Арена, Кукольный театр и Добро пожаловать в сумасшедший дом! (fb2)

- Арена, Кукольный театр и Добро пожаловать в сумасшедший дом! (пер. С. Ирбисов, ...) (и.с. Шедевры фантастики) 2.93 Мб, 845с. (скачать fb2) - Фредерик Браун

Настройки текста:



Фредрик Браун Арена, Кукольный театр и Добро пожаловать в сумасшедший дом!

Вместо пролога

Просто смешно!

Мистер Везеруокс допил вторую чашку кофе. В его голосе, когда он заговорил, чувствовалась твердая решимость.

— Моя дорогая, — сказал он, — обрати, наконец, самое серьезное внимание на то, чтобы в нашем доме больше не появлялось подобных небылиц.

— Хорошо, Джесон. Я просто не заметила…

— Разумеется, не заметила. Но ведь за то, что читает твой сын, отвечаешь, в конце концов, ты.

— Постараюсь быть более внимательной, Джесон. Я не видела, как он принес этот журнал, действительно не имела никакого представления, что…

— И я, конечно, пребывал бы в таком же блаженном неведении, если бы вчера вечером случайно не заглянул к нему под подушку. «Утопические истории»!

Кончики усов мистера Везеруокса задрожали от негодования.

— Такая абсурдная, безответственная писанина! — сказал он. — Путешествия в другие галактики через гиперпространство! Одному богу известно, что это должно означать. Машины времени, телепортация, телекинез! Дичь какая-то. Просто смешно. Вместо того чтобы разумно употребить время на…

— Успокойся, мой дорогой, — сказала жена с легким оттенком нетерпения, — отныне я еще строже буду следить за тем, что читает Джеральд. Я с тобой совершенно согласна.

— Спасибо, моя дорогая, — удовлетворенно сказал мистер Везеруокс. — Мы не должны допускать, чтобы наши дети засоряли себе голову подобным вздором.

Он взглянул на часы, поспешно поднялся и, поцеловав жену, отправился на службу.

Выйдя из квартиры, он шагнул в антигравитационную шахту и медленно спустился с высоты двухсот этажей на улицу, где к нему тут же подкатило одно из дежуривших здесь атомных такси.

— К Лунному порту! — приказал он роботу-водителю.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, мистер Везеруокс закрыл глаза и сосредоточился на телепатическом выпуске последних известий. Он надеялся услышать что-нибудь новое о Четвертой экспедиции на Марс, но это была всего лишь обычная передача из Центрального института бессмертия.

Часть 1 Арена

Игроки[1]

I

Ты лежишь, замерзая и потея одновременно. Тебя то и дело выворачивает наизнанку, отчего болят внутренности и сожжено горло. Но ты игрок, и это твоя игра: остаться в живых до возвращения космического корабля, называющегося так символично — «Освободитель».

Тебе осталось еще… сколько? Ты не знаешь, потому что потерял счет времени, перестал следить за сменой дня и ночи. Тридцать девять дней — земных дней — должно пройти между отлетом и возвращением корабля, когда он подберет тебя. Но ты не знаешь, сколько дней прошло и сколько еще осталось. Как ты мог забыть заводить часы? Почему ты каждый день не делал пометки на стене, как поступает пленник в своей темнице, считая дни до освобождения?

Ты лишен возможности читать, чтобы время текло быстрее, — даже если бы не чувствовал себя так скверно и мог получать удовольствие от чтения, — потому что Чужаки забрали все твои книги. Ты с радостью отдал бы жизнь за возможность писать, но это немыслимо из-за психического запрета, который они наложили на тебя в состоянии гипноза. Ты не можешь вспомнить, как выглядят отдельные буквы, каким звукам они соответствуют, не говоря уж о том, чтобы написать целое слово.

Тебе придется заново учиться писать, если только вид написанного или напечатанного текста не оживит твою память, когда ты получишь возможность увидеть его снова. Они обшарили тут все, пока не убедились, что в этом крошечном куполе не найдешь ни одной печатной буквы. Не осталось даже серийного номера на баке с кислородом или этикетки на тюбике зубной пасты.

Естественно, они забрали предметы, необходимые для письма, включая бумагу. Можно, конечно, царапать чем-нибудь на стене, если б только знать, как писать. Ты пытался… Вертел в голове слово кошка, понимал, как оно звучит и что это понятие означает. Однако даже ради спасения собственной жизни ты не смог бы вообразить, как это слово пишется и сколько в нем букв, две или десять. Сама концепция того, что такое буква, почти ускользает от тебя. Ты понятия не имеешь, как звук можно изобразить на бумаге. Нет никакой надежды самостоятельно уничтожить блок, внедренный в твое сознание. Нечего и биться над этим.

Но, по крайней мере, ты сможешь рассказать обо всем, если сумеешь дожить до возвращения корабля. А ты должен дожить, чтобы иметь возможность рассказать. Не то чтобы тебе так уж хочется остаться живым, при нынешнем твоем самочувствии. Но ты должен. Если придется сражаться за каждый вдох, значит, будешь сражаться. Твоя собственная жизнь тут меньше всего имеет значение.

Снова подкатывает тошнота. Ну, просто не думай об этом. Думай о чем-нибудь другом. Вспомни дорогу сюда с Земли, доброй старушки Земли. Думай о чем угодно, только забудь, что творится у тебя внутри.


Вспомни взлет. Как ты был напуган и в то же время восхищен происходящим вокруг тебя. Открываются клапаны, начинают работать насосы, перегоняя жидкий водород и озон от стартовых ускорителей к основному двигателю. Судя по вибрации, он включился. «Освободитель» слегка задрожал на взлетной площадке.

Затем рев стартовых ускорителей оглашает окрестность на много миль вокруг. Внутри корабля этот звук превращается в пронизывающий все грохот. И потом возникает инфразвуковая вибрация, порождая ощущение непонятного, не поддающегося анализу ужаса. Шум на всех уровнях — и тех, которые человеческое ухо может слышать, и тех, которые недоступны его восприятию. Никакие ушные затычки не в состоянии блокировать ультра- и инфразвук. Ты слышишь эти звуки не ушами, а всем телом.

Да, взлет был самым сильным переживанием за всю твою жизнь, каким бы рутинным он ни казался капитану и трем другим членам экипажа «Освободителя». Для тебя он был первым, для них двадцатым или тридцатым. Впрочем, тебе предстоит пережить еще один, при возвращении на Землю, — если доживешь до того, как «Освободитель» прилетит за тобой. И на этот раз ты вынесешь испытание с ощущением счастья, потому что впереди тебя ждет возвращение к нормальной работе в обсерватории.

Полет туда плюс полет обратно, и между ними тридцать девять дней на Луне — для человека, который не космонавт и становиться космонавтом не собирается, приключение более чем достаточное. А тех неприятностей, которые ты переживаешь сейчас, любому хватит на всю оставшуюся жизнь. Вот только знать бы, как долго она продлится — эта твоя оставшаяся жизнь? Минуты? Часы? Если Чужаки ошиблись в расчетах или если ты ошибся в расчетах…

Не думай об этом. Ты должен выжить. Ты перехитрил их — во всяком случае, ты так считаешь. И беспокоиться сейчас — только зря трепать себе нервы. Ты делаешь все, что можешь, а можешь ты лишь лежать и не дергаться, чтобы как можно меньше расходовать кислород. Они оставили тебе в обрез и воды, и пищи, но главное для тебя — кислород. Если не будешь лежать спокойно, его вряд ли хватит.

Нужно свести расход кислорода к минимуму, а значит, как можно меньше двигаться. Самое лучшее — спать, тогда кислорода потребляется меньше всего. Но все время спать невозможно. Фактически, ты вообще не можешь много спать, учитывая, насколько ты болен и измучен.

Все, на что ты способен, — это спокойно лежать и думать. Думать о чем угодно. К примеру, о том, почему ты здесь.

Ты здесь потому, что, как и множество других специалистов обсерватории, откликнулся на объявление в «Астрономическом журнале», которое чрезвычайно взволновало тебя.

«Требуется специалист, молодой человек, с хорошим состоянием здоровья, психологически устойчивый, которому предстоит провести от одного до двух месяцев в маленькой обсерватории на Луне. В его задачу входит сделать серию снимков Земли для метеорологических исследований. Необходимо уметь работать со звездной камерой Огдена, применять фильтры, самостоятельно обрабатывать фотопластинки».

Там ничего не говорилось об умении обучать покеру представителей иной формы жизни. Однако винить за это Американское метеорологическое общество нельзя. Какие могут быть на Луне формы жизни — даже люди здесь не живут постоянно. Тут вообще нет ничего сколько-нибудь ценного, кроме маленьких обсерваторий вроде этой. Через два года или через двадцать лет, когда будут созданы ракеты, способные долететь до Марса и до Венеры, на Луне, конечно, выстроят базы, но, как и эта, они обеспечат только одно — возможность наблюдать.

Сейчас ты, пожалуй, единственный человек на Луне. Если и есть другие, то они в тысячах миль отсюда, потому что базы строились в кратерах на периферии видимой половины. А этот маленький купол, где ты находишься, размещен чуть ли не в самом центре обращенной к Земле стороны.

Нельзя сказать, что ты многое успел сделать. Во всяком случае, с камерой Огдена поработать так и не удалось. Не твоя, конечно, в этом вина — Чужаки увезли ее, а без камеры как будешь фотографировать?

Тридцать девять дней — почти два месяца, включая время полета и обучения, — а ты не сможешь продемонстрировать ни одного снимка. Однако если ты умрешь, никто не станет тебя в этом винить. Прекрати! Ты не должен умереть — не посмеешь.


Не думай о смерти. Думай о чем угодно. О том, например, как ты оказался здесь. Как капитан «Освободителя» Торкелсен высадил тебя… сколько дней назад? Три? Или тридцать? Больше трех, наверняка больше. Если бы светонепроницаемая сдвигающаяся панель наверху купола была открыта, можно было бы видеть через стекло, день сейчас на Луне или ночь.

Можно было бы видеть Землю, следить за ее вращением. Один оборот — один земной день, и ты знал бы тогда, сколько дней прошло и сколько осталось. Ты видел бы Землю независимо от того, что сейчас на Луне — день или ночь, — потому что Земля прямо над головой. Но тогда терялось бы тепло, потому как только через стекло его уходит больше, чем через стекло плюс изолирующую панель, а на такой риск ты пойти не мог.

Чужаки оставили тебе треть от имевшегося комплекта батарей — ровно столько, чтобы минимально поддерживать твою жизнь. Они полагали, что не дают тебе ни малейшего шанса с помощью неизвестной им химии получить каким-то образом кислород, которого у тебя в обрез.

Конечно, можно открывать панель ненадолго, только чтобы взглянуть наружу, и тут же закрывать ее снова, тогда много тепла не утечет. Но это потребует энергии, и физической, и психической, и увеличит расход кислорода. Нельзя позволить себе шевельнуть хотя бы пальцем без крайней необходимости.

Капитан Торкелсен сказал, качая головой:

— Ну, мистер Тайер — или лучше называть тебя Боб, раз полет окончен и больше нет необходимости соблюдать формальности? — отныне ты сам себе хозяин. Мы вернемся за тобой через тридцать девять дней, час в час. И к этому времени ты вполне созреешь для полета обратно, уж поверь мне.

Торкелсен и представить себе не мог, до какой степени он, Боб, созрел для полета обратно!

Ты тогда усмехнулся и сказал:

— Я кое-что провез контрабандой, капитан. Пинту отличного бурбона — надо же отпраздновать мою высадку на Луну. Как насчет того, чтобы пойти со мной в купол и пропустить по стаканчику?

Капитан покачал головой.

— Сожалею, Боб, но приказ есть приказ. Мы должны взлететь ровно через час с момента приземления. А этого времени тебе едва хватит, чтобы надеть скафандр и добраться до купола. Мы будем следить отсюда, чтобы убедиться, что ты вошел внутрь. Но этого времени уж точно не хватит, чтобы все мы влезли в скафандры, вошли в купол, вернулись, сняли скафандры и успели взлететь в срок. Тебе известно, как много в нашем деле значит точный расчет времени.

Да, ты понимал, как важен в космическом пилотировании точный расчет времени. И, значит, понимал также, что «Освободитель» не прибудет и на пятнадцать минут раньше, чтобы забрать тебя отсюда; но и не опоздает даже на пятнадцать минут. Тридцать девять дней означает тридцать девять дней — не тридцать восемь и не сорок.

Поэтому ты кивнул в знак согласия и понимания, а потом спросил:

— В таком случае, почему бы нам не открыть пинту здесь и не пустить ее по кругу?

Торкелсен засмеялся и сказал:

— В самом деле, почему нет? Никакие правила не запрещают пить на борту — только перевозить спиртное нельзя. Ну, а раз ты уже нарушил этот запрет…

Пинта на пятерых — это по два глотка на брата, и пока ты допивал свою долю, они помогли тебе надеть громоздкий скафандр. После трех дней тесного контакта они уже не были для тебя безымянными космическими бродягами. Они стали Диком, Томми, Эвом и Коротышкой. Однако Дика ты называл по имени только про себя, а вслух по-прежнему капитаном, хотя он теперь и называл тебя Бобом. Почему-то Торкелсену «капитан» подходило лучше. Ну, как бы то ни было, все они замечательные ребята. Хотелось бы знать, увидишь ли ты их снова.

II

Нет, нет, ты не будешь думать о том, что происходит сейчас. Лучше мысленно вернуться в прошлое, хотя бы недалекое, всего на несколько дней назад. Итак, ты входишь в шлюзовую камеру со своим багажом — двумя огромными сумками, которые на Земле и поднять бы не смог, а здесь несешь как пушинку, несмотря на неуклюжий скафандр. Молча машешь на прощание рукой — ты в скафандре и разговаривать с ними не можешь. Они машут тебе в ответ и закрывают дверь шлюзовой камеры. Воздух с шипением выходит — хотя до твоих ушей не долетает ни звука, — и открывается внешняя дверь.

И — вот она, Луна. До твердой скальной поверхности не меньше пяти футов, но никакой лестницы нет. На Луне гравитация пустяковая. Ты сбрасываешь вниз сумки и видишь, как они мягко падают. Это придает тебе мужества спрыгнуть следом. Твое приземление оказывается настолько легким, что от неожиданности ты не удерживаешься на ногах и падаешь, зная, что они не сводят с тебя глаз и наверняка смеются. Но это дружеский смех, и ты ничего не имеешь против.

Ты встаешь, делаешь кораблю «нос», подхватываешь сумки и идешь к куполу, до которого всего сорок ярдов. И радуешься, что тяжелые сумки увеличивают твой вес. Даже вместе с ними ты весишь меньше, чем на Земле, и потому, идя по гладкой скальной поверхности вулканического происхождения, ставишь ноги очень осторожно.

Оказавшись у внешнего шлюза купола — это выступающая часть, похожая на тамбур иглу у эскимосов, — ты открываешь дверь, оборачиваешься, машешь рукой и видишь, как они машут в ответ.

Ты не тратишь времени даром, потому что тебе хочется оказаться внутри, пока они еще здесь. Вдруг дверь шлюза заело — хотя ты твердо знаешь, что такого практически не случается, — или еще что-то пойдет не так. Тогда у тебя будет время снова выбраться наружу и знаком привлечь внимание экипажа корабля. Один из них будет дежурить возле иллюминатора, пока они не взлетят, а до этого еще десять минут.

Ты бросаешь беглый взгляд на купол снаружи. Это полусфера двадцати футов высотой и сорока футов в поперечнике у основания. Она кажется большой, но, освоившись внутри, ты поймешь, что это не так. Шкафы с припасами и гидропонный «огород» занимают чересчур много места, а оставшееся пространство поделено поровну между жилым помещением и мастерской.

Ты входишь в шлюзовую камеру и закрываешь за собой внешнюю дверь. Маленькая лампочка автоматически вспыхивает над рукояткой, которую нужно повернуть, чтобы дверь закрылась герметически. Ты оттягиваешь рычаг, и воздух с шипением начинает поступать в камеру. Ты следишь за показаниями измерительного прибора и, когда давление становится нормальным, открываешь внутреннюю дверь, ведущую в сам купол.

Здесь все готово для тебя. Во время предыдущего полета сюда завезли, установили и тщательно проверили камеру и прочее оборудование, которое может тебе понадобиться. На этот раз корабль привез только тебя и твои личные вещи.

Ты входишь внутрь. И в течение нескольких мгновений испытываешь ощущение, будто сошел с ума.

Они там, все трое. И, едва осознав, что они тебе не чудятся, ты сразу же понимаешь, что это Чужаки с прописной буквы. Потому что, хоть они и выглядят гуманоидами, они не люди. У них ровно столько рук и ног, сколько нужно, есть глаза и уши, но пропорции совершенно другие. Ростом они около пяти футов, с жесткой на вид, смуглой кожей и безо всякой одежды. И все они мужчины; сходство с людьми достаточно велико, чтобы не ошибиться в этом.

Выронив сумки, ты поворачиваешься, чтобы выскочить обратно в шлюзовую камеру. Может, ты еще успеешь дать знак кораблю. Великий боже, не мог же он улететь так скоро! Вот они — первые инопланетяне, и такого еще никогда не бывало. Необходимо сообщить новость Земле.

Это важнее, чем первая высадка на Луну десять лет назад, важнее, чем атомная бомба двадцатилетней давности, важнее всего на свете. Интересно, они разумны? Наверняка да, иначе как бы они проникли сквозь шлюзовую камеру? Ты хочешь вступить с ними в контакт, ты хочешь делать все сразу, но через минуту-другую «Освободитель» взлетит, и это сейчас самое главное.


Ты круто разворачиваешься и протискиваешься наполовину в дверь, когда голос в твоем мозгу произносит:

«Стоять!»

Телепатия… Они телепаты! Слово это звучит как приказ, но, если ты подчинишься или хотя бы задержишься для объяснений, «Освободитель» улетит. Ты идешь дальше, мысленно пытаясь дать им понять, что нужно торопиться, что ты вернешься, что ты рад этой встрече, что ты дружественно настроен, просто поезд вот-вот уйдет. Ты надеешься, что они смогут прочесть твои мысли и расшифровать их. Или если не смогут, то хотя бы не станут тебя задерживать.

Ты почти проходишь через внутреннюю дверь, как вдруг что-то останавливает тебя. Ты не можешь двигаться, тебя охватывает слабость. Затем пол под ногами сотрясается — это взлетел корабль. Все, опоздал.

Ты пытаешься повернуться, но все еще не способен двигаться. Тебе становится хуже. В глазах темнеет, ты падаешь, не чувствуя удара о пол.

Ты приходишь в себя и обнаруживаешь, что лежишь на полу, уже без скафандра. Ты поднимаешь взгляд на нечеловеческое лицо. Может, вовсе не злое, но нечеловеческое.

В сознании звучит:

«С тобой все в порядке?»

Это не твоя мысль.

Ты пытаешься разобраться, все ли с тобой в порядке. Вроде бы да, разве что немного трудно дышать — как будто в воздухе не хватает кислорода.

Новая мысль:

«Мы понизили содержание кислорода в соответствии с особенностями нашего обмена веществ. Я чувствую, это для тебя неприятно, но знаю, что не смертельно. Я чувствую, что в остальном ты не пострадал — голова поворачивается, и хотя следующая мысль предназначена не тебе, ты воспринимаешь ее. Камелон, ты проспорил мне сорок единиц. Это уменьшает мой долг до семидесяти единиц».

«Проспорил?» — думаешь ты.

«Я утверждал, что тебе требуется больше кислорода, чем нам. Мы заключили пари, и я выиграл. Можешь встать, если хочешь. Мы обыскали тебя и это сооружение на предмет оружия».

Ты садишься… Голова слегка кружится.

— Кто вы? Откуда?

«Не обязательно говорить вслух, — возникает мысль. — Мы можем читать в твоем сознании, а ты в нашем, хотя с некоторыми ограничениями и только если мы позволим… вот как сейчас. Меня зовут Борл, а моих товарищей — Камелон и Дэвид. Я чувствую, что имя Дэвид распространено и у вас тоже. Это, конечно, просто случайное совпадение. Наша раса называется тарны. Мы с планеты из очень далекой от вас системы. Из соображений безопасности я не стану сообщать тебе, где это и на каком расстоянии от вашей системы. Тебя зовут Бобтайер. Ты с планеты Земля, а этот планетоид — ее спутник».

Ты киваешь — ненужный жест. Слегка пошатываясь, ты встаешь и оглядываешься. Твое внимание привлекает самый крупный из трех Чужаков. Приходит мысль:

«Меня зовут Камелон. Я здесь главный».

Ты думаешь:

«Приятно познакомиться, дружище, — смотришь на второго и мысленно продолжаешь: — И с тобой тоже, Дэвид».

Выясняется, что ты уже в состоянии отличить их друг от друга. Камелон на несколько дюймов выше остальных. У Дэвида кривой… по-видимому, это у него нос. У Борла — того, кто наклонился над тобой, когда ты пришел в сознание, — лицо симпатичнее, чем у двух других. Кожа у него темнее и кажется более старой.

«Да, я здесь самый старший», — возникает в сознании.

Это пугает тебя. От них ничего не скроешь — хуже, чем в турецкой бане.

«Десять единиц, Дэвид. Ты должен мне десять единиц».

Это мысль Камелона. Ты различаешь их мысли, хотя понятия не имеешь как. Интересно, за что Дэвид должен Камелону десять единиц?

«Я поспорил с ним, что ты отнесешься к нам по-дружески. Так и случилось. Тебя немного отталкивает наш физический облик, Бобтайер, но и нас твой — тоже. Тем не менее никаких мыслей о насилии у тебя не возникает».

«Почему они должны возникать?» — спрашиваешь ты.

«Потому что, прежде чем улететь, мы должны убить тебя. Однако ты кажешься настолько безвредным, что мы с радостью сохраним тебе жизнь, пока можем изучать тебя».

— Очень мило, — говоришь ты вслух.

«Как странно, Камелон, — думает Борл. — Он говорит одно, а думает другое. Это нужно запомнить на случай, если однажды нам придется разговаривать с кем-нибудь из этих людей с помощью средств коммуникации на расстоянии. Они лгут, как дикари с четвертой планеты Кентавра».

«Вы не лжете, — думаешь ты, — но вы убийцы».

«Убийство — это когда убивают тарна, а не кого-то из низших существ. Вселенная создана для тарнов. Низшие расы служат нам. Ты должен мне еще десять единиц, Дэвид. Он боится смерти больше, чем мы, хотя мы живем в тысячу раз дольше».

«И это странно. Повсюду во вселенной страх смерти пропорционален сроку жизни. Ну, значит, нам будет легче завоевать Землю, раз они так боятся смерти. Впрочем, не так уж легко… учитывая, о чем он подумал сейчас. Они будут сражаться».


Внезапно возникает мысль: пусть уж лучше они поскорее убьют тебя, чем будут рыться в твоем сознании. А может, все же есть способ убить их?

«Даже не пытайся, — думает Камелон. — Ты безоружен, а мы, хотя телосложением и мельче тебя, примерно такой же силы. Кроме того, любой из нас усилием мысли может парализовать тебя — или лишить сознания. Фактически мы вообще не используем материального оружия. Сама эта идея кажется нам отвратительной. Мы сражаемся только силой мысли, и только друг с другом, и еще когда захватываем низшие расы. Да, я понял. Ты думаешь, твоей расе нужно непременно узнать обо всем этом. К несчастью, ты умрешь раньше, чем успеешь предостеречь их».

«Камелон, — думает Борл, — спорю на двадцать единиц, что физически мы сильнее его».

«Принято. Как проверить? A-а, он с легкостью нес эти две сумки, по одной в каждой руке. Подними их».

Борл предпринимает попытку поднять сумки. Ему это удается, хотя не без труда.

«Ты выиграл, Камелон».

У тебя мелькает мысль, как часто эти… ну, допустим, люди в каком-то смысле… спорят друг с другом. Такое впечатление, что предметом их спора может стать все что угодно.

«Да, спорим, — думает Борл. — Азарт — величайшее из доступных нам удовольствий. Азарт во всех своих проявлениях и формах — наша страсть, наш способ расслабиться. Во всем остальном мы очень целеустремленная раса. Да, я ощущаю, что у вас есть и другие удовольствия — бегство от действительности с помощью спиртных напитков, наркотиков, чтения. А также акт воспроизводства, соревнования в скорости и выносливости, причем в качестве как участников, так и зрителей, и процесс поглощения пищи, в то время как для нас еда — всего лишь необходимое зло. Самое нелепое в вас то, что вы получаете удовольствие от игры, даже если не заключаете никаких ставок».

Тебе все эти радости известны и без него. Однако сможешь ли ты когда-нибудь испытать их снова?

«Нет, нам очень жаль, но не сможешь».

Им жаль? А что, если застать их врасплох…

Куда там! Внезапно тебя парализует. Ты не можешь двинуть ни рукой, ни ногой. Ясное дело — всякому действию предшествует мысль о нем. Как только мелькнула эта мысль, паралич исчез.

Ты снова можешь двигаться, но ощущаешь себя беспомощным, как никогда в жизни. Если бы ты мог поднять руку и хорошенько врезать…

Да можешь ты, можешь — но какой теперь в этом толк? Уже слишком поздно. Чужаки улетели, и ты здесь один, умираешь и, возможно, бредишь, и ты здесь сейчас, а не тогда. Все кончено, осталось только медленно умирать — и надеяться, что ты не умрешь и выиграешь эту игру. Ты тоже знаешь, что такое азарт.

Тебе трудно дышать, все внутри ссохлось, ты страдаешь от холода, голода и жажды, потому что они оставили тебе всего ровно столько, чтобы ты до срока не протянул ноги. А потом, решив, что у тебя нет никаких шансов выдержать тридцать девять дней ада — и, может, они были правы, — бросили тебя умирать одного, без единой книги. Но ты должен сохранить ясный ум на случай, если вдруг произойдет чудо и ты выживешь.

Внезапно ты понимаешь, как можно выяснить, сколько времени прошло и сколько осталось. Ты ведь сам, пока твой разум был еще достаточно ясен, решил разделить пищу и воду на тридцать девять порций и поглощать по одной порции того и другого в день.

Это была неплохая идея, и она срабатывала — первые два дня. Но потом ты забыл завести часы, и они встали, и, заводя их, ты нервничал и злился на себя, и тебе было так плохо, что ты уже почти не мог этого выносить, и ты завел их слишком сильно и сломал пружину.

И теперь у тебя нет возможности узнать время, и ты решил придерживаться системы, при которой будешь есть и пить только тогда, когда больше не сможешь выносить голода — но и в этом случае не больше половины дневной нормы.

И ты думаешь — надеешься, — что не отошел от этого решения даже в те периоды, когда впадал в бредовое состояние и не отдавал себе отчета в том, где ты и что происходит. И, значит, количество оставшейся еды и воды все-таки может дать хотя бы примерное представление о том, сколько времени прошло.

Ты соскальзываешь с койки и ползешь — ходьба забирает слишком много энергии, даже если бы у тебя хватало сил ходить, — туда, где хранятся запасы продовольствия. Там осталось двадцать порций и еды, и воды — значит, прошла примерно половина времени. И это хороший знак — что того и другого осталось одинаковое количество. Если бы, пребывая в бреду, ты ел и пил, сколько хочется, вряд ли у тебя получилось бы употребить поровну того и другого.

Посмотрев на оставшиеся порции, ты решаешь, что можно потерпеть еще немного, и уползаешь обратно на койку. И лежишь, стараясь не шевелиться. Удастся ли протянуть еще двадцать дней? Ты должен.

Сразу после того, как тебя парализовали, чтобы показать, насколько ты беспомощен, а потом освободили, в сознании Камелона что-то мелькнуло. Это, конечно, была чистая случайность, просто на мгновение растаяли барьеры, и ты не только понял поверхностные мысли, но и заглянул в глубину. Как долго это продолжалось? Спустя, может, секунду Борл послал Камелону мысленное предостережение, барьер снова оказался на месте, и тебе стали доступны лишь мысли, лежавшие на поверхности. В этих мыслях ощущались гнев и досада Камелона на самого себя за допущенную неосторожность.

III

Тебе хватило этой секунды. Тарны прибыли с единственной планеты системы со звездой класса Солнца, расположенной на расстоянии около девятнадцати световых лет от нашего светила и почти точно на север от него — где-то около Полярной звезды. Яркость их солнца была гораздо слабее нашего.

Сопоставив эти приблизительные величины — расстояние, направление и яркость — и проведя небольшое исследование, можно будет вычислить, как эта звезда называется у нас. Они же называют ее Тарнджел. И тарны, в чьем распоряжении одна-единственная планета, для расширения своего жизненного пространства ищут другие.

Кое-что они уже нашли, но немного. Наше Солнце для них настоящая находка, поскольку тут две подходящие планеты — Марс с чуть более разреженной атмосферой, чем им нужно, и Земля с чуть более плотной. Однако оба отклонения легко устранимы. Такие планеты — с кислородной атмосферой — вообще большая редкость. И уж тем более со звездой класса Солнца, а ведь тарны могут существовать только при излучении звезд именно этого класса.

Итак, они отправились к себе обратно, чтобы сообщить о находке и снарядить флот. Однако он прибудет не раньше чем через сорок лет. Их двигатели развивают скорость чуть меньше скорости света, и им не удается найти способ перейти за эту границу. Значит, двадцать лет туда, двадцать лет обратно, и только тогда их флот окажется здесь.

Они не солгали, что их единственное оружие психического типа. Ни на кораблях, ни у них самих нет никакого оружия в физическом смысле этого слова. Они убивают мыслью. Каждый сам по себе способен убивать лишь на небольшом расстоянии, но большими группами, объединяя разумы и создавая коллективную смертоносную мысль, они могут убивать на расстоянии многих миль.

В сознании Камелона ты увидел и другие вещи. Все, о чем они говорили, — правда, потому что они не умели лгать и даже едва ли понимали концепцию лжи. Азарт — действительно их единственное удовольствие, единственная слабость и единственная страсть; исключительно с этой сферой связан их единственный кодекс чести. Во всем остальном они такие же безликие, как машины.

Ты даже получил некоторое представление — очень смутное — о том, как создается эта их смертоносная мысль. Конечно, полученного представления было недостаточно, чтобы сделать самому нечто подобное, хотя, если бы ты располагал временем и под рукой имелись специалисты…

Собрать, скажем, психологов, психиатров, анатомов — и на Земле за сорок лет могла бы развиться новая наука. Учитывая твои подсказки и, главное, ясное понимание того, что Земля просто должна разработать способы защиты и контрнападения — в особенности защиты. Если, конечно, Земля не желает превратиться в колонию тарнов. Лучшие умы человечества сумели бы, пожалуй, сделать это за сорок лет.

«Да, смогли бы, — звучит в твоем сознании мысль Камелона, — но ты не дашь им этих подсказок и не расскажешь, что их ждет и когда».

«Они поймут, что случилось нечто сверхординарное, если обнаружат меня здесь мертвым», — думаешь ты.

«Конечно. И поскольку мы заберем с собой для изучения все твои книги и аппаратуру, они поймут, что сюда проник кто-то не из вашего мира. Однако им не будут известны ни наши планы, ни наши возможности, ни откуда мы появимся. И потому они не разовьют тех способов защиты, о которых ты подумал».

«Лучше с ним не рисковать», — эта мысль Борла предназначалась Камелону.

«Согласен. Посмотри на меня, Бобтайер», — подумал Камелон.

Ты так и сделал.

Внезапно глаза у него начали как бы надвигаться на тебя, увеличиваясь в размерах, и ты снова утратил способность двигаться, хотя это был не тот паралич, что прежде. Ты понял, что тебя гипнотизируют.

«Ты не сможешь больше причинить нам никакого физического вреда».

И ты вправду не мог. Не мог — и все. Даже если бы они легли на пол и уснули, а у тебя в руке был бы пистолет, ты ни за что не нажал бы на спусковой крючок.

Камелон передал мысль Борлу:

«Сейчас, после моей обработки, он не представляет для нас никакой опасности. Можно попытаться вытянуть из него что-нибудь ценное».

«А не лучше ли до возвращения Дарла с кораблем отобрать, что из вещей мы возьмем с собой?»

Ага, понял ты, этот Дарл тоже из Чужаков, и он улетел куда-то на их корабле. Это объясняет тот факт, что, когда «Освободитель» сел на Луну, поблизости не было никаких признаков другого корабля. Интересно, подумал ты, куда и зачем отправился этот Дарл. Скорее всего, ознакомиться с ситуацией на Марсе, пока остальные изучают содержимое твоего купола. Подтверждением этой догадки стала случайно промелькнувшая у Дэвида мысль.

Камелон «сказал» Борлу:

«Нечего спешить. Дарла не будет еще несколько часов, и это не займет много времени. Мы возьмем все книги, всю аппаратуру — и больше ничего».


В глубине твоего сознания мелькает мысль, и ты стараешься удержать ее там, не дать всплыть на поверхность. Это на самом деле не мысль, а мысль о возможности мысли, которая оформилась бы, если бы ты мог позволить себе углубиться в нее. Но ты знаешь, что углубляться в нее нельзя, поскольку они поймают тебя на этом и поймут твою мысль одновременно с тобой. Ты умышленно гонишь ее от себя, в надежде, что над ней поработает твое подсознание и на поверхность не всплывет ничего.

Твоя мысль имеет какое-то отношение к их страсти к азартным спорам, к тому факту, что это единственная сфера, в которой у них действует кодекс чести. Немедленно прекрати думать об этом. Никто из них даже не взглянул на тебя — мысль слишком смутная, чтобы они могли ее уловить. И в ней нет никакой угрозы для них, да ты теперь и не можешь представлять для них никакой угрозы.

Ты сидишь и скучаешь. Думаешь о том, как тебе скучно, — на всякий случай, чтобы, заглянув в твое сознание, они прочли там только это. И тебе в самом деле скучно, вот что забавнее всего. Ты ждешь, пока они убьют тебя, но до этого еще несколько часов, и изменить тут ты ничего не можешь — не можешь даже обдумывать это конструктивно.

Хотелось бы хоть чем-то заполнить время. Эти типы обожают азарт, так ведь? Покер, к примеру, очень азартная игра. Добрый старомодный покер. Интересно, насколько они оказались бы сильны в нем?

Хотя как можно играть в покер с людьми, читающими твои мысли? В сознании вспыхивает:

«Что такое покер?»

Ты отвечаешь, просто думая о правилах игры в покер, о комбинациях на «руке»,[2] о необыкновенной увлекательности этой игры и о прелести блефа. И потом, с грустью, о том, что из-за своих телепатических способностей они не могут играть в покер.

«Судя по его мыслям, Камелон, — думает Борл, — это что-то исключительное. Почему бы не попробовать? Привезти на Тарнджел новую азартную игру — это было бы замечательно. Если игра будет иметь успех, она произведет почти такую же сенсацию, что и новость о двух пригодных для обитания планетах».

Камелон:

«Играть с чужеземцем рискованно».

«Мы знаем его возможности, и они невелики. Ты наложил на него запрет, и теперь он не может причинить нам вреда. Малейшее движение с его стороны, и мы тут же снимем барьеры».

Камелон пристально разглядывает тебя. Ты пытаешься очистить свое сознание, но нельзя не думать вообще ни о чем, и поэтому ты сосредоточиваешься на мысли о коробке с играми в центральном отделении шкафа, где, среди прочего, есть карты и фишки. Они положены туда просто на тот случай, если бы исследовательский проект потребовал присутствия в куполе двух или трех человек.

«Какие ставки? — спрашивает мысленно Камелон. — Между собой мы можем рассчитываться нашими деньгами. Твои же деньги… ну, думаю, у тебя их нет, да и какой в них здесь прок? Как бы то ни было, твои деньги не имеют ценности для нас, а наши для тебя».

Ты смеешься.

«Вы хотите увезти мои книги и аппаратуру. Так выиграйте их, если вы такие умные».

Ты «подслаиваешь» под эту мысль другую — что, скорее всего, они слишком тупы для хорошей игры в покер и, скорее всего, попытаются смошенничать, если сядут играть. Ты ощущаешь волны гнева, непереводимые, но и не нуждающиеся в переводе: гнев одинаков на всех языках. Уж не зашел ли ты слишком далеко?

— Доставай карты, — говорит Камелон.

И до тебя доходит, что произнес он это вслух, на английском. Ты мысленно спрашиваешь, почему, — и потом понимаешь, что до сих пор получал ответы на все мысленные свои вопросы, и только этот остался без ответа.

— Вы говорите по-английски? — спрашиваешь ты.

— Не будь тупицей, Бобтайер. Конечно, мы можем говорить по-английски — после того, как покопались в твоем мозгу. Речь для нас такой же способ общения, что и у вас, просто он неудобный, и мы пользуемся им лишь в особых случаях, таких как сейчас. Барьеры установлены — мы не можем больше читать твои мысли, как и ты наши.

Большой стол сгодится. Борл отсчитывает фишки. Камелон велит ему выдать тебе за книги и аппаратуру фишек на тысячу единиц. Ты задаешься вопросом, какова ценность одной единицы и не обманывают ли тебя Чужаки, но на не произнесенные вслух вопросы больше никто не отвечает.

Может, они не валяют дурака и на самом деле установили мозговые барьеры и оставят их на протяжении всей игры? Скорее всего, так и будет, иначе удовольствия от покера не получишь. И все же не позволяй себе думать о чем-то по-настоящему важном — например, о подсознательной причине, породившей твое желание сыграть в эту игру. Возможно, сейчас они тебя проверяют, даже если собираются поддерживать барьеры после того, как фишки будут розданы.

Ты начинаешь игру. Сдаешь, чтобы показать им, как это делается. Валеты не выпадают никому, сдавать выпадает Борлу. Тебе приходится ответить на несколько вопросов, объяснить нюансы; все это вслух. Борл неуклюже раздает карты — и ты спрашиваешь себя, как случилось, что эта помешанная на азарте раса не придумала игральных карт.

Никто не объясняет. Борл сдает, тебе приходят дамы. Ты открываешься. Борл и Камелон остаются в игре. Дамы ничего тебе не дают, кроме возможности сделать ставку в двадцать единиц. Камелон берет из колоды три карты, Борл открывается, и Камелон объявляет, сколько у него на руках. Он вытащил третью тройку к тем двум, что у него были, и выиграл.

Они ухватили идею правильно — тебе следует сосредоточиться, игра предстоит нешуточная. Ты так и делаешь. А куда деваться? Все за то, что они на уровне, играют наравне с тобой. В какой-то момент, имея на руке флеш[3] очень невысокого достоинства, ты блефуешь, повышая ставку на пятьдесят единиц, и не объявляешь своего счета, хотя Дэвид показывает, что готов открыться.

В другой раз, когда у тебя туз и два короля, ты прикупаешь туза, еще одного короля и получаешь таким образом «полный дом».[4] Ты ставишь сотню, и Борл объявляет счет — ты выиграл один к десяти. Этот результат практически вырубает Борла. Он прикупает фишки — и вынужден прикупать их у тебя, потому что фишек в «банке» уже не осталось.

То, на что он их покупает, похоже на двухдюймовые квадратные кусочки чего-то вроде целлофана, правда — непрозрачного и с какими-то знаками на нем. Эти знаки настолько далеки от английских, что ты не в состоянии оценить их достоинство, но веришь ему на слово; все, конечно, произносится вслух.

У тебя начинается полоса неудач. Ты теряешь все фишки и вынужден использовать валюту, полученную от Борла, чтобы купить добавочные у Камелона, у которого сейчас их больше всех. Некоторое время ты играешь осторожно, чтобы изучить стиль соперников — у них у каждого уже появился свой стиль. Они «подсели» на покер, как кошки на валерьянку.

Борл склонен блефовать — он всегда ставит больше, если ставит вообще, когда не имеет ничего, а не когда у него хорошая «рука». Камелон отчаянно рискует примерно каждую четвертую или пятую партию — последние две он выиграл, вот почему фишки сейчас у него. Дэвид осторожничает.

Так продолжается некоторое время. Потом удача снова поворачивается к тебе, и ты раз за разом обыгрываешь их. Около тебя начинает скапливаться сначала груда фишек, потом целлофановых денежных единиц. Возвращается Дарл — тот, который летал куда-то. Барьеры на мгновение опускаются, происходит молниеносный «сеанс связи» — и ты, объясняя Дарлу правила игры, из осторожности стараешься не думать ни о чем, кроме прелести покера. Объясняешь телепатически — так быстрее, а парни между тем рвутся играть дальше. Дарл присоединяется к нам.

После первого выигрыша он тоже «подсаживается». Никого не волнует, сколько времени это продолжается и не пора ли заняться другими делами.

Сейчас единовременный выигрыш приближается к тысяче единиц — ровно столько ты получил за все свои книги и аппаратуру. Но это не имеет значения, потому что перед тобой лежит сорок или пятьдесят тысяч. Дарл выходит из игры первым, за ним Борл — после того, как занял у Камелона все, что тот готов был ссудить ему. Рисковый Камелон и осторожный Дэвид ухитряются держаться и остаются в игре.

Но в конце концов ты «делаешь» и их. Ты выигрываешь все деньги и в придачу космический корабль тарнов. Игра закончена. Ты победил.

Победил ли? Камелон встает. Ты смотришь на него и вспоминаешь — впервые за много часов, — что он Чужак.

«Мы благодарим тебя, Бобтайер, — думает он; барьеры снова упали. — И сожалеем, что должны убить тебя, поскольку ты познакомил нас с самой замечательной игрой на свете».

«На чем вы собираетесь улетать? — думаешь ты в ответ. — Космический корабль мой».

«Пока ты жив, да. Потом мы унаследуем его у тебя».

Ты забываешь, что можно просто думать, и говоришь вслух:

— Я думал, вы игроки и у вас есть понятие о чести, когда речь идет об игре и только о ней.

— Да, есть, но… — забывшись, Борл тоже говорит вслух.

«Он прав, Камелон. Мы не можем просто отобрать у него корабль. Он выиграл честно. Мы не можем…»

«Мы должны, — перебивает его Камелон. — Жизнь любого индивидуума не стоит ничего по сравнению с процессом завоевания тарнами жизненного пространства. Мы обесчестим себя, но вернемся. Необходимо сообщить об этих планетах. А потом, как обесчещенные тарны, мы покончим с собой».

Ты удивленно глядишь на него, он на тебя, и внезапно он явно умышленно убирает барьер в своем сознании. И ты понимаешь, что он имеет в виду именно то, что сказал. Они игроки, они играли и проиграли, и они понесут ответственность за последствия такого исхода. Они действительно будут считать себе обесчещенными и сведут счеты с жизнью — после того, как сообщат о своем открытии.

Тебе от этого мало толку. Ты будешь уже двадцать лет как мертв к тому времени, когда они вернутся домой. И у тебя не будет шанса рассказать Земле то, что она должна знать, — чтобы успеть за сорок лет подготовиться. Это тупик, из которого нет выхода ни для тебя, ни для Земли.

IV

Ты отчаянно думаешь, ища выход. Ты выиграл, они проиграли. Однако ты проиграл тоже — как и Земля. Тебя не волнует, читают они в твоем сознании или нет. Ты пытаешься отыскать хоть какую-то возможность. Может, удастся заключить с ними сделку?

«Нет, — мыслью отвечает тебе Камелон. — Если ты добровольно отдашь нам корабль, деньги, книги и аппаратуру в обмен на твою жизнь — которая сейчас в полном нашем распоряжении, — мы сможем вернуться домой с честью. Но тогда ты сумеешь предупредить Землю. И, как ты рассуждал несколько часов назад, возможно, ваши ученые сумеют разработать какие-то способы защиты. Заключив эту сделку с тобой ради спасения своей личной чести, мы предадим собственный народ».

Ты смотришь на всех сразу — и глазами, физически, и отчасти заглядывая в их разумы, — и видишь, что да, они согласны со своим предводителем, и так и будет.

Дарл думает:

«Камелон, мы должны лететь. Это путь к смерти, но мы должны лететь. Убьем его быстро, и пусть наше бесчестие свершится».

Камелон смотрит на тебя.

— Постойте! — в отчаянии говоришь ты вслух. — Я думаю, вы действительно игроки. И если вы игроки, то дайте мне шанс выжить, пусть даже совсем ничтожный. Скажем, один к десяти. А в обмен на этот шанс я по доброй воле отдам вам и свои вещи, и то, что выиграл. Тогда не получится, что вы все это украли, и, значит, ваша честь не пострадает. Вам не придется кончать жизнь самоубийством после того, как вы доставите свое сообщение.

Это новая идея. Они во все глаза глядят на тебя. Потом, один за другим, склоняются к отрицательному решению.

— Один шанс к ста, — говоришь ты.

Реакция та же самая.

— Один шанс к тысяче! Я думал, вы игроки.

«Соблазнительно, если не считать следующего, — думает Камелон. — Если мы оставим тебя здесь живым, ты можешь написать сообщение для тех, кто вернется за тобой через тридцать девять дней, даже если ты до этого и не доживешь».

Ты на это и рассчитывал, но они же читают в твоем сознании. Проклятые существа, способные рыться в чужих головах! И все же любой шанс лучше, чем ничего.

— Заберите с собой все, что необходимо для письма, — говоришь ты.

Борл думает Камелону:

«Можно сделать кое-что получше — поставить психический блок на его способность писать. Один к тысяче — это очень мало, Камелон, и может спасти нашу честь. Он говорит, мы — игроки. Можем мы позволить себе такую игру?»

Камелон глядит на Дэвида, на Дарла. Поворачивается к тебе и поднимает руку. Ты теряешь сознание.

Пробуждаешься внезапно и полностью. Свет еле горит. Внутри купола все выглядит иначе, чем прежде. Ты оглядываешься и осознаешь, что они забрали большую часть находившихся здесь вещей. И с тобой лишь один тарн — Камелон. Ты садишься на койке и смотришь на него.

Он говорит тебе мысленно:

«Мы даем тебе один шанс из тысячи, Бобтайер. Мы все рассчитали тщательно, все организовали. Я объясню тебе подробности».

— Валяй, — говоришь ты.

«Мы оставили тебе пищи и воды только-только чтобы выжить, и ты не умрешь от голода или жажды, если будешь тратить все это очень бережно. Мы с особым тщанием изучили особенности твоего организма, пределы твоей выносливости. Мы, как предлагал Борл, заблокировали твою способность писать, чтобы ты не смог оставить сообщения. Но не это, конечно, ограничит твои шансы, сведя их к одному из тысячи».

— В чем соль, если вы оставляете мне достаточно воды и еды? Кислород?

— Правильно. Мы забрали твою кислородную систему и заменили ее своей. Она гораздо проще. Видишь эти тринадцать пластиковых контейнеров на столе? Каждый содержит достаточно жидкого кислорода, чтобы его хватало — по самым тщательным расчетам — ровно на три дня, если ты будешь как можно меньше двигаться. Кислород растворен в связующей жидкости, которая сохраняет его в жидком виде, давая возможность испаряться все время в одном и том же точно рассчитанном объеме. Связующая жидкость также абсорбирует продукты дыхания. Ты должен открывать один бак раз в три дня — или если почувствуешь, что тебе не хватает кислорода. Это ощущение может возникать на протяжении нескольких минут раз в три дня.


Но все равно, в чем суть такого решения, недоумеваешь ты. Тринадцать контейнеров, каждый рассчитан на три дня, если расходовать кислород с осторожностью. Вместе получается тридцать девять.

Тебе не приходится задавать вопрос вслух.

«Один из контейнеров отравлен, — думает Камелон. — Это не имеющий запаха газ, который будет испаряться вместе с кислородом. Его хватит, чтобы убить десять человек твоего веса и сопротивляемости с характерным для вас обменом веществ в организме. Без специального оборудования и аналогичных нашим знаний химии найти именно этот бак возможности не существует. Ты умрешь в тот день, когда откроешь его».

— Прекрасно, — говоришь ты. — Но какой же это шанс, если я должен использовать все тринадцать контейнеров, чтобы дотянуть до конца срока?

«Есть очень небольшая возможность — и мы рассчитали ее чрезвычайно тщательно, — что ты сможешь выжить и с двенадцатью контейнерами кислорода. Если выдержишь такой режим и если выберешь правильно, а это один шанс из тринадцати. Сочетание двух этих шансов и дает тебе один шанс из тысячи. Мы улетаем. Мои товарищи ждут меня на корабле».

Он не прощается, ты тоже. Ты провожаешь его взглядом и видишь, как закрывается внутренняя дверь.

Ты подходишь к столу и смотришь на контейнеры с кислородом. Все они выглядят одинаково. Воздуха мало, дышать трудно. Вскоре тебе придется открыть первый. Отравленный? Тот, яда в котором хватит, чтобы убить десять человек?

Может, так будет лучше — если ты сразу же ошибешься и все будет кончено. Яд не имеет запаха; возможно, смерть будет безболезненной. Ты жалеешь, что не спросил об этом; он наверняка ответил бы тебе. Скорее всего, да, безболезненной, — или ты принимаешь желаемое за действительное?

Ты оглядываешься по сторонам. Они не оставили ничего ценного, за исключением тринадцати контейнеров, пищи и еды. На вид пищи и еды не так уж много, учитывая, сколько дней впереди. Но, скорее всего, достаточно — пусть и только-только, — если тратить продукты бережно. Наверное, они боялись, что если оставят тебе излишек воды, ты сможешь найти способ получить из нее кислород. Они ошибались на этот счет, но решили не рисковать — если не считать риска один к тысяче, который они тебе все же дали.

Ты задыхаешься, словно астматик, и протягиваешь руку к контейнеру, чтобы открыть его. Один шанс из тринадцати, что уже через несколько часов, а может, и минут ты будешь мертв. Они не сказали, как быстро действует яд.

Ты отдергиваешь руку. Не хочешь рисковать даже при соотношении один к тринадцати, не обдумав все очень тщательно. Ты возвращаешься на койку и ложишься, помня, что каждое движение увеличивает потребление кислорода.

Могли ли они хоть чего-то не учесть, пусть даже самую малость? Резервуар с кислородом на спине твоего скафандра. Ты резко садишься, оглядываешься и убеждаешься, что скафандр исчез. От шлюзовой камеры тоже никакого толку — когда ты оттягиваешь рычаг, в нее входит воздух из комнаты. И сама камера сейчас пуста, поскольку последний раз через нее выходили, а не входили.

Гидропонного «огорода» тоже нет. Как и аварийных резервуаров с кислородом, хранившихся на складе на случай, если с растениями что-то случится. Заметив, что бродишь, снова и снова заглядывая во все щели, ты поспешно садишься. Каждый шаг уменьшает твои шансы.

Один шанс из тысячи, если ты сумеешь продержаться на двенадцати контейнерах — ты производишь подсчеты в уме, — дает примерно один к семидесяти семи, что ты выживешь. Так они, наверно, считали. Один шанс из семидесяти семи в сочетании с одним из тринадцати — это и будет тысяча.

Но если бы ты мог использовать все тринадцать контейнеров, твои шансы были бы выше. Не слишком, конечно, поскольку всегда существует возможность, что что-то пойдет не так. Ну, если, скажем, тебе не хватит силы воли есть и пить понемногу, ты умрешь от голода и жажды, не дотянув до срока день или два.

Ты оглядываешься в поисках чего-нибудь, пригодного для письма. Хочешь проверить, сработает ли установленный ими гипнотический блок. Ничего не находишь, но быстро понимаешь, что в этом нет нужды. Пальцы-то у тебя остались, не так ли? Ты пытаешься пальцем написать на стене свое имя. И не можешь. Ты знаешь, как оно звучит — Боб Тайер, все правильно. Однако понятия не имеешь, как его писать.

Будь у тебя звукозаписывающее устройство или что-то, из чего, напрягши воображение, его можно соорудить, ты бы наговорил сообщение. Однако у тебя нет ничего, кроме собственных мозгов. И ты сидишь и используешь их на полную катушку.


Ты забываешь завести часы, а потом из-за скверного состояния заводишь их слишком туго и ломаешь пружину. Ты теряешь счет времени и в какой-то момент обнаруживаешь, что половина припасов съедена. Остается лишь надеяться, что прошла половина срока.

Тебя снова и снова выворачивает наизнанку, и в бреду временами кажется, что ты на Земле и тебе только что приснился кошмар про каких-то пришельцев с планеты Тарнджел. И будто бы в этом сне ты играл на Луне в покер и выиграл.

Боль, жажда, голод, удушье, кошмары. Наконец наступает день, когда ты съедаешь последний кусок, выпиваешь последний глоток и спрашиваешь себя, какой сейчас день — тридцать девятый или же тридцать первый? Ты снова ложишься и ждешь.

Засыпаешь и во сне слышишь, как сотрясается земля. Это вполне мог быть «Освободитель», если бы ты не осознавал, что спишь. Однако во сне дышать вдруг становится совсем нечем — это воздух втягивается из комнаты в шлюзовую камеру. Дверь шлюзовой камеры открывается, и рядом с тобой оказывается капитан Торкелсен.

— Эй, капитан! — слабым голосом говоришь ты и, внезапно пробудившись, осознаешь, что это вовсе не сон.

И теряешь сознание.

А когда ты снова приходишь в себя, в куполе нормальный, пригодный для дыхания воздух, пища и вода ждут, чтобы ты поел и напился. Все четверо с «Освободителя» стоят вокруг и с тревогой наблюдают за тобой.

Торкелсен ухмыляется.

— Что ты тут натворил, а? Где все книги и оборудование? Что случилось?

— Игра в покер случилась, вот что, — отвечаешь ты.

Горло пересохло, и говорить трудно, но ты пьешь воду — понемногу, по глотку.

И рассказываешь им обо всем, тоже понемногу, а в промежутках ешь, пьешь и вскоре начинаешь чувствовать себя почти человеком.

И по тому, как они смотрят на тебя и как слушают, ты понимаешь, что они тебе верят — и поверили бы, даже если бы вокруг не было доказательств случившегося. И что Земля поверит тоже, и что все будет в порядке, что сорок лет — достаточно долгий срок, чтобы разработать новую науку, если бросить на это все силы Земли. Да и ты дашь им подсказки, от которых можно будет отталкиваться. И значит, все было не зря. Что ни говори, ты действительно выиграл в покер.

Почувствовав усталость, ты замолкаешь. Торкелсен смотрит на тебя, и в глазах его вопрос.

— Но, святой боже, объясни, парень, как ты сделал это? — спрашивает он. — Все эти контейнеры, если в них и вправду был кислород, абсолютно пусты. А ты сказал, что в одном из них яда хватило бы, чтобы убить десятерых. Ты выглядишь как человек, потерявший тридцать фунтов веса и нуждающийся, по крайней мере, в месячном отдыхе, но ты жив. Они обсчитались или как?

Глаза просто закрываются, ты вот-вот уснешь. Но, может, все же успеешь объяснить.

