить. Но я пишу только правду — мы сами тихонько отступили и незаметно растаяли в лесу. Жалею ли я, что мы тогда не ввязались в схватку? Честно говоря, нет. Ситуация была неясной, у них могло оказаться оружие, вплоть до огнестрела, наконец присутствовала микроскопическая вероятность, что это были просто намеревавшиеся «вмазать» самогона именно вот на этом клочке земли невиноватые ни в чём местные мужики. Ненависть к врагу — святое чувство, но она должна всегда быть взвешенной.

Прошло полторы недели, и наши друзья, которые на тот момент служили в зарождавшемся местном МВД, отвезли нас на новое место службы.

Глава 8.1. Четыре вида контроля

Самая тонкая шутка дьявола — убедить всех, что его не существует.

Многим людям кажется, что в своей повседневной деятельности они свободны. Точнее, они замечают только грубый, зримый контроль со стороны государственных структур — а вся остальная деятельность «яркой личности» кажется им свободной и независимой. Это неудивительно: самое эффективное управление — незримое, и различные медиа прилагают титанические усилия к тому, чтобы окормляемый ими «пипл» (в старину его называли «охлос») именно так и думал.

За прошедший год участия в боевых действиях я очень часто наблюдал там множество плохо объяснимых феноменов в поведении окружающих, которые, однако, очень сильно влияли на ход процессов и их конечный результат. «Война — это та же мирная жизнь, просто сконцентрированная до предела». Поэтому именно в ходе боевых действий многое скрытое становилось явным — наглядным и зримым. Мне было очень важно понять для себя, почему люди ведут себя в данных условиях именно таким образом. Этот интерес носил не абстрактный, а вполне прикладной и практический характер: именно «странности» в поведении приводили к тяжёлым потерям, досадным неудачам, необъяснимой дискредитации нашего дела.

Ответ для себя я нашёл в работе Неведимова «Религия денег».

В книге он наименован кратко «четыре вида насилия». Возможно, это и правильно, но мне всё же кажется, что точнее говорить о «четырёх видах контроля». Речь идёт о том, что обычно в обществе поведение человека контролируется четырьмя типами воздействия: физическое насилие, товарооборот, финансы и психологическое воздействие. Физическое — всё понятно: начиная с «дам в глаз» и заканчивая тюремным заключением и так далее. Товарооборот включает в себя доступ к различным товарам и наоборот, ограничение его: в современном обществе потребления весьма важный параметр, способный существенно повлиять на поведение человека. Финансы включают всё многообразие оборота денежных средств и различных их заменителей: причём помимо прямого контроля количества поступающей к объекту манипуляции (либо изымаемой у него) денежной массы, разработано огромное количество косвенных способов воздействия. Ярким примером является изменение курса валюты и соответственно, её покупательной способности: формально человек получает столько же, сколько ранее, фактически — оказывается скрученным «в бараний рог». Психологическое — высшее и самое сложное, зато и самое результативное. Начиная с прямого волевого подавления объекта манипуляции и заканчивая сложными схемами, когда происходит глубокая подмена понятий в мозгу объекта манипуляции — вплоть до того, что он начинает действовать в ущерб себе, полагая, что делает всё правильно.

Разумеется, здесь возможно огромное количество дополнений и уточнений: начиная с того, что зачастую намного выгоднее создавать не настоящие товары, а «продукты» — различные виды симулякров, в очень малой степени состоящих из материальной компоненты, а гораздо больше — из «престижа», «бренда», «моды» и так далее. Достаточно ярким примером этой тенденции являются различные «Эпплы», «Хьюлетт Паккарды» и «Бентли», львиная доля заоблачной (по сравнению с аналогами) цены которых слагается не из действительного преимущества в качестве, а из убеждения покупателей, что «вы этого достойны». Трудно определить, какого вида контроля здесь больше — товарного или психологического, однако это не так уж и важно.

В обычных условиях на человека непрерывно, с момента рождения, действуют все четыре типа насилия — он так привыкает к их воздействию, что даже не замечает этого. При этом, когда говорят о «свободе», как правило, лгут — на передний план выпячивается «свобода» как уменьшение степени воздействия какого-либо типа насилия на объект (чаще физического), при этом деликатно умалчивается о пропорциональном (чаще всего — превосходящем по мощности) усилении прочих видов насилия.

Условия же боевых действий (особенно иррегулярных) очень интересны тем, что в них резко ослабевают большинство привычных видов манипуляции. Например, существенно ослабевает потребность в товарном обеспечении: даже при самом плохом обеспечении самое необходимое — пропитание и боекомплект чаще всего имеется, а в условиях постоянной угрозы для жизни и здоровья значение якобы «необходимых» вещей материального мира становится истинным — то есть ненужным. В значительной степени снижается влияние финансового фактора — чаще всего просто за счёт относительного отсутствия средств у всех или почти всех. Разумеется, если деньги есть — это хорошо, но как могут подтвердить многие из побывавших «там», мы месяцами обходились без копейки наличности — и в общем, вполне живы.

Напротив, значение двух крайних рычагов манипуляции — физического и психологического, чрезвычайно возрастает. При этом, если ты достаточно психологически стоек, чтобы быть индифферентным к попыткам психологического подавления тебя, и достаточно вооружён и решителен, чтобы оказать вооружённое сопротивление (а в идеале — имеешь хотя бы небольшой отряд лично преданных тебе людей), возникает любопытная ситуация — ты резко оказываешься свободным от всех видов контроля сразу. Точнее, они все одномоментно резко ослабевают. В этих условиях необходимо иметь очень сильную психологическую закалку, высокий уровень самоконтроля, а главное — высокоразвитую систему высших ценностей (религиозные, идеологические и так далее установки), чтобы не «соскочить с резьбы» — не впасть в другую крайность, и не кинуться использовать собственное бесконтрольное состояние для транслирования повышенного насилия в окружающий мир. Проще говоря — не начать мародёрствовать, насиловать и иными неприглядными способами использовать образовавшееся отсутствие внешнего контроля.

Здесь считаю необходимым сделать существенное дополнение. Наличие личного вооружения является необходимым, но не самодостаточным условием. Помните, мною было указано «достаточно вооружён и решителен»? Речь идёт о том, что необходимо избавиться от крайне вредной на войне иллюзии — переоценки важности собственной жизни. Нет бессмертных людей, и жизнь такая штука, что живым из неё не выбраться. Помните кодекс самураев, где сказано: «Чтобы быть совершенным в бою, надо представить себя мёртвым — тогда страх будет не властен над тобой». Дело в том, что именно истинная, а не показная готовность идти до конца и в любой момент отправиться в Валхаллу даёт в боевых условиях способность действовать наилучшим образом в любой обстановке.

Всё вышесказанное и позволяет объяснить ряд психологических феноменов, которые доводилось там наблюдать. Например, повышенная сверх всяких границ чувствительность бойцов и командиров к слухам, сплетням, различной информации (чаще всего негативной и дискредитирующей) об окружающих, в том числе — хорошо им известных лицах. Легко, безо всякой проверки, могут поверить самым нелепым слухам, что ты украл, убил, расчленил и съел, зачастую негативное отношение возникает и вовсе при полном отсутствии фактического субстрата — на основании того, что кто-то «романтик», «не такой как все» и так далее.

Дело в том, что за долгие годы жизни при тотальном и всестороннем контроле над ним со стороны своего окружения человек привыкает к его присутствию, и когда сразу два привычных его механизма (финансы и товарооборот) выпадают — становится наиболее чувствителен к оставшимся, даже падок на них. То есть — охотно и самостоятельно усиливает для себя их значение, чтобы вернуться к привычной по мирной жизни (неосознанно) роли манипулируемого. При этом физический контроль (путём применения грубой силы) в боевых условиях часто чреват сразу пулей в ногу, а то и в голову. Разумеется, этого никто (за редчайшим исключением) не хочет — потому для повышенной чувствительности остаётся только усиление психологической компоненты контроля. То есть повышенная готовность к тому, что тобой будут манипулировать со стороны — и склонность охотно поддаваться этому.

Противник об этом, как правило, заранее в курсе — в отличие от наших структур, способных только ходить парадами и стоять в очереди на служебное жильё. На Западе существуют целые институты, изучающие прикладную психологию и активно применяющие свои знания для бескровного сокрушения целых стран. Соответственно, ими разработана целая система создания и распространения информации, призванной в психологическом плане подавить, дискредитировать, поссорить между собой — и ещё сотней различных способов осуществить «психологическое насилие» над нашими. С нашей же стороны, кроме громких заявлений типа «против нас идёт информационная война», не делается ровным счётом ничего. Украина и Донбасс в особенности, с сокрушительным фиаско российских спецслужб и государственных структур продемонстрировали это самым блестящим образом.

Общий вывод будет очень простой: в боевых условиях кардинально меняется привычная для человека среда, когда он зафиксирован со всех сторон внешним контролем — количество и качество контролирующих сил резко падает. Противник стремится этим воспользоваться и сосредотачивает огромные ресурсы в сфере психологического воздействия и контроля. Наше государство, погрязшее Бог знает в каких занятиях, кроме воспитания из гражданина настоящего Воина и Человека, не только ничего не делает, чтобы своевременно противостоять этой тенденции, но и прилагает все усилия к воспитанию максимально безопасного для себя населения — то есть инфантильного, трусливого и тупого. При этом вполне закономерно, что, когда враг нападает, это государство смывается и бросает своих граждан — неподготовленных и невооружённых, на растерзание. Чтобы в этих непростых условиях вести себя достойно, и не только не стать тупой безответной жертвой, но выстоять и победить, необходимо заранее, в мирное время, вырабатывать высокую психологическую устойчивость, самостоятельность мышления и действия, решимость и стойкость, а главное — высшую систему приоритетов. Только ориентируясь на ценности высшие, нежели мелкое индивидуальное «я» (Родина, народ, Бог, память предков), можно преодолеть вал бесовской лжи, клеветы, и искусственного раздувания страстей, которыми мастерски пользуется противник в войне против нас.

Глава 9. Макеевка — Донецк. Комендатура МГБ

После коротких раздумий Вадик решил, что лучше всего нам будет в Макеевской комендатуре, где мы вскоре и оказались. Наш новый командир подразделения задумчив, слегка флегматичен, подчёркнуто корректен. У него просматривается некая военная косточка — но гораздо больше он «военный интеллектуал», из тех, что за ум любят подчинённые и терпеть не могут вышестоящие командиры. В комендатуре изрядное количество местных ополченцев — они несут караульную службу, решают задачи противодиверсионной борьбы, наводят порядок в Макеевке. Хохлаческая «милиция» крышевала и трогательно взращивала везде наркоторговлю, это страшное лихо выкосило нашу молодёжь хуже любой чумы, и теперь мы его решительно искореняем. Наркоторговцев сурово предупредили — не прекратите — последуют жёсткие меры. Они не поверили. Меры последовали.

Среди различных ярких личностей, которые несли там службу, запомнился невысокого роста, кряжистый воин с округлым лицом и умными глазами — с позывным Комбат. Как оказалось, в Афганистане он командовал батальоном. Много позже, мне придёт весть — в бою под Шахтёрском, раненый, в окружении врагов, он выдернет кольцо «эфки». Святая душа воина в пламени взрыва вознесётся ввысь, в ряды воинства Святого архистратига Михаила. А зазубренная сталь осколков русской гранаты отправит в ад чёрные души укромутантов, пытавшихся захватить его в плен.

Ещё запомнился один крайне колоритный воин — огромного роста, богатырского сложения, с бородой. Он со смехом рассказывал, как приехал с «боевых» немного расслабиться домой. «Захожу в ванную, глядь — а сбоку на меня пялится какая-то зверская бородатая незнакомая рожа! Я выдёргиваю из кармана гранату, прыгаю спиной вперёд из ванной — и уже готов гранату обратно в ванную закинуть, как вдруг сообразил: это же ЗЕРКАЛО! Стою с гранатой без кольца в руке и ржу как идиот. А любовница что-то совсем без чувства юмора оказалась: как была голая выбежала из дома с криком: ничего не хочу, ну тебя, идиота, на фиг!»

Среди этой толпы разношерстных, очень порядочных и смелых, но в целом неорганизованных и необученных людей, резко выделилась группа человек из двенадцати. Все в дорогущих камуфляжах и прекрасных разгрузках, с плавной грацией прекрасных рукопашников, спокойными повадками привычных к оружию воинов. Я думал, что это «русский спецназ», о котором столько говорили и которого с самого начало никто не видел, но оказалось, что эти — тоже местные. Просто толковые, настоящие мужчины — запасшиеся оружием и снаряжением, а также в частном порядке прошедшие спецподготовку ещё в мирное время. Ряд из них имел опыт участия в боевых действиях, и они заблаговременно собрали вокруг себя единомышленников с хорошей спортивной подготовкой. В принципе, вполне нормальная для русского народа с незапамятных времён ситуация — когда князья, бояре и олигархи со своими дружинами бегут с поля боя и присягают польским самозванцам, и спасение Отечества становится свободным выбором каждого настоящего Мужчины. Настоящий Мужчина — это тот, кто скорее умрёт стоя, чем согласится жить на коленях, а не тот, кто сумел в кредит купить иностранного изготовления повозку…

Эта группа позже станет ДРГ «Евпатий Коловрат», а ещё позже — из неё вырастет Центр специальных операций МГБ ДНР — славное подразделение с богатыми традициями, на счету которого будет множество головокружительных спецопераций… Служба в этом подразделении примечательна прежде всего тем, что ввиду большой секретности от этого периода у меня не осталось никаких записей. МГБ — структура специфическая, ведение дневников и тому подобная деятельность в её рядах могут обойтись весьма дорого. В составе этого подразделения мы приняли присягу ДНР.

Спартак. Розы и стволы

Вскоре мы сменили базу — переехали из Макеевки в Донецк, на бывший завод изоляционных материалов. На этом предприятии уже давно не работало производство, зато до нашего появления «трудился» некий «креативный проект» «Изоляция» — они на прекрасной дорогой бумаге, с фотографиями замечательного качества издавали книги — толстые, на сотни листов — с изображениями и описаниями зоофилии, педофилии, психических расстройств и физических уродств, и иной мерзости. Большинство этих книг были на иностранных языках — скорее всего, они предназначались для распространения в «цивилизованных» странах. Трудно описать всю мерзость искажённых пороками харь, которыми переполнялись по виду солидные и явно дорогие издания этого вертепа. Такое впечатление, что не один, а множество демонов вселились в их «натурщиков» и рвались изнутри, с белых страниц, наружу — в мозг и души читателей.

Когда мы выбросили оттуда всю эту нечисть и организовали там базу подготовки, множество вражеских СМИ, буквально на следующий день, завопило о том, что «террористы захватили культурный центр». Я очень хотел бы, чтобы вы, дорогие мои читатели, чётко и без иллюзий, понимали для себя: для Европы культура — это вот это. И то, что в Европе так чисто всё вымыто и такой порядок везде, — это только оболочка истинной её сущности. Это чисто выглаженная умопомрачительная в своей белизне и гладкости шёлка простыня, на которой валяется «любимая» собака или изнасилованный маленький ребёнок…

Когда мы там были, было множество спецопераций, о некоторых из которых нельзя будет рассказать и двадцать лет спустя. О некоторых рассказать можно, потому что это уже не является тайной.

Однажды меня срочно вызвали к командиру с полным комплектом всего медицинского. По прибытии я узнал, что наши ребята выследили и повинтили редкую хохлопидарскую мразь. Даже на фоне прочих «укровских» мутантов, предавших русский язык, Родину и Православие и пошедших в услужение пиндосам, за грязный скудный доллар убивать свой народ, отдельные особи умудрялись выделиться своими «выдающимися» качествами. Этот был именно из таких. Прошу любить и жаловать — полковник ГУР (ГРУ — это в России. У укров, не так, у них совсем по-другому — ГУР, «главное управление разведки»!).

Дьявол, как известно, сам ничего создавать не может — он может только уродовать то, что создано Всевышним. Так и хохлы, неспособные даже придумать названия своим структурам, смогли только присваивать и искажать не ими созданные аббревиатуры славных подразделений. А теперь пошли дальше: эмблема на беретах «нового образца» их десанта — тот же орёл, что был у фашистских десантников.

Звали его, кажется, Свитан — но тут я не уверен. Мне просто сказали, что это полковник, и что он очень ценен для нас. В чём же состояла его ценность?

Вы наверняка видели, дорогие мои читатели, сцену зверской расправы над русским населением в Одессе. Не увидеть это было невозможно — показывали и обсуждали везде. Так вот, этот «орёл» был главным её организатором и координатором. Теперь, будучи официально назначенным «помощником» местного олигарха Таруты — которого «Уряд Украины» назначил «губернатором» Донецкой области, он прибыл сюда, к нам в Донецк. На связи с ним — 5 групп боевиков из укровской «альфы». Натасканные пиндосскими инструкторами по образу и подобию «батальонов смерти» в Сальвадоре и других местах до высочайшей квалификации убийц и террористов, эти профессиональные убийцы своего народа только ждут приказа. Помимо них в городе — десятки групп «Правого сектора», этого дешёвого одноразового расходного материала, которого, однако, много и который при толковом руководстве вполне способен результативно работать. Дорогие читатели, привыкшие глумливо ухмыляться при сочетании «Правый сектор», вспомните, пожалуйста, как успешно они подавили прорусское движение во всех регионах кроме Донбасса, вспомните также, что их уже два десятка лет готовили во всяких лесных лагерях Украины и Польши, в то время как наши спецслужбы палец о палец не ударили, чтобы хоть как-то поддержать все сориентированные на поддержку России движения.

Так что в Донецке, в ОГА готовилось то же самое, что произошло на Куликовом Поле в Одессе. И этот немолодой высокий мужчина неприметной внешности с благородной сединой должен был очередной раз сыграть важную роль в массовом убийстве лучших людей нашего народа — при активней поддержке польских, немецких и пиндосских спецслужб и при полном безучастии спецслужб РФ. Но наши ребята оказались молодцы, выследили и повинтили эту редкую гадину — и теперь надо получить из этого нелюдя необходимую для разгрома вражеского подполья информацию.

Сразу же обратили на себя внимание ряд нехарактерных для обычного человека признаков в его поведении. Полнейшее отсутствие болевой чувствительности, вплоть до отсутствия рефлекторной реакции зрачков на боль, расширенные и не реагирующие на свет зрачки, а также своеобразная манера отвечать на вопросы допрашивающих — говорить одними и теми же повторяющимися фразами, которые составлены так универсально, что в принципе подходят к большинству вопросов — и в то же время не дают никакой информации. На его венах, как и у задержанных из «Правого сектора», с которыми мы раньше имели дело, не было никаких признаков инъекций. Однако мы уже знали, что это ничего не значит — наш настоящий противник, то есть пиндосские спецслужбы, пичкает своих зомби боевой наркотой с жидкой пищей. Это и гораздо удобнее в боевой обстановке, если применение этих препаратов носит постоянный, непрерывный характер, и позволяет снимать естественное неприятие инъекций, присущее обычным людям.

Проблема в том, что его при задержании слегка «помяли» и он получил ножевое ранение в бедро — у него открылось сильное кровотечение из бедренной артерии, и его надо срочно остановить. И ещё проблема в том, что у меня из инструментов — несколько зажимов, несколько атравматических, годных только для наложения косметических швов на кожу игл, да, пожалуй, и всё. Кроме того, у него имеется массивная кровопотеря и нужен комплекс мер по срочной компенсации последствий. Это не только физраствор — это ещё и целый ряд специализированных препаратов, а также глубоких знаний реаниматологии, которых у меня нет. Ну и наконец — его нужно оперировать. Всё приводило к тому, что нам срочно нужен анестезиолог-реаниматолог — чтобы не дать помереть проклятому укронелюдю и создать условия для выполнения оперативного вмешательства. К счастью, у нас были такие знакомые. Мигом привезли их, поставили капельницу, дали наркоз — и я полез ушивать. Ангел мне ассистировала — у неё хороший опыт фронтовой медицинской сестры. В принципе, может, и ничего сложного — но у меня пот катился по лбу градом. Во-первых, подходящего инструментария не было, а во-вторых, что гораздо важнее — его жизнь стоила гораздо больше, чем, возможно, жизни взвода наших ребят. Этот урод должен был остаться живым, чтобы побеседовать — где, кто и что. Осознание огромной ответственности сжимало мне грудь и мешало нормально работать.

Новоприбывший реаниматолог обратил внимание на поразительный рост артериального давления, который имелся у раненого, невзирая на кровопотерю. Понадобились немалые усилия по стабилизации его уровня.

К счастью, милостью Всевышнего лечение этого полного «странностей» пациента закончилось благополучно. И только много позже от профессионалов мы выяснили кое-какие детали, от которых наши челюсти с грохотом изумления стукнулись о пол. Во-первых, эти универсальные словесные формулы, которые он повторял даже в бессознательном состоянии в ответ на все наши вопросы, — это «закладка в подсознание» со стороны пиндосских спецслужб. Для её создания человека вводят в транс и путём тщательно разработанного гипнотического воздействия закладывают в него на рефлекторном уровне «словесные реакции». И под пытками, и под угрозой смерти, и в бессознательном состоянии, и даже под воздействием всевозможных «сывороток правды» он всегда будет говорить одно и то же — и не выдаст никаких тайн. А во-вторых, для «особо ценных» носителей секретной информации, таких как этот, существует ещё одна «закладка», гарантирующая от утечки информации. Параллельно с предыдущей, эта, включаясь, начинает быстро повышать артериальное давление пациента — гипертонический криз, кома, пиздец. И это всё — дополнительно к боевой наркоте, которая подавляет чувство боли, страха, инстинкт самосохранения. Фактически допрашивать такого «химического киборга» бесполезно.

В данном случае, милостью Всевышнего, все сложные сатанинские планы пиндосских спецслужб не сработали. Кровопотеря не дала развиться гипертоническому кризу, а также с кровью из него вышла значительная часть «химии». Глубокий наркоз при операции снял многие гипнотические установки. И на следующий день, проспавшись после операции, этот выродок, этот профессиональный палач своего народа пел, как Карузо, рассказывая нашим всё, что было нужно. Какая там «слава руине» — как и у всех этих «зарывших сало хэроев», смелость заканчивалась одновременно с действием пиндосской наркоты.

Укровские террористы собирались отбить своего вожака — мы подтянули дружественные подразделения, развернулись в боевую готовность и целую ночь ждали штурма. Они не отважились. Позже министром службы безопасности руины была объявлена «кровная месть» нашему подразделению — именно за данный случай.

Во всяком случае, одесский вариант был в Донецке предотвращён.

Данная история имела любопытное продолжение.

Сначала — непосредственное. Я так перенервничал в условиях выполнения сверхважной операции без необходимого инструмента, что буквально очень громко взмолился: «Господи, да где же инструменты?!!»

И настолько от души получилось, что буквально на следующий день пришла посылка по гуманитарке от наших друзей из Питера — организации «Гуманитарные войска — «Спасём Донбасс» Санкт-Петербург» с целым большим набором хирургических инструментов. Это сотрудники и студенты Питерской медицинской академии для нас собрали. Из этого простого случая лично для меня последовал неоспоримый вывод: если ты действительно очень сильно чего-либо хочешь, и хочешь хорошего, ты его непременно получишь. Но поскольку обычно хотим мы вяло и еле-еле (или не того, чего стоит хотеть), то и не получаем желаемого.

Второе продолжение было отсроченным и носило гораздо более философский характер. Я много думал об этом, когда, находясь в России в начале мая многократно видел и слышал, как различные журналисты, телеведущие и прочие с пафосом и обличительным гневом различных степеней интенсивности вспоминали Одессу. Когда я смотрел, как им хватает наглости с показным осуждением (а на самом деле — с безмерным цинизмом) комментировать кадры зверского убийства русских людей в русском городе прямо на камеру — мне всё хотелось воскликнуть: «Что же вы, суки, останавливаетесь? Говорите дальше. Что организовал всё это замечательный человек, аж полковник, педофил Свитан. Что планировал то же самое в Донецке. Что русские спецслужбы и правительство палец о палец не ударили, чтобы хоть как-то это предотвратить. Они рассчитывали, что всё повторится, как в Одессе: нас сожгут, телевизор повозмущается, протестное движение на Донбассе заглохнет и можно будет не париться дальше со всей этой «Новороссией» и «Русским Миром». А тут вышел косяк: этого мутанта — организатора изловила и расколола группа местных. Она же отдала его вам. А ваши, блин, российские, спецслужбы подлечили его и вернули в целости и сохранности своим хозяевам — цэрэушникам. И этот урод, который весь по уши в крови, вновь убивает и пытает русских людей. Зато местным эту «самодеятельность» не забыли — и командир нашего отряда, и командир группы, которая его повинтила, сидят в подвале уже каждый по нескольку месяцев. Их ещё и зверски пытали, выбивая на себя показания. Так ничего и не выбили — но сидят они по-прежнему. И это закономерно — они же не служили за доллары Госдепу — они забесплатно воевали за Россию. Для нынешних российских спецслужб и правительства такие люди гораздо «вреднее», чем садисты и палачи русского народа на службе Штатов, вроде Свитана.

Было много забавных случаев. Например, хорошо запомнился случай, когда я решил потренироваться — а тут как раз пожаловали к нашему командованию командиры от Стрелкова. Выбегаю я из-за угла — весь взмыленный и с автоматом. Охрана напряглась.

— Ты кто?!

— Врач подразделения!

— А чего бегаешь?

— Тренируюсь.

Как оказалось, нашего командира потом за это хвалили: «У него такой порядок — даже медицина тренируется!»

Однажды противник дал «Градами» прямо по нашей базе — чуть-чуть не попал, самые ближние легли с недолётом пятьсот метров. Однако всё это улетело в жилой сектор, и мы сразу же рванули оказывать медпомощь мирному населению. Тогда первый раз я увидел вокруг пожары в жилом секторе, перепуганных, но чаще — совершенно невменяемых от шока людей, гражданское население. Они настолько впали в ступор, что не могли провести нас на соседнюю улицу, которую знали всю жизнь и которая была в пятидесяти метрах, — только водили нас кругами. Отсветы близкого пламени плясали на искажённых шоком лицах, запах гари и беды висел в воздухе.

Я тогда ещё вспоминал строчки бессмертного, из Шевчука:

Здесь я видел, что может быть будет
С Москвой, Украиной, Уралом…

Долгое время мы все думали, что это просто гипербола, что поэт погорячился и нагнал жути… Увы, «поэт в России больше, чем поэт». На Украине — всё уже есть сейчас. «Дарагие масквичи» и гости столицы — которых уже под пятнадцать миллионов! Подождите чуть — скоро будет и у вас.

Логика исторического процесса неумолима. Сейчас вы смеётесь над тем, как тупо, неактивно и так далее донбассцы защищают свою родную землю. Не так давно вы самоустранились от страданий русских людей в Чечне и Таджикистане, в Прибалтике и Молдавии. Теперь вы предали русских на так называемой «Украине». Вам не привыкать продавать своих — иначе откуда же возьмутся «бабки» на шикарные «Лексусы» и квартиры в десятки миллионов ценой? «Мама, чем нужно торговать, чтобы ездить на такой машине? Родиной, сынок…»

Так вот, «божьи жернова мелют медленно, но верно». Москва всегда была столицей нашей Родины не потому, что больше воровала, а потому, что возглавляла сопротивление нашего народа иноземным захватчикам, отстаивала права русского населения, расширяла границы «Русского мира» и русского влияния. Вы все отказались от исторической миссии столицы, превратили её в вертеп казнокрадства, взяточничества и разврата. Продали право первородства за чечевичную похлёбку. Как там было написано когда-то? «Мене, текел, упарсин». Ваши злодеяния, мера равнодушия, подлости и воровства взвешены и оценены на весах Всевышнего. Так что готовьтесь — в пророческой песне Шевчука Москва-то — на первом месте…

Многие бойцы и командиры в ЦСО МГБ были просто уникумы. Про одного из них не могу не сказать хотя бы пару слов.

Зовут его Василий. Спокойное лицо без особых примет, нахмуренные брови и тяжёлый, внимательный взгляд умных глаз. Негромкий размеренный голос. Краткие чёткие фразы — не чеканные, на армейский манер, а именно чёткие — вдумчивые, наполненные информацией, исчерпывающе точно сформулированные. Из его боевых изречений легко можно составить книгу афоризмов.

— Медицина, сядьте вон в те кусты, и чтобы в ходе боя я вас не видел!

— Медицина, свою задачу помнишь?

— Не мешать, не забегать вперёд, не потеряться!

— Фух, наконец-то я спокоен.

Скупые, точные движения. Зрачки смотрят цепко, спокойно, и в них всегда пульсирует напряжённая. глубокая работа мысли… Один из самых уважаемых мною людей, которых я имел честь знать.

Василий был весьма преуспевающий по мирному времени человек. Теперь же, как и надлежит талантливому человеку, который «талантлив во всём», он одновременно выдающийся снайпер, командир подразделения и наставник своих бойцов. Такое сочетание «боевых специальностей» — необыкновенно редкая штука. Потому что настоящий, хороший снайпер — человек с «уравновешенной до безразличия» нервной системой, одиночка-индивидуалист, сосредоточенный на самоконтроле, интроверт. Понятно, что хороший педагог, а тем более командир — носитель совсем другого психотипа. Педагог — весь сосредоточенный на ученике, тонко чувствующий его душевное состояние, умеющий подобрать и нужные слова, и правильные эмоции, чтобы найти к каждому индивидуальный подход.

Хороший командир — это вообще третья ипостась, совсем другой характер. Твёрдая железная воля. Готовность заставить любого из своих подчинённых безукоризненно выполнить свой воинский долг, даже в самой тяжёлой боевой обстановке. Умение управлять, как своими пальцами, своими подразделениями (недаром древние римляне называли управление своими воинскими единицами, «манипулами», «манипуляцией»), чувствовать движения как своих подразделений, так и войск противника. А это невозможно без доли мощной, яркой экспрессии.

Все эти различные качества настолько сложно уживаются в одном человеке, что крайне редко бывает, чтобы их сочетание было гармоничным, обычно если хороший снайпер — то плохой командир и педагог (или наоборот). Василий сочетает свои ипостаси с непринуждённостью гения.

— Медицина, я тебе что говорил? Не забегай вперёд цепи стрелков!

— Так я ж и не забегал…

— Ты-то нет, а вот Ангел…

В нескольких словах — сначала экспрессивно-агрессивных, чтобы заставить слушать, а потом — вдумчиво-проникновенных, чтобы информация ушла поглубже, всё сразу. От педагогической ипостаси — это урок мне, новичку, для которого война — первая. Напоминание чтобы не суетился, не спешил, не создавал своими действиями помехи подразделению. Даже если в общем приказ был выполнен и «вперёд не забегал» — всё равно напоминание не будет лишним.

От командира — это расчётливый жест. Какой бы лихой «медицина» в подразделении ни была, её место — не во главе боевого порядка, а в ближнем тылу. У хорошего командира порядок — основа всего. Да и вообще, хватит нам одного Дока в подразделении — доктора от Бога, который настолько лихой рукопашник, что всегда впереди, и настолько стремится уничтожать противника, что на медицину у него чаще всего времени не остаётся. На подразделение нужен хотя бы один «нормальный» доктор.

От снайпера — это совет другому снайперу: он и вправду должен держаться позади цепи стрелков. При этом совет крайне деликатный — Ангел единственная женщина в нашем подразделении, одна из немногих настоящих снайперов нашей необученной ополченческой группировки. При этом как и положено женщине, пусть и незаурядной, она несколько эмоциональна, а в ненависти к противнику и желании его уничтожать она, пожалуй, может посоперничать с нашим Доком-рукопашником. Василий, рыцарственный, как и надлежит настоящему Воину с большой буквы, и потому с подчёркнутым уважением относящийся к женщине-воительнице, элегантно нашёл способ напомнить снайперу о необходимости правильной тактики в бою.

Подразделение было замечательное, однако работы относительно мало — ребята ездили на небольшие тщательно организованные спецоперации и потерь почти не несли. Нас брали только на очень большие операции, когда выезжал весь отряд, а такие бывали редко. При этом многие подразделения, которые не вылезали из «полного контакта» с противником и несли тяжёлые потери, не имели медицины вовсе. Среди них громче всех гремела слава Константиновского разведбатальона, а в нём — разведроты Рязани. И мы с Ангелом решили переводиться туда, где сможем принести больше пользы.

Глава 10. Еленовка — Спартак — аэропорт. Спецназ ДНР

Самый первый день в «Спецназе ГРУ ДНР», как сами себя называли ребята в нашем новом подразделении, мне запомнился в мельчайших подробностях. Прямо у центрального входа — свежие воронки, множество посеченных осколками, ещё зелёных ветвей. «Спецназ разведуправления ДНР», в недавнем прошлом — константиновский разведбат — знаменитое подразделение, пользующееся повышенным вниманием и «любовью» вражеской артиллерии.

На располаге бурный ажиотаж — одно из самых боевых подразделений ДНР только что прибыло «с ноля». Выполняя приказ «Первого», на тот момент — Игоря Ивановича Стрелкова, константиновцы оставили родной город, за который приготовились держаться зубами, и выдвинулись к границе с Россией. Там в жарком июльском мареве пылили бронеколонны укромутантов, и обнаглевшие от собственной безнаказанности прислужники Запада пёрли по Донецкой и Луганской земле, планируя окружить наши города и задушить их голодом. Уже провозглашено было со всех трибун, что «в Донецке мирных жителей нет — поголовно сепаратисты и террористы из России» и соответственно «всех надо уничтожить». Трагическая судьба Ленинграда, в котором фашисты прошлого века уморили голодом 800 тысяч человек, должна была постигнуть всех жителей Донецка и Луганска. По указке заокеанских нелюдей это должны были совершить фашисты нынешние, местные, украинские.