— Все просто, кэп. Каждый контейнер содержал кислород, которого хватало на три дня, а в одном, кроме того, был яд, способный убить десятерых. Но всего контейнеров было тринадцать. Тогда я открыл их все, смешал содержимое, снова наполнил каждый и открывал по одному примерно раз в три дня. Получилось, что каждую минуту, начиная с момента, как я открыл первый, в воздухе было десять тринадцатых той дозы яда, которая способна убить человека. За тридцать девять дней я вдохнул столько яда, что он едва не убил меня. Конечно, эффект мог оказаться кумулятивным, и тогда я умер бы, но, с другой стороны, мой организм мог выработать иммунитет к этому яду. Так или иначе, я выдержал, просто с самого начала чувствовал себя очень скверно. И все равно это было лучше, чем один шанс из тысячи, который, по их расчетам, они мне оставили. Ну, я решил попытаться. И сработало.

Уже совсем смутно ты осознаешь, что Торкелсен отвечает что-то, но не понимаешь, что именно. Тебя это, впрочем, не волнует, поскольку практически ты уже спишь, спишь так крепко и сладко, как можно спать, вдыхая насыщенный кислородом, ничем не отравленный воздух. Ты готов проспать всю обратную дорогу на Землю и знаешь, что никогда, никогда больше не покинешь ее.

Богам на смех

Думаю, вам не надо рассказывать, что такое работа на астероидах в составе изыскательской команды. Вы подписываете контракт, обязывающий вас торчать там, допустим, в течение месяца, летите туда вместе с четырьмя такими же парнями и почти все время занимаетесь трепотней. Изыскательский корабль, где вам приходится жить этот месяц, — не лайнер первого класса. Здесь на пространстве так поэкономили, что о книгах, журналах или играх и мечтать не приходится. Да и радио особо не послушаешь. Обычные станции здесь не ловятся; только специальные выпуски новостей, которые транслируются на всю Солнечную систему. А они выходят один раз в земные сутки.

Поэтому разговоры — ваше единственное развлечение в свободное от работы время. Или сам говоришь, или напарников слушаешь. Свободного времени у вас навалом. Рабочий день в скафандрах длится всего четыре часа. Час поработал — возвращаешься на корабль для пятнадцатиминутного отдыха. Таково правило.

Вот и получается: разговоры, болтовня, треп — самое дешевое и доступное развлечение для изыскательских команд. Кстати, правдивые истории, нечто вроде хроники минувших дней, здесь не в цене. Поэтому большую часть времени мы слушаем откровенную завираловку, в сравнении с которой Клуб лжецов,[5] когда-то существовавший на Земле, — просто воскресная школа для пай-мальчиков. А если и у вас котелок неплохо варит по части сочинительства, на борту изыскательского корабля вы сможете придумывать великолепные завиральные истории с любым количеством подробностей. Повторяю: времени тут предостаточно.

В нашей команде был Чарли Дин — настоящий мастер рассказывать всякие завиральные штуки. Ему довелось поработать на Марсе в те давние времена, когда там было полно хлопот с болиями и жизнь землян здорово походила на жизнь американских переселенцев эпохи покорения Дикого Запада. Если помните, нашим предкам пришлось крепко повоевать с индейцами. Самое забавное, что болии мыслили и сражались почти как индейцы, хотя передвигались они на четырех ногах и внешне напоминали крокодилов на ходулях, если вы, конечно, способны вообразить себе крокодила на ходулях. Вместо луков и стрел болии лупили по землянам из духовых ружей. Запамятовал: а не из арбалетов ли индейцы били по переселенцам?

Впрочем, я отвлекся. Так вот, Чарли рассказывал свою завираловку. Для начала, пока мы не вошли во вкус, его завираловка была просто шикарной. Мы только что прилетели на этот астероид и отдыхали с дороги. Поначалу байки всегда бывают незатейливыми, их легко рассказывают и охотно слушают. Это уже потом, к четвертой неделе, когда всем здесь осточертеет и скука сделает нас придирчивыми и раздражительными, наступит черед изощренного межпланетного вранья.

— И тогда мы поймали их вождя, — заканчивал свою завираловку Чарли. — А у болиев, скажу я вам, ушки маленькие и обвислые. Прицепили мы ему на каждое ухо по серьге с вкраплением циркония и отпустили назад, к сородичам. Вы бы слышали, как он верещал!

Не стану пересказывать конец завираловки Чарли. Я заговорил о ней лишь потому, что он первым упомянул о серьгах.

Блейк, еще один парень из команды, угрюмо покачал головой, потом обернулся ко мне.

— Хенк, а что там стряслось на Ганимеде? Ты же летал туда несколько месяцев назад? Ваш корабль, насколько знаю, впервые совершил посадку на Ганимед. Но почему-то про ваш полет — почти ни гу-гу.

— Я бы тоже не прочь послушать, — сказал Чарли. — Помню, прочитал где-то коротенькую заметочку, что туземцы Ганимеда оказались гуманоидными существами ростом около четырех футов. Писали, что они ходят голыми и у всех в ушах болтаются сережки. У них, наверное, и чувства стыда нет? А, Хенк?

В ответ я усмехнулся.

— Если бы вы увидели туземцев, так поняли бы, что им нечего стыдиться. У них просто нет такого понятия. Кстати, и сережек в ушах у них не было.

— Ты специально дуришь нам мозги? — спросил Чарли. — Понимаю: сейчас ты скажешь, что летал туда, а я — нет. Но все равно ты несешь какую-то чушь. Я мельком видел парочку снимков с Ганимеда и могу утверждать, что туземцы носят серьги.

— Нет, — возразил я. — Это серьги их носят.

Блейк глубоко вздохнул.

— Ведь знал я, что так и будет, — сказал он. — И вообще этот полет начинался как-то криво. По-моему, Чарли подкинул нам вполне подходящую историю. Уверен, он рассказал далеко не все подробности. А теперь ты влез с этой своей фразой. Я что, ослышался? Или я совсем не понимаю в серьгах, раз они не болтаются у меня в ушах?

Я усмехнулся.

— Ничего ты в них не понимаешь, — ответил я пилоту нашего корабля.

Тут влез Чарли.

— Я слышал, что люди кусают собак, но чтобы серьги носили людей — это ты хватил. Не хочу тебя обижать, Хенк, но сам подумай.

В любом случае, я завладел их вниманием. Именно это было мне и нужно.

— Если вы оба читали о полете на Ганимед, то знаете, что мы стартовали с Земли около восьми месяцев назад. Весь полет, с высадкой и возвращением, должен был занять у нас где-то полгода. Экспедиция получила номер М-94. Всего на борту нас было шестеро: трое членов экипажа — я и еще двое ребят — и трое ученых. Не ахти какие светила науки. Экспедиция считалась опасной, а потому классными учеными решили не рисковать. Это была третья попытка достичь Ганимеда. Два первых корабля разбились, столкнувшись с какой-то астероидной мелочью из внешних спутников Юпитера. Знаете, наверное. В тех краях полно разной дребедени, которая с Земли не видна ни в какие телескопы. О них обычно узнаёшь, когда такая крошка врежется под пузо твоему кораблю.

Вокруг Юпитера крутится целый пояс астероидов. Многие из них принадлежат к классу абсолютно черных тел. То есть никакого тебе отражения света. Потому их обычно и не видят, пока не столкнутся нос к носу. Но большинство из них…

— Плевать на астероиды, — перебил меня Блейк, — если, конечно, они не носят сережек.

— Или сережки их не носят, — съязвил Чарли.

— Нет, ребята, — успокоил я их. — С астероидами такого не случается. Слушайте дальше… Нам повезло, и мы благополучно миновали этот пояс. Я уже говорил, нас было шестеро. Биолог Лекки, потом Хейнс — геолог-минеролог. И еще — Хильда Рейс, обожавшая разные травки-цветочки, поскольку она была ботаником. Думаю, вам бы очень понравилась Хильда. На расстоянии. Скорее всего, она кого-то крупно допекла, вот ее и отправили с Земли подальше. Сентиментальная и жутко болтливая дамочка. Да что говорить, сами таких встречали.

А из экипажа, кроме меня, туда полетели Арт Уиллис и Дик Карни. Дик неплохо волокет в астронавигации, и его сделали пилотом, штурманом и все такое в одном лице. Мы с Артом были у него на подхвате и вдобавок являлись охраной во время вылазок на Ганимеде. Куда бы ни пожелали отправиться наши исследователи, мы тащились вместе с ними и были обязаны защищать их от любых мыслимых и немыслимых опасностей.

— И было от чего защищать? — нетерпеливо спросил Чарли.

— Сейчас узнаете, — пообещал я ему и Блейку. — Оказалось, что Ганимед — не такая уж дыра, как можно было ожидать. Гравитация там пониже, чем на Земле, но через день-другой к ней привыкаешь и вполне можешь ходить, не взлетая и не падая. Вот с воздухом было похуже. Подышав им пару часов, мы начинали обливаться потом и ходили с высунутыми языками, как псы. На Ганимеде полно разного забавного зверья, которое достаточно безобидно. Пресмыкающиеся отсутствуют полностью. Вся фауна — млекопитающие, но весьма странные млекопитающие, если вам понятно, что я имею в виду.

— Мне все равно, что ты там имеешь в виду, — ответил Блейк. — Давай про туземцев и их серьги.

— Не торопись, будут тебе и туземцы. А что касается тамошней фауны, вы не узнаете, опасен какой-нибудь зверь или нет, пока не потретесь около них. Внешность и размеры обманчивы. Так, наверное, везде. Если вы никогда не видели змей, то вряд ли догадаетесь, что коралловая змейка может быть смертельно опасной. На первый взгляд и марсианская зизи кажется просто крупной морской свинкой. Но без бластера… да и с бластером тоже… я бы предпочел встретиться с гризли или с…

— Серьги, — напомнил мне Блейк. — Ты, кажется, говорил о серьгах.

— Да, о серьгах. Туземцы, которые нам встретились, были при серьгах. Правда, у каждого почему-то висело только по одной серьге, хотя они, как и мы, тоже двуухие. Очень изящные сережки — обручи из чистого золота, дюйма два или три в диаметре. Но местным гуманоидам было тяжеловато их таскать. Поэтому у всех туземцев головы кренились набок.

Я, конечно, не знаю, носят ли серьги в других племенах. В этом носили. Мы опустились неподалеку от их селения. Хижины, кое-как слепленные из глины. Их и жилищем-то не назовешь. Но раз есть цивилизация, надо было выходить с нею на контакт. Мы устроили нечто вроде военного совета и решили: трое останутся на корабле, а другая троица пойдет в селение. Из спецов туда отправился Лекки. Мы с Артом Уиллисом должны были его охранять. Хоть цивилизация и примитивная, но кто знает, какие неожиданности подстерегают нас за глинобитными стенами? Лекки выбрали еще и потому, что у него потрясающая способность к языкам. Прирожденный лингвист. Любой новый язык схватывал на лету.

Мы садились не бесшумно. Туземцы явно видели и слышали нас и потому выслали нам навстречу примерно сорок своих воинов. Я сказал «воинов», но на самом деле оружия у них не было и выглядели они вполне дружелюбно. Забавный народец. Спокойные, с чувством собственного достоинства. Нас они встретили так, как любые дикари встречают прилетевших с небес. Тут вариантов только два: либо они готовы поклоняться пришельцам, либо они считают это дурным знамением и пытаются убить незваных гостей. Туземцы сразу поняли, что Лекки — главный, и залопотали с ним на языке, больше напоминавшем хрюканье, чем человеческую речь. Не прошло и десяти минут, как Лекки уже что-то прохрюкал им в ответ.

Можно было только радоваться: мирное племя, никакой угрозы. Мы с Артом туземцев особо не интересовали. Лекки в нашей защите не нуждался, и потому мы решили прогуляться по селению и окрестностям. Познакомиться, так сказать, с растительным и животным миром. Особенно с животным, чтобы потом не было разных сюрпризов. Зверья нам не попалось, зато встретился еще один туземец. И вот он-то повел себя по второму варианту: метнул в нас копье и дал деру. Арт успел заметить, что серьги в ухе этого туземца не было.

Потом нам стало трудновато дышать — мы уже больше часа дышали ганимедским воздухом. Мы двинулись в селение, чтобы забрать Лекки и возвращаться на корабль. Лекки был точно мальчишка, которого в самый разгар игры взрослые решили загнать домой. Он отбрыкивался руками и ногами. Но атмосфера Ганимеда все же доконала и его: он изрядно взмок. В конце концов мы уломали его. Тут-то мы с Артом и увидели у него в ухе золотую серьгу. Лекки с гордостью объявил, что это подарок туземцев. В ответ он подарил им свою карманную логарифмическую линейку, которую всегда носил с собой.

«Зачем же дарить им линейку? — удивился я. — Такие штучки стоят хороших денег. У нас на корабле полно барахла поярче и подешевле. Они были бы вне себя от счастья».

«Ты рассуждаешь как наши далекие предки, — возразил мне Лекки. — Представляешь, едва я им объяснил, что такое умножение и деление на линейке, они тут же поняли. Я успел им показать извлечение квадратных корней и начал рассказывать про кубические, когда вы вернулись».

Я только присвистнул и внимательно поглядел на него: вдруг парень решил надо мной подшутить? Ничего подобного. На обратном пути я заметил, что Лекки немного странно шел. И вообще, что-то изменилось в его поведении. Он вел себя чуть-чуть не так, как всегда. Тогда я не стал особо ломать голову и решил, что Лекки просто перевозбудился от встречи с другой цивилизацией. Тем более это было его первое космическое путешествие. Все мы когда-то впадали в такой же восторг.

Надо сказать, что последняя сотня ярдов до корабля нас доконала. Нам с Артом и говорить не хотелось. А Лекки, едва очухался, сразу же принялся рассказывать Хейнсу и Хильде Рейс про туземцев. Большинство его ученых словечек я не понял. В целом же Лекки поразили странные контрасты ганимедской цивилизации. По уровню жизни, говорил он, эти туземцы стоят еще ниже австралийских бушменов. Но они обладают высокоразвитым интеллектом, которому доступно знание философии, математики и вообще теоретической стороны науки. Оказывается, туземцы рассказали ему такие штучки насчет строения атома, что у него чуть глаза на лоб не полезли. Лекки не терпелось вернуться на Землю, чтобы экспериментально проверить туземные теории.

Дальше Лекки рассказал, что серьга в его ухе — не просто подарок, а знак принадлежности к племени. Туземцы признали его своим другом и сородичем. Вот как!

— Его серьга действительно была золотой? — спросил Блейк.

— Не опережай события, — ответил я ему.

От долгого сидения у меня затекли ноги, и я встал, чтобы размяться. На изыскательском корабле не слишком-то разомнешься. Когда я протянул руку, она уперлась в револьвер, прикрепленный держалками к стене.

— Блейк, а зачем здесь револьвер?

Он пожал плечами.

— Правила. На каждом космическом корабле должно быть ручное стрелковое оружие. Непонятно только, зачем оно на изыскательском корабле? Может, в совете боятся, что какой-нибудь астероид взбесится, когда мы возьмем его на буксир и начнем стаскивать с орбиты? Был у меня случай. Зацепили мы двадцатитонную крошку и…

— Да помолчи ты со своей крошкой, — оборвал его Чарли. — Хенк дошел до этих треклятых серег.

— Почти дошел, — подтвердил я.

Я снял револьвер со стены и рассмотрел его. Старомодное огнестрельное оружие, стреляющее металлическими пулями. Обойма на двадцать пуль. Такие револьверы выпускали на стыке двадцатого и двадцать первого веков. Револьвер оказался заряженным и вполне работоспособным, но грязным внутри. А я, надо сказать, ненавижу, когда оружие грязное.

Продолжая рассказывать им про Ганимед, я снова уселся на койку, достал из личного рюкзака старый носовой платок и начал очищать внутренности револьвера от грязи.

— Лекки так и не позволил нам снять его серьгу. Когда Хейнс захотел сделать пробу металла, Лекки уперся, как ребенок. Хотите знать, что он сказал Хейнсу? А сказал он ему примерно так: «Если племя окажет тебе честь и подарит серьгу, можешь исследовать ее вдоль и поперек». И тут же снова начал превозносить уникальные знания ганимедских туземцев.

На следующий день вся научная шайка захотела отправиться в селение. Спасибо Дику, урезонил. Сказал, что без охраны их не пустит, и напомнил правило: на корабле должно находиться не менее половины всех участников экспедиции. Лекки так и так пришлось идти, чтобы переводить с хрюкающего языка на человеческий. С ним отправилась Хильда, а в качестве охранника — Арт. Поскольку племя было настроено к нам дружественно, мы решили и дальше сохранять такой расклад: два исследователя и один охранник. Туземца, швырнувшего в нас с Артом копье, мы всерьез не приняли. Наверное, и у этого племени были свои свихнутые. К тому же копьеметатель он оказался неважный: промахнулся на целых двадцать футов. Мы даже не стали стрелять по нему.

Не прошло и двух часов, как они вернулись назад. Глаза у Хильды сияли, а в левом ухе болталась сережка. Она была настолько горда и счастлива, будто ее избрали марсианской королевой. Хильда щебетала про туземцев почище Лекки. Мы не знали куда спрятаться от ее болтовни.

На третий день в селение пошли Лекки с Хейнсом. Я их сопровождал. Хейнс всю дорогу сердито бубнил, что не позволит всунуть себе в ухо серьгу, даже если его и интересует химический состав металла. Могут просто отдать ему в руки.

Когда мы пришли, туземцы снова не обратили на меня никакого внимания. Я немного побродил между хижинами, потом решил прогуляться по окрестностям. И тут я услышал вопль. Я сразу же со всех ног бросился назад. Мне показалось, что кричал Хейнс.

В центре селения собралась толпа туземцев. Мне понадобилось не меньше минуты, чтобы протиснуться сквозь них. Наконец я увидел Хейнса. Он медленно поднимался на ноги. На его белоснежном комбинезоне расплывалось большое красное пятно. Я схватил Хейнса под руки, помог встать. Спрашиваю: «Хейнс, что с тобой? Они тебя покалечили?» Он медленно, как в полусне, покачал головой. «Ты не волнуйся, Хенк. Я вполне нормально себя чувствую. Просто оступился и упал». Так он мне это объяснил. Заметив, что я вперился в его красное пятно, он улыбнулся. Точнее, попытался изобразить улыбку, но она вышла совсем неестественной. «Это не кровь, Хенк, — сказал он мне. — Меня во время ритуала угостили туземным вином, а я, сам видишь, пролил».

Понятное дело, я начал расспрашивать его про ритуал и вдруг заметил у него в ухе серьгу. Вот те на! — подумал я. Сейчас спрошу, как он дошел до жизни такой. Однако Хейнс заговорил с Лекки. Разговор у него был вполне нормальный. Да и выглядел он тоже вполне нормально. Лекки объяснял ему значение каких-то хрюкающих фраз, и Хейнс слушал с преувеличенным интересом. Это избавляло его от моих расспросов. Мне показалось, что он только прикидывается заинтересованным, а сам о чем-то крепко раздумывает. Скорее всего, Хейнс лихорадочно сооружал в мозгу более убедительную историю, чтобы объяснить и пятно на комбинезоне, и свое неожиданное согласие нацепить серьгу.

До меня начало доходить: не такое уж благословенное место этот Ганимед. Есть тут что-то поганое и мерзкое, только тогда я еще не знал, что именно. И я решил: пока не дороюсь до истины, буду держать пасть накрепко закрытой, а глаза — широко открытыми.

Вы, наверное, подумали, что я стал тайно наблюдать за Хейнсом. Ошибаетесь. Я рассудил так: это я еще успею. Несмотря на случившееся, ни Хейнс, ни Лекки возвращаться на корабль пока не собирались. Обо мне снова забыли, и я вторично отправился прогуляться, но теперь у меня появилась цель. Если туземцам есть что от нас скрывать, лучше следить за ними тайно, не привлекая к себе внимания. Вокруг были заросли кустов. Я выбрал подходящий куст и спрятался за ним. По тому, как мне дышалось, я прикинул, что где-то полчаса у меня есть. Но прошло гораздо меньше времени, и я увидел такое, что явно не предназначалось для глаз землян.

Я сделал паузу и посмотрел ствол револьвера на просвет. Внутренности ствола стали почти чистыми, если не считать двух пятен, оставшихся с другого конца, у дула.

— И ты, поди, увидел марсианского траага, который стоял на собственном хвосте и пел «Энни-Лори»,[6] — предположил Блейк.

— Представь себе, я увидел нечто похуже, — сказал я ему. — Я увидел, как одному ганимедскому туземцу откусили ноги, и это его разозлило.

— Такое кого хочешь разозлит, — ответил Блейк. — Даже меня, уж на что я парень уравновешенный. Кстати, а кто ему откусил ноги?

— Этого я не знаю. Какая-то речная тварь. Невдалеке от их селения протекала речка. Скорее всего, в ней жила какая-нибудь мерзость вроде наших крокодилов. Я видел, как двое туземцев решили перейти речку вброд. И вдруг на середине один из них завопил и скрылся под водой. Другой успел его подхватить и выволок на берег. Тогда-то я и увидел, что у бедолаги обе ноги оттяпаны выше колена.

Если бы все этим и кончилось. Пострадавший туземец встал на свои культяшки и завел беседу с соплеменником. Причем он говорил, точнее, хрюкал довольно сердито, но, опять-таки, я не почувствовал, чтобы он был убит горем. Потом он попробовал идти на культяшках и понял, что ковыляет на них еле-еле. Тогда он сделал какой-то жест, мне показалось — пожал плечами. После этого увечный туземец вытащил из уха серьгу и отдал соплеменнику. Вот здесь-то и произошло самое странное.

Второй туземец взял серьгу и… едва она оказалась у него в руках, как туземец с откусанными ногами рухнул замертво. Соплеменник поднял труп, швырнул в воду и пошел себе как ни в чем не бывало. Я подождал, пока он уйдет, вернулся в селение, забрал Лекки и Хейнса, и мы пошли к кораблю.

На обратном пути меня поджидал новый сюрприз. Поначалу я не обратил на это внимания. Уж слишком меня поразило то, что случилось на берегу. А когда мы втроем пошли назад, я сразу же заметил, что пятно на комбинезоне Хейнса исчезло. Вино или что бы там ни было — туземцы вывели пятно. Или отстирали. Затрудняюсь сказать, поскольку комбинезон Хейнса не был даже влажным. Зато ткань была разорвана, словно ее чем-то продырявили. В первый раз я этого не увидел. Хейнса как будто ткнули копьем. Сначала Хейнс шел позади меня. Затем я пропустил его вперед и увидел, что… комбинезон прорван и сзади! Я даже знал, когда это случилось. Когда Хейнс закричал.

Сами понимаете: если человека проткнуть копьем насквозь, он уже не жилец. А Хейнс меж тем шагал впереди меня к кораблю, и в левом ухе у него болталась серьга. Я сразу же вспомнил туземца с откушенными ногами. Как будто ему было очень важно отдать серьгу, и пока он ее не отдал, он не мог умереть.

В тот вечер у меня было более чем достаточно пищи для размышлений. Я внимательно наблюдал за всеми, и их поведение показалось мне странным. В особенности поведение Хильды. Представьте бегемота, вообразившего себя котенком, и тогда вы поймете, что я хочу сказать. Хейнс и Лекки, наоборот, были молчаливыми и задумчивыми. Возможно, они что-то затеяли.

Но сильнее всего по мне вдарило, когда на следующий день Арт вернулся из селения с серьгой в ухе. Получалось, что из шестерых нормальными оставались только мы с Диком. Я понимал: мне надо срочно переговорить с ним и узнать, что он думает про все про это. Дик был занят — писал отчет об экспедиции. Но я знал: перед сном он обязательно отправится проверять все отсеки корабля. Так требовали правила внутреннего распорядка. Я решил перехватить его в каком-нибудь укромном углу и расспросить начистоту.

Время тянулось еле-еле. Я наблюдал за четверкой с серьгами в ушах, и их поведение начинало пугать меня все сильнее и сильнее. Они лезли из кожи вон, пытаясь вести себя как обычные люди, но кто-то из них постоянно допускал какой-нибудь ляп. Прежде всего, они забывали разговаривать. То есть один из них поворачивался к другому, как будто хотел что-то сказать. И не говорил. Потом, где-то посреди фразы, спохватывался. Но я понял, что речь им больше не нужна. Они общались телепатически.

Наконец Дик отправился в обход. Я — следом за ним. Он зашел в боковой отсек. Я — туда же. Плотно закрыл дверь и спрашиваю: «Дик, ты ничего не замечаешь?»

Он удивленно посмотрел на меня. Разве что только глазами не заморгал. Тогда я сказал ему: «Неужели ты не почувствовал, что эти четверо — совсем не те люди, с какими мы отправлялись в полет? Ты можешь мне ответить, что случилось с Артом, Хильдой, Лекки и Хейнсом? Куда мы вляпались с этими туземцами? Дик, ну не настолько ты занят своими делами, чтобы ничего не замечать!»

В ответ Дик только вздохнул: «Значит, у нас есть промахи в работе. Нужно больше практиковаться. Пошли, мы тебе обо всем расскажем».

Он положил мне руку на плечо и открыл дверь. И когда он открывал дверь, рукав рубашки немного задрался, и я увидел у Дика на запястье… короче говоря, вместо золотой сережки у него был надет золотой браслет.

Я вконец оторопел и стоял, не в силах сказать ни слова. Я осторожно убрал его руку и пошел с ним в кают-компанию. Там Лекки — похоже, он был у них главным — взял меня на мушку бластера, и они рассказали мне, кто они такие.

Если вы когда-нибудь видели эти древние фильмы ужасов, так они — просто детские сказочки по сравнению с тем, что я узнал. У них не было имен, поскольку не было языка. Никакого: ни устного, ни письменного. Они общались телепатически, а для этого язык не требуется. Самое подходящее слово, чтобы попробовать передать то, как они себя называют, — это «мы». Да, ребята, личное местоимение первого лица, множественного числа. Повторяю, индивидуальных имен у них не было. Только индивидуальные номера.

У них отсутствовали не только имена и язык. Фактически, у них не было ни своих тел, ни своего разума. С точки зрения землян, их можно назвать паразитическими сущностями. Мне это трудно объяснить… они, понимаете, могут существовать, только прицепившись к чьему-либо телу и пользуясь чьим-то разумом, чтобы мыслить. Ганимедские туземцы называли эти сущности «богами серьги». И как обычная серьга будет тупо лежать, пока ее не прицепят к чьему-нибудь уху, так и эти сущности. Можно сказать, они впадают в спячку, но это опять-таки приблизительное объяснение.

У Чарли с Блейком, что называется, шары на лоб полезли.

— Это что ж получается, Хенк, — сказал Чарли, — когда такая… сущность к кому-нибудь прицепляется, она расцветает пышным цветом, так? Подчиняет себе этого человека… или туземца, управляет его поступками и мыслями, но не смешивается с ним? Я правильно понял? А что происходит с тем, к кому она прицепилась?

— Внешне — ничего, — ответил я, — но что человек, что ганимедский туземец становятся управляемыми. У них сохраняется и память, они по-прежнему понимают, кто они, однако из кресла пилота их вышибли. Человек становится вроде робота. Причем этим «богам серьги» все равно: жив хозяин тела или нет. Главное, чтобы тело годилось для их собственных целей. Думаете, Хейнс послушно дал всунуть себе в ухо серьгу? Нет, конечно. Им пришлось его убить. Если хотите, он стал живым мертвецом. Стоило вытащить у него серьгу, и он тут же превратился бы в бесчувственный труп. И лежал бы так, пока ее не прицепили снова.

Теперь вам понятно, что случилось с туземцем, которому оттяпали ноги? Управлявшая им сущность сразу сообразила, что увечное тело ей ни к чему. Поэтому она отдала себя другому туземцу. Тот подыщет новое тело, и она туда переселится.

Так вот, я сидел под дулом бластера и слушал их рассказы. Они не сказали мне, откуда они родом. Мол, не из вашей Солнечной системы, и все. И про то, как попали на Ганимед, — тоже ни звука. Разумеется, не сами прилетели. Я уже говорил, что самостоятельного существования у них нет. Должно быть, их притащила на Ганимед какая-нибудь разумная раса, которая там высаживалась. Когда? А черт его знает. Может, миллионы лет назад. И им было никуда не свалить с Ганимеда, пока не появились мы. Туземцы, сами понимаете, еще не скоро додумались бы до космических полетов.

— Если они такие умники, чего ж они не нашли иной способ перемещаться в межпланетном пространстве? — перебил меня Чарли.

— Да пойми ты: не могли. Их умственные способности всегда ограничены умственными способностями мозгов, которыми они управляют. Нет, их умственные способности несколько выше, поскольку они умеют выжимать из чужих мозгов все, чего не скажешь ни о людях, ни о ганимедских туземцах. Но мозгов туземцев, даже запущенных на полную мощность, было недостаточно для постройки космического корабля.

С нашим появлением положение круто изменилось. Они заполучили нас… я хотел сказать, они заполучили Лекки, Хейнса, Хильду, Арта и Дика, а в придачу — и космический корабль. Они решили отправиться на Землю. Они быстро выудили из наших мозгов, что это за планета, какие там условия и все прочее. Они, не скрывая, заявили, что собираются захватить Землю и подчинить ее себе. Правда, они не объяснили, каким способом они размножаются, но я так понял, что на Земле хватает серег, в которые они могут внедриться. Серег, браслетов и еще чего-нибудь.

Думаю, они рассчитывали обойтись браслетами или какими-нибудь повязками для рук и ног. Серьги все-таки вызовут подозрение, особенно в мужских ушах. Они сказали, что на первых порах придется действовать втайне. Подчинять своему влиянию небольшие группы людей, но так, чтобы окружающие не догадывались.

Лекки… ну, та сущность, которая им управляла… объявил мне, что меня они оставили в качестве подопытного кролика. Они запросто могли бы в любое время силой повесить мне в ухо серьгу. Но им требовалось, чтобы кто-то проверял их действия и говорил бы им, насколько «по-человечески» они себя ведут. Они хотели знать, как скоро я догадаюсь и заподозрю неладное. Потому Дик… конечно, не Дик, а управлявшая им сущность… это я по привычке говорю так… в общем, он старался не вызывать у меня подозрений. И если бы не задрался рукав, я бы ни о чем не догадался. Моя подозрительность подсказала им, что нужно еще серьезно упражняться, пока их поведение станет неотличимым от поведения обычных людей. Только тогда можно будет лететь на Землю и начинать завоевание планеты.

Их интересовало, как нормальный человек отнесется к их рассказу, почему они и разоткровенничались со мной. А затем… Лекки вытащил из кармана серьгу и протянул мне. Его бластер был по-прежнему направлен на меня. Он сказал, что для меня же лучше надеть ее добровольно. Если я этого не сделаю, он меня убьет и все равно прицепит ее к моему мертвому уху. Но они нуждались в живых телах. Такие тела ценятся выше, чем оживленные мертвецы. Лекки добавил, что и для меня будет лучше, если мое тело останется живым.

Разумеется, мне было плевать на их «лучше» и «хуже». Я сделал вид, что раздумываю, потом протянул руку — якобы за серьгой. Но вместо этого я выбил у Лекки бластер и тут же нырнул вниз, чтобы успеть его перехватить. Я успел вовремя — они как раз бросились на меня. Я выстрелил три раза подряд, однако им мои выстрелы причинили не больше вреда, чем комариный укус. Единственный способ расправиться с этими сущностями — лишить подвижности тело, которым они владеют. Скажем, отрезать ноги. Бластерные заряды их не брали.

Я был вынужден отступить к внешнему люку. Распахнув его, я выскочил во тьму ганимедской ночи. Одеться потеплее я не догадался, а ночи на Ганимеде промораживают до костей. Но холод был еще полбеды. Хуже всего, что идти мне было некуда. Только возвращаться на корабль, чего я делать не собирался. Они даже не погнались за мной. Знали, что незачем. К чему понапрасну тратить силы, если через каких-то три-четыре часа я и так потеряю сознание из-за нехватки кислорода? Если раньше меня не доконает холод или еще что-нибудь.

Может, из моего положения и был какой-то выход, но я его не видел. Я отошел всего на сто ярдов от корабля, сел на камень и попытался что-нибудь придумать. Но…

Я прервал рассказ. Установилась гнетущая тишина.

— Ну и дальше? — спросил Чарли.

— Что ты сделал? — спросил Блейк.

— Ничего, — ответил я. — Мне в голову не приходило ни одной стоящей мысли. Так я и сидел.

— До утра?

— Нет. До утра я не дотянул. Потерял сознание. Очнулся уже на корабле. Помню только, что за иллюминаторами по-прежнему было темно.

Блейк исподлобья глядел на меня.

— Черт тебя подери. Так ты что же…

Он не успел договорить. Чарли завопил, вскочил с койки и выхватил у меня из рук револьвер. Я только что закончил чистить это почтенное оружие и едва успел вставить обойму.

Чарли стоял, держа в руке револьвер, и тупо смотрел на меня так, как будто видел впервые.

— Поостынь, Чарли, — сказал ему Блейк. — Ты что, шутки понимать разучился? Но… погоди, не убирай револьвер.

Чарли не убрал револьвер и повернул его в мою сторону.

— Хенк, пусть я окажусь последним идиотом, но прошу тебя — закатай рукава.

Я усмехнулся и встал.

— Не забудь про мои лодыжки, — сказал я ему.

На парня было жалко смотреть, и я не решился подтрунивать над ним дальше.

— Он мог спрятать эту штучку где-нибудь в другом месте — сказал Блейк. — Взял и прилепил лейкопластырем. Я начинаю подозревать, что весь его рассказ — никакая не завираловка.

Чарли, не поворачиваясь к нему, кивнул. Мне он сказал:

— Мне неудобно тебя просить, Хенк, но…

Я вздохнул, потом усмехнулся.

— А почему бы нет? Я все равно собирался в душ.

В нашей клетке стояла такая духота, что на мне не было ничего, кроме летного комбинезона и тапок. Не обращая внимания на Чарли и Блейка, я скинул одежду, направился в крохотную душевую кабинку, задернул пластиковую занавеску и пустил воду.

Сквозь шум воды я слышал, как Блейк смеется, а Чарли вполголоса бормочет проклятия.

Когда я вылез из душа и вытерся, даже Чарли улыбался.

— А я-то думал, что Чарли просто толкнул нам завираловку насчет Марса, — сказал Блейк. — И в самом деле, как-то криво началась наша экспедиция. Глядишь, кончим тем, что начнем рассказывать друг другу правду.

В это время со стороны переходного шлюза послышалась барабанная дробь. Чарли пошел впускать ребят. Мне он прорычал:

— Если только ты расскажешь Зебу и Рэю, как поймал нас на свою шуточку, я намну твои уши так, что будет жарко и тебе, и твоим «богам серьги»…


Из телепатического сообщения, переданного номером 67843 с астероида J-864A и адресованного номеру 5463 на Земле:

Осуществляя намеченный план, я проверил степень доверчивости разума земных людей, рассказав им правду о событиях на Ганимеде.

Их разум обладает достаточной восприимчивостью. Это лишний раз подтверждает, что наша идея внедрения себя в их тела является стратегически правильной и существенно необходимой для успеха нашего главного замысла. Не стану скрывать, подчинить землян нашей воле сложнее, чем обитателей Ганимеда, однако мы не должны оставлять усилий до тех пор, пока не подчиним себе каждого землянина. Необходимо принять во внимание, что браслеты и аналогичные предметы вызывают у землян подозрение.

Я считаю нецелесообразным оставаться здесь в течение месяца. Я намерен взять командование кораблем на себя и объявить, что мы возвращаемся на Землю. В отчете будет указано, что предполагаемых залежей руды на астероиде не обнаружено. Четверо из нас, успевшие внедриться в земные тела команды изыскателей, войдут с тобой в контакт уже на Земле…

Колесо кошмаров

Поначалу все смахивало на дело об убийстве, а это уже было довольно скверным событием. За пять лет, что Род Кейкер служил на Каллисто лейтенантом полиции, это было первое убийство, произошедшее в его Третьем секторе.

До сегодняшнего дня Третий сектор очень гордился своими показателями. Теперь всю эту прекраснодушную статистику было впору выкидывать в мусорную корзину.

Но потом события посыпались как из рога изобилия, и вскоре Род Кейкер уже искренне сожалел, что случившееся — не просто убийство, поскольку такие события могли запросто всколыхнуть всю Солнечную систему.

Началось с обычного вызова по видеофону. Звонил Бэрр Максон, инспектор полиции Третьего сектора.

— Доброе утро, инспектор, — вежливо поздоровался Кейкер. — Вы замечательно выступали вчера по…

Максон прервал его комплимент.

— Благодарю, Род. Я по другому поводу. Вы знаете Виллема Дима?

— Владельца магазина книг и микрофильмов? Да, немного знаю.

— Он мертв, — сообщил Максон. — Скорее всего, убит. Отправляйтесь туда и выясните, что к чему.

Кейкер хотел выяснить подробности, однако Максон отключился. Ладно, вопросы обождут. Лейтенант полиции встал и торопливо пристегнул к поясу кинжал.

Убийство на Каллисто? Это не укладывалось в голове Кейкера, но раз оно совершено, нужно поторапливаться. И хорошенько поторапливаться, поскольку в любую минуту убитого могут увезти на станцию кремации, а ему обязательно нужно осмотреть труп.

На Каллисто существовал непреложный закон: любой умерший должен быть кремирован в течение часа. Причиной столь сжатых сроков являлись споры хилры, которые в небольших количествах всегда присутствовали в разреженной атмосфере планетки. Совершенно безвредные для живых организмов, они стремительно ускоряли разложение мертвых тел.

Когда лейтенант Кейкер подошел к магазину книги микрофильмов, оттуда выходил доктор Скиддер, главный врач Третьего сектора. По его лицу было видно, что он не меньше Кейкера ошарашен случившимся.

Скиддер махнул в сторону двери.

— Давайте быстрее, лейтенант. Его как раз уносят через заднюю дверь.

Кейкер рванулся в дом. Утилизаторов в их белых комбинезонах он настиг уже на пороге.

— Постойте, ребята, мне нужно на него взглянуть, — крикнул он утилизаторам.

Подбежав к носилкам, он быстро отвернул край покрывала.

Зрелище было несколько тошнотворным. На носилках действительно лежал мертвый Виллем Дим, которого действительно убили. Идя сюда, Кейкер отчаянно надеялся, что смерть Дима — все-таки не убийство, а несчастный случай. Но чтобы несчастный случай раскроил человеку череп по самые брови? Нет, Диму нанесли сильнейший удар каким-то тяжелым холодным оружием.

— Не задерживайте нас, лейтенант. По срокам — мы почти на пределе.

Кейкер молча кивнул и опустил покрывало. Утилизаторы чуть ли не бегом понесли тело Дима к своему блестящему белому грузовику, что стоял рядом с задней дверью.

Кейкер вернулся в магазин и внимательно осмотрел помещение. Вроде все в порядке. По одну сторону тянулись длинные полки с упакованными в целлофан товарами, по другую находились просмотровые кабинки. Некоторые из них предназначались для покупателей книг и были оборудованы специальными увеличителями. В остальных стояли проекторы, позволявшие тут же просмотреть купленный микрофильм. Сейчас все кабинки были пусты. И здесь Кейкер не увидел никаких внешних повреждений.

К этому времени у дверей магазина успела собраться толпа любопытных горожан, но полицейский Брэгер держал их на расстоянии, не позволяя подходить слишком близко.

— Привет, Брэгер, — сказал Кейкер.

Полицейский вошел в магазин и тщательно закрыл за собой дверь.

— Доброе утро, лейтенант, — сказал Брэгер.

— Вам что-нибудь известно насчет этого… убийства? То есть кто обнаружил, когда и все прочее?

— Я и обнаружил, почти час назад. Я совершал обход и вдруг услышал выстрел.

Кейкер очумело посмотрел на полицейского.

— Выстрел? — переспросил он.

— Угу. Я бросился внутрь. Дим лежит мертвый. Вокруг — никого. Я видел, что передо мной в магазин никто не входил, поэтому я сразу же кинулся к задней двери. Но и там было пусто. Тогда я вернулся в магазин и стал звонить.

— Кому, Брэгер? Почему не мне первому?

— Прошу прощения, лейтенант, но я сильно разволновался, ткнул не ту кнопку и попал на инспектора. Я сообщил ему об убийстве Дима. Он велел мне оставаться здесь и вызвать главного врача, утилизаторов и вас.

В таком вот порядке? — подумал Кейкер. Скорее всего, да, ибо он оказался в этом списке последним.

Впрочем, сейчас у лейтенанта были вопросы поважнее. Значит, Брэгер утверждает, что слышал выстрел. Все это показалось ему какой-то бессмыслицей, полным абсурдом. Если Виллема Дима застрелили, тогда с какой стати главный врач делал вскрытие и располосовал ему череп?

— Как понимать это ваше слово — «выстрел»? — спросил Кейкер. — Вы утверждаете, что Дима убили из старомодного огнестрельного оружия?

— Вот-вот, — подтвердил Брэгер. — Разве вы не успели осмотреть тело? Успели? Значит, видели у него над самым сердцем дырку? След от пули. Мне так показалось, поскольку я никогда не видел дырок от пуль. Я даже не знал, что на Каллисто у кого-то есть огнестрельное оружие. Ведь его объявили вне закона еще раньше, чем бластеры.

Кейкер медленно кивнул.

— А других ран на его теле вы не заметили? — допытывался он у Брэгера.

— Клянусь Землей, нет. Да их и не могло быть. Если человеку продырявить сердце, это же верная смерть. Разве не так?

— Куда после магазина отправился доктор Скиддер? — спросил Кейкер. — Он что-нибудь говорил?

— Да. Сказал, что вам понадобится его заключение, поэтому он идет прямо к себе и будет дожидаться вашего звонка. А чем теперь заниматься мне, лейтенант?

Кейкер задумался.

— Видеофон Дима нужен мне самому, поэтому пойдите в соседний дом и оттуда позвоните в управление. Пусть пришлют вам в помощь еще троих человек. Вчетвером прочешете этот квартал и внимательно расспросите всех. Не пренебрегайте никакой мелочью.

— Я правильно понял, что нужно спросить у них, не видел ли кто выбегавшего из задней двери человека, не слышали ли они выстрелов и все такое?

— Да. И пусть расскажут все, что знают про Дима. Возможно, кто-то сильно его ненавидел, и это могло послужить причиной убийства.

Брэгер отсалютовал и ушел.

Кейкер немедленно связался с доктором Скиддером.

— Слушаю вас, доктор. Давайте ваше заключение.

— Что видел сам, о том и свидетельствую, Род. Разумеется, бластер. Стреляли с близкого расстояния.

Лейтенант Род Кейкер усилием воли заставил себя успокоиться.

— Я не ослышался, доктор?

— А в чем дело? — удивился Скиддер. — Вам что, не приходилось видеть убитых из бластера? Ах да, вы же слишком молоды, Род. Но лет пятьдесят назад, когда я сам был студентом, такие убийства время от времени совершались.

— Но как именно убили Дима?

С экрана на Кейкера смотрела недоумевающая физиономия главного врача.

— Понимаю, вам не удалось перехватить утилизаторов. Я-то думал, что вы видели труп. На левом плече все мясо сожжено до кости. Даже кость обуглилась. Но выстрел не повредил жизненно важных органов. Дим умер от шока. Сам по себе ожог не был фатальным. Вероятность крайне мала. Но шок все усугубил, и смерть наступила мгновенно.

Может, он задремал, и Скиддер только ему снится? — подумал Кейкер. Ведь сны часто бывают полны бессвязных и бессмысленных событий.

Однако он не спал. Он стоял перед видеофоном в магазине убитого Виллема Дима и вел разговор с доктором Скиддером.

— На теле были другие раны или какие-нибудь следы? — медленно спросил Кейкер.

— Нет. Мне думается, Род, вам стоит сосредоточиться на поисках этого злосчастного бластера. Если понадобится, перетряхните весь Третий сектор. Вы же знаете, как выглядит бластер? Или не знаете?

— По картинкам, — ответил Кейкер. — Скажите, док, они громко стреляют? Если честно, я не видел их в действии.

Доктор Скиддер недоверчиво покачал головой.

— Вспышка, негромкий шипящий звук и никакой отдачи, как от револьвера.

— Иными словами, с огнестрельным ранением не перепутаешь?

Скиддер догадался не сразу.

— Вы имеете в виду огнестрельное оружие? Разумеется, нет. Только тихое «с-с-с-с». Дальше десяти футов звук уже не слышен.

Окончив разговор с доктором, лейтенант Кейкер выключил видеофон, плюхнулся на стул, закрыл глаза и попытался сконцентрироваться. Хочешь не хочешь, а ему придется сводить воедино три совершенно противоречащих друг другу показания: его собственное, полицейского Брэгера и доктора Скиддера.

Брэгер был первым, кто увидел тело Дима. По его версии, торговца книгами и микрофильмами убили выстрелом в сердце. Одна-единственная дырочка, и больше никаких ран. Брэгер утверждал, что слышал звук выстрела.

Допустим, Брэгер солгал, — подумал Кейкер. Все равно получается какая-то чертовщина. Скиддер утверждает, что ранение на теле Дима было не огнестрельным, а бластерным. Доктор осматривал убитого уже после Брэгера.

Теоретически допустимо, что в промежутке некто успел выстрелить в мертвого Дима из бластера. Но… но это никак не объясняло ни жуткую рану на голове, ни то, почему главный врач не заметил дырки в груди.

Опять-таки теоретически, некто мог в другом промежутке — между уходом Скиддера и появлением Рода Кейкера — раскроить изуродованному бластером мертвецу еще и череп. Однако…

Однако почему же тогда он, Род Кейкер, не увидел обожженного плеча Дима, когда склонился над носилками и отвернул покрывало? Хорошо, он еще мог просмотреть небольшое отверстие от пули. Но не увидеть сожженное до кости плечо, о котором только что говорил доктор Скиддер?..

Лейтенант полиции гонял эту загадку у себя в мозгу до тех пор, пока перед ним не замаячило единственно возможное объяснение. Солгал не Брэгер, а главный врач. Причины — сейчас не главный вопрос. Причины могут быть любыми — вплоть до внезапного помешательства. Тогда получается, что он, Род Кейкер, проглядел след от пулевого ранения, замеченный Брэгером. Такое вполне возможно.

Но Скиддер ему солгал. Во время вскрытия главный врач сам нанес мертвому Диму удар по голове. Он вполне мог выдумать насчет бластерного ранения. Зачем он сделал то и другое? У Кейкера не хватало воображения, чтобы ответить себе на этот вопрос. Допустим, главный врач действительно спятил. Только так Кейкеру еще удавалось выстроить факты в логическую цепочку.

Ну как же он забыл? Двое утилизаторов! Уж они-то наверняка хорошо рассмотрели труп, пока укладывали его на носилки.

Кейкер вскочил со стула, подошел к видеофону и набрал номер службы утилизации.

— Меня интересуют двое ваших утилизаторов. Те, что менее часа назад вывозили тело из магазина 9364. Они еще в здании?

— Минуточку, лейтенант… У одного закончилось суточное дежурство, и он отправился домой. Другой здесь.

— Позовите его к видеофону.

Род Кейкер узнал появившегося на экране человека. Это был один из двоих утилизаторов. Он-то и просил Рода поторопиться.

— Слушаю вас, лейтенант.

— Вы вместе с напарником укладывали тело на носилки?

— А кто же еще? — вопросом ответил утилизатор.

— Какова, по-вашему, причина смерти Виллема Дима?

— Вы решили пошутить, лейтенант? — усмехнулся утилизатор. — Тут и последнему дебилу ясно.

Кейкер нахмурился.

— На этот счет есть противоречивые высказывания. Я хочу знать ваше мнение.

— Мнение? Если человеку оттяпали голову, какие тут еще могут быть мнения, лейтенант?

Кейкер заставил себя говорить спокойно.

— Ваш напарник это подтвердит?

— Непременно, клянусь океанами Земли! Разве такое забудешь? Вначале нам пришлось уложить на носилки туловище, а потом Уолтер поднял голову и приставил ее к шее трупа. Голову Диму отрезали лучом дезинтегратора, больше нечем.

— Вы говорили об этом с напарником? — спросил Кейкер. — У вас не возникло расхождение во мнениях относительно… деталей?

— Было чего скрывать. Почему я и хочу спросить у вас: это точно дезинтегратор? Когда мы уже кремировали тело, Уолтер стал меня уверять, что разрез был с рваными краями, как от удара топором или чем-то похожим. Но я-то помню: разрез был аккуратненький.

— А вы заметили у убитого раскроенный череп?

— Н-нет. Послушайте, лейтенант, на вас просто лица нет. Вам нездоровится?

Четвертое показание окончательно добило Рода Кейкера. Теперь лейтенант уже не досадовал на полетевшую к чертям образцовую «нулевую» статистику убийств на Каллисто. Теперь он мечтал, чтобы это дело об убийстве было заурядным и понятным. Однако оно не было ни заурядным, ни понятным. Более того, с каждым часом оно грозило стать все более запутанным.

Часы показывали уже восемь вечера, а Кейкер по-прежнему сидел у себя в кабинете. На дюрапластовой поверхности стола перед ним лежал лист бумаги. Формуляр номер восемьсот двенадцать. Небольшая анкета с вполне простыми вопросами.


Имя покойного: Виллем Дим

Профессия: Владелец магазина книг и микрофильмов

Домашний адрес: Квартира 8250, Третий сектор, Каллисто

Служебный адрес: Магазин 9364, Третий сектор, Каллисто

Время наступления смерти: Примерно 10 часов утра[7]; общепланетное время Каллисто

Причина смерти: …


С первыми пятью вопросами он разделался меньше чем за пять минут. Но шестой… Кейкер уже битый час пялил на него глаза. Хотя час на Каллисто короче земного, он может показаться достаточно длинным, когда пытаешься найти ответ на такой вопрос.

А отвечать на него все равно придется.

Вместо дальнейшего изобретения ответа Кейкер набрал номер, и вскоре на экране появилась Джейн Гордон. Она улыбнулась усталому лейтенанту, и Кейкер улыбнулся ей в ответ. Он не мог не улыбнуться Джейн.

— Привет, Ледышка, — сказал Род. — Боюсь, что сегодня я так и не выберусь к вам. Прощаешь?

— О чем речь, Род? Какие-то неприятности? История с Димом?

Он мрачно кивнул.

— Полицейская канцелярщина. Я должен успеть заполнить кучу бланков и формуляров да еще подготовить отчет для координатора Третьего сектора.

— Слушай, Род, а как его убили?

Кейкер улыбнулся.

— Правило шестьдесят пятое Полицейского регламента запрещает сообщать частным лицам детали нераскрытых преступлений.

— Плюнь ты на шестьдесят пятое правило. Отец хорошо знал Виллема Дима. Тот частенько к нам захаживал. Можно сказать, был другом дома.

— Другом дома? — удивился Кейкер. — Тогда, Ледышка, ты его явно не переваривала. Угадал?

— Ну… не совсем так. Слушать его было интересно, но в остальном, Род, это был маленький язвительный хищник. По-моему, он обладал каким-то извращенным чувством юмора. И все-таки, как его убили?

— Если я скажу, обещаешь больше не задавать вопросов?

Ее глаза радостно вспыхнули.

— Честное слово.

— Так вот его одновременно застрелили из огнестрельного оружия и из бластера. Потом кто-то тяжелым мечом раскроил ему череп и отсек голову лучом дезинтегратора и для верности еще топором. Голову успели приставить к туловищу, поскольку, когда он лежал на носилках утилизатора и я осматривал его, голова была на месте. Более того, успели заделать и дырку от выстрела, а еще…

— Род, хватит паясничать, — оборвала его девушка. — Если не хочешь мне говорить, я не настаиваю.

Род невесело усмехнулся.

— Не хочу, потому что едва не помешался от этого убийства. Лучше скажи, как твой отец?

— Намного лучше. Сейчас он спит. Чувствуется, идет на поправку. Думаю, на следующей неделе он вернется в университет. Я смотрю, ты порядком устал, Род. Сколько времени тебе дали на всю эту канцелярщину?

— Сутки, считая с момента убийства. Но у меня…

— Не откручивайся. Приходи к нам прямо сейчас. Со своей писаниной разделаешься утром, на свежую голову.

— Спасибо за приглашение, Джейн. Но я отправил четырех полицейских прочесывать квартал, где убили Дима. Мне нужно узнать, что они накопали.

Результаты «раскопок» были далеко не обнадеживающими. Полицейские добросовестно прочесали квартал, однако не узнали ничего существенного. Жители близлежащих домов не видели, чтобы до появления Брэгера кто-то входил или выходил из дверей магазина. Выстрела также никто не слышал. Не знали соседи и о возможных врагах Дима.

Род Кейкер недовольно буркнул и запихнул листки отчета в карман. Шагая к дому, где жили Гордоны, он пытался ответить себе на вопрос: с чего, собственно говоря, должно начинаться расследование? Как стал бы действовать на его месте настоящий детектив?

Еще на Земле, учась в колледже, Род зачитывался детективными романами. В романах сыщики уличали потенциальных преступников, находя несоответствия в их показаниях. Обычно это происходило при весьма драматичных обстоятельствах.

Любимым героем Рода был Уилдер Уильямс — гениальнейший из всех литературных сыщиков. Тому достаточно было взглянуть на покрой одежды или форму рук человека, чтобы воссоздать его характер и историю жизни. Но сколько лейтенант помнил, мистеру Уильямсу не приходилось расследовать дел об убийстве, где показания свидетелей столь разнились между собой.

Род Кейкер провел довольно приятный, однако бесплодный вечер в обществе Джейн Гордон. Он в очередной раз сделал ей предложение и в очередной раз получил отказ. К отказам Род уже привык. Сегодня Джейн держалась холоднее обычного; вероятно, ее бесило нежелание Кейкера говорить о Виллеме Диме.

Вернувшись домой, он лег спать.

Род уснул не сразу. Некоторое время он лежал в темноте. За окном, в темно-зеленом полночном небе, совсем низко висел гигантский шар Юпитера. Кейкер так долго смотрел на него, что потом, закрыв глаза, некоторое время не мог отделаться от этого зрелища.

Итак, Виллем Дим убит. Где найти ту ниточку, которая размотает весь клубок? Кейкер задавал себе этот вопрос до тех пор, пока из хаоса совершенно дурацких мыслей не выскочила одна здравая.

Завтра утром он снова поговорит с главным врачом. Не упоминая раскроенного черепа, спросит Скиддера о пулевом отверстии, которое якобы видел Брэгер над самым сердцем убитого. Если Скиддер и дальше станет гнуть насчет бластерной раны, тогда Род вызовет Брэгера и устроит им нечто вроде очной ставки.

А потом… ладно, сначала нужно выполнить намеченное. Если он будет думать еще и про «потом», бессонная ночь ему гарантирована.

Род стал думать о Джейн и незаметно заснул.

Ему снился сон. Или то был не сон? Если все-таки сон, то весьма странный: Род лежал в постели, еще не совсем проснувшись, а из всех углов комнаты слышался шепот голосов. Голоса шептали во тьме, поскольку громадный шар Юпитера успел переместиться. Род смутно различал прямоугольник окна. В комнате было почти совсем темно.

Шепчущие голоса!

— …убейте их!

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

— …убейте, убейте, убейте.

— Третий сектор тащит на себе всю работу, а Второй лишь снимает сливки. Весь доход от наших плантаций корлы утекает к ним. Они — зло. Убейте их, и наше добро будет принадлежать нам…

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

— Во Втором секторе засели слабаки, которые ворочают деньгами. В их жилах течет марсианская кровь. Пролейте ее, нечего жалеть марсианскую кровь. Третий сектор должен править всей Каллисто. Три — мистическое число. Мы избраны судьбой, чтобы править Каллисто…

— Вы ненавидите их, ненавидите их…

— …убейте, убейте, убейте.

— Вы ненавидите их, этих жалких менял с марсианской кровью. Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

Шепчущие голоса.

— Пора… пора… пора…

— Убейте их, убейте их…

— До них — совсем близко. Сто девяносто миль по равнинам. Час езды на монокаре. Внезапное нападение. Пора. Пора. Пора.

Род Кейкер выбрался из постели и начал торопливо одеваться. Света он не зажигал, поскольку это был сон, а сны снятся в темноте.

Его кинжал находился в прицепленных к поясу ножнах. Род вытащил его и ощупал кромку лезвия. Она была острой и готовой пролить кровь врагов, которых он собирался убивать.

Теперь его кинжал окрасится кровью. Его кинжал, совершеннейший анахронизм, превратившийся из оружия в знак власти. Род никогда не пускал его в ход, никогда гневно не выхватывал из ножен. Но тем не менее это лезвие длиной менее восемнадцати дюймов… такой длины хватит, чтобы добраться до сердца врага. До сердца — всего четыре дюйма.

Голоса продолжали шептать.

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

— Пролейте кровь врагов. Убейте их, убейте их, убейте их…

— Пора, пора, пора…

Сжимая в руке кинжал, Род Кейкер выскользнул из двери своей квартиры и стал тихо пробираться по коридору мимо дверей соседних квартир, направляясь к лестнице. Он заметил, что часть дверей открыта и вместе с ним в полумраке движутся и другие жильцы.

Открыв входную дверь, Род очутился в прохладе ночной улицы. Обступившая его темнота была еще одним подтверждением, что это сон. От заката до рассвета яркое уличное освещение в городе никогда не выключалось.

Впрочем, висевший над горизонтом Юпитер давал достаточно света. Сейчас он казался круглым небесным драконом, большим красным пятном, напоминающим злобный красный глаз.

Шепот продолжался и на улице. Голоса звучали отовсюду.

— Убейте… убейте… убейте…

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

Эти голоса принадлежали не людям; те молча шли вперед. Род тоже молча шел вперед. Голоса звучали из пространства. Они исходили из самой ночи. Их тон начал меняться.

— Обождите, не сегодня, не сегодня, не сегодня, — повторяли голоса.

— Назад, назад, назад.

— Всем по домам, всем лечь спать, всем заснуть.

Люди, окружавшие Рода, застыли в нерешительности. Потом все как один повиновались шепоту ночных голосов. Люди молча повернулись и бесшумно двинулись обратно…

Род Кейкер проснулся с легкой головной болью и неприятным чувством. Яркое, хотя и не по-земному маленькое солнце уже довольно высоко стояло в небе.

Если верить часам, он немного проспал. Но Кейкер не вскочил с постели, а пролежал еще несколько минут, вспоминая подробности своего диковинного сна. Такие сны надо успеть вспомнить сразу, пока еще толком не проснулся, иначе потом они начисто забываются.

Глупейший, надо сказать, сон. Более того — идиотский и совершенно бессмысленный. Может, картины далекого прошлого? Бросок в те времена, когда у людей не было более важных занятий, чем резать друг другу глотки? Воспоминания о временах, полных ненависти, войн и борьбы за главенство?

Все это было еще до возникновения Совета Солнечной системы. Да и Совет появился не сразу. До него были встречи на необитаемой планете (Род не помнил, на какой именно), где удалось уладить сначала один, казалось бы, неразрешимый конфликт, затем другой. Нынче вся населенная часть Солнечной системы: Земля, Венера, Марс и две луны Юпитера — имела единое правительство.

А тогда, в трагическом и кровавом прошлом, люди, должно быть, испытывали те же чувства, какие испытал Род в своем атавистическом сне. Земля, объединенная идеей межпланетных путешествий, ставших реальностью, подчинила себе Марс — вторую планету Солнечной системы, где существовала разумная жизнь. После этого началась стремительная колонизация космоса. Потом некоторые колонии захотели независимости и даже стали претендовать на роль верховных правителей. В истории этот период получил название «кровавых веков».

Род встал и собрался одеться. Что такое? Ложась спать, он, как всегда, аккуратно повесил одежду на спинку стула. Но сейчас его одежда почему-то валялась на полу, словно он был последним неряхой и вдобавок раздевался впотьмах.

«Земля благословенная! — подумал Род Кейкер. — Неужели этой ночью я ходил во сне? Или то был не сон и я действительно вставал, одевался и выходил на улицу? Получается, я выполнял приказы шепчущих голосов?»

«Нет, — твердо сказал себе Род. — Я никогда не страдал лунатизмом, и никаких хождений во сне прошлой ночью у меня не было. Должно быть, я раздевался машинально, не глядя, куда кладу одежду. Неудивительно, ведь я продолжал раздумывать об убийстве Дима. Скорее всего, я просто кинул одежду куда попало».

Он быстро надел форму и поспешил к себе в кабинет. И в самом деле, на свежую голову он быстро покончил со всеми бланками и формулярами. В графе «Причина смерти» Кейкер написал: «По заявлению главного врача, производившего осмотр и вскрытие тела, смерть наступила в результате шока, вызванного бластерным ранением».

Род считал, что ловко выпутался; он не называл причину смерти, а лишь приводил свидетельство Скиддера.

Запечатав всю свою писанину в конверт, Кейкер вызвал курьера и велел ему поторапливаться, чтобы успеть к отлету почтового корабля. После этого он позвонил Бэрру Максону.

— Я насчет дела об убийстве Дима, инспектор. Как ни жаль, но мы пока не имеем никаких зацепок. До Брэгера в магазин никто не входил и оттуда не выходил. Полицейские расспросили всех соседей Дима. Сегодня я займусь расспросом его друзей.

Инспектор Максон недовольно покачал головой.

— Используйте все возможности, лейтенант, — сказал он. — Сами понимаете: время очень дорого. Мы обязательно должны раскрыть дело Дима. Чтобы в наши дни совершались убийства? И чтобы мы не нашли преступника? Это уже просто немыслимо. И недопустимо, поскольку может спровоцировать новые преступления.

Лейтенант Кейкер мрачно кивал. Его одолевали схожие мысли. Он тоже думал о социальных последствиях нераскрытого убийства. И потом, раскрытие этого преступления было его прямой служебной обязанностью. Лейтенант полиции, позволивший убийце скрыться, мог навсегда распрощаться со своей карьерой.

Экран видеофона погас. Кейкер достал из ящика стола список друзей Виллема Дима и принялся изучать его, прикидывая «на глазок» очередность визитов.

Напротив Перри Питерса карандаш Кейкера поставил единицу. На то у лейтенанта имелось две причины. Во-первых, мастерская Питерса находилась почти рядом с магазином Дима. А во-вторых — этого человека Кейкер знал лучше, чем остальных, не считая, пожалуй, профессора Айена Гордона. Но к Гордону он пойдет после всех. К тому времени болеющий профессор, наверное, уже проснется, а его дочь Джейн окажется дома.

Перри Питерс был рад видеть Кейкера и сразу же догадался о цели его прихода.

— Привет, Шейлок, — сказал он.

— Как ты меня назвал? — спросил Род.

— Шейлок — великий сыщик седой древности. Итак, первая загадка за всю твою карьеру полицейского. Или ты пришел рассказать мне о разгадке?

— Между прочим, великого сыщика, к которому ты меня примазал, звали Шерлок. Шерлок Холмс. А разгадки у меня пока что нет, Перри. Поэтому расскажи-ка мне все, что тебе известно о Диме. Если не ошибаюсь, вы с ним были почти в приятельских отношениях.

Перри Питерс задумчиво поскреб подбородок и уселся на верстак. Он был настолько долговязым, что ему даже не понадобилось вспрыгивать туда. Просто сел, и все.

— Забавный коротышка был этот Виллем Дим, — сказал Питерс. — Многие не любили его за язвительность и за безумные высказывания насчет политики. Что касается меня… по-моему, в чем-то он, возможно, был прав. Политика — вещь запутанная. Но в шахматы он играл превосходно.

— Шахматы были единственным его увлечением?

— Нет. Он любил мастерить всякие штучки — в основном, технические безделушки. Некоторые ему здорово удавались, хотя занимался он ими для собственного развлечения и даже не пытался их запатентовать или сделать на них деньги.

— Так он что, был изобретателем вроде тебя, Перри?

— Я бы не сказал. Повторяю: он любил мастерить разные пустячки. В основном совсем маленькие. Его привлекали не столько оригинальные идеи, сколько филигранная работа. В этом он был действительно силен. Я уже говорил тебе, что эти игрушки служили ему развлечением.

— А он когда-нибудь помогал тебе с твоими изобретениями? — спросил Кейкер.

— Случалось, и не раз. Но опять-таки, его мало интересовали мои замыслы. Зато сделать какую-нибудь трудную, заковыристую деталь — другое дело.

Перри Питерс обвел рукой мастерскую.

— Мои инструменты годятся для грубой работы. Больше тысячной доли микрона они не дают. А у Виллема есть станочек — просто сказка. На нем можно было резать что угодно с точностью до пятидесятитысячной доли.

— Перри, у него были враги?

— Я о таких не слыхал. Честно, Род. Его многие, очень многие недолюбливали, но это была вполне обычная неприязнь. То есть из неприязни к нему люди предпочитали покупать книги и микрофильмы в других магазинах. Но из неприязни к Виллему убивать его? Они же не психи.

— Как ты думаешь, была ли смерть Дима кому-нибудь на руку?

— Хм… пожалуй, нет, — после недолгого размышления ответил Питерс. — У него остался наследник. Племянник на Венере. Я его однажды видел: приятный парень. Но наследство не ахти какое. Думаю, не более нескольких тысяч кредиток.

— Перри, вот список друзей и знакомых Дима, — сказал Кейкер, подавая ему лист. — Посмотри, может, припомнишь и другие фамилии. Или у тебя возникнут какие-нибудь соображения.

Долговязый изобретатель внимательно просмотрел фамилии в списке и вернул его Кейкеру.

— Похоже, здесь перечислены все, — сказал Питерс. — Пара фамилий меня немного удивила. Не думал, что Дим хорошо их знал. Только вряд ли у него были друзья. Знакомые — еще туда-сюда. Но в основном — постоянные покупатели.

Кейкер убрал список в карман.

— Над чем сейчас колдуешь? — спросил он Питерса.

— Да, боюсь, завис я на одной штуке, — ответил изобретатель. — Мне сейчас позарез была бы нужна помощь Дима. Или, по крайней мере, его чудо-станок. Без этого я не смогу продолжать работу.

Перри взял с верстака защитные очки. Таких причудливых очков Род Кейкер еще не встречал. Вместо круглых стекол там были две стеклянные дуги, вделанные в эластичный синтетический материал. Судя по всему, эти очки должны были плотно прилегать к лицу. Чуть выше, примерно на уровне лба, находился цилиндрик диаметром не более полутора дюймов.

— Новая разновидность очков для подводного плавания? — спросил Кейкер.

— Нет. Это очки для работы в радитовых шахтах. Излучение от радитового сырья мгновенно разрушает любую прозрачную поверхность. И искусственные материалы, и природные. Даже кварц. К тому же излучение губительно для глаз. Поэтому добытчикам радита до сих пор приходится работать с плотными повязками на глазах и собирать сырье ощупью.

Род Кейкер с любопытством смотрел на очки.

— Я только не пойму, как такая конструкция стекол может защитить глаза?

— Видишь цилиндрик? Это моторчик. Он приводит в действие специальные стеклоочистители, отсюда и такая странная конструкция стекол. Представь себе: эти старинные «дворники» оказались наилучшим решением.

— Понимаю, — сказал Кейкер. — «Дворники» непрерывно размазывают по стеклам какую-нибудь защитную жидкость. Так?

— Да, только это не стекла, а пластинки кварца. Обычно радит уже через доли секунды уничтожает защитные свойства кварца. «Дворники» мотаются туда-сюда с бешеной скоростью. Настолько быстро, что, когда ты наденешь очки, ты этого просто не заметишь. Длина «дворников» равна половине длины кварцевых дуг, поэтому в каждую долю секунды надевший очки видит только крошечную часть пространства. В целом же он видит так, как в густых сумерках, но даже это несравненно лучше, чем работать вслепую.

— Замечательно, Перри. Наверное, с тьмой легче справиться, чем с радитовым излучением. Можно будет осветить шахты каким-нибудь сверхъярким светом. Ты уже испытывал эти очки?

— Да, и они работают. Но тут есть одна сложность. Стержни «дворников» от трения быстро нагреваются, расширяются и примерно через минуту работы начинают заедать. Мне приходится подгонять их под нужный стандарт, а для этого требуется такой станок, как у Дима. Ты бы мог устроить так, чтобы мне на пару дней дали его станочек? Хотя бы на день?

— А почему бы нет? — ответил Кейкер. — Я поговорю с тем, кого инспектор назначит судебным исполнителем. Думаю, потом ты просто выкупишь станок у наследника Дима. Или его племянник тоже любит мастерить?

Перри Питерс замотал головой.

— Нет. Этот малый вряд ли отличит станок своего дяди от обычной сверлилки. Я буду чертовски признателен тебе, Род, если ты поможешь мне с покупкой этой малютки.

Кейкер уже собирался уйти, когда Питерс его остановил.

— Погоди.

Вид у изобретателя был несколько растерянный.

— Наверное, я должен сказать тебе это, Род, — наконец произнес он. — Я знаю кое-что еще относительно увлечений Дима. Возможно, тут есть какая-то связь с убийством. Не берусь судить. Я бы вообще не стал об этом говорить, но теперь Дим мертв, и мои слова никак ему не повредят.

— И чем же еще увлекался Дим?

— Запрещенными политическими книгами. Он втихомолку приторговывал ими. Книги из списка. Думаю, тебе не надо объяснять, что это такое.

Кейкер присвистнул.

— Я и не подозревал, что эти книги до сих пор издаются. Невзирая на строгие наказания, установленные Советом? Неужели кому-то хочется рисковать?

— Человеческое любопытство не запретишь никакими законами. Людям по-прежнему хочется знать то, чего им знать нельзя. Если не для преступных целей, то хотя бы для того, чтобы разобраться — почему им этого нельзя знать.

— Книги из «серого» и «черного» списков, Перри?

Изобретатель недоумевающе глядел на него.

— Впервые слышу. Неужели они еще и подразделяются?

— Официальный список запрещенных книг разделен на две группы, — пояснил Кейкер. — По-настоящему опасные книги входят в «черный» список. Хранение таких книг у себя дома влечет суровое наказание, а за их написание или печатание полагается смертная казнь. Менее опасные книги — это «серый» список.

— Я не знаю, какими именно торговал Виллем. Только не для протокола: он давал мне почитать парочку таких книг. Скучища страшная. Сплошные неофициальные политические теории.

— Значит, ты читал книги из «серого» списка, — с явным облегчением заключил лейтенант Кейкер. — Вся теория относится к «серому» списку. В «черный» включены книги с опасными практическими сведениями.

— Например? — изобретатель с нескрываемым любопытством смотрел на Кейкера.

— Там рассказывается, как делать разные противозаконные вещи, — объяснил Кейкер. — Например, «смертоносец». Это невероятно ядовитый газ. Нескольких фунтов достаточно, чтобы отравить население большого города. Неудивительно, что Совет запретил его производство. Любая книга, где описывается изготовление «смертоносца», автоматически попадает в «черный» список. Иначе какой-нибудь кретин, того и гляди, спровадит в преисподнюю всех своих сограждан.

— Ради чего?

— Представь себе психа, который затаил на кого-нибудь злобу, — сказал Кейкер. — Или не психа, а человека с преступными намерениями. Или еще хуже: главу какого-нибудь местного правительства, которому вздумалось подчинить себе соседние территории. Такие знания запросто способны нарушить мир и порядок во всей Солнечной системе.

Перри Питерс с понимающим видом кивал.

— Я согласен с тобой. Правда, я и сейчас не уверен, имело ли это какое-то отношение к убийству Дима. Но лучше, чтобы ты знал об этой стороне его бизнеса. Вам стоит проверить содержимое его магазина, пока там не появился новый владелец.

— Мы обязательно проверим. Огромное тебе спасибо, Перри. Если не возражаешь, я позвоню от тебя и распоряжусь, чтобы немедленно начали осмотр. Не хотелось бы обнаружить там книги из «черного» списка. Но уж если найдутся, мы позаботимся, чтобы они попали куда следует.

С экрана видеофона на Кейкера глянуло испуганное лицо его секретарши. Увидев Рода, она облегченно вздохнула.

— Мистер Кейкер, я уж и не знала, где вас искать, — выдохнула она. — Тут такое случилось, просто жуть. Еще одна смерть.

— Опять убийство? — спросил Кейкер, у которого внутри все похолодело.

— Этого никто не знает. Человек десять или даже больше видели, как он выпрыгнул из окна. Высота была не такой уж большой — двадцать футов. При здешней гравитации он не должен был расшибиться насмерть. Но когда они подбежали, он был мертв. Четверо человек узнали его. Это был…

— Ну, скорее, кто это был?

— Лейтенант Кейкер, я говорю с их слов. Все четверо утверждали, что это был Виллем Дим!

Реальность была продолжением кошмарного сна. Главный врач осматривал лежащее на носилках тело, а лейтенант Род Кейкер пытался сделать то же самое, заглядывая через плечо Скиддера. Утилизаторы нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

— Поторопитесь, док, — сказал один из них. — Он вот-вот начнет разлагаться, а нам еще целых пять минут ехать до крематория.

Доктор Скиддер лишь кивнул и продолжал осмотр.

— Ни пятнышка, Род, — сказал он лейтенанту. — Ни малейших следов яда. Вообще никаких следов. Просто мертв, и все тут.

— Но если он не разбился, что тогда вызвало смерть?

— Какое там разбился, если на теле — ни царапинки? Единственное заключение, которое я могу сделать, — сердечный приступ. Все, ребята, можете уносить.

— Лейтенант, вы тоже закончили осмотр? — спросил утилизатор.

— Да, — ответил Кейкер. — А теперь попробуем разобраться, Скиддер. Кто из них был настоящим Виллемом Димом?

Главный врач провожал глазами носилки. Все как вчера, когда другие утилизаторы вот так же несли к грузовику тело под белым покрывалом. Скиддер беспомощно пожал плечами.

— Думаю, это уже по вашей части, лейтенант. В моих силах лишь удостоверить причину смерти.

— Но вы согласны, что получается какая-то бессмыслица? Третий сектор не так уж велик, чтобы мы ничего не знали о двойнике Дима, если бы он существовал. Но кто-то из них и впрямь является двойником. Между нами, кого из двоих вы считаете настоящим Димом?

Доктор Скиддер мрачно покачал головой.

— У Виллема Дима была весьма приметная бородавка на носу, — сказал он. — Так вот, Род, эту бородавку я видел у обоих трупов. Причем обе были настоящими: никаких подделок. Здесь я могу поклясться своей профессиональной репутацией. Пойдемте-ка ко мне, и я вам отвечу, кто из мертвецов — настоящий Виллем Дим.

— Это как?

— Очень просто. В налоговом управлении есть отпечатки пальцев всех жителей Каллисто, включая и Виллема Дима. Существует также обязательное правило: брать отпечатки пальцев умерших.

— И у вас есть отпечатки пальцев обоих трупов? — спросил Кейкер.

— Разумеется. И оба раза я снимал их до вашего появления. Первые лежат у меня в кабинете. Давайте сделаем так. Вы свяжетесь с налоговым управлением и затребуете у них отпечатки пальцев Дима. Потом мы встретимся у меня в кабинете и сличим их.

Кейкер облегченно вздохнул и сразу же согласился. По крайне мере, хоть здесь появится ясность.

В этом сравнительно блаженном состоянии лейтенант находился и полчаса спустя, когда принес из налогового управления отпечатки пальцев Виллема Дима и вместе со Скиддером занялся их сличением с отпечатками пальцев, взятых у обоих трупов.

На всех трех листках отпечатки были… совершенно одинаковыми.

— Ну и ну, — растерянно протянул Кейкер. — Скиддер, вы уверены, что не перепутали отпечатки?

— Каким образом, Род? У каждого покойника я снимал отпечатки только один раз. Если бы даже я перемешал листки сейчас, пока мы их рассматривали, результат все равно был бы тот же. Отпечатки на всех трех листках одинаковы.

— Но такого не может быть.

Скиддер пожал плечами.

— Думаю, нам нужно поставить в известность инспектора, — сказал он. — Я сейчас его вызову, и мы послушаем, что скажет он. Согласны?

Спустя еще полчаса Кейкер докладывал о случившемся инспектору Бэрру Максону. Доктор Скиддер подкреплял основные пункты его доклада. Глядя, каким становится лицо инспектора, лейтенант искренне радовался присутствию Скиддера и его поддержке.

— Думаю, вы не станете возражать, что нужно немедленно поставить в известность координатора сектора и просить его прислать сюда следователя по особо важным делам?

Вопрос инспектора адресовался Кейкеру. Лейтенант кивнул, хотя и не слишком охотно.

— Мне неприятно признаваться в своей некомпетентности, инспектор, но, похоже, так оно и есть, — сказал Род. — Это преступление никак не отнесешь к числу обычных. Происходящее становится чересчур сложным, чтобы я мог разбираться в нем самостоятельно. Мне думается, что у этого убийства может быть куда более серьезная и зловещая подоплека.

— Вы правы, лейтенант. Я позабочусь, чтобы следователь прибыл к нам уже сегодня и немедленно встретился с вами.

— Скажите, инспектор, существуют ли такие устройства или процессы, которые позволяли бы копировать человеческое тело? — спросил Кейкер. — И может ли такое копирование отмечаться разумом копируемого или происходить неосознанно?

Вопросы явно озадачили Максона.

— Вы считаете, Дим мог оказаться жертвой каких-нибудь дилетантских опытов? Насколько мне известно, копировальных устройств для человеческого тела еще не изобрели. Никому не удалось точно воспроизвести даже объекты неживой природы. Серийное производство — не в счет. А вы, Скиддер, слышали о чем-нибудь подобном?

— Нет, — ответил главный врач. — Полагаю, Род, такие штучки не по зубам даже вашему другу Перри Питерсу.

Из кабинета Максона Кейкер направился в магазин Дима. Брэгер нес там вахту, и они вдвоем тщательнейшим образом осмотрели весь товар. Это было долгим и нудным занятием, поскольку каждой книге и микрофильму требовалось уделить хотя бы несколько минут.

Кейкер знал: изготовители запрещенных книг отличались изобретательностью и умело маскировали их. Нередко они брали обложку какого-нибудь популярного романа и даже вставляли несколько начальных глав оттуда. Аналогичным образом поступали они и с микрофильмами.

Когда осмотр подошел к концу, за окнами уже сгущались сумерки, подцвеченные Юпитером. Но Род Кейкер был доволен: они с Брэгером проделали колоссальную работу. Однако ни запрещенных книг, ни запрещенных микрофильмов в магазине не оказалось.

Кейкер решил проверить и квартиру Дима. Отправленные туда полицейские тщательно пересмотрели все. Безрезультатно.

— Единственное, нашли какой-то венерианский памфлет, — сказал ему по видеофону один из полицейских, и в его голосе Кейкер уловил оттенок сожаления.

— А вам не попадался небольшой станок для тонкой и высокоточной работы? — спросил Род.

— Станок? Нет, ничего такого нам не встретилось. Одну комнату Дим целиком превратил в мастерскую, но и там мы не видели никакого станка. А это важно?

В ответ Кейкер лишь уклончиво хмыкнул. Когда в деле полно больших загадок, что изменится, если к ним добавится еще одна, маленькая?

— Чем займемся дальше, лейтенант? — спросил Брэгер, когда экран видеофона погас.

Кейкер вздохнул.

— Вам пора отдыхать, Брэгер, — сказал он. — Но вначале пришлите людей для охраны магазина и квартиры Дима. Я пока останусь здесь и дождусь смены.

Когда Брэгер ушел, Кейкер устало опустился на ближайший стул. Чувствовал он себя прескверно, да и мозг работал кое-как. Глаза лейтенанта бесцельно скользили по аккуратным полкам, и эта аккуратность почему-то действовала на него угнетающе.

Найти бы хоть какую-нибудь зацепку! Уилдеру Уильямсу никогда не приходилось расследовать дело с двумя идентичными жертвами, одна из которых была убита пятью различными способами, а другая скончалась без видимых следов насилия. Чертовщина какая-то, да и только. Но все равно надо действовать дальше. И куда теперь?

Он так и не успел сегодня повидаться с другими людьми из списка друзей Дима. Уже вечер. Времени хватит лишь на кого-то одного? Кого?

Может, снова заглянуть к Перри Питерсу, рассказать ему об исчезновении станка? Вдруг у долговязого изобретателя появятся мысли на этот счет? Впрочем, какое отношение имеет станок ко всей этой сумятице? Ведь точную копию трупа на станке не выточишь!

Или пойти к профессору Гордону? Кейкер выбрал второй вариант.

Он позвонил Гордонам. На экране появилось лицо Джейн.

— Как твой отец, Джейн? — спросил Кейкер. — Он в силах немного поговорить со мной сегодня?

— Конечно, Род, — ответила девушка. — Ему стало значительно лучше. Он даже подумывает, не отправиться ли завтра в университет. Приходи к нам, не задерживаясь. Род, ты жутко выглядишь. Что с тобой?

— Ничего. Просто чувствую себя немного одураченным. А в остальном, Джейн, все нормально.

— У тебя даже лицо вытянулось от голода, и взгляд соответствующий. Когда ты в последний раз ел?

У Кейкера округлились глаза.

— Земля благословенная! Я вообще забыл про еду. Я сегодня проспал и даже не позавтракал.

Джейн Гордон засмеялась.

— Брось прикидываться! Давай, поторапливайся. К твоему приходу я успею что-нибудь приготовить.

— Но…

— Никаких «но». Когда появишься?

Едва успев закончить разговор с Джейн, лейтенант Кейкер услышал стук в дверь магазина. Он поднял жалюзи и открыл дверь.

— Привет, Риз. Вас прислал Брэгер?

Полицейский кивнул.

— Он сказал, чтобы я оставался здесь на всякий случай. Можно уточнить, на какой случай?

— Обычный: вы просто будете здесь дежурить, — пояснил Кейкер. — Мне пришлось проторчать в этом магазине весь день. Надеюсь, за это время никаких ошеломляющих событий не случилось?

— Да так, мелочи. Сегодня только и делали, что арестовывали уличных ораторов. Шизики, как на подбор. Просто эпидемия какая-то.

— Вы еще накликаете! И о чем они болтали?

— Да всё про Второй сектор. Не пойму, что он им так дался? Пытались разжигать у слушателей ненависть ко Второму сектору. Наверное, чтобы люди обозлились и двинулись туда наводить порядки. Аргументы у них — как у завзятых психов.

В памяти Рода Кейкера что-то тревожно шевельнулось, но он так и не мог вспомнить, с чем это связано. Второй сектор? А ведь кто-то совсем недавно говорил ему нечто похожее про Второй сектор. Тоже полнейшую чушь: что-то насчет наживы и обмана… про марсианскую кровь. Глупость, какую только во сне и увидишь. Хотя у многих здешних жителей предки были с Марса, и в их жилах есть марсианская кровь.

— И сколько ораторов вы арестовали? — спросил он полицейского.

— Семеро. Еще двоим удалось смыться. Но пусть только где-нибудь покажутся — мы мигом их сцапаем.

Лейтенант Кейкер медленно шел к дому, где жили Гордоны, и все время пытался вспомнить, где же он недавно слышал подстрекательские речи против Второго сектора. Ведь не случайно же, словно из-под земли, появилось девять сумасбродных радикалов, проповедующих одинаковые идеи.

Подпольная политическая организация? Но уже почти сто лет, как ни о чем подобном не было слышно. При гибком и демократичном местном правительстве, являвшемся составной частью стабильного межпланетного правительства, бороться было не с чем, и подпольные организации вымерли сами собой. Разумеется, всегда найдется кто-то недовольный или обиженный. Но чтобы сразу девять?

Это было не меньшим безумием, чем дело об убийстве Виллема Дима. И такой же бессмыслицей. Словно дурацкий сон. Сон? Он ведь пытался что-то вспомнить про свой сон. Сегодня ночью ему снилась какая-то нелепица. Но какая?

Увы, снам свойственно проскальзывать мимо сознательного разума спящего. И Кейкер не был исключением.

Ничего, завтра он сам допросит этих арестованных радикалов. Или примет участие в допросе. Его ребята пойдут по следу и, скорее всего, быстро найдут гнездо, откуда выпорхнули девять «птенцов». В том, что они из одного гнезда, Кейкер не сомневался.

Не случайно же они все вынырнули в один день. Безумие. Такое же безумие, как неожиданное появление второго трупа торговца книгами и микрофильмами. Может, поэтому в мозгу у Кейкера события вокруг убийства Дима и эти доморощенные радикалы сплетались в один клубок? Как ни странно, тогда появлялся хотя бы отдаленный смысл. А если рассматривать оба дела порознь, смысл вообще исчезал.

И почему он не согласился перебраться на Ганимед, когда ему предлагали? Приятная, добропорядочная планетка. Людей там не убивали два раза подряд. Но на Ганимеде не было Джейн Гордон. Она жила здесь, в Третьем секторе, и сейчас он шел к ней домой.

И все обстояло замечательно, если не считать его чертовской усталости, мешавшей связно думать. Были еще две досадные помехи: Джейн Гордон смотрела на него как на брата и отвергала его ухаживания. Это первая. А вторая — скорее всего, его выгонят с работы, и он сделается посмешищем на всей Каллисто, если следователь по особо важным делам найдет простые и логичные объяснения случившемуся, которые он, Род Кейкер, проглядел…

Джейн Гордон встретила его на пороге. Сегодня она показалась Роду красивее, чем когда-либо. Она улыбалась, но едва он оказался в освещенной прихожей, улыбка сменилась обеспокоенным взглядом.

— Род! — почти закричала она. — Да ты совсем дошел. Чем еще ты себя истязал, кроме голода?

Род Кейкер с трудом улыбнулся.

— Гонялся в темных переулках за темными личностями, Ледышка. Я могу от вас позвонить?

— Само собой. Еда готова. Пока ты говоришь, я накрою на стол. Папа лег вздремнуть и просил его разбудить, как только ты появишься. Но сначала я тебя покормлю.

Джейн скрылась на кухне. Род почти упал в кресло перед видеофоном и вызвал полицейское управление. На экране появилось красное мясистое лицо лейтенанта Боргсена, заступившего на ночное дежурство.

— Привет, Борг, — начал Кейкер. — Я тут узнал про семерых психов, которых вы задержали. Вы их…

— Уже девять, — перебил его Боргсен. — Мы взяли и тех двоих, о чем я крупно сожалею. Чуть сами не спятили.

— Они что, опять принялись за свое?

— Нет. Сгинуть мне в Поясе астероидов, они явились добровольно. Мы не имели права вытолкать их вон, поскольку против них есть обвинения. И вдруг они принялись клясться и божиться… хочешь знать, какой номер они отмочили?

— Жду не дождусь.

— Они вопили во все горло, что это ты нанял их, пообещав каждому сотню кредиток.

— Ну да?

Боргсен диковато расхохотался.

— Представляешь, эти двое явились к нам с добровольным признанием, а остальные семь… Марс багровый, зачем я сделался полицейским? Ведь была же возможность стать пожарным на космическом корабле. Так нет, угораздило меня.

— Послушай, может, мне зайти? Пусть-ка повторят свои сказки в моем присутствии.

— Думаю, что повторят, и весьма охотно. Только зачем, Род? Они утверждают, что ты нанял их днем, когда на самом деле вы с Брэгером торчали в магазине Дима. Каллисто просто сходит с ума, Род. И я тоже. Хочешь еще новость? Уолтер Джонсон пропал. С утра никто его не видел.

— Что? Личный секретарь инспектора? Ты, видно, издеваешься надо мной, Борг.

— Поиздевался бы, если б не было так тошно. Радуйся, что ты сейчас не на дежурстве. Максон рвет и мечет, требуя, чтобы разыскали его секретаря. Да и история с Димом ему не по нутру. Похоже, старик хочет свалить всю вину на нас. Говорит, что одно убийство — и то слишком много для нашего управления. Род, так который из них оказался Димом? Чего-нибудь разнюхал?

Кейкер вяло усмехнулся.

— Поскольку с этим Димом мы хлебнули чудес, предлагаю: пусть один будет называться Дим, а другой — Чудим. Копия, неотличимая от оригинала. Хотя сдается мне — мы имеем оригинал в двух экземплярах.

— Но как один человек может раздвоиться?

— А как одного человека можно убить пятью способами? — парировал Кейкер. — Ответь мне на этот вопрос, и я отвечу на твой.

— Ладно, — сказал Боргсен и с образцовой лаконичностью добавил: — В том деле есть еще один забавный момент.

Когда Джейн Гордон пришла за ним, чтобы увести на кухню и накормить, она застала Рода хохочущим до слез. Она улыбнулась, но ее глаза оставались встревоженными.

Кейкер послушно проследовал на кухню и убедился, что действительно зверски хочет есть. Проглотив три внушительные порции, он вновь почувствовал себя почти что человеком. Заботы не исчезли, но сейчас они отодвинулись на задний план и не мешали общению с Джейн.

Хрупкий профессор Гордон уже ждал его в гостиной.

— Род, честное слово, вы сейчас похожи на драного кота, — сказал он. — Садитесь, не то, чего доброго, рухнете на пол.

Кейкер улыбнулся.

— Скорее на объевшегося кота, профессор. В Джейн пропадает редкостная повариха.

Он опустился в кресло напротив Гордона. Джейн Гордон примостилась на подлокотнике отцовского кресла, и теперь Род получил десерт для глаз. Ну как девчонка с такими нежными, созданными для поцелуев губами может рассматривать замужество лишь с «научной точки зрения»? Как девчонка с такими…

— Не знаю, Род, могло ли это иметь отношению к убийству Виллема Дима, но покойный торговал запрещенными книгами и давал их читать, — сказал Гордон. — Теперь мое признание ему уже не повредит, поскольку бедный малый мертв.

Почти то же самое ему говорил сегодня Перри Питерс, и опять дело касалось запрещенных книг.

Кейкер кивнул.

— Мы тщательно осмотрели и магазин, и квартиру Дима, но ничего не нашли, — сказал он. — И вряд ли вы могли знать, какие именно книги…

Профессор Гордон улыбнулся.

— Нет, Род, я знаю, какие именно. Только пусть это останется между нами. Надеюсь, у вас в кармане не лежит диктофон и вы не записываете нашу беседу? Кое-какие из запрещенных книг мне довелось прочесть.

— Вы их читали? — с искренним удивлением спросил Кейкер.

— Мальчик мой, ученые — любопытный народ, и я не составляю исключения. Боюсь, что такой порок, как чтение книг из «серого» списка, в большей степени присущ университетским преподавателям, чем людям из других социальных слоев. Понимаю, нельзя поощрять торговлю запрещенной литературой, но чтение нелегальных книг само по себе вряд ли может повредить человеку рассудительному и уравновешенному.

— Можешь не сомневаться, Род: мой отец — человек рассудительный и уравновешенный, — сказала Джейн. — Настолько рассудительный, что так и не позволил мне прочитать ни одной книжки Дима.

Кейкер облегченно вздохнул. Услышав от Гордона про «серый» список, он успокоился. Чтение книг из этого списка считалось не более чем проступком.

— А вам когда-нибудь случалось читать книги из этого списка? — спросил профессор.

Кейкер покачал головой.

— Значит, вы, скорее всего, даже не слышали о гипнозе. А ведь некоторые обстоятельства в деле Дима… Мне думается, там не обошлось без применения гипноза.

— Я даже не знаю, профессор, с чем это едят, — честно признался Кейкер.

Хрупкий маленький человек вздохнул.

— Видите, Род, как иногда плохо не читать запрещенных книг? — сказал Гордон. — Гипноз представляет собой контроль, который разум одного человека устанавливает над разумом другого. Прежде чем гипноз объявили вне закона, он достиг очень высокого уровня развития. Стало быть, вы не слышали ни о Капрелианском Ордене, ни о Варгасовом колесе?

Кейкер снова покачал головой.

— История этого вопроса как раз изложена в нескольких книгах. Все они входят в «серый» список, — сказал профессор. — Методы гипноза и конструкция Варгасова колеса, сами понимаете, относятся к «черному» списку. Такие книги, надо думать, являются самыми опасными, а потому самыми запретными. Не волнуйтесь, я их не читал, зато я читал об истории гипноза.

Давным-давно, еще в восемнадцатом веке, жил некто по имени Месмер.[8] Его считают первым гипнотизером-практиком, а возможно — и создателем методов гипноза. Как бы там ни было, Месмер придал гипнозу более или менее научный облик. К началу двадцатого века о гипнозе было известно уже намного больше, и он широко применялся в медицине. Через сто лет гипноз значительно потеснил традиционную фармакологическую медицину и хирургию. С его помощью излечивали едва ли не половину всех больных. Разумеется, были и случаи злоупотребления гипнозом, но они оставались сравнительно редкими.

Еще через сто лет наступил коренной перелом. Месмеризм развился настолько, что стал угрожать безопасности общества. Любой преступник или корыстный политик мог безнаказанно пользоваться гипнозом в своих интересах. Появилась возможность постоянно держать под гипнозом большие массы людей.

— Вы хотите сказать, что какой-нибудь маньяк мог заставить людей думать так, как ему надо? — спросил удивленный Кейкер.

— Не только думать. Он мог заставить их делать то, что ему надо. Телевидение давало возможность одновременно влиять на миллионы людей.

— Но почему же правительство не попыталось как-то упорядочить применение гипноза?

Профессор Гордон слегка улыбнулся.

— Каким образом, Род? Ведь законодатели тоже были подвержены гипнозу. А вскоре, словно и так было мало сложностей, положение усугубилось изобретением Варгасова колеса. Сам принцип был открыт еще в девятнадцатом веке. Он довольно прост: когда человек смотрит на вращающиеся с определенной скоростью зеркала, он постепенно впадает в гипнотический транс и становится управляемым. В двадцать первом веке передача мыслей на расстояние сделалась обыденным явлением. А в двадцать втором Варгас соединил оба принципа в своем изобретении, названном Варгасовым колесом. Оно представляло собой подобие шлема. Наверху располагалось вращающееся колесо, состоящее из особых миниатюрных зеркал.

— И как оно действовало, профессор? — спросил Кейкер.

— Надевший Варгасово колесо мгновенно устанавливал полный контроль над каждым, кто видел его, будь то непосредственно или на телевизионном экране, — ответил Гордон. — Вращающиеся зеркала погружали людей в нужное гипнотическое состояние, а шлем каким-то образом передавал через колесо мысли гипнотизера. Люди становились пассивными, и в таком состоянии им можно было внушить любые мысли. И это еще не все. Шлем… точнее, колесо можно было настроить на создание определенных зрительных галлюцинаций, которые до сих пор внушались словесно и требовали затраты сил и внимания. Колесо не мешало гипнотизеру, если понадобится, контролировать ситуацию непосредственно силой своего разума.

— Какой ужас! — воскликнул Кейкер. — Теперь я понимаю, почему любые материалы о постройке Варгасова колеса должны были попасть в «черный» список. Прошиби меня Пояс астероидов! Ведь имея такое колесо, человек мог…

— Сделать почти все что угодно, — договорил за него Гордон. — В том числе — совершить убийство и заставить пятерых людей увидеть пять разных причин смерти.

Кейкер тихо присвистнул.

— Или сделать девятерых уличных горлопанов пешками в своей игре. Возможно, они совсем не радикалы. Обычные законопослушные граждане, из которых сделали черт-те что.

— Девять человек? — насторожилась Джейн Гордон. — При чем здесь девять человек, Род? Я ничего не слышала об этом.

Но Род уже вскочил с кресла.

— У меня сейчас нет времени на объяснения, Ледышка, — сказал он. — Я все расскажу тебе завтра. Я обязательно должен добраться… Профессор, это все, что вы знаете о Варгасовом колесе?

— Все, мой мальчик. Я просто допустил такую возможность. Насколько я знаю, Варгасовых колес успели изготовить совсем немного. Пять или шесть. Потом правительство объявило их вне закона, и все они были уничтожены. Но за это пришлось заплатить миллионами жизней.

Когда удалось одолеть эту чуму, началась колонизация планет. Был создан Совет Солнечной системы, контролирующий все местные правительства. Тогда же гипноз признали слишком опасным средством воздействия на людей и поставили под запрет. Понадобилось еще несколько столетий, чтобы вытравить из памяти всякое знание о гипнозе, но борьба увенчалась успехом. Вы ничего не слышали о нем — вот вам и доказательство успешности этой борьбы.

— Но ведь у гипноза были и положительные стороны, — сказала Джейн. — Значит, человечество лишилось и их?

— Конечно, — подтвердил ее отец. — Правда, к тому времени медицина достигла значительных успехов, и это уже не выглядело невосполнимой утратой. Современные врачи прекрасно лечат все, что когда-то лечили с помощью гипноза.

Кейкер остановился на пороге гостиной.

— Профессор, как вы считаете, кто-нибудь мог получить от Дима книгу из «черного» списка и узнать все эти секреты?

Гордон пожал плечами.

— Такое возможно. Я вполне допускаю, что к Диму попадали книги из «черного» списка. Но он был осторожен и никогда не предлагал подобных книг мне. Так что утверждать не могу.


Лейтенанта Боргсена Кейкер застал почти в невменяемом состоянии.

— А, это ты, — равнодушно бросил тот. — Слушай, мир точно рехнулся. Кто первым обнаружил Виллема Дима мертвым? Брэгер? И это случилось вчера, в десять утра? Брэгер услышал выстрел, увидел мертвого Дима и оставался караулить тело, пока не появились Скиддер, утилизаторы и ты?

— Да, а что? — спросил Кейкер.

Лицо Боргсена было красноречивее всяких слов.

— Ничего. Ровным счетом ничего, кроме ма-алюсенькой закавыки. Вчерашним утром Брэгер с девяти до одиннадцати находился в травматологическом пункте по причине растяжения связок голеностопного сустава. Семь врачей, а также санитары и посетители клянутся, что видели его там. Вопрос: кто тогда был в это время в магазине Дима?

Кейкер нахмурился.

— Когда мы с ним ворошили полки у Дима, он прихрамывал. Это я помню. А что говорит сам Брэгер?

— Говорит, что был там, то есть — в магазине Дима, и первым обнаружил тело продавца. Мы по чистой случайности узнали про травмапункт. Если вообще существует такая штука, как случайность. Род, я просто схожу с ума. Медленно и неотвратимо. Как вспомню, что мне предлагали стать пожарным на космическом корабле, а я, идиот, выбрал эту проклятую работу… Сам-то ты узнал что-нибудь новенькое?

— Возможно. Но сперва хочу тебя спросить, Борг, о тех девятерых болтунах. Ведь у нас теперь их полный набор. Кто-нибудь пытался выяснить…

— A-а, вот ты о чем, — перебил его Боргсен. — Я их отпустил.

Кейкер не верил своим ушам. Он ошеломленно поглядел на своего ночного коллегу.

— Выпустил? — переспросил Род. — Но это же противозаконно. Парень, им же предъявлено обвинение. Без решения суда ты не имел права их отпускать.

— Представь себе, взял и отпустил. Я готов за это отвечать. Пойми, Род, они были правы.

— Правы? Да что ты городишь?

— Я в этом убежден. Людям нужно открыть глаза на все пакости, творящиеся во Втором секторе. Давно пора проучить тамошних жуликов и мерзавцев, и мы единственные, кто в состоянии это сделать. Третий сектор должен править всей Каллисто. Представляешь, Род, объединив под своим началом всю Каллисто, мы сможем захватить Ганимед.

— Борг, сегодня вечером не было никаких выступлений по телевидению? Может, ты наслушался чьих-то речей?

— Почему чьих-то? Наш друг Скиддер выступал. А ты разве не слышал? Должно быть, в это время ты шел сюда. Иначе ты бы знал. Он выступал по чрезвычайному каналу, когда автоматически включаются все телевизоры.

— Слушай, Борг, а он призывал к каким-нибудь действиям? Я имею в виду, против Второго сектора, против Ганимеда и вообще?

— Он сказал, что завтра в десять утра состоится всеобщее собрание. Там, на площади, нам все расскажут. Прийти должен каждый. Там мы с тобой и увидимся. Правда?

— Да, — ответил лейтенант Кейкер. — Боюсь, что там мы с тобой и увидимся. Ладно, Борг, я пошел спать.

Впервые за эти дни у Рода Кейкера появилась не очередная загадка, а первая разгадка. Меньше всего ему хотелось сейчас оставаться в управлении и слушать болтовню Боргсена, который явно находился под влиянием… Варгасова колеса. Да, ни более ни менее! Что еще могло заставить лейтенанта полиции Боргсена нести подобную чушь? Предположение профессора Гордона с каждой минутой становилось все более реальным. Никаким иным способом не удалось бы добиться такого оболванивания умов.

Кейкер брел в ночной темноте, слабо освещенной мерцанием Юпитера. Он не знал, куда и зачем идет. Дом, где находилась его квартира, остался позади. Дома ему сейчас было делать нечего.

Его поразила непривычная оживленность на улицах. Взглянув на часы, Кейкер удивился еще больше: два часа ночи. Обычно в такое время город полностью замирал.

Но сегодня все было по-другому. Люди не просто гуляли. Они куда-то брели; поодиночке или небольшими группами. И все двигались в абсолютной тишине. Только негромкий шелест шагов, и ни единого слова, ни единого шепота.

Шепота? Вид улиц и призрачные, молчаливо движущиеся силуэты напомнили Роду Кейкеру его вчерашний сон. Только теперь он понимал: увиденное не было ни сном, ни хождением во сне. Это было нечто другое: хождение под гипнозом.

Прошлой ночью кто-то заставил его одеться и тихо выбраться из дома на улицу. Как и сегодня, уличное освещение было погашено. Вряд ли это объяснялось халатностью городских служб. Скорее, тоже чей-то целенаправленный приказ.

Шепчущие голоса. Вчера он слышал шепчущие голоса. И даже вспомнил обрывки фраз:

— Убейте… убейте… убейте… Вы ненавидите их…

Рода Кейкера прошиб холодный пот. Произошедшее вчерашней ночью не было сном. Это была явь. Страшная явь, в сравнении с которой убийство какого-то желчного торговца книгами и микрофильмами представлялось детской шалостью.

Что-то угрожало городу. И не только городу. Кейкер чувствовал: угроза нависла над всеми обитаемыми мирами Солнечной системы. Еще немного, и, казалось бы, незыблемый порядок будет сметен неописуемым хаосом, и на человечество вновь обрушатся кровавые ужасы, каких оно не знало с двадцать четвертого века.

Откуда-то сверху Род Кейкер услышал голос, обращенный к толпе. Неистовый и хриплый от фанатизма. Кейкер свернул в сторону, прошел еще немного и оказался в гуще толпы, теснившейся возле оратора. Тот стоял на ступеньках какого-то здания.

— …Завтрашний день решит все. Теперь, когда инспектор примкнул к нам, мы можем не опасаться противодействия со стороны полиции. Даже сейчас, в эти ночные часы, подготовка идет полным ходом. Завтра утром, после собрания на площади, мы…

— Эй! — громко крикнул Род Кейкер.

Говоривший замолчал и повернулся в его сторону. Головы собравшихся тоже начали медленно и почти одновременно поворачиваться к нему.

— Вы арес…

Кейкер понял всю бессмысленность своей попытки.

Нет, он не боялся тех, кто глядел на него. Он был бы даже рад схватке. Ужас, обуявший Кейкера, требовал выхода. Возможно, десяток-другой ударов плашмя, нанесенных его кинжалом, явились бы таким выходом и заодно помогли бы кое-кому стряхнуть это чудовищное оцепенение.

Но позади говорящего стоял человек в полицейской форме. Брэгер! А в полицейском управлении сейчас вся полнота власти принадлежала другому одурманенному — лейтенанту Боргсену. Какой смысл арестовывать оратора, Которого Боргсен тут же отпустит? И еще неизвестно, во что это выльется. Вдруг его действия спровоцируют мятеж, и тогда пострадают ни в чем не повинные люди, пришедшие сюда не по собственному желанию, а подчиняясь чужой злой воле? Профессор Гордон достаточно рассказал ему об этом.

Держа ладонь на рукоятке кинжала, Кейкер отошел назад. Никто и не подумал его преследовать. Подобно роботам, собравшиеся вновь повернулись к оратору, и тот продолжил свою речь, как будто его не прерывали. Полицейский Брэгер стоял не шелохнувшись. Он даже не взглянул в сторону своего начальника. Один из всей толпы.

Кейкер развернулся и зашагал к центру города, намереваясь добраться до первого видеофона и вызвать координатора. Надо остановить это безумие, пока действия владельца Варгасова колеса еще не выплеснулись за пределы Третьего сектора.

На пути Кейкеру попался ночной ресторан, ярко освещенный, но пустой. Ни посетителей, ни официантов, ни кассира. Он зашел в будку видеофона и нажал кнопку вызова оператора. На экране почти сразу же появилось женское лицо.

— Срочно соедините меня с координатором Третьего сектора в Каллисто-Сити, — потребовал Кейкер.

— Мне очень жаль, сэр, но по распоряжению инспектора связи все междугородние и межпланетные линии отключены на неопределенное время.

— Чем это вызвано?

— Нам запрещено давать какие-либо сведения о причинах.

Кейкер сжал зубы. Этого надо было ожидать. Теперь на помощь извне нечего рассчитывать. Кейкер отключил оператора и набрал номер квартиры профессора Гордона.

Проходила минута за минутой. В правом верхнем углу экрана непрерывно мигал красный сигнал, однако сам экран оставался темным. Возможно, Гордоны так крепко спали, что ни профессор, ни Джейн не слышали звонка. Кейкер уже хотел броситься к ним домой, но передумал. Они жили на другом конце города. Да и какая помощь от тщедушного и не вполне поправившегося старого профессора Гордона?

Нет, туда он не пойдет. Поразмыслив еще, Кейкер связался с воздушным терминалом.

— Подготовьте скоростной одноместный корабль полицейского управления, — сказал он дежурному. — Я буду у вас через несколько минут.

— Извините, лейтенант. — В голосе дежурного звучал непривычный металл. — По специальному распоряжению взлет любых воздушных и космических кораблей запрещен на неопределенное время.

Мог бы догадаться, — мысленно отругал себя Кейкер. Уж если обрубили связь, то непременно перекроют и транспортные артерии. Но ведь в город должен прилететь следователь по особо важным делам.

— А прибывающим кораблям разрешено садиться? — спросил он.

— Да, но взлететь без разрешения они все равно не смогут, — отчеканил дежурный.

— Благодарю, — бросил ему Кейкер и отключился.

Оставался хоть какой-то шанс. Разумеется, нельзя целиком уповать на помощь этого следователя. И все же…

Теперь главной задачей Рода Кейкера было успеть перехватить следователя и подробнейшим образом рассказать ему обо всем, пока и он не попал под действие Варгасова колеса. Лейтенант почти бегом направился к терминалу. Вдруг корабль следователя уже приземлился, и тогда… Нет, об этом пока лучше не думать.

Кейкер вновь прошел мимо толпы, слушавшей неистового оратора. Похоже, его влияние распространялось почти на весь город. «Но почему я невосприимчив к внушению? — ломал голову Кейкер. — Почему я не попадаю под его влияние?»

Допустим, он не видел и не слышал выступление Скиддера, потому что в это время шел от Гордонов в полицейское управление. Но объяснение получалось шатким. Наверное, и среди собравшихся далеко не все смотрели и слушали Скиддера. Кто-то из них наверняка уже спал, когда тот вещал по чрезвычайному каналу.

И потом, вчерашней ночью «шепчущие голоса» подействовали на него. Должно быть, он находился под влиянием колеса и тогда, когда расследовал убийство Дима. Точнее, убийства.

Так почему же он неподвластен колесу сейчас? Неужели он один на весь город? Или есть и другие, кому удалось сохранить здравый рассудок? Если же это удалось ему одному, почему владелец колеса сохранил ему свободу?

А может, его действия и не были свободными? Может, все, что он сейчас делал, тоже являлось частью какого-то чудовищного замысла?

Кейкер запретил себе думать об этом. Так можно и впрямь потерять рассудок. Пока он будет делать то, что в его силах, и верить, что поступает по своей воле.

Над летным полем терминала, серебрясь в лучах утренней зари, заходил на посадку небольшой космолет. Кейкер побежал туда, где он должен был приземлиться. Скорее всего, это действительно корабль следователя по особо важным делам. Кейкер миновал приземистое здание досмотра и регистрации, потом ворота проволочного ограждения и подбежал к приземлившемуся кораблю.

На корабле открылся люк. Изнутри выбрался невысокий жилистый человек. Он неторопливо захлопнул люк. Заметив Кейкера, человек улыбнулся.

— Вы Кейкер? — вежливо осведомился он. — Координатор сектора прислал меня для расследования дела, с которым у вас и ваших коллег есть определенные сложности. Меня зовут…

Лейтенант Кейкер с ужасом и удивлением смотрел на знакомые черты лица и чересчур знакомую бородавку на носу коротышки. Он заранее знал, какое имя назовет прилетевший.

— …Виллем Дим. Не отправиться ли нам прямо в ваш кабинет?

Это было последней каплей.

Род Кейкер, лейтенант полиции Третьего сектора Каллисто, почувствовал, что с него довольно. Сначала этот человек дважды погиб и заставил Кейкера и других расследовать противоречивые обстоятельства своих смертей. Теперь он воскрес и предстал перед лейтенантом, веселый, довольный и готовый оказать всяческое содействие. Как это прикажете понимать?

Можно сколько угодно себе твердить, что на самом деле его здесь нет, а если и есть, то твои глаза и уши стали жертвами изощренной иллюзии. Однако существует черта, перейдя которую, человеческий разум утрачивает здравомыслие, и поведение человека становится непредсказуемым.

Рода Кейкера захлестнула волна слепого, сокрушительного гнева, направленного, за неимением более подходящих целей, на следователя по особо важным делам. Если, конечно, это был следователь по особо важным делам, а не фантом, порожденный гипнозом.

Кулак Рода Кейкера метнулся вперед и врезался в подбородок следователя. Лейтенант выплеснул ярость, однако не получил никаких доказательств. Если щуплый человек, вылезший из космолета, был иллюзией, то он был превосходной иллюзией: не только зримой, но и осязаемой. Кулак Кейкера врезался в его подбородок, словно ракета в астероид. Щуплый человек качнулся и упал навзничь. Он по-прежнему улыбался, поскольку не успел изменить выражение лица.