Константиновский разведбат тогда совершил невозможное. Пробился к «ленте» с одним только лёгким стрелковым — против брони и тяжёлой артиллерии оккупантов, прогрыз коридор и удерживал его, раз за разом уничтожая пытавшихся раздавить его хохломутантов. Давая возможность колоннам с продовольствием, лекарствами и гуманитарной помощью беспрепятственно поступать в Донецк, питать его. Когда ребята шли туда, командование сказало им, что они идут на несколько дней — продуктов с собой почти не было. Мололи какие-то злаки, найденные в полях, жарили на прутиках улиток — и тем, Милостью Божией, были живы. И уничтожали, уничтожали, уничтожали ненавистных укров — напичканных боевой наркотой мутантов, которые лезли и лезли со всех сторон.

Самым ярким был бой против украинской «Альфы». Предатели русского народа опорочили славное имя спецподразделения — украинская «Альфа» низко поклонилась врагам земли Русской. За паршивые доллары продала офицерскую честь и человеческую совесть, пошла убивать свой собственный народ. Разве для того матери рожали этих людей, школа воспитывала, лучшие воины и преподаватели воинской науки годами обучали — чтобы они в проклятый Богом момент обернулись нелюдями, вылизали сапоги польским подпанкам и пошли лить братскую кровь беззащитных жителей Донбасса? В амеровских бронежилетах шестого класса «с барского плеча» и натовских кевларовых касках, увешанные оружием по самые ноздри, с новомодными пистолетами с глушителями и крупнокалиберными пулемётами, при поддержке бронетехники эти подонки пошли на прорыв. За ними были десятилетия упорных тренировок, прекрасная штатовская связь и спутниковое целеуказание, самые современные виды вооружения, а ещё — американская боевая «химия». Боевые наркотики, которые гасят боль и страх смерти до полного исчезновения, — один из них получил 9 попаданий в броник, ему переломало все рёбра — однако перебегал и стрелял, не замечая этого. Получил пулю в колено — лёжа стрелял до тех пор, пока наши не угостили «киборга» из подствольника. Только тогда напичканная наркотой туша, вся в железе, подлетев и тяжко грохнувшись оземь, наконец-то унялась.

Эти новые «власовцы» дрались упорно и ожесточённо. Рота с бронетехникой — против взвода наших. Уверенные в своём превосходстве военные «профи» высшей марки — против вчерашних шахтёров и грузчиков, безо всякой выучки и с парой рожков на каждого. Они шли на прорыв рассыпным строем стремительно и неудержимо, мастерски прикрывая друг друга, над их головами частили КПВТ их бэтээров, тяжёлая пуля которых при попадании разрывает человека напополам. За ними была вся мощь подлого Запада, все его доллары, психотехнологии, наркотики и оружие. А за спинами наших — любовь к Родине и сила русского духа. Бой быстро достиг апогея — они наступали напористо, наши не собирались отступать. Наши с ними стрелялись и бросали гранаты друг в друга с нескольких десятков метров, почти в упор. Но за наших, по их великой любви их к собственному народу и готовности к самопожертвованию, стоял сам Господь. А их, палачей собственного народа, с руками по локоть в крови невиновных, напичканных наркотой, и сражающихся за то, чтобы на нашей земле воцарилось царство сексуальных меньшинств, и их собственные дети стали пидорами, незримо осенял сам Сатана.

Результат был закономерен. Девятнадцать хохломутантов отправились прямиком в ад, а сколько получило тяжёлые ранения — и не сосчитать. Потому что, когда стреляя, ты видишь зрачки противника в прорези прицела, а пламя ответных выстрелов опаляет кожу, всё решает вера в правоту своего дела и решимость. Покровитель православного воинства, Георгий Победоносец, щедро одарил ими своих воинов, — а дьявол, «лжец и человекоубийца от века» поклонившихся ему, по своему обыкновению, бросил.

Трое наших воинов покинули этот мир, и их осенённые Горним Светом души в золотых лучах взошли к престолу Всевышнего, пополнить бесчисленные ряды «воинов — мучеников российских, за Веру и Отечество живот свой положивших».

Командовали нашими в этом бою командир роты Рязань и командиры групп — Змей и Немец. Слава этих доблестных командиров и «спецназа ДНР» прогремела после того боя по всему миру. А в ютубе и сейчас можно видеть, как приехавшие безоружными битюги в масках — недобитые «альфовцы» молча подбирают разбухшие на солнце туши своих соучастников. И Рязань насмешливо говорит командиру «власовцев»: «Вот вы называете меня террористом — но я стою с открытым лицом, ничего не боюсь. А вы, вроде законные вооружённые силы — но все в масках, лица прячете! Слава спецназу ДНР!»

Располага гудела. Только что вернувшиеся ребята торопливо отмывались, ели, взахлёб рассказывали. Многих трясло от пережитого, многие нуждались в малой, но столь важной медицинской помощи — лечении потёртостей, ушибов, травм, и у нас с Ангелом было много работы. А потом прискакал Рязань, как всегда юморной, быстрый как ртуть, сказал ей выбирать себе снайперку — и они группой на бэтээре умчались под Снежное. Это был второй случай за компанию, когда малая группа брала с собой Ангела — снайпера, но не брала меня. Врачей традиционно принято беречь, но, этот второй раз я рассердился ещё больше, чем в тот первый — на макеевской комендатуре. Именно тогда я решил, что должен добиться такого звания и должности, когда мне никто не сможет запретить идти с ребятами туда, куда нужно.

Командир подразделения Змей. Помним и любим…

В эти дни мы познакомились с очень многими знаменитыми в нашем движении людьми. Батюшкой Серафимом, командиром Змеем (Царство Небесное!), Красным — молодым человеком отчаянной храбрости и редкого боевого таланта. Позже он станет моим названым сыном, и я горжусь, что мне выпала такая честь. Когда я увидел его, его всего трясло, зрачки бегали, его прямо-таки подбрасывало. Я ещё подумал: «Какой нервный молодой человек!» Я много позже узнаю, ЧТО перенёс этот славный сын донецкой земли, какие подвиги совершил и каким уважением пользуется, невзирая на свою молодость, у боевых побратимов и своего командира, Змея.

Сам Змей — это совершенно необыкновенный человек. Многие из числа тех, кто имел честь служить с ним, не просто боготворят его — они до сих пор не могут поверить, что его рядом с нами больше нет. И это закономерно. Слово «был» к нему не подходит — его дух, его сущность стали неотделимой частью его подразделения, а сам он, как небесный покровитель, всегда незримо присутствует среди нас. Это настоящий, правильный командир, от Бога — «слуга Царю, отец солдатам». Пока всё не началось — он спокойно жил в своей родной Константиновке, пользовался заслуженным авторитетом за мудрость слов и действий, не привлекал ничьего внимания. Когда лапы нелюдей ступили на донбасскую землю, он собрал жаждавших защищать родной город земляков, сумел за неделю им, не имевшим никакой подготовки, преподать азы боевого мастерства, а главное, внушил, что они не «необученные ополченцы», а элитное подразделение — «спецназ ГРУ ДНР». И эта вера в сочетании с горячей любовью к Отчизне творила чудеса — ребята с малыми потерями «выносили» в одни ворота самого многочисленного и до зубов вооружённого противника. Разумеется, в этом тоже была заслуга Змея. В самые опасные места он шёл всегда лично. Каждого из своих бойцов знал, понимал и берёг. Умело использовал сильные стороны их, глубоко продумывал и дерзко осуществлял самые сложные операции. Неудивительно, что бойцы отвечали ему искренней любовью. Знаменитый русский генерал Драгомиров когда-то выразился с исчерпывающей точностью: «Работают у того, кто сам работы не боится. На смерть идут у того, кто сам её не сторонится!»

Всё это я узнаю о Змее много позже, а знакомство наше в первый день началось весьма своеобразно. Первый день он был очень сердит, что в его подразделение без согласования с ним навязали какую-то обузу — ни к чему не годных медиков. На второй день у этого доблестного воина прихватило сердце — он всегда очень сильно переживал за своих ребят, был уже весьма немолод — так что в этом нет ничего удивительного. Я измерил ему давление, дал немудреных лекарств. На следующий день он мне сказал с иронией: «Док, да ты опасный человек! Я хотел отдохнуть полчаса, а после твоих микстур проспал сутки!» Вскоре мы пойдём все вместе в боевой выход, и после этого наши отношения с командирами спецназа станут вообще прекрасными — во всяком случае, с теми, которые ходят «на передок» вместе со своими людьми.

Где бы мы ни оказались, мы старались как можно больше общаться с участниками боёв, перенимать бесценный боевой опыт. Так было и в этот раз. На весь батальон медик до нас был один — бывший ветеринарный врач, толковый и смелый, с позывным Сапёр. Он нам подробно рассказывал, как лечил народ «на нуле» травами и кореньями, что лекарств не было почти совсем никаких, как и хирургического инструмента, что осколки приходилось выковыривать штык-ножом и так далее. С гордостью он показал свою медицинскую сумку — старого образца, ещё времён Отечественной войны, почти совершенно пустую. Из этого подробного и правдивого рассказа мы сделали один вывод: как угодно, какой угодно ценой нужно раздобыть машину «Скорой помощи», хотя бы одну, и обеспечить необходимую комплектность медицинских средств. Пустая медицинская сумка на батальон — во всяком случае, не выход.

Следующий наш день на новом месте был тихим — и благодаря этому, в полном составе остался в моих записях, так и называется «Тихий день сепаратиста».

Это был на редкость спокойный, несуетный день юного сепаратиста. Так именуют нас враги здешние, фашистские мутанты на службе гнилого Запада, вырожденцы великого российского народа, имеющие наглость называть себя «украинцами». Думаю, великие украинцы прошлого, от Гоголя до Челомея онемели бы от ужаса при виде таких самозваных «наследников».

Итак, день был тихим с самого утра: не планировалось ни выездов, ни боевой учёбы, зато нужно было пополнить запасы медикаментов и полезных в поле мелочей — пока хоть какие-то аптеки и единичные магазины работают в опустевшем, блокадном Донецке. С этой целью и была получена увольнительная.

Многомиллионный до войны Донецк сейчас вымер. Как там в песне: «У меня ещё есть адреса, по которым найду голоса». Почти все знакомые до войны люди выехали кто куда. Ты можешь ехать вдоль главных транспортных артерий столицы шахтёрского края, мимо знаменитой Донбасс-арены — зеркального чуда современных строительных технологий и видеть в зеркале витрин закрытых, как один, магазинов только одно лицо — отражение своего собственного. Крайне редкие прохожие — почти все ополченцы, чаще по форме, иногда в гражданке, — но мы так давно взаимодействуем здесь, что сразу узнаём друг друга: если не в лицо, то по характерной поступи, настороженности и решимости взгляда. Ополченцы — немногочисленные стражи этого заколдованного города. Дети, женщины, старики — почти все уехали, и только бойцы на улицах обеспечили им возможность эвакуироваться в Россию, не дали фашистским нелюдям ворваться в город и учинить звериную расправу над местным мирным населением. Недавно кто-то из высоких чинов хунты, не помню точно, кто именно, проболтался: «На Донбассе полтора миллиона лишних жителей!» Что они делают с «лишними», мы уже хорошо видели на примере Одессы, Мариуполя, взятого Славянска и множества других мест. Там было продемонстрировано, что было бы с местным мирным населением, если бы не угрюмые немногочисленные ополченцы. Теперь враг, не смея вступить в открытый бой, беспрерывно «кошмарит» наш город артиллерией. Вчера вечером по моему ноуту пожилой ополченец беседовал через скайп со своей дочерью — в далёкой Самаре. Она плакала от волнения за него, он утирал слёзы от радости, что видит её, я вклинился в разговор и позволил себе похвалить этого человека, сказать, что во время крайнего выхода он, санинструктор своей роты, спас множество жизней, что дочь может им гордиться. А потом дочь со своим мужем показывали нам по скайпу видеозапись — УЗИ ещё не родившегося ребёночка, внука этого ополченца. Ребёночек возился в овале стенок матки, и смешная трогательная головка кивала в такт его перекатам. Умиление переполняло наши сердца — умиление и умиротворение при виде этого крошечного человечка, за право на жизнь которого мы все сейчас здесь воюем. Полный светлых чувств я вышел на балкон. И вдалеке, на ночном небосклоне расцвели и стали медленно снисходить на землю огромные белые грозди невиданного салюта. Это были начинённые белым фосфором снаряды «Града». Они были сброшены противником на Ясиноватую, с блокпоста которой для меня началось всё в нашем движении.

И вот теперь на улице — свежие воронки и скошенные осколками кроны деревьев медленно утрачивают свою зелень на раненом асфальте. Вдалеке уже привычно грохочут разрывы, и чудным диссонансом с ними — шарканье метлы. Пожилой, высокий и худой, угрюмый мужчина с больной ногой старательно метёт тротуар, отодвигая срубленные ветки. В этом по виду бессмысленном занятии скрыта мощь глубинного смысла: торжество порядка над хаосом, созидания над разрушением, стремления к добру и миру — над телесной немощью, болезнью и своим одиночеством. Проходя мимо, невозможно удержаться и не отдать ему воинское приветствие: я вскидываю сомкнутый кулак, и он, преобразившись, расцветает сдержанной приветливой улыбкой, поднимая над головой жилистую, изношенную трудами руку — также в кулаке, в нашем интернациональном, антифашистском приветствии.

Спокойная, скромная гордость за своих дорогих земляков разливается в душе тёплой волной. И уходит, пробитая колючим шилом телефонного звонка.

— Алло? Надя, что ты, не плачь, Надя! Как, Одесса? При каких обстоятельствах?

Высокий, всегда юморной и очень толковый боец. Одессит с соответствующим позывным. Всегда уравновешенный, спокойный, очень толковый. Когда мы спасали мирное население, он ловко водил наш бусик, не теряя оптимизма в кромешной тьме, спешке и огне пожаров. Мы договорились, что после войны едем к нему в гости. Теперь уже не поедем.

Он убит в перестрелке в районе Ясиноватского поста.

У него был перелом ноги — голеностоп. Я ему много раз говорил: «Тебе надо отлежаться! Пять недель минимум!» Он мягко, иронично улыбался над ничего не понимающим лекарем, и уже через неделю после перелома, натянув на ногу высокий берц, ловко пилотировал бусик и припрыгивая, бегал с автоматом. Если бы он послушал меня, возможно, остался бы жив.

Пустые улицы Донецка, испятнанные воронками прямых попаданий, чисто выметены. Здесь вообще происходит много того, что не может не восхищать и не удивлять. Когда «Град» ударил по домам частного сектора, раньше нас на месте обстрела были машины МЧС и пожарной службы. Чётко и быстро, невзирая на опасность новых обстрелов, мотали рукава гидрантов, тушили очаги возгорания, деловито переговариваясь в эфире. Мало того, что «Скорая помощь» не боится выезжать в места боёв и обстрелов за ранеными, — идеально работают газовщики и служба света, чинит беспрерывные обрывы и повреждения. Дорожники ремонтируют пробитое снарядами полотно, и даже пустынные улицы в центре города подметены. В поганом американском Лос-Анджелесе, когда не стало света, полиция удрала из города, а местное население за полдня разгромило и разграбило собственный город. В Донецке уже много месяцев нет никакой милиции — она разбежалась, а частью уползла на контролируемые хунтой территории, где пополнила ряды «мародёрно-карательных спецбатальонов». Недавно создана «полиция» из местных, кристально честные ребята, которых я знаю с первых дней движения — всего в числе десяток экипажей на огромный мегаполис. И она разрывается между борьбой с вражеской агентурой, разведчиками и диверсантами, вылазками в тылы противника, другой боевой работой — и собственно полицейской службой по охране правопорядка. Однако везде тишина и порядок, нет ни погромов, ни мародёрства, даже дворцы предавших свой народ и сбежавших в Киев олигархов, на чьи деньги сейчас идёт убийство мирных жителей, сияют нетронутыми окнами. В довершение этих размышлений, прямо сейчас, на совершенно пустынном проспекте, где на сотни метров не видно ни одного автомобиля, ни единого прохожего — а уж никакого ГАИ не существует и в принципе нигде, каждая одиночная подъезжающая машина исправно останавливается на красный сигнал светофора и терпеливо ждёт сигнала зелёного. И так делают постоянно и всегда — исключение составляют лишь летящие колонной в бой машины ополченцев, но у тех имеются уважительные причины.

Эта разница в подходах была охарактеризована одним из наших бойцов с исчерпывающей ясностью одной фразой: «У них — цивилизация, а у нас — культура». Действительно. У них — цивилизация взаимных «сдержек и противовесов», когда все друг другу постоянно лгут, улыбаются в глаза и тут же подают в суд, пишут друг на друга доносы и подменяют словами — суть, называют убийство других народов «гуманитарной миссией» а страшные, противоестественные грехи — «альтернативным выбором». У нас — торжество смиреной мудрости и реального здравого смысла. У них — «торжество закона», когда все за всеми следят, и только наличие совсем рядом полицейского с огромной дубинкой мешает всем «участникам гражданского общества» незамедлительно проломить друг другу головы (только бизнес, ничего личного). У нас — взаимопомощь и взаимовыручка, легко доходящие до самопожертвования. «Ибо нет большей любви, чем та, когда кто положит душу свою за други своя».

Непривычно тихий день. Словно бы и нет войны, горя и смертей. Словно бы и не стоит под стенами Донецка армия зомби, накачанных по ноздри наркотиками, рванувшихся убивать своих соотечественников, чтобы заслужить право своим дочкам — стать проститутками в европейских борделях, а сыновьям — «пассивными партнёрами в процессе европейской интеграции». Кажется, что и войны, то нет.

— Алло! Что? Как, Паук? Мина, говоришь?

Двухсотый у подшефного подразделения. У той самой нашей здешней полиции, о которой я думал пять минут назад. С этими ребятами я начинал, их подразделение всячески поддерживаю по медицинской части. Они спасли мне жизнь. Я им когда-то крепко помог. Каждый — как брат.

Война мне подарила огромную семью. Множество названых братьев и сестёр, есть даже названые сыновья и дочери. Лучшие люди своего народа, которые грудью встали, чтобы заслонить его в чёрную годину. И единство мыслей и чувств с каждым из них — больше, чем между кровными родственниками. Потому, когда каждый из них теряет кого-то — это моя личная утрата. И у меня похороны — почти каждый день. А иногда вот — так как сегодня…

Надо бы маму поздравить с днём рождения. Звонок, ещё и ещё — «абонент не абонент». Родная Горловка окружена и раздолбана «Градами» до «лунного ландшафта». Нет света, нет воды — и естественно, нет телефонной связи. Я не видел своих родных с самого начала кампании… Родители купили на всякий случай симку «Киевстар» — вдруг связь будет надёжнее, чем с МТС. Куда там — разве может от этих киевских пид…в быть что-то хорошее?

Истекает период увольнительной, КПП родной части приветливо кивает новеньким шлагбаумом.

Грузовичок с надписью «Продукты» и красивым рисунком колбас и фруктов на боку завершил малый полукруг как раз напротив столовой.

— Ребят зовите, пусть помогут вынести.

Я бегу к грузовичку, помочь тащить продукты.

— Куда нести?

Водитель смотрит на меня удивлённо и негромко говорит:

— Ты в одиночку гроб не поднимешь.

Привезли «двухсотых». Славных бойцов роты, где я служу. Был тяжелейший неравный бой. У противника — танки, артиллерия, БМП, у наших — стрелковое. Наши прочистили коридор, куда было надо, и уничтожили всех, кто пытался нас сбить с занимаемых позиций. Но при таком соотношении сил обойтись без потерь было невозможно. И сейчас мы провожаем в последний путь тех, кто своей жизнью «купил пехоте трудную победу». Зажатые во вражеском огневом мешке, под прямым огнём танковых орудий и гаубиц, они своим самопожертвованием обеспечили победу нашего подразделения. Даровали другим возможность выжить и победить.

Багровеет сукно гробов, отпевает убитых батюшка, и командир роняет краткие слова о том, что: «Господу нужны лучшие, и он их взял!»

Наш батюшка — высокий, с пламенным взором истово верующего человека. Пылко молится о даровании победы нам — и его слова будят гулкий набатный отклик в душе. Он приехал из Москвы окормлять наше воинство. На мой мягкий вопрос:

— Отчего так мало священников из России?

Махнув рукой, отвечает просто:

— Патриарх запретил священникам молиться о даровании победы воинству Новороссии. Типа, вы мятежники, воюете против законных властей.

Это киевские-то «прыгуны на Майдане», совершившие фашистский путч на деньги заокеанских сатанистов и недавно легализовавшие на Украине гей-парады, а также объявившие о создании здесь «церкви Сатаны», — «законные власти»?

Я отхожу ошеломлённый. Если это так — даже и не знаю, что сказать. Будем пока считать, что я что-то перепутал — а потом уточним в Интернете. Хотя какая разница! Епископ Гермоген в Смутное время пошёл против всего тогдашнего православного духовенства, продавшегося гнусным иезуитам, когда понадобилось защитить свою Родину от поляков и католичества. Мы тоже будем драться, как бы то ни было, любой ценой и до конца.

Наши враги называют нас «мятежниками». Забейте в переводчик Гугл rebels — получите перевод «повстанцы». Забейте «prorussian rebels» — и окажется, что это «прорусские мятежники». Ещё враги называют нас «сепарами», «ватниками» и «колорадами». Эти названия кажутся им обидными, но это только от тупой скудости их поражённого неистовым раболепием перед Европой, движимого животными инстинктами крошечного мозжечка, которому недоступно знание истории. Русский ватник — наследник древнего, стёганного из хлопчатобумажной пряжи тегилея, славного доспеха, надев который ратники Древней Руси повергали в бегство лучшие орды закованных в сталь тогдашних «просветителей» — европейцев-колонизаторов. Европа в тщетных попытках поработить и уничтожить наш великий народ, изобретала всё более сложные и надёжные доспехи, всё более смертоносные орудия убийства. Русский ратник надевал поверх нательного креста старый добрый ватник, иногда доставшийся от отца, иногда — от деда, и хранивший на себе заботливо заштопанные матерью отверстия от вражьих клинков и стрел, и широкой поступью грудью вперёд шёл на вражью сталь. Век за веком. При Александре Невском, при Иоанне Грозном, даже при Алексее Михайловиче Тишайшем, отце Петра Первого. Ватник верно служил православному воинству и позже: порабощённые фашистами народы Европы увидели наших победоносных воинов на улицах своих столиц именно в этих скромных, неприхотливых доспехах. Так что для меня «ватник» — это звучит гордо.

«Колорад» — это ещё круче. Наши цвета — цвета георгиевской ленты. Цвета пламени и порохового дыма. Здешние хохлопид…ры, холопы европейских пидор…ов, продавшие веру предков за «европейские ценности» — пластиковые карточки и свободу долбиться в жопу, видят в нашей георгиевской ленте цвета колорадского жука. Я же вижу в них бессмертную славу моего прадеда Иоанна Мефодиевича, полного георгиевского кавалера. Он начал своё служение Родине в 1905-м, на Русско-японской, и закончил в 1923-м, беспрерывно воюя в разведке 18 лет, там, где путь до креста — и на грудь, и на холмик в изголовье — короче всего.

А позже, в грозном 42-м, когда те же самые европейские нелюди, коих он истребил предостаточно ещё в Первую мировую, пришли в его родные края, он, уже пенсионер, ушёл в партизаны. И служил там, видимо, неплохо, если моя родная бабушка, его дочь, удостоилась чести быть связной у легендарного Кузнецова. Для меня наши георгиевские цвета — это священная память предков, величие их подвига, и беззвучный призыв к нам самим — быть достойными их славы. Защитить наших детей и нашу землю так же, как когда-то сделали это они.

У нас дома хранится оставшаяся от прадеда главная реликвия нашей семьи. Простой русский четырёхгранный штык.

Когда «прыгуны на Майдане», купленные за наркотические чаи и вонючие зелёные бумажки заокеанскими кукловодами, помогли им обрушить нашу страну в кровавый хаос, развязать братоубийственную войну и начать фашистский террор на наших землях, где уже много лет мирно уживались русские, украинцы, евреи и армяне, я довольно быстро решил всё для себя. Достал штык и начал тщательно чистить его и точить под напряжённое молчание всё понявших родственников. Медленно, слой за слоем с него сходила тончайшая короста ржавчины, и в белом блеске очищенных граней штык расцветал. Молодел. Благодарно неслышно нашёптывал мне о коротких эпизодах его долгой жизни.

Как мой прадед, тогда ещё рядовой разведкоманды, шёл через гаолян Маньчжурии в начале прошлого века. Пекло жаркое солнце Востока, белел ворот полотняной солдатской рубахи и беззвучно прыгал на спину из высокой травы потомственный японский лазутчик, чьё старинное название «синоби» не было дотоле ведомо пластунам. Чёрнясь свежим воронением, неопытный и взволнованный, штык скрежетал гранью, встречая блеск чужого «ниндзя-то», неумело одолевал его сопротивление, входил в перечёркнутую напряжением мышц жёлтую шею.

Тускло светило заходящее солнце мазурских болот, в лоб беглым садила германская батарея, и стоны раненного картечью суглинка были неотличимы от всхлипов пропоротых настежь солдатских тел. Пехотный полк шёл вперёд и вверх, обозначая телами павших новые взятые рубежи, а душами «новомучеников российских, за Веру, Царя и Отечество живот свой положивших» — новые чертоги у престола Всевышнего. Широко улыбался новоприбывшим апостол Пётр, которому велено было Господом без спроса пропускать в Рай всех пришедших с болот Полесья, а кучка задержавшихся на земле рвалась сквозь валы траншей к батарее. Зрелый и жаркий, как клык секача среди волчьей стаи, штык ярился в мозолистых ладонях деда Вани, успевая косым росчерком рвать встающую отовсюду стену серых шинелей ландштурма.

Улыбалась томной усмешкой огромная страстная украинская луна. Тихий ветер, напоенный ароматом трав, колыхал разбухшие тела подпольщиков на виселице, на площади. Заматеревший и спокойный, штык стремительно выскальзывал из широкого рукава. Успевал порадоваться прохладной свежести ночи. Естественно как должное принять свой призыв к новой службе после двух десятков лет затишья, — со сладковатым душком расстрелянных из недалёкого рва, чадом сожжённых изб и общим, тяжёлым пледом всенародной беды. «Восемнадцать лет прошло — небитое поколение вошло в призывной возраст и к нам пожаловало». И удивлённо огорчиться знакомому серому цвету протыкаемого сукна фельдграу. «Ты гляди! В Польше и Пруссии мы им недодали — так они сюда дошли, аж до Полтавы! Маловато тогда гадов давили — теперь надо доделать!» В следующий миг он легко, глаже, чем масло, проходил не успевающий напрячься мощный пласт поясничной мышцы. Наискось пропоротая почка выбрасывала из своего нежного тела неистовую волну боли, перехватывая горло оседающего полицая тугим узлом, лишая его возможности закричать и нажать на спусковой крючок.

Когда я закончил точить штык, я спрятал его — сейчас другая война и другое вооружение. Но слава прадеда и величие его подвига невидимой золотистой пыльцой прянули с граней нашей реликвии — с кромок штыка — на мои руки, беззвучно и властно зовя вперёд, продолжить святое дело моих предков — истребление европейских агрессоров и здешних их прихвостней.

И теперь георгиевские цвета — это символ нашей готовности умереть, если надо, за землю отцов, противостоя новым фашистским ордам. Это цвета лент боевых наград Новороссии.

Так что «ватник» и «колорад» — это звучит гордо!

А вот «сепаратист» — это определение не обидное, но насквозь лживое. Наши враги утверждают, что наша цель — «отделиться от Украины». С одной стороны, они так утверждают потому, что сами они одержимы идеями хаоса и развала, неспособны созидать, рушат наш общий дом, в котором мы жили до их фашистского переворота в Киеве. А, как известно, человек в окружающих способен увидеть только то, что ему самому понятно и близко. С другой стороны, они подсознательно боятся наказания за свои злодеяния и надеются, что если мы отделимся, то их иудин грех продажи веры отцов за «нуландовы печеньки» как бы останется без наказания. Должен их горячо и глубоко разочаровать. Не для того поколения наших предков проливали моря крови и океаны пота, в бесчисленных войнах отвоёвывали эту землю и осваивали её — от Карпат до терриконов Луганска, от пыльных суховеев Харьковщины до лазурного плеска моря в Одессе, чтобы мы теперь отдали всё это предателям нашей веры, нашего языка, нашей истории, — тем, кто думает, что если им завезли долларов, то нужно плюнуть на всё святое, что есть у нас, и сбежать в Европу. Сделать из нашей земли жалкое подобие нынешней Прибалтики — без населения, без промышленности, зато с гей-парадами и парадами эсэсовцев. Они и сами понимают, что такого не будет, что возмездие неизбежно — и не будет никакого «сепаратизма» — но будет Единая Великая Могучая, ДРУЖЕСТВЕННАЯ России Украина. Родина моего деда — Закарпатье. Самый западный угол Украины. Живущий там народ называет себя русинами — в противовес ничтожным галицийским смердам они всегда стояли за православную веру и русский язык. Раньше, когда ещё не было войны, я имел честь ездить в Ужгород, по местам дедовой молодости, и любоваться тамошними горами, реками, замками. И как я могу сказать, что чту своих предков, что чту своего деда — ветерана Великой Отечественной войны, пока не освобождена от фашистской нечисти вся Украина — до последнего метра его малой родины, Закарпатья?

Так что лжёте, шкуры продажные, — никакие мы не сепаратисты! Мы, в отличие от вас — за единство украинского народа. И его братство с народом российским. Так было, так есть и так будет всегда!

Тихий «день сепаратиста» подходит к концу. Медикаменты разложены по рюкзаку и разгрузкам, «ёлочка» из камуфляжной ткани на СВД сооружена на славу. Надо ещё автомат почистить — и можно на боковую…

Прошло несколько дней — ровно шесть, меньше недели. Раннее утро, свежий встречный ветер пробирает до костей. Тяжёлые ящики с БК и масляно отблёскивающие воронением хищные тела тяжёлого пехотного — АГСов и «Утёсов» — как живые, прыгают в кузове громоздкого, ревущего «Урала». Вместе с ними так же высоко, поминутно цепляясь друг за друга и за скамейки, прыгаем мы. Железные, с острыми твёрдыми углами ящики легко могут пропороть кожу, сломать кости, потому приходится постоянно придерживать их, то рукой, то ногой, проявлять чудеса эквилибристики. Утро не по-летнему прохладное, одеты мы легко и сильно мёрзнем в кузове. У пары наиболее опытных пожилых воинов с собой одеяла — «старый воин — мудрый воин». На горизонте поднимаются густые чёрные столбы дыма и неумолчно грохочет канонада. При одном взгляде туда, вперёд, у многих по лицам пробегает гримаса напряжения — мы спешим туда, в самое пекло.

Невзирая на всё вышеперечисленное, летающие по кузову «Урала» бойцы радостно возбуждены. Сегодня — первый день нашего большого наступления.

Из окон домов нам машут немногие оставшиеся дончане — бойцы громко комментируют выдающиеся достоинства приветствующих их дончанок и азартно подтрунивают друг над другом, когда из окна махнёт рукой, выражая нам приветствие, кто-либо «мужского пола».

Для меня этот день — особенный. Это день моего рождения. Мне — сорок один год. В этот день произойдёт много интересного. Мы выдвинемся на передний край. Спешимся, рассыпаемся по посадкам, укрыв бронетехнику, и будем перемещаться из одной в другую — а наведённые вражескими артиллеристами снаряды и мины будут перекапывать только что покинутые нами лесополосы одну за другой. Будем лежать в посадке неподвижно, закапываясь под корни деревьев, и слушать, как к нам раз за разом стремительно приближается непередаваемый, скрежещущий вой — это вражеские мины одна за одной рвут синь небес. Вечером, уже в темноте будем есть лапшу из большого котла — и радоваться, как дети. Первый день наступления! Наконец-то мы очищаем родную землю от фашистской нечисти!

Лично я могу сказать следующее. Ровно за год до этих событий я встречал свой день рождения, своё сорокалетие в Крыму. На тот момент — оккупированном фашистским недогосударством. Мои дорогие родственники чуть не силком вытащили меня с собой на море, куда я не ездил очень давно. Пансионат, где мы остановились, был без преувеличения прекрасен: он был построен не просто на крутом морском берегу, но высечен в скале. Вся территория была огорожена, благоустроена и вымыта до невообразимой чистоты и порядка на каждом квадратном метре. В окна — фантастический вид на бескрайнюю синюю ширь, белые запятые чаек и длинные тире кораблей. Напоенный солнцем и ароматом хвои, можжевельника, пахучих южных цветов. Разнообразная, вкуснейшая еда в невообразимых количествах. Красивые девушки кругом. Словом — настоящий рай, тем более яркий, что я уже лет восемь на море не был. Но, невзирая на это, весь свой день рождения, да и весь отпуск, я был мрачен. Не только потому, что всё напоминало — эта благословенная, исконно русская, со времён Тьмутараканского княжества земля, на которой и за которую было пролито столько русской крови, поражена вирусом «украинства». Везде висят мерзкие жёлто-синие тряпки, надписи на разнообразных указателях кочевряжатся корявыми искажёнными литерами «мовы», а из громкоговорителей несутся изувеченные суржиком сообщения. Ещё меня страшно удручало то, что мне сорок лет — жизнь, можно сказать, уже прожита. Зачем я жил, что я сделал достойного? Может ли смыслом жизни быть стяжание резаной бумаги? Когда я умру — кто, кроме родственников, придёт проводить меня в последний путь? И что я дам возможность им сказать о себе — всей своей предыдущей жизнью?