Очередной Виллем Дим упал лицом вниз, затем перевернулся на спину. Его глаза закрылись, а учтивая улыбка все так же тихо сияла на фоне светлеющего утреннего неба.

Чувствуя, как у него подкашиваются ноги, Род Кейкер наклонился и приложил руку к мундиру щуплого человека. Сердце продолжало биться. Кейкер облегченно вздохнул; он боялся, что ненароком мог убить… он так и не решил, как называть того, кто находился перед ним.

Кейкер специально закрыл глаза и провел рукой по лицу лежащего. Похоже, это было все-таки лицо Виллема Дима. Кейкер не только видел его бородавку, но и чувствовал ее на ощупь.

Из здания досмотра и регистрации выскочили двое и бросились к нему. По их лицам Род понял, что его ожидает, и сразу же подумал о космолете, стоящем всего в нескольких шагах. Нужно вырваться за пределы города и, пока не поздно, рассказать о происходящем.

А может, ему наврали, что энергетический транспортный луч отключен? Кейкер перепрыгнул через лежащего, быстро поднялся в кабину космолета и нажал кнопку взлета. Корабль не шелохнулся. Значит, кто-то солидно постарался отрезать их город от остальной части Каллисто.

Затевать стычку с этими двумя не имело никакого смысла. Она ничего не решит. Кейкер покинул космолет и побежал к противоположному краю поля. Он знал, что ограждение находится под током. Такое напряжение не способно убить, но оно не выпустит его из своих электрических лап, пока не явится кто-то в резиновых перчатках и не перережет проволоку. А может, сейчас обесточены все службы терминала?

Ограждение было довольно высоким, чтобы перепрыгнуть через него. Оставалось одно: перелезть. И Кейкер рискнул. Его догадка оказалась верной: ограждение было обесточено. Он благополучно перелез по верху и спрыгнул на землю. Преследователи не погнались за ним дальше, а вернулись к космолету и склонились над лежащим.

Пробежав еще какое-то расстояние, Кейкер перешел на шаг, но останавливаться не стал. Он не знал, куда идти, и тем не менее шел. Вскоре он понял, что идет к северной окраине города, намереваясь пешком пробираться в Каллисто-Сити.

К северной окраине примыкал небольшой парк. Придя туда, Кейкер вдруг понял всю бессмысленность своей затеи. До Каллисто-Сити слишком далеко, и ему туда не добраться. Уже сейчас у него гудели и саднили уставшие мышцы ног. Голова опять начинала раскалываться от боли. Кейкер опустился на скамью и обхватил голову руками. Мозг не подсказывал ему никаких решений.

Немного уняв головную боль, Кейкер огляделся по сторонам. Неподалеку, в траве, он заметил забытую кем-то детскую вертушку на палочке. Подвластное ветру, колесо вертушки крутилось то быстрее, то медленнее.

Колесо описывало круг за кругом, как и разум Кейкера. Да и мог ли его разум двигаться иначе, если сам он не в состоянии сказать, где реальность, а где — иллюзия? Круг за кругом, подобно Варгасову колесу.

Круги. Круги безысходности.

Но ведь должен же существовать выход. Владеющий Варгасовым колесом не был полностью неуязвимым, иначе тогда, в прошлом, люди не смогли бы уничтожить те колеса. Естественно, в борьбе за господство над миром владельцы колес взаимно уничтожали и их, и друг друга. Так продолжалось, пока не осталось всего одно, последнее колесо. И тот, в чьих руках оно находилось, хотел вертеть судьбой Солнечной системы.

Значит, тогда все же сумели остановить колесо? А если его остановили тогда, его можно остановить и сейчас. Только как? Как это сделать, если оно невидимо? Точнее, видимо, но человек, попадающий под его влияние, сразу же забывает обо всем. Помимо разума, владелец колеса порабощает и зрение своих жертв.

Он, Род Кейкер, должен остановить колесо. В этом — единственное решение. Но как?

Даже эта внешне безобидная вертушка вполне может оказаться Варгасовым колесом, создавшим иллюзию детской игрушки. Вполне возможно, что владелец колеса, надев шлем, сейчас стоит где-то рядом и наблюдает за Кейкером. Владелец колеса остается невидимым, поскольку внушил разуму Кейкера, что он невидим.

Но если этот человек находится здесь, то он действительно здесь. И стоило бы Роду ударить его кинжалом, как угроза исчезла бы в ту же секунду. Иначе и быть не могло.

Только как найти колесо, которое невозможно увидеть? Невозможно увидеть, потому что…

Кейкер продолжал глядеть на вертушку и вдруг… Он нашел способ. Странный, почти нереальный, но нашел!

Кейкер быстро взглянул на часы. Половина десятого. До собрания на площади оставалось каких-то полчаса. И владелец колеса обязательно будет там вместе со своей зловещей игрушкой.

Забыв про уставшие мышцы ног, Кейкер побежал обратно в город. На улицах не было ни души. Все послушно отправились на площадь.

Пробежав несколько кварталов, Кейкер выдохся и был вынужден сменить бег на быструю ходьбу. Даже если он и пропустит начало собрания, не беда. Главное — успеть появиться на площади прежде, чем оно закончится. Ему должно хватить времени. И если его замысел сработает…

Когда он подошел к зданию полицейского управления, было почти десять. Не останавливаясь, Род двинулся дальше. Добравшись до нужного ему дома, он вошел внутрь. Лифтера на месте не было, но лифт работал. Поднявшись на нужный этаж, Кейкер остановился перед дверью лаборатории Перри Питерса. Дверь была заперта, и лейтенанту полиции пришлось воспользоваться отмычкой.

Кейкер не удивился, что Питерс тоже отправился на площадь. Главное, его очки остались здесь. Очки со странными дугообразными пластинами кварца вместо стекол и миниатюрными «дворниками». Подарок изобретателя добытчикам радитовой руды.

Род Кейкер надел очки. Коробочку с батареей он сунул себе в карман. Нащупав на корпусе кнопку, он нажал ее. Моторчик негромко загудел. Бешено задвигались взад-вперед стержни «дворников». Окружающий мир померк, словно внезапно наступили сумерки. Через минуту «дворники» замерли.

Кейкер вспомнил объяснения Питерса. Так оно и есть: стержни от трения нагрелись и расширились. Что ж, минуты ему должно хватить. Пока он доберется до площади, металл стержней охладится.

Но ведь скорость колебания «дворников» можно менять. Там, на площади, это вполне ему может понадобиться. Порывшись в ящике со всякой всячиной, стоявшем на верстаке, Кейкер нашел небольшой реостат и подсоединил его к одному из проводов батареи.

Это было лучшим, что он мог придумать. Времени на эксперименты уже не оставалось. Кейкер сдвинул очки на лоб и покинул лабораторию. Лифт быстро опустил его на первый этаж. Кейкер выскочил на улицу и побежал к площади. До нее было не более двух кварталов.

Перед муниципалитетом собралась огромная толпа горожан. Послушно задрав головы, люди смотрели на балконы второго и третьего этажей. На балконе второго этажа Кейкер заметил доктора Скиддера и пропавшего вчера Уолтера Джонсона. Рядом с ними стоял лейтенант Боргсен.

На балконе третьего этажа, кроме инспектора Бэрра Максона, не было никого. Он обращался к толпе, и его зычный голос разносился над всей площадью. Максон говорил о могуществе и величии империи, которую они построят.

Кейкер оглянулся по сторонам. Совсем неподалеку от него мелькнула седая голова профессора Гордона. Рядом с отцом стояла Джейн. Неужели и они послушно пришли сюда? — подумал Кейкер. Увы, сила Варгасова колеса подчинила себе и их. Иначе эти двое здравомыслящих людей ни за что не оказались бы на площади.

Лейтенант Кейкер опустил очки и сразу погрузился во тьму — щетки «дворников» закрывали обзор. Найдя ощупью рукоятку реостата, он стал медленно выворачивать ее на максимум.

«Дворники» бешено заплясали. Темнота перед глазами Кейкера сменилась сумеречными очертаниями, но и этого ему было достаточно. Он быстро оглядел балкон второго этажа и не увидел там ничего примечательного. Зато фигура инспектора Максона вдруг стала размываться.

Вместо инспектора на балконе третьего этажа стоял другой человек с диковинным шлемом на голове. От шлема тянулись провода, а на самой его верхушке находилось трехдюймовое колесо с маленькими зеркалами и призмами.

Из-за стробоскопического эффекта «дворников» колесо показалось Кейкеру неподвижным. На какое-то мгновение скорость колебания «дворников» совпала со скоростью вращения колеса, и потому глаза лейтенанта видели его как будто остановившимся.

Перегревшиеся стержни «дворников» замерли. Однако Кейкер более не нуждался в очках. Главное он узнал: на Бэрре Максоне… или на том, кто придал себе облик Максона, был шлем с Варгасовым колесом!

Стараясь не привлекать к себе внимания, Кейкер обогнул край толпы и помчался к боковому входу.

Разумеется, там стоял охранник.

— Извините, сэр, вход запрещен.

Когда охранник попытался увернуться, было слишком поздно. Удар кинжалом плашмя пришелся ему прямо по голове.

Внутри здания было пусто. Кейкер мигом одолел три пролета лестницы и вбежал в помещение, выходившее на балкон, с которого вещал Максон. Не останавливаясь, лейтенант полиции бросился к балконной двери.

Услышав шум, инспектор Максон обернулся. На его голове не было никакого шлема. Очки Кейкер обронил где-то по дороге, однако сейчас ему не требовалось подтверждений. Он и так знал, что шлем по-прежнему на голове у Максона и колесо продолжает вертеться. Кейкер чувствовал: другой возможности остановить колесо у него уже не будет.

Максон увидел лицо лейтенанта Кейкера и руку с занесенным кинжалом.

Неожиданно Максон исчез. Умом Кейкер понимал, что тот никуда не исчез. Но сейчас перед ним стояла… Джейн Гордон. Она с мольбой глядела на Кейкера.

— Род, не надо, — нежно произнесла она.

Нет, это не Джейн, — подсказывало что-то внутри Кейкера. Надевший Варгасово колесо пытается сбить его с толку и спасти свою шкуру.

Кейкер взмахнул кинжалом и резко ударил. На этот раз не плашмя.

Послышался звон разбитого стекла, скрежет металла о металл. Кинжал разрубил шлем.

Естественно, никакой Джейн перед ним не было. На полу валялся мертвый мужчина, а из широкой пробоины в его шлеме вовсю хлестала кровь. Теперь не только Кейкер, но и все вокруг увидели этот хитроумный шлем, навсегда утративший свою зловещую силу.

И не только Кейкер, но и очень многие узнали того, на ком он был надет.

То был невысокого роста, жилистый человек с запоминающейся бородавкой на носу.

Да, это был Виллем Дим. На этот раз Род Кейкер не сомневался, что настоящий Виллем Дим…


— А я думала, ты уедешь в Каллисто-Сити и даже не зайдешь к нам попрощаться, — сказала Джейн Гордон.

Род Кейкер швырнул шляпу в направлении вешалки.

— Хорошо же ты обо мне думаешь, — сказал он. — Я еще даже не решил, взваливать ли на свои плечи должность полицейского координатора. Мне дали неделю на размышление, и все это время я пробуду в городе. А как у тебя, Ледышка?

— Превосходно, Род. Садись. Отец скоро вернется. У него к тебе куча вопросов. Ведь мы тебя не видели с… того самого собрания.

Удивительно, насколько тупым иногда бывает сообразительный человек.

Впрочем, здесь он был не виноват; он столько раз делал ей предложение и столько раз получал отказ.

Сейчас он просто смотрел на Джейн.

— Род, в выпусках новостей, естественно, сообщили далеко не все, — сказала она. — Понимаю, тебе не хотелось бы повторять одно и то же дважды, потому что отец потребует от тебя детальнейшего рассказа. Но пока мы его ждем, неужели ты так мне ничего и не расскажешь?

Род усмехнулся.

— Тут, Ледышка, и рассказывать особо не о чем. Виллем Дим каким-то образом раздобыл книгу из «черного» списка, где нашел все необходимые сведения о постройке Варгасова колеса. Он сделал колесо, и тут-то у него появились определенные замыслы.

Прежде всего Дим решил убить Бэрра Максона и занять место инспектора. С помощью колеса он придал себе облик Максона. Тело Максона он поместил в свой магазин и вдоволь посмеялся, разыграв собственное убийство. У Дима было извращенное чувство юмора. Он веселился, видя, как мы бегаем по кругу, запутываясь все сильнее.

— Но как это у него получалось? — спросила девушка.

— Сначала он принял облик Брэгера, который «обнаружил» убитого Виллема Дима. Потом он придал телу Максона собственный облик. Сообщив мне, каким образом был «убит» Дим, он заставил каждого из нас: Скиддера, меня и утилизаторов — увидеть на теле Максона совсем иные «раны», отчего и возник такой разнобой в показаниях. Неудивительно, что мы едва не свихнулись.

— Однако Брэгер утверждал, что он действительно был в магазине и первым увидел убитого Дима, — возразила Джейн.

— В то время Брэгер находился в травматологическом пункте. Потом Дим хорошенько обработал ему мозги, внушив парню именно то, что требовалось самому Диму, — объяснил Кейкер. — Неудивительно, что Брэгер поверил, будто действительно первым узнал об убийстве Дима.

Дим не ограничился убийством Максона. Второй его жертвой стал личный секретарь Максона. Уолтер Джонсон лучше, чем кто-либо, знал характер инспектора и особенности его поведения. Вероятно, он заподозрил что-то неладное, хотя и не мог объяснить, что именно его настораживает. И тогда Джонсон «исчез». А Дим все более входил в раж, гоняя нас по ложному следу.

Разумеется, псевдо-Максон не связывался с Каллисто-Сити и не просил направить сюда следователя по особо важным делам. Он просто решил еще раз поиздеваться надо мной, заставив встречать корабль, на котором прилетел… Виллем Дим. Я тогда был на грани помешательства.

— Род, но почему Дим не распространил свой гипноз и на тебя? Почему не попытался и в твою голову вбить идеи о завоевании Каллисто и все прочее? — удивилась Джейн. — Такое ощущение, что эта часть гипноза на тебя не действовала.

Кейкер пожал плечами.

— Возможно, потому, что я не слышал выступления Скиддера. Разумеется, это был никакой не Скиддер, а все тот же Дим, придавший себе облик главного врача. Возможно, он намеренно исключил меня, поскольку ему нравилось следить, как я пытаюсь раскрыть убийство двух Виллемов Димов. Говорю тебе, у него был юмор психопата. Точного ответа на этот вопрос у меня нет. Быть может, я действительно чуть-чуть свихнулся от напряжения и потому оказался частично невосприимчивым к массовому гипнозу.

— Род, а как ты думаешь: Дим и в самом деле хотел стать правителем всей Каллисто? — спросила Джейн.

— Теперь мы уже не узнаем, чего он хотел и как далеко собирался распространить свое маниакальное влияние. Думаю, вначале он просто решил поэкспериментировать. Посмотреть, насколько колесо усиливает гипноз. В первую ночь он заставил людей выйти из домов на улицы, после чего велел им вернуться, лечь спать и все забыть. Несомненно, то была лишь проверка.

Кейкер умолк и задумчиво наморщил лоб.

— Дим, конечно же, был психопатической личностью. Нам трудно даже вообразить, куда простирались его бредовые замыслы. А скажи мне, Ледышка, ты додумалась, каким образом очки Перри помогли мне увидеть шлем и колесо?

— Кажется, да. И поразилась твоей блестящей интуиции, Род. Я вспомнила, что происходит, когда смотришь кадры с вращающимся колесом. Если частота кадров совпадает со скоростью вращения колеса и каждый новый кадр показывает колесо после того, как оно совершило полный оборот, тогда на экране оно кажется абсолютно неподвижным.

Кейкер кивнул.

— Так оно и есть, — подтвердил он. — Спасибо судьбе, что я сумел взять из мастерской Питерса эти очки. Я не более секунды видел, что на голове у Дима… там, когда он стоял на балконе… что на нем надет шлем. Главное, я это увидел.

— Но когда ты ворвался на балкон, очков у тебя уже не было. Разве тогда он не мог остановить тебя силой гипноза?

— Думаю, что нет. У него не хватило времени на овладение моим разумом. Не забывай, ему одновременно приходилось держать в повиновении большую толпу. Он попытался сбить меня иллюзией. И знаешь, он уже не вернулся к облику Бэрра Максона и не предстал передо мной еще одним Виллемом Димом. Он принял… твой облик, Джейн.

— Мой?

— Да, твой. Полагаю, он знал, что я тебя люблю. Скорее всего, у него в мозгу мелькнула спасительная мысль: если передо мной окажешься ты, я не осмелюсь ударить тебя кинжалом. Но это не была ты, хотя глаза пытались уверить меня в обратном. И тогда я… сделал то, что сделал.

Кейкер слегка вздрогнул, вспомнив, сколько силы воли ему понадобилось, чтобы нанести тот удар кинжалом.

— Ужаснее всего, что я тогда увидел тебя такой, какой всегда хотел увидеть. Я мечтал: однажды ты протянешь ко мне руки, и глаза твои скажут, что ты любишь меня.

— Ты хотел… вот так?

На этот раз сообразительность его не подвела.

Флот отмщения

Они пришли из мрака космоса, преодолев невероятные расстояния. Они обрушились на Венеру — и погубили ее. Не уцелел ни один из двух с половиной миллионов человек, колонистов с Земли, все они погибли в течение нескольких минут вместе с флорой и фауной Венеры.

Они обладали таким мощным оружием, что даже атмосфера обреченной планеты сгорела и рассеялась в космосе. Венера не была готова к вторжению столь стремительному и неожиданному, что колонисты не успели сделать ни одного ответного выстрела.

И тогда захватчики обратились к следующей от Солнца планете — Земле.

Но здесь все получилось иначе. Земля была готова. Нет, естественно, земляне не успели бы привести свое оружие в состояние боевой готовности за те несколько минут, которые прошли после вторжения врага на Венеру, но Земля в это время — а шел 2820 год — находилась в состоянии войны со своей марсианской колонией, население которой выросло настолько, что составляло половину населения Земли, и теперь вело войну за независимость. В момент нападения захватчиков на Венеру флоты Земли и Марса маневрировали вокруг Луны.

Еще ни одно сражение в истории Земли не заканчивалось так быстро. Соединенный флот земных и марсианских кораблей, прекративших воевать между собой, устремился на захватчиков, чтобы перехватить их в пространстве между Венерой и Землей. Мы сильно превосходили противника числом и ударной мощью, и флот вторжения был полностью уничтожен.

В течение следующих двадцати четырех часов был подписан мир между Землей и Марсом в столице Земли Альбукерке: прочный и долгий мир, основанный на признании независимости Марса и вечном союзе между двумя планетами — теперь в Солнечной системе не осталось других обитаемых планет — против инопланетной агрессии. Представители обеих планет начали строить планы создания флота отмщения, чтобы найти вражескую базу и уничтожить ее прежде, чем враг снарядит новый флот.

Приборы на Земле и патрульные корабли, находившиеся на расстоянии нескольких тысяч километров от ее поверхности, заметили появление вражеского флота (однако времени, чтобы спасти Венеру, не хватило), и их показания позволили определить направление, откуда прибыли захватчики, хотя никто с уверенностью не мог сказать, какие расстояния им пришлось преодолеть.

В любом случае подобные расстояния были бы неподвластны земной цивилизации, если бы не изобретение С-плюс-драйва, который позволял кораблям развивать скорость, в несколько раз превышающую скорость света. Двигатель еще не был испытан, поскольку война между Землей и Марсом истощила ресурсы обеих планет, а новый двигатель не имело смысла использовать в Солнечной системе.

Но теперь ситуация кардинально изменилась. Земля и Марс совместными усилиями принялись строить флот, оснащенный двигателями С-плюс-драйва, чтобы отыскать родину захватчиков и уничтожить ее. Постройка флота заняла десять лет, подсчеты показали, что путешествие займет еще десять.

Флот отмщения — не слишком многочисленный, но оснащенный могучим оружием — стартовал с Марса в 2830 году.

Больше о нем ничего не слышали.

О судьбе флота стало известно только спустя столетие, и то лишь благодаря блестящему открытию Джона Спенсера Четвертого, великого историка и математика.

«Теперь мы знаем, — писал Спенсер, — и знаем уже довольно давно, что объект, превышающий скорость света, начинает двигаться назад во времени. Следовательно, флот отмщения должен прибыть в место назначения — в соответствии с нашим летоисчислением — раньше своего старта.

До настоящего момента мы не знали размеров Вселенной, в которой живем. Однако, опираясь на опыт нашего флота отмщения, теперь мы способны их оценить. По крайней мере в одном направлении Вселенная имеет длину (окружность?) в Сс миль. За десять лет, двигаясь вперед в пространстве и назад во времени, флот мог преодолеть 186,334186,334 миль. Флот, летевший по прямой линии, совершил полный круг по Вселенной и через десять лет вернулся в исходную точку — за десять лет до старта. Он уничтожил первую планету, которая оказалась на его пути, а когда он направился к следующей, его адмирал, по всей видимости, внезапно понял правду или узнал флот, устремившийся ему навстречу, и, вероятно, отдал приказ прекратить огонь — в тот самый момент, когда объединенный флот Земли и Марса настиг „захватчиков“.

По-настоящему поражает — и кажется неразрешимым парадоксом — то, что флотом отмщения командовал адмирал Барлоу, тот самый, который являлся адмиралом земного флота во время конфликта между Землей и Марсом и встал во главе объединенного флота Земли и Марса, чтобы уничтожить, как тогда полагали, инопланетных захватчиков, а также то, что множество людей из объединенного флота, участвовавших в тот день в битве, позже вошли в личный состав флота отмщения.

Интересно, что произошло бы, если бы адмирал Барлоу успел узнать Венеру и не стал бы ее уничтожать? Впрочем, подобные рассуждения не имеют ни малейшего смысла. Он не смог бы так поступить, поскольку уже уничтожил Венеру, — в противном случае он попросту не оказался бы в этом месте в качестве адмирала флота, посланного, чтобы отомстить. Прошлое изменить невозможно».

Дозорный

Он насквозь промок, извозился в грязи, проголодался и чувствовал себя заброшенным. Оно и понятно — родина была в пятидесяти световых годах.

Местное светило было непривычным, мертвенно-голубым, а из-за двойного тяготения каждое движение отдавалось по всему телу мучительной болью.

Шли годы, века, тысячелетия, но на аванпосте ничего не менялось. Несмотря на новейшие звездолеты и современное оружие, он по существу так и оставался стрелковой ячейкой, в которой засел одинокий солдат, готовый удерживать ее до последнего дыхания.

Впервые с чужаками встретились близ центра Галактики, когда долгая и трудная колонизация миллионов планет была уже завершена. Война началась сразу же. Договориться с чужаками не удалось — они начисто отвергали дипломатию.

Враг наседал, приходилось цепляться за каждую паршивую планету, вроде вот этой.

Он промок, перепачкался, проголодался и замерз. Из-за бешеного ветра приходилось все время щуриться. Ничего не поделаешь — на то и аванпост, чтобы сдерживать врага, да и самому держаться.

Он был в головном дозоре, в полусотне световых лет от родной планеты; был призван сражаться и, если понадобится, умереть. Если он будет хорошо сражаться, то не погибнет и когда-нибудь снова увидит родной дом.

Он заметил чужака: тот пытался подобраться незаметно. Хватило одного выстрела — чужак повалился с каким-то странным звуком и застыл.

От омерзительного звука и от вида мертвого чужака его передернуло. Другие со временем привыкали к их гнусному виду, но он никак не мог. Такое и в кошмаре не увидишь: всего две руки, гадкая белая кожа и — вот мерзость-то! — никакой чешуи…

Арена

Карсон открыл глаза и увидел над собой тускло мерцающую голубизну.

Было жарко. Он лежал на песке. Ему в спину впивался торчавший из песка острый камень. Карсон повернулся на бок, потом сел, упираясь руками в песок.

«Я сошел с ума, — подумал он. — Или умер. Или еще что-нибудь…»

Песок был голубым. Ярко-голубым. А голубого песка нет ни на Земле, ни на одной из планет.

Голубой песок.

Голубой песок под голубым куполом — ни небом, ни потолком, а какой-то замкнутой поверхностью. Карсон почему-то знал, что она замкнута и конечна, хотя и не мог этого видеть.

Он набрал горсть песка, который заструился между его пальцами. Струйки защекотали его голую ногу.

Голую? Он был абсолютно обнажен, и его тело уже покрылось обильным потом от расслабляющего жара и тоже стало голубым там, где к нему прилип песок.

Но в остальных местах оно было белым.

«Значит, этот песок на самом деле голубой, — подумал он. — Если бы он только казался голубым в голубом свете, то и я был бы голубой. Но я белый — значит, песок голубой. Голубой песок. Голубого песка не бывает. И такого места не бывает, как это».

Пот стекал ему в глаза. Было жарко, как в аду. Только ад должен быть докрасна раскаленным, а не голубым.

Но если это не ад, то что это? Из всех планет такой горячий только Меркурий, но это не Меркурий. И потом, Меркурий остался примерно в четырех миллиардах миль позади от…

И тут он вспомнил, где он был только что. В маленьком одноместном космолете, несшем патрульную службу за орбитой Плутона, в миллионе миль от фланга земной армады, построившейся в боевой порядок, чтобы встретить пришельцев.

Он вспомнил тот внезапный, резкий, тревожный звонок, когда следящие системы зарегистрировали приближение врага…


Никто не знал, кто такие пришельцы, как они выглядят, из какой далекой галактики они пришли, — знали только, что она где-то в направлении Плеяд.

Первые разрозненные налеты на дальние колонии и опорные пункты Земли. Отдельные стычки между земными патрулями и небольшими группами космических кораблей пришельцев; стычки, в которых земляне иногда побеждали, иногда терпели поражение, но до сих пор ни разу не смогли захватить космолет противника. Не осталось в живых и ни одного жителя подвергавшихся налетам колоний — рассказать хоть что-нибудь о пришельцах было некому.

Сначала угроза казалась не очень серьезной — налеты были немногочисленными и приносили не так уж много ущерба. Их космолеты как будто слегка уступали земным в вооружении, хотя чуть-чуть превосходили их в скорости и маневренности. Как раз настолько, что пришельцы, если только они не были окружены, могли выбирать — вступить им в бой или скрыться.

И все-таки Земля готовилась к решительному сражению. Был построен небывало могучий космический флот. Ждать пришлось долго. Но теперь генеральное сражение приближалось.

Разведчики обнаружили огромный флот пришельцев в двадцати миллиардах миль от Земли. Эти разведчики так и не вернулись, но их сообщения были получены. И вот земная армада, все десять тысяч космолетов и полмиллиона космонавтов, расположилась в ожидании за орбитой Плутона, готовая сражаться насмерть.

Битва предстояла на равных — об этом можно было судить по рапортам передовых патрулей, которые пожертвовали жизнью, но перед тем, как погибнуть, передали данные о численности и силе флота противника.

При равенстве сил судьбу Солнечной системы могла решить ничтожнейшая случайность. И решение было бы окончательным — в случае поражения Земля и все ее колонии оказались бы в полной власти пришельцев…

О да, теперь Боб Карсон все вспомнил.

Правда, это не имело отношения к голубому песку и мерцающей голубизне над головой. Но он помнил, как прозвучал этот резкий звонок тревоги, как он бросился к панели управления, как в лихорадочной спешке пристегнулся к креслу, как перед ним на экране росла светлая точка.

Как у него пересохло горло. Как он с ужасом понял — началось! Для него, по крайней мере: основные силы сражающихся были еще вне пределов досягаемости друг для друга.

Меньше чем через три секунды он или останется победителем, или превратится в горстку пепла. Три секунды — столько длится бой в космосе. За это время можно не спеша сосчитать до трех, а после этого ты или победишь, или будешь мертв. Одного попадания вполне достаточно для маленького, одноместного, легко вооруженного и слабо бронированного патрульного космолета.

Машинально шепча пересохшими губами «Раз!», он лихорадочно крутил ручки на пульте, чтобы растущая точка оставалась в перекрестье линий на экране. Правая нога его замерла над педалью спуска. Единственный смертоносный залп — или он попадет, или нет. Для второго выстрела времени уже не останется.

«Два».

Он снова не слышал, как у него это вырвалось. Точка на экране перестала быть точкой. Расположенный в нескольких тысячах миль вражеский космолет был виден так, как будто до него несколько сотен метров. Это был легкий, быстрый патрульный космолет почти такого же размера, как и у Боба.

Вражеский патрульный космолет.

«Тр…»

Его нога коснулась педали…

И вдруг пришелец скользнул по экрану в сторону и вышел из перекрестья. Карсон схватился за ручки, чтобы пуститься в погоню. Какую-то долю секунды противника не было видно, потом корабль Карсона развернулся, и тот снова появился на экране — Карсон увидел, как он круто снижается к Земле.

К Земле?!

Какая-то оптическая иллюзия, не иначе. Этой планеты, теперь занимавшей весь экран, не могло быть здесь. Просто не могло. Вокруг не было ни одной планеты ближе, чем Нептун, а он был в трех миллиардах миль. Плутон находился по другую сторону Солнца, которое виднелось отсюда крохотной точкой.

А как же системы слежения? Они не обнаруживали никакого предмета размером хотя бы с астероид. Сигналы молчали и сейчас.

Этого не могло быть — того, к чему он приближался и что было уже в нескольких сотнях миль под ним.

Внезапная угроза катастрофы заставила его забыть даже о противнике. Он включил передние тормозные ракеты и, повиснув на ремнях, изо всех сил навалился на штурвал аварийного разворота, зная, что только полная мощность двигателей спасет его от катастрофы и что от таких перегрузок он сейчас потеряет сознание.


А теперь он сидел на горячем голубом песке, совершенно голый, но целый и невредимый. Вокруг не было никаких следов его космолета, да и самого космоса. Эта поверхность над головой никак не могла быть небом.

Он, шатаясь, встал на ноги. Сила тяжести была немного больше земной. Не намного.

Кругом простирался ровный песок. Кое-где группами росли какие-то тощие кустики. Они тоже были голубые, но разных оттенков — одни светлее, чем песок, другие темнее.

Из-под ближайшего куста выбежало маленькое животное, похожее на ящерицу, только у него было не четыре ноги, а гораздо больше. Оно тоже было голубым — светло-голубым. Увидев Карсона, оно снова спряталось под куст.

Боб снова посмотрел вверх, пытаясь сообразить, что же там такое. Это не было похоже на крышу, однако имело форму купола. Оно мерцало, и смотреть на него было трудно. Но оно определенно со всех сторон доходило до самой земли — до голубого песка.

Боб стоял недалеко от центра купола. До ближайшей стены — если это стена — было метров сто. Над плоской поверхностью песка как будто было опрокинуто какое-то голубое полушарие метров 250 в окружности.

И все было голубое, кроме одного предмета. У дальней стороны круглой стены лежало что-то багровое. Это был почти правильный шар диаметром около метра. Он был слишком далеко, чтобы его можно было ясно разглядеть в этом голубом мерцании. И все-таки Картон почему-то содрогнулся.

Он вытер пот со лба тыльной частью руки.

Что это, кошмар? Эта жара, этот песок, это смутное ощущение ужаса при одном взгляде на багровый шар?

Сон? Не может быть: во время космического боя не засыпают.

Смерть? Невозможно: если бессмертие и существует, то в нем не может быть этого бессмысленного голубого песка, голубого жара и багрового ужаса.

И тогда он услышал голос.

Он услышал его не ушами — голос зазвучал внутри его головы. Он шел ниоткуда и отовсюду.

«Путешествуя в пространстве и времени, — звенело у него в мозгу, — я обнаружил две цивилизации, готовые начать войну, которая истребила бы одну из них и настолько ослабила бы другую, что она неизбежно регрессировала бы и уже никогда не выполнила бы своего предназначения, а распалась бы и вернулась в прах, из которого она поднялась. Но этого не должно случиться».

«Кто… ты?» — Карсон не сказал это вслух, но вопрос возник у него в мозгу.

«Ты не сможешь этого правильно понять. Я… — Голос замолк, как будто искал в мозгу Карсона слово, которого там не было, которого он не знал. — Я результат эволюции цивилизации такой древней, что ее возраст нельзя выразить понятными для тебя словами. Цивилизации, слившейся в единое целое, каким может стать и твоя примитивная цивилизация… — снова пауза, подыскивание слова, — много времени спустя. Такими могут стать и те, кого ты называешь пришельцами. Поэтому я и вмешался перед началом битвы, столь равной, что результатом ее будет истребление обеих цивилизаций. Одна из них должна выжить. Выжить, чтобы развиваться дальше».

«Одна? — подумал Карсон. — Моя или…»

«В моих силах прекратить войну, послать пришельцев назад, в свою галактику. Но они все равно вернутся, или же вы рано или поздно их найдете. Только постоянным вмешательством мог бы я предотвратить взаимное истребление, но я не могу остаться. Поэтому я решил вмешаться сейчас. Я полностью истреблю один флот без всяких потерь для другого. Так одна из цивилизаций сможет выжить».

«Кошмар. Конечно, это кошмар», — подумал Карсон. Но он знал, что это не кошмар.

Все это было слишком бредово, слишком невероятно и все же происходило на самом деле.

Он не осмелился задать вопрос — который? Но его мысли задали этот вопрос сами.

«Выживет сильнейший, — сказал голос. — Этого я не могу — и не стал бы — изменять. Я просто вмешаюсь, чтобы это была настоящая, а не… — снова пауза, — а не пиррова победа, чтобы победившая цивилизация не была ею сломлена.

Я выбрал двух индивидуумов — тебя и пришельца. Я вижу, что в вашей древней истории, истории межнациональных войн, известны поединки между представителями племен, решавшие исход борьбы.

Тебе и твоему противнику предстоит выдержать поединок. Оба вы наги и безоружны, обстановка одинаково незнакома обоим, одинаково неприятна для обоих. Время не ограничено — здесь нет времени. Один из вас победит. Его цивилизация выживет».

— Но… — Карсон сам не знал, что он хотел сказать, но голос ответил:

«Это справедливо. Условия таковы, что решит не случайное физическое превосходство. Между вами барьер. Ты поймешь. Ум и мужество будут важнее силы. Особенно мужество — воля к жизни».

— Но пока это будет происходить здесь, наши космолеты…

«Нет, вы в ином времени, ином пространстве. Пока вы здесь, в известном вам мире время стоит на месте. Я вижу, ты думаешь, на самом ли деле все это существует. И да, и нет. Но для тебя сейчас это существует на самом деле. То, что ты здесь перенесешь, будет на самом деле. И если ты умрешь, ты умрешь на самом деле. А твоя смерть будет концом всей вашей цивилизации. Теперь ты знаешь достаточно».

И голос умолк.

Карсон снова остался один. Нет, не один — он поднял глаза и увидел, что тот багровый предмет, тот страшный шар, который, как он теперь знал, и есть пришелец, катится к нему.

Катится.

У него как будто не было ни рук, ни ног, никаких внешних придатков. Он катился по голубому песку, как капля ртути. А перед ним каким-то образом распространялась парализующая волна головокружительной, одуряющей, страшной ненависти.

Карсон огляделся. В нескольких футах от него в песке лежал камень — единственное, что могло сойти за оружие. Камень был невелик, но с острыми краями, как у осколка кремня. Он и похож был на голубой кремень.

Карсон схватил камень и пригнулся, готовый отразить нападение. Противник приближался — он двигался быстрее, чем мог бы бежать Карсон.

Некогда было думать о том, как сражаться с ним, да и как можно было заранее представить себе сражение с существом неизвестной силы, неведомого устройства, с неизвестными приемами борьбы?

Десять метров. Пять. И тут оно остановилось.

Вернее, его что-то остановило. Его передняя часть вдруг стала плоской, как будто оно наткнулось на невидимую стену. Оно даже отскочило назад.

Потом оно снова покатилось вперед, но уже медленнее, осторожнее. И в том же месте снова остановилось. Попробовало в другом месте — и тоже остановилось.

Между ними был какой-то барьер. И Карсон вспомнил: «Дело решит не случайное физическое превосходство. Между вами барьер».

Это, конечно, какое-то силовое поле. Не поле Нетци, известное на Земле: оно светилось и потрескивало. Это же было невидимо и не издавало никаких звуков.

Барьер шел от одного края перевернутого полушария до другого. Карсону не пришлось самому в этом удостовериться — это сделал пришелец. Он боком прокатился вдоль барьера и не нашел прохода.

Карсон сделал полдюжины шагов вперед, протянув перед собой левую руку, и наконец коснулся барьера. Он был гладкий, упругий, похожий больше на резину, чем на стекло. Теплый на ощупь, но не теплее песка под ногами. И он был совершенно невидим, даже вблизи.

Он бросил камень и налег на барьер обеими руками. Барьер как будто чуть подался. Но не больше, даже после того как Карсон навалился на него всем своим весом. Это было похоже на сталь, покрытую слоем резины. До какого-то предела — упругость, а дальше — несокрушимая твердость.

Он привстал на носки, но там, куда он мог дотянуться, барьер был.

Пришелец, докатившись до края арены, возвращался. Карсона снова охватило головокружение и тошнота, и он отступил от барьера. Но пришелец не остановился.

А далеко ли простирается барьер вниз? Карсон встал на колени и начал разрывать песок. Песок был легкий, рыхлый, копать его было легко. Он выкопал яму глубиной в два фута — и барьер там все еще был.

Пришелец снова катился к нему. Очевидно, он нигде не нашел прохода.

Но ведь должен же быть способ проникнуть через барьер, подумал Карсон. Мы должны как-то добраться друг до друга. Иначе вся эта дуэль бессмысленна.

Но не надо спешить. Сначала нужно попробовать кое-что еще. Пришелец уже вернулся и остановился по ту сторону барьера, всего в каких-нибудь двух метрах от Карсона. Казалось, он разглядывает его, хотя Карсон никак не мог обнаружить у него каких бы то ни было органов чувств. Ничего похожего на глаза, уши, даже на рот. Впрочем, теперь он увидел на поверхности с десяток выемок, и как раз в это время из двух таких выемок внезапно высунулись два щупальца, которые погрузились в песок, как будто пробуя его плотность. Щупальца были около дюйма диаметром и фута в полтора длиной. Они убирались в выемки, когда в них не было нужды — например, когда пришелец катился. К его способу передвижения они, очевидно, не имели отношения. Насколько Карсон мог судить, пришелец перекатывался, как-то изменяя положение своего центра тяжести, хотя как он мог это делать, Карсон не имел даже отдаленного представления.

Еще раз поглядев на пришельца, он содрогнулся. Это было существо, до жути чуждое всему земному, всем формам жизни, обнаруженным на других планетах Солнечной системы. И он инстинктивно почувствовал, что разум, которым наделено это существо, так же чужд всему земному, как и его организм.

Но попробовать нужно было. Если это существо не обладает телепатическими способностями, попытка обречена на неудачу. Но Карсону казалось, что такие способности у пришельца есть. Во всяком случае, он распространял вокруг себя почти ощутимую волну ощущения — ощущения ненависти. А раз так, то, может быть, он сможет и читать мысли.

Карсон поднял камень — свое единственное оружие, потом демонстративно швырнул его на землю и поднял перед собой пустые руки ладонями вперед. Он заговорил, хотя и знал, что его слова будут непонятны для этого существа, — но он подумал, что так ему легче будет сосредоточиться на мыслях, которые он хотел передать.

— А может быть, заключим мир? — сказал он, и его голос странно прозвучал в абсолютной тишине. — Нам сказали, что произойдет, если наши цивилизации будут воевать друг с другом: истребление одной и ослабление и регресс другой. Исход сражения зависит от того, чем кончится дело у нас здесь. Не заключить ли нам мир: вы остаетесь в своей галактике, мы — в своей?

Карсон отключил все свои мысли, чтобы получить ответ.

И ответ пришел — он обрушился на него почти физически, так что Карсон пошатнулся. Он даже отступил на несколько шагов в ужасе от силы и глубины той ненависти, той жажды убивать, которые открылись перед ним в переданных пришельцем образах. Не в членораздельных словах, как передавались ему мысли Единого Существа, а в волнах дикой ярости. Какое-то мгновение, показавшееся ему вечностью, он боролся с силой этой ненависти, чтобы очистить от нее свой разум и отогнать чуждые мысли, которые он допустил себе в голову. Его затошнило.

Его разум понемногу освободился, как человек, очнувшийся от кошмара, понемногу разрывает бредовые нити, которыми был опутан. Карсон еще задыхался и ощущал слабость, но он уже мог думать.

Он стоял, разглядывая пришельца. Тот не двигался с места, пока длилась эта дуэль, которую он чуть не выиграл. Теперь он откатился на несколько футов в сторону, к ближайшему голубому кусту. Из выемок показались три щупальца и начали ощупывать куст, ветка за веткой.

— Что ж, — сказал Карсон, — война так война.

Ему удалось даже криво ухмыльнуться.

— Если я правильно тебя понял, мир тебя не устраивает.

И, не в силах удержаться от красивой фразы, добавил:

— Война — не на жизнь, а на смерть!

Но в этой абсолютной тишине его слова прозвучали глупо — даже он сам это почувствовал. И тут он понял, что война будет в самом деле не на жизнь, а на смерть. И его смерть — или смерть этого круглого существа — будет смертью целой цивилизации. Если он потерпит поражение, это приведет к гибели человечества.

При этой мысли он вдруг почувствовал робость. Ведь он знал это наверняка, вне всякого сомнения. Он почему-то знал, что тот, кто устроил этот поединок, говорил правду о своих намерениях и возможностях. Без дураков.

Будущее человечества зависит от него. Об этом было страшно подумать, и он отогнал эту мысль. Нужно было подумать о насущных делах.

Должен же быть какой-нибудь способ проникнуть через барьер — или убивать через барьер.

С помощью телепатии? Он надеялся, что нет, потому что телепатические способности пришельца явно превосходили человеческие. А может быть, не превосходили? Ведь смог же он изгнать из своего разума мысли пришельца. А пришелец? Если у него сильнее развита способность передавать свои мысли, не делает ли это его более уязвимым для чужих?

Карсон уставился на пришельца и сконцентрировал на нем всю силу своих мыслей.

«Умри, — подумал он. — Ты сейчас умрешь. Ты умираешь. Ты…»

Он пробовал несколько раз, в разных вариантах, пробовал передавать образы. Пот выступил у него на лбу, он весь дрожал от напряжения. Но пришелец продолжал ощупывать куст — все это произвело на него не большее впечатление, чем если бы Карсон декламировал таблицу умножения.

Значит, ничего не вышло.

От жары и страшного напряжения мысли он снова почувствовал слабость и головокружение. Он присел на песок отдохнуть и занялся внимательным изучением пришельца. Может быть, так он сможет обнаружить его сильные и слабые стороны, узнает о нем что-нибудь такое, что может пригодиться, когда дойдет дело до рукопашной.

Пришелец обламывал веточки. Карсон внимательно следил за ним, пытаясь определить, каких это требует от него усилий. «Надо будет найти такой же куст на моей стороне, — подумал он, — самому сломать такие же веточки и сравнить силу моих рук и этих щупалец».

Веточки отламывались с трудом; он видел, что пришельцу приходилось с каждой изрядно повозиться. Каждое щупальце на конце раздваивалось, образуя два пальца с когтем на каждом. Когти выглядели не особенно опасными. Не опаснее человеческих ногтей, если дать им немного подрасти.

Нет, в общем с ним не так трудно будет справиться. Конечно, если эти кусты не очень крепкие. Карсон огляделся и увидел точно такой же куст рядом с собой. Он протянул руку и отломил веточку. Она оказалась хрупкой и непрочной. Конечно, пришелец мог нарочно скрывать свою силу, но вряд ли.

С другой стороны, где его уязвимые места? Как, собственно, можно его убить, если представится такая возможность? Он снова начал изучать противника. Его внешняя оболочка выглядела довольно крепкой. Понадобится какое-нибудь острое оружие. Карсон опять поднял камень. Он был дюймов двенадцать длиной, узкий и с одним довольно острым краем. Если бы он расщеплялся, как кремень, из него можно было бы сделать вполне приличный нож.

Пришелец продолжал исследовать кусты. Он подкатился к ближайшему кусту другой разновидности. Из-под куста выскочила голубая многоногая ящерка — точно такая же, какую Карсон видел на своей стороне.

Щупальце пришельца метнулось, схватило ее и подняло в воздух. Другое щупальце начало обрывать ей ноги — спокойно и равнодушно, как будто это были веточки. Ящерка судорожно билась, издавая резкий визг — первый звук, который Карсон услышал здесь, если не считать его собственного голоса.

Карсон содрогнулся, ему захотелось отвести взгляд. Но он заставил себя смотреть — все, что он узнает о пришельце, может оказаться полезным. Полезно даже видеть эту ненужную жестокость. Будет просто приятно прикончить это существо, если это удастся.

Именно поэтому он сдержал отвращение и продолжал смотреть, как пришелец рвет ящерку на куски.

Но он обрадовался, когда ящерка, у которой была уже оторвана половина ног, умолкла, перестала биться и висела мертвая в щупальцах пришельца.

Тот не стал отрывать ей остальные ноги и пренебрежительно отшвырнул ее тело в сторону Карсона. Мертвая ящерка упала у самых его ног.

Она миновала барьер! Барьера больше нет!

Карсон мгновенно вскочил, крепко сжимая в руке нож, и прыгнул вперед. Сейчас он с ним расправится! Если барьера нет…

Но барьер был. Он убедился в этом на горьком опыте, налетев на него головой и чуть не потеряв сознание от удара. Его отбросило назад, и он упал.

Когда он снова сел, тряся затуманенной головой, он заметил, что в его сторону что-то летит, и, чтобы увернуться, распластался на песке. Он уберег свое туловище, но ощутил внезапную острую боль в левой икре.

Не обращая внимания на боль, он откатился назад и поднялся на ноги. Теперь он видел, что в него попал камень, а пришелец уже поднял другой, захватив его двумя щупальцами, и замахнулся для броска.

Камень полетел в Карсона, но он легко увернулся. Пришелец, очевидно, не мог бросать камни сильно и далеко. Первый камень попал в него только потому, что он сидел и не видел его приближения.

Увернувшись от слабо брошенного второго камня, Карсон запустил в пришельца своим камнем, который все еще был у него в руке. Он вдруг обрадовался, подумав: если камни могут перелетать через барьер, то стоит этим заняться. Человек с сильной рукой и точным глазомером…

На расстоянии четырех метров он не мог промахнуться по трехфутовой мишени, и он не промахнулся. Камень полетел точно и сильно — в несколько раз быстрее, чем камни, брошенные пришельцем. Он попал в самую середину, но, к несчастью, попал плашмя, а не острым концом.

Тем не менее он попал — раздался увесистый удар, и пришелец явно его почувствовал. Он в это время искал еще камень, но теперь передумал и откатился назад. К тому времени, как Карсон приготовился к новому броску, пришелец был уже в сорока метрах от барьера и продолжал катиться назад.

Во второй раз Карсон промахнулся на несколько футов, а третий камень не долетел до цели. Пришелец был вне пределов досягаемости — во всяком случае, для достаточно тяжелого камня, который мог бы причинить ему вред.

Карсон усмехнулся. Этот раунд он выиграл. Если не считать…

Он нагнулся, чтобы посмотреть, что у него с ногой, и улыбка исчезла с его губ. Острый край камня нанес ему довольно глубокую рану в несколько дюймов длиной. Она сильно кровоточила, хотя артерия, скорее всего, задета не была. Если кровотечение прекратится само, все будет в порядке. А если нет, дело плохо.

Но нужно было заняться кое-чем поважнее этой раны. Устройством барьера.

Он снова подошел к барьеру, вытянув вперед руки. Он нашел барьер и, упираясь в него одной рукой, швырнул в него горсть песка. Песок пролетел насквозь, а его рука — нет.

Органика и неорганика? Нет, потому что сквозь барьер пролетела мертвая ящерка, а ящерка, даже мертвая, — это все равно органика. А растение? Он отломал сучок и ткнул им в барьер. Сучок прошел насквозь, но когда до барьера дотронулись его пальцы, сжимавшие сучок, они не прошли.

Значит, Карсона барьер не пропускает и пришельца тоже. А камни, песок, мертвую ящерицу…

А живая ящерица? Он принялся охотиться за ними под кустами и скоро поймал одну. Он осторожно бросил ее в барьер, и она отлетела назад и побежала прочь по голубому песку.

Насколько можно было судить, это был окончательный ответ. Барьер преграждал путь живым существам. Неживое и неорганическое вещество могло проникать сквозь него.

Выяснив это, Карсон снова взглянул на свою раненую ногу. Кровотечение ослабло — это значило, что ему не нужно думать о барьере. Но нужно было разыскать немного воды, чтобы обмыть рану.

При мысли о воде он понял, что страшно хочет пить. Если схватка затянется, рано или поздно необходимо будет найти воду.

Слегка хромая, он начал обход своей половины арены. Касаясь барьера одной рукой, он дошел до полукруглой стены. Она была видима — вблизи она казалась серо-голубой, — а на ощупь была точно такая же, как и барьер.

Карсон на всякий случай бросил в нее горсть песка — песок прошел насквозь и исчез из виду. Значит, полукруглая стена — это тоже силовое поле. Но сплошное, а не прозрачное, как барьер.

Он пошел вдоль стены, пока не вернулся к барьеру, а потом вдоль барьера к тому месту, с которого начал.

Воды не было и следов.

Обеспокоенный, он начал ходить зигзагами между барьером и стеной, внимательно разглядывая пространство между ними.

Воды не было. Голубой песок, голубые кусты, невыносимая жара. И больше — ничего.

«Наверное, мне только кажется, что я так уж страдаю от жажды», — сказал он себе. Сколько прошло времени? Конечно, по меркам его пространства-времени — нисколько. Ему же было сказано, что пока он здесь, там время стоит на месте. Но жизненные процессы в его организме идут и здесь. Сколько же прошло времени, если измерять его этими процессами? Вероятно, три-четыре часа. Во всяком случае, не так долго, чтобы начать серьезно страдать от жажды.

И все-таки он испытывал сильнейшую жажду. В горле у него пересохло. Может быть, дело в жаре. А было в самом деле жарко! Наверное, градусов 55. Сухая жара без малейшего движения воздуха.

Он сильно хромал и был совершенно измучен к тому времени, как кончил бесплодный обход своих владений.

Он поглядел на неподвижного пришельца и подумал: надеюсь, что и ему так же скверно. Очень может быть, что так и есть. Ведь нам сказали, что обстановка здесь одинаково незнакомая и одинаково неприятная для нас обоих. Может быть, на планете пришельцев нормальная температура — градусов 90. Может быть, здесь, где Карсон медленно поджаривается, пришелец замерзает.

А может быть, воздух здесь слишком плотен для пришельца, как он слишком разрежен для Карсона. После прогулки он просто запыхался. Теперь он сообразил, что воздух здесь не плотнее, чем на Марсе.

И никакой воды.

Это означало, что для борьбы поставлен предел — во всяком случае, для него. Если он не найдет способа проникнуть сквозь барьер или убить врага, оставаясь по эту сторону, — рано или поздно его убьет жажда.

Он понял, что нужно спешить. Но все-таки он заставил себя присесть, чтобы немного отдохнуть и подумать.

Что делать? Ничего. И тем не менее дел много. Вот, например, разные виды кустов. Они выглядят не очень многообещающими, но нужно внимательно их изучить. Потом нога: с ней что-то нужно сделать, хоть и без воды. Приготовить боеприпасы в виде камней. Найти камень, из которого можно было бы сделать хороший нож.

Нога к этому времени сильно разболелась, и он решил начать с нее. На одном из кустов росли листья или что-то вроде листьев. Он сорвал горсть листьев и решил рискнуть. Листьями он стер песок, грязь и запекшуюся кровь, потом сделал компресс из свежих листьев и привязал его к ноге усиками с того же куста.

Эти усики оказались неожиданно прочными. Они были тонкие, но зато гибкие и упругие, и он не мог их переломить, как ни старался. Пришлось отпиливать их острым краем голубого камня. Те усики, что были потолще, в длину достигали целого фута, и он на всякий случай запомнил, что, если их связать по нескольку штук, получится вполне приличная веревка. Может быть, веревка ему пригодится.

Он продолжал исследовать кусты. Оставалось еще три разновидности. Одни кусты были без листьев, сухие, хрупкие, похожие на сухое перекати-поле. Другие были мягкие и крошились, почти как гнилушка. Похоже было, что из них получится прекрасный трут для костра. Третьи были больше остальных похожи на деревья. У них были нежные листья, которые сворачивались при прикосновении, а стебли были хотя и короткими, но прочными и крепкими.

Было жарко. Невыносимо жарко.

Сильно хромая, Карсон подошел к барьеру и пощупал, здесь ли он еще. Барьер все еще был здесь.

Некоторое время он стоял и глядел на пришельца. Тот держался на безопасном расстоянии от барьера и там что-то делал, двигаясь взад и вперед. Что он делал, Карсон разглядеть не мог.

Один раз он остановился, немного приблизился и как будто уставился на Карсона. И снова Карсону пришлось бороться с приступом тошноты. Он швырнул в пришельца камнем, тот отступил и продолжал заниматься своим непонятным делом.

По крайней мере Карсон мог держать его на расстоянии.

«Очень много от этого толку», — подумал он с горечью. Тем не менее следующие два часа он провел, собирая камни подходящей величины и складывая их в аккуратные кучки поблизости от барьера.

Горло у него горело. Он почти ни о чем не мог думать, кроме воды.

Но ему приходилось думать. О том, как проникнуть сквозь барьер, как добраться до этого существа и убить его, пока жара и жажда не убили его самого.

Барьер с обеих сторон доходил до стены. А вверху и внизу?

Некоторое время у Карсона в голове стоял какой-то туман, и он никак не мог сообразить, как бы ему это выяснить. Сидя неподвижно на голубом песке (а как он сел — этого он не помнил), он бесцельно смотрел, как голубая ящерка перебегает от одного куста к другому.

Карсон улыбнулся ей. Может быть, у него в голове что-то было неладно, потому что он вдруг вспомнил старые россказни марсианских колонистов: «Скоро тебе становится так одиноко, что ты начинаешь заговаривать с ящерицами, а потом приходит время, когда они начинают тебе отвечать…»

Конечно, ему надо бы думать о том, как убить пришельца, но вместо этого он улыбнулся ящерице и сказал:

— Привет!

Ящерица сделала несколько шагов в его сторону.

— Привет! — ответила она.

Карсон оцепенел от изумления, а потом пришел в себя и разразился хохотом. И смеяться ему было не больно — не настолько уж у него пересохло горло.

А почему бы и нет? Почему бы существу, которое изобрело это кошмарное место, не обладать и чувством юмора? Говорящие ящерки, которые отвечают тебе на твоем языке, — разве это не мило?

Он улыбнулся ящерке и сказал:

— Иди сюда.

Но ящерка повернулась и убежала, перебегая от куста к кусту, пока не скрылась из виду.

Он снова почувствовал жажду.

И потом, нужно что-то делать. Он не может победить, просто сидя здесь и предаваясь отчаянию. Нужно что-то делать. Но что?

Проникнуть сквозь барьер. Но он не может пройти сквозь него, не может и перелезть. А если подлезть под него снизу? И ведь к тому же, чтобы найти воду, копают колодцы. Одним выстрелом двух зайцев…

Преодолевая боль, Карсон подошел к барьеру и начал копать песок голыми руками. Это была медленная, трудная работа: песок осыпался, и чем глубже он копал, тем шире приходилось делать яму. Он не знал, сколько часов прошло, но на глубине четырех футов он уперся в скалу. Скала была совершенно сухой — никаких признаков воды.

А силовое поле доходило до скалы. Все зря. И воды нет. Ничего.

Он выполз из ямы и лег на песок, задыхаясь. Потом он поднял голову, чтобы посмотреть, что делает пришелец. Должен же он что-то делать.

Так и есть. Он что-то сооружал из веток кустарника, связывая их тонкими усиками. Странное сооружение высотой фута в четыре и почти квадратное. Чтобы разглядеть его получше, Карсон взобрался на кучу песка, которую он выкопал. Сзади из машины торчали два длинных рычага, один из них заканчивался углублением наподобие чашки.

«Похоже на какую-то катапульту», — подумал Карсон.

И верно — пришелец положил в чашку увесистый камень, одним щупальцем подвигал вверх-вниз другой рычаг, потом слегка повернул машину, как будто целясь, а потом рычаг с камнем метнулся вверх и вперед.

Камень пролетел в нескольких метрах над головой Карсона, так далеко, что он даже не стал нагибаться, но он прикинул, на какое расстояние полетел камень, и присвистнул. Он не мог бы бросить камень такого веса дальше, чем на половину этого расстояния. И даже если он отступит к задней стене своих владений, эта машина достанет до него, когда пришелец придвинет ее к самому барьеру.

Над ним пролетел еще камень — уже поближе.

«Это может быть опасно», — решил он. Нужно что-то предпринять.

Двигаясь из стороны в сторону вдоль барьера, чтобы катапульта не могла взять его в вилку, он запустил в нее десятком камней. Но он увидел, что от этого не будет никакого толку. Так далеко он мог бросать только небольшие камни. И если они попадали в машину, они отскакивали от нее, не причинив никакого вреда. А пришелец на таком расстоянии легко увертывался от тех камней, которые падали около него.

Кроме того, у него сильно устала рука. От изнеможения у него болело все тело. Если бы только он мог немного отдохнуть и не увертываться каждые тридцать секунд от снарядов катапульты…

Он, шатаясь, отошел к задней стене. Но и это его не спасало. Камни долетали и туда, только реже, как будто приходилось дольше заводить механизм катапульты.

Он снова устало потащился к барьеру. Несколько раз он падал и с трудом поднимался на ноги. Он знал, что его силы на исходе. И все-таки он не мог остановиться, пока не выведет из строя эту катапульту. Стоит ему задремать, и больше он не проснется.

Первый проблеск идеи появился у него после очередного выстрела катапульты. Ее снаряд попал в одну из кучек камней, которые он запас у барьера, и от удара вылетела искра.

Искра. Огонь. Первобытные люди добывали огонь, высекая искры. А если использовать эти сухие крошащиеся кусты как топливо…

К счастью, один такой куст оказался как раз около него. Он сломал его, поднес к куче камней, а потом принялся терпеливо молотить камнем о камень, пока одна искра не попала на древесину, похожую на трут. Дерево занялось так быстро, что пламя обожгло ему брови, и превратилось в пепел за несколько секунд.

Но теперь он уже знал, что делать, и через несколько минут под защитой горки песка, который он выкопал из ямы, горел маленький костер. На растопку он взял мягкие ветки, а огонь можно было поддерживать ветками другого куста, которые тоже горели, но медленнее.

Прочные усики, похожие на проволоку, почти не горели — с их помощью было легко делать зажигательные снаряды. Пучки хвороста с маленьким камнем внутри — для веса, обвязанные усиками с петлей, чтобы сильнее замахнуться.

Он запас полдюжины таких снарядов, потом зажег и бросил первый. Он не попал в цель, и пришелец спешно начал отступать, таща за собой катапульту. Но у Карсона было готово еще несколько снарядов, и он швырнул их один за другим. Четвертый застрял в машине, и этого было достаточно. Пришелец тщетно пытался погасить расползавшееся пламя, закидывая его песком, — когтистые щупальца не могли захватить его помногу. Катапульта сгорела.

Пришелец откатился на безопасное расстояние от огня и снова сосредоточил свое внимание на Карсоне. Снова Карсон почувствовал эту волну ненависти и тошноты. Но уже слабее: или сам пришелец ослабел, или Карсон уже научился защищаться от такого нападения.

Он показал пришельцу нос и отогнал его камнями на почтительное расстояние. Пришелец откатился к задней стене своей половины и снова начал собирать ветки. Наверное, он собирался сделать еще одну катапульту.

Карсон в сотый раз проверил, действует ли еще барьер, и вдруг обнаружил, что сидит у самого барьера на песке, слишком ослабев, чтобы встать, В его раненой ноге распространялась пульсирующая боль, и жажда мучила его еще сильнее. Но все это отступало на второй план перед полным изнеможением.

И жарой.

Вот это, наверное, и есть ад, подумал он. Ад, в который верили в древности. Он изо всех сил старался не заснуть, хотя не видел в этом особого смысла: все равно он ничего не может сделать, пока барьер остается непроходимым и пришелец держится далеко у задней стены.

Но должен же быть какой-нибудь способ! Он попытался припомнить, что он читал в книгах по археологии о том, как воевали когда-то, до появления металла и пластиков. Первым оружием был как будто камень для метания. Ну, это у него уже было. Единственным усовершенствованием этого оружия была катапульта, вроде той, какую построил пришелец. Но Карсон никогда не сможет такую сделать: кусты могли дать только крохотные веточки, длиной не больше фута. Он, конечно, мог бы придумать что-нибудь и из них, но для этого понадобилось бы несколько дней, а у него уже мало сил.

Несколько дней? Но пришелец же ее построил. Неужели прошло несколько дней? Но тут он вспомнил, что у пришельца много щупалец и что он, несомненно, может работать быстрее.

Кроме того, катапульта не решит исхода борьбы. Нужно придумать что-нибудь получше.

Лук и стрелы? Нет! Он как-то пробовал стрелять из лука и знал, что у него ничего не получится. Даже с современным спортивным стальным луком точного боя. А из примитивного самодельного лука, какой он мог бы соорудить здесь, он вряд ли сможет стрелять дальше, чем бросает камни, и наверняка уж не так точно.

Копье? Это он может сделать. Его будет бессмысленно метать, но оно может пригодиться в рукопашной — если дело дойдет до рукопашной.

И потом, это даст ему хоть какое-то занятие. Отвлечет его от бредовых мыслей, которые уже лезут к нему в голову. Ему уже время от времени приходилось делать усилие, чтобы вспомнить, зачем он здесь, зачем ему нужно убить пришельца.

К счастью, он лежал поблизости от одной из заготовленных кучек камней. Он перебрал их, пока не нашел один осколок, формой напоминавший наконечник копья. Другим, маленьким камнем он начал обтесывать его, стараясь придать ему такую форму, чтобы он, воткнувшись в тело, не мог выйти обратно.

Что-нибудь вроде гарпуна? В этом что-то есть, подумал он. Для этого сумасшедшего сражения гарпун лучше, чем копье. Если бы поразить им пришельца и если к гарпуну будет привязана веревка, он сможет притянуть пришельца к барьеру — и тогда, даже если его руки не смогут проникнуть на ту сторону, это сделает каменное лезвие ножа.

Древко было труднее сделать, чем наконечник. Но, расколов вдоль и соединив самые толстые стволы четырех кустов и обвязав сочленения тонкими, но крепкими усиками, он сделал прочное древко фута в четыре длиной и к концу его привязал каменный наконечник. Получилось коряво, но надежно.

Теперь веревка. Из тонких, крепких усиков он сплел веревку футов в двадцать длиной. Веревка была легкой и казалась непрочной. Но он знал, что она легко выдержит его вес. Один конец ее он привязал к древку гарпуна, а другой обвязал вокруг правого запястья. Теперь, бросив гарпун сквозь барьер, он, во всяком случае, сможет вытянуть его обратно, если промахнется.

Когда он затянул последний узел и не знал, что делать дальше, он почувствовал, что жара, усталость, боль в ноге и страшная жажда стали вдруг во сто раз сильнее.

Он попытался встать, чтобы посмотреть, что делает пришелец, и обнаружил, что не может подняться на ноги. С третьей попытки он ухитрился встать на четвереньки и снова упал на песок.

«Надо поспать, — подумал он. — Если сейчас дойдет до схватки, я ничего не смогу сделать. Он мог бы сейчас подойти и убить меня, если бы он знал. Нужно немного отдохнуть».

Преодолевая боль, он с трудом пополз от барьера.


Что-то ударилось о песок рядом с ним и пробудило его от ужасного, запутанного сна к еще более ужасной реальности. Он открыл глаза и снова увидел голубое мерцание над голубым песком.

Сколько времени он спал? Минуту? День?

Рядом упал еще один камень, уже ближе. Его осыпало песком. Он уперся руками, сел, повернулся и увидел пришельца в двадцати ярдах от себя, у самого барьера.

Как только Карсон сел, пришелец поспешно укатился прочь и остановился только у задней стены.

Карсон понял, что заснул слишком рано, когда был еще в пределах досягаемости для камней, брошенных пришельцем. А тот, увидев, что он лежит неподвижно, осмелился подойти к барьеру и начал бросать в него камнями. К счастью, пришелец не знал, насколько Карсон ослабел, — иначе он остался бы здесь и продолжал бросать камни.

Долго ли он спал? Наверное, нет, потому что чувствовал себя точно так же, как и раньше. Сил у него не прибавилось, жажда не усилилась, — никакой разницы. Может быть, прошло всего несколько минут.

Он снова пополз, на этот раз заставляя себя ползти дальше и дальше, пока бесцветная, непрозрачная внешняя стена арены не была всего в метре от него. Тогда он снова заснул…


Когда он проснулся, ничего вокруг не изменилось, но на этот раз он знал, что спал долго.

Первое, что он ощутил, была сухость в запекшемся рту. Язык распух.

Медленно приходя в сознание, он понял: что-то неладно. Он уже не чувствовал такой усталости — изнеможение прошло. Но он чувствовал сильнейшую боль. И когда он попробовал пошевелиться, он понял, что источник ее — нога.

Он поднял голову и посмотрел. Нога ниже колена ужасно распухла, и опухоль распространилась до половины бедра. Усики растений, которыми он привязал к ране компресс из листьев, теперь глубоко впились в раздувшуюся ногу. Просунуть под них нож оказалось невозможно. К счастью, последний узел пришелся над костью голени, спереди, где прутья впились не так глубоко. Собрав все силы, он развязал узел.

Взглянув под повязку, он увидел самое худшее, что только могло быть. Заражение — очень сильное и ползущее кверху.

И не имея лекарств, не имея бинтов, не имея даже воды, он ничего не мог с этим поделать.

Разве что умереть, когда заражение охватит все тело.

Теперь он понял, что надежды нет. Он побежден.

И вместе с ним — человечество. Когда он умрет здесь, там, в его мире, умрут все его друзья, все люди. Земля и ее колонии на планетах станут вотчиной чуждых всему земному пришельцев. Кошмарных, нечеловеческих созданий, которые получают удовольствие, разрывая на части живых ящериц.

Эта мысль придала ему мужества, и он пополз вперед, почти ничего не видя от боли, — вперед, к барьеру. Теперь уже не на четвереньках, а ползком, отталкиваясь ногами и подтягиваясь на руках.

Оставался один шанс из миллиона, что, когда он доберется до барьера, у него хватит сил один-единственный раз бросить свой гарпун и попасть, если — еще один шанс из миллиона — пришелец тоже окажется около барьера. Или если барьер исчезнет.

Ему показалось, что понадобились годы, чтобы доползти до барьера. Барьер был на месте. Такой же непроходимый, как и тогда, когда он впервые его нащупал.

А пришельца у барьера не было. Приподнявшись на локтях, Карсон увидел его в задней части той половины арены — он был занят постройкой деревянной рамы, которая была наполовину готовой копией уничтоженной Карсоном катапульты.

Движения пришельца были медленными — несомненно, он тоже ослабел. Но Карсон подумал, что вряд ли пришельцу понадобится вторая катапульта. Он подумал, что умрет раньше, чем тот ее закончит.

Если бы приманить его к барьеру, пока он еще жив… Карсон замахал рукой и попытался крикнуть, но его запекшиеся губы не могли произнести ни звука. Или если бы проникнуть сквозь барьер…

На него, наверное, нашло какое-то затмение, потому что он обнаружил, что в тщетной ярости колотит кулаками по барьеру. Он заставил себя остановиться, закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

— Привет, — произнес какой-то тоненький голос. Он был похож на голос…

Карсон открыл глаза и повернулся. Это в самом деле была ящерка.

«Уйди, — хотел сказать Карсон. — Уйди. Тебя на самом деле нет, а если ты тут, то ты не можешь говорить. Мне опять мерещится».

Но он не мог произнести ни слова — его рот и горло совершенно высохли. Он снова закрыл глаза.

— Больно, — сказал голос. — Убей. Больно. Убей. Иди.

Он снова открыл глаза. Десятиногая голубая ящерка была еще тут. Она пробежала немного вдоль барьера, вернулась, опять пробежала, опять вернулась.

— Больно, — сказала она. — Убей. Иди.

Снова она отбежала, опять вернулась. Она явно хотела, чтобы Карсон последовал за ней вдоль барьера.

Он снова закрыл глаза. Голос не умолкал. Все те же три бессмысленных слова. Каждый раз, как он открывал глаза, она отбегала и возвращалась.

— Больно. Убей. Иди.

Карсон застонал. Проклятое создание не оставит его в покое, пока он не последует за ним. Он пополз следом за ящеркой. До него донесся другой звук — тонкий визг. Он становился громче.

На песке что-то лежало, извиваясь и корчась. Что-то маленькое и голубое — похожее на ящерку и в то же время…

Тут он понял, что это такое — это ящерка, у которой пришелец отрывал ноги. Это было так давно… Но она была жива; она пришла в себя и теперь, визжа, корчилась в агонии.

— Больно, — сказала другая ящерка. — Больно. Убей. Убей.

Карсон понял. Он вытащил из-за повязки каменный нож и убил изувеченное создание. Живая ящерка быстро ускользнула.

Карсон повернулся к барьеру. Припав к нему руками и лицом, он смотрел, как вдалеке пришелец мастерит катапульту.

«Если бы добраться туда, — думал он. — Если бы попасть на ту сторону. Я бы еще мог победить. Кажется, он тоже ослабел. Я мог бы…»

Снова на него надвинулась черная безнадежность; его воля отступила перед болью, и он подумал, что лучше было бы умереть. Он позавидовал ящерке, которую только что убил. Ей не пришлось больше страдать. А ему придется. Может быть, часы, может быть, дни — пока он не умрет от заражения крови.

Если бы можно было самого себя этим ножом…

Но он знал, что не сможет это сделать. Пока он жив, есть хоть один шанс из миллиона…

Он изо всех сил нажимал руками на барьер, как будто хотел оттолкнуть его от себя. Он заметил, какими тонкими и костлявыми стали его руки. Наверное, он здесь уже долго, уже много дней.

Сколько же осталось ему жить? Сколько времени он еще может терпеть жару, жажду и боль?

Некоторое время он был близок к истерике, но потом пришло глубокое спокойствие и с ним — потрясающая мысль.

Ящерка, которую он только что убил. Она пересекла барьер, когда была еще жива! Она была на стороне пришельца; тот оборвал ей ноги и презрительно отшвырнул сюда, и она пролетела сквозь барьер. Он-то подумал — это потому, что она мертва.

Но она была жива! Она была всего лишь без сознания.

Живая ящерка не может пересечь барьер, но если она без сознания — это возможно. Значит, барьер непроходим не для живой материи, а для мыслящей материи!

И с этой мыслью Карсон пополз вдоль барьера, чтобы сделать последнюю отчаянную ставку. Надежда была так ничтожна, что только умирающий мог бы ухватиться за нее.

Нет смысла взвешивать шансы на успех. Потому что если он откажется от этой попытки, они почти равны нулю.

Он дополз до кучи песка высотой фута в четыре, которую он накопал, пытаясь — сколько дней назад это было? — подкопаться под барьер или найти воду.

Куча была у самого барьера — один ее склон наполовину заходил на ту сторону.

Взяв камень из соседней кучи, он забрался на холмик, миновал его вершину и улегся, опершись на барьер так, что, если бы барьер вдруг исчез, он скатился бы по склону на вражескую территорию.

Он проверил, на месте ли нож, удобно ли лежит в его левой руке гарпун и прочно ли привязана к нему и к запястью веревка.

Потом он поднял правой рукой камень, которым сейчас ударит себя по голове. Придется положиться на везение: удар должен быть настолько сильным, чтобы он потерял сознание, но не настолько, чтобы это было надолго.

Он чувствовал, что пришелец следит за ним, что тот увидит, как он скатится сквозь барьер, и непременно приблизится, чтобы выяснить, в чем дело; Карсон надеялся, что тот примет его за мертвого, — он надеялся, что тот пришел к такому же выводу о барьере, как в свое время и он. Но пришелец будет осторожен и подойдет не сразу. Немного времени у него будет.

Он нанес удар…


Очнулся он от боли. От внезапной резкой боли в бедре, не похожей на пульсирующую боль в голове и в ноге.

Но, обдумывая все перед тем, как оглушить себя, он предвидел именно эту боль, даже надеялся на нее и приготовился очнуться, не выдавая себя никаким движением.

Лежа неподвижно, он чуть приоткрыл глаза и увидел, что его догадка оправдалась. Пришелец приближался. Он был футах в двадцати, и боль, от которой Карсон очнулся, причинил ему брошенный пришельцем на всякий случай камень.

Он продолжал лежать неподвижно. Пришелец приближался. В пятнадцати футах он остановился. Карсон затаил дыхание.

Он изо всех сил старался, чтобы у него в голове не было ни единой мысли, — иначе телепатические способности врага подскажут ему, что Карсон в сознании. Но тут на его мозг с потрясающей силой обрушились мысли пришельца.

Он почувствовал дикий ужас от этих совершенно чуждых, иных мыслей, которые он ощущал, но не мог ни понять, ни выразить, потому что ни в одном земном языке не нашлось бы для них слов, ни в одной земной душе — представлений. Он подумал, что мысли паука, или богомола, или марсианской песчаной змеи, обрети они разум, показались бы по сравнению с этим родными и милыми.

Он теперь понял, что то таинственное существо было право. Человек или пришелец — во всей Вселенной было место только для одного из них. Они были дальше друг от друга, чем бог или дьявол, — между ними не могло быть даже равновесия.

Ближе. Карсон ждал, пока он приблизится на несколько футов, пока он протянет к нему свои щупальца…

И тут, забыв про свои страдания и собрав все оставшиеся силы, он сел, занес гарпун и бросил его.

Пришелец, с глубоко вонзившимся в него оружием, покатился прочь. Карсон попытался встать, чтобы броситься вдогонку, но не смог. Он упал и пополз вслед за противником.

Веревка размоталась и потянула Карсона за руку. Его протащило еще несколько футов, потом натяжение ослабло. Карсон продолжал двигаться вперед, подтягиваясь руками по веревке.

Пришелец остановился, размахивая щупальцами и тщетно пытаясь вытащить гарпун. Казалось, он задрожал, а потом, очевидно поняв, что ему не уйти, прокатился назад к Карсону, протянув к нему когтистые щупальца.

Карсон встретил его с ножом в руке. Он наносил удар за ударом, а эти ужасные когти рвали его кожу и мясо.

И вдруг пришелец застыл в неподвижности.


Зазвонил звонок. Карсон открыл глаза, но не сразу сообразил, где он и что с ним. Он был пристегнут к сиденью своего космолета, и на экране перед ним не было ничего, кроме космической пустоты. Никакого противника, никакой немыслимой планеты.

Звонок вызова продолжал звенеть — кто-то хотел, чтобы он ответил. Чисто рефлекторным движением Карсон протянул руку и перебросил тумблер.

На экране появилось лицо Брандера — капитана судна-базы «Магеллан». Он был бледен, глаза его возбужденно сверкали.

— Карсон! Я — «Магеллан»! — рявкнул он. — Отбой. Все кончилось! Мы победили!

Экран померк — Брандер вызывал остальных патрульных.

Медленно Карсон вывел свой корабль на обратный курс. Медленно, не веря своим глазам и ушам, он отстегнулся от кресла и пошел к крану попить. Почему-то он чувствовал страшную жажду. Он выпил шесть стаканов.

Потом он прислонился к стене, собираясь с мыслями.

Было ли все это на самом деле? Он здоров, цел и невредим. Жажда была скорее воображаемой, чем настоящей: горло у него вовсе не пересохло. Нога…

Он задрал штанину и посмотрел на икру. Там был длинный белый шрам, но он давно зажил. Раньше никакого шрама здесь не было. Он расстегнул молнию на куртке и увидел, что его грудь и живот иссечены крохотными, почти незаметными и тоже совершенно зажившими шрамами.

Это было на самом деле.

Автопилот уже вводил его космолет в трюм базы. Захваты уложили его на место, и через мгновение зуммер сообщил, что шлюз заполнен воздухом. Карсон открыл люк и вышел наружу через двойную дверь шлюза.

Он направился прямо в кабинет Брандера, вошел и отдал честь.

Брандер выглядел все еще слегка ошалевшим.

— Привет, Карсон, — сказал он. — Ты такое пропустил! Вот это была картина!

— Что случилось, сэр?

— Точно не знаю. Мы дали один залп, и весь их флот рассыпался в пыль! Что-то такое мгновенно перекинулось с корабля на корабль — даже на те, в которые мы не целились и которые были за пределами нашего огня. Весь флот был уничтожен на наших глазах, а у нас ни одной царапины! Мы даже не можем приписать себе эту честь. Наверное, в их металле была какая-нибудь нестабильная составная часть, и наш пристрелочный выстрел вызвал реакцию. Ух, что было! Жаль, что все обошлось без тебя.

Карсону удалось улыбнуться. Это было жалкое подобие улыбки, — только много дней спустя он переживет все происшедшее, — но капитан не смотрел на него и ничего не заметил.

— Да, сэр, — сказал он. Здравый смысл, а не скромность, подсказал ему, что он навеки прослывет самым последним лжецом во всем космосе, если проговорится хоть словом. — Да, сэр, жаль, что все обошлось без меня.

Шестиногий Свенгали[9]

Базовый лагерь показался мне весьма привлекательным после долгих часов одинокого блуждания в бесконечном густом тумане под противным моросящим дождем Венеры. Видимость составляла всего несколько ярдов, но это не страшно: на Венере все равно не на что смотреть.

За исключением Дикси Эвертон — во всяком случае, пока наша экспедиция находилась на планете. Откровенно говоря, только из-за Дикси я оказался участником зоологической экспедиции Эвертонов, которой руководил ее отец, доктор Эвертон из зоопарка внеземных форм в Новом Альбукерке. К тому же я сам оплачивал свои расходы: доктор Эвертон не считал мое участие в экспедиции необходимым. И что еще хуже, он полагал, что я не гожусь в мужья его дочери Дикси. Но тут я решительно расходился с ним во мнениях.

Так или иначе, но мне предстояло доказать ему, что я не такой non compos mentis,[10] как он думает. Возможно, это звучит банально, но все обстояло именно так. И, судя по тому, как мне везло, мои шансы были не больше, чем у эскимо на палочке, которое попало на солнечную сторону Меркурия.

На самом деле я не хотел участвовать в экспедиции. Я никогда не уважал людей, которые сажают животных в клетки, чтобы зеваки на них глазели. Фауна Венеры была весьма скудной, и после нашего появления два вида уже были полностью уничтожены: красивая венерианская белая цапля, чьи перья пошли на плюмажи для шляп, когда появилась смехотворная мода на XIX век, и кайтеры — их мясо оказалось невероятно вкусным, и они отправились в тарелки богатых гурманов.

Дикси слышала, как я вернулся в лагерь. Она высунула из палатки свою прелестную головку и улыбнулась. Мне сразу же заметно полегчало.

— Нашел что-нибудь, Род? — спросила она.

— Только это, — ответил я. — От него будет какой-то толк?

И я открыл выстланную мхом коробку, в которой находилось единственное пойманное мною животное, если, конечно, это можно было назвать животным. У него были жабры как у рыбы, восемь ног, гребень как у петуха, только побольше, и голубой мех.

Дикси оглядела его.

— Это визен, Род. В нашем зоопарке уже два таких, так что тебе не удалось отыскать новый вид. — Должно быть, она заметила разочарование, промелькнувшее на моем лице, поскольку быстро добавила: — Но ты поймал хороший экземпляр, Род. Не нужно его отпускать. Папа захочет его изучить, когда у него будет свободное время.

Вот какая моя Дикси.

Доктор Эвертон вышел из главной палатки и неприязненно посмотрел на меня:

— Привет, Спенсер. Я выключаю маяк. Крейн тоже вернулся.

Он подошел и выключил прибор, посылающий сигнал, который помогал нам с Крейном находить дорогу в лагерь. На Венере без такого передатчика и карманного приемника можно легко заблудиться, стоит только отойти от базы на дюжину ярдов.

— Крейну удалось что-нибудь найти? — спросил я.

— Ничего особенно интересного, — ответил доктор Эвертон, — но он обеспечил нам ужин. Крейн поймал болотную курицу и теперь готовит ее для нас.

— Он даже не позволил мне к ней притронуться, — проворчала Дикси. — Заявил, что женщины не умеют готовить. Должно быть, он уже закончил: прошло больше часа. Ты проголодался, Род?

— Настолько, что готов съесть это, — сказал я, глядя на визена, которого продолжал держать в руках.

Дикси рассмеялась и взяла мою находку, чтобы поместить ее в один из контейнеров.

Мы направились к главной палатке. Болотная курица была готова, и Крейн с гордостью подал ее на стол. Он неплохо потрудился, и у него имелись все основания быть довольным собой. Венерианская болотная курица, если ее приготовить должным образом, гораздо вкуснее жареного цыпленка, который, в свою очередь, лучше вареного канюка. Как венерианского, так и из любого другого мира.

К тому же у болотной курицы четыре ноги, и каждый из нас получил по куриной ножке.

За едой мы почти не разговаривали. Но когда пришла очередь кофе, Дикси произнесла непонятную фразу — что-то о черепахе.

— Что? — переспросил я. — Какая черепаха?

Дикси посмотрела на меня так, словно я шучу, а потом перевела взгляд на отца и Джона Крейна. Наступило неловкое молчание.

Я нахмурился и спросил:

— Что происходит?

— Речь идет о венерианской земляной черепахе, Род, — вздохнув, ответил Крейн. — Именно для ее поимки и снаряжена наша экспедиция. Похоже, сегодня утром ты ее нашел.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — терпеливо сказал я. — Я не только не находил никаких черепах, но даже ничего о них не слышал. Что за странные у вас шутки?

Доктор Эвертон печально покачал головой:

— Спенсер, мы взяли вас с собой только потому, что вы обещали поймать такую черепаху.

— Я обещал? — Мой взгляд с мольбой устремился к Дикси. — Вы что, договорились посмеяться надо мной?

Дикси уставилась в свою тарелку.

— Да, можно определенно утверждать, что вы нашли черепаху или подошли к ней совсем близко, — сказал доктор Эвертон. — Сейчас я объясню. Видите ли, Спенсер, многие существа используют против своих врагов защитные механизмы. Некоторые насекомые выживают благодаря тому, что похожи на сучки; безвредные змеи внешне почти не отличаются от ядовитых гадов; маленькие рыбки способны раздуваться так, что их невозможно проглотить; хамелеоны…

— Я признаю существование защитных механизмов, — прервал я доктора Эвертона. — Но какое это имеет отношение к теме нашего разговора?

Он покачал пальцем из стороны в сторону.

— Хорошо, вы признаете существование защитных механизмов. Теперь я перехожу к защитному механизму венерианской земляной черепахи. Как и все другие формы жизни на Венере, она обладает слабыми телепатическими способностями. В данном случае речь идет об особом применении телепатии. Эта черепаха способна вызвать кратковременную потерю памяти, и мы забываем о ее существовании, — такая неприятность происходит со всяким существом, которое оказывается поблизости от нее. Иными словами, если кто-то начинает охотиться на венерианскую земляную черепаху и находит ее, он забывает не только то, что хочет ее поймать, но и то, что знал о ее существовании!

Я разинул рот:

— Вы хотите сказать, что я на нее охотился…

— Совершенно верно, — самодовольно ответил доктор Эвертон.

Я посмотрел на Дикси, и теперь она не отвела глаз.

— Это правда, Род, — сказала она. — Главная задача нашей экспедиции — найти способ поймать земляную черепаху. И одна из причин, по которой папа согласился взять тебя с собой, состоит в том, что ты поклялся ее поймать.

— Неужели?

— Одну минутку, Род. Я тебе кое-что покажу. Конечно, тебе трудно нам поверить, поскольку ты ничего не помнишь.

Она быстро вышла из палатки и почти сразу же вернулась с письмом; я узнал свой почерк. Дикси протянула мне письмо, я его прочитал и почувствовал, что у меня горят уши.

Я вернул письмо Дикси, и наступило долгое молчание. Наконец я набрался мужества и заговорил:

— И я даже не намекнул никому из вас, как собирался перехитрить земляную черепаху?

Доктор Эвертон развел руки в стороны:

— Вы нам ничего не сказали.

— И как долго продолжается амнезия? Она носит постоянный характер?

— Нет, проходит через несколько часов — пять или шесть. Но если ты вновь встречаешься с черепахой, все повторяется.

Я тщательно обдумал все, что мне было известно, но легче не стало. Неожиданно мне в голову пришла новая мысль:

— Но если все, кто ее видел, забывают о ней, откуда известно, что она вообще существует?

— Ее несколько раз удалось сфотографировать, но исследователи не помнили, что делали фотографии, пока не проявили их через несколько часов. Она похожа на земную черепаху, вот только у нее шесть ног, а не четыре, и она круглая, а не овальная. Ты довольно тщательно изучил фотографии.

Крейн встал из-за стола и вытащил полдюжины фотографий из складного столика, стоявшего в углу.

— Вот кого мы ищем, Род.

В его глазах плясал смех. Я с недоверием просмотрел фотографии.

— Симпатичные ребятишки, — пробормотал я. — Большие глаза. Они выглядят грустными.

— И довольно редкие даже для венерианских форм жизни, — сказал мне Крейн. — Их можно увидеть только на участке площадью в двадцать или тридцать квадратных миль.

— Да, очень редкие, — проворчал доктор Эвертон. — А если учесть, с какой быстротой исчезают редкие виды, едва ли мы успеем получить хотя бы одну черепаху для изучения.

Я простонал:

— Что вы имеете в виду?

Крейн пожал плечами:

— Некоторые попытки поймать земляную черепаху имели трагические последствия. Одна биологическая экспедиция использовала ядовитый газ, рассчитывая убить несколько экземпляров, чтобы получить хотя бы мертвые образцы. Однако вышло так, что после смерти черепахи стремительно погрузились в мягкую землю. Другая экспедиция использовала наркотик, рассчитывая, что черепахи потеряют сознание. Они…

— Весьма возможно, — перебил его доктор Эвертон, — что в случае нашей неудачи эта попытка будет последней. Охота за земляной черепахой — слишком дорогое удовольствие.

Я потер рукой лоб. Примерно такие же ощущения испытывает человек после шестидневного загула. Если бы не письмо, написанное моей собственной рукой, я подумал бы, что они решили надо мной посмеяться.

— Вероятно, мои идеи оказались неудачными, — грустно сказал я. — Я встретился с противником, и он одержал победу. Прошу меня простить…

— Куда ты собрался, Род? — спросила Дикси.

— Мне нужно немного подумать. — Я повернулся к доктору Эвертону. — Если у вас нет для меня никаких дел.

— Нет, идите, прогуляйтесь, Спенсер. Мы вновь отправляемся на охоту, вероятно, это будет последняя попытка перед отлетом. Но…

Он не сказал, что едва ли я буду полезным дополнением к их отряду, но думал именно так.

Впрочем, мог ли я его винить?


Я направился в свою палатку — у каждого из нас была собственная маленькая палатка, которые стояли вокруг большой, — уселся на походную кровать и попытался вспомнить о черепахах хоть что-нибудь полезное. Но кроме того, что мне рассказали, ничего нового в голову не приходило.

На что же я рассчитывал? Ну, в любом случае, моя идея не сработала. Я был готов рвать на себе волосы.

У входа в палатку кто-то вежливо кашлянул.

— Могу я войти? — раздался голос доктора Эвертона.

— Конечно, — ответил я.

Он вошел, и я жестом предложил ему присесть, но он покачал головой.

— Сожалею, что вынужден вам об этом напомнить, Спенсер, особенно сейчас, когда вы расстроены, но было бы нечестно поступить иначе. Похоже, вы забыли о нашем соглашении вместе со всем остальным, что имеет отношение к черепахе.

Я недоуменно посмотрел на него.

— Вы не помните?

Я покачал головой.

— Вот в чем оно состояло: я сказал, что, если вы сделаете то, что обещали, я сниму все свои возражения против вашего брака с Дикси. В свою очередь, вы поклялись, что в случае неудачи…

— О нет!

— Но это так, Спенсер. Вы были настолько уверены в себе, что вам казалось, будто вы ничем не рискуете. Однако вы действительно обещали, что в случае неудачи примете мое решение и перестанете встречаться с Дикси.

Мне представлялось маловероятным, что я мог такое обещать, но я знал, что доктор Эвертон честный человек. Ничего не оставалось, как ему поверить.

— Мне очень жаль, что я вынужден напомнить вам о нашем договоре. Откровенно говоря, в последнее время вы начали мне нравиться. Но я по-прежнему не считаю, что вы будете хорошим мужем для моей дочери. Она замечательная девочка. Дикси заслуживает того, кто сможет… э…

— Кто окажется умнее земляной черепахи, — хмуро закончил я мысль доктора Эвертона.

— Ну… — сказал он и принялся меня утешать, но ничего не помогало.

Вскоре он ушел, а я остался сидеть в своей палатке. И сидел довольно долго.

Наверное, я был на сто процентов уверен в себе, если согласился на такую сделку с доктором Эвертоном. Так в чем же заключалась моя идея? И какой толк от плана, если я его не помню? Или у меня хватило ума оставить себе послание?

Я быстро подошел к шкафчику, где держал одежду и оборудование, и распахнул дверцу. Так и есть, на внутренней стороне дверцы моей собственной рукой были написаны три предложения. Я прочитал их.

«Смена позиции — честная игра. Может ли человек, страдающий амнезией, потерять память? Все дело в фазе».

Я прочитал записку и застонал. Я наверняка зашифровал свое послание. Вероятно, опасался, что Крейн или Эвертон украдут мою идею. Но что же я имел в виду?

«Смена позиции — честная игра. Может ли человек, страдающий амнезией, потерять память? Все дело в фазе».

Бред какой-то. Когда я писал эти слова, они имели для меня смысл, но сейчас — полная пустота.

«Смена позиции — честная игра». Значит ли это, что я сознательно решил подставить себя под удар черепахи, чтобы потом поменяться с ней местами и поймать ее? Может ли человек, страдающий амнезией, потерять память? Возможно, теперь у меня иммунитет? Предположим, но что тогда означают слова о фазе?

Я услышал, как остальные покидают лагерь, быстро подхватил свое оборудование, в том числе выстланный мхом ящик, и выскочил наружу. Они уже скрылись из виду и, судя по голосам, отошли ярдов на двадцать, но, когда я позвал, они ответили и подождали меня.

Доктор Эвертон шел последним, и я зашагал рядом с ним.

— Послушайте, доктор, — сказал я, — у меня появились кое-какие мысли. Мне кажется, что я сознательно позволил черепахе нанести первый удар по моему сознанию. Вероятно, я отправился на поиски в одиночестве, чтобы предоставить ей такую возможность.

— Да? И зачем? — с интересом спросил он.

— Поскольку теперь в течение четырех часов я буду находиться в состоянии амнезии. Так вот, все это время я обладаю иммунитетом и если наткнусь на черепаху, то не забуду о ее существовании и сумею поймать.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Спенсер, похоже, вам удалось придумать нечто новое. Однако шансов у вас немного.

— Почему?

— Все в дело в видимости — или почти полном ее отсутствии. Если верить фотографиям, черепаха прекрасно сливается с почвой. Она ползет по земле, но цвет у нее такой же. Черепаху удастся найти, только если на нее наступить.

Я оглянулся по сторонам и мысленно согласился с ним.

Я подумал, что все дело в фазе, и попытался сообразить, что это означает. Загадка сводила меня с ума.

Мы шлепали по грязи, а я погрузился в такие глубокие размышления, что едва не забыл, зачем я здесь. Так что же я имел в виду? Почему зашифровал свое послание? Другого шанса у меня не будет…

Я мучительно напрягал глаза, вглядываясь в туман.

— Какой величины эти черепахи, доктор?

— Судя по фотографиям, примерно шесть дюймов в диаметре.

Впрочем, какое это имеет значение? В таком тумане уже на расстоянии шести ярдов невозможно увидеть даже слона. Дикси и Крейн шли всего в двух шагах перед нами, но я различал лишь смутные очертания их фигур.

— А по цвету она такая же, как почва?

— Прошу прощения?

— Я имею в виду черепаху, — уточнил я. — Она отличается по цвету от земли?

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Черепахи? Вы спятили, Спенсер? На Венере нет никаких черепах.

Я так резко остановился, что заскользил по мягкой земле и едва не упал. Доктор Эвертон оглянулся:

— Что случилось, Спенсер?

— Идите вперед, я вас догоню. И все объясню позднее.

После некоторых колебаний — казалось, он хочет задать мне вопрос — доктор Эвертон поспешил за удаляющимися фигурами Крейна и Дикси.

— Ладно, встретимся в лагере, если вы нас не найдете.

Как только он исчез в тумане, я поставил на землю свой ящик в качестве вехи, чтобы хоть как-то отметить это место. После чего начал двигаться по спирали.

Все дело в фазе! Теперь я понял, что в этой фразе нет ничего таинственного. Просто, выйдя из лагеря в одиночестве, я дал себя поймать одной из черепах, чтобы оказаться в другой фазе по сравнению с остальными. На короткое время я получил иммунитет, а они им не обладали!

Я делал пятый круг вокруг своего ящика, на расстоянии шести или семи футов от него, когда едва не наступил на нечто почти сливающееся с землей. Это была шестиногая черепаха. Я взял ее и сказал:

— Ага, моя красавица. Смена позиции — честная игра, все дело в фазе!

Она посмотрела на меня большими печальными глазами и с тоской спросила:

— Йеп?

Мне стало стыдно. Я прекрасно понимал, что теперь, когда способ отлова найден, другие зоопарки или научные институты захотят получить собственные экспонаты для изучения и…

Решительно отбросив сомнения, я засунул черепаху в ящик. Теперь я получу Дикси, а Дикси для меня все. Я активировал приемник и пошел в лагерь, ориентируясь на маяк.

Когда через пару часов остальные вернулись в лагерь, у меня было отличное настроение. Вновь наступила перемена позиции, но я знал, что смогу их убедить. Я вытащил все необходимое: статьи в научных журналах о венерианской земляной черепахе, газетные заметки с сообщениями об отправке зоологической экспедиции и ее цели. И главное, экспонат «А» — венецианскую земляную черепаху в прекрасном состоянии.

Я отвел доктора Эвертона в сторону и весьма дипломатично, как он это сделал раньше, напомнил ему о заключенной нами сделке.

Он вздохнул и ответил:

— Хорошо, Род. Я не помню, но поверю вам на слово. Я полагаю… прямо сейчас… я скажу «да», а окончательное решение мы примем потом.

Мы пожали друг другу руки, и он неожиданно улыбнулся:

— А вы с Дикси уже назначили день свадьбы?

— Мне еще нужно поговорить с Дикси, — ответил я, — но я знаю, какой день выберу. Формально вы являетесь капитаном корабля, поэтому можете устроить церемонию еще до отлета на Землю. — Я ухмыльнулся. — На самом деле нужно реализовать нашу сделку, пока у меня вновь не начнется амнезия и я не забуду о нашем договоре.

— Вы полагаете, что вам вновь грозит потеря памяти?

— Если это не та черепаха, к которой я подошел в первый раз, то так и будет. Как только закончится период иммунитета от первой черепахи, эта вновь поймает меня на несколько часов. Думаю, события будут развиваться именно так.

Я нашел Дикси в главной палатке, и то, какими словами мы с ней обменялись, вас совершенно не касается. Через полчаса доктор Эвертон поженил нас, а потом, поскольку мы не хотели дожидаться наступления ночи, все стали энергично собирать оборудование.

Большую часть времени я провел внутри корабля и спустился за своей сумкой перед самым отлетом. Естественно, я выбросил все лишнее — так принято поступать перед стартом, — в том числе и вычистил свой ящик, выстланный мхом. Конечно же, я выпустил на свободу необычное существо, похожее на черепаху, которое не представляло никакой ценности. Наверное, оно само забралось в коробку, поскольку я не припоминаю, чтобы сажал его туда. Симпатичное существо. Я был рад, что мне не пришлось держать его в плену.

Быть может, мне следовало спросить насчет черепахи у доктора Эвертона, но я слишком торопился на Землю — меня ждал медовый месяц.

Сириус-понарошку

Что и говорить, неплохой куш мы сорвали. Сердце у меня прыгало от радости, когда я выгребал из наших игровых автоматов последние монеты. Я подсчитывал денежки и называл суммы Ма,[11] а она заносила их в красную записную книжечку. Цифры ласкали нам слух.

Нет, не напрасно мы слетали на Тор и Фреду — планеты, что крутятся вокруг Сириуса, тамошнего солнца. Особенно на Фреду. На каждой из них есть небольшие поселения землян. Люди там дохнут от скуки. Деньги тратить особо не на что, а развлечений — вообще никаких. Видели бы вы, как они стояли в очередь в наш шатер, как торопились поскорее запихнуть монеты в щели автоматов! Полет в такую даль обошелся нам недешево, но прибыль покрывала все расходы.

М-да, очень приятные циферки записывала Ма. Правда, моя жена не особо сильна в арифметике и при сложении вполне могла наврать. Это не страшно; Элен потом все исправит. Элен недурно ладит с цифрами, да и собой девчонка недурна. Уж я-то имею право сказать это о своей единственной дочери. Но заслуга здесь принадлежит Ма, а не мне. Я никогда не был особым красавцем. Да разве сыщешь красавцев на межорбитальных станциях и транспортных кораблях, которым я отдал достаточно лет своей жизни?

Я поставил монетосборник на место, то бишь в один из игровых автоматов под названием «Ракетные гонки». Я уже хотел что-то сказать Ма, как дверь рулевого отсека распахнулась и на пороге появился наш пилот Джон Лэйн. Элен, сидевшая напротив Ма, сразу же отложила книгу и во все глаза уставилась на парня. Глаза у нее светились не хуже сигнальных лампочек.

Джонни молодцевато отдал честь, как и полагалось пилоту частного корабля при обращении к владельцу сей космической посудины, являющемуся также ее капитаном. Меня всегда коробит от этих церемоний, но я не могу ему сказать, чтобы он оставил свои штучки. Кто-то когда-то выдумал такое правило, а Джонни — сущий педант по части правил.

— Капитан Уэрри, впереди по курсу — объект, — доложил Джонни.

— Объект? — повторил я за ним. — Какой именно?

Понимаете, по тону голоса этого парня и по выражению его физиономии никогда толком не узнаешь, случилось ли что-нибудь важное или пустяк, о котором можно было бы и не сообщать. Джонни учился в Марсианской политехнической академии. Там их специально учат при любых обстоятельствах сохранять полную невозмутимость. А Джонни был не просто прилежным студентом; академию он окончил с отличием. Нет, парень он замечательный, но случись ему возвестить о конце света, он наверняка сообщил бы нам об этом с бесстрастием вышколенного лакея, объявляющего: «Кушать подано».

— Кажется, это планета, сэр, — только и ответил Джонни.

Я не сразу въехал в смысл его слов.

— Планета? — переспросил я без особой радости.

Я посмотрел на него, втайне надеясь, что парень глотнул чего покрепче. Не подумайте, что я предпочел бы трезвому пилоту какого-нибудь забулдыгу. Джонни спиртного и в рот не берет. Но если бы взял, алкоголь немного растворил бы его официальность. Парень стал бы чуть менее «накрахмаленным».

— Планета, сэр. Вернее, объект, имеющий размеры планеты. Диаметр — около трех тысяч миль, расстояние до поверхности — два миллиона миль. Скорее всего, объект вращается по орбите вокруг звезды Сириус-А.

— Джонни, — сказал я ему. — Мы находимся в пределах орбиты Тора, или, если угодно, Сириуса-1, поскольку Тор — ближайшая к звезде планета. Между нею и Сириусом нет и не может быть никаких планет. Или вам захотелось подшутить надо мной?

— Можете взглянуть на обзорный экран, сэр, и проверить мои расчеты, — невозмутимо ответил Джонни.

Я встал и прошел в рулевой отсек. И в самом деле, на центральном обзорном экране отчетливо виднелся диск. Тут Джонни был прав. Но проверять его расчеты? Моей математической подготовки хватает лишь на подсчет денег в монетосборниках игровых автоматов. Мне очень хотелось, чтобы парень не ошибся в расчетах.

— Джонни! — почти закричал я, обращаясь к нашему пилоту. — Мы же открыли новую планету! Тебе это что-то говорит?

— Да, сэр, — все с той же непрошибаемостью ответил он.

Событие было знаменательным, хотя и не слишком ошеломляющим. Земляне только-только начали обживать планеты системы Сириуса. Неудивительно, что они проморгали малышку диаметром менее трех тысяч миль. Особенно (как потом выяснилось) малышку с такой эксцентричной орбитой.

Рулевой отсек на нашем корабле совсем маленький, и Ма с Элен было просто не втиснуться туда. Они обе стояли в дверях и вытягивали шеи. Я немного отошел, чтобы и они полюбовались на неизвестную планету.

— Джонни, сколько нам еще лететь до нее? — спросила Ма.

— Точка максимального приближения корабля к ее орбите ожидается примерно через два часа, миссис Уэрри, — ответил пилот. — Мы будем находиться на расстоянии полумиллиона миль от поверхности планеты.

— Всего в полумиллионе миль? — переспросил я, желая уточнить.

— Да, сэр, если только вы не сочтете целесообразным изменить курс и задать больший клиренс.

Перво-наперво я задал клиренс своему горлу[12] — хорошенько прокашлялся. Потом взглянул на Ма с Элен и понял, что они возражать не станут.

— Джонни, я собираюсь задать меньший клиренс, — сказал я пилоту. — Я всегда жаждал увидеть планету, которую еще не успели облапить люди. Мы совершим посадку на этой планете, даже если нам придется разгуливать по ней в скафандрах.

— Да, сэр, — ответил Джонни и, как полагается, отдал честь.

Однако в его глазах я уловил неодобрение. Я вполне понимаю парня. Когда опускаешься на неизведанную планету, никогда не знаешь, с чем там столкнешься. Соваться туда без специального исследовательского оборудования — тоже не самый умный шаг. А наш видавший виды шатер и несколько игровых автоматов — разве это технический арсенал?

Но Джонни — черт его подери — был образцовым пилотом, привыкшим не обсуждать приказы капитана. Он молча уселся в кресло и стал нажимать кнопки бортовой вычислительной машины. Мы не стали ему мешать и тихонько закрыли дверь рулевого отсека.

— Ма, я — последний идиот, — сказал я жене.

— Пока еще нет, но скоро станешь, — ответила она.

Я привык к такому обмену любезностями, а потому усмехнулся и посмотрел на Элен. Но доченька моя была где-то не здесь. Она опять сидела с туманным взором. Мне захотелось вломиться в рулевой отсек и как следует встряхнуть образцового пилота. Может, он проснется и наконец заметит, что наша девчонка по нему сохнет?

— Элен, дорогая, — начал я. — Этот Джонни…

Но тут что-то обожгло мне щеку. Я сразу понял, что Ма испепеляет меня взглядом, и заткнулся. Я достал колоду карт и до самой посадки коротал время за пасьянсом.

Когда это произошло, Джонни, естественно, отсалютовал и доложил:

— Посадка совершена, сэр. Согласно показаниям приборов, атмосфера планеты — один-о-шестнадцать.

— Переведите на нормальный английский язык, — попросила Элен.

— Воздух пригоден для дыхания, мисс Уэрри. Он не вполне соответствует земному, поскольку отличается повышенным содержанием азота и пониженным содержанием кислорода. Однако процентное соотношение этих газов не представляет опасности для организма.

От таких его подробностей у меня всегда уши вяли.

— Чего же мы ждем? — спросил я образцового пилота.

— Ваших приказаний, сэр.

— Какие тут могут быть приказания, Джонни? Открываем люк и вперед.

Мы открыли люк. Джонни выбрался наружу первым, прицепив к поясу пару терморевольверов. Следом вылезли мы втроем.

На неведомой планете было прохладно, но не холодно. По ландшафту она напоминала Тор: такая же пересеченная местность и такая же корка зеленоватой глины под ногами. Всю растительность составляли буроватые кусты, чем-то похожие на перекати-поле.

Я взглянул на небо. Сириус находился почти в зените. Значит, Джонни доставил нас сюда в здешний полдень.

— Кстати, Джонни, вы не прикинули, какой у этой малышки период обращения?

— Я смог выполнить лишь приблизительные расчеты, сэр. По ним, период ее обращения составляет двадцать один час и семнадцать минут.

Нечего себе «приблизительные расчеты»!

— Нас ваши расчеты вполне устраивают, — сказала Ма. — У нас целый день, чтобы вдоволь нагуляться. Чего мы теперь ждем?

— А теперь, Ма, мы ждем торжественной церемонии, — сказал я жене. — Разве мы можем оставить планету безымянной? Куда ты припрятала бутылку шампанского? Ту самую, что решила сберечь до дня моего рождения? Думаю, сейчас более подходящее событие, чтобы ее распить.

Ма рассказала мне, где искать бутылку. Я сходил за шампанским и бокалами.

— Джонни, у вас есть соображения насчет имени планеты? Вы же первым ее обнаружили.

— Нет, сэр.

— Жаль, что Тора и Фреду поторопились назвать, — сказал я. — Я имею в виду их официальные названия. Тор — это Сириус-I, а Фреда — Сириус-II, хотя на самом деле им нужно было бы дать порядковые номера II и III. Иначе эту планету придется назвать Сириус-0. Получается, что ее как бы и нет.

И тут меня осенило.

— Раз этой планеты как бы не существует, давайте назовем ее… Сириус-понарошку.

Элен улыбнулась. Наверное, Джонни тоже улыбнулся бы, если б не побоялся уронить свое звание образцового пилота.

Зато Ма нахмурилась.

— Уильям, — произнесла она таким тоном…

Знаю я этот ее тон, и что потом последует — тоже знаю. Оно бы и последовало, только…

Из-за вершины ближайшего холма высунулась чья-то голова. Ма была единственной, кто это увидел. Она вскрикнула и уцепилась за мой локоть. Естественно, наши головы сразу же повернулись в том направлении.

Голова имела сходство с головой страуса, только страус этот своими размерами должен был превосходить слона. На его громадной тощей шее торчал воротник с галстуком-бабочкой в голубую крапинку. Голову этого существа украшала ярко-желтая шляпа с длинным фиолетовым пером. «Страус» поглазел на нас минуту-другую, потом загадочно подмигнул и исчез.

Некоторое время все мы стояли молча. Затем я набрал в легкие побольше здешнего воздуха и сказал:

— Чувствую, мы повеселимся здесь всласть. Планета, отныне я нарекаю тебя Сириусом-понарошку.

Я наклонился, собираясь шмякнуть бутылку и оросить шампанским местную почву. Однако бутылка не разбилась, а лишь зарылась в глину. Я оглянулся по сторонам, ища какой-нибудь камень. Камней здесь не было.

Тогда я вытащил из кармана штопор и открыл бутылку. Мы втроем выпили по бокальчику. Джонни лишь символически пригубил; повторяю, этот парень не пил и не курил. Я слегка плеснул на зеленоватую глину и закупорил бутылку. Меня не оставляло предчувствие, что шампанское мне еще понадобится. Во всяком случае, моему горлу оно принесет больше пользы, чем здешней глине. У нас на борту хватало виски. Была даже марсианская «зеленюха», а вот шампанским мы почему-то не догадались запастись.

— Что ж, пошли, — сказал я.

Я поймал взгляд Джонни.

— Сэр, будет ли это благоразумным? — спросил он. — Мы только что видели одного из местных обитателей.

— Обитателей? — усмехнулся я. — Знаете, Джонни, кто бы там ни высовывался из-за холма, это никакой не обитатель. А если он покажется снова, я просто снесу его дурацкую голову вот этой бутылкой.

Но слова словами, а я все-таки слазал в наш «Читтерлинг»[13] и прихватил еще парочку терморевольверов. Один я прицепил к своему поясу, другой отдал Элен. Дочка умеет стрелять лучше меня. Что касается нашей Ма, то ей бесполезно давать даже распылитель. Все равно промажет.

Мы двинулись в путь и, не сговариваясь, пошли не к тому холму, из-за которого выглядывал «страус», а в противоположную сторону. Холмы выглядели совершенно одинаковыми. Миновав первый из них, мы потеряли «Читтерлинг» из виду. Но я не особо волновался. Джонни едва ли не поминутно глядел на свой компас, и я не сомневался, что парень сумеет привести нас обратно.

Так мы без приключений прошли три холма. Потом Ма сказала:

— Смотрите.

Мы посмотрели. Слева, ярдах в двадцати, рос багрово-красный куст. Оттуда доносилось жужжание. Мы немного приблизились и поняли, что жужжание исходит от целой кучи существ, которые кружили над кустом. На первый взгляд их можно было принять за птиц. Так сначала мы и подумали. Но когда мы к ним присмотрелись получше, то заметили, что эти «птички» совсем не машут крыльями. Тем не менее они летали: вверх-вниз, вправо-влево. Я попытался разглядеть их головки, но вместо голов у каждой из них было странное пятно. Круглое и движущееся.

— Это пропеллеры, — догадалась Ма. — Такие, как у наших древних самолетов.

Похоже, она была права.

Мы с Джонни переглянулись и направились к кусту. Однако «птицы»… или как бы ни назывались эти твари… моментально улетели, едва мы сделали первый шаг. Они дружно нырнули вниз и пропали из виду.