Ровно через год я встречал свой следующий день рождения не за богатым столом, заваленным экзотической снедью, в дорогущем ресторане с видом на море. Я встречал его в яме в корнях деревьев, с одной банкой консервов на двоих. Рядом были не родственники — а сослуживцы, которых я знал меньше недели. Не лились рулады музыки и не шептал мерный рокот прибоя — свистели мины, предвещая чью-то смерть или увечье, и гулкие удары разрывов выносили барабанные перепонки. Не было освежающего дуновения морского бриза, свежести напитков и чистоты отмытой в солёных волнах кожи, — была скрипящая на зубах пыль, тяжесть полной выкладки и иссушающее марево августовской донецкой степи. Но именно в этот день рождения я был счастлив! Я живу не зря. Я освобождаю родную землю от захватчиков. И даже если всё сейчас закончится, и мой осколок найдёт меня — я жил не зря. И сколько бы дней рождения мне ни осталось — я мечтаю все их встретить так, как этот: в степях Волынщины, следующий — Краковского воеводства, следующий — на Елисейских Полях. А крайний — обязательно с видом на Вашингтон, на его медленно истекающие дымом руины! А потом и умереть не жалко…

На учениях по вождению МТЛБ

Здесь я должен сделать краткое отступление. Довольно часто меня спрашивали или подначивали по поводу этих моих тезисов — про руины Пентагона и так далее. Я на это отвечу совсем кратко. Силами вражеских спецслужб на священной русской земле развязана гражданская война. Создано и ускоренно развивается антирусское, фашистское государство, вся цель существования которого — уничтожить Россию и самому издохнуть. Миллионы русских людей подвергаются промыванию мозгов, превращаются в фашистов. Десятки тысяч мирных жителей — русских (даже если они по ошибке называют себя украинцами) гибнут. Что должно ещё произойти, чтобы, наконец, пришло осознание простого факта: на нас напали, на нашу землю пришёл жестокий враг, цель которого — поголовный геноцид нашего населения? И пока мы не разгромим его армию, не уничтожим его города и не превратим остатки его страны в тихое, безвредное маленькое государство — как сделали это со Швецией, Германией, Золотой Ордой, Францией — на нашей земле не будет мира.

Тот выезд под Еленовку был удачным. Наш небольшой отряд, меньше сотни бойцов, «зафиксировал» вражескую группировку из пары тысяч военнослужащих с артиллерией, и не давал ей сместиться, а артиллерия раскатала врага вдребезги. Так гончие псы «вяжут» кабана. Крутятся среди тяжёлых копыт, выскакивают из-под граней огромных клыков, способных распороть брюхо одним махом, рискуют собой, играют со смертью. А охотник спокойно поднимает штуцер и вгоняет в грузную тушу окончательный аргумент — свинец жакана.

В тот выезд было много интересного.

Один раз противник попытался смять нас — развернулся и всем полем пошёл в атаку. Я не знаю, во сколько раз их было больше чем нас — они все на ходу беспрерывно вели огонь, и работа стрелковки слилась в один беспрерывный треск, как у огромного костра. Всё поле было засеяно подсолнечниками — выше человеческого роста, и мы не могли остановить их на дальних подходах. Если бы они такой толпой вышли на нашу жиденькую стрелковую цепь — смяли бы и не заметили. Место медиков в такой ситуации — в тылу, рядом с командным пунктом. Если дело станет совсем плохо — можно удрать на «Скорой». Мы с Ангелом пошли и легли к ребятам в цепь. Приготовили автоматы и гранаты. Ничего не говоря, мы решили, что останемся здесь, и пока мы живы, враг никуда не пройдёт. Так же решил каждый из наших ребят. Помню этот миг крайнего напряжения, когда мы смотрели в стену подсолнечников и ждали врага. Никто не стрелял — какой смысл стрелять, если не видишь цели, не можешь убить? Грозное молчание нашего небольшого, но стойкого подразделения, одного из самых прославленных в ДНР, разительным контрастом противостояло неумолчной стрекотне паливших невесть куда толп «хохломутантов». И у этих фашистских прихвостней не выдержали нервы — они откатились на исходные, так и не дойдя до нас.

Горящий магазин в Горловке
Ребенок, получивший ранение при обстреле Горловки

Довелось пообщаться с командиром нашей миномётной батареи Макаром — он спокойненько сидел на раздвижном стульчике под огнём и корректировал огонь артиллерии. Только много позже я узнал, что его родная дочь 18-ти лет ходит в нашей артиллерийской разведке — подходит к вражеским позициям вплотную, наводит удар тяжёлых тульских самоваров. Как в Великую Отечественную — лучшие люди нашего народа готовы пожертвовать всем, даже своими детьми, ради спасения Родины.

…— Немцы вокруг меня,
Бейте четыре, десять,
Не жалейте огня!
Майор побледнел, услышав:
Четыре, десять — как раз
То место, где его Ленька
Должен сидеть сейчас.
Но, не подавши виду,
Забыв, что он был отцом,
Майор продолжал командовать
Со спокойным лицом…

Тогда же, уже в поле, мы получили карету скорой медицинской помощи. Начмед ВС ДНР, Наталья Николаевна Липовская, выделила нашему подразделению её, в знак выдающихся боевых заслуг «спецназа ДНР». За что ей большое спасибо. Ангел с Электриком тогда же ночью, по простреливаемому противником полю, в полной темноте, с огромным риском ежеминутно заехать к укропам или на мины, пригнали её к нам — прямо на позиции. Помню, я тогда очень нервничал — но риск оправдал себя. Уже на следующий день к машине потянулся неиссякаемый поток бойцов со всего батальона — кто с дикой зубной болью, кто с потёртостями, кто с контузией, кто — с давлением. Машина была набита всеми мыслимыми медикаментами под завязку (спасибо нашим питерским друзьям — гуманитарщикам из «Спасём Донбасс»!), и ни один не уходил без всестороннего обследования и лечения. Радость бойцов, в большинстве немолодых людей, с присущими возрасту разнообразными хроническими заболеваниями, в тяжёлых полевых условиях — и внезапно получивших полный спектр медицинских услуг, была негромкая, но безмерная. А мы тоже были счастливы — потому что мало какая работа приносит столько радости, сколько врачевание людских хворей. Тем более, в этом случае, мы имели честь оказывать медицинскую помощь лучшим людям нашего народа.

В этой квартире погибла семья

Вернулись из-под Еленовки домой. Несколько дней на помыться-отоспаться — и «здравствуй, Точмаш!». Там махач с противником был не очень сильным — это место запомнилось больше рассказами бойцов об их предыдущем боевом пути, которые я успел записать перед боем.

Эпизоды

Завод «Точмаш», 29.08.2014. Кадет, замкомандира роты бригады спецназа ДНР

— Вы про то, что у меня на поясе? ПМ-переросток, в девичестве — АПС. У моего папы, после службы, был такой же — с наградной гравировкой. И я мечтаю. Есть у меня мечта: получить такой же, с наградной надписью. И чтоб вручали мне его на главной площади Львова.

— А разве правильно будет ограничиться одним Львовом? — это уже я. — Вот, например, в Испании в Стране Басков народ хочет независимости, страждет под игом монархической тирании, желает провести свой референдум. Надо им помочь, тем более что я так хочу попрактиковать испанский, уже подзабыл его. Опять же Шотландия скоро проводит референдум о независимости.

— А я французским владею, — это уже наша снайпер, Ангел. — И думаю: давно наша армия не брала Париж, уже два века прошло, они берега попутали. Надо им напомнить.

— Товарищ командир, мы, конечно, постараемся вашей роте помогать, но вам нужно будет найти хотя бы одного врача на роту, так как постоянно мы состоим при другом подразделении. А вообще, не хотят врачи служить — просто беда. Впрочем, если взглянуть на проблему шире, местных вообще служит очень мало. Если бы не добровольцы из России, которых столько приехало, вообще не знаю, как бы мы держались. В принципе, все воевать не могут: при самом большом мобилизационном напряжении воюет максимум 5 % населения. Но у нас здесь что-то и полпроцента не собралось воевать. Все разъехались.

Бабушка с внучкой, которых мы эвакуировали с ул. Короленко г. Горловка

— Сам я не из России, уже годы немаленькие, — это опять Кадет. — Но оставил прекрасную работу (был главным инженером строительной фирмы) и пошёл сюда! Потому что понимаю: на мою землю пришло Зло. Мне под шестьдесят. Но, как только сюда пришёл, и всё началось, — мне снова двадцать пять стало!

У меня сын воюет в Горловке, у Беса. Второй сын просто не может, у него мышечная атрофия (дистония)? Он в Подмосковье. И невестка там с внучкой. Жена в Краснодаре. Вот и распалась семья…

— Семья не распалась! Женщины и дети в безопасности, мужчины воюют — всё как положено. Гораздо крепче семья, чем если бы все прятались за одним диваном.


Енот, ополченец

— В Славянске было много интересного. М-53, «Чешска Зброевка» — усовершенствованный вариант знаменитого MG-42. Высокая точность и скорострельность — 1500 выстрелов в минуту, правда, вес — 11 кг без ленты. Мы взяли один такой у правосеков, 20-го апреля, на Пасху, когда эти уроды расстреляли пасхальный крестный ход. Их было 4 джипа, два мы сожгли, а два уехать успело. Нам всем повезло, что пулемёт их заклинило на десятом патроне, что-то случилось с подавателем. Бог есть, а нечего стрелять по крестному ходу! Потом мы его настроили — местные охотники помогли. С ним была лента всего на 200 патронов натовских, калибра 7,92 мм, больше не было.

И позже мы с него, из этой ленты, в самом конце апреля вальнули вертушку. Кстати, моя группа была первой, которая 2-го мая приняла бой на Карачуне с регулярной армией. Как и немцы в 41-м полезли, эти твари — в 4 утра, на броне, расслабленные. И ох…ли с этого блицкрига сразу. У меня был РПК с бронебойными. Было их 4 бэтэра, на каждом до отделения. Я из РПК сразу снял с первого всё отделение, Кацо со второго снял с подствольника двух офицеров. А потом у нас не сработал РПГ, две 26-е «Мухи» и по нам заработал КПВТ. И когда я увидел, как угол трансформаторной будки разлетается, — понял, пора валить. И мы отошли, быстро и без потерь, потому что заранее планировали свои действия. Хорошее планирование — основа успеха.

Боевой Енот

Вообще, тот вертолет, что вальнули из чешской машинки, был далеко не первый. Первого вальнули с СПШ, то есть из ракетницы, в апреле — они первое время летали нагло, ничего не боясь, — у нас же ничего не было.

И вот летит он совсем низко, все стреляем по нему из чего только у кого есть, и одна ракета залетела через форточку в кабину, начала летать по кабине, пилот потерял управление и вертушка рухнула.

Так вот, второго мы вальнули из чеха. Прокоп с Азовом, два парня, которые были контрактниками в 25-й аэромобильной бригаде укров, которая теперь аэромогильная, они одними из первых перешли на нашу сторону. Это было на Карачуне — Ми-8 ползал очень низко, возле вышки, за что и получил, — его просто изрешетили. Страшная машинка этот чешский М-53.

Кстати, с питанием было традиционно плохо — дадут немного хлеба и воды, а дальше крутись, как знаешь. И это правильно, разведчиков кормить нельзя, а то они спать будут.

Итак, самая интересная история была с последней, третьей вертушкой. Во-первых, она была юбилейная, десятая. Во-вторых, КАК её сбили — это был хит сезона.

Предыстория. Дали нам «игольчиков» на подразделение, моя задача как командира ДРГ была вывести их на позиции и обеспечить прикрытие. Вышли, заняли позицию на железнодорожном мосту — вполне удачная позиция, если бы летали они высоко. Упустили караван из трёх Ми-8 и одного Ми-24, которые прошли на Карачун и дальше — на Краматорск. Стрелять было нереально ввиду сильно пересечённой местности и малой высоты полёта целей. Да и ещё два «Ми-8» и Ми-24 шли с НУРСами на пилонах, а у нас «Игл» — всего две. Кстати, у укров нет даже системы распознавания «свой-чужой» и летают они с двумя полосочками, как беременные.

Вернулись ни с чем, но задача была от Первого — «сбить!». С помощью местных была найдена ложбинка, через которую вертушки проходили очень низко, незамеченными, и сразу выходили на Карачун. Огромный плюс ложбины в том, что если ты там ловишь вертолёт, то деться ему некуда, нет пространства для манёвра. Минус — совсем рядом укровский блокпост.

Выходили мы туда на доразведку по гражданке, из оружия — по ПМ и две гранаты на человека. Потом мы уже 4 дня выходили на позиции по форме, взяли два ПКМ, ленты только с бронебойно-зажигательными. Тщательно согласовали расположение своих боевых точек, боевой порядок, кто и по какой цели ведёт огонь, если вертушек будет несколько. Я уж если планирую, то планирую тщательно, вплоть до того, кто в какие кусты ходить ссать будет!

Четыре дня выходили — нет вертушек. Перестали летать, как назло. Потом просыпаюсь днём, иду в туалет, и слышу — вертушка идёт на Карачун. Я ору: «Быстрее!», грузимся в «Газель», кто в чём был, я успел нацепить штаны, тапочки и схватить пулемёт. До места засады было километров шесть, я был за рулём — валили так, что я думал, у «Газели» поршня повылетают. Прилетели на позицию. Какой там порядок! Двое — при машине, остальные — бегом на позицию. Успели. Он как раз обратно шёл с Карачуна. Низко-низко, чуть брюхом не цеплял землю. Я никогда эти звуки не забуду! Взводит оператор аккумулятор, он начинает пищать, нужно успеть выстрелить за 40 секунд, иначе — цепляй новый аккумулятор.

Итак, сначала «пип-пип-пип», потом длинное «пиииип» беспрерывное — есть захват цели! Пуск. Характерное шипение, она же сверхзвуковая, и большой «бабах». Он упал в поле и красиво горит. Накрылись все, кто был на борту. А позже выяснилось, что везли каких-то высокопоставленных офицеров СБУ. Кстати, было это во время «перемирия», как раз когда укры жестоко обстреливали город.


Немо, оператор БПЛА, Спартак, сентябрь

Человек редкой судьбы — начал вооружённую борьбу против фашистского путча, когда тот ещё не победил, в феврале. Улыбчивый, невысокий, скромный — всё точно как у Флеминга о красноармейцах 41-го: «Эти невысокие ребята будут крепким орешком для любого противника».

— Что заставило убивать? Потому что у меня бабушка воевала против фашистов, потому что для них герои — бандеровцы, убийцы и палачи, потому что знал, что всё закончится геноцидом Донбасса, и пытался это предотвратить. Кстати, киевляне нас тоже поддерживали, в нашей группе борцов против фашизма было три толковых хлопчика с Троенщины.

Как всё началось? Я там работал в охране. Собрал единомышленников из числа местного населения, двое — с Донбасса, несколько — с Сумской области, с Луганска и Харькова. Одевались под местных «хохлобесов» — в камуфляже, с дубьём, чтоб не выделяться, и предотвращали попытки майдаунов грабить и насиловать местное население. А ещё приглашали активистов Майдана в близлежащие дворы для совместного распития алкогольных напитков, и там им говорили: «Ну что, бандеровцы, приехали?»

Кроме нашей были ещё такие группы. Противник знал о нас, пытался нейтрализовать. Называли «титушками». Они переодевались в наших и с криком: «За Януковича!» ебошили машины и прохожих, устраивали на нас облавы. Самый тяжёлый момент был, когда 18 февраля «Беркут» готов был их зачистить, а Янукович не отдал приказ. На следующий день «Беркут» ушёл, а милиция перешла на сторону фашистов. Со Львова приехало 8 автобусов боевиков, они гнались за нашей машиной, стреляли из автоматов, а у нас — только палки. Мы все с перепугу на пол попадали. Спасибо водиле, который был местный, — он полями, лесами, но вывез нас».

— Было что-то, чего не хотелось бы вспоминать?

— Весь Майдан. Целый город в дыму, один орёт на сцене — все остальные орут в ответ.

— Были ли признаки применения противником психотропных веществ, боевых стимуляторов?

— Было такое. Бывает, фигачишь его битой, а он смеётся и орёт: «Слава Украине!» — и улыбается.

— Потом что?

— Сразу как приехал с Киева, пошёл в самооборону, участвовал в боях под Томашовкой, а потом пришёл Мозговой и я по мобилизации пошёл в батальон «Призрак».

— Что там было интересного?

— Всё интересное. Границу охраняли, под обстрелом побывали. Боеприпасов хрен, гранатомёты — из трёх один срабатывает.


Ян (стрелок, разведчик, минёр)

— Родился я в Луганщине в 1979 году, день рождения у меня — в один день с Владимиром Владимировичем, а именно 07.10. Переехал с родителями в Питер, тогда я учился в третьем классе. Там у меня четверо детей теперь, самому младшему — восемь месяцев. И две жены. (Среди многих лихих бойцов — весьма распространённое явление.) По специальности я водитель. Когда всё это, в смысле путч, началось в Киеве, я быстро осознал, что не смогу с этим смириться, и был готов что-то делать уже в феврале. Я был несогласен потому, что у меня жена родилась в Лутугине, Луганский район, самый младший ребёночек — в Алчевске, тот же район. И бородатая женщина становится у власти, нашим детям приготовили педерастическое будущее? Меня сегодня-завтра может не стать, и дети — это наше маленькое, персональное бессмертие. И если они станут пид…ми, кому нужно такое бессмертие?

Ещё мне нравится виноград, груши, абрикосы, шелковица, которые здесь растут, за них я тоже готов воевать. Для меня это дары моей Родины, её символ, мне этого так не хватало в Питере. И за эти дары моей Родины я обосную любому и каждому, что он пришёл сюда незваным гостем.

И когда ДНР 24 мая объявила мобилизацию, 26-го я уже был здесь. Приехал я сюда по своей воле, без приказа, — значит, это не вмешательство России, а свободный мой гражданский выбор, как патриота. И кстати, когда бы я так ещё попутешествовал по Донецкой и Луганской области. И это — только начало вояжа по Украине.

В данный момент времени мы занимаем оборонительные позиции на краю деревни в ожидании танковой атаки противника. Нас рота, у противника — 18 танков и батальон пехоты. Ничего, панфиловцев был взвод, а фашистов — как бы не полк. Ещё днём были беспилотники, а вечером по нашим позициям на окраине начали работать танки, потом миномёты, было несколько неразорвавшихся мин, а потом у нас хватило ума сменить позицию. Лично я успел на 150 метров отойти, когда по нашим позициям сработал «Град». Сыпанули они от души, половину кассеты минимум, и хотя много снарядов, к счастью, не взорвалось, перепахали наши позиции исключительно. Я свой РПГ прихватил, а запасные заряды к нему разворотило, моя фуфайка-лежаночка там была — её вдребезги убило.

— Брат, про тебя напишут в истории?

— А мы, брат, и есть те люди, которые сейчас делают историю. Я как занялся этой деятельностью, аж изменился, говорят те, кто знал меня раньше. То я был потухший, а сейчас ожил. И когда мы в Россию приезжаем, даже без оружия, нас сразу спрашивают: «Вы с Донбасса?» Нас глаза выдают.

Когда всё начиналось, все ждали, когда войдут русские войска. И вот я смотрю на здешнюю молодёжь, которая прячется за диван, и хочу спросить: «Почему за вас должны гибнуть русские пацаны?» Спрашивают меня: «Когда победим?» А я отвечаю: «Возьми в руки оружие — победим быстрее». Они мне: «Не могу воевать, потому что у меня жена и дети, работа». Можно подумать, что мы — инкубаторские: у нас нет ни родителей, ни жён, ни детей, ни работы, ни инстинкта самосохранения.

Вот посмотреть: «не могу воевать, у меня есть работа». Во-первых, ему зарплату уже несколько месяцев не платят, во-вторых, оплата его угля — это бюджет той страны, которая уже распадается, считай, не существует, но при этом воюет с нами, убивает нас и старается убить его детей — бомбёжками, обстрелами, голодом. Впрочем, бомбёжки прекратились, потому что мы сбили всю их авиацию, а голод пока не удался, потому что Россия прислала гуманитарную помощь, — а то бы мы уже тут вымерли все. Поэтому получается, что он раб — раб, добровольно сдавшийся в рабство враждебной стране, чтобы помочь уничтожить себя и свою семью…

Некоторые стесняются давать интервью и записывать эпизоды происходящего. Стесняться записывать и рассказывать не надо. Мы сейчас воюем, опираясь на героический пример наших дедов и прадедов. Нужно, чтобы наши дети тоже имели в нашем лице пример для подражания в момент, когда понадобится защитить свою землю, так как история развивается по спирали, и каждое новое поколение русских должно быть готово отстоять свои права на родную землю. Всё, что не доделали наши деды, сейчас доделаем мы!

О боевых действиях мне рассказывать нечего, потому что это очень тяжело. Встречаем местного, он идёт с пулевым ранением в руку. Спрашиваем: «Откуда?» Оказывается, на блокпосту стояли поляки, они его спросили, какие телеканалы он смотрит, он ответил: «Какие показывают» и получил из автомата пулю в руку. Вот так они воюют. Да не воюют они, они боятся ближнего боя.

Бывает, что ты говоришь с товарищем, а через час руками собираешь его обугленные остатки. Это очень тяжело…

Когда мне становится невыносимо тяжело, я говорю себе: «Ян, ты звено общей цепи. Цепь не может быть крепче самого слабого звена. Ты должен держаться!» А если трудно кому-то из наших — мы вместе его тоже поддержим.

Со всех сторон сыплются полные юмора замечания бойцов.

— Док, не будет книги — палец отрежу!

— До Киева дойдём быстро.

— Может, стоит вспомнить, что Варшава в древности тоже была русским городом?

— А я лично хотел бы дачу под Лиссабоном.

— Кстати, на Кипре издавна была русская военная база.

— Так Кипр же сейчас пополам поделён: часть — Греции, часть — Турции?

— Ну, вот мы их и помирим: будет единый Новороссийский — в смысле, в Новороссии — Крым… тьфу, то есть Кипр…

…Спартак. Как много в этом звуке… Дотоле неизвестный никому крошечный посёлок на окраине Донецка, недалеко от донецкого аэропорта, вскоре станет известен всему миру. Раз за разом мы приезжали туда, чтобы дать бой хохломутантам, окопавшимся в районе аэропорта. У противника — тяжёлая артиллерия, танки, мощные укрепления, способные вынести ядерный удар. У нас — носимое стрелковое, из тяжёлого максимум — АГС и «Утёсы».

Каждый раз, когда их разведка — совершенные системы радиоперехвата из Штатов, беспилотники из Израиля — обнаруживали наше присутствие в селении, по нему следовал мощный артиллерийский удар. Горели как свечи дома, заборы уцелевших всё более становились похожими на решето, а из асфальта дорог торчало множество стабилизаторов неразорвавшихся мин. Почти все жители давно покинули Спартак, там осталось всего несколько семей — зато эти люди неизменно помогали нам, готовили немудрёную еду, помогали разместиться, служили проводниками. Точно как в Великую Отечественную, когда пацаны несли воду усталым бойцам и провожали их по узким тропкам в тыл противника.

Для меня всё происходившее там носило очень личный характер. Именно через Спартак я ездил на нашу скромную маленькую дачу, расположенную недалеко от него. Сосновый лес, пение птичек и неправдоподобно свежий воздух. Райский уголок, куда неспешный маленький автобусик, потряхивая, вёз нас отдохнуть от бешеной суеты многомиллионного Донецка. Каждый раз, проезжая мимо, я любовался тихой идиллией этих тенистых улочек, неспешной жизнью местных на лоне природы и радовался, что в наш век свихнувшегося на жажде наживы человечества существуют ещё такие не тронутые «прогрессом» уголки. Как оказалось, немного поспешил радоваться, и гармоничное существование такого уголка было только вопросом времени. Невыносимо больно было видеть эти улочки разгромленными и безлюдными. Проклятая кровожадная блудница Европа, когда же ты перестанешь приносить на наши земли пожарища и смерть? Будет ли такой век в истории многострадальной России…

Пережидая обстрелы в подвалах и мощных бетонных гаражах, прикрытых со стороны противника домами, мы имели возможность немного побеседовать с бойцами. В том числе и теми, кто был настолько незауряден, что стали «живыми легендами» даже в этом, самом по себе легендарном, подразделении.

— Послушай, дружок, сказочку от Танчика.

«Танчик» — это позывной. Потому что его носитель в прошлом сильно рубился в «World of Tank», имел кучу всякой техники в «ангаре» тамошнего аккаунта. И ещё по одной причине…

— Вообще я еврей, потому что мама моя — еврейка. Мама меня хотела отправить в Хайфу, однако там тоже воевать пришлось бы, потому что если ты не врач и не инженер, то путь только один — в армию. Так что очень сильно мама не хотела, чтобы я воевал, но от судьбы не уйдёшь…

Я поперхнулся, сбиваясь с ритма записи интервью. Поверить, что Танчик — еврей, практически невозможно. Сознание автоматически рисует тщедушного, замученного нападками грубых антисемитов интеллектуала, в умном блеске глаз которого — вся скорбь иудейского народа. Танчик же — богатырь за два метра ростом, квадратный как в плечах, так и в талии, ещё и в бронике пятого класса — эдакий самоходный бронированный шкаф. Огромная борода лопатой, решительный отсвет стали в серых глазах прирождённого воина, чудовищные кисти-лопаты, в которых неподъёмный АГС смотрится детским конструктором. В этом — вторая причина его позывного. Сплошная мощь, настоящий живой танк!

— У меня всё началось 4 апреля, мне звонит товарищ и говорит: «Ты готов принять радикальное участие?» Он, кстати, сейчас съ…я в Россию и живёт там себе тихо. А мне совесть не позволяет. Я тогда схватил полотенце — кухонное, зелёное, сам не знаю зачем, и на базу. Там встретил толпу наших, очень яркие ребята, большинство уже — царство небесное, думаю, встретимся на том свете. Выломал себе какую-то трубу, и прихватил с собой. Когда мы заходили на СБУ, я этой трубой как начал х. ть в щит мента, уже после команды «Милицию не трогать!». Так лупил, что щит вмялся внутрь. Меня от него оттащил Пономарёв, будущий мэр Славянска, и меня тогда чуть не расстреляли. А бил я потому, что он этим щитом рубанул одного нашего, рассёк ему шею и кровь хлынула потоком!.. Кстати, когда брали наркоманскую точку, я взял руками железную дверь и скрутил её как рулон до замка, а потом аккуратно замок открыл.

При взгляде на этого человека-гору память услужливо подсовывает образ ветхозаветного могучего иудейского воина Самсона, который ослиной челюстью за один раз убил четыре тысячи солдат противника. Да, не перевелись ещё богатыри в народе иудейском… на Земле Русской, кстати!

— У меня было всё, что только можно себе представить: две квартиры, дача, машина, лодка, шикарная работа — я всё это бросил, пошёл воевать. Причём работа бы сохранилась даже в этом бардаке, если бы я не ушёл с неё. А хобби моё — байкер, я сам себе мотоцикл собрал. Жена у меня толковая и красивая, а что её очень люблю, я осознал только на войне. Тогда я ещё весил 150 кг, а как всё это началось, сильно похудел, жена мне стала говорить: «Ты похудел очень сильно, так скоро себе новую жену найдёшь!» Жена сейчас в Орле, нашла себе работу, и что интересно — сестра мной гордится, а жена нет, говорит: «Ты мне жизнь испортил!»

У меня есть мечта — купить ZZR-1000 и проехать на нём до Байкала. И деньги на него у меня уже были. Если бы у меня мозги были нормальные, я б его купил и жил бы себе под укропами. Но я не нормальный, как и все мы — мы правильные…

Тогда, на СБУ взяли золотую медаль одного человека, лояльного к нам. Он так просил её вернуть, — а я знал, кто её взял, он так и не вернул. А потом струсил и с…ся в Россию. Чуть позже ребята поехали брать телевышку, и неизвестные снайперы в чёрном открыли по нашим огонь, а наших всего чуть, из вооружения одни пистолеты, тогда вышку не взяли, взяли её позже.

Вообще, смешного за это время много было… Когда мы заехали в Константиновку, там ВОХРа с Полтавы стояла, а на мне форма новая, бородища огромная, и ВОХР испуганный меня спрашивает:

— А вы чэчэнэць?

Я ему отвечаю: «Я на этом заводе каждый метр знаю, я местный!»

— Как так? Нам сказали, что здесь только русские и чеченцы.

Кстати, когда я был на нуле, чеченские добровольцы приняли меня за своего, пытались говорить со мной по-своему, по-ичкерийски, и ели со мной свинью, а именно жареные свиные рёбрышки.

А ещё у меня есть друг Карась — яркий представитель ополчения, у нас с ним общий учитель, Татарин, царство небесное, с Константиновки, Татаринов Сергей, он погиб, когда наши городские власти договорились, что нацгвардия сдаёт нам блокпост со всем оружием, а сама уходит. А тут припёрлось краматорское ополчение с оружием, на блокпосту их увидели и перепугались, давай стрелять… Эх, Татар, Татар… Сколько времени прошло, до сих пор простить себе не могу. Он тогда так хотел рыбы, мы рыбы нажарили, ухи наварили. Ими и помянули.

Потом я воевал с Дедом, с ним было весело, выскочим несколько человек на блокпост и давай их фигачить. Я тогда бейсбольной битой фигачил посты, проломишь несколько голов — остальные бежать. Зарубок тогда наделал на автомате… Тогда я даже поляков ложил — у меня на автомате были рисочки и крестики. Рисочка — укроп, крестик — иностранец. По документам — поляки. Вот только на нуле я опоздал, ни одного негра не убил.


Хвала Всевышнему, я прекрасно понимаю, о чём он говорит. На всю жизнь запомнил тот день, когда единственный раз за всю кампанию мне довелось побывать в родной Горловке. Я страшно хотел съездить в родные края, ехать туда было совсем близко, но непрерывные военные и организационные хлопоты не давали такой возможности. В один чуть менее хлопотный, чем прочие, день вырвался, чтобы увидеть близких и забрать из дому скромные подарки для самых дорогих моих друзей, собственные монографии по экономике. Экономика эта была ребятам — как рыбам зонтик, но я им подписывал трогательные надписи на обложке, типа: «Софочка, можешь гордиться своим дедушкой! От автора». Такая малость страшно радовала этих простых и честных людей, ежеминутно балансировавших на грани вечности, и многие из них, кстати, уже там…

Так вот, я едва успел взглянуть на родню и ухватить увязанные в стопки монографии, как звякнул мобильник: наши штурмуют здание УВД! Было ясно, что без жертв не обойдётся, нужна будет медицинская помощь, и мы естественно метнулись туда.

Рокот разгневанной толпы вокруг здания. Истеричные крики нескольких этномутантов — только что присланных из Западной Украины начальника милиции и его зама, и ещё каких-то таких же особей. Они только что сбросили со второго этажа здания парня, который пытался поднять флаг Новороссии, тот получил множественные тяжёлые переломы. «Скорая» едва успела увезти его, как разгневанные горожане, словно рой пчёл, слетелись отовсюду. Воздух сгустился от напряжения, стал физически ощутимым. И в этом напряжении толпа, как влекомая чудовищной силы магнитом, хлынула на штурм. Прямо на автоматный огонь этномутантов. Грохот очередей. Страшный мат, который перекрывает звуки выстрелов. И общая, самоотверженная решимость всех присутствующих. Исчезло своё я, ты растворён в общей толпе, среди лучших людей своей Родины. Кажется, что ты огромен, до неба, что автоматчику невозможно промахнуться, не попасть в тебя, но это не имеет никакого значения: ты идёшь вместе со всеми навстречу смерти, с гибельным восторгом ожидая разящую иглу пули в грудь. С голыми руками — на автоматный огонь. За Родину, за Веру!

Потом трепалась по ветру спускаемая двухцветная тряпка с трезубом, на место её восходил гордый российский триколор, и от счастья щипало в глазах, и стоял в горле ком. Мы лично, своими руками, освобождаем родной город от нечисти!

Так что это и правда счастье — с бейсбольной битой — на врага, на огонь, в рукопашную! Своей волей, своей самоотверженностью и преданностью родной земле опрокинуть точность прицела вражеских стрелков, за мгновения, когда всё решается, проскочить простреливаемую зону, смести их стойкость своей решимостью, увидеть в глазах врага понимание того, что он — мёртв, ещё до того, как первый удар с чавкающим звуком проломит череп грязного этномутанта.


— До сих пор считаю себя «рязанским». Потому что состоялся как воин благодаря нашему командиру Рязани. Здесь для меня всё началось, когда я получал снаряды на складе и страшно переживал, чтобы дали побольше. Рязань подошёл, спросил у командира про меня, и взял мой телефон. Позвонил через неделю и предложил отработать по блокпосту. Машина на тот момент у меня была шикарная, «джихад-мобиль» девяносто девятая, камуфлированная, со звёздами. На крыше приварен АГС, крышка багажника выброшена и в нём закреплена стулка, а на ней сижу я, — в больших баллистических очках, бандане и новом камуфляже.