Мы пошли дальше. Все молчали. Потом мы с Элен ушли вперед; не слишком далеко, но достаточно, чтобы наш разговор не был слышен.

— Па, — начала Элен и осеклась.

— Что, девочка? — спросил я.

— Так, ничего, — грустно ответила она. — Не будем об этом.

Я знал, о чем она хотела поговорить, но здесь я был бессилен помочь своей девчонке. В самом деле, что я мог ей сказать? Наговорить утешительных слов? Или покрыть последними словами Марсианскую политехническую академию, которая делает из парней черт-те кого? Нет, Марсианская политехническая знает свое дело, и ее выпускники тоже знают свое дело. И лет так через десять некоторым из них даже удается содрать с себя этот академический скафандр и стать нормальными людьми.

Но Джонни совсем недавно окончил эту академию. Ему крупно повезло, что он сразу же попал на самостоятельную работу, став пилотом «Читтерлинга». Полетав с нами несколько лет, он поднаберется опыта и сможет стать штурманом на более крупном корабле. У нас его профессиональный рост пойдет куда быстрее, чем если бы он попал младшим офицером на большой корабль.

Вся беда в том, что Джонни был отчаянным симпатягой и даже не подозревал об этом. Парень знал лишь то, чему его учили в Марсианской политехнической, а там его плотно нашпиговали математикой, астронавигацией и научили отдавать честь едва ли не с закрытыми глазами. А вот действовать не по правилам его не научили.

— Элен, ты… — начал я и тоже замолчал.

— Ты о чем, Па?

Мне даже не понадобилось ей отвечать. Элен улыбнулась мне, я улыбнулся ей, и мы оба почувствовали, что как будто поговорили. Разумеется, это ничего не решило. Но в любом случае наш разговор ничего бы не решил. Надеюсь, вы понимаете, о чем речь?

Мы поднялись на вершину очередного холмика и застыли. Дальше начиналась… улица.

Обыкновенная улица с пластиковым покрытием, какую встретишь в любом городе на Земле: поребрик, тротуары, водосточные канавы, разметка полос движения и все такое прочее. Только эта улица начиналась на пустом месте и такой же пустой уходила за следующий холм. На всем этом отрезке не было ни домов, ни машин, ни живых существ.

Мы с Элен переглянулись, потом оба посмотрели на Ма и Джонни Лэйна, которые успели нас догнать и тоже увидели эту странную улицу.

— Джонни, по-вашему, что это? — спросил я пилота.

— Похоже на улицу, сэр.

Он поймал мой взгляд и немного покраснел. Джонни наклонился и стал внимательно разглядывать покрытие. Когда он выпрямился, глаза парня выражали неподдельное изумление.

— И чем же покрыта улица? — нетерпеливо спросил я. — Уж не карамельной ли глазурью?

— Она покрыта… пермапластом, сэр. Мы не являемся первооткрывателями планеты, поскольку материал имеет земное происхождение.

— Хм, — только и мог сказать я в ответ. — А вдруг местные жители тоже додумались до аналогичного покрытия? Использовали те же составляющие и получили материал, как две капли воды похожий на пермапласт?

— Исключено, сэр. Если вы присмотритесь, то заметите на блоках фирменное клеймо.

— А вдруг местные жители…

Я понял, что несу какую-то чушь, и замолчал. Жестокий сюрприз. А мы-то думали — открыли новую планету! И нате вам: улица с покрытием из земного пермапласта.

— Куда хоть ведет эта улица? — риторически спросил я.

Ма ответила на него как и положено всякой здравомыслящей женщине.

— Чем задавать глупые вопросы, лучше пойдемте и посмотрим, — сказала она.

Идти теперь стало легче. Добравшись до холма, мы увидели двухэтажное кирпичное здание. Вывеска на староанглийском языке сообщала: «Ресторан „Бонтон“».

— Я бы…

Ма вовремя прикрыла мне рот рукой, поскольку я все равно сморозил бы какую-нибудь глупость. Тем более здание находилось от нас в сотне ярдов, в том самом месте, где улица делала крутой поворот.

Я подошел к ресторану первым и открыл дверь с намерением войти внутрь… Никакого «внутрь» там не было. Здание напоминало декорацию, какие строят для съемок фильмов. За дверью был не зал ресторана, а все те же холмы и долины Сириуса-понарошку.

Я попятился и еще раз посмотрел на вывеску. Дверь я оставил приоткрытой, чтобы и остальные полюбовались этим зрелищем. Так мы стояли молча, пока Ма не потеряла терпение и не спросила меня:

— И что ты намерен делать?

— А что ты желаешь? — в свою очередь спросил я. — Чтобы я пошел и заказал омаров на обед? Да, забыл спросить, шампанское тоже заказывать?

Недопитая бутылка торчала у меня из кармана куртки. Я протянул бутылку сначала Ма, потом Элен, а затем влил в себя почти все, что осталось. Должно быть, я превысил допустимую скорость вливания шампанского в собственную глотку. В носу у меня защипало, и я громко чихнул.

Теперь я был готов к любым неожиданностям и снова направился к двери несуществующего ресторана. Если это декорация, рассуждал я, то я погляжу на нее с обратной стороны и, может, пойму, давно ли она здесь стоит. Увы, обратная сторона оказалась гладкой, словно лист стекла. Похоже, все это было сделано из какого-то синтетического материала.

Я наклонился и осмотрел землю. Ничего примечательного я не увидел, если не считать нескольких отверстий, проделанных насекомыми. В этом я не ошибся: рядом с одним отверстием сидел большой черный таракан. Впрочем, может и стоял; поди разберись, сидят эти твари или стоят? Только я сделал шаг в его направлении, как таракан юркнул в свою нору.

Мне стало немного легче. Я вернулся к своим и сказал:

— Представь себе, Ма, я видел таракана. И знаешь, что меня поразило?

— И что же? — спросила она.

— А то, что в нем не было ничего поразительного. Мы здесь достаточно успели навидаться разных умопомрачительных штучек. Вспомни страуса при шляпе, птичек с пропеллерами. Наконец, дорога, ведущая в никуда, и дом, где за фасадом пусто. Но таракан был самым обыкновенным. Ни рогов тебе, ни перьев.

— Ты в этом уверен? — спросила Элен.

— Более чем уверен. А теперь не пойти ли нам дальше? Все-таки интересно, куда нас приведет эта дорога.

Мы пошли и вскоре увидели куда. Опустившись в долину, дорога вновь круто повернула и привела нас к шатру. К верхушке шатра был прикреплен большой флаг с надписью: «Поставишь грош — миллион унесешь!»

На этот раз я даже не пошатнулся и не присел от удивления.

— Смотри-ка, Ма. Флаг точь-в-точь слизан с того, что когда-то развевался у Сэма Хейдемана над его шатром игровых автоматов. Ты еще помнишь Сэма и старые добрые времена?

— Это когда вы пили с ним, не просыхая? — сказала Ма.

— Брось, Ма. Тебе же нравился Сэм.

— Ты мне тоже нравился, но это не значит, что вы оба вели себя как ангелы.

— Ты преувеличиваешь, Ма.

Мы подошли к шатру. Он показался нам вполне настоящим матерчатым шатром, потому что его стенки слегка подрагивали на ветру.

— Мне что-то боязно отдергивать полог, — признался я. — Кто из вас хочет заглянуть внутрь?

Но Ма уже отодвинула полог и просунула туда голову.

— Привет, Сэм, старый пьянчужка.

— Ма, хватит шутить, иначе я…

Однако я и сам не заметил, как оказался внутри шатра. Внутри настоящего четырехугольного полотняного шатра, достаточно просторного и заставленного до боли знакомыми игровыми автоматами. В будочке разменщика монет сидел… Сэм Хейдеман. Трудно сказать, кто из нас двоих больше удивился неожиданной встрече.

— Папаша Уэрри! Надо же, провалиться мне в собственную задницу! — воскликнул он и только потом спохватился, что мы с ним не в мужской компании.

Но сначала мы с Сэмом вдоволь похлопали друг друга по спине и крепко пожали руки. Затем он извинился перед Ма и Элен за «некоторую вольность языка», после чего я познакомил его с Джонни Лэйном.

Все было как в те давние времена, когда мы с ним странствовали по Марсу и Венере и подзадоривали людей попытать счастье. Сэм рассказал Элен, что помнит, когда она была еще «вот такусенькой», и спросил, не помнит ли она его.

А затем Ма громко шмыгнула носом.

Когда Ма так шмыгает носом, значит, мне нужно на что-то обратить внимание. Я оторвал взгляд от старины Сэма, посмотрел на жену, а потом и туда, куда указывали ее глаза. Носом я не шмыгнул, но рот от удивления открыл.

Из дальнего конца шатра к нам шла женщина. Я назвал ее женщиной, поскольку не мог найти подходящего слова для этого создания. В ней слились одновременно святая Цецилия, Гиневра и «красотка Петти».[14] Она была подобна заходу солнца в Нью-Мексико и холодному серебристому блеску марсианских лун над Садами Экватора. Она напоминала неистовое цветение венерианских долин ранней весной и чарующие звуки скрипки Дорзальского. Повторяю, словами этого не выразишь.

Неудивительно, что я разинул от удивления рот. Но чтобы рот разинул наш образцовый пилот? И не просто разинул, а еще и громко вздохнул. Я еще ни разу не видел, чтобы Джонни на кого-нибудь разевал рот, не говоря уже о вздохах. Бедняжка Элен, подумал я. Попался мальчик, и, похоже, всеми коготками.

Состояние Джонни послужило мне неплохим напоминанием, что мне скоро стукнет пятьдесят и я счастлив в браке. Я крепко сжал руку Ма.

— Сэм, на какой планете ты раскопал такое…

Сэм оглянулся назад.

— Мисс Эмберс, — сказал он, — я хочу познакомить вас с моими давнишними друзьями, которых неведомым ветром занесло сюда. Миссис Уэрри, это мисс Эмберс, кинозвезда.

Он поочередно представил ей Элен, меня и, наконец, Джонни. Ма с Элен были предельно вежливы. Что касается меня, то внешне могло показаться, что я — неотесанный мужлан, который даже не заметил протянутой руки мисс Эмберс. Меня не оставляло предчувствие: если я возьму эту руку, то забуду отпустить ее и заодно забуду свой возраст, счастливый брак и все такое. Видели бы вы мисс Эмберс, вы бы поняли меня.

Джонни забыл отпустить ее руку.

— Папаша Уэрри, старый ты пират, — добродушно улыбаясь, говорил мне Сэм. — Как тебя сюда занесло? Я-то думал, что ты осел где-нибудь в колониях, иначе обязательно пригласил бы тебя в съемочную группу.

— В съемочную группу?

Кажется, все увиденные нами несуразности имели вполне логичное объяснение.

— Да. Киноконцерн «Межпланетное кино». Я у них консультант по игровым автоматам. Тут понадобилось снять несколько сцен в шатре с игровыми автоматами. Я вспомнил, что меня на складе есть готовый реквизит. Привез сюда, поставил. У киношников сегодня выходной день. Они в нашем лагере, поэтому здесь пусто.

Наконец-то все начинало вставать на свои места.

— Слушай, а фасад ресторана, что мы видели по дороге, — тоже ваша декорация? — спросил я.

— Разумеется, как и сама улица. Сама улица киношникам была не нужна, но для какого-то эпизода им понадобилось снять прокладку дороги.

— Теперь понятно. А что ты скажешь про страуса с галстуком-бабочкой или пропеллерных птиц? Уж их-то никак не отнесешь к кинореквизиту. Или ваши ребята и до такого додумались?

Они вполне могли додуматься. Я слышал, что «Межпланетное кино» выдает непревзойденные трюки.

Сэм резко покачал головой.

— He-а. Вы, должно быть, столкнулись с местной фауной. Она немногочисленная, но очень любопытная. Кстати, совершенно безвредная для человека.

— Сэм, но почему мы ничего не слышали об открытии этой планеты? Когда ее открыли и зачем такая секретность?

Сэм усмехнулся.

— Некто по фамилии Уилкинс открыл эту планетку лет так десять назад. Как и положено, сообщил в Совет, но прежде, чем Совет раструбил об открытии, в дело вмешалось «Межпланетное кино». Они за бешеные деньги взяли ее у Совета в аренду и поставили условие: хранить существование планеты в полной тайне. А поскольку здесь нет никаких полезных ископаемых, да и почва никуда не годится, Совет принял эти условия и с тех пор регулярно получает денежки.

— Но для чего такая секретность? — не отставала Ма.

— Все очень просто. С одной стороны, никто не мешает работать, а с другой — защита от конкурентов. Вы же знаете, все крупные киноконцерны шпионят друг за другом, крадут идеи. Зато здесь — сколько угодно съемочного пространства и можно спокойно снимать, не озираясь по сторонам.

— А что они сделают с нами, раз мы пронюхали про эту планету? — спросил я Сэма.

Сэм снова усмехнулся.

— Устроят вам грандиозный банкет с развлечениями и всеми силами будут убеждать вас не раскрывать их тайну. А еще — выдадут каждому пожизненный пропуск во все кинотеатры, принадлежащие концерну.

Он сходил к шкафчику и вернулся с подносом, на котором стояли бутылки и рюмки. Ма и Элен от выпивки отказались, но мы с Сэмом пропустили по паре рюмашек, и мне стало совсем хорошо. Джонни и мисс Эмберс о чем-то страстно шептались в углу. Мы не стали их тревожить. Я сказал Сэму, что наш пилот не пьет совсем. К тому же они с кинозвездой были пьяны без всякого виски.

Джонни по-прежнему держал ее руку и смотрел ей в глаза, словно больной щенок. Элен повернулась в другую сторону, чтобы не видеть, как они там любезничают. Мне было искренне жаль девчонку, но здесь я ничем не мог ей помочь. Когда подобные штуки случаются, они случаются. И если бы не Ма…

Я заметил, что у Ма по нарастающей портится настроение. Поскольку я знаю, чем это обычно кончается, я сказал Сэму, что нам нужно вернуться на корабль и соответствующим образом одеться для грандиозного банкета. Заодно мы переместим корабль поближе к его шатру. Я рассчитывал провести на Сириусе-понарошку несколько дней. Когда я сказал Сэму, как мы окрестили эту планету, он лишь в затылке почесал.

Затем я осторожно оторвал Джонни от кинозвезды и вывел наружу. Это оказалось непросто. Он очумело посмотрел на меня и даже забыл отдать честь, когда я обратился к нему. Более того, он не прибавил «сэр». Джонни вообще не произнес ни слова. Нам троим тоже не хотелось говорить. Мы молча двинулись в обратный путь.

У меня в мозгу что-то свербило, но я так и не мог понять, что же меня цепляет. Но что-то было не так. Я ощущал какую-то скрытую бессмыслицу, и я отчаянно пытался до нее докопаться.

Ма тоже шла далеко не в радужном настроении. Наконец она сказала:

— Уильям, если они хотят сохранить эту планету в тайне, они могли бы просто…

— Нет, на это они не пойдут, — немного резко перебил я ее, разгадав причину ее опасений.

Меня тревожило совсем не это, а что-то другое. Я поглядел на новенькую, словно только что сделанную дорогу, и мне вдруг не захотелось по ней идти. Я перепрыгнул через поребрик и зашагал по зеленоватой глине. Ничего впечатляющего не попадалось. Только входные отверстия нор и тараканы вроде того, что я видел в ресторане «Бонтон».

Возможно, эти насекомые были лишь похожи на тараканов, если только «Межпланетное кино» не завезло сюда настоящих земных усачей. Если нет, они по всем показателям здорово напоминали тараканов. Правда, не знаю, много ли у тараканов показателей. Но ни галстуков, ни пропеллеров, ни перьев у них не было. Обычные тараканы.

Я попробовал наступать на них, но они стремглав бросались к своим норам и мигом исчезали. В юркости и проворстве они ничуть не отличались от земных тараканов.

Я вернулся на дорогу и пошел рядом с Ма.

— Чего это тебя потянуло сойти с дороги? — спросила она.

— Да просто так, — сказал я.

Элен шла по другую сторону от Ма. Равнодушие на ее лице, конечно же, было напускным. Я догадывался о мыслях своей дочери. Я искренне хотел ей помочь и не знал, как и чем. Придется моей девочке подождать, пока мы не вернемся на Землю. Я решил, что мы поживем там какое-то время. У Элен обязательно появятся поклонники, и она перестанет страдать по Джонни. Быть может, даже встретит какого-нибудь хорошего парня.

Джонни шел как во сне. Влюбился по самые уши, внезапно и безоглядно, что нередко бывает с такими пай-мальчиками. Возможно, это была даже не любовь, а всего-навсего взыгравшая страсть. Однако сейчас Джонни явно не помнил, на какой планете он находится.

Мы спустились с холма, и шатер Сэма скрылся из виду.

— Па, а ты видел в шатре или вокруг него хоть какое-нибудь съемочное оборудование? — вдруг спросила меня Ма.

— Нет. Но я знаю, что оно стоит миллионы. Киношники не станут бросать дорогую аппаратуру где попало.

Впереди замаячил фасад бутафорского ресторана. Сбоку он выглядел совсем странно — громадный щит, поставленный у дороги, в окружении зеленых холмов.

На улице не было ни одного таракана, и я понял, почему их здесь нет. Похоже, в их тараканьи головы не приходила мысль переползти через улицу. Да и зачем? Просто чтобы перебраться на другую сторону?

И все же что-то царапало мой мозг. Что-то, казавшееся совершенной нелепостью, несуразностью, вздором. Наверное, я медленно сходил с ума. Вернее, что-то сводило меня с ума. Мне опять ужасно захотелось выпить. Сириус — здешнее солнце — клонился к горизонту, но воздух по-прежнему дышал зноем. Сейчас я бы не отказался даже от обыкновенной воды.

Ма тоже подустала.

— Давай передохнем, — предложил я. — Половину пути мы всяко уже прошли.

Мы остановились как раз напротив «Бонтона». Я взглянул на вывеску и усмехнулся.

— Джонни, не будете ли вы любезны пойти и заказать нам обед?

Пилот отдал честь.

— Да, сэр, — сказал он и направился к двери.

Потом лицо у него вдруг вспыхнуло и он остановился. Я молча улыбнулся, но не стал подливать масла в огонь.

Ма с Элен сидели на поребрике.

Я толкнул дверь ресторана и вошел. С той стороны ничего не изменилось: такая же ровная стеклянная поверхность, за которой продолжались холмы. Тот же самый таракан сидел (или стоял) у входа в свою нору.

— Привет, насекомое, — сказал я.

Таракан не ответил. Я хотел было наступить на него, но он, как и в прошлый раз, мгновенно увернулся. Я подметил одну забавную особенность. Таракан бросился к своей дыре в тот самый момент, когда я только решил наступить на него. Я даже не шевельнул ногой, а он уже исчез.

Я вышел и прислонился к стене. Стена была вполне прочная и не качнулась под тяжестью моего плеча. Я достал из кармана сигару и начал было ее разжигать, как вдруг уронил спичку. Похоже, я докопался! Теперь я знал, что не дает мне покоя.

Сэм Хейдеман.

— Ма, а разве Сэм Хейдеман не умер? — спросил я жену.

И тотчас же стена исчезла. Я потерял равновесие и упал на спину. Падая, я услышал крики Ма и Элен.

Я поднялся, отряхнул с одежды зеленоватую глину. Ма и Элен тоже вставали. Поребрик, на котором они сидели, перестал существовать. У Джонни дорога буквально исчезла из-под ног. Он спотыкался и изо всех сил пытался устоять.

Вокруг больше не было ни ресторана, ни дороги. Только вереница холмов. И еще тараканы. Эти никуда не исчезли.

Я больно ударился. Меня буквально разрывала ярость, и я не знал, куда бы ее выплеснуть. Но вокруг были только тараканы. Они все так же таращились на нас и шевелили усами. Я попытался раздавить ближайшего и… в который раз промахнулся. Я уже не сомневался, что он каким-то образом почуял мое намерение и сбежал.

Элен глядела туда, где пару минут назад стоял фасад ресторана и тянулась чистенькая дорога. Потом она обернулась назад, как будто хотела отсюда увидеть, остался ли шатер Сэма Хейдемана.

— Нет, — коротко сказал я дочке.

— Чего нет? — не поняла Ма.

— Его там нет.

— Ты можешь толком объяснить? — рассердилась Ма.

— Шатра нет, — ответил я, удивляясь, какой бестолковой иногда бывает Ма. — И киноконцерна со всеми их штучками-дрючками тоже нет. И главное, — нет Сэма Хейдемана. Мы еще пять лет назад, когда были в Луна-Сити, узнали, что он умер. Я просто об этом забыл, а когда вспомнил… в ту самую секунду, когда я об этом вспомнил, они сразу же прекратили дурачить нам головы.

— Они? Как прикажешь понимать твои слова, папаша Уэрри? — бушевала Ма. — Кто такой «они»?

— Ты хотела сказать: кто такие «они»?

Ма свирепо сверкнула на меня глазами. Я невольно вздрогнул.

— Давай не будем говорить об этом здесь, — предложил я. — Нам нужно как можно быстрее вернуться на корабль. Джонни, вы сможете вывести нас к кораблю?

Он рассеянно кивнул, забыл отсалютовать и произнести «сэр». Но я не беспокоился, пока мы не попали в этот чертов шатер, с Джонни было все в порядке. Едва ли он перезабыл показания компаса.

Когда мы добрались до места, откуда начиналась бывшая улица, идти стало легче. Мы увидели свои следы и без всякого компаса пошли прямо по ним. Постепенно мы добрались до холмика, где нам тогда встретился багровый куст с пропеллерными птицами. Разумеется, и куст, и птицы исчезли.

Но, хвала небесам, наш «Читтерлинг» стоял на месте. Мы увидели корабль еще издали; в его очертаниях ничего не изменилось. Для нас он был родным домом, и мы зашагали быстрее.

Вскоре мы подошли к кораблю. Я открыл люк и пропустил вперед Ма с Элен. И только Ма вошла в проем, как мы услышали голос:

— Мы желаем вам всего наилучшего.

— Мы вам тоже этого желаем, — ответил я. — И катитесь ко всем чертям.

Я махнул Ма, чтобы она не задерживалась. Чем раньше мы уберемся отсюда, тем лучше.

— Подождите, — произнес невидимый голос, и произнес так, что мы невольно остановились. — Мы хотим кое-что объяснить вам, чтобы вы больше сюда не возвращались.

Только в кошмарном сне у меня могло появиться желание вернуться сюда. Но мне стало интересно: что они решили нам объяснить?

— Валяйте, мы вас слушаем, — сказал я.

— Ваша цивилизация несовместима с нашей. Мы провели анализ разума каждого из вас и убедились в этом. Мы спроецировали вовне образы, найденные в ваших мозгах, а затем стали проверять, как вы на них отреагируете. Наши первые образы, первые мыслительные проекции привели вас в замешательство. Но к тому моменту, когда вы достигли самой дальней точки вашей прогулки, мы уже хорошо понимали особенности вашего разума. Мы смогли спроецировать образы существ, похожих на вас.

— Вы про Сэма Хейдемана? Не скрою, очень похоже вышло, — признался я. — Но как насчет той ведьм… той женщины? Вы вряд ли могли выудить ее из наших мозгов, поскольку никто из нас не был с нею знаком и ее образ не хранился ни в чьей памяти.

— Она была собирательным образом. Вы бы назвали это идеализацией. Но сейчас речь не об этом. Изучая вас, мы узнали, что основу вашей цивилизации составляют материальные предметы. Основа нашей цивилизации — мысли. Ни вам, ни нам нечего предложить друг другу. Взаимообмен не принес бы обеим нашим цивилизациям никакой пользы, зато мог бы причинить немало вреда. Наша планета лишена интересующих вас материальных ресурсов.

Здесь мне было нечего возразить. Унылые холмы, зеленоватая глинистая почва, на которой не растет ничего, кроме жалких кустиков. Едва ли здесь могли бы появиться деревья. Что же касается полезных ископаемых, то за все это время я не увидел ни единого камешка.

— Вы правы, — ответил я. — Любая планета, где есть лишь перекати-поле да тараканы, может не опасаться нашего появления. Так что…

И вдруг до меня дошло.

— Эй, подождите. Должна же здесь быть еще какая-то жизнь. Иначе с кем, черт побери, я разговариваю?

— Вы разговариваете, — ответил голос, — с теми, кого вы изволили назвать тараканами, что еще раз доказывает несовместимость наших цивилизаций. Точнее, вы разговариваете с мысленной проекцией голоса, которую мы вам посылаем. И позвольте вас уверить: ваш телесный облик является для нас еще более отталкивающим, чем наш — для вас.

Я взглянул вниз и увидел троицу тараканов, готовых скрыться в свои норки, едва я только подумаю наступить на них.

Я плотно задраил люк.

— Джонни, стартуем немедленно, — приказал я пилоту. — Курс — Земля.

— Да, сэр, — ответил он и отдал честь.

Он направился в рулевой отсек и закрыл дверь. Он не выходил оттуда до тех пор, пока мы не легли на автоматический курс, оставив Сириус болтаться позади.

Элен ушла в свою каюту, а мы с Ма играли в криббидж.[15]

— Я могу быть свободен от вахты, сэр? — спросил Джонни.

— Конечно, — ответил я, и он на негнущихся ногах проследовал к себе в каюту.

Вскоре мы с Ма легли спать. Не успели мы толком уснуть, как услышали шум. Я встал, чтобы узнать причину. И узнал.

Я вернулся в нашу каюту с довольной ухмылкой на лице.

— Ничего особенного, Ма, — сказал я. — Просто Джонни Лэйн назюзюкался до чертиков!

И я игриво шлепнул Ма по ягодице.

— Больно, дурень, — фыркнула она. — Я весь зад себе отбила, когда поребрик провалился в тартарары. А чего ты так обрадовался тому, что Джонни напился? Можно подумать, ты сам трезв как стеклышко.

— Увы, это так, — с некоторым сожалением ответил я. — Но представляешь, Ма, он велел мне убираться к дьяволу. И не подумал отсалютовать. Понимаешь? Он сказал это мне, владельцу корабля.

Ма непонимающе глядела на меня. Иногда женщины бывают такими сообразительными, а иногда — просто жуткими тупицами.

— Ты не бойся, он не сопьется, — успокоил я Ма. — Он ведь не просто так приложился к бутылке. Разве ты не видела, что стало с его гордостью и чувством собственного достоинства?

— Погоди, и все из-за того, что он…

— Да, из-за того, что он влюбился в «прелестную тараканиху». Вернее, в мысленную проекцию, — объяснил я. — Во всяком случае, он подумал, что влюбился. И теперь, чтобы ее забыть, ему понадобилось хорошенько надраться. Когда он протрезвеет, он потихоньку начнет превращаться из образцового пилота в человека. Через некоторое время Джонни увидит Элен совсем другими глазами и сообразит, какая она милашка. Держу пари: не успеем мы долететь до Земли, как Джонни втюрится в нашу девчонку. Схожу-ка я за бутылочкой, и давай выпьем за Сириус-понарошку!

Я оказался прав. Помолвку Джонни и Элен мы отпраздновали, едва успев войти в пределы Солнечной системы.

Немного зелени…

Огромное темно-красное солнце пылало на фиолетовом небе. На горизонте за бурой равниной, усеянной бурыми кустами, виднелись красные джунгли.

Макгэрри направился к ним крупным шагом. Поиски в красных джунглях были делом трудным и опасным, но совершенно необходимым. Макгэрри уже обшарил сотню таких зарослей; на этот раз ему предстояло осмотреть еще одни.

— Идем, Дороти, — произнес он. — Ты готова?

Маленькое существо с пятью конечностями, сидевшее на плече у Макгэрри, ничего не ответило — впрочем, как и всегда. Дороти не умела говорить, но к ней можно было обращаться. Какая-никакая, а все же компания. Дороти была такая легкая, что вызывала у Макгэрри странное ощущение: как будто на плече у него все время лежит чья-то рука.

Дороти была с ним вот уже… сколько лет? Не меньше четырех. Он здесь уже лет пять, а Дороти с ним, наверное, года четыре. Он причислил Дороти к слабому полу только по тому, с какой мягкостью она покоилась у него на плече — словно женская рука.

— Дороти, — продолжал он, — мы должны быть готовы ко всему. В зарослях могут оказаться львы или тигры.

Он отстегнул висевшую у пояса кобуру и крепко стиснул солнечный пистолет. В сотый раз он возблагодарил свою счастливую звезду за то, что при аварии ему удалось спасти бесценное оружие, практически вечное. Достаточно было подержать пистолет часок-другой под солнцем — под любым ярким солнцем, чтобы он начал поглощать энергию, которая выделится потом при нажатии спускового крючка. Без этого оружия Макгэрри наверняка не смог бы протянуть пять лет на планете Крюгер-3.

Не успел он дойти до красных джунглей, как увидел льва. Разумеется, это животное ничем не напоминало земного льва. У него была красная шкура, не очень заметная на фоне бурых кустов, в которых он прятался, восемь мягких лап, гибких и мощных; чешуйчатая морда заканчивалась птичьим клювом.

Макгэрри назвал это чудовище львом. Но с тем же успехом он мог бы назвать его и иначе, потому что у него еще не было имени. А если оно и было, то его «крестный отец» не вернулся на Землю рассказать о флоре и фауне Крюгера-3. Судя по официальной статистике, до Макгэрри здесь опустился только один корабль, но стартовать отсюда ему так и не пришлось. Именно его и разыскивал Макгэрри, искал все эти пять лет.

Если ему удастся его найти, быть может, там окажется электронная аппаратура, которая разбилась у Макгэрри при посадке. И тогда он бы смог вернуться на Землю.

Он остановился шагах в десяти от красных зарослей и прицелился в то место, где притаился зверь. Нажал на спуск, последовала ослепительно зеленая вспышка — один только миг, но какой прекрасный миг, — и кусты, и восьмилапый лев исчезли бесследно.

Макгэрри удовлетворенно хмыкнул.

— Ты видела, Дороти? Она была зеленая, а только этого цвета нет на твоей кроваво-красной планете. Зеленый цвет — самый чудесный цвет во всей Вселенной. Я знаю зеленую планету, и мы с тобой скоро полетим туда. Конечно, полетим. Это моя родина, Дороти, она прекраснее всего на свете. Она тебе наверняка понравится.

Он отвернулся, окинул взглядом бурую равнину, усеянную бурыми кустами, распростершуюся под фиолетовым небом, в котором пылало темно-красное солнце — всегда темно-красное солнце Крюгера. Оно никогда не уходило за горизонт, так как планета была обращена к нему только одной стороной, как Луна к Земле.

Здесь не было ни дня, ни ночи, если ты не пересекал границу между дневной и ночной стороной планеты; а на ночной стороне было так холодно, что никакой жизни там быть не могло. Здесь не было и времен года. Температура постоянная, всегда одинаковая: нет ни ветров, ни гроз.

Снова и снова, в который уже раз, ему пришла в голову мысль, что жить на Крюгере-3 было бы совсем неплохо, если бы только тут время от времени встречалась зелень, как на Земле, если б можно было увидеть хоть что-то зеленое, кроме вспышки солнечного пистолета. Тут легко дышится, температура колеблется от 5 градусов Цельсия у терминатора до 30 на экваторе, где лучи солнца падают вертикально. Пищи сколько угодно; он давно уже научился отличать съедобные виды животных и растений от несъедобных.

Да, это была превосходная планета. В конце концов Макгэрри примирился с мыслью, что он здесь — единственное разумное существо. Ему в этом очень помогла Дороти: как-никак есть кому излить душу, хотя Дороти не могла ему ответить.

Вот только — боже мой, как бы ему хотелось снова увидеть зеленый мир! Земля… Единственная планета во Вселенной, где преобладает зеленый цвет, где хлорофилл — основа всего живого.

На других планетах, даже на планетах Солнечной системы, по соседству с Землей, только изредка встречаются на скалах зеленоватые полоски мха, скорее даже зеленовато-бурые. Можно жить на этих планетах годами и ни разу не увидеть ничего зеленого.

При мысли об этом Макгэрри вздохнул и начал думать вслух, обращаясь к Дороти:

— Да, Дороти, Земля — единственная планета, на которой стоит жить! Зеленые поля, зеленые луга, зеленые леса… Знаешь, Дороти, если мне удастся вернуться на Землю, я больше никогда не покину ее. Построю себе хижину в дремучем лесу. Но нужно будет выбрать полянку, где почти нет деревьев и где бы могла расти трава. Зеленая трава! И хижину я тоже покрашу в зеленый цвет.

Он снова вздохнул и посмотрел на красные заросли прямо перед ним.

— Что ты сказала, Дороти? — Дороти ничего не сказала, но Макгэрри часто делал вид, что слышит ее вопросы; эта игра помогала ему сохранить рассудок. — Женюсь ли я по возвращении на Землю? Ты спрашивала меня об этом, да?

Он помедлил с ответом.

— Кто знает? Может быть, да, а может, и нет. Помнишь, я говорил тебе о женщине, которую оставил на Земле? Мы должны были вскоре пожениться. Но пять лет — это очень долгий срок. Наверное, объявили, что я пропал, а может, и погиб. Вряд ли она будет ждать меня. Конечно, если она меня дождется, я на ней женюсь… А если не дождется, что тогда? Ты хочешь знать? Понятия не имею. Но зачем волноваться прежде времени? Конечно, если бы я нашел зеленую женщину, или хотя бы зеленоволосую, я бы влюбился в нее до потери рассудка. Но на моей планете почти все зеленое, кроме женщин.

Он усмехнулся в ответ на собственную шутку и с пистолетом наготове вошел в заросли, в красные заросли, где не было ничего зеленого, лишь изредка озаряли все вокруг зеленые вспышки его пистолета.

Может быть, помимо присутствия Дороти, он не помешался еще и из-за этих выстрелов. Несколько раз в день он видел зеленую вспышку… Чуть-чуть зеленого, просто чтобы напомнить ему, как выглядит этот цвет, просто чтобы глаз не отвык его различать, если ему еще хоть когда-нибудь доведется увидеть зеленое…

Он оказался на небольшом островке джунглей (правда, земные мерки вряд ли были применимы к Крюгеру-3). Таких островков здесь, вероятно, были миллионы, так как Крюгер-3 больше Юпитера. Чтобы обследовать его поверхность, не хватило бы целой жизни. Макгэрри это знал, но не давал воли таким мыслям. Если бы он позволил себе усомниться в том, что он найдет обломки единственного корабля, опускавшегося на эту планету, или если бы он изверился в том, что найдет там приборы, без которых не сможет привести в движение собственный космический корабль, ему пришлось бы плохо.

Островок джунглей величиной с квадратную милю порос настолько густыми зарослями, что сквозь них трудно было продираться, и Макгэрри несколько раз останавливался вздремнуть и поесть. Он убил двух львов и одного тигра. Выйдя из чащи, Макгэрри пошел по опушке, делая ножом отметины на самых больших деревьях, чтобы второй раз не искать обломков в одном и том же месте. Стволы были мягкие, лезвие легко, без труда счищало красную кору, обнажая розовую древесину, словно срезало картофельную кожуру.

Макгэрри снова вышел на однообразную бурую равнину.

— На этот раз нет, Дороти, — произнес он. — Может быть, нам больше повезет в других зарослях. Ну хоть бы вон в тех, на горизонте.

Фиолетовое небо, темно-красное солнце, бурая равнина, бурые кусты…

— Зеленые холмы Земли, Дороти! Они тебе наверняка понравятся…

Бурая, бескрайняя равнина…

Неизменное фиолетовое небо…

Но что это доносится оттуда, сверху? Какой-то звук?.. Не может быть, здесь никогда такого не бывало. Он поднял глаза к небу и увидел…

Высоко-высоко в фиолетовом небе он увидел маленькую черную точку. Она двигалась! Космический корабль! Это мог быть только космический корабль. На Крюгере-3 не водятся птицы. Да у птиц и не бывает огненных хвостов…

Он знал, что должен делать: он уже тысячи раз прикидывал, как сообщить о своем присутствии, если когда-нибудь появится корабль. Он выхватил пистолет и выстрелил в небо. Вспышка получилась, конечно, небольшая, но она была зеленая. Если пилот смотрел на планету, если он хоть раз взглянул на нее, прежде чем улететь, — он должен был заметить зеленую вспышку на планете, где нет ничего зеленого.

Он снова нажал на спуск.

И пилот увидел. Трижды выбросив струю пламени (это было общепринятым ответом на сигнал тревоги), он начал заходить на посадку.

Макгэрри стоял весь дрожа. Он так долго ждал — и вот наконец свершилось. Он положил руку себе на плечо и дотронулся до маленького существа с пятью конечностями, которое покоилось там, будто женская рука.

— Дороти, — прошептал он, — это…

Он больше не мог выговорить ни слова. Корабль садился. Макгэрри бросил взгляд на свою одежду, и внезапно при мысли о том, каким он предстанет перед своим спасителем, его охватило чувство стыда. Вся его одежда состояла из пояса, на котором висели кобура, нож, кое-какие инструменты. Он был грязен. Наверняка от него пахло. Под толстым слоем грязи тело казалось истощенным и даже старым. Конечно, он поголодал, но, попади он на Землю, хорошая земная пища изменила бы его до неузнаваемости…

Земля! Зеленые холмы Земли!

Макгэрри побежал, спотыкаясь от нетерпения, туда, куда опускался корабль; тот был уже очень низко, и Макгэрри смог разглядеть, что он одноместный. В конце концов, это неважно: будет нужда, так в нем поместятся и двое. По крайней мере Макгэрри попадет на ближайшую обитаемую планету, а там другой корабль отвезет его на Землю. На Землю! К зеленым холмам, зеленым полям, зеленым долинам…

Он то молился, то чертыхался на бегу, и по щекам у него струились слезы.

Потом он ждал, пока дверца не открылась и оттуда не появился стройный молодой человек в форме межзвездного инспектора.

— Ты возьмешь меня с собой?

— Конечно, — ответил молодой человек. — Ты здесь давно?

— Пять лет.

Макгэрри знал, что плачет, но ничего не мог поделать.

— Вот это да! — воскликнул пилот. — Я лейтенант Арчер из службы инспекции, — представился он. — Конечно, я тебя возьму. Пусть только немного остынет двигатель, а потом я его снова запущу. Я отвезу тебя в Картадж, на Альдебаран-3, а оттуда ты полетишь куда захочешь. Не нужно ли тебе чего-нибудь? Поесть? Попить?

Макгэрри молча покачал головой. У него подгибались колени. Есть, пить… да какое это имеет значение?!

Зеленые холмы Земли! Он их еще увидит! Только это важно, и ничего больше… Он ждал их так долго, и вот наконец свершилось! Внезапно фиолетовое небо заплясало у него перед глазами и почернело. Макгэрри рухнул вниз.

Очнувшись, он увидел, что лежит, а лейтенант подносит к его губам фляжку. Он сделал большой глоток, жидкость обожгла горло. Он сел и почувствовал себя лучше. Огляделся, удостоверился, что корабль никуда не улетел, и у него стало удивительно хорошо на душе.

— Подождем, пока ты соберешься с силами, — сказал пилот. — Тронемся в путь через полчаса, а через шесть часов будем в Картадже. Хочешь со мной поговорить, пока ты тут приходишь в себя? Расскажи мне обо всем, что с тобой случилось.

Они сели в тени бурых кустов, и Макгэрри рассказал Арчеру обо всем. О вынужденной посадке, о разбившемся корабле, который он не мог подготовить к запуску. О том, как он пять лет искал другой корабль — он же читал, что на этой планете разбился корабль, на котором могли уцелеть приборы, необходимые Макгэрри для взлета. О долгих поисках. И о Дороти, приютившейся на его плече: теперь у него было с кем разговаривать.

Но когда рассказ Макгэрри уже подходил к концу, лейтенант Арчер изменился в лице. Он стал еще более серьезным и участливым.

— Послушай, старина, — осторожно спросил он, — в каком году ты сюда прилетел?

Макгэрри смекнул, куда тот клонит. Разве мог он точно измерить время на этой планете без времен года, где вечный день, вечное лето?..

— В сорок втором, — ответил он. — Насколько же я ошибся, лейтенант? Сколько мне лет на самом деле? Я-то считал — тридцать.

— Сейчас семьдесят второй год. Значит, ты провел здесь тридцать лет, и теперь тебе пятьдесят пять. Но ты не огорчайся, — поспешил он добавить. — Медицина у нас сделала большие успехи. Ты еще долго будешь жить.

— Пятьдесят пять, — тихо повторил Макгэрри. — Тридцать лет…

Лейтенант Арчер сочувственно взглянул на него:

— Послушай, хочешь, я скажу тебе все сразу? Остальные плохие вести? Правда, я не психолог, но, мне кажется, лучше тебе узнать всю правду сразу, не выжидая. Ведь тебе будет легче, раз уж ты отсюда уезжаешь. Ну так как, будешь меня слушать, Макгэрри?

Ничто не могло быть хуже той вести, которую ему сейчас сообщили. Конечно, он будет слушать, ведь скоро он вернется на Землю, на зеленую Землю. Он снова окинул взглядом фиолетовое небо, темно-красное солнце, бурую равнину и спокойно ответил:

— Давай, лейтенант. Выкладывай.

— Ты молодцом продержался здесь тридцать лет, Макгэрри. Поблагодари судьбу за то, что верил, будто корабль Марлея опустился на Крюгере-3. На самом деле он разбился о поверхность Крюгера-4. Тебе бы никогда не найти его здесь. Но, как ты правильно заметил, эти поиски помогли тебе сохранить здравый рассудок… почти здравый.

Он помолчал с минуту и затем продолжал еще мягче:

— На плече у тебя никого нет, Макгэрри. Дороти создана твоим воображением. Впрочем, это неважно: призрак помог тебе выстоять.

Медленно, очень медленно Макгэрри протянул руку к левому плечу. Коснулся его. На нем никого не было.

— Пойми старина, уже одно то, что ты не сошел с ума, — поистине чудо. Тридцать лет одиночества! Но если теперь, когда я тебе все рассказал, ты будешь по-прежнему верить в свою фантазию, психиатры в Картадже или на Марсе помогут тебе избавиться от нее в один момент.

— Все кончено, — мрачно произнес Макгэрри. — Дороти больше нет. Я… теперь я даже не знаю, лейтенант, верил ли я когда-нибудь в существование Дороти. Я ее выдумал, чтобы мне было с кем разговаривать. Вот потому-то я и не сошел с ума. Мне казалось… мне казалось, будто у меня на плече — нежная рука. Я об этом говорил?

— Да, говорил. Хочешь узнать остальное?

— Остальное? — воззрился на него Макгэрри. — Мне пятьдесят пять лет. Тридцать из них я потратил на поиски корабля, найти который я и не мог, потому что он упал на другой планете. Все эти годы я был сам не свой. Но велика важность, раз я могу опять полететь на Землю!

Лейтенант Арчер покачал головой:

— Только не на Землю, старина. Если хочешь — на Марс, к прекрасным желтым холмам Марса. Или, если ты хорошо переносишь зной, на фиолетовую Венеру. Но не на Землю. Там сейчас никто не живет.

— На Земле… Никто?..

— Да… Космическая катастрофа. К счастью, мы сумели вовремя ее предугадать. Мы переселились на Марс: сейчас там четыре миллиарда землян.

— Земли больше нет, — без всякого выражения произнес Макгэрри.

— Да, старина. Но Марс — совсем неплохая планета. Привыкнешь… Конечно, тебе будет не хватать зелени…

— Земли больше нет, — опять без всякого выражения повторил Макгэрри.

— Я рад, что ты принял это спокойно, старина, — сказал Арчер. — Все-таки удар. Но, кажется, мы уже можем лететь. Пойду проверю приборы.

Он встал и направился к маленькому кораблю.

Макгэрри достал пистолет. Выстрел — и лейтенант Арчер исчез. Потом Макгэрри поднялся на ноги и пошел к ракете. Прицелился, выстрелил — и часть ракеты исчезла. После шести выстрелов с ракетой все было кончено. Атомы, из которых раньше состоял лейтенант Арчер, и атомы, которые еще недавно были ракетой, кружились в воздухе, остались здесь же, но были уже невидимы.

Засунув пистолет в кобуру, Макгэрри двинулся в путь — к красному пятну зарослей там, на горизонте.

Он дотронулся рукой до плеча: на нем снова сидела Дороти, как и все те четыре или пять лет, что он провел на Крюгере-3.

Он опять почувствовал, будто у него на плече лежит мягкая женская рука.

— Не печалься, Дороти, — произнес он. — Мы наверняка ее найдем. Может быть, она упала вон в тех зарослях. А когда мы ее найдем…

Перед ним уже стеной стояли джунгли, красные джунгли. Оттуда выскочил тигр, кинулся на него. Розовато-лиловый, шестилапый, с огромной, как бочка, головой. Макгэрри прицелился, нажал на спуск. Увидел ослепительно зеленую вспышку. Один только миг, но какой прекрасный миг!.. Тигр исчез бесследно.

Макгэрри удовлетворенно хмыкнул:

— Ты видела, Дороти? Она была зеленая, а этого цвета нет ни на одной планете, кроме той, на которую мы полетим. Зеленый цвет — самый чудесный цвет во всей Вселенной! Я знаю зеленую планету, она прекраснее всего на свете. Это моя родина, Дороти. Она тебе наверняка понравится.

— Конечно, Мак, — ответила Дороти.

Низкий, гортанный голос маленького создания был ему очень знаком. Он не удивился, когда она ответила: она всегда ему отвечала. Он знал голос Дороти не хуже своего собственного. Макгэрри дотронулся рукой до маленького существа, сидевшего на голом плече. Словно его касалась мягкая женская рука.

Он оглянулся, окинул взглядом бурую равнину, усеянную бурыми кустами, фиолетовое небо, на котором пылало темно-красное солнце. И засмеялся. Это был не смех сумасшедшего, а мягкий, снисходительный смешок. Так ли уж важно все это? Ведь скоро он найдет корабль, снимет с него приборы, необходимые ему для ремонта, и тогда вернется на Землю.

К зеленым холмам, зеленым полям, зеленым долинам…

Он снова погладил руку, лежавшую у него на плече, и огляделся. С пистолетом в руке он вошел в красные джунгли.

Приказ есть приказ

Далеко-далеко, на крошечной планетке, что вертится вокруг тусклой звездочки на самом краю Галактики — люди еще не скоро туда доберутся, — воздвигнут памятник Землянину. Огромный, высотой почти в десять дюймов, он отлит из драгоценного металла. Скульпторы искусно воспроизвели черты человека.

По памятнику ползают букашки…

Они патрулировали сектор 1534; это за много парсеков от Солнца, в зоне Сириуса. Такие кораблики — двухместные разведчики — издавна использовались для патрулирования вне Системы. Когда прозвучал сигнал тревоги, капитан Мэй и лейтенант Росс играли в шахматы.

— Выключи его, Дон, а я тем временем помозгую, — сказал капитан Мэй.

Он даже не повернулся, совершенно уверенный, что радар всполошился из-за шального метеора. Кораблей в этом секторе не было и быть не могло: люди проникли в космос уже на тысячу парсеков, но пока не встретили разумных соседей. Откуда же здесь взяться кораблю?

Росс лениво крутнул свое кресло и оказался лицом к пульту. Он глянул на экран и даже рот открыл от изумления — перед ним был корабль!

— Кэп! — позвал он, и в тот же миг шахматная доска полетела на пол, а Мэй оказался у него за спиной, дыша в затылок.

— Огонь! — скомандовал капитан.

— Но это же наш! Лайнер класса «рочестер». Не знаю, какого черта его сюда занесло, но нельзя же…

— Посмотри получше, Дон.

Лейтенант Росс и так не отрывал глаз от экрана. Он быстро понял, что имел в виду капитан: корабль только походил на «рочестер». В его обводах ощущалось что-то чужое. Да, именно — чужак, закамуфлированный под «рочестер». Еще не успев толком осознать это, Росс бросил руку на гашетку.

Держа палец на спуске, он взглянул на дальномер Пикара и детектор Монолда. Оба показывали ноль.

Росс ругнулся.

— Кэп, он сбивает показания приборов! Мы не можем определить ни размеры, ни массу, ни дистанцию!

Капитан Мэй кивнул. Лицо его было бледно.

«Успокойтесь, люди, — отдалось в мозгу Росса. — Мы вам не враги».

Росс в недоумении уставился на капитана.

— Да, я тоже слышал, — ответил тот на немой вопрос. — Телепатия.

— Дьявол! Если они телепаты…

— Огонь, Дон! Наводи по визиру.

Росс нажал гашетку, и на экране полыхнула ослепительная вспышка. А потом — ничего. Не было даже обломков.

Адмирал Сазэрленд отвернулся от звездной карты, что занимала всю стену, и угрюмо глянул на Мэя с Россом.

— Нечего пересказывать мне ваш рапорт, Мэй, — сказал он. — Вас обоих подвергли психосканированию, так что мы представляем бой в мельчайших подробностях. Наши аналитики проработали всю информацию и сделали соответствующие выводы. Я вызвал вас, чтобы объявить приговор. Вам известно, чем карается неподчинение приказу?

— Да, сэр, — выдавил Мэй.

— Чем же?

— Смертной казнью, сэр.

— И какой же приказ вы нарушили?

— Основной приказ номер тринадцать-девяносто, параграф двенадцатый, пункт четыре-А. «Земной корабль, военный или любой другой, встретив корабль неземного происхождения, должен уничтожить его немедленно и без предупреждения. В случае неудачи капитану предписывается направить свой корабль в открытый космос курсом от Земли и лететь так, пока не кончится топливо».

— А зачем, по-вашему, это придумано? Я хочу знать, понимаете ли вы смысл приказа, хотя, строго говоря, приказы надо не толковать, а исполнять.

— Да, сэр. Это предусмотрено для того, чтобы чужой корабль не мог последовать за земным и таким образом обнаружить Солнечную систему.

— Понимаете, значит… И все же нарушили. Вы ведь не были уверены, что уничтожили чужой корабль. Что можете сказать в свое оправдание?

— Я подумал, что в этом нет необходимости. Чужак не проявлял агрессивности, сэр. И еще: обращаясь к нам, они применили слово «люди», а значит, знали откуда мы, сэр.

— Ничего подобного! Телепатема передавалась нелюдским мозгом, но принята была людскими. Ваш мозг и мозг лейтенанта автоматически интерпретировали ее. Нет никаких оснований полагать, будто они знали, кто вы и откуда.

Лейтенант не имел права вступать в разговор, но все же спросил:

— А вы, сэр, сомневаетесь в их дружелюбии?

— Чему вас учили, лейтенант? — фыркнул адмирал. — Вы, похоже, не поняли сущность нашей оборонительной доктрины. Почему мы вот уже четыреста лет патрулируем космос в поисках чужаков? Потому, что каждый чужак — враг. Пусть сегодня он настроен дружелюбно, но кто поручится за его настроения через год или через сотню лет? Потенциальный противник — он противник и есть, и чем быстрее его уничтожишь, тем лучше для Земли. Вспомните мировую историю. Она доказывает это наилучшим образом. Возьмите Древний Рим! Он не терпел сильных соседей именно из соображений безопасности. И Александр Македонский! И Наполеон!

— Сэр, — спросил капитан Мэй, — меня расстреляют?

— Да.

— Тогда позвольте спросить и мне. Где сейчас Древний Рим? Где империи Александра Македонского и Наполеона? Где Третий рейх Гитлера? Где тираннозавр?

— А это кто еще такой?

— Самый сильный из ящеров. Он тоже всех держал за врагов. Где все они теперь?

— Вы все сказали, капитан?

— Да, сэр.

— Тогда будем считать, что я ничего не слышал. Вы апеллируете не к логике, а к чувствам. Вас не расстреляют, капитан. Я сказал это потому… Словом, мне было интересно, как далеко вы зайдете. Но вас помиловали не из каких-то там гуманных соображений. Обнаружилось серьезное смягчающее обстоятельство.

— Можно узнать, какое, сэр?

— Вы все-таки уничтожили чужака, специалисты выяснили это однозначно. Дальномер Пикара и детектор Монолда были у вас совершенно исправны. А чужака они не засекли потому, что он был слишком мал для них. Они реагируют на объекты массой в пять и более фунтов, а чужак был меньше.

— Меньше пяти?..

— Вот именно. Вы полагали, что чужаки сомасштабны нам, а это вовсе не обязательно. Чужая жизнь может быть хоть микроскопической. Получается, что чужой корабль вышел на контакт с вами на дистанции в несколько футов. Естественно, ваш залп совершенно его испепелил, потому и не было никаких обломков. — Адмирал улыбнулся. — Благодарю вас за меткую стрельбу, лейтенант Росс. Впредь вам уже не придется наводить по визиру: дальномеры и детекторы на всех кораблях будут перекалиброваны, чтобы засекать любую мелочь.

— Спасибо, сэр, — ответил Росс. — Но разве сходство чужого корабля с «рочестером» не доказывает, что они знают о нас больше, чем мы о них? Возможно, им известно и местонахождение Земли. Кстати, так ли уж они опасны? Будь они даже агрессивны, их размеры не внушают опасения.

— Возможно, вы и правы, лейтенант. Или не правы совершенно. Если забыть об их телепатических способностях, то можно сделать вывод, что они отстают от нас, иначе не стали бы копировать один из наших кораблей. Очевидно, они покопались в мозгах у наших инженеров. Но это еще не значит, что они знают расположение Солнечной системы. Наша система координат имеет смысл только для нас, а название «Солнце» ничего им не говорит. Таких звезды тысячи. Как бы то ни было, мы должны найти их и уничтожить прежде, чем они обнаружат нас. Все наши корабли приведены в полную боевую готовность, приборы будут перекалиброваны. Мы вступаем в войну. Впрочем, с чужаками всегда война.

— Да, сэр.

— У меня все, господа. Можете быть свободны.

В коридоре Мэя взяли под конвой два охранника.

— Не рыпайся, Дон, — предостерег капитан. — Так и должно быть — ведь я нарушил основной приказ. Адмирал лишь сказал, что меня не расстреляют. Так что не суйся в это дело.

Лейтенант Росс стиснул зубы и позволил увести друга. Мэй был прав: он мог только напортить.

Ничего не видя перед собой, Дон вышел из адмиралтейства. Вечером он в стельку напился, но легче не стало.

Перед возвращением на патрулирование ему полагался двухнедельный отпуск, и он решил употребить его на лечение нервов. Он походил к психиатру, и тот худо-бедно привел его в норму.

Потом Росс обложился уставами и доказал себе, что приказы должны выполняться неукоснительно, что патрули должны быть бдительны и что чужака, едва встретив, следует уничтожить.

Теперь он мог даже удивляться, вспоминая свое прежнее поведение. Капитан Мэй нарушил приказ — неважно почему — и должен был понести наказание. Он и сам был отчасти виноват, хотя за корабль отвечал капитан и решение вернуться на Землю целиком лежало на его совести. Как подчиненный, он формально не мог разделять ответственность, но сейчас его грызла совесть — ведь он даже не возразил Мэю, даже не напомнил ему о приказе.

Что станет с Космическим корпусом, если каждый офицер начнет толковать приказы как ему угодно?