Рассказчик морщится от удовольствия, вновь переживая то ощущение пьянящего счастья, знакомое любому опытному воину, когда ты во всём чистом, на полной скорости, несёшься навстречу ветру и смерти, сам готовый мановением своей руки сеять колючие искры разрывов, кромсать иззубренными клинками осколков плоть врага, лить свою и чужую кровь.

— Выехали на задачу, Рязань всё объяснил. А весь прикол в том, что АГС я изучил только по книжке, и чуть из Интернета. При этом пришёл ко мне АГС в совершенно разобранном виде, как детский конструктор. Правда, совершено новенький, муха не сидела. Это был самый первый АГС, который пришёл на город.

Так вот, сначала планировалось, что все работают по блокпосту, а я прикрываю, но оказалось, строго наоборот. Рязань командует: «АГС — огонь!» — а он не работает, опять — и опять не работает. Дело в том, что я неделю просил — но заранее мне стрельнуть ни разу не дали, и оказалось позже, что ленту я вставил неправильно.

Тогда Рязань высыпает на сиденье до фига ВОГов — типа, если АГС не работает, давай ими. Мы как начали с подствольников сыпать, и только слышим: бах! бах! бах! А потом — «Ай-яй-яй!»

Уехали, вернулись в город ликующие. Около двух часов дня звонит Рязань: «Готов поработать?» При этом, что интересно, он мне даже малейшего замечания не сделал, он всегда говорил, когда мы что-то накосячим: «Вы же ополчение, что я вам могу сказать?»

Когда подъезжали, Рязань увидел передвигающегося в зелёнке противника, до роты, после его команды я тоже увидел, что их там было дофига. Опять у меня АГС не работает, мы уже отъезжали, тут я понял свою ошибку: АГС у меня был на предохранителе. Рязань командует: «Уходим!» Я говорю: «А пострелять?» Он мне: «Ты готов?» Я: «Конечно!»

Мы подскочили с «Утёсом» и как обработали зелёнку! Укры признали потерю 8 убитых и 15 раненых. Ясно, что на самом деле было больше. Тогда же они написали, что «в Константиновке впервые за всё время ополченцы использовали танк ИС-3». Меня после этого наши стали называть «еврейский шпион Изя-3».

Тогда мы трижды за день кошмарили этот блокпост. Они своими мозгами даже представить себе не могли, что такое возможно!

Наша работа АГС — очень ответственная. Мы прикрываем ребят, если что не так — мы виноваты. Зато как увидишь мясо от нашей работы — ты будешь счастлив.

Ты думаешь, мне не страшно? Мне очень страшно, я так боюсь, что просто п…ц! Но я понимаю, что идти надо, и поэтому каждый раз иду.


Чечен (пулемётчик)

У меня такой позывной, потому что отец — чеченец, мать — русская, а я — кабардино-балкарец, потому что тётки живут там, в Нальчике, а сам я всю жизнь прожил в Макеевке. Поэтому сам себя я считаю кабардино-балкарским украинцем.


Лиса (стрелок, горловчанка)

Поехали мы в Горловке на задержание мародёров, впереди поехал один наш, который дороги не знал, мы его по рации предупреждаем: «Осторожно, впереди блокпост!» Потом ещё раз. Тут впереди слышно — тормоза «ииииии» и сразу «Бах!». Машина перевернулась на крышу. И голос по рации: «Принял!»


Сеня (снайпер, егерь)

Вы подвиги записываете? У семёновцев тогда было пять трёхсотых, очень тяжёлых и противник кругом, не было никакой возможности их вынести. Так один наш вышел, говорит — хотите, убивайте меня, дайте только возможность вывезти раненых. Они в него стрелять не стали — вверх постреляли, но пропустили, когда он на крошечном фермерском тракторе раненых повёз.

Уже трижды был слух, что меня убили — даже бойцы с подразделения выпили за упокой души.

У меня отец — охотник, и он с детства меня брал на охоту, потом стал егерем. Вообще я родился в Казахстане, изъездили всю Среднюю Азию, потом поселились в России, Воронежская область. Служили России и воевали почти все мои предки: бабушка — военный водитель, воевала с немцами, потом в Маньчжурии с японцами. Говорит, что японцы — исключительно фанатичные, решительные солдаты, прекрасно подготовленные диверсанты. Три кольца охраны вырезали, проходили в самую середину расположения и отравляли колодцы.

Один мой дед, по отцу — штрафник, второй — десантник, они прорывали блокаду Ленинграда, про моего деда-десантника даже в книге написано. Батя у меня был сапёр-инструктор, помимо СССР служил в Монголии, Египте, Африке, причём в то время, когда там шла война. Кстати, о воинской доблести: его друг рассказывал, про вьетнамцев — исключительно стойкие солдаты. Стоит вьетнамец на посту — даже если 12 часов, не попросится в туалет отойти. А бывало, что стояли и по несколько суток, если сменить его некому.

Я горжусь тем, что воспитывал племянника и всё время приучал его, чтобы он занимался спортом. Так теперь он служит в Симферополе, в учебном центре подготовки морских диверсантов, то есть получается, что меня, дядю, он уже превзошёл.

Моя бывшая жена — она отсюда. Так она ушла от меня, а мне оставила свою дочь на воспитание. И дочь теперь за меня готова горло всем порвать, я её лично воспитывал.

Приехали мы сюда в июле, числа 25-го, по своей инициативе, сначала я попал в Губаревский батальон, у нас там был настоящий интернационал, десять немцев-антифашистов, из бывшей ГДР, двое израильтян, сербов — человек пятеро, а сколько с Казахстана, Киргизии, Белоруссии — вообще не сосчитать.

Участвовали в боях на Дубровке, на Нуле. На Дубровке мы приехали на бэтээре, 12 человек — и взяли. Это когда мы с утра, нагло, под обстрелом въехали в середину деревни. Противника там было до фига, не меньше роты, миномётная батарея, танк, БТР — они как раз накануне расстреляли мирную колонну гражданских с детьми, которая из Дубровки выходила. Сначала мы пошли на БТР, нас было человек пятьдесят — они как сыпанули, мы поняли, что поторопились. Тогда мы набрались наглости, утром поехали на одном БТР — они все по нам стреляли, но у них нервы не выдержали и мы взяли село. И сейчас едешь через Дубровку — и видишь, как на въезде стоит колонна сожжённых машин.

Новопавловка — это в окрестностях Красного Луча. Это там у нас одного убило и, пока его вытаскивали, ещё шестерых.

Юмористический случай был под Дубровкой, когда вышел наш Фашист (он сейчас в госпитале), весь изрешечен, бывший спецназ МВД РФ, работал преподавателем — IT-шником, а когда всё началось, уволился и приехал сюда. Так он сам здоровенный, борода лопатой, а вышел встречать колонну в одних трусах, маленьких очках и с гармошкой. При этом рядом с ним был наш Кулибин, тоже личность незаурядная, усы у него длиннющие и завитые, он себе сделал белую чалму и хиджаб. Ну и с ним Блоггер — был у нас и такой, всегда задумчивый. Он был в трусах, тапочках, фуфайке и с автоматом…

На Спартаке было много интересного. На всю жизнь запомнился случай, ставший анекдотическим. А если бы нас заметили — он однозначно бы стал трагическим. Накануне мы стояли ночью, ждали, пока на нас вынесут раненых, и я подумал, что «Скорая» без тяжёлого пехотного — не «скорая». Пошёл и выпросил у Змея с Немцем РПГ-7 и три заряда к нему. Чисто для самообороны. Довольный и ликующий дотащил «трофей» до машины — и вместо восхищения получил порцию трулей от Ангела и даже нашего водителя, Кортеса. Их что-то разобрали опасения, что РПГ в «скорой» сдетонирует, и они начали выносить мне мозги за излишний милитаризм, любовь к железкам и непонимание задач медработника. И вынесли до такой степени, что я пошёл у них на поводу (чего никогда себе не позволял) — и отнёс гранатомёт обратно «отцам-командирам». А уже следующей ночью мы выехали на Спартак забирать наших раненых. Стояли в условленном месте, откуда не могли уехать, — нужно было дождаться наших раненых. И слушали, как в ста метрах, во дворах, ворочается танк. И понимали, что у наших танков в этом районе нет. Я молча достал из «скорой» «Муху» и «Шмеля», понимая всю недостаточность таких аргументов против бронированной махины. Я молчал, но сопел так выразительно, что Ангел только вздыхала. Когда после этого случая, буквально на следующий день, я решительно затащил в «скорую» РПГ с зарядами, никаких возражений не последовало…

Никогда не смогу забыть 5 сентября — следующий день после подписания Минских соглашений, когда укропидары знаменовали начало «мирного процесса» сильнейшим обстрелом Спартака. Снаряд попал в дом, и тот вспыхнул, как свеча, рядом с ним потихоньку разгорелись два соседних. Наши ребята как раз стояли в тени у сельского магазинчика, в двадцати метрах от дома, но, по наитию Божию, за несколько секунд до попадания, перешли в соседний дворик — и остались живы, их только оглушило. А спустя несколько часов возле свежего пожарища рыдала и убивалась девушка. Как оказалось, её батя обрадовался подписанию перемирия и приехал с утра навестить родной дом, который сам построил, о котором так сильно беспокоился.

Кто виноват в этом всём? С одной стороны — понятно, фашисты. Но это их сущность, тут даже возмущаться как-то не к месту. Их нужно просто уничтожать, как бешеных собак. А с другой стороны, — какие могут быть вообще с ними переговоры и соглашения? После того, как они подписали кучу обязательств с Януковичем, и уже на следующий день от всех них отказались? После множества случаев, когда они нарушали свои обещания на следующий день? После всех Минсков, когда именно после подписания перемирия они начинали с удвоенной силой убивать мирное население? А Россия нам выкручивала руки, чтобы мы «соблюдали договорённости» и не мешали убивать своё население. То, что сейчас местные жители в Донецке и Луганске чуть ли не плюют в спину ополченцам, то, что сейчас «Россия» и «русское правительство» для многих местных стало ругательствами — результат преступной, предательской деятельности дипломатов РФ, её политиков. Каждый раз, когда ценой невиданного напряжения всех сил, больших жертв лучшими людьми, нам удавалось наконец-то переломить ход боевых действий и начать «давить» врага, Россия торопливо подписывала с нашими врагами какие-то непонятные «соглашения», подставляла наших жителей под обстрелы и лишала нас возможности отвечать. Славное слово «Минск», город-герой, после всех этих унизительных, на грани измены, соглашений, стало нарицательным. Ох, батько Лука, не ожидали от тебя такого! А что касается РФ — то и тем более не ожидали. Она выступала не как наш союзник, но как союзник врага — создавала ему все условия, чтобы он мог оправиться от поражений и безнаказанно убивать мирное население Донецка, разрушать его дома.

Трофеи наших ребят после боя на блокпосту близ Озеряновки
Трофейная бронетехника в Михайловке под Горловкой

Мы с Ангелом бегали по громыхающему, брызжущему разрывами Спартаку, искали раненых местных и оказывали им медпомощь. А наши ребята не могли простить врагу такой наглости — сделали вылазку, закошмарили оппонентов со стрелкового и приволокли штук семь пленных. Солдаты-срочники, были перепуганы до невменяемости — чтобы их успокоить, я заставил их выпить валерьянки, а ребята открыли им банку тушёнки, заставили съесть по чуть-чуть. Лысый присел перед ними на корточки и тихо, спокойно говорил: «Вот смотри — дом горит. Это вы всё наделали. Вы и такие как вы. Пришли на нашу землю, убиваете мирных людей». Не кричал, не угрожал. Ещё и наши ребята его одёргивали: «Не пугай их — видишь, они и так трясутся».

Однажды ночью, к нашей «Скорой» прибрёл боец с позывным Арх — кровь сочилась из раненой руки, нужна была перевязка. Вообще в этом подразделении ярких личностей хватало, но он своей самобытностью затмевал любого «влёгкую». Пока я без обезболивания отсекал куски нежизнеспособного мяса, он со смехом, на очень органичном «русском боевом, суть матерном» рассказывал об эзотерических явлениях, космических силах и о своей довоенной жизни, когда был страшно богат. Ангел только вздыхала, типа: «какой молодой и какой тяжело контуженный!» А я тогда ещё подумал, что он действительно очень необычный человек, а вовсе не просто болтун. И только много позже мы узнали, почему командир нашей роты называл его «святым воином». Он только в одном бою угнал у противника танк, БТР и систему залпового огня «Град». Это — не считая множества других лихих дел. Мы сейчас, после войны, дружим с ним, и для меня это — большая честь.

Яркими были события у знаменитой «девятиэтажки». Дом на самом краю Донецка, в двух шагах буквально от аэропорта. Оттуда мы раз за разом пытались штурмовать аэропорт с разной степенью эффективности — а противник ожесточённо отбивался. Тот день все его участники забыть не смогут никогда, а для некоторых он станет последним.

Началось всё утром с того, что мне позвонили ребята с телевидения — «Лайф-Ньюс», с очередной слёзной просьбой «что-нибудь поснимать». Просьбы следовали давно и постоянно — настолько давно, что как раз к этому разу я приготовился, провёл предварительные переговоры с местным некрупным командованием (с крупным командованием договариваться о визите телевизионщиков — себе дороже) и на этот звонок ответили им положительно. Они проехались с нами в Спартак, — и не только сняли короткий сюжет о нашей «Скорой», но ещё их ребята покатали на нашем единственном бэтээре, провели по проулкам, где изредка постреливали, показали хвосты торчащих в асфальте мин и руины домов прямо на передке — словом, экскурсия удалась на славу. Журналисты визжали от восторга, но день только начинался.

Михайловка. Раздавленная танком гражданская машина

На всякий случай на ближайшее будущее я выпросил у них камеру на этот день — интуитивно понимая, что таскать их везде за собой не получится, а интересного предвидится много. Работа артиллерии с обеих сторон, перемещения техники и многие другие признаки не просто говорили, а прямо-таки кричали об этом. Днём наше подразделение переместилось к девятиэтажке рядом с аэропортом. Туда я зазвал друзей — наших коллег-медиков из МВД, подъехал ещё медицинский расчёт из другого отряда спецназа — и мы решили устроить полевую конференцию тактических медиков. Только разложили наши рюкзаки (а один из бойцов снимал всё это на видеокамеру) — как понеслось! Грохот танковых выстрелов, работа гранатомётов, стрелковка! Резкое усиление боя — обе стороны схлестнулись. Раненых нам потащили просто потоком. Были тяжёлые, были очень тяжёлые — помню, у одного из них на задней поверхности плеча была рана — туда два кулака легко пролезали, в огромной дыре висели просто в пространстве нервы и кровеносные сосуды. Если бы их оборвало — он бы не дожил до медпомощи. Но ему повезло…

Врачей и вообще медработников было много, как и единиц транспорта, — принцип концентрации сил на направлении главного удара в очередной раз блестяще себя оправдал. Всех 11 раненых, которые поступили одной волной, сразу же и вывезли — через полчаса они были уже в больницах — особо тяжёлые на операционном столе. Не умер ни один. Особенно приятно много позже, через полгода, мне было узнать, что даже тот наш боец, который получил такое тяжёлое ранение руки, вернулся в строй. В данном случае, конечно, большая благодарность работникам гражданского здравоохранения города Донецка, которые оказали медицинскую помощь в полном объёме и с высоким мастерством всем нашим раненым. Кажется, именно тогда в ответ на охи и сокрушения медсестёр — типа, за что ребята гибнут? — я ответил: «Как сказала Зоя Космодемьянская — это счастье, умереть за свой народ!»

Вечером, когда мы привезли очередную группу раненых, в больнице нас опять встретили те же телевизионщики. Они сняли бойцов, получивших ранение — и выходящих из приёмного покоя, дающих интервью, в котором они выражали желание дальше сражаться за Родину. Самым интересным в этом съёмочном дне оказалось, что он полностью отобразил почти всё, что бывает с людьми на войне — да и в жизни тоже. Утром — ребята на выходе. Днём — в бою, получили ранения. Вечером — прооперированы в больнице, выходят в повязках, пошли на поправку. Редко вообще так бывает, чтобы вся жизнь так полно отразилась в одном дне.

Помню, тогда же, вечером, произнёс пылкую речь на камеру — о том, что добровольцы из России приезжают, воюют, получают ранения, — а врачи из России не едут совсем, медработников не хватает. Военных врачей действительно катастрофически не хватало — как и офицеров, и военспецов. Добровольцы — и молодёжь, и в возрасте, ехали активно, защищали Родину от нашествия. А огромное количество военных врачей, буквально тысячи, в том числе с опытом участия в боевых действиях, дружно остались в стороне от трагедии своего народа. Что-то видно сильно не так в подготовке современных военных в нашей стране, если она готовит «профессионалов», но не готовит патриотов.

Наступил очередной короткий отдых для наших ребят — для всех, кроме медслужбы. В перерыве между боями у медиков — множество дел. Нужно пополнить израсходованные запасы в нашей «Скорой», связаться с гуманитарщиками и заказать ещё лекарств (а потом ещё суметь получить, невзирая на страшные происки русской таможни, которая, похоже, целиком работает на укропов). Пролечить бойцам многочисленные развившиеся на боевых и после них хвори. Съездить навестить раненых и больных по лечебным учреждениям города. Это не считая необходимости потренироваться и записать наиболее яркие моменты происходящего.

Трофейная БРДМ в Михайловке

Но, невзирая на всю эту дичайшую занятость, с помощью Всевышнего удавалось увидеть старых боевых друзей. И это уникальные люди, каждому из которых хочется поклониться до земли — настолько сильно их уважаю, вдохновили на написание кратких рассказиков о них.


Вика

Сегодня на несколько минут приезжала с детками Вика. Когда я говорю, что имею честь общаться с лучшими людьми нашего народа, к Вике это имеет самое непосредственное отношение.

Она — всегда необыкновенно толковая, решительная, очень конкретная, мгновенно решающая любые сложные задачи. Бизнес-леди. Мать троих очаровательных детишек, из которых двое — приёмные, при этом все трое — как две капли воды: светленькие как пшеничка, конопатые, с синими васильками умных серьёзных глазок. Хозяйка большого, своими руками ухоженного двора, в котором дружно гуляют четверо породистых собачек и трое своих котов, не считая котов соседских, — те в часы кормёжки тихо приходят от своих нерадивых хозяев и деликатно рассаживаются на кромке каменного забора, дипломатично напоминая, что кроме Вики их никто не накормит.

Дом Вики — полная чаша. Великолепный ремонт везде, сад камней — в саду. Всё это она запланировала, спроектировала, создала своими руками. Мужа нет — Вика не виновата, что среди современных особей мужского пола так много алкоголиков и наркоманов и так мало настоящих, достойных называться Мужчиной. При этом она — не преподаватель-взяточник, не чиновник-казнокрад, натренировавшийся «пилить» бюджет. Она — скромный директор небольшой фирмы, которая встаёт в три часа утра, чтобы послушно выполнять завет Всевышнего — «в поте лица будете есть хлеб свой».

Когда здесь у нас ВСЁ началось, она, мать-одиночка с тремя детьми и владелица своего немаленького хозяйства, как никто имела все основания сказать: «Если со мной что случится — что будет с ними?» и спокойно сидеть дома. Однако она приняла совсем другое решение: «Если я не защищу своих детей — кто сделает это?»

Впервые я встретил Вику водителем в нашем Добровольческом медицинском отряде, и своей спокойной, толковой решимостью она достаточно обратила на себя внимание, чтобы вскоре получить в высшей степени ответственное и опасное поручение: нужно было проскользнуть в осаждённый карателями Славянск в конце апреля, и доставить туда двоих волонтёров Красного Креста, а по окончании миссии — вернуться с ними обратно. Киевские каратели и европейские наёмники хунты уже тогда пачками убивали журналистов и медработников, и шансы «пропасть без вести» были необыкновенно высоки. Ситуацию многократно усложняло то, что это был российский Красный Крест. Мне доводилось встречаться с агентами международного Красного Креста — железные тиски накачанных рукопожатий, прекрасная выправка профессиональных военных, почти полное незнание основных медицинских вопросов, зато постоянно выпирающие, невзирая на попытки скрыть, глубокая компетентность и интерес в вопросах военных. Запад издревле славится умением засылать в земли наивных туземцев под личиной «миссионеров» прекрасно подготовленных убийц и провокаторов, чтобы сеять там раздоры и распрю, смерть и разрушение.

Российский же Красный Крест — это наивные мечтатели, нигде не служившие, не имеющие никакой подготовки, со щенячьим восторгом лезущие туда, куда лезть нельзя, и задающие вопросы, за которые в военное время сразу стреляют в голову.

Викуля, вместе с Ангелом, успешно притащила туда и обратно обоих балбесов, в нескольких кратких выражениях охарактеризовав «уровень» работы «российских спецслужб», присылающих «сюда» «таких балбесов». Я покаянно сообщил ей, что это отнюдь не разведчики МО РФ «под крышей волонтёров» — это действительно волонтёры. А где же кадровые разведчики?

— А где же кадровые разведчики? — потрясённо поинтересовалась Вика.

— А х… его знает где. Дрочат по диванам и получают выслугу и зарплату со званиями не пойми за что!

Тут необходимо сделать небольшое отступление. Как читателям, возможно, известно, я по чистой случайности имею честь находиться у самых истоков военной медицинской службы ДНР — соответственно, лично знать как наиболее известных её деятелей, так и основные структуры. Так вот, за всё время работы здесь мне не удалось встретить НИ ОДНОГО военного врача из РФ! Одиночки-добровольцы, типа студента Ильи, или спасателя по специальности, выполняющего в своём подразделении функции медика, — это насмешка над «организацией современной военной медицинской службы». Как организовать помощь на поле боя, эвакуацию, не говоря уже наладить работу госпиталя без подготовленных кадров? Всё методом проб и ошибок, всё наугад и кое-как, притом что нормальной массовой военной подготовки (в том числе медицинской) на Украине не было, а все военные врачи местные — в войсках карателей. В России сейчас имеются тысячи врачей с опытом Чечни, Дагестана, Таджикистана, с профессиональной подготовкой, с умением организации настоящей службы военной медицины. Где они ВСЕ???

Я понимаю, что «Россия не вмешивается в конфликт на Украине» — но ведь работа медработников всегда считалась гуманитарной акцией? Да если ещё вспомнить, что НАТО и США «гуманитарно работают» от души — их военные врачи и всякие «врачи без границ» лезут сюда толпами, «лечат» майдаунов, жгущих людей, пичкают укровскую солдатню боевыми стимуляторами и вырезают у переработанных нами в трупы карателей органы на продажу в Европу, — словом, ни в чём себе не отказывают!

Ладно, пусть у русских военных врачей нет приказа вышестоящего руководства (кстати, а почему?) — но ведь в позапрошлом веке, в прошлом русские врачи не по приказу, а по зову сердца ехали добровольцами в Африку, Индокитай — лечить тамошнее население от эпидемий и увечий, полученных в ходе военных конфликтов. Что случилось с тех пор с отечественной медициной? Сейчас массово убивают наших соотечественников, не каких-то там далёких негров. Женщин, детей, стариков — всех без разбора. Если забьют Новороссию, то дальше, фашисты чётко обозначили свои цели, война придёт в Орловщину, Брянск, Подмосковье. Множество простых русских ребят понимают это, уволились с работы и службы в армии, приехали сюда, встали в наши ряды, плечом к плечу с нами. Почему среди них нет русских врачей, прежде всего военных? Где ваша совесть? Почему мы не видим вас здесь сейчас, когда решается будущее русского мира? А ведь ещё хватает наглости говорить: «Донецкие не хотят защищать свою землю…»

После этой вылазки у Вики было много других лихих дел. Она на своём джипе вывозила раненых прямо с полей боёв, не боясь лезть в самое пекло, и кожаный дорогой салон машины, как бы тщательно он ни был отмыт, пропитан кровью «героев и мучеников Новороссийских», пролитой ими в служении своему народу. Она привозила продрогшим, насквозь простуженным бойцам на блокпосты продукты и воду, купленные за свои деньги, тоже под обстрелами, на самый передок. Руководитель штаба японской авиации во Второй мировой войне, Окумия, выразился с присущей военному точностью: «Никакие награды и поощрения так не поднимают боевой дух личного состава, как вовремя поданная горячая пища!» Чтобы понять, что такое ящик консервов и упаковка воды для бойцов, — нужно просидеть хотя бы сутки без еды и воды, в сменяющей парную духоту полудня обжигающей свежести ночи, под уколами вражеских снайперов и булавой укропских гаубиц.

Мы называем таких людей, как Вика, «мирное население». Такие же «мирные» в годы Великой Отечественной войны километрами сквозь стужу и болота несли на себе огромные снаряды тяжёлых орудий — по одному на человека, сквозь обстрелы и вьюгу, день и ночь. На себе, там, где не пройдёт ни один транспорт, и даже лошади вязнут в тине и снегу. Стояли в сибирский сорокаградусный мороз у станков под открытым небом, по три смены на Урале. Тушили зажигательные бомбы на крышах домов, под градом осколков. Такие вот «мирные» тогда вместе с нашей армией сломали хребет хищному зверю европейского фашизма. Даст Бог, мы вместе с ними сломаем его и сейчас!

Детишки Вики несут нам скромные подарочки: кисть винограда, кусок копчёного сала, сушёную рыбку. Обычно, когда детки общаются с незнакомыми взрослыми, они напряжены и насторожены. А у этих личики восторженны и приветливы, они обнимают нас как кровных родственников. Человек в форме — защитник, опора, образец для подражания.

— Детки, ваша мама — героиня, вы должны ею гордиться!

— Да бросьте, какая я героиня! Так, «гражданское население». Вот вы — герои!

— А зачем у вас нож? — это самая младшая, серьёзная и деловитая.

— Ну, во-первых, в поле всегда нужен нож: отрезать хлеба, или бинт перерезать, если раненого надо перевязать. А во-вторых… У воина всегда должен быть нож. Даже если кончатся все патроны, — чтобы не сдаваться, не отступить без приказа, чтобы, если надо, — драться до самого конца, врукопашную.

— Я хочу быть таким, как вы! — это средний, самый бойкий, родной Викин.

Непрошенная слеза щекочет глаз — слеза любви к этим детям, благодарности за эти слова. С ненавистью убивать легко — жить трудно. Нас ведёт в бой любовь: к здешней земле, людям, детям, Вере, Богу. И осознание того, что эта любовь взаимна — это счастье.

— Боевая тревога!

Торопливо махнув на прощанье детишкам, мы несёмся по лестнице казармы. И на ходу, на площадке, у тумбочки дневального, успеваю заметить необычного часового. Парнишка лет двенадцати уверенно держит «СКС», спокойно и неподвижно, как надлежит, глядит на пробегающих мимо солдат. Все взрослые уходят в бой, в казарме остаются женщины и дети, их надо защищать, и на караул заступают сыны наших ополченцев. Две маленькие девочки с почтением воззрились на юного воина, сопят. А он спокойным уверенным достоинством олицетворяет все самые древние, самые исконные добродетели нашего народа: стойкость, решимость и выдержку. Я успеваю выразить ему уважение:

— Молодец, я в твои годы даже мечтать не мог о таком оружии!

В голове успевает промелькнуть: наконец-то мы отбрасываем извращённые ценности растленной Европы и возвращаемся к древним, настоящим традициям своих предков: мужчина должен быть воином, женщина — подругой и матерью воина.

С лязгом хлопают дверцы машин, колонна уносится навстречу бою. К победе — или бессмертию во имя будущего этих женщин, этих детей. Своего народа.


Юля

Необыкновенно грациозная, в прекрасном платье, в чувственном колыхании высокой груди, тая в углах губ томную полуулыбку, по коридору госпиталя плывёт прекрасная Юлия. Многим эстетам из числа креаклов её внешность может показаться далёкой от современных канонов красоты. Причина в том, что они ужалены в мозг скрытой вездесущей пропагандой гомосексуализма, и тяготеют к облику угловатых, костлявых женщин, больше похожих на подростков. Юля же — образчик нормальной, женственной женщины, со спокойной, женственной красотой, плавностью движений и блеском умных, живых глаз, без следов гламура и дорогой косметики, зато с трудовым загаром на лице и плечах, без ужимок и кокетства, зато со спокойным достоинством и внутренней силой.

— Я сейчас в казачестве — там интересно. Из автомата стреляла, из подствольника — тоже, как стрелять из ПЗРК, я уже теоретически знаю. Постоянно тренируюсь — поднимаю его я легко…

Тонкой острой иглой в её голосе просквозила стальная нота несгибаемой, необоримой страсти. Лично встать на поле, в лёгкой ткани камуфляжа, под шелестящий свист вражеских осколков — навстречу ревущей, свистящей многотонной смерти вражеского штурмовика. Качнув гибкий стан, развернуть ему навстречу тяжёлую трубу «Иглы». Сквозь паутину прицельной сетки увидеть нацеленные себе прямо в грудь тяжёлые грозди НУРСов и ФАБов. Расширенными от предсмертного ужаса зрачками увидеть холодный лёд глаз пилота-карателя, наёмника без чести и совести, урода, говорящего по-русски, но посмевшего сбрасывать на русских людей, на свой народ тонны стали и взрывчатки. Лично, самой, заслонить своим хрупким смертным телом свой народ от крылатой смерти. Рёв стального дракона. Тонкий свист головки самонаведения ПЗРК, которой нужно время для захвата цели. И истончение этого времени с грохотом разрывов сброшенных штурмовиком ракет, которые всё ближе, которые приближаются быстрее, чем интеллект ракеты успевает заключить пикирующего врага в тиски смертельного уравнения наведения. Миг балансирования на пороге вечности… Ради жизни на Земле, ради будущего своего народа, ради уничтожения фашизма…

Мечта обо всём этом столь явственно скользнула в коротких словах, что холодное стальное остриё медленно пронизало моё сердце. Я знаю, откуда эта тайная, воинственная страсть в хрупкой, женственной девушке…

Впервые я имел честь познакомиться с ней, когда она в составе Первого Добровольческого Медицинского отряда стояла на баррикадах ОГА. Она тогда всегда была в самых трудных местах, причём оказывалась в них без приказа и иногда — даже ему вопреки. На улице в палатке в ночные заморозки, в гуще тогдашнего знаменитого побоища, когда сотня наших ребят разогнала несколько сотен провокаторов, и много ещё где. Она же сумела собрать по социальным сетям порядка двадцати тысяч гривен, и принести их для закупки медикаментов, броников и прочего необходимого в решающий момент, когда средств в кассе не было никаких, и медикаменты у отряда закончились. Не выделять такого человека было невозможно, и все мы, естественно, очень ценили её.

Чуть позднее рядом с ней появился Дима. Высокий, крепкий, чаще всего со щетиной, — потому что всегда на баррикадах. Тоже боец нашего медотряда. И его мама — тоже была среди наших. Они были неразлучны, всегда в брониках и всегда — в самом трудном, самом опасном месте. Дима был несколько моложе прекрасной Юлии, а она не имела детишек — и любила его всей силой неистраченной, единой и чистой страсти. Я был счастлив за них и сразу же застолбил место свидетеля на свадьбе.

Позже они ездили в Славянск, служили медиками при строевых подразделениях, — я помню, как они примчались к нам, на базу МГБ, и мы хохотали, обмениваясь впечатлениями о службе, они нас существенно тогда обскакали по участию в боевых, и мы им сильно завидовали. Мы выгребли со своего скудного медицинского склада всё, что только могли, для их простуженных бойцов, я обнимался с их командиром, спокойным жилистым Монахом, который прославился лихими делами в воинстве моего знаменитого земляка, горловчанина Безлера. Они тогда ещё обещали заскочить к нам через недельку…

— Я вам не показывала? — на тонком изящном пальце отблёскивает бриллиант простого золотого колечка. — Это посмертный подарок моего мужа. Он хотел, чтобы мы с этим кольцом венчались.

Тогда, через пару дней после их приезда, я узнал, что Димки больше нет. Он бежал оказывать помощь раненому, когда его накрыл «Град». Печальный Монах, медленно подбирая слова, рассказывал мне по телефону, как всё случилось. Что больше убитых в его подразделении нет. Что Димка, будучи по образованию фельдшером с опытом работы на «Скорой», умел дотягивать до госпиталя самых тяжёлых, запускать им сердце, спасать тех, кого другие врачи считали совершенно безнадёжными. Что он спас всех раненых в подразделении, до единого. И только себя — не смог…

— Я сейчас еду по подразделениям — надо ребятам инструктажи проводить, как лечить, как помощь оказывать, — а то ужас, насколько им знаний не хватает. Так что недельку меня не будет — постарайтесь конференцию так планировать, чтобы я успела вернуться.

— Юленька, напомни, плз, как у тебя позывной?

Она медленно подняла на меня агатовый блеск умных живых глаз. В их блеске сверкнула сталь тяжёлого, твёрдого клинка, когда чужим, сильным и глубоким голосом она выговорила:

— ЗНАХАРЬ!

Мороз прошёл у меня по коже от этого взгляда, от этой интонации, от этих слов. Это был позывной её Димы. Мне известен этот древний воинский обычай — брать себе имена павших героев, как символ вечного сияния их доблести, как отражение их бессмертия для народа, за который они пали. И как клятву гордо нести их славное имя, с честью служить своему Отечеству и жестоко покарать вероломных, подлых врагов. Но в устах этой хрупкой и женственной дочери Донбасса это было ещё чем-то бо́льшим, — это было возрождением исконной доблестной традиции нашего народа, когда жёны павших героев и их подруги, надев их доспехи и взяв их имена, шли в бой, — чтобы служить своему народу до конца, как служили те, пока последний враг не будет с позором изгнан с родной земли. Продолжить самое последнее, самое главное дело своих половин в этом мире — служение своему Отечеству, своей Вере, памяти своих предков. До конца, в этой жизни — и всех следующих!