Он, лейтенант Росс, тоже нарушил свой долг, и теперь предстояло как-то искупить это. Он смотрел подряд все выпуски теленовостей и узнал из них, что в других секторах патруль уничтожил еще четыре корабля чужаков. Уничтожил немедленно, без переговоров.

На десятый день он добровольно прервал отпуск, вернулся в адмиралтейство и попросил доложить о нем адмиралу Сазэрленду. Его высмеяли, но этого следовало ожидать. Все же удалось передать адмиралу коротенькую записку. «Я придумал, — написал Росс, — как нам найти планету чужаков, не рискуя при этом выдать наше местонахождение».

Это решило дело, и вскоре он уже стоял перед адмиралом по стойке «смирно» и докладывал:

— Сэр, чужаки попытались вступить в контакт, но были уничтожены прежде, чем телепатема была передана до конца. Если мы выслушаем их, возможно, они выдадут, хотя бы случайно, расположение своей планеты.

— Не так уж важно, чего они хотели. Важно другое: пристроившись в кильватер кораблю, они смогут найти Землю, — холодно ответил адмирал.

— Я учел это, сэр. Пошлите меня в тот сектор, где произошел первый контакт, но на одноместном корабле и без оружия. Объявить об этом следует по всем каналам, пусть весь космос знает, что я безоружен и ищу чужаков. Они, конечно, тоже узнают об этом. Мне кажется, что они могут посылать телепатемы лишь с близкого расстояния, но улавливают чужие мысли издалека.

— С чего вы это взяли, лейтенант? Впрочем, к такому же выводу пришли и наши аналитики. Они считают, что чужаки способны читать мысли на… э-э… средних дистанциях, поскольку смогли скопировать наши корабли задолго до того, как мы о них узнали.

— Именно, сэр. Так вот: если все наши узнают о моей миссии, о ней узнают и чужаки. А узнав, что мой корабль не несет оружия, они, конечно, пойдут на контакт. Послушаем, что они скажут. Не исключено, что чужаки намекнут на местоположение своей планеты.

— Если так, ей останется существовать не более суток. А если наоборот? Если они устремятся за вашим кораблем?

— Это ничего им не даст. Я полечу к Земле только в одном случае: если выясню, что они уже знают ее местоположение. Мне кажется, что они это знают, с их-то телепатией. Встает вопрос: почему же они до сих пор не напали на нас? Наверное, потому что слабы или миролюбивы. Если чужаки знают, где находится Земля, они вряд ли будут это отрицать — ведь для них это козырь в переговорах. Конечно, они могут и сблефовать, но я потребую от них однозначных доказательств.

Адмирал Сазэрленд внимательно рассматривал лейтенанта.

— Сынок, ты это здорово придумал, — сказал он наконец. — Это рискованно, но если ты уцелеешь да еще и узнаешь, откуда они взялись на нашу голову, ты станешь героем! А со временем, глядишь, займешь мое кресло. Меня так и подмывает присвоить твою идею и отправиться на контакт самому.

— Вам нельзя, сэр, ваша жизнь слишком ценна для человечества. Без меня же человечество легко обойдется. И еще одно, сэр: я просто обязан сделать это. Героизм тут ни при чем. Речь идет, скорее, о том, чтобы искупить вину: я должен был убедить капитана Мэя выполнить основной приказ. Мы должны были уйти в открытое пространство, а вместо этого я стою здесь, живой и невредимый.

Адмирал откашлялся и сказал:

— Ты не виноват, сынок. В таких вот случаях вся полнота ответственности ложится на капитана. Но я тебя понимаю: ты чувствуешь себя так, будто, согласившись с решением капитана Мэя, сам нарушил приказ. Впрочем, это уже в прошлом, а твой план вполне искупает любую вину… пусть даже на контакт пойдет кто-то другой.

— Но я могу рассчитывать?

— Можете, лейтенант. Вернее, капитан.

— Благодарю вас, сэр!

— Корабль будет готов через три дня. Собственно, такой корабль всегда есть под рукой, но нужно еще пустить слух по всему космосу. Сами понимаете: вы ни в коем случае не должны выходить за пределы, которые сами только что обрисовали.

— Так точно, сэр. Я вернусь только в том случае, если чужаки уже знают, где находится Земля, и смогут однозначно это доказать. Иначе я направлю корабль в открытый космос. Слово офицера, сэр.

— Надеюсь на вас, капитан Росс.

Одноместный корабль патрулировал сектор 1534 в зоне Сириуса. Других земных кораблей в секторе не было.

Капитан Дон Росс смотрел на приборы и ждал, не зазвучит ли у него в мозгу чужой голос.

Ждать пришлось недолго, менее трех часов.

«Привет тебе Дон-росс», — пронеслось у него в голове, и тут же детектор Монолда засек пять крошечных корабликов, каждый массой не больше унции.

— Мне говорить или просто думать? — спросил Росс.

«Все равно. Можешь говорить, если тебе так удобнее. А пока немного помолчи».

Прошло полминуты, и Россу показалось, будто он услышал что-то вроде тяжелого вздоха. Потом снова донесся голос:

«Прости, Дон-росс, но переговоры, похоже, ни к чему не приведут. Мы не знаем, где находится твоя планета. Конечно, мы могли бы узнать, но нас это не интересует. Мы миролюбивы, но вы, земляне, предубеждены против инопланетян. Так что ты не сможешь вернуться домой, не нарушив приказа».

Дон Росс закрыл глаза. Да, в переговорах не было смысла. А он дал адмиралу слово исполнить приказ в точности.

«Да, Дон-росс, — сказал голос, — ты обречен, но и мы тоже. Мы не можем прорваться через ваши патрули. Мы и так уже потеряли половину наших».

— Половину?! Но не хочешь же ты сказать…

«Именно. Нас было чуть больше тысячи. Мы построили десять кораблей, и каждый из них нес, не считая экипажа, сотню пассажиров. Пять кораблей были уничтожены землянами. Те, что ты видишь, — это весь наш флот. И весь наш род. Ты обречен, но, возможно, хочешь узнать о нас что-нибудь еще?»

Росс молча кивнул, но его поняли.

«Наша цивилизация гораздо старше вашей. Мы живем, точнее, жили на одном из планетоидов, что вращаются вокруг темного спутника Сириуса. По вашим меркам наша родина мала — диаметр планетоида не превышает сотни миль. Вы пока не нашли его, но рано или поздно найдете. Наша цивилизация насчитывает многие тысячи лет, но в космос мы до сих пор не выходили — не было надобности.

Прощай, Дон-росс. Что означает сокращение твоих мимических мышц? Я никак не могу интерпретировать эту твою эмоцию, она противоречива! Что это?»

Дон Росс перестал смеяться.

— Вот что, мой миролюбивый друг-чужак, — сказал он, — я вас, пожалуй, выручу, помогу миновать патрули и удалиться от людей на безопасное расстояние. А смеялся я потому, что при этом мне не придется нарушать приказ. Мы с вами отправимся в открытое пространство: я — чтобы погибнуть, вы — чтобы выжить. Приземляйтесь на меня. Приборы патрулей не заметят ваших корабликов. Для вас здесь еще одна выгода: притяжение моего корабля захватит ваши, и вам не придется расходовать топливо, пока оно не кончится у меня. А у меня его хватит на многие тысячи парсеков.

Голос долго молчал, потом в мозгу Дона Росса едва слышно отдалось:

«Спасибо тебе…»

Росс подождал. Пять кораблей исчезли с экрана, послышались один за другим пять щелчков. Тут он снова рассмеялся и, точно выполняя приказ, направил свой корабль в открытое пространство, навстречу гибели.

Далеко-далеко, на крошечной планетке, что вертится вокруг тусклой звездочки на самом краю Галактики — люди еще не скоро туда доберутся, — воздвигнут памятник Землянину. Огромный, высотой почти десять дюймов, он отлит из драгоценного металла. Скульпторы искусно воспроизвели черты человека.

По памятнику ползают букашки, и пусть себе ползают — ведь это они его воздвигли, это их святыня. Памятник несокрушим, он простоит целую вечность, если, конечно, люди не найдут его и не уничтожат.

А может, к тому времени люди станут другими.

Планетат — безумная планета

Даже тому, кто привык, временами становится тяжко. Вот и в то утро… если его можно назвать утром. По-настоящему была ночь. Но мы на Планетате живем по земному времени: планетатное время нелепо, точно так же, как и все остальное в этом сумасбродном мире. Тут за шестичасовым днем идет двухчасовая ночь, потом пятнадцатичасовой день сменяется часовой ночью, потом… в общем, никак нельзя отсчитывать время на планете, которая описывает восьмерку вокруг двух солнц, мечется между ними, как летучая мышь в аду, а солнца вертятся так быстро и так близко друг от друга, что астрономы Земли считали их одним светилом, пока двадцать лет назад тут не высадилась экспедиция Блексли.

Понимаете, сутки на Планетате — вовсе не какая-то фиксированная часть его периода обращения вокруг солнц, между солнцами же действует поле Блексли — поле, где лучи света замедляют свой бег, еле ползут и… словом…

Если вы не знакомы с отчетами Блексли о Планетате, ухватитесь за что-нибудь устойчивое, и я вам все объясню.

Из всех известных нам планет Планетат — единственный в своем роде: в один и тот же миг он дважды затмевает сам себя, каждые сорок часов сталкивается с собой лоб в лоб, а потом гонится за собой, пока не упустит из виду.

Что ж, я вас не осуждаю.

Я тоже не верил и до смерти перепугался, когда впервые, стоя на Планетате, увидел, как Планетат стремительно несется прямо на нас. А ведь я читал отчеты Блексли, знал, что к чему. Похоже было на старинный фильм: оператор поместил камеру на рельсах, зрители видят, как прямо на них надвигается паровоз, и чувствуют непреодолимое желание убежать, хотя понимают, что на самом деле никакого паровоза нет.

Но я-то хотел рассказать о том утре. Я сидел за письменным столом, крышка которого поросла травой. Ноги мои покоились — по крайней мере, так мне казалось — на зеркальной глади воды, чуть подернутой рябью. Но не мокли.

На письменном столе у меня поверх травы стоял розовый цветочный горшок, а оттуда носом вверх торчала ярко-зеленая сатурнианская ящерица. Это была — как подсказывал мне рассудок, а не зрение — моя чернильница с ручкой. Еще лежал лоскуток с надписью, аккуратно вышитой крестиком: «Боже, храни нашу родину». В действительности это была радиограмма, только что принятая из Земли — Центра. Не знаю, что в ней говорилось: я вошел в свой кабинет уже после того, как начался эффект поля Блексли. Навряд ли там значилось «Боже, храни нашу родину». Скорее всего нет, раз глазу так привиделось. И тут-то я вышел из себя: я был сыт Планетатом по горло, и мне стало наплевать, что значится в радиограмме.

Понимаете… лучше уж я объясню… Эффект поля Блексли наблюдается, когда Планетат проходит посредине между Арджайлом I и Арджайлом II — двумя светилами, вокруг которых он описывает восьмерку. Есть научное объяснение, но его надо излагать не словами, а формулами. Сводится оно к следующему: Арджайл I состоит из вещества, а Арджайл II — из антивещества. На полпути между ними образуется поле значительной протяженности, где лучи света сильно замедляются. Там они движутся приблизительно со скоростью звука. В результате, если какой-нибудь предмет движется быстрее звука — например, сам Планетат, — то вы все еще видите этот предмет даже после того, как он вас миновал. Зрительный образ Планетата пробивается сквозь поле двадцать шесть часов. За это время Планетат успевает обогнуть одно из светил и на обратном пути встречается с собственным отражением. В центре поля существует отражение входящее и отражение исходящее; планета дважды затмевает сама себя, а заодно и оба солнца. Чуть подальше она сталкивается с этим отражением (второй Планетат движется в противоположную сторону) и до обморока пугает наблюдателя, даже если тот знает, что ему все только кажется.

Объясню-ка я попроще, пока у вас голова не закружилась. Представьте, что к вам приближается старинный паровоз, но только на сверхзвуковой скорости. В миле от вас он дает гудок. Паровоз проходит мимо, и лишь затем вы слышите гудок: он доносится за целую милю, оттуда, где паровоза давно нет. Так наши уши воспринимают предмет, движущийся быстрее звука; точно так же наши глаза воспринимают предмет, движущийся по орбите-восьмерке быстрее собственного изображения.

Это еще не самое худшее: можно запереться в кабинете и не видеть ни затмений, ни столкновений лоб в лоб; но психофизиологический эффект поля Блексли настигнет вас повсюду — никакие двери не помогут.

А он — психофизиологический эффект — опять-таки особая статья. Поле воздействует на зрительные центры — на тот участок мозга, с которым связаны зрительные нервы, — подобно некоторым наркотикам. У вас появляется нечто… вроде галлюцинаций, но не совсем, так как обычно вы видите только предметы, которые вокруг вас реально существуют, но получаете о них искаженное представление.

Я прекрасно знал, что у письменного стола на крышке не трава, а стекло; что ноги мои упираются в пластиплатовый пол, а не в подернутую рябью воду; что на столе у меня не розовая ваза с торчащей из нее сатурнианской ящерицей, а античная (двадцатого века) чернильница с ручкой; наконец, что лоскуток с надписью «Боже, храни нашу родину» — радиограмма на стандартном бланке. Все это я мог проверить на ощупь: осязания поле Блексли не нарушает.

Можно, конечно, закрыть глаза, но этого никто не делает, потому что даже в кульминационный период зрение позволяет судить о сравнительной величине предметов и их дальности, а если человек находится на знакомой территории, то память и логика подскажут ему, какие это предметы.

Поэтому, когда дверь отворилась и вошло двуглавое чудище, я сразу понял, что это Риген. Риген вовсе не двуглавое чудище, но я узнал его по походке.

— Что, Риген? — сказал я.

Двуглавое чудище ответило:

— Шеф, механическая мастерская шатается. Придется нарушить правило и работать во время среднестояния.

— Птицы? — спросил я.

Обе головы кивнули.

— Подземную часть стен птицы уже изрешетили, надо поскорее залить бетоном. Как вы думаете, остановят их те арматурные стержни из нового сплава, что привезет «Ковчег»?

— Наверняка, — солгал я. Забыв о поле, я обернулся, чтобы взглянуть на стенные часы, но вместо них на стене висел похоронный венок из белых лилий. По венку время не определишь.

— Я-то надеялся, мы не будем чинить стены, пока не получим арматурных стержней под бетон. «Ковчег» вот-вот должен прибыть; возможно, он сейчас порхает вокруг планеты — ждет, когда же мы выйдем из поля. Как по-твоему, можно потерпеть до…

Раздался грохот.

— Отчего не потерпеть, — ответил Риген. — Механическая мастерская рухнула, спешить некуда.

— Там никого не было?

— Вроде нет, но я проверю.

Он убежал.

Вот так и живется на Планетате. С меня было довольно, более чем довольно. Пока Риген отсутствовал, я принял решение.

Вернулся он в облике ярко-голубого скелета на шарнирах.

— Порядок, шеф, — сказал он. — В мастерской никого не было.

— Станки сильно пострадали?

Он рассмеялся.

— А вы можете при виде детской резиновой лошадки в фиолетовую крапинку угадать, целый это токарный станок или сломанный? Послушайте, шеф, а вы знаете, на кого сейчас сами-то похожи?

— Посмей только намекнуть, тут же выгоню со службы, — пригрозил я.

Не знаю, шутил я или нет; нервы у меня были на взводе. Я выдвинул ящик письменного стола, положил туда лоскуток с вышивкой «Боже, храни нашу родину» и шумно задвинул обратно. Я был сыт по горло. Планетат — безумная планета: тот, кто долго живет на ней, тоже сходит с ума. Каждый десятый служащий Земли — Центра возвращается на Землю для лечения у психиатра, проведя на Планетате год-два. А я здесь уже почти три года. Мой договорный срок истекал. Терпение тоже.

— Риген, — окликнул я.

Он обернулся почти у порога.

— Да, шеф?

Я сказал:

— Отправь радиограмму Земле — Центру. Записывать не стоит, и так запомнишь, тут всего три слога: «Увольте».

Он сказал: «Ладно, шеф», вышел и прикрыл за собой дверь.

Я остался сидеть, только закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Наконец-то свершилось. Если я не догоню Ригена и не отменю своего распоряжения, все, можно считать, решено и подписано, бесповоротно. У Земли — Центра есть одна причуда: во многих отношениях дирекция делает подчиненным всяческие поблажки, но, если вы подали заявление об уходе, вам никогда в жизни не разрешат передумать. Это железное правило, и в девяноста девяти случаях из ста на межпланетных работах оно себя оправдывает. Человек должен быть стопроцентным энтузиастом, иначе у него ни черта не будет ладиться, и стоит ему только чуть-чуть разлюбить свое дело, как он становится пустым местом.

Я знал, что среднестояние приходит к концу, но все равно сидел с закрытыми глазами. Не хотелось открывать их и смотреть на часы: ведь я увидел бы не часы, а еще какую-нибудь чертовщину. Сидел я и раздумывал.

Было чуть-чуть обидно, что Риген так хладнокровно отнесся к радиограмме. Мы с ним близкие друзья вот уже лет десять; мог бы, по крайней мере, сказать, что его огорчит мой отъезд. Разумеется, у него теперь немалый шанс на повышение, но, даже если это ему пришло в голову, он мог бы вести себя дипломатичнее. Во всяком случае, мог бы хоть…

«Да кончай ты себя жалеть, — опомнился я. — Ты расплевался с Планетатом, расплевался с Землей — Центром и очень скоро вернешься на Землю — как только тебя сменят; а там найдешь другую работу, может быть опять преподавательскую».

Но все равно, черт бы побрал Ригена. В Политехническом институте Земля — Сити Риген был моим студентом, я помог ему получить должность на Планетате, и должность-то неплохая для такого юнца: заместитель коменданта планеты с почти тысячным населением. Если на то пошло, у меня тоже неплохая должность для моего возраста: мне самому всего тридцать один год. Отличная должность, вот только ни одного здания нельзя построить без того, чтобы оно не развалилось, да еще…

«Хватит слюни распускать, — одернул я себя. — Теперь с этим покончено. Назад на Землю, к преподавательской работе. Плюнь ты на все».

Я устал. Руки положил на стол, голову на руки — и задремал.

Разбудили меня чьи-то шаги под дверью — но это был не Риген. Я увидел, что иллюзии совершенствуются. Передо мной предстала — или так мне показалось — ослепительная рыжеволосая красавица. На самом деле этого, конечно, быть не могло. На Планетате есть женщины (в основном жены специалистов), но…

— Разве вы меня не узнаете, мистер Рэнд? — спросила красавица. Голос был женский и к тому же приятный. В придачу мне показалось, что я его когда-то слышал.

— Не говорите глупостей, — ответил я. — Как я могу узнать вас в среднесто…

Вдруг мой взгляд упал на часы за ее спиной, и я увидел часы, а не погребальный венок и не кукушкино гнездо и сразу понял, что все остальные предметы тоже приняли нормальный облик. А это означало, что среднестояние кончилось и мне ничего не мерещится.

Я снова посмотрел на рыжеволосую красавицу. Понял, что она всамделишная. И тут я ее узнал, хотя она изменилась, и здорово изменилась. Впрочем, все перемены пошли ей на пользу. В Политехническом институте Земля — Сити, в астроботанической группе, которую я вел, Нувелина Олльте была очень хорошенькой девушкой четыре… нет, пять лет назад.

Тогда она была хорошенькой. Теперь стала прекрасной. Сногсшибательной. Как это ее упустили режиссеры телефильмов? А может, не упустили? Что она делает здесь? Наверно, только-только с «Ковчега», но… я понял, что все еще глазею на нее, разинув рот, и встал так стремительно, что чуть не перелетел через стол.

— Конечно, я узнаю вас, мисс Олльте, — пролепетал я. — Присядьте, пожалуйста. Как вы сюда попали? В виде исключения вам разрешили гостевую поездку?

Она с улыбкой покачала головой.

— Я сюда не в гости приехала, мистер Рэнд. Центр дал объявление, что вам нужен техник-секретарь, и эта должность досталась мне, конечно при условии, что вы согласитесь. То есть мне дали месячный испытательный срок.

— Чудесно, — сказал я. Получилось слишком вяло, и я торопливо стал искать другое слово. — Изумительно…

Кто-то кашлянул. Я оглянулся: в дверях стоял Риген. На сей раз не ярко-голубой скелет и не двуглавое чудище. Обыкновенный Риген.

Он сказал:

— Только что пришел ответ на вашу радиограмму.

Пересек кабинет и бросил листок мне на стол. Я прочитал текст… «Согласны. С 19 августа», — значилось там. Мелькнувшая было у меня безрассудная надежда, что мою отставку не приняли, исчезла, провалилась в тартарары, к птицам-големам. По своей лаконичности ответ был под стать моей радиограмме.

19 августа — следующий приход «Ковчега». Начальство не теряет зря времени, ни моего, ни своего, — это уж точно. Четыре дня.

— Я думал, вы хотите узнать поскорее, Фил, — сказал Риген.

— Ясно, — ответил я и бросил на него убийственный взгляд. — Спасибо.

С примесью злорадства — может, и немалой — я подумал: «Ладно-ладно, соколик, должность-то тебе не достанется, иначе это оговорили бы в радиограмме; моего преемника доставит сюда „Ковчег“ следующим рейсом».

Но вслух этого не произнес, условности чересчур связывали меня.

Я сказал:

— Мисс Олльте, разрешите вам представить…

Они переглянулись и захохотали, и тут я вспомнил. Конечно, Риген и Нувелина вместе учились у меня в группе астроботаников, так же как брат-близнец Нувелины Увибод. Но только, разумеется, никто не величал рыжих близнецов Нувелиной и Увибодом. Все знакомые называли их Нув и Ув.

— Я встречал Нув, когда она сходила с «Ковчега», — заметил Риген. — Объяснил ей, как пройти в ваш кабинет, раз уж вы не присутствовали на торжественной встрече.

— Спасибо, — сказал я. — А арматурные стержни прибыли?

— Наверное. Там сгрузили какие-то контейнеры. Торопились в обратный рейс. Уже стартовали.

Я что-то промычал.

— Ну, займусь грузом, — сказал Риген. — Я ведь только хотел вручить вам радиограмму: думал, добрую весть стоит сообщить пораньше.

Он ушел, а я злобно посмотрел ему вслед. Ах он паршивец! Ах он…

— Мне сразу приступать к работе, мистер Рэнд? — спросила Нувелина.

Я изо всех сил постарался выдавить на своем лице подобие улыбки.

— Конечно, нет, — ответил я. — Сначала надо освоиться на новом месте. Осмотреть пейзажи, акклиматизироваться. А хотите, пройдемся до поселка, там можно выпить.

— Конечно, хочу.

Мы неспешно двинулись по тропе к горстке домов; все дома были на одно лицо — маленькие, одноэтажные и квадратные.

— Здесь… здесь славно, — сказала она. — Как будто по воздуху шагаешь, до того я легонькая. Какое тут тяготение?

— Ноль семьдесят четыре земного, — ответил я. — Если на Земле вы весите… ну, допустим, сто двадцать фунтов, то здесь — всего восемьдесят девять. И на вас это прекрасно действует.

Она рассмеялась.

— Спасибо, учитель… Ах да, вы мне теперь не учитель. Вы мой начальник, и вас надо величать мистер Рэнд.

— Если вы не хотите называть меня просто Фил.

— Ладно, только и вы называйте меня Нув; терпеть не могу имени Нувелина, а Ув еще сильнее ненавидит имя Увибод.

— Как поживает Ув?

— Прекрасно. Преподает в Политехническом, но не очень доволен работой. — Она вгляделась в лежащий впереди поселок. — Почему выстроили так много маленьких домиков, а не три-четыре больших дома?

— Потому что на Планетате любое здание держится в среднем не дольше трех недель. И никак не угадаешь заранее, когда именно дом рухнет, а ведь внутри могут быть люди. Это у нас самая сложная проблема. Остается только строить маленькие, легкие дома на крепчайших фундаментах. Пока при разрушении дома никто еще серьезно не пострадал, именно поэтому, но… Чувствуете?

— Вибрацию? Что это было, землетрясение?

— Нет, — сказал я. — Полет птиц.

— Что?

У нее было такое выражение лица, что я расхохотался.

— Планетат — безумная планета, — пояснил я. — Минуту назад вам казалось, будто вы шагаете по воздуху. Так вот, в некотором роде именно так оно и было. Планетат — одно из считанных небесных тел, состоящих как из обычной, так и из тяжелой материи. У тяжелой материи молекулярная структура сплющенная; подобные вещества до того тяжелы, что вы бы не подняли и камешка. Из такого вещества состоит ядро Планетата; вот почему на этой крохотной планетке с поверхностью, примерно вдвое превышающей остров Манхэттен, тяготение составляет ноль семьдесят четыре земного. В ядре есть жизнь — животная, но не разумная. Есть птицы, и по молекулярной структуре их тела сходны с ядром планеты — такие плотные, что обычная материя для них разрежена, как для нас воздух. Они буквально летают в обычной материи, как на Земле птицы летают в воздухе. С их точки зрения, мы ходим по атмосфере Планетата.

— И от их подземного полета рушатся дома?

— Да, и хуже того: птицы пролетают сквозь фундаменты, из чего бы мы их ни делали. Любой материал, с каким мы умеем обращаться, для здешних птиц — все равно что газ. Они летают в чугуне и стали так же легко, как в песке и глине. Только что привезли особо крепкий строительный материал — особый стальной сплав, тот самый, о котором я справлялся у Ригена, — но я не очень-то надеюсь, что от него будет толк.

— А разве эти птицы не опасны? Помимо того, что они валят дома? Разве такая птица не может с размаху вылететь из-под земли в воздух? Ведь тогда ей ничего не стоит пролететь сквозь любого из нас.

— Ей ничего не стоит, — сказал я, — но так не бывает. Почему-то они приближаются к поверхности не больше чем на несколько сантиметров. Каким-то чутьем улавливают, что рядом — опасная зона. Похоже на ультразвуковой аппарат летучих мышей. Вы, конечно, знаете, почему летучая мышь даже в кромешной тьме не натыкается на предметы.

— Да, у нее есть нечто вроде радиолокатора.

— Вот именно, только летучая мышь испускает не радиоволны, а звуковые волны. Вот и у птиц-големов, видимо, есть орган, работающий по тому же принципу, только наоборот: они сворачивают в нескольких сантиметрах не от препятствия, а от того, что для них равносильно вакууму. Они ведь состоят из тяжелой материи, в воздухе жить и летать не могут, точно так же, как обыкновенные птицы не могут жить и летать в вакууме.

В поселке, за коктейлем, Нувелина опять заговорила о своем брате:

— Уву вовсе не по душе преподавание, Фил. Нет ли возможности подыскать ему работу на Планетате?

— Я давно извожу Землю — Центр, требую еще одного заместителя, — сказал я. — Работы стало неизмеримо больше, с тех пор как мы освоили новые земли. Ригену действительно нужна помощь. Я…

Ее лицо засветилось ожиданием. И тут я вспомнил. Ведь у меня уже все позади. Я подал в отставку, и Земля — Центр посчитается с моей рекомендацией не больше, чем с рекомендацией птицы-голема. Я неловко докончил:

— Посмотрим, нельзя ли чего-нибудь придумать.

— Спасибо… Фил, — ответила она.

Моя ладонь лежала на столе возле стакана, и на какой-то миг девушка прикрыла ее своей. Ладно, пусть это выражение избито — сказать, что меня словно током ударило. Но так оно и случилось, причем удар был не только духовным, но и физическим: я тотчас понял, что влюблен по уши. Такой катастрофы на Планетате еще не бывало ни с одним зданием. От грохота у меня дыхание перехватило. Я не видел лица Нувелины, но, судя по тому, как она на миллисекунду прижала свою руку к моей и тут же отдернула, словно обожглась, она тоже ощутила частицу того тока.

Я встал, чуть пошатываясь, и предложил вернуться в комендатуру.

Дело в том, что положение было совершенно невыносимым. Теперь Центр принял мою отставку, и я остался без всяких явных или скрытых средств к существованию. В минуту помешательства я сам себе вырыл яму. У меня даже не было уверенности, что я получу место преподавателя. Земля — Центр — самое могущественное учреждение во Вселенной, нет такого начинания, к которому оно не приложило бы руки. Если там меня занесут в черный список…

На обратном пути разговаривала в основном Нувелина; мне было над чем поразмыслить. Я хотел открыть ей всю правду… и в то же время не хотел.

Отделываясь односложными ответами, я мысленно боролся с самим собой. И в конце концов проиграл сражение. Или выиграл. Ничего ей не скажу — скажу только перед самым приходом «Ковчега». Притворюсь пока, будто все в порядке, все нормально, дам себе случай выяснить, безразличен ли я для Нувелины. Не стану отнимать у себя всякую надежду. Мой единственный шанс — это четыре дня.

А потом… что же, если к тому времени она начнет относиться ко мне так же, как я к ней, объясню, каким был дураком, и скажу, что хотел бы… Нет, даже если она того пожелает, не разрешу ей вернуться со мной на Землю, пока не увижу просвета в туманном будущем. Скажу только, что если я когда и пробью себе дорогу к приличной работе — в конце концов, мне всего тридцать один год и я еще…

В таком духе.


В кабинете меня дожидался Риген, злющий, как мокрая оса. Он сказал:

— Эти олухи в погрузочном отделе Земля — Центр опять все перепутали. В контейнерах с особой сталью — ну и ну!

— Что «ну и ну»?

— Да вообще ничего. Пустые контейнеры. В укладочной машине что-то разладилось, но об этом так никто и не узнал.

— Ты уверен, что наш груз должен находиться именно в этих контейнерах?

— Уверен, будьте уверены. Все остальное прибыло, а по накладным в этих контейнерах значится сталь.

Он провел рукой по взъерошенным волосам. Это придало ему еще большее сходство с эрдельтерьером, чем обычно.

Я ухмыльнулся.

— Может быть, сталь невидимая.

— Невидимая, невесомая и неосязаемая. Можно я сам составлю радиограмму в Центр, выложу им все, что о них думаю?

— Валяй, выкладывай, — ответил я. — Впрочем, подожди меня здесь минутку. Я покажу Нув, где ее апартаменты, а потом мне надо с тобой поговорить.

Я отвел Нувелину к лучшей из свободных хижин, возведенных вокруг комендатуры. Нувелина еще раз поблагодарила меня за то, что я помогу Уву получить здесь работу, и, когда я вернулся в кабинет, настроение у меня упало ниже того уровня, на котором птицы-големы хоронят своих покойников.

— Да, шеф? — напомнил о себе Риген.

— Насчет радиограммы в Центр, — сказал я ему. — Той самой, что я отправил утром. Прошу тебя ничего не говорить о ней Нувелине.

Он хмыкнул.

— Хотите рассказать ей сами, да? Ладно. Буду нем как рыба.

Я с гримасой прибавил:

— Не исключено, что с моей стороны глупо было посылать такую радиограмму.

— То есть как? — удивился он. — А я рад, что вы ее послали. Это вы здорово придумали.

Он ушел, а я сдержался и ничем не запустил ему вслед.


Следующий день был вторник, если это важно. Мне он запомнился как день, когда я разрешил одну из двух главных проблем Планетата. Хотя, правда, и не вовремя.

Я диктовал заметки о культуре зеленотала. Планетат, конечно, важен для Земли тем, что некоторые здешние растения, не желающие произрастать в других местах, дают препараты, без которых фармакопее было бы трудно обойтись. Дело подвигалось туго, оттого что я смотрел, как Нувелина записывает; она настояла на том, чтобы приступить к работе на второй день своего пребывания здесь.

И вдруг как гром среди ясного неба меня осенила идея. Я прекратил диктовку и вызвал Ригена. Он явился.

— Риген, — сказал я, — закажи пять тысяч ампул улучшателя рефлексов К-17. Вели поторопиться с отправкой.

— Шеф, разве вы не помните? Мы ведь пробовали. Думали привить себе нормальное зрение на периоды среднестояния, но эта штука не действовала на оптические нервы. Мы по-прежнему видели всякую бредятину. К-17 хорош, когда надо приучать людей к высоким или низким температурам или…

— Или к удлиненным или укороченным периодам сна и бодрствования, — перебил я. — Об этом-то я и говорю, Риген. Сам посуди: Планетат обращается вокруг двух светил, день и ночь чередуются на нем так неравномерно, что мы никогда не относились к ним по-серьезному. Верно?

— Конечно, но…

— Но поскольку на Планетате нет логически замотивированных дней и ночей, мы стали рабами третьего светила, до того далекого, что его даже не видно. Мы живем по двадцатичетырехчасовому циклу. А период среднестояния регулярно наступает через каждые двадцать часов. Улучшатель рефлексов поможет нам приспособиться к двадцатичасовым суткам — семь часов сна, тринадцать бодрствования, — и все мы блаженно проспим именно то время, когда наши собственные глаза играют над нами подлые шутки. Причем в затемненных спальнях, где мы ничего не увидим, даже если проснемся. Дней в году станет больше, но они будут короче, и никто из нас не свихнется. Расскажи, какие недостатки ты находишь в моем проекте.

Риген выкатил осоловелые, бессмысленные глаза и звонко хлопнул себя по лбу. Он сказал:

— Слишком все просто, вот что я нахожу. Так просто, что додуматься до этого только гению под силу. Два года я медленно схожу с ума, а выход до того ясен, что его никто не видит. Сейчас же отправлю заказ.

Он было пошел к двери, но вернулся.

— Ну-ка, а как сделать, чтобы дома не падали? Скорее, пока у вас не прошла аура или как там называется ваше озарение.

Я со смехом ответил:

— Отчего бы не испытать невидимую сталь из пустых контейнеров?

Он сказал: «А ну вас» — и закрыл дверь.

А на другой день, в среду, я махнул рукой на дела и повел Нувелину гулять по Планетату. Обойти вокруг нашего шарика — это как раз хорошая однодневная прогулка. Но с Нувелиной Олльте любая однодневная прогулка будет хорошей. Я, правда, помнил, что могу провести с Нувелиной еще только один полный день. Конец света наступит в пятницу.

Завтра с Земли стартует «Ковчег» с улучшателем рефлексов, который разрешит половину наших проблем, и с человеком, которого Земля — Центр посылает мне на смену. «Ковчег» вынырнет из нуль-пространства в точке, достаточно удаленной от солнц Арджайл I–II, а там включатся планетарные двигатели. К нам он прибудет в пятницу и вывезет меня отсюда. Но об этом я старался не думать.

Я довольно удачно забыл про все до тех пор, пока мы не вернулись в комендатуру и Риген не встретил меня усмешкой, при этом его некрасивая физиономия разделилась на две половины по горизонтали.

— Шеф, — сказал он, — у вас получилось!

— Приятно слышать, — сказал я. — А что именно у меня получилось?

— Я о проблеме фундаментов. Вы ведь ее решили.

— Точно? — усомнился я.

— Точно. Правда, Нув?

У Нувелины был такой же озадаченный вид, как и у меня. Она ответила:

— Он же дурака валял. Посоветовал использовать содержимое пустых контейнеров, так ведь?

— Ему только казалось, что он дурака валяет, — опять усмехнулся Риген. — Отныне мы именно это и будем использовать. Пустоту. Понимаете, шеф, вышло как с улучшателем — до того просто, что мы не могли допереть. И когда вы мне велели взять то, что находится в пустых контейнерах, я задумался по-настоящему.

На мгновение я и сам задумался, потом, как Риген накануне, хлопнул себя кулаком по лбу.

У Нувелины вид был по-прежнему озадаченный.

— Полые фундаменты, — объяснил я ей. — Как называется единственная среда, в которой птицы-големы не летают? Воздух. Теперь можно строить дома любых размеров. Вместо фундаментов вроем двойные стены с большим воздушным промежутком. Мы теперь можем…

Я умолк, сообразив, что «мы» теперь ничего не можем. Могут они, а я вернусь на Землю и буду искать себе работу.

И прошел четверг, и настала пятница.

Я работал до последней минуты: так легче. С помощью Ригена и Нувелины я составлял сметы предстоящего строительства. Прежде всего — трехэтажное здание комендатуры комнат на сорок.

Мы работали быстро, потому что близился период среднестояния, а какая там работа, когда читать вообще нельзя, а писать можно только вслепую.

Но «Ковчег» не шел у меня из головы. Я снял трубку и позвонил радистам — справиться.

— Только что была связь, — сказал дежурный. — Они вышли из нуль-пространства, но слишком далеко, до среднестояния не успеют. Приземлятся тотчас же после среднестояния.

— Порядок, — сказал я и распрощался с надеждой, что корабль опоздает на сутки.

Я встал, подошел к окну. Мы неуклонно приближались к срединной точке. В северной части неба виден был мчащийся нам навстречу Планетат.

— Нув, — позвал я, — подите сюда.

Она тоже подошла к окну, и мы стали смотреть вдвоем. Моя рука оказалась на ее талии. Не помню, как я положил туда руку, но я ее не снял, и Нувелина не шелохнулась.

У нас за спиной кашлянул Риген. Он сказал:

— Эту часть заказа я сейчас отдам дежурному. Она уйдет в эфир, как только кончится среднестояние.

Риген вышел и закрыл за собой дверь.

Нувелина как будто придвинулась ко мне поближе. Оба мы смотрели в окно на стремительно надвигающийся Планетат. Она сказала:

— Фил, красиво, правда?

— Да, — подтвердил я. Но тут же повернулся и заглянул ей в глаза. Затем помимо своей воли поцеловал ее. И вернулся к письменному столу.

Она сказала:

— Фил, что с тобой? У тебя, надеюсь, нет жены с шестью ребятишками, которых ты тщательно скрываешь, или чего-нибудь в этом роде? Ты был холост, когда я студенткой влюбилась в тебя и пять лет ждала, что это пройдет, но это не прошло, и в конце концов выклянчила работу на Планетате только ради… Что, я сама должна тебе сделать предложение?

Не поднимая на нее глаз, я простонал:

— Нув, я тебя безумно люблю. Но… буквально перед твоим приездом я послал на Землю радиограмму из трех слогов: «У-воль-те». Значит, мне придется уехать обратным рейсом на «Ковчеге», и навряд ли я теперь найду даже преподавательскую работу, потому что Земля — Центр держит на меня зуб, и…

— Но, Фил! — сказала она и шагнула ко мне.

В дверь постучали — конечно, Риген. Раз в жизни я обрадовался тому, что нам помешали. Я пригласил Ригена войти, и он открыл дверь.

— Вы уже рассказали Нув, шеф? — спросил он.

Я хмуро кивнул.

Риген ухмыльнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Меня этот секрет просто распирал. Славно будет повидать Ува.

— Чего? — переспросил я. — Какого Ува?

С лица Ригена сползла ухмылка.

— Фил, склероз у вас, что ли? Разве вы не помните, как четыре дня назад, перед самым приездом Нув, отвечали на запрос Земли — Центра?

Я уставился на него, разинув рот. Мало того что я не отвечал на ту радиограмму — я ее и не прочел. Кто из нас спятил, я или Риген? Помнится, я ее сунул в ящик стола. Теперь я рывком открыл ящик и выхватил оттуда радиограмму. Руки у меня тряслись, пока я читал.

«Согласны учредить должность второго заместителя. Кто, по вашему мнению, будет подходящей кандидатурой?»

Я поднял глаза на Ригена и спросил:

— Ты хочешь сказать, что я послал ответ?

Вид у него был такой же подавленный, как у меня — настроение.

— Вы же сами велели, — ответил он.

— И какую же я предложил кандидатуру?

— Ув Олльте. — Он смотрел на меня во все глаза. — Шеф, вам нехорошо?

Мне было так хорошо, что меня словно обдало жаром. Я рванулся к Нувелине и сказал:

— Нув, выходи за меня замуж.

И обнял ее как раз вовремя, перед самым началом среднестояния: я не успел заметить, в кого превратится она, и наоборот. Но через ее плечо я увидел то, что, надо полагать, было Ригеном.

— Пошла отсюда, обезьяна, — цыкнул я и при этом нисколько не утрировал: именно в это он и превратился. В ярко-желтую обезьяну.

Пол ходил ходуном у меня под ногами, но были и другие ощущения; словом, я не понимал, что это значит, пока обезьяна не вернулась с воплем:

— Шеф, птицы пролетают под нами! Скорее выходите, не то…

Больше он ничего не успел сказать: дом рухнул, жестяная крыша трахнула меня по голове и я упал без памяти. Планетат — безумная планета. Но теперь она мне нравится.

Приговор

Не прошло и часа, как Чарли Далтон, космонавт с Земли, приземлившись на второй планете системы Антареса, совершил самое серьезное из всех мыслимых преступлений. Он убил антарианца. Убийство на большинстве планет считается преступлением; мало таких миров, где подобный поступок одобряется обществом. Здесь же, на Антаресе II, преступления такого рода караются смертной казнью.

— Я приговариваю тебя к смерти, — торжественно провозгласил антарианский судья. — К смерти через расстрел из бластера завтра утром на рассвете.

Чарли отвели в камеру смертников.

Последняя представляла собой апартаменты, состоящие из восемнадцати роскошно обставленных комнат. В каждой столы ломились от самых разных напитков и яств, повсюду стояли удобные диваны и кресла — в общем, было все, что душе угодно, в том числе по прекрасной женщине на каждой кушетке.

— Будь я проклят… — пробормотал Чарли.

Антарианский охранник отвесил ему низкий поклон.

— Таков на нашей планете обычай — последнюю ночь перед казнью осужденный может наслаждаться всем, что пожелает.

— Дело, оказывается, вполне того стоило, — пробормотал Чарли. — Послушай, едва приземлившись, я вляпался в эту историю и не успел ничего прочитать о вашей планете. За сколько часов она делает полный оборот?

— Часов? — переспросил охранник. — Это, надо полагать, какой-то земной термин. Я свяжусь с королевским астрономом и выясню, каково соотношение времени между твоей планетой и нашей.

Он позвонил, задал вопрос, получил ответ. И вот что Чарли Далтон в результате услышал:

— За время одного ночного периода Антареса II ваша планета Земля совершает девяносто три оборота вокруг вашего солнца. Следовательно, одна наша ночь равна девяносто трем вашим годам.

Чарли тихо присвистнул, задаваясь вопросом, дотянет ли он до казни. Антарианский охранник, время жизни которого было чуть больше двадцати тысяч лет, с грустным сочувствием поклонился и вышел.

Чарли начал свою бесконечную ночь с еды, выпивки и других удовольствий — хотя в порядке, не совсем совпадающем с перечисленным. Уж больно хороши были женщины, а в космосе он пробыл так долго.

Счастливый конец[16]

Их было четверо в спасательной шлюпке, отделившейся от космического крейсера. Трое из них все еще были в форме галактической гвардии.

Четвертый, сгорбившись, сидел в носовой части маленького суденышка, молчал и глядел вниз, туда, куда они направлялись. Спасаясь от орбитального холода, он прятал свое тело в пальто — вещь, которая, начиная с этого утра, больше ему никогда не понадобится. Шляпа на его голове была низко надвинута на лоб, на глазах — темные очки, нижнюю часть лица скрывали бинты, как будто у него сломана челюсть.

Внезапно человек понял, что теперь, когда они покинули крейсер, надобность в темных очках отпала. Он их снял. После серого цвета, в котором долгое время он видел мир, россыпь ярких красок внизу буквально ударила по глазам. Человек заморгал, затем принялся смотреть снова.

Они быстро опускались к береговой черте. Песок был невероятной, просто потрясающей белизны — такого у себя на родной планете ему в жизни не доводилось видеть. Голубое небо, вода, фантастической красоты джунгли. Когда они опустились ниже, в зелени проступили ярко-красные пятна. Он вдруг понял, что это мериджи, полуразумные венерианские попугаи, когда-то очень популярные у обитателей Солнечной системы в качестве домашних любимцев.

Той самой Солнечной системы, на планеты которой, залив их кровью, с неба упала стальная смерть. Но теперь все это позади.

А он — здесь. В этом всеми забытом, чудом уцелевшем уголке почти полностью разрушенного мира.

Лишь в месте, подобном этому, он мог чувствовать себя в относительной безопасности. В любом другом он в лучшем случае сидел бы в тюрьме, а в худшем — его ожидала смерть. Но даже здесь существовала опасность. Трое из экипажа крейсера знали правду. Возможно, один из них когда-нибудь заговорит. Тогда его отыщут и здесь.

Это был риск, на который пришлось пойти. Риск не очень большой, поскольку во всей Системе только три человека знали, где он находится. И эти трое были верноподданными глупцами.

Спасательная шлюпка мягко коснулась земли. Люк открылся, он выбрался наружу и сделал несколько шагов по песку. Остановился, дожидаясь, пока двое космонавтов вынесут контейнер с его вещами и оттащат его по песку к маленькой лачуге из гофрированного материала, у самого края джунглей. Когда-то эта лачуга представляла собой ретрансляционную станцию космической связи. Находившееся в ней оборудование давно исчезло, мачту антенны разобрали. Однако сама лачуга продолжала стоять. На время она станет его домом. На долгое время.

Космонавты вернулись к шлюпке и занялись подготовкой к отлету.

И вот капитан стоит перед ним с застывшим, словно маска, лицом. Ему потребовалось усилие, чтобы удержать правую руку, но все же он ее удержал. Не надо салютовать, никаких уставных традиций.

Суровый голос капитана был лишен всяких эмоций.

— Номер первый…

— Замолчи! — И потом, уже с меньшей горечью: — Отойдем подальше от судна, там и будешь распускать свой язык. Вон туда.

Они остановились возле лачуги.

— Вы правы, номер…

— Нет. Я больше не номер первый. Привыкай думать обо мне как о мистере Смите, твоем кузене. Доставленном сюда по причинам, которые ты объяснишь своим подчиненным перед тем, как сдашься. Если будешь держаться этой версии, меньше вероятности, что проговоришься.

— Больше я ничего не могу для вас сделать… мистер Смит?

— Ничего. Теперь иди.

— И мне приказано сдаться…

— Какие могут быть приказы? Война окончена, мы проиграли. Я могу лишь посоветовать тебе хорошенько подумать, на какой именно космодром лучше сесть. В некоторых ты можешь рассчитывать на человеческое обращение, в других…

Капитан кивнул:

— В других на неприкрытую ненависть. Да. Это все?

— Все. И, капитан… Ты сумел вырваться из блокады, достать топливо… В нынешних условиях это требует немалой доблести. В ответ же я могу предложить тебе лишь мою благодарность. А теперь прощай.

— Нет, — импульсивно выпалил капитан, — hasta la vista, auf Wiedersehen,[17] до встречи… Вы позволите мне в последний раз отсалютовать вам и обратиться как положено?

Человек в пальто пожал плечами:

— Если хочешь.

Щелканье каблуков, рука, поднятая в салюте. Когда-то так приветствовали Цезарей, позднее знаменитого в двадцатом веке псевдоарийца, а еще вчера того, кого называли последним диктатором.

— До свидания, номер первый!

— Прощай, — без всякого выражения ответил он.


Мистер Смит, темное пятнышко на невероятно белом песке, проводил взглядом тающую в голубом и скоро исчезнувшую в легкой дымке верхних слоев атмосферы Венеры спасательную шлюпку. Эта дымка будет здесь вечно, словно в насмешку над его крахом и горечью его одиночества.

День за днем медленно утекали прочь, солнце тускло сияло, мериджи встречали криком рассвет, и целыми днями среди деревьев мелькали похожие на обезьян шестиногие беруны, тараторя что-то без умолку и затихая лишь на закате.

По ночам в отдалении слышался барабанный бой. В нем не было яростных, агрессивных звуков, которыми отличаются военные марши. Просто бой барабанов, разлетающийся на многие мили, пульсирующий ритм туземных танцев или, может быть, заклинаний, отгоняющих духов ночного леса. Надо полагать, у этих венериан имеются свои религиозные предрассудки, как у всех прочих рас. Пульсирующий звук напоминал биение мощного сердца джунглей и не нес в себе никакой угрозы.

Мистер Смит понимал это. Хотя место, где можно было укрыться, он выбирал в спешке, у него хватило времени ознакомиться с кое-какими отчетами. Когда-то здесь жили миссионеры с Земли — до того, как разразилась война. Туземцы безвредны и дружественны. Простая, примитивная раса. Они редко уходили далеко от своих деревень; оператор, работавший здесь, в этой лачуге, писал, что ни разу не видел никого из них.

Следовательно, избегать встречи с туземцами не составит труда, но даже если она и произойдет, то ничем ему не грозит.

Беспокоиться было не о чем, но его разъедала горечь.

Горечь не сожаления, а поражения. Поражения от рук тех, кто сам потерпел поражение. Проклятые марсиане, сумевшие оправиться после того, как он отогнал их в глубь этой чертовой безводной планеты. Конфедерация спутников Юпитера, денно и нощно посылавшая армады своих кораблей, которые превращали его могущественные города в пыль. Вопреки всему. Вопреки тому, что он обладал множеством разных видов ужасного, сверхмощного тайного оружия, вопреки отчаянным усилиям его слабеющих солдат, большинству из которых было меньше двадцати или больше сорока.

Предательство даже среди его собственных генералов и адмиралов. И измена Луны. Это был конец.

Его люди еще поднимутся. Не сейчас, не после Армагеддона, не при его жизни. Не под его руководством и не под руководством кого-то другого, человека его уровня. Он — последний диктатор.

Ненавидимый всей Системой и ненавидящий всю Систему.

Это было бы непереносимо, будь он здесь не один. Но в одиночестве он все еще оставался номером первым. Присутствие других все время напоминало бы о том, каким жалким образом изменилось его положение. В одиночестве его гордость не страдала, его эго оставалось нетронутым.


Долгие дни, крики мериджи, несмолкающий шелест прибоя, призрачно неуловимые движения берунов среди деревьев, их хриплые, пронзительные голоса. Барабаны.

Звуки все время одни и те же. Но возможно, что их отсутствие было бы много хуже.

Порою все же оно наступало, безмолвие, — когда по ночам он вышагивал по побережью. Тогда его заполняли другие звуки, гораздо более громкие. Рев ракет и реактивных самолетов над Нью-Альбукерке, его столицей, в последние дни перед побегом. Звуки разрывов бомб, и крики, и кровь, и охрипшие голоса обессилевших генералов.

В те дни волны ненависти завоеванных народов захлестывали его страну, словно волны бушующего моря — распадающийся под их напором утес. Даже находясь далеко от линии фронта, можно было чувствовать эту ненависть, эту жажду мщения как нечто осязаемое, сгущающееся в воздухе, так что становилось трудно дышать, а говорить и вовсе невозможно.

Космические корабли, самолеты, ракеты — эти проклятые ракеты, с каждым днем и каждой ночью их становилось все больше и больше, и из каждых десяти сбить удавалось всего одну. Ракеты адским дождем сыпались с неба, неся разрушения, хаос и убивая всякую надежду.

В какой-то момент во время своих прогулок он понял, что слышит голос. Это голос выкрикивал брань, истекал ненавистью, прославлял стальную мощь его планеты и будущую судьбу человечества.

Это был его собственный голос, и когда он звучал, нескончаемое шуршание волн прибоя стихало. Он кричал на берунов, и они смолкали. А иногда он смеялся, и мериджи смеялись в ответ. Временами венерианские деревья причудливой формы тоже разговаривали друг с другом, но их голос был очень тих. Смиренные создания, эти деревья, из них получились бы прекрасные подданные.

Время от времени в голове у него возникали фантастические идеи. Раса деревьев, никогда ни с кем не скрещивающихся, чистая раса, способная выдержать что угодно. В один прекрасный день деревья…

Ах, это просто мечты, фантазии. Мериджи и кифы — вот кто по-настоящему реален. Некоторые из них страшно докучали ему. Один мериджи постоянно выкрикивал: «Все кончено!» Мистер Смит неоднократно пытался застрелить его из игольного пистолета, но тому всегда удавалось уцелеть. Иногда мериджи не считал даже нужным улетать.

«Все кончено!»

Он решил не тратить больше игл впустую и попытался задушить птицу голыми руками. После тысячной попытки ему удалось поймать и убить мериджи. Он чувствовал на руках теплую кровь, в воздухе летали перья.

Однако надежда, что на этом все закончится, не оправдалась. Теперь, наверно, с дюжину мериджи вопили, что все кончено. Может, их и вообще-то было не больше дюжины. Что ему оставалось? Угрожающе потрясать кулаками и швырять камни.

Кифы, венерианский эквивалент земных муравьев, воровали у него еду. Однако проблема состояла не в том; тут было полно еды. В лачуге имелся целый склад, предназначенный для пополнения запасов на космических кораблях, до сих пор не задействованный. Кифы не могли прогрызть консервную банку, но после того, как он открывал ее, они доедали все, что не съедалось сразу. Это не имело значения. Тут было огромное количество консервных банок. В крайнем случае, под боком имелся неиссякаемый источник свежих фруктов — джунгли. Плоды можно было рвать круглый год, здесь царило вечное лето, и единственное изменение в погоде приносил сезон дождей.

Кифы поддерживали в нем ощущение цели. Помогали оставаться в здравом уме — ничтожные, но вполне материальные объекты ненависти.

Поначалу это была даже не ненависть. Обычное раздражение. Он убивал их, только когда они подворачивались под руку. Однако они всегда возвращались. Куда ни глянь, везде кифы. В кладовке, куда бы он ни переносил ее. Он поставил ножки койки в банки с бензином, но кифы все равно залезали на койку. Возможно, падали с потолка, хотя собственными глазами он этого никогда не видел.

Они мешали ему спать. Он чувствовал, как они бегают по нему, даже после того как он целый час облучал койку светом карбидной лампы. Кифы суетились, щекоча его крошечными лапками и не давая уснуть.

Ненависть к ним росла, и чем тягостнее тянулась ночь, тем переносимее становился день, наполняясь все большим смыслом. Устроить кифам настоящий погром — вот что ему было нужно. Он отыскивал их норы, терпеливо следя за кифом, тащившим кусочек пищи, поливал бензином нору и землю вокруг, с удовлетворением представляя себе, как они там корчатся от боли. Он начал настоящую охоту на кифов, всячески преследовал их, втаптывал в землю. Он, наверно, убил миллионы этих тварей.

Но меньше от этого их не становилось. Складывалось впечатление, будто все его усилия не приводили к сколько-нибудь заметному уменьшению количества насекомых. Прямо как марсиане — но, в отличие от марсиан, кифы не отвечали ударами на удар.

Они сопротивлялись пассивно, размножаясь с бешеной скоростью, и место убитых миллионов занимали вновь народившиеся миллиарды. Отдельного кифа можно было убить, и этот процесс вызывал у мистера Смита чувство удовлетворения, однако он понимал, что борьба бесполезна, разве что она доставляет ему удовольствие и дает ощущение цели. Иногда это удовольствие почти растворялось в тени тщетности всех усилий, и он начинал грезить о механических способах их уничтожения.