Аэропорт. 25 сентября

Аэропорт. Как много в этом звуке… Для всех, кто был ТАМ.

До войны донецкий аэропорт был одним из чудес света. Он был построен ещё в советское время, весь великий на тот момент Советский Союз вложил в него гений тысяч инженеров, труд десятков тысяч рабочих. Он строился как важный стратегический объект и уже тогда имел огромный запас прочности, рассчитанные на прямой ядерный удар укрытия и много другого. К «Евро-2012» аэропорт претерпел коренную реконструкцию. Януковича винят в том, что он много воровал, — но именно при нём было построено множество гражданских объектов, та же «Донбасс-арена», аэропорт, — известные на всю Европу. Как далеко до него нынешним упырям-недомеркам…

Аэропорт считался красивейшим в Европе. Везде сталь и стекло, сочетание изысканных цветов и прекрасных форм, неземная, устремлённая в будущее архитектура космопорта… Кто мог подумать, что в ближайшем будущем завистливая блудница Европа пришлёт сюда своих наёмников и спецслужбистов, которые превратят это чудо человеческого труда в груду руин… За аэропорт «бодалово» шло постоянно, крайне ожесточённо. Мощные укрепления и тяжёлое вооружение укров — и лёгкое стрелковое нашей пехоты, изредка не очень сильная поддержка артиллерии. Мы несли тяжёлые потери, но надо было идти. Надо было штурмовать. 25 сентября пришла очередь и нашего подразделения.

Чудовищный грохот, от которого дрожит земля. Фонтаны разрывов — повсюду. Петляя между свежих воронок, впереди несётся машина нашего ротного, Капы. Наша «Скорая» спешит следом. У нас за рулём уже давно лихой водитель, храбрый и толковый наш разведчик — Красный.

Вот и самый передок. Уже за этой стеной — прямой обзор на укровские позиции, до которых несколько сот метров. Ротный собирает наших ребят и ребят из Шахтёрской дивизии, даёт краткий инструктаж. Мы, тем временем, по уже выработавшейся привычке быстро выбираем место для «Скорой» — чтобы удобно поднести раненого, быстро выехать, чтобы не зацепило бесценную машину осколками. Развёртываем полевой медпункт — то же самое, чтобы удобно поднести, сразу оказать полный объём медицинской помощи, прикрыто от огня.

Вскоре понесли первых раненых, но ещё раньше — самого первого убитого. Никакая медицина не смогла бы его спасти — граната из гранатомёта разорвалась прямо под ногами. Резким контрастом с развороченной нижней половиной туловища, животом, ногами было спокойное, умиротворённое лицо воина. Звали его простым старым русским именем Арсений — он был добровольцем из далёкого Красноярска. Приехал сюда, на землю Донбасса, сражаться за Россию и здесь обрёл мученический венец. Он жил на нашем этаже, изредка заходил поболтать, и я хорошо знал его. Ангел закрыла ему глаза. В бою нервничать нельзя — я только вздохнул и ощутил, как очередная тяжёлая плита скорби придавила душу, в довесок ко всем, бывшим ранее. В день похорон ребята попросят меня связаться с его родственниками. Я окажусь самым первым, кто сообщит им эту скорбную весть — а в довершение узнаю сам, что он — единственный сын у матери, холостой, не оставивший ей внуков. Для меня, в числе погибших, до сих пор Арсений — одна из самых тяжких утрат. Спи спокойно, дорогой Арсений, я уверен, что Всевышний почтил тебя своею милостью, и ты сейчас — в сонме праведников, «за Веру и Отечество живот свой положивших», в Чертогах Его.

Однако всё равно, страшно горько, когда такие достойные воины, лучшие сыны нашего народа, уходят, не оставив потомства, а всякая мразь, сбежавшая при первых звуках выстрелов, а то и пошедшая в услужение фашистам, сама живёт, да ещё и размножается. Распространяет свои поганые предательские гены среди великого и святого русского народа…

Было ясно как божий день, что это — только начало, и день будет жарким. Я чисто для соблюдения формальностей спросил разрешения у командования, и побыстрее созвонился с ребятами с других подразделений, а кроме того, сгонял машину и пригнал пару крайне толковых и решительных гражданских (на тот момент) врачей, которые давно просили взять их «на махач»…

Не обошлось без смешного (на самом деле возмутительного) эксцесса. Первый военный госпиталь Донецка по нашим просьбам выделил нам на этот день свою машину и бригаду боевых и толковых медиков. Но у них не было бензина — от слова «совсем». Надо было литров сорок, чтобы заправиться — на день работы им хватило бы. Я отправил нашу «Скорую» в расположение части, чтобы Ангел взяла топливо и отвезла им, пока обстановка позволяет. Ротный распорядился топливо выделить.

Прошло совсем немного времени, и противник отработал по нам «Градами». Земля заплясала, как крутая морская волна. И тут я услышал громкие возмущённые вопли Ангела, которые легко заглушили грохот разрывов. Вообще-то голос у неё если надо — поставленный, командирский, как говорится, «опыт не пропьёшь», — если человек ротой спецназа командовал, то это оставляет свой отпечаток на всю жизнь. Однако сейчас это было нечто запредельное для возможностей человеческой глотки. Как сейчас помню, я приподнялся и с тревогой сказал: «Беда, Ангела кто-то рассердил». Вопли стремительно приближались, они легко перекрывали грохот разрывов, и отчётливо доносились подробности: «Пидор… тыловая крыса… вернусь — застрелю мразь!» Оказалось, что наш «славный» начальник тыловой службы, по слухам — даже полковник, Сан Саныч, весьма неудачно оказался рядом с гаражом, когда туда подскочили наши. О его «деятельности» на этом посту можно рассказывать долго — всё, что можно, было нами написано и отправлено в сотню инстанций в виде рапортов, однако судя по тому, что его не только не наказали, но даже и не сняли с должности, можно было и не писать. Не хочу марать страницы повествования о героических наших бойцах дальнейшим рассказом о нём, скажу только об этом эпизоде. Этого будет достаточно, чтобы составить себе исчерпывающее представление о данном индивидууме. Итак, когда Ангел сказала, что наши ребята ведут тяжёлый бой, у нас много раненых, и есть приказ ротного выдать топлива для «Скорой», этот «труженик тыла» заявил: «Срать я хотел на ротного, топлива не дам!» Ангел молча достала «Макаров» и передёрнула затвор. Убегая за угол, этот увешанный «Стечкинами» с ПБСами «герой» успел крикнуть: «Налейте этой сорок литров!» Тыловики в этом плане очень сметливы и всё понимают. Он прекрасно почуял всем своим нутром, что за наших ребят Ангел легко его могла «обнулить».

Благодаря этому топливу нам удалось сконцентрировать на медпункте пять машин и восемь медиков — не просто из разных частей, но даже из различных силовых ведомств. Медики того дня были красавцы — лучшие люди донецкой медицины, без преувеличения. Константин Сергеевич, доктор анестезиолог-реаниматолог, давно просил меня взять его на участие в БД. Невзирая на то, что он заведовал реанимационным отделением в больнице Калинина, имел соответствующий статус — вроде жизнь удалась, мог бы сидеть, как большинство врачей, дома. Однако совесть звала его защищать свой народ — и он в тот день он был с нами, прекрасно оказывал помощь раненым — да что там, спасал их! А в свободное время, взяв чей-то автомат, бегал по нашим тылам за вражескими ДРГ, пытавшимися просачиваться повсеместно: не убил ни одного зайца, но как говорится, перепугал всех! И только под вечер мы узнали, что, оказывается, это был день его рождения. Как и я, он встретил свою днюху в гуще боя, спасая жизни раненых.

Кондратьевская ЦОФ

После этого случая он уволился из больницы Калинина и поступил на службу в Шахтёрскую дивизию. Слава о лихом докторе гремела по нашей группировке — многие спецназы знали его по имени-отчеству. А потом, много времени спустя, уже в Горловке, к нам пришла весть о его гибели. Пуля снайпера попала в грудь. Для меня Константин Сергеевич навсегда останется примером для подражания — именно он настоящий врач, а не те, кто попрятался за диваны, тем более — сбежал с родной земли в грозный час. Он служил своему народу, выполнял свой врачебный долг до конца, и теперь, когда он — в сонме новомучеников новороссийских, «За Веру и Отечество живот свой положивших» — он незримо с нами, своими молитвами приближает нашу победу. Царство тебе небесное, дорогой Костя! «Константин» — значит «постоянный», своей кровью он запечатлел своё постоянство и мужество в защите родной земли.

Эта история имеет вопиющее по своей чудовищности продолжение. Недавно с нами вышел на контакт один из наших бойцов. Спросил, в курсе ли мы подробностей того, что случилось с Константином Сергеевичем? Мы ответили: «Пуля снайпера!» Он сказал: «Х…й там! Я его сам забирал. У него на свитере были следы пороха вокруг пулевого ранения! Его свои застрелили!» Очередная мразь пыталась воровать лекарства, а Константин Сергеевич, видимо, мешал. Не говорю, что найду тебя — сука: реально понимаю невозможность этого. Однако от всей души, от всех бойцов, кого спас Константин Сергеевич, и от всех, кого бы он мог спасти, говорю: будь ты ПРОКЛЯТ вовеки! Чтоб тебя Всевышний разбил параличом, и ты годами лежал неподвижно, мразь, в собственном дерьме, и имел возможность отмаливать свои чёрные грехи, весь такой долгий остаток своего жалкого существования, недостойного одного мгновения жизни такого светлого человека!

Наш медпункт на окраине Горловки

Ещё исключительно хорошо показала себя доктор из шахтёрской дивизии, невысокая, очень бойкая и толковая девушка, Кира. Помню, в очередной пиковый момент боя я гаркнул на неё. На поле боя командиры кричат и матюкаются довольно часто, «как правило». Она достаточно вежливо и решительно меня одёрнула: «Почему вы на меня кричите?» Я резко осёкся, — с начала кампании это был первый эпизод, когда подчинённый, да ещё и женщина, меня одёрнул. Подумал — действительно, чего я кричу. И принёс свои извинения, — в этом плане ложным страхом за «имидж командира» я никогда не страдал. Но мне стало интересно — «откуда ты такая спокойная?» После боя спросил её об этом. А она мне ответила: «Это у меня уже восьмая война — чего волноваться?» На следующий день мы узнали, что в этом бою участвовал и был ранен её сын. Железная женщина! Вообще, я там видел много людей, которые движимые велением совести, не в первый раз ехали туда, где какие-то твари убивают русских, — чтобы спасать, защитить своих. Ехали сами, за свои деньги, движимые не приказом, но голосом совести и сострадания. И, к сожалению, очень мало там видел военных профессионалов — тех, кому стоило бы приехать в первую очередь…

Оказание помощи раненым бойцам в нашем медпункте на ЦОФ Кондратьевская

Грохот боя, который и так был таким, что не слышно человеческой речи, периодически резко усиливался — залпы ложились рядом и земля начинала мерно колыхаться в такт раскатам разрывов. Осколки хлестали по крышам. Если бы снаряд или мина ударили в место нашей дислокации, военная медицина ДНР могла бы разом лишиться очень заметного количества своих крайне немногочисленных военно-медицинских сил. По нормативам, на роту (а штурмовая группа и насчитывала менее сотни человек — та же рота) полагается один фельдшер. У нас было 8 медработников, пять врачей, из них два — анестезиологи-реаниматологи высшей квалификации. Однако такая концентрация медицинских сил на направлении главного удара давала свои плоды (как, впрочем, и любая концентрация). Получившие ранение военнослужащие буквально за сто метров от места ранения, спустя пару минут, получали полный комплекс медицинской помощи, включая все мыслимые реанимационные мероприятия, и отправлялись в больницу спустя ещё несколько минут — изредка больше, но в целиком стабилизированном состоянии. В тот день на этапе эвакуации, то есть из тех, кого дотащили до нашего медпункта, мы потеряли только одного человека — пожилого бойца шахтёрской дивизии. Пуля снайпера попала в горло, раздробила трахею, гортань, сосуды. Я помню, как в его глазах светилась надежда, когда мы оказывали ему помощь, — и видел, как его глаза угасали, как искра на ветру. Интубация, внутривенные, непрямой массаж сердца — в больницу с ним поехала реанимационная бригада, всю дорогу держали его, не давали отойти — но по прибытии в больницу он всё же покинул наш мир. Царство небесное тебе, воин! Все остальные раненые, невзирая на тяжесть состояния, выжили и вернулись в строй.

Грохот боя достиг очередного апогея. Нашу немногочисленную пехоту поддерживали два (целых два!) танка — у одного не работал автомат заряжания, у второго вскоре вышло из строя орудие. Я понимаю, что в тот момент все силы Российской Федерации были сосредоточены на разработке «вундерваффе» «Арматы», чтобы она могла торжественно заглохнуть на параде, — потому во всей многочисленной Российской армии, не воюющей на данный момент нигде, не нашлось нескольких десятков исправных танков для истекающих кровью новорожденных вооружённых сил Новороссии. Со стороны противника хлестало всё что можно — пиндосы, в отличие от наших, не были обеспокоены парадами, и потому смогли привезти хохломутантам исправное оружие в достаточном количестве. Но и это не всё. В самый разгар боя, когда наших прижали перекрёстным огнём, один из наших воинов, Мороз, прорвался к вражеским позициям на бросок гранаты. Вернувшись позже обратно, он подошёл к командованию. Я всегда знал его как достойного воина и незаурядного по мужеству человека. Но в этот день он превзошёл сам себя. Среди чудовищного грохота, общего крика и напряжения он, невозмутимо глядя на нас голубыми глазами викинга, очень спокойно, негромко рассказывал, показывая по карте, где находятся какие огневые точки противника, откуда ведётся огонь, где находятся штурмовые группы наших. Кругом кровища и куски мяса, земля ходит ходуном под ногами, все орут — и сами себя не слышат, такой стоит грохот разрывов. А он спокойнее, чем большинство людей за вечерним чаем. И в довершение он добавил, что с вражеских позиций слышал английскую и польскую речь, а также крики хохломутантов: «Иван, сдавайся!»

Вдумайтесь, дорогие читатели! У охуевших от наглости, Богом проклятых пиндосов хватило смелости прислать сюда, на нашу русскую землю, своих военспецов — и в открытую нахально воевать против нас. А Российская армия не может защищать исконно русскую землю у себя под боком.

Ну и отдельно не могу не помянуть очередной раз «незлым тихим словом» хохломутантов. Когда многие знакомые, в том числе и вполне уважаемые мною, с достойным опытом службы и участия в боевых действиях, начинают мне объяснять, что «они такие же как мы», «их заставили, а они воевать не хотят» и так далее, я вспоминаю аэропорт. Вспоминаю этих тварей, которые будучи по крови русскими и говоря на русском языке, сознательно позиционировали себя как фашисты, воспринимали себя в этом качестве, копировали их и повторяли их злодеяния. Даже значок на эмблеме ихних, укровских десантников теперь — это один в один эмблема парашютистов фашистской Германии. Так что я даже не знаю, как после всего этого можно продолжать питать какие-то иллюзии, что «они такие же как мы»…

Вечером мы, все кто выжил, сидели вокруг костра в полуразрушенном здании. Блики пламени колыхались на лицах, и по кругу шла алюминиевая кружка. Мы поминали ушедших товарищей. Погибших в бою с объединённой европейской фашистской силой и местными её прихвостнями. Грудью, с лёгким стрелковым, пошедших на вражеские укрепления и шквальный огонь. Собою заслонивших город Донецк и его мирных жителей от бесконечных обстрелов. Точно как в ту, большую, прошлую войну. В этот бой пошло восемьдесят человек, вышло из него, считая раненых, тридцать три.

Окончить эту главу мне очень тяжело. Настолько неприятно говорить об этом, что я постараюсь уместить всё последующее в один абзац.

Потом были похороны и поминки. Один из вышестоящих командиров нашего подразделения со скандалом прогнал журналистов, приехавших на похороны — почтить память наших погибших товарищей, снять славный сюжет о них — последнее, слабое утешение для их родных. А сразу после похорон нам стала известна причина этого — наверх он сообщил, что убитых у нас в этом бою нет, только шесть раненых. Однако это было полбеды, — на следующий день мы узнали от ряда наших командиров, которым мы доверяли всецело и которые доверяли нам, что оказывается, командование специально навело удар собственной артиллерии на позиции нашей же пехоты. Одновременно и чтобы не платить им солдатское жалованье, оставить его себе (которое задолжали за три месяца — видимо, сумма собралась «достойная» такой подлости), и в то же время — чтобы перепахать всё и «списать потери»: нет трупов — нет потерь. От тяжелейшего стресса при таких известиях у Ангела приключился микроинсульт. Хорошо, что я сам врач, увидел сразу, что у неё опустился уголок рта и не двигаются рука и нога — я сразу же оттащил её бегом на «Скорой» в больницу. А я поднял свои связи в МГБ ДНР, куда и сообщил о таких «художествах» командования. Нас, естественно, пытались убить, потом — арестовать. Убить не удалось из-за Ангела — она, если надо, очень быстро достаёт свой «Макаров». Арестовать — из-за наших друзей. Они приехали и забрали нас. А один из офицеров нашего подразделения в Спецназе ДНР, когда мы шли к ним, к машине, шёл за нами и закрывал собой, чтобы нам не выстрелили в спину. Я тогда ещё сказал приехавшим за нами друзьям, обнимая их: «Следующий раз — мы за вами приедем!» Естественно, я и подумать не мог, что мои слова окажутся пророческими. Они тоже порядочные люди, не терпят рядом с собой низости, воровства и предательства — так что в этом нет ничего удивительного…

Глава 11. Горловка. Медслужба бригады

— Доктор, большое спасибо за таблетки для потенции! Мой муж как только выпил, так сразу меня и того… прямо на столе.

— Ой, вам же наверное было неудобно — на столе-то?

— Ещё бы! Очень неудобно. Больше в этот ресторан мы не ходим!

Анекдот

После сиятельного по мощности «расставания» с предыдущим подразделением мы какое-то время не можем находиться в Донецке. И вот мы — в Горловке, куда нас доставили наши друзья. В подразделении одного очень хорошего человека — достаточно решительного, чтобы приютить нас, невзирая на наши проблемы. О нём могу говорить очень много хорошего, — но только осторожно, так как служит он до сих пор, а подлецов, готовых сделать любую низость порядочному человеку, увы, там хватает.

Наш новый командир, наш будущий друг, — невысокий, кряжистый, из казаков — умные, серые глаза смотрят цепко и внимательно. Невыразительное лицо сдержанно, не выражает эмоций даже в самые напряжённые моменты. Люди накормлены, порядок в подразделении идеальный.

Мы стоим на самом передке, в бинокль видны позиции противника, иногда ночью работают его миномёты и тогда пехота, рассыпавшись по траншеям, ждёт атаки. Кормят в подразделении хорошо, потому что командиры не воруют сами и не дают подчинённым, едят вместе с бойцами. Видна настоящая фронтовая семья — служить в таком подразделении приятно. Мы гуляем с Ангелом по самому передку, рассматриваем вражеские позиции, подбираем лёжки для снайперской работы. Мои друзья из Москвы наконец-то прислали нам кучу всяких ништяков, в том числе и замечательный костюмчик «Джилли» для Ангела. В нём, когда она лежит, её не рассмотришь даже с двух метров. А ещё — раций на всё подразделение, инверторы и много всего прочего. Мы с командирами вечером очень скромно, но от души отметили получение гуманитарки — простая и скромная радость была безмерной. Теперь вечером слышно, как курлыкает, переговариваясь, в углу рация: «Первый пост — норма, второй пост — норма…» Управляемость подразделением возросла многократно, воистину, «связь — нерв армии!»

Забегая вперёд, скажу, что в жизни я многократно убеждался в действенности простого правила: каждый миг настоящего созидает наше будущее. Много довелось видеть в Горловке достойных командиров рот, но этот настолько выделялся в моих глазах достойным поведением, что, когда много позже один из известных гуманитарщиков спросил меня: «Знаешь в горловской бригаде достойного командира роты для взаимодействия?», я, не думая ни минуты, сразу назвал этого нашего знакомого. Знаю, что он заботится о своих людях как о себе, никогда не украдёт, не «пустит налево» бесценную, с таким трудом собираемую сочувствующими нам людьми гуманитарную помощь. Недавно передавал мне привет с этим самым гуманитарщиком. Даст Бог, буду в родных краях — очень хочу его увидеть.

Повоевать в составе его роты, к огромному сожалению, нам не удалось. В один из дней командир роты вернулся донельзя довольный и с порога заявил: «Вас у меня хотели забрать в штаб — я не отдал!» Но на следующий день вернулся весьма опечаленный и кратко сказал: «Таки забирают вас от меня в штаб…»

Тут не могу не сказать хотя бы пару слов благодарности всем моим друзьям, прежде всего из Москвы и Питера, которые нам оказывали помощь во время пребывания там. Никакие слова не могут в полной степени отразить, насколько мы вам признательны! Достаточно сказать, что первый раз зарплату там я получил в октябре месяце! А находились там с апреля. Помимо того, что нужно было что-то кушать, как-то передвигаться — оплачивать топливо и так далее, львиную долю снаряжения также приходилось покупать за свои деньги. Достаточно сказать, что даже автоматы мы получали без ремней, без принадлежностей для чистки, и с единственным запасным магазином на ствол, — всё остальное покупалось дополнительно, за свои деньги. Идёшь в бой, а патроны — в карманах. Расстрелял магазин и под вражеским огнём из кармана начинаешь его набивать… Помню безмерную радость своего подразделения, когда на все присланные вами деньги мы купили ребятам запасные магазины. Правда, тут же нашлась какая-то гнида, которая командованию сказала, что деньги у нас — из-за того, что мы «гуманитарку распродаём» (кстати, тоже присланную вами для нас, мои дорогие друзья). Хорошо, что командир был толковый и порядочный — разобрался во всём…

Если бы не все вы — у нас бы совсем ничего не получилось. Фронт без тыла существовать не может. Так что огромное спасибо вам и низкий поклон от всех нас…

Я был счастлив наконец-то служить в родной Горловке. О моём городе можно рассказывать много, но если попытаться сделать это максимально кратко и точно, то, пожалуй, его образ — это двор одного из небольших многоквартирных домов в центрально-городском районе. Там установлено огромное количество с любовью изготовленных одним из хозяев скульптур — русалки, дракончики, разные зверушки, красивые лавочки, навесики и множество всего, построенного и размещённого в такой гармонии, что затмевала любой хвалёный японский «сад камней».

Этот рукотворный оазис среди суровой пустыни — настоящий символ моего родного города. Горловка возникла в голой степи, где не было не только тёплых морей и удобных рек, но даже захудалого леска или выгодного торгового пути. Она выросла на месторождениях угля, и на крови шахтёров, вручную, на безмерной подземной глубине, добывавших его. Молчаливые памятники трудам моих земляков прошедших времён — громады «рукотворных гор», терриконов, то багрово-красные, то иссиня-фиолетовые, зачастую — покрытые зеленью проросших на их скудной почве деревцев и кустарника. Подобно им, растущим на грубой породе руды, не имеющим вдоволь ни воды, ни чернозёма, но всё же торжествующих над смертью своим упорством и силой духа, продолжающим жить, дающим жизнь новой поросли — маленьким кустикам и росткам деревьев, и живут мои земляки.

Невиданным трудом, потом и кровью многих поколений, мой родной город разросся, шагнул от посёлков Зайцево и Гладосово вширь. Развернулся аллеями, площадями и фонтанами. На момент начала проклятой Богом «перестройки» в нём жило триста пятьдесят тысяч граждан!

Я помню те времена. Тогда я был совсем маленьким, мы с родителями ходили в парк аттракционов. Сколько там было счастливых молодых семей, неугомонных и радостных детишек! На каждую карусель очереди приходилось ждать часами. Мороженое и шарики не успевали привозить.

Детский гомон, как писк молодых скворцов, висел в воздухе, заглушая шелест каруселей. Парк был переполнен жизнью, все были счастливы и уверены в завтрашнем дне.

В городе функционировало множество Дворцов культуры. Почтенные отцы семейств, шахтёры разного возраста, в строгих костюмах с галстуками, степенно шествовали во главе своих шумных домочадцев на концерты знаменитых исполнителей. Глубокая внутренняя, а не показная, культура отличала этих людей, каждый день спускавшихся под землю и не знавших, предстоит ли им подняться по окончании смены на поверхность. Не было ни пьяных драк, ни шумной обкумаренной молодёжи — этого мерзкого «приобретения» демократии.

Зимой, когда выпадал снег, на моей родной Штеровке, посёлке на окраине Горловки, уже рано утром везде лежали свежепротоптанные, широкие не тропки, но дороги — многочисленные родители, дети, молодёжь и бодрые пенсионеры спешили по своим делам.

Наступила «перестройка», татарским нашествием прокатилась по землям Востока Украины проклятая «незалежность» — независимость от чести, совести, порядочности и ума. И ещё до начала войны городской Парк культуры опустел. Уныло ржавеют под дождями пара оставшихся каруселей, и лишь разбросанные везде шприцы напоминают о той молодёжи, которая когда-то детьми резвилась в этом парке.

Почти исчезли шахтёрские династии, в загоне когда-то почётный шахтёрский труд. Немногочисленные, презираемые обществом, лишённые средств к существованию и смысла жизни, оставшиеся шахтёры пьют как не в себя, без счёта гибнут в самодельных «копанках». И выпавший на Штеровке снег по полдня может лежать нетронутым — только под вечер по нему может пролечь неуверенный след вышедшего на поиски пропитания одинокого пенсионера.

В городе по официальным данным осталось порядка ста тысяч человек, фактически — менее пятидесяти процентов. И каждый день раздаются то ближе, то дальше разрывы снарядов, которыми «киевское правительство», — «дорогие партнёры» правительства русского, — уничтожает остатки населения моего родного города.

Этот геноцид, это уничтожение своего собственного народа — уже во вторую очередь «заслуга» америкосских, пиндосских кровопивцев-нелюдей. В первую — прежде всего вина нашей родной интеллигенции. Это вы, мрази, не выполнили свой священный долг по управлению государством! Не смогли и не захотели выдвинуть из своих рядов нормальных людей в правительство, попустили торжество безумной «незалежности» на нашей земле, со смешками повторяли вражеские шуточки про «москалей» и погрязали во взяточничестве и казнокрадстве, когда родной край приходил в запустение, а трудящееся население целенаправленно и безжалостно уничтожалось. Интеллигенту общество, страна, народ дают высшее образование не для того, чтобы он носил костюм и воровал «как не в себя», — они всё это делают для того, чтобы он возглавлял движение общества, направлял его правильным курсом, вёл свою страну к новым успехам и победам. И даже сейчас, когда война пришла на родную землю, люди честных трудовых профессий остались, взяли оружие, зубами вцепились в родную землю, отстояли её. Начальники и умники всех мастей сбежали на фашистскую «Украину» за жлобской подачкой иудиных грошей «пенсий и субсидий».

Пиндосские твари, граждане США! Знайте, с вами всё будет просто, как было со всеми нелюдями, которые уже столько поколений приходили на землю наших отцов за «жизненным пространством». Пройдёт пять лет, как в Отечественную, или 25, как в Северную, или 300, как во время нашей борьбы против ига Орды. И усталый солдат в простом русском ватнике, сжимая в руках сталь обгоревшего от стрельбы ствола, напишет честной рабочей рукой на руинах вашего проклятого Капитолия: «Дошли!» И поставит дату. Всевышний непременно даст мне это увидеть — если не из этого, материального, мира, то из другого — Вышнего. Место вашей нации воров, убийц и содомитов будет там же, где место «великих» в прошлом шведов, французов, немцев: крошечная страна, одержимая комплексами былого величия, с вымирающим коренным населением и неконтролируемым калоизвержением при одних только словах: «Русские танки!» и «Казаки!» Однако до конца мы вас не уничтожим, как не уничтожили всех ваших предшественников — русские не «цивилизованные европейцы», мы «варвары» и не уничтожаем побеждённых.

А вот вы, наша «родная интеллигенция», что на Украине, что в России, все, кто потратил свою жизнь, труд многих своих учителей, воспитателей и предков на то, чтоб наворовать себе на дорогущую машину, и ввергших свой народ в пучину прозябания и братоубийства, — вот вы готовьтесь! Ждёт вас судьба ваших «достойных» предшественников: ненависть и презрение трудящегося населения своей страны, бегство в «просвещённую Европу» и там почётные должности таксистов и проституток, а далее — позорная смерть на чужбине, в забвении и нищете. Московские мрази, предавшие наш народ в миг его отчаянной борьба за интересы России, против всего мирового фашизма, — вас это тоже касается, да ещё как — в самую первую очередь!..

Итак, сначала я встретился с человеком, которого на тот момент назначили начальником медицинской службы бригады. Достойный человек, воевал в Афганистане, известный в городе нейрохирург с большим опытом врачебной и организационной работы — трудно было подобрать более подходящую кандидатуру. Он проявил огромное усердие в подборе народа и организации работы коллектива медицинской роты, положенной по штату нашей бригаде. Если бы не он, ничего бы не получилось, его заслуги трудно переоценить.

После общения с ним я прибыл в штаб бригады. Штаб — хорошо известное жителям здание в центре города. По прибытии туда меня удостоил аудиенции командир отдела комплектования. Данный офицер отличался редкой резкостью в суждениях, строгостью требований и принципиальностью. За все перечисленные качества очень многие офицеры терпеть его не могли. Я же считаю большой удачей, что мне довелось учиться ремеслу командира (в кадровой его части) у такого знающего и требовательного специалиста. Забегая вперёд, скажу, что очень уважаю его как человека. Он реально переживал за каждого военнослужащего бригады, в трудных обстоятельствах проявлял незаурядное гражданское мужество — ради пользы дела и правды не боялся испортить отношения с командованием. А ещё носил с собой Ф-1. Это очень правильно: настоящий офицер всегда должен позаботиться о том, чтобы не попадать в плен.

Он кратко спросил меня о моём образовании. Я перечислил: медицинское — РУДН, интернатура и диссертация по хирургии — ДОНГМУ, второе высшее — переводчик испанского, РУДН, третье высшее — экономика труда и управление персоналом, Полтавский университет экономики и торговли. Участие в событиях в Новороссии — с апреля месяца. Он задумчиво взглянул на меня и изрёк: «Могу предложить вам должность командира медицинской роты». Так моя военная карьера сделала очередный крутой поворот. Если бы я знал, куда он приведёт, я бы предпочёл остаться медиком роты, где на тот момент находился. Меня не интересовала должность, — я всегда всего лишь хотел воевать активнее и результативнее. Но человеку не дано предвидеть будущее…

Про работу по формированию медицинской роты и медицинской службы бригады в целом можно рассказывать очень долго. Лично я в этом не вижу большого смысла. Во-первых, это будет малоинтересно читателям. Во-вторых, это будет трата драгоценного времени, а его у меня совершенно нет. Ближайшие дни, даст Бог, я начну работу по развёртыванию новых медицинских структур в Новороссии. В-третьих, если писать только о себе — это будет некрасиво и непорядочно. А если писать о сотрудниках нашей роты, о тех, кто с самого начала, с нуля поднимал подразделение, — то это будет исключительно долго, а кроме того — многие из них не хотят лишней рекламы себе. Противник не дремлет, да и в наших рядах достаточно много феноменально завистливых персонажей, — зачем осложнять людям и без того непростую службу?

Скажу кратко: за месяц с полного нуля удалось сформировать медицинскую роту и медицинскую службу бригады. Спать почти не приходилось, напряжение всех сил было запредельным. Ещё бы! Для формирования роты не было выделено ни одного кубометра стройматериалов, ни единой единицы транспорта, ни килограмма медикаментов. Давали только чуть топлива, да несколько позже командир бригады, посетив уже сформированную роту, выделил нам на закупку медикаментов что-то около тысячи долларов. За это ему огромное спасибо и низкий поклон, без всякой иронии, — так как это единственный раз за всю войну, когда руководство выделило для оснащения возглавляемого мною подразделения медицинской службы хоть какие-то деньги. Много это или мало для медслужбы бригады с официальным составом более двух тысяч человек — судите сами. В среднем, получается меньше полдоллара на человека.)))

Для размещения медицинской роты было выбрано прекрасное здание в самом центре города, по всем параметрам удовлетворяющее требованиям для медицинского объекта такого назначения. На тот момент там уже давно функционировало одно из местных лечебных учреждений, и его сотрудники встретили наш приезд в штыки. Было много криков, что мы «обрекаем их детей на голодную смерть». Что примечательно — работая здесь, они уже несколько месяцев не получали заработную плату. Всем им было предложено перейти в состав нашего подразделения с гарантированной выплатой зарплаты, существенно выше, чем средний уровень заработков в медицине, — и только единицы согласились.

Одним из первых по важности вопросов в военно-медицинской службе стоит вопрос транспорта. Мы обратились за помощью в городскую станцию скорой помощи и поначалу встретили резкий отказ. Это было бы удивительно, учитывая, что больше половины машин на станции находились во вполне удовлетворительном состоянии, но на вызовы не ездили. Однако, если учесть, что многие чиновники боялись возвращения киевской хунты и изо всех сил двурушничали, данное поведение становится более понятным. Впрочем, в данном случае, как и во множестве других, вина не столько этих чиновников, сколько наших военных властей. Всех колеблющихся и двурушничающих начальников нужно было безжалостно снимать и заменять нормально мыслящими, преданными России людьми. К сожалению, ничего подобного проводить нам не давали.

Помог тогдашний мэр Горловки — он побеседовал с медицинским руководством, и нам выделили аж три машины от станции «Скорой помощи», одну — от второй городской больницы, за что её руководству — отдельная искренняя благодарность. Боже, что это был за транспорт! Доблестные водители моей роты ремонтировали их больше времени, чем на них ездили. Всё что можно там было сломано уже давно, ни запчастей, ни финансирования нам командование не выделяло, как я уже сказал, поэтому приходилось находить самые невообразимые варианты починки — самим мастерить запчасти, выменивать где придётся, покупать за свой счёт. Ситуация была настолько острой, что когда позже наконец-то началось наступление, мы ездили на нейтралку, под вражеский огонь к подбитым машинам, чтобы снять с них хоть что-то для починки своих «лошадок». Опытные водители горловской «Скорой помощи», увидев, что мы мотаемся под обстрелами за ранеными, потрясённо сказали водителям моей роты: «Как вы сумели их на ход поставить? Они уже лет десять у нас мёртво стояли!»

Тут не могу не сказать пару «тёплых» слов о местном руководстве медицины. Горловку, их родной город, ежедневно обстреливали, иногда весьма интенсивно. Гражданская «Скорая» под обстрелами выезжать за ранеными из гражданского населения отказалась. Мы добровольно взяли на себя её функции, ездили вплоть до самого переднего края, — пока они бездельничали. А они мало того, что дали нам машины, на которых, как были уверены, мы не сможем даже из гаража выехать. Они ещё и отчитывались руководству «Скорой помощи» в Донецк о вывезенных нами раненых как о вывезенных своими силами и получали топливо как за свою немереную «спасательную» активность. Стоя в гаражах. Куда девалось это топливо — вопрос их совести. Как и то, что дав нам заведомо неисправные машины, они не только срывали выполнение нами как военных задач, так и задач по спасению гражданского населения. Они ещё и подставляли под удар наши медицинские расчёты, которые нередко были должны выезжать «на передок» за ранеными. При этом вполне исправные машины стояли у них в гаражах без дела.

Как всегда, «чей-то подвиг — это следствие чей-то глупости или предательства». Не могу не похвалить, причём очень сильно и от души, свой водительский состав, — начиная с руководства и заканчивая последним рядовым. Командиры моей водительской части проявляли потрясающую смекалку, находчивость и инициативу в организации всего функционирования своего подразделения, рядовые водители беззаветно несли воинскую службу, круглосуточно чинили машины — эта еле живая рухлядь у нас всегда была на ходу, бойко моталась в самые опасные ситуации. А если даже и ломалась (что совершенно неудивительно) — то они решительно и быстро, в открытом поле, в дождь и снег, чинили её. Об интенсивности и напряжённости работы водителей достаточно красноречиво говорит простой факт: когда к нам приехала комиссия из Москвы и посмотрела на их труд, то мне сказали: «Такое впечатление, что у вас не медицинская, а авторемонтная рота».

В этом плане водители, простые трудолюбивые люди из народа, представляли существенный контраст врачебной (и медсестринской) части нашего коллектива. Многие из медиков, как оказалось, пришли на службу, лишь чтобы получать высокую зарплату, торговать больничными и расхищать медикаменты.

Не раз, собирая весь коллектив, я пытался апеллировать к совести и чувству долга медработников, приводил им в пример водителей. Часто цитировал любимого Симонова:

Давно бояре стали нелюбы князю,
Их мечам, доспехам их из грузной стали, их несговорчивым речам
Предпочитал людишек ратных, в простой кольчуге, с топором.
Он испытал их многократно, и поминал всегда добром!

Кое-чего в воспитательной работе добиться удавалось, но по морали, решимости, пониманию и исполнению своего воинского долга водительский коллектив, в целом, неизмеримо превосходил коллектив медицинский.

«Каждая случайность — не до конца изученная закономерность». Тут всё закономерно. Когда в страшной спешке, буквально за полмесяца, с полного нуля формировалась бригада, нам командование сказало: «Набирайте всех подряд — тех, кто не справился, потом уволим». В отношении водителей это было проделано — на место тех, кто откровенно трусил, тупил и лентяйничал, взяли нормальных людей и сложился прекрасный коллектив. С медиками получилось совсем наоборот. Как я ни старался, как я ни требовал от командования, уволить из них мне не дали НИКОГО. Например, прошу любить и жаловать — Мерко Геннадий Васильевич.

Пролез на должность командира медицинской роты (позже, когда я уже стал начальником медицинской службы бригады). Когда начались активные боевые действия, он за полтора месяца ни разу не явился к месту несения службы. Носил справки о том, что ему плохо с сердцем и он проходит лечение, — но при этом почти каждый день бывал то в горловском штабе бригады, то в Донецке, куда бесчисленно носил и возил кляузы на меня. Ездить в полублокированный противником Донецк, по шесть-восемь часов в пути в день, — ему здоровья хватало. Прийти пешком во вверенное ему подразделение, за пятнадцать минут неспешной ходьбы от своего дома — нет. Вдумайтесь, по стандартам военной службы неявка в течение трёх суток в расположение своей части считается дезертирством! Командир подразделения в течение ПОЛУТОРА МЕСЯЦЕВ не является к месту несения службы — и ничего! Мои многочисленные рапорты о его отсутствии новый командир бригады, в нарушение всех канонов военного делопроизводства, не подписывал, — то есть умышленно скрывал факт воинского преступления, совершаемого одним из командиров вверенного ему подразделения. Ладно, об этом «соколе», новом командире бригады, мы ещё поговорим чуть позже. Содеянное им на этой должности так велико, что покрывание ротного-дезертира — пустяк по сравнению с прошлыми его «деяниями»…

Было ещё несколько столь же «ярких» деятелей. Жаль тратить время и нервы на описание этих недостойных звания людей особей. Скажу кратко: как и Гена, они отказывались от участия в боевых действиях (вдумайтесь — нонсенс! — человек на офицерской должности «отказывается» идти в бой), были уличены в профессиональной некомпетентности и человеческой нечистоплотности. На каждого из них было проведено служебное расследование, по всей форме были поданы документы на увольнение, они были уволены. Однако новый комбриг, «генерал Соколов» (о нём мы ещё напишем позже), втайне от меня распорядился восстановить в должности этих мерзавцев, да ещё и дать им двадцать пять суток отпуска. Особенно цинично и омерзительно это выглядит на фоне того факта, что люди, которые выполняли за них их служебные обязанности, беззаветно шли в бой и трудились, в состав подразделения зачислены не были, — по распоряжению того же Соколова. Находились «за штатом». Некоторые так и погибли, будучи «за штатом», — ни копейки денег, ни формального утешения наградой их родственники так и не получили…

Были, разумеется, среди врачей и профессионалы высокой пробы, исключительно достойные люди. Если бы таких не было, — не получилось бы ничего в принципе. К сожалению, как часто бывает в нашем несовершенном мире, они, неся наибольшую нагрузку и являясь опорой всей конструкции, зачастую, невзирая на все мои усилия, получали вознаграждение заметно меньшее, а опасности подвергались — гораздо большей, чем хапуги и мерзавцы вроде Мерко. Тут опять не могу не отметить, что, например, целый ряд людей, которые не только по формальным признакам соответствовали занимаемой должности, но и фактически несли службу с полной самоотдачей и феноменальным героизмом, не вылезали с «боевых», реально спасали десятки людей, — так вот, этих людей, невзирая на все мои рапорты, командир бригады так и не дал ввести в состав роты. У меня оставались вакантные должности, вслух говорилось, что «необходимо как можно быстрее эти должности заполнить», — а фактически было отдано строгое распоряжение строевой части всячески саботировать зачисление людей в ряды бригады и под любыми надуманными поводами его не допускать. Касалось это не только моего подразделения, но и других. Причина этого очевидна: как мне удалось узнать от источников в штабе, заслуживающих доверия, при формальной списочной численности бригады свыше двух тысяч человек численность «фактическая» никогда не превышала тысячи с небольшим. Жалованье исправно получалось от финансовых инстанций на две тысячи с лишним, а куда девалось… Это генерала Соколова надо спросить, да только ввиду полного отсутствия контролирующих органов в России — кто же его спросит?

Вторая причина в том, что, если гибли добровольцы, формально не включённые в штат, это не проходило по учёту боевых потерь и позволяло потери списывать. Семьи погибших не получили ни зарплаты, ни какой-либо помощи, даже какой-либо награды, — последнего горького утешения, зато комбриги вроде нашего получили награды и поощрения за «выполнение операций без потерь». Так погиб в моей роте исключительно храбрый, толковый и инициативный доктор Корней. Если генерал думает, что ему сойдёт с рук кровь сотен таких Корнеев, то пусть помнит простой принцип: «никто не забыт, ничто не забыто!» Жернова Божьи мелют медленно, но верно…

Третья причина состояла в том, что если боец не числится в составе моего подразделения, то я, как командир, не имею права давать ему на руки оружия. Иначе получается, что я создаю незаконное вооружённое формирование. Без оружия людей в бой посылать — безнравственно и преступно. Многие командиры, естественно, по военной необходимости оружие своим «нештатникам» выдавали, и, таким образом, на них заводилось уголовное дело, которым командование могло их шантажировать, а при наличии желания — и пустить в ход.

Вот вышеперечисленные резоны, которые приводили к тому, что подлецы и трусы типа Мерко были в чести у командования (я имею в виду новоназначенного комбрига — всё того же «генерала Соколова»), и выгнать их было просто невозможно, а порядочные и самоотверженные люди служили месяцами, не получая даже самого скудного солдатского содержания.

Приехавшая позже комиссия из Москвы назвала нашу медицинскую роту лучшей во всей Новороссии. Их поразило всё: и порядок и чистота везде, и строгий учёт медикаментов, и обильные закрома нашего медицинского склада, — при полном отсутствии какого бы то ни было регулярного официального снабжения. «Последней точкой» послужил обед в столовой медроты, — по отзывам комиссии, так вкусно их не кормили нигде.

Разумеется, это, прежде всего, заслуга нашего коллектива, тех порядочных людей, которые своим самоотверженным трудом перевесили вредительскую деятельность недостойных сотрудников. Однако помимо их выдающихся человеческих и профессиональных качеств есть ещё один секрет успеха, он достаточно прост и широко известен.

Как только коллектив медроты был собран, в самый первый день службы, на самом первом собрании я произнёс краткую речь. Суть её была в том, что противник собирается уничтожить наш народ, подвергнуть нас геноциду, как в своё время — индейцев. Наша задача — не допустить этого, буквально «любой ценой», потому что какие бы потери мы в ходе борьбы ни понесли, — общие жертвы нашего народа, если мы проиграем, всё равно будут больше. А различного рода хищения и злоупотребления являются бичом любой освободительной борьбы. Следовательно, завершил я речь, если кто-то украдёт хотя бы облатку лекарств, он пропадёт без вести. То же самое касается хищения любых других видов снаряжения и имущества. При этом лица ряда сотрудников заметно изменились — услышанное их никак не порадовало.

Именно безжалостная борьба на всех уровнях с хищениями послужила как причиной высокой боеготовности и эффективности работы медроты, так и причиной огромного количества кляуз со стороны «ущемлённых» таким контролем сотрудников. А в итоге и главной причиной разногласий с командованием: когда много времени спустя мои друзья из МГБ предупредили о том, что командование мной крайне недовольно, одной из главных причин было «ты развёл у себя в подразделении настоящую диктатуру». Тут даже не знаешь, стоит ли удивляться: в военное время единоначалие в боевом подразделении — альфа и омега устава.

Расхищение в мало-мальски значимых масштабах невозможно без коррупции, покровительства и поддержки «сверху» — по этой причине руководители, которые пресекают хищения у себя в подразделении, становятся неудобны вышестоящему начальству: они «не делятся» и, поскольку не замешаны в хищениях, потенциально неуправляемы, так как на них нет компрометирующих материалов.

Ладно, хватит о негодяях.

За несколько месяцев удалось перетащить в медицинскую роту ряд людей, которых мы знали ещё по Донецку. Как медицинских работников, так и рядовых бойцов, которые на прошлых местах службы показали себя кристально честными и исключительно толковыми. С их помощью работа стремительно развёртывалась и налаживалась. Поскольку я знаю, что многие из них опасаются рекламы — и потому, что у них имеются родственники на оккупированной территории, и потому, что завистливое недоброжелательство многих «своих» опаснее откровенной ненависти врага, — я, к сожалению, не могу их здесь перечислить поимённо. Я могу только сказать всем вам огромное спасибо и низко поклониться. Именно усилиями этих достойных людей удалось сделать то, что удалось…

…До начала по-настоящему активных боевых действий прошло несколько месяцев. За это время был решён ряд задач: прежде всего — создание материально-технической и кадровой базы медицинской службы, кроме того — обучение личного состава, в первую очередь — медицинских служб подразделений. Существенное значение имело налаживание тесных связей и взаимодействия с нашими строевыми частями и подразделениями разведки. Однако было и много настоящей круглосуточной работы: выезды на эвакуацию раненых местных жителей в места нанесения по городу артиллерийских ударов проклятыми укрофашистами. Как я уже отметил, гражданская «Скорая» первое время наотрез отказалась выезжать «во время обстрелов», а поскольку обстрелы были почти непрерывно — то кто-то же должен был спасать гражданское население.

У успешного выполнения нами действий был целый ряд важных аспектов. Прежде всего — стабильная связь с различными структурами городского здравоохранения, своевременное оповещение нас о наличии и локализации жертв, а также своевременная передача нами информации о том, кого мы подобрали и везём в больницу, — в городскую службу.

Здесь не могу не сказать несколько крайне тёплых слов о славной Городской больнице № 2 г. Горловки. Первое хирургическое отделение в ней было образовано в 1936 году, и с тех пор беспрерывно (!), невзирая на две прокатившиеся через наш край войны, горловская хирургия функционирует. Спасает жизни земляков, не прервав своего благородного труда ни на одни сутки. Часть хирургов возжаждала иудиных американских долларов и, бросив своих земляков, сбежала в Хохлостан. Наиболее порядочные остались, трудятся под беспрерывными обстрелами, месяцами без зарплаты и средств к существованию. Круглосуточно оперируют. Горловская хирургия славилась ещё в предыдущих поколениях, когда в нашем городе заведовал отделением знаменитый Иван Александрович Кадьян, Герой Социалистического Труда. В эту войну слава наших медработников засияла ещё ярче. Самым тяжёлым, безнадёжным раненым выполнялись сложнейшие операции — иногда без света, под сильным обстрелом. И эти молодые ребята оставались живы, возвращались к своим близким и в строй.

Горловская городская больница, в особенности её хирургическое отделение, успешно справлялась с задачами медицинской помощи населению ещё в начале боевых действий в наших краях — когда обороной Горловки руководил знаменитый Безлер, город был почти в полном окружении. Оборона города только строилась, навыка выполнения операций раненым в боевой обстановке было мало. Соответственно, теперь, когда формирование медицинской службы бригады было окончено, её коллектив уже достиг блестящего мастерства в деле оказания врачебной помощи раненым. По моему убеждению, не было никакого смысла пытаться своими силами заменить это прославленное учреждение. Задачей медицинской роты должна была стать прежде всего «тактическая медицина» — эвакуация раненых с поля боя, стабилизация их состояния и доставка в лечебные учреждения. Кроме того, лечение военнослужащих, не требующее сложных оперативных вмешательств. Моё мнение прежнее командование вполне разделяло — соответственно, на выполнении этих задач и были сконцентрированы все наши усилия — как в период затишья, так и во время вскоре начавшегося усиления боевой активности. Но об этом «усилении» — немного позже. А пока пару слов — о «рутине».

…Мерно колышутся стены и пол. Чуть позже, запоздало, доносится через открытое окно могучее «Гу-Гух!». Тяжёлая артиллерия — 122-, 152-миллиметровые гаубицы, самоходные тяжёлые миномёты калибром более двухсот миллиметров обстреливают центр города. Круглосуточно, днём и ночью, почти без перерыва. Я сижу в своём кабинете и ощущаю, как медленно, словно закручивающаяся пружина, в моей груди сворачивается тяжёлая змея напряжения. Я жду сигнала о жертвах обстрела. На стенах и на экране монитора передо мной — карты города в различном увеличении. Рации заряжены, дежурные смены — в полной готовности. Телефоны молчат, рации молчат — они будут молчать до того мгновения, пока тяжёлая чушка очередного фашистского снаряда не найдёт в холодной квартире живую плоть моих дорогих соотечественников — горловчан. Как правило, детей, женщин или стариков. Мужчин почти нет: трусы убежали, нормальные мужики — ушли сражаться.

Заорал мобильный. Очередной вызов — очередное попадание с жертвами, Майский, или Кочегарка, или Ленинский — районы города.

Вызов водителя к себе — согласование по карте оптимального маршрута, инструктаж по действиям — и очередная бригада несётся на вызов. Удалось довести готовность бригад к выезду до семи минут — от момента поступления сигнала до выхода дежурной машины за ворота. В каждом случае, когда норматив не был выполнен, следовал тщательный разбор причин — почему так вышло. То же самое по любым чрезвычайным происшествиям в ходе выезда, по ошибкам и упущениям. Тщательный анализ привёл к тому, что ошибок становилось всё меньше.

В иные дни особенно напряжённых обстрелов у нас в готовности к выезду находилось до пяти бригад. Много это или мало? Хотя выезды, в основном, — по контролируемой нашими территории, но ДРГ противника шастают, иногда приходится ездить на нейтралку — и все бригады нужно формировать так, чтоб в их составе были вооружённые люди, способные при необходимости дать противнику отпор. При этом необходимо учесть, что усилиями какого-то феноменально «умного» человека штат моей медроты был укомплектован по нормам МИРНОГО времени! Таким образом, военнослужащими (гражданский персонал роты, по закону, я отправлять на боевые выезды не мог) у меня числились тридцать семь человек всего: включая и водителей, и врачей, и медсестёр. Чтобы при такой ситуации со «снабжением» запчастями держать боеготовыми пять единиц транспорта, водительскому коллективу приходилось ремонтировать машины практически круглосуточно. При этом выставлять ещё ПЯТЬ дежурных водителей ежесуточно. Врачи днём ведут беспрерывный поликлинический приём бойцов, а в каждой бригаде должно быть два медработника. Один из них врач. Всего врачей-военнослужащих по штату в роте одиннадцать, из них несколько — те самые феноменальные трусы (Мерко, будущий ротный, и пара человек, попавших в коллектив по его протекции), которых на боевые за всё время вытолкать так и не удалось (впрочем, изгнать из состава подразделения тоже, ввиду покровительства комбрига Соколова). Итак, некоторые военнослужащие роты не спят по нескольку суток, несут вахту, спасают своих земляков — а некоторые бесстыдно дрыхнут дома и пользуются покровительством комбрига. Чудеса, да и только…

От всяких «диванных стратегов» я не раз слышал, что я был не прав, лично выезжая со своими людьми. «Начмед должен руководить, а не ездить». Что тут можно сказать? Знаменитый русский генерал Драгомиров сказал: «Работают у того, кто труда не боится, на смерть идут у того, кто сам её не сторонится». На смерть посылать — безнравственно, на неё нужно вести. Какое моральное право имеет командир послать своих людей вперёд, если он не ходит вместе с ними, не видит обстановку, не знает ситуацию и не испытывает глубокого внутреннего единения с ними, обусловленного общим перенесением тягот и опасностей? Насколько я знаю, Суворов, даже будучи фельдмаршалом, не гнушался лично водить своих «ребятушек» — «чудо-богатырей» гренадёров в штыковую. Скобелев и Невский, Багратион и Дмитрий Донской, — все они были в решающий момент впереди своих воинов. И тогда русское оружие прославилось своими победами. Теперешние генералы в большинстве своём — сердюковская родня, воры и мерзавцы. Личная нажива — для них всё. Честь Родины и слава российского оружия для них пустой звук. Потому неудивительно, что с их подачи так рекламируется образ «бункерного» командира, который из «глубоко безопасного» места руководит действиями своих войск. Результат закономерен: после Великой Отечественной мы проиграли почти все войны, которые вели при помощи своих союзников или самостоятельно, дошло до того, что враг уже находится на священной русской земле (не будем забывать, что Киев — «матерь городов русских»), а наши генералы всё культивируют важность «самосбережения», приоритетом имея не спасение Родины, но спасение своей шкуры. Результат закономерен — противник стоит под Ростовом и уже взял Харьков, а новых Суворовых и Кутузовых всё не видать…

Запоминающихся эпизодов было много. Большинство из них, видимо, останутся в памяти навсегда. Как сейчас помню, однажды было попадание снаряда в жилой дом в центрально-городском районе, возле кафе «Барнсли». Мы забежали в подъезд, там взрослый, сидевший над истекавшим кровью ребёнком, посмотрел на меня — и как заорёт: «Юрка, это ты??» Оказывается, мы вместе с ним учились в одном классе. Представляете — у моего соученика, с которым мы вместе бегали в школьном дворе, играли в футбол, — раненый ребёнок его, на его руках…

…Очень запомнилось, как однажды мы приехали на детскую площадку после обстрела. Пострадавших, по счастливой случайности, не было, но плотность огня была такова, что каждая тончайшая железочка, на которой висят качели, была пробита осколками в десятках мест…

Многие «военные профессионалы» нередко говорили мне: «Вы слишком эмоционально всё воспринимаете». Я от всей души желаю каждому из них перевязывать раненых детей своих друзей и любоваться на изрешеченные осколками карусели на детской площадке, на которой только что играли их собственные детки и внуки, пока они не поймут простую истину. Настоящий профессионализм военного, служивого человека — в любви к Родине, которой ты присягнул, в готовности защищать её до последнего вздоха и служить ей всю жизнь. Умение ловко спрятаться за диван в ожидании положенной «выслуги» и «служебной квартиры», при этом заглушив всякий голос своей совести, и с ледяным сердцем взирать на убийство твоего народа — это не «профессионализм». Это низость, трусость и предательство.

Очень запоминающимся оказался случай, когда мы никого спасти не смогли. Это был выходной праздничный день, грохотало везде, в том числе совсем близко, мне сообщили, что возле кинотеатра «Шахтёр» лежат то ли раненые, то ли убитые мирные жители. Мы выдвинулись туда. Что такое «Шахтёр» для горловчанина? Это самый центр города, это мороженое и кино по выходным с родителями в детстве, это беляши после школы и первые свидания в юношестве, это место, где в зрелые годы гуляешь и ведёшь в кино уже своих детей. Для меня площадь перед «Шахтёром» — это символ радостного, беззаботного детства. По вечерам мы шли с родителями из кинотеатра и обсуждали — как вели себя герои, в чём был смысл их действий, как иначе можно было поступить. Теперь, после разрыва снаряда, фасад кинотеатра был изувечен осколками, а на остановке лежали двое убитых наповал мирных местных жителей. Мужчина, с прямым осколочным в область сердца. Синие глаза приоткрыты, лицо безмятежно — умер моментально. И молодая девушка в кокетливой шубке и модных джинсах — что девушка, можно определить только по стройной фигуре. Голову размозжило большим осколком, смесь из густой крови и мозгов цветёт на снегу. От неё ещё поднимается пар, она не успела застыть на морозе. И тут, словно увиденного было мало, из соседнего дома подбежала мать убитой. Дочка только что вышла из дома — стояла на остановке, ждала автобуса, и мать всё увидела в окно своими глазами. Как «доблестные украинские военные» своим снарядом убили её дочь прямо в центре города. Дикий крик матери над телом убитой дочери стоит у меня в ушах до сих пор. Тем более что девушка была беременна. Хохломутанты убили одним снарядом не двоих, а троих горловчан — и мать сейчас оплакивала не только дочку, но и внука или внучку.

Я не мог спасти этих людей. И тогда я сделал всё, что мог — закрыл глаза убитому и на камеру продиктовал краткую речь. О том, что мы страшно отомстим, что скоро мы убьём сотни и тысячи укрофашистов, что за каждую каплю святой крови моих земляков они заплатят реками своей чёрной крови.

Это пророчество облетело Интернет, сотни тысяч людей просмотрели его. Хохлотвари умудрились вякнуть, что там кадры «постановочные». Трудно представить, как они в своём безумии представляют такую «постановку» — кровь ещё вытекает из раздробленного черепа и пар струится над ним. Впрочем, они для меня — давно не люди. Зомби, манкурты, продавшие право русского первородства за чечевичную похлёбку «прав сексуальных меньшинств» и теперь тщетно пытающиеся заглушить муки своей совести (блин, дёшево продались!) невыразимыми в лживости и подлости бреднями.

Некоторые из числа просмотревших мою речь обвиняли меня в «резкости оценок». Тут я скажу кратко: ни один из видевших эту мою речь воевавших людей такого мне не сказал. Напротив, одобрили каждое моё слово, в том числе матерное. Здесь всё достаточно просто: если бы те, кто меня осуждает, каким-то образом оказались над трупами СВОИХ свежеубиенных детей — я бы посмотрел, ЧТО бы они сказали! Так неужели каждому нужно дождаться, чтобы его близких убили или покалечили, чтобы понять: все русские — нам родня. Когда убивают наших — это война против нас. И настоящий правильный ответ — даже не самые резкие слова, а под фундамент снесённая столица агрессора. В данном случае — это даже не Киев (хотя он, я уверен, заплатит), а Вашингтон.

Тот раз моя клятва на крови земляков сбылась. Мы скоро пошли в наступление и хохломутантов, а также иностранных наёмников, Хвала Всевышнему, убивали и брали в плен тысячами. Но это будет чуть позже…

Но больше всех других случаев мне навсегда запомнился один. В темноте зимней ночи металось и гудело пламя над небольшим домиком. После прямого попадания были ранены все, кто там был — мама, бабушка и двое детишек. Старшая, шестилетняя девочка, плакала и уговаривала маленького братика не бояться. А крошечный двухлетний братик её, раненный в крошечное детское бедро осколком, лежал тихо, как мышка, и не подавал признаков жизни. Схватив его на руки, я его выносил под отсветами пламени, по скользкому льду, и видел совсем рядом крепко зажмуренные, крошечные глазки и трогательные маленькие пальчики.

Слёзы катились по моему лицу рекой. Это был единственный случай, когда «на работе», в поле, я плакал. Мой медицинский расчёт — это были очень крепкие ребята. Отборные люди нашего подразделения, некоторые — ещё с опытом с первой Чечни. Но они все рыдали — всю дорогу, пока мы везли малыша и его родню в больницу. И до сих пор, когда мне начинают нести какой-то бред о «Минских соглашениях», о том, что «украинцы насильственно мобилизованные, они не хотели» и так далее, — я вспоминаю этого ребёночка. Мне этого достаточно.

Впрочем, я вспоминаю его и тогда, когда мне начинают говорить про «хитрый план Путина» — про то, что «мы не можем вмешиваться — Украина независимое государство». «Не бойтесь врагов — они в худшем случае вас убьют. Не бойтесь друзей — они в худшем случае вас предадут. Бойтесь равнодушных — с их попустительства происходит в мире предательство и убийство». Это с вашего попустительства, твари вы проклятые, было убито множество моих земляков, это на ваших руках — кровь их! И вы, мерзкие бесхребетные твари, вчера повторявшие лживую и мерзкую фразу: «Чего это наши ребята должны гибнуть на Украине», сегодня будете смотреть, как «ваши ребята» гибнут в Сирии. Предательство никогда не остаётся безнаказанным, и вам ещё многократно отольётся вся ваша подлость, трусость и равнодушие, с которыми вы смотрели, как убивают русских людей на Донбассе!

Эта глава о любимом городе завершается. Она получилась очень грустной. Причин тому множество. Во-первых, очень многие мои земляки оказались инфантильными особями, недостойными называться мужчинами. Они бросили своих женщин и детей и удрали — что скажешь о таких? Во-вторых, даже среди тех, кто пошёл служить, было немало таких, кто собирался наживаться, а не служить и защищать. И в-третьих, наше высшее командование, а именно — командир бригады. Именно его усилиями порядочных и энергичных командиров всячески вытесняли, а на их место всячески проталкивали подлецов и трусов типа Мерко.

Как же так вышло?

И вообще — я тут не раз прокатываюсь по «генералам» самыми нелестными словами. Неужели так было всегда?

Первый командир бригады, создавший её с нуля, был настоящий генерал. Позывной «Директор». Строгий, крайне решительный, очень умный и волевой, проницательный мужик. Сумевший за неполный месяц почти на 100 % укомплектовать штаты бригады с полного нуля, осуществить неплохое сколачивание подразделений, за пару месяцев сделать бригаду относительно боеспособной, — это совершенно уникальный показатель. Прекрасный рукопашник и стрелок, стрелявший со всего, до орудий включительно. Всегда уравновешенный, мудрый, с ходу глубоко вникавший в сущность самых сложных вопросов. Настоящий Генерал с большой буквы — подразделению под его командованием оставалось позавидовать. Помню, как однажды на общем собрании он сказал нам, офицерам бригады: «Ко мне и моим офицерам пытаются найти «подходы». Я считаю это недопустимым. Мы служим России, и наши офицеры получают достаточное жалованье, чтобы ни в чём не нуждаться. Кроме того, ходят слухи, что меня скоро снимут. Это неправда, я останусь с вами и поведу вас в бой, к победе».

Увы, доблестный генерал ошибался. Кое-кому гораздо более влиятельному, чем он, не нужна была никакая победа в Новороссии. Нужна была возможность под видом «гуманитарной помощи» подрывать экономическую мощь России, расхищая и передавая эти грузы хохломутантам. Недаром содержимое каждого гуманитарного конвоя, как правило, быстро всплывает в Киеве. И нужно было создать условия, в которых самые порядочные, преданные России добровольцы — и местные, и приехавшие со всех уголков России, — будут гибнуть, массово и без всякой пользы. И вскоре наш генерал представил нам своего преемника. С дряблым личиком, безвольным подбородком и бегающими глазками. Нашего боевого генерала сняли за три дня до наступления. Что это как не вредительство — снимать человека, который создал всё, и в курсе всего — перед самым наступлением?

Скоро новый генерал, так называемый «Соколов», с позывным «Брест», покажет себя с «наилучшей» стороны. Множество пролитой впоследствии бойцами бригады крови — на его совести… Впрочем, обо всём по порядку.

Глава 12. Вещи войны

Когда я был совсем молод и так же совершенно глуп, в какой-то знаменитой приключенческой книге, чуть ли не в «Трёх мушкетёрах», прочитал концептуальное: «Он за собственные деньги пошил себе шикарный офицерский мундир». Прочитал и удивился — зачем шить мундир за деньги, если тебе его в армии и так выдают. Теперь, как часто бывает в жизни, Милостью Божией, я получил ответ на этот вопрос. Когда впервые увидел, ЧТО выдают нам в качестве «формы» и «бесплатно». Лично для меня, по моему восприятию, настоящий офицер всегда должен быть готов, что в том мундире, в котором он служит, его и похоронят. И как только я представил, как я буду выглядеть в ЭТОМ в глазах всех тех боевых побратимов, которые придут проводить меня, если это понадобится, мне сразу стало понятно наивное и трогательное желание вышеупомянутого персонажа выглядеть достойно на самом последнем параде в своей жизни. Так что настоящий офицер всегда узнаваем по тщательно ухоженной форме, — а если уж совсем нет денег ни на что крутое, то даже простой чёрный стеганый ватник — честная и старинная русская боевая одежда, — лихо будет сидеть на нём, аккуратно подогнанный, как влитой, как на Латыше, чья рота в зверский мороз, в чистом поле, с тремя автоматами на взвод, под шквальным огнём вражеских батарей прямой наводкой отгоняла без гранатомётов вражеские танки. Один из них подъехал к блокпосту метров на 10, стрелял в упор — но нервы танкистов не выдержали, и они сбежали…

— А вот это — след от «Града».

Собеседник — офицер нашей бригады, с жилистым сероватым от недосыпания лицом честного служаки, с показной небрежностью указывает на тщательно заштопанный, идеально круглый след укуса вражеской картечины на хорошем импортном камуфляже, строго напротив коленной чашечки.

— Штаны порвало вдребезги, а кожу даже не оцарапало, вот ведь как бывает…

Эта напускная небрежность, как и внешняя скромность, как и качественный камуфляж, купленный на скромные гроши нашей копеечной зарплаты — милая слабость человека, который каждый день идёт умереть за Родину, и только милостью Всевышнего всё ещё жив. Это мягкий намёк собеседнику: «Я по штабам не отсиживался, я ТАМ был, и постоянно бываю!»

Бесконечное русское поле, низкое серое небо и чудовищный частокол встающих одновременно отовсюду разрывов снарядов РСЗО. Свист осколков, смерть отовсюду, хрипящий друг, которого тянешь на закорках, бегом по пахоте — сквозь разрывы, к такой далёкой «девятке», на которой, если повезёт, надо успеть отвезти раненого в больницу.

— Надо же, удивительное совпадение. У меня — точно там же, на колене. Правда, это пулевое.

Собеседник смотрит иронично и в то же время смущённо — типа «уел». Пулевое ранение — относительная редкость на этой войне артиллерийских группировок. Это надо суметь — подойти к врагу достаточно близко, чтобы видеть его глаза, чтобы стрельба друг в друга стала личным делом. Эх, были раньше времена, когда мужчины были мужчинами, а женщины — женщинами. Тогда воины сходились лицом к лицу, и повергали захватчика наземь ударом меча, уколом копья. Ныне мужчины стали мнительными и волнительными — и даже убивать друг друга предпочитают, как в компьютерной игре, наводя удары артиллерийских батарей и систем залпового огня по сложной сетке координат, издали, так, чтобы тебя никто и не видел.

Да, тогда было интересно. Яркий солнечный день, рядовая спецоперация, к которой никто не готовился — потому что времени было мало, а работы пропасть, и потому что снаряжения почти и не было, как и опыта. По одному запасному рожку на ствол, ни гранат, ни броников, не говоря уже о гранатомётах. И противник — великолепно подготовленные профи, которые заранее выставили засаду. Как оказалось, и дом был заранее подготовлен к этому: начиная с затонированных окон со специальной ударостойкой плёнкой — сами невидимые для нас снаружи, они видели нас как в обычное стекло и расстреливали метров с тридцати, как в тире, — и заканчивая заранее подготовленными лёжками в подвале, в которых можно было без особого риска перетерпеть удар «Шмеля».

Я смотрел, как борт нашего «фордика», за который мы успели запрыгнуть, прямо перед глазами покрывается рябью аккуратных круглых дырочек, слышал, как шипит воздух из пробитых скатов и звенят высекаемые пулями из бортов машины осколки, и мучительно осознавал, что какая-то из следующих пуль неизбежно станет моей, потому что на такой дистанции и при такой плотности огня шансов нет. Наши очереди буровили аккуратные дырочки в непрозрачных стёклах, не в силах обрушить их водопадом, а матёрый враг перемещался за их зеркальными поверхностями и бил по своему усмотрению, невидимый, а стало быть — неуязвимый.

Потом полетела кровь. Никогда не думал, что в реальной жизни кровь может разлетаться, словно в фильме — крупными, тяжёлыми каплями, — так, что на очках они повисли, как в кино на стекле видеокамеры. Это ранило нашего пулемётчика и его надо было срочно перебинтовать, пока не истёк кровью. Потом кончились патроны у ребят — они лупили очередями, а я — одиночными. Выщелкиваешь патроны из рожка и кажется, что с каждым патроном отдаёшь год жизни. А может — и всю её. Эти брюки на мне и сейчас, когда я уже полгода не на войне, — и аккуратная незаштопанная дырочка на колене по-прежнему теплит сердце яркими воспоминаниями.

Когда-то давно, много лет назад, с родственниками мне довелось съездить на фестиваль русских воинских искусств. Собрание в одном месте огромного количества единомышленников — настоящих патриотов, любящих свою Родину всем сердцем, создавало необыкновенную атмосферу, и её тепло живет у меня в сердце и поныне. Там, среди прочего, я увидел много маек с изображениями русских национальных героев и соответствующими надписями. Прошло совсем немного времени, и я захотел себе такую же. Как символ своего мировосприятия, как знак своей гражданской позиции. Естественно, стал активно думать — кого же из героев выбрать? Наш пантеон воинской славы исключительно богат: есть Суворов, есть Кутузов, есть святой благоверный князь Александр Невский, — словом, всех сразу и не перечислишь. Какую же футболку выбрать? Не скрою, над этим вопросом я не спеша поразмышлял — тогдашняя ситуация мне позволяла. Суворов, Кутузов, Дмитрий Донской, Жуков, Невский — без сомнения, великие полководцы. Однако более-менее знаменитые воители есть почти у любого государства, и без тщательного внимательного разбора их жизненного пути разница между ними и нашими военачальниками почти незаметна. Тогда, после долгих раздумий решил: герой, изображённый на ней, должен являться средоточием именно русского духа, воплощением таких воинских и человеческих качеств, которые присущи только нашему великому народу. Примером такого подвига, равного которому другие народы не знают.

Зима 1237 года была особенной — она могла стать самой последней в истории существования русского народа. Самая совершенная оккупационная армия всех времён и народов, татаро-монгольская, пришла в наши края. Орда имела огромный опыт войн, до сего момента не было народа, который смог бы устоять перед ней. И одной из важных особенностей военной «технологии» кочевников была запредельная, даже для своего времени, жестокость. В тех местностях, где им оказали сопротивление, они убивали поголовно всех местных без различия пола и возраста. В южных областях России было вырезано 9/10 населения. Теперь такая же участь ждала земли северные.

Боярин Евпатий Коловрат был некрупным военачальником в Рязанском княжестве. Известно о нём немногое. По некоторым данным, он был язычником — впрочем, в то время язычество было распространено весьма широко. Точно мы этого не знаем — но разве Вера имеет значение большее, чем любовь к своей Земле и готовность не на словах, но на деле явить настоящую любовь к ближним своим? «Если я знаю все языки мира, прославлен бесчисленными делами Веры и сотворил бесчисленно добрых дел, но любви не имею — что мне в том?» И ещё: «Нет большей любви, нежели та, когда кто положит живот свой за други своя…»

С небольшим отрядом своих людей он выполнял какое-то поручение князя, и когда вернулся в родную Рязань, застал на её месте лишь огромное пепелище, усеянное трупами.

В те времена набеги и погромы были не редкостью, а понятия «патриотизма» в нынешнем виде не существовало, особенно в христианской Европе. Случаи, когда военачальники разгромленной стороны массово переходили на службу победителю, были не просто часты, а скорее являлись нормой — жить-то надо! Коловрат принял правильное решение, отличающее НАСТОЯЩИХ людей: есть вещи гораздо важнее жизни. Тем более, собственной. Со своим крошечным отрядом он погнался за многотысячной (по самым скромным подсчётам — не менее сорока тысяч, по максимальным — около ста тысяч человек) ордой. Видимо, он пользовался большим авторитетом у своих бойцов, потому что они последовали за ним на совершенно неизбежную смерть. Мы не знаем, какие слова он нашёл, что сказал своим воинам — но разве это имеет значение? По пути отряд собирал всех местных, которые спрятавшись, смогли чудом выжить, — и к моменту, когда они обрушились на противника, их было более тысячи человек (по некоторым данным, до трёх тысяч). Голодных, кроме дружинников Коловрата — вооруженных чем попало, без доспехов, без всякой воинской выучки. Против десятков тысяч закалённых в боях кочевников — силы, которая на тот момент покорила полмира и собиралась проделать то же самое со второй половиной.

Видимо, Коловрат был опытным военачальником. Он сумел провести свой отряд сквозь сеть многочисленных, известных бдительностью на посту, монгольских дозоров, и ярый крик русских воинов заплескался в воздухе, когда крошечный отряд мстителей врубился в хвост многотысячной вражеской колонны. «Ура!» — это древний воинский клич, призыв бога Солнца Ра, с ним русский воин идёт на смерть за Родину с незапамятных времён, распахнув на груди рубаху, не считая ни врагов, ни своих ран.

Летели наземь захватчики, красила снег Русской земли их поганая кровь. Воодушевлённые праведным гневом и чувством мести, немногочисленные ратники творили чудеса. Одетые в лохмотья, испачканные сажей родных пепелищ ополченцы, приставшие к отряду, показались монголам восставшими для воздаяния мертвецами. Паника охватила огромное вражеское войско. В бегстве и суете было задавлено бойцов и лошадей больше, чем зарубили ратники Коловрата.

Тогда Батый, щуря свои усталые, многоопытные в битвах глаза, бросил на них свой ударный тумен тяжёлой конницы. Десять тысяч отборных всадников, поседевших в битвах, в самых совершенных для того времени доспехах, — против горстки кое-как вооружённых, в большинстве гражданских и необученных людей. Вёл элитный тумен зять Батыя, Хосаврул, лучший поединщик татарского войска.

«Евпатий же был богатырь силою». Это единственное, что мы знаем о нём наверняка. Потому что в поединке он «разрубил Хосаврула на-полы» — то есть пополам, до седла. Ведомые им воины дрались за Родину как надлежит — берсерками. Лезли на сталь и копыта, не чуя ран и не ведая усталости.

Тумен был рассеян. В жестокой сече Батый потерял помимо зятя ещё нескольких родственников, — в том числе племянников и внуков.

Прошли сутки ожесточённой резни. Немногие уцелевшие воины Коловрата стояли плечом к плечу на небольшом холме, со всех сторон окружённые остатками пусть сильно потрёпанной, но всё ещё многочисленной Орды. Правда, никто более не смел вступить с ними в бой — те, кто был настолько отважен, в рядах оккупантов закончились.

Батый послал к Коловрату сказать: «Во многих землях мы бились — нигде не видел такого воина. Переходи служить ко мне. Будешь сидеть от меня по правую руку, а после смерти моей унаследуешь моё царство».

Мы точно не знаем, что ответил ему Коловрат. Скорее всего, именно тогда прозвучало знаменитое «Русские не сдаются!». С ним потом, много веков подряд, русские ходили на штыки шведов, пули пруссаков, картечь французов, снаряды немцев.

Русских воинов расстреляли из тяжёлых стенобитных орудий. Несколько десятков выживших воинов ранеными попали в плен — Батый распорядился отпустить их, чего татары обычно никогда не делали. Коловрат был похоронен с почестями.

После произошедшего Батый был вынужден крепко задуматься. Его войско понесло очень тяжёлые потери, причём самыми лучшими бойцами. Боевой дух оказался надломлен: глядя на горстку павших русских и сравнивая её с бесчисленными грудами тел своих убитых, каждый оставшийся в живых воин задумался: что будет, если появится ещё один такой отряд? Или два? Батыю, как хану, нужно было думать не только о том, как завоевать и покорить территорию — ему нужно было ещё и подумать о том, как её впоследствии удержать. Ясно было, что если он продолжит действовать в привычном татарам стиле — массово убивая местное население, — неизбежно появятся ещё мстители типа Коловрата. Потери станут неприемлемыми. И тогда он остановил движение Орды на Север. С северными землями России были проведены переговоры, заключён пусть и унизительный, но мир. Позже выходцы из северных княжеств России стали потихоньку заселять южные, опустошённые набегом земли. В том, что тогда, в первую, самую горькую годину нашествия, сохранился сам русский народ, что мы, русские, сохранили тогда Веру и генотип наших предков — великая заслуга Коловрата и его малого отряда.

Прославлены Евпатий и его воины были много позже. Немногие уцелевшие в то время князья и бояре, пошедшие в услужение Орде, не проявившие и сотой доли воинского духа и мастерства, которые явил Коловрат, не были заинтересованы в восхвалении его имени и его подвига. Церковь пользовалась особым покровительством захватчиков — она не призывала на всенародную борьбу, оккупанты в ответ даровали ей многочисленные привилегии. Ей тоже хвалить Евпатия было не с руки.

Нам хочется верить, что самого воина это не слишком огорчило. Он со своими людьми несомненно пребывает в чертогах Всевышнего, среди прочих бесчисленных воинов — мучеников российских, «за Веру и Отечество живот свой положивших», и оттуда молится за крепость Земли Русской и твёрдость её защитников. Что ему непостоянная слава от трусливых и подлых временщиков, лижущих сапоги захватчиков? Кто теперь помнит имена всех тех спесивых, пузатых, богато одетых бояр, князей, архиереев, пресмыкающихся в ногах немытых кочевников? А имя Коловрата помнят на Руси поныне. Как символ беззаветного служения Родине, самопожертвования за неё, высокого воинского и полководческого мастерства. Кажется, что современный девиз спецназа «Максимальный результат минимальными средствами» списан именно с подвига горстки его воинов. И ещё одно изречение великого политического деятеля России очень точно подходит к имени доблестного рязанского воеводы: «Враги нанесут много мусора на наши могилы, но ветер Истории развеет его».

Тогда я и решил, что хочу футболку с изображением Евпатия Коловрата. Однако такой мне не попадалось. Мы даже съездили в Рязань, на родину героя, посетили памятник и множество исторических мест, однако футболки мне так и не встретилось. Прошло несколько лет. И вот, когда я служил в ЦСО МГБ ДНР, командир нам объявил, что наше подразделение называется «спецгруппа Евпатий Коловрат», и раздал футболки с его именем и изображением. В этой футболке я принимал присягу ДНР на площади Ленина — на многочисленных фотографиях этого торжественного события виден суровый лик древнего русского воина и надпись «Евпатий Коловрат». Теперь для меня — это одежда для особенно торжественных случаев, я очень дорожу ей. И каждый раз, надевая её, я думаю о том, что Всевышний, пусть и весьма неожиданно, непременно воплощает в жизнь наши мечты. Только мечтать нужно правильно, о вещах порядочных и честных, о непреходящих ценностях — на все времена…

…На входе в штаб нужно обязательно сдавать оружие. Часовой придирчиво и внимательно, с оттенком неподдельного восхищения, рассматривает мой нож. Это настоящий, заслуженный, весь чёрный «Ka-Bar». Легенда в мире холодного оружия, знаменитый бренд. Совершенство обводов, хищное благородство линий, крепь рукоятки, изогнутое жало клинка.

— Какой у вас нож… Зачем начмеду такой?

Что ему скажешь? Как бросало блики солнце с полотна другого, попроще ножа, когда мы с Ангелом вдвоём, каждый со своим клинком, шли на вражескую ДРГ? Или как оттягивала ладонь тяжесть арматурины, когда в отряде Вадика на трассе Горловка-Донецк мы ждали прорыва противника в город — вдесятером против сотен? Начмеды бывают разные…

— Это подарок. Мой друг — офицер русского спецназа. В Чечне завалил американского наёмника. Взял с трупа твари этот нож. Не расставался с ним нигде, прошёл много горячих точек. Сюда, на эту войну, он приехать уже не смог — годы не те. И прислал мне этот нож — как символ, как напоминание о том, что я должен закончить эту войну.

Часовой уважительно кивает, почтительно принимает и прячет нож.

Много позже, перед ответственной боевой операцией, командир нашей роты разведчиков, Шайтан, навестит меня. Сидя в моём кабинете, достанет точно такой нож, за показной небрежностью пряча нежность к прекрасному оружию, даст подержать. Я улыбнусь, и в ответ подам свой. Он внимательно рассмотрит, убедится, что они — два близнеца, только с разными серийными номерами на обухе, и с очаровательной непосредственностью настоящего воина, который всегда — ребёнок, воскликнет: «Но мой — всё равно круче!» «Конечно, брат, ты же — разведчик!» — вполне серьёзно отвечу я. Разведчики — самый почитаемый мною род войск. Самые толковые, самые решительные, самые жертвенные люди в наших войсках. Я с пониманием отношусь к маленьким слабостям этих воинов, которые всегда ходят слишком близко к Богу, и очень ценю их, стараясь словом и делом всегда поддержать. Как знать, «может быть на этом снимке вместе мы — в последний раз».

Увы, так оказалось и в этот раз. Не прошло и недели, как Шайтан покинул нас — вместе со своим замом пал при освобождении от укромутантов Озеряновки, пригорода моей родной Горловки. А этот нож теперь — ещё и напоминание мне о нём, доблестном, порядочном, честном, стойком и всегда, в самых тяжёлых обстоятельствах, весёлом…

Глава 12.1. Тренды в обществе

Сейчас общество насквозь пропитано «нисходящими» трендами — не мобилизационными, но напротив, нацеленными на деградацию. Смешение мужских и женских ролей, насквозь «женственное» воспитание, отказ от больших целей и на словах — вроде бы восхваление, на деле — панический ужас перед героями и подвигами. Причины этого очевидны: чем более однородна масса и чем менее выражена инициатива (а герои — всегда личности с яркой инициативой) — тем легче этой массой управлять. Однако каждая медаль имеет оборотную сторону. Мало того, что если с управлением что-то не заладилось, такая масса не способна выдвинуть людей, которые смогут наладить управление. Хуже то, что правящие круги, запустив и поддерживая в своих интересах «процесс деградации» управляемых масс, неизбежно сами начинают деградировать. Вместо того, чтобы стремиться развиваться, прогрессировать и таким образом сохранить за собой лидирующие позиции, они просто стараются «опустить» всех окружающих — и утратив стимулы к развитию, в свою очередь неизбежно деградируют сами.

Если совсем кратко — в этом и проявляется различие начала Божественного и дьявольского — как в отдельном человеке, так и в обществе в целом. Торжествует второе — деградация во всех её проявлениях: отрицательная рождаемость, унификация и утрата Божественного разнообразия и индивидуальности в людях, подмена смысла жизни и т. д.

Глава 13. Горловка. Озеряновка и Михайловка

…В предрассветной темноте приглушенно лязгали гусеницы, негромко переговаривались бойцы. Разведподразделения нашей бригады накапливались на околице Горловки перед утренним броском на лежащие совсем рядом населённые пункты — Озеряновку и Михайловку. Что значат для вас эти названия? Для меня — это зелёная окраина Горловки, по берегу канала от Северского Донца. Сады. Неспешная рыбалка и шашлыки, редкие и оттого особо ценимые визиты в детстве вместе с родителями к их друзьям — немногим счастливым обладателям тамошних дач. Для знойной и запыленной степной Горловки, в которой на одного жителя в среднем приходилось в год две тонны пыли, этот благословенный угол был райским оазисом.

Прошлым летом хохломутанты подошли вплотную к Горловке. Оккупировали этот благословенный уголок, затерроризировали и выжили его обитателей. Нарыли там окопов, поставили миномётные батареи и оборудовали населённые пункты. Кошмарили оттуда день и ночь мой родной город.

Перед тем, как в соответствии с приказом приступить к созданию медицинской службы бригады, мы служили в подразделении, которое стояло именно здесь. Помните моё описание классных прогулок на передке и просмотра вражеских позиций — когда мы только перевелись в Горловку? Так вот, это и было прямо здесь — на окраине Горловки, напротив Озеряновки и Михайловки.

И теперь, наконец-то, вчера вечером, мною получен приказ командования: готовить медицинскую службу бригады к обеспечению наступательных действий наших войск на этом направлении. Выделить пару медиков к пехоте, — по одному на отряд, и один медицинский расчёт на «Скорой» — для эвакуации раненых.

Немалый на данный момент мой опыт говорит просто: идёшь на день — запасайся на неделю. Соответственно, расчётов я подготовил три, а ещё — один МТЛБ. Чтобы не демаскировать раньше времени наших действий небывалой концентрацией медицинских сил, все они, кроме одной машины с нами, находились в готовности к немедленному выдвижению в расположении роты. А мы прибыли пораньше, посмотреть место и спланировать действия. По моему глубокому убеждению, не только рядовой командир, но и все командиры до командующего соединением включительно, обязаны лично осмотреть поле предстоящего боя. Никакие карты никогда не дадут того понимания предстоящих событий и возможностей действия своих войск, как личный глазомер. Подтверждением тому — то, что в Великую Отечественную и Жуков, и Гудериан, и все прочие рангом поменьше — никогда не чурались перед наступлением лично выйти на «передок» и внимательно осмотреть театр предстоящих действий вверенных им войск. Ну а менее высокопоставленным товарищам, как говорится, «сам Бог велел».

Направление, с которого будет работать миномётами и прочим противник, было очевидно. Соответственно «Скорую» сразу же загнали под прикрытие многочисленных гаражей, так что только чудом можно было поцарапать её осколками, а уж прямое попадание и вовсе исключено. Нашли лестницу, слазили на крышу гаража, посмотрели впереди местность — закономерно убедились, что не видно ничего. Местность пересечённая, пагорбки и буераки с растительностью чередуются непрерывно. Да ещё и темно.

Прокачали резервный канал связи по рации с моими в ППД роты (пункт постоянной дислокации) — убедились, что связь хоть и отвратная, но присутствует. Телефонная связь — штука ненадёжная: как только всё начнётся, она, скорее всего, рухнет. Мой медицинский расчёт дружно задремал в машине, окончив все подготовительные мероприятия, а я отправился пообщаться с командирами подразделений и управлением бригады. Перекинулись парой слов с командиром разведроты Шайтаном. Только вчера вечером видел его в штабе — он сначала жутко возмущался, что уже несколько дней не может сдать захваченные трофеи — «Урал» со снарядами, захваченный у укров. Видно было, что человек находится на грани психоэмоционального истощения, и отчаянно нуждается в отдыхе. Сказал, что ему надо готовить новую операцию, а времени категорически не хватает из-за этой дурацкой возни с бумажками. Вообще, с приходом нового генерала это стало фирменным стилем работы бригады, — множество никому не нужных бумажек, которых писали всё больше и которых никто не читал, — вместо реального обучения подразделений и подготовки их к боевым действиям. Замотанные до предела офицеры не вылезали из штаба, многократно переписывали одни и те же и писали всё новые документы — не имея времени на настоящую боевую подготовку своих подразделений. Очень скоро это проявится.

Потом, в штабе, стоя на лестнице, ведущей на второй этаж, Шайтан мне сказал: «Видел твоё выступление (это про мою гневную речь в адрес хохломутантов — про убитых возле «Шахтёра» земляков). Хорошо сказал — мне аж тут тепло стало!» И прижал к своей груди, напротив сердца широкую, могучую ладонь с короткими, крепкими пальцами. Помню, мне было очень приятно услышать положительный отклик от этого достойного воина. Как раз накануне кое-кто из «диванного воинства» делал мне замечания, что я «слишком агрессивно» выступил — и мне было приятно, что те, кто идут вперёд, кто дерётся за родную землю по-настоящему, думают и чувствуют так же, как я.

И вот теперь, за несколько минут до атаки, мы обнялись с ним у борта БМП, на которой, в белых халатах, сгрудились почти неразличимые в темноте его разведчики. Наши должны были идти двумя группами. К одной я прикрепил фельдшера зенитного дивизиона, которого «выдернул» из расположения его подразделения в своё распоряжение на время боя. Ко второй нужно было придать кого-то из медиков — после длительных раздумий выбор пал на командира эвакуационного взвода моей роты. В данном случае, как и во многих боях, очень ярко проявилось взаимное действие двух простых жизненных принципов: «война — это та же самая мирная жизнь, просто сконцентрированная до предела» и «на войне мелочей не бывает».

За фельдшера я был полностью спокоен. Молодой хлопец под тридцать — спокойный, уравновешенный в самых тяжёлых обстоятельствах, уверенный в себе и хладнокровный. Немногословный, с большим боевым опытом. А командиром группы, которой я его придал, пошёл очень опытный разведчик, с которым они много раз ходили в поиск ранее и понимали друг друга с полуслова. По совокупности немногих признаков — как они переглянулись с командиром, как он поправил ремень автомата на плече, как кивнул мне в ответ на краткий инструктаж — я сразу понял, что за него можно не беспокоиться. Проверили канал связи — я ему выдал свою запасную рацию — и он беззвучно растаял в темноте вместе с командиром своего отряда.

Со вторым прикомандированным медиком всё было намного хуже. Вроде тоже молодой парень, с первых дней в нашем движении, стоял с арматурой на блокпостах. Трудится в подразделении реально самозабвенно — по несколько дежурств кряду. Выезжает на вызовы с бригадами под обстрелами. Я его планировал на роль своего нештатного зама, брал с собой во все инспекционные поездки по подразделениям, натаскивал и обучал. Вроде по всем формальным признакам — самое время пройти обкатку боем. Тем более что Шайтан — опытнейший командир разведроты. Держись рядом с ним — и всё будет в порядке.

Однако ещё перед боем я обратил внимание на поразительный упадок морального духа у этого, в общем-то, толкового молодого офицера. Особенно меня поразило, что в ответ на мои инструкции, кивнув, он как-то равнодушно ответил: «В общем, всё равно умирать». С одной стороны, я сразу понял, что человека с таким настроением в бой посылать нельзя. С другой стороны, замены ему не было: нештатная «ударная группа» моей медицинской роты составляла на этот бой экипаж МТЛБ, и кого-либо из них выделить было нельзя, потому что тогда оставшиеся не смогут выполнять задачи на бронетехнике. Врачебный коллектив составляли либо мужчины солидной комплекции «под пятьдесят», без всякой выучки и боевого опыта — готовые мишени на поле боя, либо женщины — которых в стрелковую цепь тем более не пошлёшь. Это был тот весьма частый для командира на войне случай, когда необходимость заставляет посылать кого-либо из подчинённых в бой — при этом ты отчётливо видишь, что делать этого нельзя.

Оставалась надежда, что Шайтан всё сделает грамотно и, как бывало всегда, всё обойдётся. Я крайний раз напомнил своему офицеру, чтобы держался рядом с командиром роты и слушал его указания, и подошёл к небольшому кружку командиров подразделений. Они немного были удивлены, увидев здесь, «на передке» начальника медицинской службы бригады. Все офицеры «управлений служб бригады» дружно прятались в штабе, кроме начальника штаба бригады, — этот толковый, решительный и знающий офицер был здесь, он-то и осуществлял общее руководство процессом «на месте». Привычно посетовали на отсутствие связи, которую нам обещали-обещали, да так и не наладили. С завистью посмотрели на моего «Кэнвуда» — у меня в медицинской роте было два десятка радиостанций, присланных моими друзьями — гораздо больше, чем в любой роте, включая разведроту. Перекинулись несколькими словами и разошлись по подразделениям. Повисла та особая, томительная пауза, когда посланные приказом войска уже ушли вперёд, но ещё не встретились с противником. На весах Всевышнего уже решено, кому совсем скоро лечь в землю.

…А наши пули уже в стволах.
А в наши мины взрыватель вдет.
Но знает только Иисус да Аллах,
Кого, когда, почему и где…

Пули уже в стволах, но минуты до того мига, когда они вылетят и начнут терзать горячую плоть, растянулись, повисли в воздухе густой пеленой…

С тяжёлым воем прошли над головой снаряды наших гаубиц. Небо впереди расцвело ярчайшими бутонами разрывов. И не успел стихнуть грохот артподготовки, как воздух разодрала бешеная дробь стрелковки. Наша пехота пошла в атаку.

С этого мгновения секретность предстоящей операции существовать перестала. Я вызвал свои медицинские средства усиления: было совершенно очевидно, что одним-двумя ранеными не ограничится, и нам предстоит много работы. Разбрасывая лужи, примчалась ещё одна «Скорая» — степенно лязгая траками, подкатил МТЛБ.

Начальник штаба руководил боем по рации и телефонам, я стоял рядом и молча ждал. В душе медленно скручивалась тяжёлая пружина ожидания. Работа тактической медицины — пойти туда, где самое пекло, где пехота лежит, не поднимая головы, и снег под многими ребятами тает в багряных лужицах крови, выдернуть тех, кто лёг — как минимум, раненых, если получится — и убитых, и вернуться. И так — столько, сколько надо. Вернуть бойцов в строй, спасти мужей, детей и братьев для их близких. Поэтому я очень люблю свою работу.

Наконец-то ситуация более-менее определилась.

— Наша пехота понесла тяжёлые потери. Они на позиции возле элеватора, за Михайловкой. Выдвигайтесь туда. Заберите раненых.

Я кивнул, и мимо нашего МТЛБ проплыл наш блокпост с флагом ДНР — мы пошли вперёд, за Михайловку.

В селении, как и положено в разгар боя, было абсолютно пусто. Многочисленные воронки, в том числе и свежие, и свист пуль отовсюду. Частично выбитый, частично подходящий на подмогу своим свежими силами, противник активно сопротивлялся. Где находился элеватор — это был неразрешимый вопрос. В таких ситуациях всегда очень важно в спешке не выскочить прямиком на вражеское подразделение.

— Поворачивай к дому, осмотримся! — перекричать движок МТЛБ задача непростая, несколько часов удаётся максимум, а потом голос пропадает на пару дней минимум.

Мехвод ловко приткнул плоский лоб брони к синим воротам углового дома, стрелой вылетел из люка, залёг у гусеницы с автоматом. Егор — феноменальный, прирождённый воин. Стрелок, разведчик, водитель и механик-водитель, который водит всё, что движется, и стреляет со всего, что плюётся огнём, до ПЗРК включительно. Башенка МТЛБ чутко повела жалом ПКТ. На пулемёте — Ангел, у неё опыт ещё с Чечни, за неё тоже можно не волноваться.

Так, это всё хорошо, но у кого же всё-таки нам узнать дорогу к этому … элеватору?

— Какого хрена прётесь прямо в дом?

По двору неспешно шествовал весьма гневный хозяин. Если честно — я чуть обалдел. При такой активной стрельбе, будучи безоружным гражданским, выйти ругаться невесть к чьему танку, который стоит у ворот, — это надо быть весьма смелым человеком.

— Сожалеем, что побеспокоили вас. Подскажите, пожалуйста, как проехать к элеватору?

— Туда, туда и там повернёте!

Снова бряцает под гусеницами асфальт. Я ещё успел подумать:

Был страшный бой. Всё помню как спросонку,
Но только не могу себе простить —
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
Но как зовут — забыл его спросить.

Идут годы, проходят десятилетия — но, как в Великую Отечественную, бьёмся против фашистов в тех же самых местах и так же как тогда, местные жители помогают нам.

У элеватора было весьма шумно. Если по всему населённому пункту пули свистели, то здесь они гудели как пчелиный рой. Противник был в нескольких сотнях метров от наших стрелковых цепей, и обе стороны ожесточённо стреляли друг в друга.

Здесь же был мой командир эвакуационного взвода. Оглушенный, еле стоящий на ногах, но живой, чертяка! Он руководил погрузкой раненых в один из МТЛБ пехоты. Мы быстренько засунули их всех в десантный отсек, я сбегал к командирам, объяснил, где у нас развёрнут перевязочный пункт на окраине Горловки. И мы побежали забирать тех, которые уже не раненые… Погибших было много, не менее семи человек. Большинство их раздавило танком.

Погибших закинули на броню, я сел тоже сверху и на ходу руками придерживал тела погибших ребят, чтобы они не попадали с брони. Ангел пересела на место командира и показывала дорогу мехводу. Следом за нами летел МТЛБ с ранеными.

Тягач с ранеными у нашей полевой медицинской точки я задерживать не стал — он понёсся сразу во вторую больницу. Ехать до неё было менее двадцати минут, умирающих среди раненых не было, — тяжелораненого вытаскивать из-под брони на мороз только затем, чтоб спустя те же двадцать минут повезти в ту же больницу, но уже на другом транспорте, совершенно бессмысленно. С ними уехал и контуженный, но, к счастью, живой командир эвакуационного взвода. С нашего МТЛБ начали сгружать тела погибших ребят, аккуратно выкладывать на чистый снег вдоль обочины. Пару тяжёлых раненых аккуратно выгрузили из нашего МТЛБ, и доктора стабилизировали их состояние в «Скорых», перед тем как везти больницу. Потом поодиночке стали прибывать разные единицы транспорта из освобождённых нами Озеряновки и Михайловки — «Уралы», «КамАЗы», реже — бронетехника. Поскольку у нас на медпункте были доктора высшей квалификации, то получалось, что спустя несколько минут после ранения пациенты получали не просто «первую доврачебную», но и «первую врачебную», и даже «квалифицированную врачебную» помощь.

Выезд на боевые: Логвиново

Я кратко доложил обстановку начальнику штаба, и некоторое время «руководил работой полевого медицинского пункта», как обычно пишут в рапортах по результатам боя. На самом деле, — как сказал академик Капица, «руководить — это значит не мешать хорошим людям работать». Медпункт был развёрнут, врачи обеспечены всем необходимым и делали свою привычную работу, конвейер «Скорых» налажен — главное было не мешать.

Из того что ещё запомнилось в этот день — когда привезли очередного тяжёлого раненого, я сразу заметил, что он уже умер. Бывает такое — пока везли, душа оставила этот мир от ранений, несовместимых с жизнью. Однако, по канонам медицины, раненого надо хотя бы попытаться реанимировать. Стандарт для военного времени — две минуты качаем, если запустить сердце и дыхательную систему не удалось — занимаемся другими. Этого откачивали минут 10, скопились другие раненые, нуждавшиеся в помощи. Тогда я сказал доктору-реаниматологу: «Ещё пять минут качаем — если не поможет, прекращаем». Тут, расталкивая раненых, ко мне с воплем «какие пять минут?!» прорвался ещё один боец. Стоя передо мной и гневно глядя прямо в глаза, он отрывисто бросил: «Какие пять минут — это мой брат!» Естественно, я скомандовал, и мы продолжали реанимационные мероприятия — так и загрузили его в «Скорую», продолжая оказывать помощь, и увезли, не переставая пытаться реанимировать — хотя я и видел, что это бесполезно…

Убедившись, что медицинский пункт работает как часы, и моё присутствие здесь не является необходимым, я махнул рукой экипажу — и опять блокпост с флагом ДНР проплыл мимо нас. Мы опять поехали туда, где «теплее» всего.

Не помню, сколько ходок мы сделали в тот раз. Запомнилось только, что когда эвакуировали всех раненых, то крайний раз, вместе с ещё одним МТЛБ, вытащили из населённого пункта наш подбитый БТР. Шёл он плохо, а на проезде через блокпост, на мосту среди бетонных плит заграждения, на самом уязвимом и издалека простреливаемом месте, вообще застрял. Егору пришлось проявить всё свое мастерство механика-водителя, чтобы выдернуть застрявшую машину.

Когда эвакуация раненых закончилась, я по долгу службы поехал во вторую городскую больницу г. Горловки. Там было огромное количество пациентов, опытные хирурги скоро принимали их. Помимо раненых бойцов были их сослуживцы и родственники. Обстановка была тяжёлой — все скорбели о погибших товарищах. Помню, я тогда ещё подумал, что потери всё-таки слишком велики. На тот момент я ещё не знал подробностей…

Если подводить итог происшедшему очень кратко, то получится примерно следующее: наша артиллерия не только не смогла раздолбать вражеский опорный пункт за Озеряновкой и Михайловкой — она толком даже не подавила его. Разведрота попала под плотнейший огонь с него — в итоге сразу погибли командир роты Шайтан, его зам и несколько наиболее решительных и толковых бойцов. Остальные, естественно, взять неподавленный опорный пункт не смогли и отошли. По-нормальному, с пехотой должны были быть танки — и они должны были прямой наводкой разнести на хер этот опорный пункт по брёвнышку. Для этого при нашей бригаде существует целый танковый батальон. Однако в силу неизвестных мне причин мудрое командование бригады из своего батальона не прислало ни одного танка, а «нашло» танк где-то у соседей. Экипаж танка мало того что был не из местных, горловчан (в отличие от танков нашего батальона), он ещё был сильно пьян, — не смог организовать огневую поддержку нашей пехоте, а потом и вовсе — в панике рванул назад, раздавил восемь человек наших пехотинцев и протаранил БТР, который вышел из строя, после чего удрал с поля боя.

На этом несчастья дня не закончились. На теле погибшего командира разведроты была радиостанция «Арахис» с блоком шифровки-дешифровки, а также портативный компьютер со всей информацией разведки бригады. Уже этого должно было быть достаточно, чтобы срочно поднять по тревоге танковый батальон, и прямой наводкой снести опорный пункт, быстрее занять его пехотой. (Это не учитывая того, что по-хорошему, командир бригады должен был заранее подготовить резервы, в том числе танки, на случай неблагоприятного развития обстоятельств.) Однако ничего подобного сделано не было — тела наших ребят пролежали там почти неделю, и укры спокойно разжились всей этой совершенно секретной техникой. Через неделю наши всё-таки собрались и разнесли этот опорный пункт, но по большому счёту, взводный опорный пункт для бригады в наступлении — это задача часа боя, а не недели. Тем более, при таких форс-мажорных обстоятельствах, как упомянутые. Так «славно» началась боевая деятельность нового комбрига — Соколова, позывной «Брест», по командованию нашей бригадой. Я тогда ещё подумал, что всякое может случиться, тем более человек в новой должности совсем недавно — однако это было только начало…

…Результаты этого первого большого наступательного боя были разнообразны, некоторые — весьма существенными. Например, разведрота нашей бригады понесла тяжёлые потери убитыми и ранеными, — прежде всего, в командном составе и наиболее толковых и решительных бойцах. Это вывело её из строя, и в дальнейших действиях она практически не участвовала. Таким образом, наша бригада осталась почти без разведки, что не могло не сказаться самым непосредственным образом на ходе последующих наступательных боёв за Углегорск и Логвиново.

Как сказалось всё случившееся на судьбе всех наших «источников», — всех сочувствующих нам людей, имена и телефоны которых находились в этом планшете, и то, что он попал в лапы СБУ, — легко можете представить себе сами. Учитывая, что нам противостоят самые настоящие фашисты. Вспомните кадры из Одессы, представьте себе, как пытали и зверски убивали по застенкам всех этих русских людей, которые искренне сочувствовали нам и пытались помочь. Вся эта кровь — на грязной совести нашего комбрига, Бреста, который, будучи «целым генерал-майором», не мог организовать пустяковую операцию по уничтожению вражеского взводного опорного пункта.

В ходе боевых действий было захвачено немало вражеской бронетехники, противник тоже понёс потери. Но в ходе этих боёв выявилось почти полное отсутствие связи, отвратительное планирование боевых действий командованием, недостаточная координация боевых действий. Было ли что-либо сделано для максимально скорого исправления ситуации? Очень скоро бои за Углегорск и Логвиново дадут ответ на этот вопрос.

Глава 13.1. Смысл жизни

У каждого человека в жизни — свои ценности. Недвижимость и путешествия, яхты и острые впечатления, океанские круизы и богемная тусовка, да мало ли? Что из всего этого действительно важно, а что — тлен, лёгкая пыльца, которую ветер развеет раньше, нежели тот, кто посвятил всю свою жизнь стяжанию её, успеет покинуть этот мир?

Последним писком моды среди патрициев Римской империи когда-то были одноразовые золотые украшения. Истёртый в драгоценную, в самом буквальном смысле слова, тончайшую пыльцу, самый известный металл всех времён и народов — золото, наносился тонкой кистью на изнеженную, умащённую благовониями кожу тогдашних олигархов. Превращался в изысканный, утончённый рисунок. Его оригинальность и красота служили предметом законной гордости владельца, знаком его отличия от других, таких же влиятельных и высокопоставленных. Символом превосходства над ними — такими же, но с устаревшими, многоразовыми, а не новомодными «нанотехнологическими» украшениями. Смысл украшений был именно в их одноразовости — тончайшую пыльцу собрать с тела было уже невозможно, её смывали после сиятельного приёма, тем же вечером, вместе с потом и пылью, и огромные трубы римских акведуков уносили её вместе со зловонными отходами огромного города в величественные воды древнего Тибра. Труд, кровь, пот, увечья и мучительная гибель тысяч людей, в том числе и рабов, которых за людей-то не считали, потраченные на добычу каждого самородка в рудниках и транспортировку их за тридевять земель — всё это в канализацию…

Не так ли — бесплодно, бесцельно, канула в историю вся слава Рима, всё величие его патрициев, великолепие сооружений и мощь армий? Ложные цели и закономерный печальный итог усилий, уничтожение и обращение в рабство целых народов ради одноразовой горстки металла — и воздаяние за всё…

Очень важно, чтобы ценности и цели были правильными. Настоящими. Не одноразовыми. Иначе и жизнь будет одноразовой — не пропуском в бессмертие, а неслышным хлопком пузырька шампанского — ярким, сладким, но до обидного коротким и пустым.

Рецепт определения истинной цели жизни прост. И одновременно — страшен. Достаточно представить себе собственные похороны. Что за люди придут на них? И что они там о тебе скажут?

Не зря жил тот, на чьих похоронах соберутся достойные люди и скажут о нём искренние добрые слова. Вдвойне счастлив тот, кого провожать в последний путь придут лучшие люди его народа. Те, кто вместе с ним, в бою, плечом к плечу, грудью заслонил в чёрную годину немощных стариков и крошечных грудничков от того горя и разорения, которое несёт проклятый враг.

Наивные и простодушные, честные и отчаянные — те, кто живёт в Боге, будь каждый из них атеист или буддист, язычник или православный. Ибо «нет большей любви, нежели та, когда кто положит живот свой за други своя». Они скажут об уходящем честные простые слова — о том, как он жил, и о том, как он умер, чтобы жили они. На крепких солдатских плечах, покачиваясь, покачиваясь, проплывёт ладья гроба, и воин Христов, или берсерк Одина, или боец Коммунистического интернационала, незримо для живущих, скользнёт вверх, в сияние солнечных лучей.

В чертоги Валгаллы меня введут,
Где отец Богов строго спросит меня:
В битве я пал — иль нет?
Храбр ли был я в бою?
Славят ли скальды мой меч?
И как хорошо я сам пою?
Отец мой! Я в битве пал,
Смерти смеялся в лицо,
Скальды о том воспоют,
Я и сам поэт!
Вот мой ответ.

Глава 14. Горловка. Углегорск

После выявленных при взятии Озеряновки и Михайловки просчётов в боевой подготовке, усилиями командования бригады, прежде всего её непосредственного командира, активность командиров подразделений была резко увеличена. Правда, это носило очень оригинальный характер. Вместо активной боевой учёбы, подготовки и отработки боевого слаживания, на каждого из нас были обрушены дополнительные требования по оформлению ещё более многочисленной и разнообразной документации, нежели ранее. У меня в роте помимо меня, делопроизводством последовательно стали заниматься два человека (медицинский статистик и помощник фармацевта-провизора), потом к ним добавился еще один доктор, — это при том, что сам я нормально владею компьютером, и участвовал в делопроизводстве тоже от всей души. Каждый день в штаб приходилось нести целую папку распечаток — и её толщина неуклонно увеличивалась. Помимо перечисленных трудовых ресурсов у меня в распоряжении было достаточно компьютеров, многофункциональных устройств и безлимитный Интернет. И то мы справлялись с огромным трудом. Что говорить о строевых подразделениях, зачастую имевших всего один комп или не имевших его вообще, и не имевших достаточно персонала для того, чтобы посадить целую толпу бойцов за клавиатуры? Как метко сказал один из них, замкомбат: «Я в штабе так и сказал — «вы допи́шитесь до такой степени, что заметите, как к вам правосеки зашли, только когда они скажут: «Ну шо, москалику, допыса́вся?»

Я уже не говорю о том «малозначительном» факторе, как отсутствие выделения финансов и канцелярских товаров на все эти «изыски» (а расход по бумаге и картриджам выходил весьма значительный). Главное было в том, что у командиров не оказалось совершенно времени для обучения личного состава и подготовки к предстоящим боевым действиям. Но самое главное (и смешное) заключалось в том, что эти огромные количества бумаги, как правило, никто не читал. Лично у меня нередки были случаи, когда буквально на следующий день после сдачи мною очередных «отчётов» из штаба просили принести их ещё раз, так как предыдущие просто потеряли.

Наряду с бумаготворчеством исключительно «активно» штаб подошёл к материальному снабжению подразделений. Мы за войну организовали 10 медицинских пунктов (в горловской бригаде был девятый) — и при этом каждый (!) организовывался исключительно за счёт гуманитарной помощи неравнодушного населения, прежде всего, Российской Федерации. Не стала исключением служба в третьей бригаде народной милиции. Новым командиром бригады (в отличие от прежнего, который многое делал для медицинской службы) не было сделано абсолютно ничего — мы не получили ни килограмма медикаментов, ни одного метра стройматериалов, ни единой запасной части для нашего транспорта. Если учесть, что бригада — более двух тысяч человек, и ожидалось наступление, то в таких условиях способность полностью пренебречь любым материальным снабжением медицинской службы — яркая характеристика командования.

В плане «координации усилий служб бригады» тоже были определённые «достижения»: были отменены ежедневные совещания офицеров управления бригады, введённые прежним комбригом, что самым негативным образом сказалось на координации усилий служб и подразделений. Постановка задач на медицинское обеспечение этапов операций медицинской службе производилась в самый последний момент или постфактум. Информация о точках расположения медицинских полевых пунктов, оптимальных путях и способах эвакуации и других факторах, принципиально важных для эвакуации раненых, своевременно и в полном объёме доводилась нами командованию, однако обычно не передавалась далее, от командования — приданным нашей бригаде подразделениям других бригад, а также подразделениям нашей бригады. Как правило, где находится наш медицинский пункт, знали только те командиры, которых мы предупредили лично. Кстати, то, что связь отсутствовала как класс, командование, мягко говоря, совершенно не беспокоило: на всю медслужбу бригады была выдана единственная Р-159, которая оказалась неработоспособной. Многочисленные обращения в службу связи с просьбами починить хотя бы её никаких результатов не дали. Как покажут крупные бои, которые вскоре развернутся, аналогичное положение будет со связью и в других службах бригады… За собственные личные средства, а также за средства моих личных друзей нами было приобретено 20 радиостанций «Kenwood» на медицинскую роту, и, хотя связисты предупредили, что глушат связь средствами РЭБ, и пообещали выделить нам частоту, на которой связь будет работать, однако не смогли сделать и этого — фактически радиостанции работали только в пределах прямой видимости. Таким образом, когда несколько позже начнутся активные боевые действия, из работающих средств связи главным будет мобильный телефон, а ввиду того, что когда «активизация» — по нему болтают все и противник его ещё и глушит, — то посыльные. Как во времена Наполеона.

Наряду с вышеописанным идиотизмом, — активизация делопроизводства и полный абзац по всем остальным направлениям подготовки, — остро нарастали кадровые проблемы. Точнее, они активно создавались на ровном месте усилиями нового командира бригады.

Сначала произошёл исключительно оригинальный случай, когда комбриг вызвал меня к себе и в чётко определённой форме запретил проводить допросы и другие следственные мероприятия в моём подразделении. Это было довольно странно, если учесть, во-первых, полное отсутствие каких бы то ни было контрразведывательных структур в нашей бригаде, во-вторых, — традиционно высокую активность вражеских разведывательных и диверсионных служб, а в-третьих, — то, что командир вообще согласно уставу является полновластным хозяином в своём подразделении, полностью ответственным за всё, что в подразделении происходит, тем более — в боевое время. Довольно скоро моё удивление развеялось. Дело в том, что медицинская служба бригады получила довольно много штатной техники, — в том числе столь необходимые для вывоза с поля боя раненых МТЛБ (малый тягач лёгкий бронированный). Все 15, положенные по штату. Правда, большинство из них были в совершенно ужасающем состоянии, а никаких запчастей к ним не было. Итого, к моменту начала боёв из них в строй удалось поставить примерно по 1 машине в медвзводах батальонов и «аж три» — в медроте бригады. Однако как только начались активные боевые действия (буквально через пару недель после этого памятного разговора), в моей роте начались «непонятные» вещи. То «сама собой» открутилась крышка у бака с охлаждающей жидкостью, и вся она вытекла, то оказались перерезанными шланги топливной системы, и происходило такое постоянно. В принципе, это логично: если механик-водитель осознает, что, с одной стороны, поехав на МТЛБ на поле боя, он легко может сгореть в нем, а с другой — знает, что если МТЛБ будет сломан, он никуда не поедет и ему ничего за это не будет, то несложно предположить, какие действия многие из них предпочтут. Оставим за скобками простой и весьма актуальный вопрос — как мне руководить подразделением, если в нём, в боевой обстановке, производятся акты саботажа, а я даже не могу их расследовать?

Однако самое интересное «в кадровой работе» генерала Соколова развёртывалось параллельным курсом. Жаль тратить время на подробные описания совершенно недостойных этого людей, однако «из песни слова не выкинешь» — без этого будет непонятно многое из происходящего далее.

Про то, что у меня завёлся ротный — Мерко Геннадий Васильевич, я писал выше. Причина того, что он стал командиром роты, довольно прозаична. Кому из врачей — офицеров медицинской роты ни предлагалась эта должность — все ответили отказом. Причины этого самые разнообразные: и то, что многие решительные врачи уже давно воевали в боевых подразделениях, занимали там командные пехотные должности, и оставлять своих боевых друзей не хотели. И то, что многие люди с опытом руководящей работы банально сбежали — на Украину или в Россию. И наконец, та частая и весьма досадная причина, что многие порядочные и самоотверженные люди болезненно скромны и избегают командных должностей. При этом на ротного ложилась огромная нагрузка — в плане посещения совещаний, составления документации и так далее. Я, пару месяцев совмещая обязанности начмеда бригады и ротного, понял, что далее так не вытяну, и был вынужден, за полным отказом всех прочих, предложить эту должность Мерко. При этом я изначально слышал от многих, что это человек нечистоплотный и непорядочный, однако надеялся, что путём тщательного контроля удастся добиться от него хоть какой-то пользы на этой должности. Кроме того, повторю, у меня просто не было другого выхода.

Какое-то время он трудился вполне добросовестно, выполнял немало бумажной работы. Потом в его трудовой деятельности наметился и стал всё более активно проявляться некий «перекос». Выражался он в том, что Мерко стал всё больше усилий посвящать попыткам вытеснить со службы наиболее добросовестных, активных и боевых бойцов и командиров нашего подразделения. Вместо них проталкивались его «протеже» — все как один «феноменальных» душевных качеств. То начальник отдела снабжения — человек, который за пару месяцев службы занимаясь только складом, так и не сумел (или не захотел) произвести полноценной его ревизии и учёта материальных средств. То доктор-терапевт Шевцова, — которую со страшными усилиями он затолкал на военную должность. Ещё бы, там зарплата в 2,5 раза выше! При этом я ей внятно объяснил, что военная должность безусловно подразумевает участие в боевых действиях. Она однозначно согласилась. Но как только начались реальные боевые действия — сразу отказалась в них участвовать. Ещё и хватило наглости написать рапорт: «Прошу не отправлять меня для участия в боевых действиях, потому что у меня двое детей». Интересно! Наша гинеколог тоже имела детей, служила на гражданской должности за гораздо более скромное жалованье, — но ездила охотно, безо всякого скандала. Доктор Юдин, который погиб, имел пятерых детей. Да и вообще — дети были почти у каждого из нас. Что же, те, кто идут вперёд, — только выращенные в пробирке мутанты, у которых ни жён, ни детей, ни престарелых родителей, ни страха смерти?

Причины такого подбора кадров более чем просты. Сам Мерко, хотя и позиционировал себя как «офицер» (так как, как и многие в нашей стране медики, числился офицером запаса), был отчаянным трусом. За всё время, пока шли обстрелы Горловки, он не только ни разу не руководил действиями своего подразделения по оказанию медицинской помощи гражданскому населению, но даже и ни разу не выехал с расчётом «Скорой» на помощь пострадавшим. То, что сами мы носились круглосуточно, падали с ног от усталости, поскольку на такой огромный город несколько бригад медслужбы, — это ничего, и я, как начмед, сам не стеснялся ездить, а вот он — совсем другое дело. Навсегда запомнил краткий разговор с ним в штабе, когда он мне объяснял, что, оказывается, это гражданская «Скорая» должна ездить под обстрелами, а мы должны вместе с больными сидеть в бомбоубежище. Я ещё помню, ему сказал что-то про долг и офицерскую честь — он на меня посмотрел удивлённо, просто не понял. Я тогда сообразил, что нужно беседовать с ним на понятном ему языке, и распорядился, чтобы впредь он ночевал в расположении роты (как командиру и положено), а не дома, и выезжал с медицинскими расчётами на вызовы. После этого он стремительно ушёл на больничный. Диагноз был действительно весьма впечатляющ: сахарный диабет, гипертоническая болезнь, тяжёлая черепно-мозговая травма. Каждое из этих заболеваний (а тем более — все вместе) является противопоказанием к несению службы по контракту. Нужно ли говорить, что за всё время ни разу не принял участия в боевых действиях. После того, как я ему пообещал, что при следующем его появлении в роте мы вместе поедем на боевые, он перестал являться к месту несения службы даже по истечении больничного.

Ротный не просто бездельничал, полтора месяца не являясь к месту службы, что в военное время, особенно для командира подразделения, является тягчайшим военным преступлением. Он ещё и постоянно подрывал боеспособность подразделения — звонил сотрудникам, встречался с ними, стращал тем, что их убьют на боевых, призывал к саботажу, неподчинению приказам и совершению других воинских преступлений. То есть по нормам военного времени, уверенно нарабатывал себе весьма «почтенный» багаж. Ах, да! Ещё он фабриковал (вместе с парой соучастников) компромат на меня… Правда, об этом — несколько позже…

Обо всей этой его деятельности командования было подробно проинформировано. Что же в итоге? Предыдущий командир бригады, который создал бригаду и хорошо разбирался в ней, а также, по отзывам знающих его давно людей, имел огромный опыт участия в боевых действиях, на моём ходатайстве об увольнении со службы данного феноменального индивидуума поставил свою визу. Однако потом прислали нам нового — и все прежние кадровые решения утратили свою силу, понадобилось их проводить сначала. А Соколов-Брест вцепился в Мерко со страшной силой. Как и тот в него. Причины этого, думаю, были разнообразны. Точно знаю только то, что Мерко, не являясь на службу, не вылезал из штаба и исходил доносами на меня и коллектив роты. Всё остальное — домыслы разной степени достоверности, не люблю тиражировать и пересказывать слухи.

Зато правда состоит в том, что невзирая на всё вышеперечисленное, «Соколов-Брест» при личных встречах неоднократно мне обещал, что ротный незамедлительно будет уволен со службы, буквально «вот-вот». Однако при этом я узнал, что он приказал не давать хода никаким моим рапортам, даже не подписывая все мои ежедневные рапорты о неявке ротного к месту службы.

Так вот, в преддверии предстоящих жестоких наступательных боёв, мне приходилось активно бороться с командованием, решать вопросы материального снабжения медслужбы БРИГАДЫ — исключительно за счёт добровольной помощи моих друзей, и предпринимать меры на случай покушения на меня, либо попытки незаконного самочинного ареста.

Надоело о подлецах, — вспоминать крайне неприятно. Тем более, что весьма вскоре начнутся активные боевые действия, и трусость и низость одних будет оплачиваться большой кровью других.

В довершение остаётся только отметить, что в медроте на тот момент имелось несколько нештатных специалистов, в том числе врачей, которые служили не просто добросовестно, но самоотверженно. И в боевых действиях принимали активное участие, и лечили людей с мастерством и успехом. Имелось и несколько вакантных должностей, на которые я пытался их поставить. При этом на словах Соколов всячески призывал отдел кадров «побыстрее всех ставить в штат, чтобы не было внештатников!», на деле же — за три месяца их поставить в штат мне так и не дали. Таким образом, при выполнении боевых задач я оказался перед искусственно созданной необходимостью посылать на поле боя внештатных сотрудников, что является уголовно наказуемым преступлением, а штатных сотрудников, не желающих выполнять приказы и разрушающих подразделение в меру сил, командир бригады всячески покрывал.

В данном случае «уголовное преступление» — совсем не фигура речи. Именно несколько моих вынужденных «внештатников», которые были на поле боя, позволили командованию сфабриковать на меня дело о «создании незаконного вооружённого формирования». Это не говоря о том, что когда один из них погиб — семья не получила ни компенсации, ни какой бы то ни было помощи… Впрочем, об этом — чуть позже, в своё время.

Итак, на фоне такой «феерической» деятельности командира бригады в воздухе витало напряжение — было понятно, что активизация боевых действий не за горами. Никаких штабных учений, планирования и отработки совместных действий, пусть даже на карте, между службами бригады не проводилось. «Секретность» была такая, что, например, мне как начальнику медицинской службы бригады не были доведены никакие планы возможных действий бригады, дабы я мог спланировать работу моей службы по медицинскому обеспечению действий бригады. При этом ещё за неделю до активизации боевых действий один из водителей (!) моей роты вполне подробно сообщил мне о «секретных» планах командования — когда и куда собираемся наступать. В принципе, общее представление о своих алгоритмах действий у меня уже было, но эта информация оказалась весьма полезной, когда час «Ч» наступил…

В один из вечеров, мне кажется где-то в половине двенадцатого ночи, меня срочно вызвали в штаб. Штаб был переполнен офицерами высшего звена. Напряжение буквально висело в воздухе, как грозовой разряд. Там же я увидел множество командиров малых, но действительно боевых подразделений — спецназа ДНР, ЦСО МГБ, СОБРА, ряда других. Присутствие этих людей, чьи формирования всегда находились на самом острие боевых действий, могло означать только одно: направление главного удара — здесь, у нас. Мы, молча, очень душевно обнимались, радуясь друг другу и без слов понимая важность происходящего. Внимательно смотрели друг на друга. Чётко понимали, что завтрашний день для любого из нас с большой степенью вероятности может оказаться последним.

Так стояли мы с друзьями
В перерывах меж боям,
Сухопутьем и морями
Шли, куда велел приказ.
Встань, фотограф, в серединку
И сними нас всех в обнимку —
Может быть на этом снимке
Вместе мы в последний раз.

Думал ли я в тот миг о том, что возможно мы сейчас обнимаемся с ними — как с Шайтаном, тогда, перед атакой? Гадал ли, кто завтра останется в этом мире, а кто уйдёт в Высший, Горний? Нет, не думал. Мы собрались здесь, чтобы уничтожить ненавистного врага и защитить свою землю. Только это имело значение. А смерть в бою, да ещё в наступлении, — разве это не мечта любого настоящего мужчины, разве это не счастье?

Присутствовал сам Александр Владимирович Захарченко. Он и поставил нам боевую задачу следующего дня: Углегорск. Небольшой населённый пункт, строго на восток от Горловки, тысяч на тридцать жителей, совсем близко от окраины нашего города. Всем было понятно, что это — только первый этап предстоящего наступления, окончательная цель которого — окружение дебальцевской группировки противника. Многотысячной толпы кровавых хохломутантов, которые заняли важнейший железнодорожный центр — Дебальцево, настроили там укреплений, создали плацдарм для наступления, имевшего цель разрезать надвое нашу донецкую республику. В нарушение тех же проклятых минских договорённостей эти укрозомби не собирались покидать Дебальцево. Как верно сказал в своём выступлении Захарченко: «Дебальцево надо взять! Это сотни спасённых от обстрелов мирных жителей, это предотвращение вражеского наступления, это успешное окончание войны!»

Общая задача для командиров подразделений звучала просто: к пяти утра развернуться на исходных позициях в готовности начать наступление. При этом нужно было собрать личный состав, составить приказ на марш и боевое расписание задействованных сил, довести его до личного состава, осуществить полную подготовку техники, вооружения и материальных средств к движению и развёртыванию. Ещё нужно было, по особому приказу командира бригады, выдать наркотические обезболивающие медикам спецназа ДНР — у этого подразделения была крайне ответственная и опасная задача, что закономерно было чревато многочисленными жертвами. А ещё нужно было согласовать усилия нашей медицинской службы с командирами множества подразделений, которым предстояло работать вместе с нами. Плюс к тому — зима, гололёд, неосвещённая, изрытая воронками, простреливаемая противником дорога. Времени не было совершенно, от слова «совсем». Так что после получения общей задачи я предпринял несколько судорожных попыток согласовать своё решение с командиром бригады — однако понял полную бесплодность своих попыток ввиду того, что комбриг куда-то исчез, и его судорожно искала толпа не менее меня ошарашенных текущими вводными командиров и начальников служб. Потому я подошёл к начальнику штаба, кратко доложил ему свои соображения, получил их одобрение и разрешение «отправиться выполнять».

Тут не могу не сказать несколько слов о начальнике штаба нашей бригады. Помните, я уже упоминал этого достойного воина, когда рассказывал о бое за Озеряновку и Михайловку?

Начальник штаба нашей бригады являл собой редкий, почти вымирающий тип настоящего офицера. Высокий, худощавый, с прекрасной выправкой, светлые усики «щёточкой» — как на плакате про идеального офицера царской армии. Всегда сдержанный, уравновешенный, с умным блеском синих глаз прирождённого воина. При этом всегда весёлый, приветливый, корректный и идеально приятный в обращении, даже под шквальным огнём. Он уникальным образом сочетал в себе лучшие черты офицера царской армии и старой советской школы. Если кого и ценю по результатам кампании, если кого и хотел бы очень сильно увидеть вновь, — так это его. Собственно, если бы не он, усилиями комбрига всё под Дебальцево было бы угроблено… Но об этом — чуть позже.

Хорошо, что на тот момент имелись вполне внятные планы действий в такой ситуации. Буквально за три часа удалось сделать всё: укомплектовать машины всем необходимым для похода и боя, собрать личный состав, напечатать, подписать и отправить в штаб проект приказа на поход и бой. В данном случае, как и во многих других, ключевым моментом успешности действий является моральный дух личного состава. Потому я, прежде всего, построил личный состав и произнёс краткую речь. Дословно, естественно, не помню, но смысл был в том, что от успеха нашего наступления зависит очень многое, если нам удастся успешно выполнить боевые задачи, то тысячи людей будут спасены, и каждый обязан исполнить свой долг. После этого личный состав зашуршал, как «электровеники» — в данном случае я должен сказать только самое лучшее о способности наших людей мобилизоваться на выполнение ответственного задания. Важно суметь их правильно мотивировать.

Должен сказать ещё пару слов о роли одного замечательного человека в наших рядах — доктора-анестезиолога Андрея. Не называю его по полному имени по той же причине, по которой в своей книге не называю многих достойных людей: война продолжается, спецслужбы противника не дремлют, среди своих сил немалое количество феноменальных пид…сов, которые изо всех сил изживают нормальных людей.

Я знал его очень давно, с самого начала нашего Движения он показал себя незаурядным человеком, даже в рядах наших патриотически настроенных самоотверженных докторов — добровольцев. Заманивал к нам на службу, рассчитывал, что он будет моим замом, а если со мной что-то случится — займёт моё место. На тот момент он уже был в составе нашего подразделения. Его значение в руководстве коллективом в авральных ситуациях трудно переоценить. Спокойно, очень взвешенно, он отдавал и выполнял приказания в самой сложной обстановке, был неизменно хладнокровен под огнём и при самом тяжёлом стрессе. В данной ситуации, как и во многих других, переоценить его заслугу в том, что за несколько часов всё было готово, невозможно.

Итак, три — начало четвёртого. После неимоверного количества беготни и ещё большего количества мата, проверив каждую машину, я убедился, что всё готово. После этого выстроил личный состав, довёл свой приказ на порядок совершения марша и действия при различных вводных. Потом, как делал всегда перед боем, построил личный состав в кружок, встал в центре и вслух прочёл «молитву воина перед боем». Вывели технику за территорию расположения медицинской роты, выстроили и выровняли колонну, проверили радиосвязь. Вдох-выдох. «С Богом, вперёд!» Медицинская рота двинулась навстречу своей судьбе.

Дорога мало того что была сплошь покрыта льдом — она была убита наглушняк задолго до войны. Один мой близкий друг, уже упомянутый в этой книге, объездивший весь мир, ещё задолго до войны по прибытии в Горловку долго молчал, глядя на дорожное полотно, а затем изрёк задумчиво: «Юрич, ты был прав — ТАКИХ дорог я не видел даже в Африке в зоне боевых действий». Теперь, в разгар войны и массового хождения техники, дороги стали ещё страшнее — в выбоинах на них легковушка легко могла оставить колесо в любой момент. В довершение всего лежал густейший туман, в котором едва просматривались габаритные огни идущей впереди машины. Больше всего я боялся за МТЛБ, следовавший в нашей колонне, — лишь бы он не слетел с дороги и не помял гусеницами ни прочие машины нашей колонны, ни кого-нибудь встречного. Однако водители — хоть мехвод МТЛБ, хоть всех других машин — показали себя с самой лучшей стороны. Чего не скажешь о нашем проводнике.

Дело в том, что немалый на тот момент мой опыт вождения войск говорил следующее: «Идти без проводника — верный способ заблудиться». Заблудиться в боевых условиях — простейший способ заехать как минимум на минное поле, а как максимум — прямо в расположение противника. Поэтому я заранее выдернул у одного из командиров, чьи позиции были как раз на рубежах нашего планового развёртывания, одного бойца. Который, со слов командира, «был толковый и знал дорогу». К огромному сожалению, по меткому выражению: «Пехота бывает трёх видов: морская, крылатая и тупорылая». С первыми двумя у нас в ДНР как-то не заладилось.

На самом деле настоящую простую пехоту, которая идёт в самое пекло и которая всё решает, я очень люблю. И те ребята, которых мы оттуда выдернули, это могут подтвердить. Но с соображением у некоторых наших доблестных пехотинцев иногда бывает весьма туго — особенно у тех, у которых по нескольку контузий, и никакой военной подготовки. Это не их вина — они честно защищают свою Родину как могут. Короче говоря, наш проводник основательно заблудился, и мы некоторое время плутали по буеракам горловских окраин, в пределах видимости вражеских наблюдательных постов — хорошо, что плотнейший туман надёжно скрывал наши перемещения. В принципе, для наступления погода была исключительно благоприятной.

Всевышний был милостив к нам, и огромные футуристические контуры ЦОФ «Кондратьевская» возникли из тумана вокруг нас. Началось стремительное развёртывание. И к началу шестого утра полевой медицинский пункт был готов принимать раненых.

В то же время знакомого грохота артиллерийской подготовки всё не было и не было. Потихоньку прибывала бронетехника и пехота, блуждая в тумане, рассредоточивалась по окрестностям. Удалось отловить нескольких знакомых командиров — из общения с ними ситуация стала более-менее понятной. Наши подразделения частью оказались небоеготовы, частью — заблудились на марше, и не успели прибыть на позиции развёртывания в установленные сроки. Впрочем, это более чем естественно: командир бригады поставил задачу на выдвижение и развёртывание для наступления в совершенно неисполнимые сроки. Это у меня была малая по численности и количеству техники медицинская рота: кроме того, усилиями большого количества водителей и ремонтников мы держали нашу технику в высокой степени готовности. Она была большей частью гражданской, и мы могли достать для неё запчасти и чинить своими силами. В мотострелковых подразделениях бригады все эти плюсы отсутствовали. Они были многочисленными по составу, с большим количеством штатной военной техники, — изначально почти поголовно небоеспособной и без малейшей возможности обеспечения запчастями. Так что иначе и быть не могло.

Туман потихоньку развеивался, всходило солнце, техника и личный состав прибывали. Я помалкивал, в душе порадовавшись, что мы воюем не с фашистской Германией, пусть даже образца 1941 года: она бы сейчас накрыла нас артогнём — сгрудившихся, без укрытий, вместе со всей бригадой, и наступление закончилось бы даже не начавшись. Было ясно, что командование не сумело подготовить и спланировать наступление, теперь стоял вопрос — то ли невзирая ни на что, наступать в районе обеда, то ли застрять в неопределённости. Если бы комбриг был прежний, он бы, я уверен, невзирая ни на что, приказал наступать, попытаться использовать хотя бы малый, какой-никакой эффект внезапности. Однако новый комбриг был отнюдь не чета прежнему… Ладно, ждём… Связались с гражданскими учреждениями здравоохранения, согласовали возможности помощи с их стороны в случае необходимости — как по совместной эвакуации раненых, так и по их лечению. Личный состав подразделения кипятил чай, готовил какой-то простецкий супчик из консервов: командование наполовину женским подразделением имеет свои существенные плюсы.

<