Он внимательно прочитал все, что было в его маленькой библиотеке о кифах. Они оказались поразительно похожи на земных муравьев — настолько, что существовали даже теории об их родстве. Однако его интересовало другое — как можно их убить, всех скопом? Выяснилось, что раз в год они ведут себя в точности как земные муравьи. Ненадолго выходят из своих нор и движутся, словно единая армия, жадно пожирая все, что попадается на пути. Читая об этом, он облизывал губы. Не исключено, что именно здесь кроется возможность уничтожить их, уничтожить, уничтожить…

Мистер Смит почти позабыл о людях, о Солнечной системе и обо всем случившемся. Тут совсем новый мир, только он и кифы. Беруны и мериджи не в счет. У них нет порядка, нет системы. Вот кифы…

Сквозь всю его ненависть медленно просачивалось завистливое восхищение. Вот подлинно тоталитарная система. Кифы на практике осуществляли то, к чему он призывал несравненно более могущественную расу, осуществляли с такой полнотой, которая оказалась за пределами человеческого понимания.

Полное подчинение личности государству, не знающая границ безжалостность истинных завоевателей, самоотверженная храбрость настоящих солдат.

Однако они забирались в его постель, в его одежду, в его пищу.

И это невыносимое щекотание лапок.

Ночами он ходил по берегу, и эти ночи были самыми шумными. Высоко на фоне залитого лунным светом неба с воем летали реактивные самолеты, и их тени скользили по темной морской воде. Самолеты, ракеты — они опустошали его города, превращали его железные дороги в искореженные стальные плети, сбрасывали водородные бомбы на его наиболее жизненно важные заводы.

Потрясая кулаками, он выкрикивал в небо проклятия.

А когда он умолкал, то слышал голоса. Голос Конрада звучал в его ушах, как в тот день, когда Конрад с побелевшим лицом вбежал во дворец, забыв отсалютовать.

— Номер первый, прорыв в Денвере! Торонто и Монтерей в опасности! И в другом полушарии… — Его голос перешел в хрип. — Проклятые марсиане и предатели с Луны захватили Аргентину. Приземлились рядом с Нью-Петроградом. Это мятеж. Все конечно!

Голоса кричали:

— Хайль номер первый! Хайль номер первый!

Целый потоп истерически визжащих голосов.

— Хайль номер первый! Хайль…

Один голос звучал громче, выше, яростнее всех прочих. Он проигрывал в уме собственные речи, хорошо просчитанные и все равно напоенные вдохновением.

Голоса поющих детей:

— Тебе, о номер первый…

Остальных слов он не помнил, но они были прекрасны. Это происходило на встрече в средней школе в Нью-Лос-Анджелесе. Как странно, что он так хорошо помнил все интонации собственного голоса и восхищение, сияющее в глазах детей. Всего лишь дети, они страстно желали убивать и быть убитыми за него, подтверждая тот факт, что единственное лекарство, требующееся больной расе, — это лидер, за которым можно идти.

«Все кончено!»

Внезапно чудовищный корабль устремился вниз, и мистер Смит отчетливо понял, какую прекрасную цель он собой представляет на фоне залитого лунным светом белого побережья. Наверняка они видят его.

Всхлипывая от страха, он бросился в джунгли в поисках укрытия, а крещендо моторов все возрастало. Скорее туда, под защитную тень гигантских деревьев, под покров темноты!

Он споткнулся и упал, вскочил и побежал снова. Постепенно глаза привыкли к тусклому лунному свету, просачивающемуся в прорехи между листьями над головой. Что-то там шевелилось, среди ветвей. Шорох и голоса в ночи. Голоса здесь, голоса везде. Шепот и крики боли. Да, он показал им, что значит боль, и теперь их измученные голоса не отставали от него, когда он бежал среди деревьев, по колено во влажной траве.

Ночь сделалась страшно шумной. Красный шум, почти физически ощутимый грохот, который он не только видел и слышал, он его чувствовал. А потом дыхание стало с хрипом вырываться из горла, и единственным звуком в ночи остался глухой, мощный стук биения его сердца — а может, это билось сердце самой ночи.

Бежать он больше не мог. Обхватив дрожащими руками ствол дерева, чтобы не упасть, он прижался лицом к коре, ощущая ее безликую грубость. Ветра не было, но дерево покачивалось туда, обратно, и он вместе с ним.

Потом, совершенно неожиданно, как будто повернули выключатель, шум стих. Наступила полная тишина, и у него наконец хватило сил оторваться от дерева, снова выпрямиться и оглянуться по сторонам, пытаясь понять, где он.

Одно дерево было похоже на другое, и на мгновение мелькнула мысль остаться тут до рассвета. Но потом он вспомнил, что направление можно определить по звуку прибоя. Он сосредоточился и услышал его — слабый, далекий.

И другой звук — его он прежде не слышал, — тоже слабый, но исходящий откуда-то справа и, кажется, с близкого расстояния.

Он перевел взгляд в ту сторону и увидел небольшую поляну между деревьями. Трава на ней ходила странными волнами в лунном свете. Двигалась, хотя ветра не было. И если проследить взглядом, то можно было заметить линию, дальше которой трава становилась все реже и исчезала вовсе.

И этот звук, похожий на шум прибоя, но непрерывный. Больше похожий на шуршание сухих листьев, вот только сухих листьев здесь не было.

Мистер Смит сделал шаг в сторону звука и посмотрел вниз. Трава клонилась к земле, падала и исчезала прямо у него на глазах, а по краю этого опустошения катилось бурое море кифов.

Ряд за рядом, шеренга за шеренгой, они без устали, методично маршировали вперед. Миллиарды кифов, целая армия кифов проедала себе дорогу сквозь ночь.

Словно зачарованный, он смотрел на них. Опасность ему не угрожала, двигались они медленно. Шаг за шагом он отступал, держась вне пределов досягаемости передовой шеренги. Звук… Ну конечно, это они жуют.

Теперь он хорошо видел край колонны — ровный и аккуратный край. Здесь была дисциплина: по краю двигались особи крупные, в центре — мелкие.

Он снова отступил, а потом, совершенно неожиданно, его тело в нескольких местах обожгло огнем. Авангард. Высланный вперед теми, кто пожирал траву.

Ботинки были коричневыми от кифов.

Вскрикнув от боли, он развернулся и побежал, хлопая руками по укушенным, зудящим местам. Врезался головой в дерево, сильно ободрал лицо, и ночь вспыхнула красным от боли и выстрелов.

Но он продолжал бежать, почти ничего не видя перед собой, шатаясь, протискиваясь между деревьями и в клочья разрывая одежду.

Боль, какая боль! Уши рвал душераздирающий вопль — звук его собственного голоса.

Не в силах больше бежать, он пополз. На практически обнаженном теле держались всего несколько кифов. Он сумел значительно оторваться от наступающей армии.

Но жгучий страх и воспоминания о непереносимой боли гнали его вперед. Ободрав колени, утратив возможность ползти, он заставил себя снова встать и, пошатываясь, побрел дальше, цепляясь за деревья и толкая себя от одного к другому.

Падая, поднимаясь и снова падая. Горло саднило от проклятий, которые он выкрикивал. Ветки и грубая кора деревьев рвали плоть.


Перед самым рассветом в деревню вошел человек, землянин. Он еле держался на ногах и был совершенно гол. Взгляд его тусклых глаз бегал по сторонам, но, похоже, человек ничего не видел и не понимал.

Женщины и дети разбегались перед ним, даже мужчины отступали.

Он стоял покачиваясь, и туземцы недоверчиво распахнули глаза, разглядев, в каком виде у человека тело и какой мрак у него в глазах.

Пришелец не выказывал признаков враждебности, и они, эти венерианские гуманоиды, подошли ближе, окружили его со всех сторон, недоуменно переговариваясь. Кто-то бросился за вождем и его сыном, которые знали все.

Обезумевший голый человек разлепил губы, словно собираясь заговорить, но вместо этого повалился на землю. Так падают мертвые. Однако, когда его перевернули, стало видно, что грудь еле заметно вздымается и опадает.

И потом пришли Алва, старый вождь, и Нрана, его сын. Алва взволнованным голосом отдал несколько приказаний. Двое мужчин отнесли мистера Смита в хижину предводителя племени, и над землянином захлопотали жены вождя и его сына. Они натерли его целительной мазью.

Прошло несколько дней и ночей, а он все лежал, не двигаясь, не говоря и даже не открывая глаз. Все гадали, умер он или жив.

Потом он открыл глаза. И заговорил, хотя никто не понял ни слова.

Пришел Нрана, единственный из всех, кто понимал язык землян и даже говорил на нем; прежде он находился при миссионере, который некоторое время жил у них.

Выслушав, Нрана покачал головой.

— Слова, — сказал он, — из языка землян, но я ничего не понимаю. У него с головой не в порядке.

— Оставайся рядом с ним, — распорядился старый Алва. — Может, когда его тело исцелится, он произнесет столь же прекрасные слова, как отец наш, который рассказывал о богах и их доброте.

Они хорошо ухаживали за ним, и раны его исцелились. Настал день, когда он открыл глаза и увидел прекрасное голубое лицо Нраны, сидящего рядом.

— Добрый день, мистер человек с Земли, — сказал Нрана. — Как ты себя чувствуешь, лучше?

Ответа не последовало. Глубоко запавшие глаза лежащего на циновке человека пристально и даже как будто сердито смотрели на Нрану. Это не были глаза здорового человека, но сейчас они горели безумием иного рода, чем прежде. Нрана не знал слов «бредовое состояние» и «паранойя», что не мешало ему понимать разницу между тем и другим.

Землянин больше не выглядел буйно помешанным, и Нрана допустил очень распространенную ошибку, которую часто делали и более цивилизованные люди. Он подумал, что эта паранойя лучше того исступленного безумия, которое было прежде. Он снова заговорил, надеясь, что землянин ответит, и не осознавая угрозы, таящейся за его молчанием.

— Мы приветствуем тебя, землянин, — сказал он, — и надеемся, что ты будешь жить среди нас, как когда-то отец наш, мистер Герхарт. Он научил нас поклоняться истинным богам, живущим на небесах. Иегова, Иисус и их пророки — все они на небесах. Он научил нас молиться и любить своих врагов. — Нрана печально покачал головой. — Однако многие люди нашего племени вернулись к старым богам, злым богам. Они говорят, что чужеземцы сильно поссорились между собой и никого из них на Венере не осталось. Мой отец, Алва, и я рады, что пришел еще один. Ты поможешь вернуть отступников. Научишь нас любви и доброте.

Диктатор закрыл глаза. Не зная, заснул он или нет, Нрана тихонько встал и пошел к выходу из хижины. В дверном проеме он обернулся и сказал:

— Мы будем молиться за тебя.

И потом, исполненный радости, он выбежал из деревни, разыскивая остальных, собиравших ягоды бела-берри.

Когда вместе с несколькими из них Нрана вернулся в деревню, землянин исчез. Хижина оказалась пуста.

По крайней мере, они сумели обнаружить его следы. И двинулись по ним, сначала к ручью, потом вдоль ручья и наконец к зеленому озеру, бывшему для них табу. Путь дальше был им заказан.

— Он пошел вниз по течению, — мрачно заметил Алва. — Он ищет море и берег. Значит, с головой у него все в порядке, раз он понимает, что все ручьи текут в море.

— Может, на берегу у него остался корабль-с-неба, — озабоченно сказал Нрана. — Все земляне приходят с неба. Так говорил отец наш.

— Может, он еще вернется к нам. — Глаза старого Алвы затуманились.


Мистер Смит действительно вернулся — и скорее, чем они смели надеяться. Фактически, едва добравшись до своей лачуги, он почти сразу же пошел назад. На нем была одежда, резко отличающаяся от той, которую носили другие белые люди. Блестящие кожаные сапоги, униформа галактической гвардии, широкий кожаный пояс со свисающей с него кобурой.

Но пистолет был не в кобуре, а у него в руке, когда уже в сумерках он снова вошел в деревню.

— Я номер первый, — заявил он, — господь всей Солнечной системы и ваш правитель. У вас есть вождь?

Алва был в своей хижине, однако вышел, услышав эти слова. Слова он понял, но не уловил смысл.

— Землянин, мы рады твоему возвращению, — сказал он. — Я вождь.

— Ты был вождем, а теперь будешь служить мне. Я — вождь.

Какие странные речи! Старик почувствовал себя сбитым с толку.

— Я буду служить тебе, да. Все мы будем. Но это не годится, чтобы землянин стал вождем…

Пистолет с тихим шелестом выстрелил иглой. Алва протянул морщинистые руки к своей худой шее, почувствовав несильный укол. По темно-голубой коже побежала красная струйка. Яд проник в кровь, колени старика подогнулись, и он упал. Остальные бросились к нему.

— Назад! — приказал мистер Смит. — Пусть подыхает медленно, чтобы вы своими глазами увидели, что случится с…

Одна из жен вождя, не понимающая ни слова из сказанного землянином, уже приподнимала голову Алвы. Пистолет снова выстрелил, и женщина упала на мужа.

— Я — номер первый, — повторил мистер Смит, — господь всех планет. Все, кто сопротивляется мне, погибнут от…

И тут все они набросились на мистера Смита. Его палец снова и снова давил на спусковой крючок, четверо упали, но скоро лавина тел похоронила землянина под собой. Нрана кинулся вперед первым и теперь был мертв.

Они связали землянина и оттащили в одну из хижин. Пока женщины оплакивали мертвых, мужчины собрались на совет.

Они избрали вождем Каллану. Стоя перед всеми, Каллана сказал:

— Отец наш, мистер Герхарт, обманул нас. — Мрачное предчувствие светилось в глазах Калланы, в голосе слышались страх и беспокойство. — Если это и впрямь Господь, о котором он говорил нам…

— Это не Господь, — прервал его кто-то. — Он землянин, и на Венере когда-то было много, много таких, и они спускались с небес. Теперь все они мертвы, перессорились между собой и поубивали друг друга. Это хорошо. Этот последний — один из них, но он безумен.

Разговор был долгим. Уже наступила ночь, а они все обсуждали, что делать. На тела падал отблеск костров, барабанщик застыл в ожидании.

Проблема была нелегка. Причинять вред безумцу — табу, а если он и впрямь Господь Бог, то может получиться и того хуже. Небеса разгневаются, разразятся молнией и громом, деревня погибнет. Однако освобождать его тоже нельзя. Даже если взять это злое-оружие-которое-с-шепотом-несет-смерть и закопать его, он может найти другие способы причинить им вред. Вдруг там, откуда он принес его, есть и другие такие же?

Да, проблема для них оказалась очень трудной, но самый старый из них, самый мудрый по имени М’Ганн сумел все-таки отыскать решение.

— О, Каллана, — сказал он. — Давай отдадим его кифам. Если они причинят ему вред, — старый М’Ганн улыбнулся безрадостной беззубой улыбкой, — это будет их вина, а не наша.

Каллана содрогнулся.

— Это самая ужасная из смертей. Если он Бог…

— Если он Бог, они не причинят ему вреда. Если он не Бог и если он безумен, мы не должны причинить ему вреда. Однако привязать человека к дереву — какой же это вред?

Каллана задумался и размышлял долго, поскольку речь шла о безопасности племени. Вспомнив, как погибли Алва и Нрана, он сказал:

— Хорошо.

Барабанщик застучал в ритме окончания совета. Мужчины помоложе подожгли от костров факелы и отправились в лес на поиски кифов, у которых все еще продолжался период большого похода.

И, найдя то, что искали, они вернулись.

Потом они взяли землянина, отвели в лес и привязали к дереву. И оставили его там, заткнув рот кляпом, потому что не хотели слышать крики, когда кифы доберутся до его тела.

Кифы, конечно, сожрут и кляп, но к тому времени, когда это произойдет, под ним не останется плоти, способной кричать.

Они оставили землянина и вернулись в деревню, и барабаны зазвучали в ритме искупительной жертвы богам за то, что они совершили. Они понимали, что сделанное ими очень близко к нарушению табу, — но их спровоцировали, и очень сильно, и они надеялись, что не будут наказаны.

Барабаны били всю ночь.


Привязанный к дереву человек силился разорвать веревки, но они были слишком прочны, и от его усилий узлы только затягивались сильнее.

Постепенно его глаза привыкли к темноте.

Он попытался крикнуть:

— Я — номер первый, господь всех…

Потом, из-за того, что больше не мог кричать и освободиться тоже не мог, безумие оставило его. Он вспомнил, кто он такой, вспомнил свою старую испепеляющую ненависть и ядовитую горечь.

Он вспомнил и то, что произошло в деревне, и задался вопросом, почему венерианские туземцы не убили его. Почему вместо этого они привязали его одного в темноте джунглей.

Он слышал в отдалении барабанный бой, похожий на звук, который могло издавать сердце ночи; и другой, более громкий и близкий звук — это пульсировала кровь в ушах по мере того, как им овладевал страх.

Этот страх был порожден пониманием. Он знал, зачем они привязали его в лесу. Знал, что на него неумолимо надвигается марширующая армия.

Этот страх вырастет до невероятных размеров, проникнет в самые темные глубины его души, когда солдаты наступающей армии заползут ему в уши и сожрут веки, добираясь до глаз.

Однако все это будет позже. А пока… Пока он слышал лишь звук, подобный шороху сухих листьев, здесь, в темных, пропитанных влагой джунглях, где не было ни сухих листьев, ни ветра, чтобы ими шуршать.

Охваченный ужасом, номер первый, последний диктатор, не сошел с ума. Он смеялся, смеялся, смеялся…

Письмо фениксу

Я хочу сказать вам много, так много, что трудно решить, с чего начать. К счастью, большую часть своей жизни я уже не помню. Хорошо, что память ограниченна. Было бы ужасно помнить во всех подробностях сто восемьдесят тысяч лет — срок четырех тысяч жизней, прожитых мною со времени первой великой атомной войны.

Это не значит, что я забыл по-настоящему важные моменты. Я помню первую экспедицию на Марс и третью экспедицию на Венеру. Я помню — кажется, это была третья великая война, — как Скору обстреливали с неба оружием, сравнить которое с ядерным — все равно что сравнивать взрыв сверхновой с горением нашего медленно умирающего Солнца. Я был помощником командира гиперпространственного крейсера во время войны со вторыми внегалактическими захватчиками, которые втайне от нас построили базы на спутниках Юпитера и едва не вышибли нас из Солнечной системы прежде, чем мы успели разработать оружие, против которого они не смогли устоять. И они бежали туда, где мы не могли их преследовать, а затем покинули нашу Галактику. Когда мы последовали за ними через пятнадцать тысяч лет, их уже не было. Они вымерли за три тысячи лет до того.

Я хочу рассказать и об этом — о том могущественном народе и о других, — но сперва, чтобы вы знали, откуда все это мне известно, я расскажу о себе.

Я не бессмертен. Во Вселенной есть лишь одно бессмертное создание. По сравнению с ним я ничего не значу, но вы не поймете и не поверите мне, пока не узнаете, кто я такой.

Имя мое не важно, и это к лучшему — ведь своего настоящего имени я не помню. Это не так уж странно, как может вам показаться: сто восемьдесят тысяч лет — долгий срок, и по тем или иным причинам я менял имя более тысячи раз. И что может иметь меньшее значение, чем имя, данное мне родителями сто восемьдесят тысяч лет назад?

Я не мутант. Это произошло со мной, когда мне было двадцать три, во время первой атомной войны. То есть первой войны, где обе стороны использовали атомное оружие — разумеется, если сравнивать его с оружием, разработанным впоследствии, это оружие было слабеньким. Прошло менее двенадцати лет с момента открытия атомной бомбы. Первые бомбы были сброшены в малой войне, когда я был еще ребенком. Они быстро закончили войну, потому что были лишь у одной стороны.

Первая атомная война была не особенно скверной — да первая и не может быть такой. В этом мне повезло, потому что, если бы она оказалась скверной — той, что разрушает цивилизацию, — мне бы не выжить, несмотря на биологическую случайность, произошедшую со мной. Если бы с цивилизацией было покончено, я бы не пережил шестнадцатилетнего периода сна, который наступил тридцатью годами позже. Но я снова забегаю вперед.

Мне было, помнится, двадцать или двадцать один, когда началась война. Меня не взяли в армию сразу, потому что я был негоден к службе. Я страдал весьма редкой болезнью гипофиза — какой-то там синдром. Название я забыл. Помимо всего прочего, она вызывала тучность. У меня было пятьдесят фунтов лишнего веса и полностью отсутствовала физическая выносливость. Я был без колебаний признан непригодным.

Следующие два года моя болезнь слегка прогрессировала, но все остальное прогрессировало отнюдь не слегка. К тому времени в армию брали уже всех подряд. Они бы взяли и слепого без руки и без ноги, если бы он хотел сражаться. А я хотел сражаться. Я потерял семью при бомбежке, мне осточертела работа на военном заводе, и врачи сказали мне, что моя болезнь неизлечима и в любом случае мне осталось жить год или два. Поэтому я вступил в то, что осталось от армии, и был без колебаний принят и направлен на ближайший фронт, который проходил в десяти милях. На следующий же день я участвовал в бою.

Я и теперь помню достаточно, чтобы видеть, что это был переломный момент войны, хотя дело тут вовсе не в моем участии. Противник исчерпал свои бомбы и перешел на снаряды и пули. Мы тоже исчерпали свои бомбы, но они не сумели вывести из строя все наши военные заводы, а их заводы мы вывели из строя полностью. У нас все еще оставались бомбардировщики и подобие командования, определяющее цели. Разумеется, на глаз; иногда мы по ошибке сбрасывали бомбы на свои войска. Через неделю после того, как я вступил в бой, я был выведен из строя нашей небольшой бомбой, упавшей примерно в миле от меня.

Через две недели я пришел в себя в тыловом госпитале с тяжелыми ожогами. К тому времени война была завершена, не считая операций по добиванию противника и восстановлению порядка. Это было совсем не похоже на то, что я называю катастрофической войной. Эта война истребила — я могу только предполагать, в точности я не помню — четвертую или пятую часть населения планеты. Осталось достаточно производственных мощностей и выжило достаточно людей, чтобы цивилизация сохранилась. Человечество было отброшено назад на несколько столетий, но возврата к дикости не было, и начинать заново не пришлось. В такие времена люди вновь используют для освещения свечи и топят дровами, но не потому, что не знают, как пользоваться электричеством или добывать уголь, — просто потрясения и революции выбивают всех из колеи. Знание не утеряно, оно ждет восстановления порядка.

Совсем иные последствия у катастрофической войны, когда уничтожается не менее девяти десятых населения Земли — или Земли и других планет. Тогда мир переходит к полной дикости, и сотое поколение вновь открывает металлы для наконечников копий.

Но я опять отвлекся. После того как я пришел в сознание в госпитале, меня долгое время терзала боль. Анестезирующих средств больше не осталось. Я получил глубокие радиационные ожоги, которые несколько месяцев причиняли мне нестерпимые страдания, пока постепенно не зажили. Я не спал, и это было странно. И это пугало, потому что я не понимал, что со мной произошло, а неизвестное всегда пугает. Врачи обращали на меня мало внимания — я был лишь одним из миллионов обожженных и покалеченных. Мне кажется, они не принимали всерьез мои утверждения, что я совсем не сплю. Они думали, что я сплю понемногу и либо преувеличиваю, либо искренне заблуждаюсь. Но я не спал совсем. И продолжал не спать, когда, спустя долгое время, выздоровел и покинул госпиталь. Волею случая прошла и болезнь моего гипофиза, вес вернулся к норме, и здоровье стало превосходным.

Я не спал тридцать лет. А потом заснул и проспал шестнадцать лет. И после этого сорокашестилетнего периода физически мне по-прежнему было двадцать три.

Вероятно, вы начинаете понимать, что со мной произошло, как в то время начал понимать и я. Радиация — или комбинация разных типов излучения — радикально изменила функции моего гипофиза. Имели значение и другие факторы. Когда-то, примерно сто пятьдесят тысяч лет назад, я специально изучил эндокринологию, и мне, кажется, удалось в этом разобраться. Если мои вычисления верны, вероятность того, что со мною случилось, — один ко многим миллиардам.

Конечно, процессы распада и старения в моем организме не прекратились, но их скорость уменьшилась приблизительно в пятнадцать тысяч раз. Каждые сорок пять лет я старею на один день. Так что я не бессмертен. За сто восемьдесят прошедших тысячелетий я постарел на одиннадцать лет. Сейчас мой физический возраст — тридцать четыре года.

Сорок пять лет — это мой день. Около тридцати лет я бодрствую, а затем сплю примерно пятнадцать. Мне повезло, что мои первые несколько «дней» не пришлись на время полного распада общества и дикости, иначе я бы не пережил первые периоды сна. Но я их пережил, понял систему и в дальнейшем смог позаботиться о своем выживании. С тех пор я спал примерно четыре тысячи раз и выжил. Возможно, когда-нибудь мне не повезет. Возможно, когда-нибудь, несмотря на все меры предосторожности, кто-то обнаружит и вскроет пещеру или убежище, где я укрылся на период сна. Но это маловероятно. У меня есть годы на подготовку такого места и опыт четырех тысяч ночевок. Вы можете тысячи раз пройти мимо и ни о чем не догадаетесь, а даже если что-то заподозрите, не сумеете туда проникнуть.

Нет, мои шансы выжить между периодами бодрствования намного выше, чем мои шансы выжить в сознательный, активный период. То, что я прожил их так много, можно назвать чудом, несмотря на разработанные мною способы выживания.

А это хорошие способы. Я пережил семь больших атомных и суператомных войн, которые сводили население Земли к горстке дикарей, сбившихся вокруг нескольких стоянок на мизерных площадях, еще пригодных для обитания. А в другие времена и в другие эпохи я побывал в пяти галактиках, не считая нашей собственной.

У меня было несколько тысяч жен, но всегда по одной — я родился в эпоху моногамии, и эта привычка укоренилась. Я вырастил несколько тысяч детей. Конечно, я не мог оставаться с одной женой больше тридцати лет и должен был исчезать, но тридцати лет хватало нам обоим, особенно если учесть, что она старела с нормальной скоростью, а я практически не старел. Безусловно, это порождало проблемы, но я с ними справлялся. Когда я женился, то женился на девушке значительно моложе себя, чтобы впоследствии разница в возрасте не стала слишком заметной. Скажем, мне тридцать, и я женюсь на шестнадцатилетней девушке. Когда приходит время ее оставить, ей сорок шесть, а мне по-прежнему тридцать. И лучше для всех, что после пробуждения я не возвращаюсь. Если она к тому времени жива, ей уже за шестьдесят, и ей не доставит радости встреча с молодым мужем, вернувшимся из мертвых. А я оставлял ее хорошо обеспеченной, состоятельной вдовой, завещая ей деньги или то, что в ту конкретную эпоху обеспечивало богатство. Иногда это были бусы и наконечники для стрел, иногда — запасы зерна, а один раз — это была необычайная цивилизация — даже рыбья чешуя. Я никогда не испытывал трудностей с получением денег или того, что их заменяло. После нескольких тысяч лет практики труднее стало вовремя остановиться, чтобы не привлечь внимания чрезмерным богатством.

Естественно, мне всегда удавалось и это. По понятным вам причинам я никогда не стремился к власти и никогда не давал людям повода заподозрить, что чем-то от них отличаюсь. Обычно я каждую ночь по нескольку часов лежу и размышляю, делая вид, что сплю.

Но все это важно не более, чем я сам. Я рассказал это лишь затем, чтобы вы поняли, откуда я узнал то, о чем сейчас вам скажу.

Мне незачем вас убеждать. Ничего изменить вы не сможете… а узнав все, и не захотите.

Я не пытаюсь на вас повлиять или куда-то вас повести. Прожив четыре тысячи жизней, я был кем угодно, только не вождем. Этого я избегал. Да, я нередко бывал богом среди дикарей, но только для того, чтобы выжить. Я использовал силы, казавшиеся им магией, для поддержания порядка, а не для того, чтобы куда-то их вести, и не для того, чтобы от чего-то их удерживать. Если я учил их пользоваться луком и стрелами, то причиной тому был голод. Я видел, что существующий порядок вещей необходим, и никогда не пытался его нарушить.

Не нарушит его и мой рассказ.

Вот главное — единственным бессмертным организмом во Вселенной является человеческая раса.

Во Вселенной были и есть другие расы, но они уже вымерли или вымрут в будущем. Когда-то, сто тысяч лет назад, мы изучили их с помощью прибора, который регистрировал присутствие мысли, присутствие разума, насколько бы чужд и удален он ни был, и получили все данные о них. А пятьдесят тысяч лет назад этот прибор был открыт вновь. Число разумных рас практически не изменилось, но лишь восемь из них существовали пятьдесят тысяч лет, и все эти восемь рас одряхлели и теперь угасали. Они прошли пик своего могущества и шли к гибели.

Они достигли предела своих возможностей — а такой предел существует всегда, — и другого выхода, кроме смерти, для них не было. Жизнь всегда динамична и статичной быть не может.

Именно это я пытаюсь вам рассказать, чтобы вы никогда больше не испытывали страха. Только та раса, которая периодически разрушает себя и свои достижения, может пережить, скажем, шестьдесят тысяч лет разумной жизни.

Во всей Вселенной одно человечество достигло высокого уровня интеллекта, не достигнув высокого уровня здравого смысла. Мы уникальны. Мы уже по крайней мере в пять раз древнее любой другой существовавшей расы как раз потому, что его у нас нет. Не раз человек чувствовал, что в безумии кроется нечто удивительное. Но только высокий уровень культуры дает человеку возможность осознать, что он коллективно безумен, что он будет вечно сражаться с собой, разрушать себя — и возрождаться на пепелищах.

Феникс, птица, которая периодически сжигает себя в пламени и тут же рождается обновленной, чтобы прожить еще тысячелетие, и повторяет этот цикл вечно, является мифом лишь условно. Она существует, и она единственна.

Этот феникс — вы.

Ничто не в силах уничтожить вас, тем более теперь, когда многие высокоразвитые цивилизации разнесли ваше семя по планетам тысяч солнц, забросили в сотни галактик, чтобы вновь и вновь следовать тому же закону. Тому закону, что установился сто восемьдесят тысяч лет назад. Во всяком случае, я так думаю.

Я не могу быть уверенным в этом, потому что сам убедился, что те двадцать-тридцать тысяч лет, которые проходят между падением одной цивилизации и подъемом следующей, уничтожают все следы. За двадцать-тридцать тысяч лет память становится легендами, легенды становятся суевериями, а потом даже суеверия исчезают. Металлы ржавеют, рассыпаются и возвращаются в землю, а ветер, дождь и джунгли разрушают и истирают в пыль камень. Меняются сами очертания континентов, приходят и уходят ледники, и через двадцать тысяч лет города оказываются покрытыми милями земли или милями воды.

Поэтому я не могу быть уверенным. Возможно, первая известная мне катастрофа не была первой; цивилизации могли подниматься и падать и до меня. Если так, то это лишь усиливает сказанное мною; тогда получается, что человечество смогло прожить больше ста восьмидесяти тысяч лет, свидетелем которых я стал, и сумело пережить не только те шесть катастроф, первую из которых я считал началом костра феникса.

Но если не считать того, что мы так основательно распространили свое семя среди звезд, что нас не сможет уничтожить ни смерть Солнца, ни его превращение в сверхновую, — прошлое значения не имеет. Лур, Кандра, Траган, Ка, Му, Атлантида — эти шесть знакомых мне цивилизаций исчезли без следа, как примерно через двадцать тысяч лет исчезнет и эта, но человеческая раса выживет и будет жить вечно.

Это знание поможет вам сохранить мужество теперь, в 1954 году по вашему летоисчислению, когда вас гложет тревога. Я надеюсь, вам поможет мысль о том, что грядущая атомная война, которая, возможно, произойдет еще при жизни вашего поколения, не станет катастрофической. Для этого она придет слишком рано, прежде, чем вы разработаете по-настоящему сокрушительное оружие, которым человек столько раз овладевал ранее. Да, вас отбросит назад. Наступят темные века. Потом, напуганные тем, что назовут Третьей мировой войной, люди сочтут, что обуздали свое безумие… им всегда так кажется после умеренных атомных войн.

Некоторое время — если история повторится — человек будет остерегаться войн. Он вновь достигнет звезд и встретит там себе подобных. Не пройдет и пятисот лет, как вы снова высадитесь на Марсе, и я тоже отправлюсь туда, чтобы опять поглядеть на каналы, рыть которые я помогал когда-то. Я не был там восемьдесят тысяч лет, и мне хотелось бы посмотреть, что время сделало с Марсом и с теми из нас, кто оказался отрезан там, когда человечество в последний раз лишилось космических кораблей. Конечно, история повторяется и там, но сроки могут быть различны. Мы можем застать их на любой стадии цикла, кроме вершины. Если бы они находились на вершине развития, то не мы бы прилетели к ним, а они к нам. Разумеется, считая себя марсианами, как считают теперь.

Интересно, как высоко вы подниметесь на этот раз? Я надеюсь, не так высоко, как Траган. Надеюсь, никогда не откроют вновь то оружие, которое Траган пустил в ход против своей колонии на Скоре, которая была пятой планетой, пока траганцы не разнесли ее на астероиды. Конечно, такое оружие может быть разработано лишь после того, как межгалактические путешествия снова станут обычными. Если я увижу, что дело идет к тому, то покину Галактику, хотя мне очень бы этого не хотелось. Я люблю Землю и хотел бы провести здесь остаток своей смертной жизни, если ей еще отпущено достаточно времени.

Возможно, Земле и не повезет, но человеческая раса останется. Повсюду и навсегда, потому что никогда не образумится, а божественно лишь безумие. Только безумцы способны уничтожить себя и все ими созданное.

И только феникс живет вечно.

Часть 2 Кукольный театр

Важная персона

Значит, так: жил на свете Хэнли, Ал Хэнли, и глянули бы вы на него — ни за что бы не подумали, что он когда-нибудь сгодится на что-нибудь путное. А знали бы, как он жил, пока не прилетели эти дариане, так и вовсе не поверили бы, что будете — когда дочитаете — благодарны ему до гроба…

В тот день Хэнли был пьян. Не то чтобы данный факт относился к фактам исключительным — Хэнли вечно был пьян и поставил перед собой цель ни на миг не протрезвляться, хоть с некоторых пор это было и не очень легким делом.

Денег у него давно не осталось, и приятелей, у которых можно бы занять, тоже. А список знакомых истощился до того, что он считал удачей, если удавалось заполучить с них на день хотя бы центов по двадцать пять.

И наступили для Хэнли печальные времена, когда поневоле отшагаешь много миль, прежде чем столкнешься с кем-то хоть слегка знакомым, чтоб появилась надежда стрельнуть монетку. А от долгих прогулок из головы выветриваются остатки хмеля — ну, не совсем выветриваются, но почти, — и оказался он в положении таком же, как Алиса в Зазеркалье: помните, когда она повстречалась с королевой и пришлось бежать во всю мочь, чтобы просто оставаться на месте…

Попрошайничать у незнакомых — это был не выход, фараоны держались начеку, и дело кончилось бы ночевкой в каталажке, где не дадут и капельки спиртного, а тогда уж лучше прямо в петлю. На той ступеньке, куда скатился Хэнли, двенадцать часов без выпивки — и пойдут такие лиловые кошмары, по сравнению с которыми белая горячка — легкий ветерок рядом с ураганом…

Белая горячка — это же галлюцинация, и только. Если ты не дурак, то прекрасно знаешь, что никаких галлюцинаций на самом деле нет. Иной раз они даже вроде развлечения — кому что нравится. А лиловые кошмары — это лиловые кошмары. Чтобы понять, что это такое, нужно выпить виски больше, чем обыкновенный смертный в состоянии в себя вместить, и нужно пить без просыпу годами, а потом лишиться спиртного вдруг и полностью, как лишают, например, в тюрьме.

От одной мысли о лиловых кошмарах Хэнли начало трясти. И он принялся трясти руку старому другу, закадычному приятелю — видел Хэнли этого приятеля всего-то пару-тройку раз и при обстоятельствах, не слишком для себя приятных…

Звали старого друга Кидом Эгглстоном, и был он крупный, хоть и потрепанный мужчина, в прошлом боксер, а затем вышибала в кабаке, где Хэнли, разумеется, не мог с ним не познакомиться.

Однако вам необязательно запоминать, ни кто он есть, ни как его зовут: все равно его, приятеля, ненадолго хватит, по крайней мере ненадолго в рамках нашего рассказа. Точнее, ровно через полторы минуты он издаст ужасный крик и лишится чувств, и мы с вами больше про него и не услышим.

И все же, коль на то пошло, должен вам заметить, что, не закричи Кид Эгглстон и не лишись он чувств, вы бы, может статься, не сидели, где сидите, и не читали, что читаете. Может статься, вы копали бы сейчас глан-руду в карьере под зеленым солнцем на другом конце Галактики. Уверяю вас, вам это вовсе не понравилось бы; не забывайте, что именно Хэнли спас вас — и до сих пор спасает — от подобной участи. Не судите его строго. Если бы Три и Девять забрали не его, а Кида, все, неровен час, повернулось бы иначе…

Три и Девять были пришельцами с планеты Дар, второй (и единственно пригодной для жизни) планеты вышеуказанного зеленого солнца на другом конце Галактики. Три и Девять — это, разумеется, не полные их имена. Имена у дариан — числа, и полное имя или номер у Три было 389 057 792 869 223. Во всяком случае, так этот номер выглядел бы в пересчете на десятичную систему.

Надеюсь, вы простите мне, что я называю одного из пришельцев Три, а второго — Девять и заставляю их таким же образом именовать друг друга. Сами они меня ни за что бы не простили. Обращаясь друг к другу, дариане каждый раз произносят полный номер, и любое сокращение почитается у них даже не невежливым, а прямо оскорбительным. Но при этом они и живут намного дольше нас. Им не жалко времени, а я спешу.

В тот момент, когда Хэнли упоенно тряс руку Кида, Три и Девять пребывали точнехонько над ними, на высоте примерно одной мили. Пребывали не в самолете, и не в космической ракете, и уж, конечно не в летающей тарелке. (Само собой, мне известно, что за штука эти тарелки, но про них как-нибудь в другой раз. Не хочу отвлекаться.) Дариане пребывали в кубе пространства-времени.

Вероятно, вы потребуете объяснений. Дариане обнаружили — дайте срок, и мы, может, сами обнаружим, — что Эйнштейн был прав. Материя не способна перемещаться со скоростью большей, чем скорость света, без превращения в энергию. А вам ведь не хотелось бы превратиться в энергию, не правда ли? Дарианам тоже — а исследования в Галактике они, тем не менее, начали, и начали давно.

Дело в том, что на Даре пришли к выводу: можно путешествовать со скоростью выше скорости света при условии синхронного передвижения во времени. То есть путешествовать не в пространстве как таковом, а в пространственно-временном континууме. И в своем полете от Дара до Земли путешественники благополучно покрыли расстояние в 163 тысячи световых лет.

Но одновременно они переместились в прошлое на 1630 веков, так что время путешествия для них самих оказалось равным нулю. Потом, на пути домой, они переместились, на 1630 веков в будущее и попали в пространственно-временном континууме в исходную точку. Надеюсь, вы разобрались, что я хотел сказать.

Словом, так или иначе, а куб парил, невидимый для землян, на высоте одной мили над Филадельфией (и не спрашивайте меня, почему над Филадельфией, — сам не представляю, как можно выбрать Филадельфию для чего бы то ни было вообще). Куб парил там уже четыре дня, а Три и Девять ловили и анализировали радиопередачи, пока не научились понимать их и разговаривать на том же языке.

Нет, конечно, ничего они не выяснили ни о нашей культуре, какова она на деле, ни о наших обычаях, каковы они в действительности. Сами посудите, мыслимое ли дело составить себе картину жизни на Земле, отведав каши из радиовикторин, мыльных опер, дешевых скетчей и ковбойских похождений?

Правда, дариане не особенно интересовались, какая тут у нас культура, их заботило одно: чтобы она не оказалась слишком развитой и не могла представлять для них угрозу, и за четыре дня они уверились, что угрозой и не пахнет. Трудно их винить, что они пришли к такому мнению, тем более что они правы.

— На посадку? — спросил Три.

— Пора, — сказал Девять.

Три обвил своим телом рычаги управления.

— …Ну да, я же видел, как ты дрался, — разглагольствовал Хэнли. — Ты был хорош на ринге, Кид. Не попадись тебе такой никудышный тренер, ты бы знаешь кем заделался!.. Было в тебе такое… хватка, вот что. А как насчет того, чтобы зайти на уголок и выпить?

— За чей счет, Хэнли? За твой или за мой?

— Понимаешь, Кид, я как раз поиздержался. Но не выпить мне нельзя — душа горит. Ради старой дружбы…

— Нужна тебе выпивка, как щуке зонтик. Ты и сейчас пьян, так уж лучше пойди проспись, покуда не допился до чертиков…

— Уже, — сказал Хэнли. — Да они мне нипочем. Вот, полюбуйся, они же у тебя за спиной…

Вопреки всякой логике Кид Эгглстон оглянулся. И тут же, издав пронзительный вопль, свалился без памяти. К ним приближались Три и Девять. А позади рисовались неопределенные очертания огромного куба — каждое ребро футов по двадцать, если не более. И этот куб был и в то же время как бы не был — жутковатое зрелище. Наверное, именно куба Кид и испугался.

Ведь в облике Три и Девять, право же, не было ничего пугающего. Червеобразные, длиной (если бы их вытянуть) футов по пятнадцать и толщиной в центральной части тела около фута, а на обоих концах заостренные, словно гвоздики. Приятного светло-голубого цвета — и без всяких видимых органов чувств, так что и не разберешь, где у них голова, а где ноги; да это и не важно, потому что выглядят оба конца совершенно одинаково.

К тому же, хоть они и придвигались все ближе к Хэнли и распростертому на панели Киду, у них не удавалось различить ни переда, ни зада. Двигались они в своем нормальном свернутом положении, плывя в воздухе.

— Привет, ребята, — сказал Хэнли. — Напугали вы моего дружка, черт вас дери. А он бы мне поставил — прочитал бы мораль, а потом поставил. Так что с вас стаканчик…

— Реакция алогичная, — заметил Три, обращаясь к Девять. — И у другой особи тоже. Возьмем обоих?

— Незачем. Другая, правда, крупнее, но слишком уж слабенькая. К тому же нам и одной довольно. Пошли!

Хэнли отступил на шаг.

— Поставите выпить — тогда пойду. А нет — желаю знать, куда вы меня тащите…

— Мы посланы Даром…

— Даром? — переспросил Хэнли. — Даром только кошки мяукают. Так что никуда я с вами не пойду, если вы, сколько вас, не поставите мне выпить…

— Что он говорит? — осведомился Девять у Три. Три помахал одним концом в том смысле, что и сам не понял. — Будем брать его силой?

— А может, он пойдет добровольно. Существо, вы войдете в куб по доброй воле?

— А там есть что выпить?

— Там все есть. Просим вас войти…

И Хэнли приблизился и вошел. Он, конечно, не очень-то верил в этот призрачный куб, но терять ему было все равно нечего. А потом, раз уж допился до чертиков, лучше всего отнестись к ним с юмором. Куб изнутри был твердым и теперь не казался ни прозрачным, ни призрачным. Три намотался на рычаги управления и легкими движениями обоих концов управлял чувствительными механизмами.

— Мы в подпространстве, — сообщил он. — Предлагаю сделать остановку, изучить добытый образец и установить, пригоден ли он для наших целей…

— Эй, ребята, а как насчет выпивки?

Хэнли начал не на шутку волноваться. Руки у него тряслись, по хребту то вверх, то вниз ползали мурашки.

— Мне кажется, он страдает, — заметил Девять. — Возможно, от голода или от жажды. Что пьют эти существа? Перекись водорода, как и мы?

— Большая часть планеты покрыта, как мне представляется, водой с примесью хлористого натрия. Синтезировать для него такую воду?

— Не надо! — вскричал Хэнли. — И даже без соли — все равно не надо! Выпить хочу! Виски!

— Проанализировать его обмен веществ? — спросил Три. — С помощью интрафлуороскопа это можно сделать в одно мгновение… — Он размотался с рычагов и направился к машине странного вида. Замелькали огоньки. — Удивительно, — сказал он. — Обмен веществ у данного существа зависит от С2Н5ОН…

— С2Н5ОН?

— Именно так. От этилового спирта — по крайней мере в основном. С некоторой добавкой Н2О и даже без хлористого натрия, наличествующего в здешних морях. Есть еще другие ингредиенты, но в минимальных дозах; по-видимому — это все, что он усваивал на протяжении 6 последних месяцев. В крови и в клетках мозга 0,234 процента спирта. Представляется, что весь обмен веществ в его организме основан на С2Н5ОН.

— Ребята, — взмолился Хэнли. — Я же так помру от жажды. Ну кончайте трепаться и налейте мне стаканчик.

— Потерпите, пожалуйста, — ответил Девять. — Сейчас я изготовлю все, что вам необходимо. Только настрою интрафлуороскоп на другой режим и еще подключу психометр…

Вновь замелькали огоньки, и Девять переместился в угол куба, где была лаборатория. Что-то там произошло, и спустя минуту он вернулся с колбой. В колбе плескалось почти две кварты прозрачной янтарной жидкости.

Хэнли принюхался, потом пригубил и тяжко вздохнул.

— Я на том свете, — сообщил он. — Это же ультрапрималюкс, нектар богов. Такой шикарной выпивки просто не бывает…

Он сделал несколько больших глотков, и ему даже не обожгло горло.

— Что это за пойло, Девять? — поинтересовался Три.

— Сравнительно сложный состав, в точности соответствующий его потребностям. Пятьдесят процентов спирта, сорок пять воды. Остальные ингредиенты — пять процентов, но их довольно много: сюда входят в надлежащих пропорциях все витамины и соли, нужные его организму. Затем еще добавки в минимальных дозах, улучшающие вкусовые свойства, — по его стандартам. Для нас, дариан, вкус этой смеси был бы ужасен, даже если мы могли бы пить спирт или воду…

Хэнли снова вздохнул и опять хлебнул. Слегка покачнулся. Поглядел на Три и ухмыльнулся:

— А теперь я знаю, что вас тут нет. Не было и нет…

— Что он хочет сказать? — обратился Девять к Три.

— Мыслительные процессы у него, по-видимому, совершенно алогичны. Сомневаюсь, что из существ данного вида получатся сколько-нибудь приличные рабы. Но, конечно, мы еще проверим. Как ваше имя, существо?

— Что в имени тебе моем, приятель? — вопросил Хэнли. — М-можете звать меня как вам угодно, я р-разрешаю… Вы мне сам-мые, сам-мые лучшие дрзя… Б-берите м-меня и вез-зите, к-куда хотите, т-только разбдите, к-когда мы приедем, к-куда мы едем…

Он глотнул из колбы еще разочек и прилег на пол. Непонятные звуки, которые он теперь издавал, ни Три, ни Девять расшифровать не смогли… «Хррр… вззз… хррр… вззз…» — или что-то в этом роде. Они попытались растолкать его, но потерпели неудачу. Тогда они провели ряд новых наблюдений и поставили над Хэнли все опыты, какие могли придумать. Прошло несколько часов. Наконец он очнулся, сел и уставился на дариан безумными глазами.

— Не верю, — сказал он. — Вас тут нету, одна видимость. Дайте выпить, Христа ради…

Ему вновь поднесли колбу Девять восполнил убыль, и она вновь была налита до краев. Хэнли выпил. И закрыл глаза в экстазе.

— Только не будите меня!

— Но вы и не спите.

— Тогда не давайте мне уснуть. Я понял теперь, что это такое. Амброзия, напиток богов…

— Богов? А кто это?

— Да нету их. Но они пьют амброзию. Сидят у себя на Олимпе и пьют…

— Мыслительные процессы совершенно алогичны, — заметил Три.

Хэнли поднял колбу и провозгласил:

— Кабак есть кабак, а рай есть рай, и с мест они не сойдут. За тех, кто в раю!

— Что такое рай?

Хэнли задумался.

— Рай — это когда заведешься и надерешься, и шляешься и валяешься, и все задаром…

— Даром? Что вам известно о Даре?

— Дар судьбы. Дар небес. Сегодня с виски, завтра — без. Пока вы меня не прогнали, ребята, ваше здоровье!

Он еще выпил.

— Слишком туп, чтобы приспособить его к чему-нибудь, кроме самых простых физических работ, — сделал вывод Три. — Но если он достаточно силен, мы все-таки рекомендуем вторжение на планету. Тут, вероятно, три-четыре миллиарда жителей. Нам нужен и неквалифицированный труд — три-четыре миллиарда принесут нам существенную помощь…

— Ура-а-а! — завопил Хэнли.

— Кажется, у него неважная координация, — задумчиво сказал Три. — Но, может быть, он действительно силен… Как вас зовут, существо?

— Зовите меня Ал, ребята.

Хэнли кое-как поднялся на ноги.

— Это ваше личное имя или наименование вида? И полное ли это наименование?

Хэнли прислонился к стенке и поразмышлял немного.

— Наименование вида, — заявил он. — А если полностью… Давайте-ка я вам по-латыни…

И припомнил по-латыни.

— Мы хотим испытать вас на выносливость. Бегайте от стены к стене, пока не устанете. А колбу с вашей пищей я тем временем подержу…

Девять попытался взять у Хэнли колбу, но тот судорожно вцепился в нее.

— Еще глоточек. Еще ма-аленький глоточек, и тогда я побегу. Право слово, побегу. Куда хотите…

— Быть может, он нуждается в своем питье, — сказал Три. — Дайте ему, Девять…

«А вдруг мне теперь перепадет не скоро», — решил Хэнли и прильнул к колбе. Потом он жизнерадостно сделал ручкой четырем дарианам, которые оказались перед ним.

— Валяй на скачки, ребята! Все скопом… Ставьте на меня. Выиграете как пить дать. Но сперва еще по ма-аленькой…

Он глотнул еще — на сей раз действительно по маленькой, унции две, не больше.

— Хватит, — сказал Три. — Теперь бегите.

Хэнли сделал два шага и плашмя растянулся на полу. Перевернулся на спину и остался лежать с блаженной улыбкой на лице.

— Невероятно! — воскликнул Три. — А он не пробует нас одурачить? Проверьте, Девять…

Девять проверил.

— Невероятно! — повторил он. — Воистину невероятно, но после столь незначительного напряжения образец впал в бессознательное состояние. Настолько бессознательное, что потерял всякую чувствительность к боли. И это не притворство. Данный вид не представляет для нас ни малейшей ценности. Готовьтесь к старту — мы возвращаемся. В соответствии с дополнительной инструкцией забираем его с собой как экземпляр для зоосада. Такую диковину нельзя не забрать. С точки зрения физиологии это самое странное существо, какое мы когда-либо обнаруживали на десятках миллионов обследованных планет…

Три обернулся вокруг рычагов управления и обоими концами стал приводить механизмы в действие. Минули 163 тысячи световых лет и 1630 веков и взаимно погасили друг друга с такой полнотой и точностью, что создалось впечатление, будто куб вообще не двигался ни во времени, ни в пространстве.

В столичном городе дариан, которые правят тысячами полезных планет и посетили миллионы бесполезных, например Землю, Ал Хэнли занимает просторную стеклянную клетку, установленную в зоосаду на самом почетном месте: ведь он, Хэнли, самый поразительный здесь экспонат.

Посреди клетки — бассейн, откуда он то и дело пьет и где, по слухам, даже купается. Бассейн проточный, постоянно наполненный до краев чудеснейшим напитком — напиток этот настолько же лучше лучшего земного виски, насколько лучшее земное виски лучше самого грязного и самого вонючего самогона. Более того, в здешний напиток добавлены без ущерба для вкуса все витамины и соли, нужные экспонату для поддержания обмена веществ…

От напитка из бассейна не бывает ни похмелья, ни каких-то других неприятных последствий. И Хэнли получает от своего житья такое же наслаждение, как завсегдатаи зоосада от поведения Хэнли; они взирают на него в изумлении, а затем читают надпись на клетке. Надпись начинается с латинизированного наименования вида — того наименования, которое Хэнли припомнил для Три и Девять:

АЛКОГОЛИКУС АНОНИМУС

Основная пища — С2Н5ОН, слегка приправленный витаминами и минеральными солями. Иногда проявляет блестящие способности, но, как правило, полностью алогичен. Степень выносливости: может сделать, не падая, лишь несколько шагов. Коммерческая ценность равна нулю, однако весьма забавен как образчик самой странной формы жизни, обнаруженной в пределах Галактики. Место обитания: третья планета системы ИК 6547-ХГ 908.

Хэнли и впрямь забавен, столь забавен, что дариане при помощи специальных процедур превратили его в практически бессмертное существо. И это здорово, потому что, если бы такой интересный зоологический экспонат взял да помер, они могли бы прилететь на Землю за новым. И могли бы случайно нарваться на вас или на меня — а если вы или я в этот день по недоразумению окажемся трезвыми? Скверная получится штука.

Я, Блинчик и марсиане[18]

Хочешь послушать, как Блинчик спас Землю от марсиан? Хорошо, приятель. Это случилось на краю Мохаве, сразу на юг от Долины Смерти. Я и Блинчик были…


— Блинчик, — проворчал я, — ты гроша ломаного не стоишь, с тех пор как разбогател. Слишком раздулся от гордости, чтобы таскаться по пустыне и честно делать дневную норму. Что, я не прав?

Блинчик не отвечал. Не обращая на меня внимания, он брезгливо смотрел прямо перед собой, на песок, на пыль, на маленькие островки кактусов. Да и что он мог ответить? Впрочем, весь его вид ясно говорил о желании поскорее вернуться назад, в Крукеро или же в Бишоп.

Я хмуро посмотрел на него.

— Иногда мне кажется, что тебе с самого начала все это было не по душе, Блинчик. Да, конечно, ты провел большую часть жизни в горах и в пустыне, как и я. И возможно, знаешь их лучше меня. Вынужден признать это хотя бы потому, что это ты, а не я, наткнулся на последнюю нашу жилу. И все равно я не думаю, что ты любишь пустыню и горы.

У меня есть основания так говорить, Блинчик. Сужу по тому, каким ты стал с тех пор, как нам заплатили за эту жилу. Теперь тебе нет нужды ходить с такой кислой физиономией — а именно это выражение не сходит с нее с того дня, когда мы получили деньги в банке. Я тебя всерьез предостерегаю. Ты ведь что делаешь, как только мы оказываемся в Бишопе или в Нидлсе? Прямой наводкой отправляешься в ближайший салун, вот что. И все в городе понимают, что у нас завелись деньжата.

Блинчик протяжно зевнул и ногой взбил облачко пыли. Он ничего не имел против моей болтовни, потому что в пустыне и тому подобных местах всегда приятно услышать хоть чей-нибудь живой голос. Но прислушиваться к моим словам Блинчик не собирался. Впрочем, это меня мало смущало. Я не я буду, если не выложу ему все, что думаю.

— И тебе мало тратить наши деньги в одной забегаловке. Стоит тебе опорожнить галлон пива в одном месте, как ты намыливаешься в следующее. Все вокруг только и толкуют о тебе, Блинчик. Но тебе и на это наплевать. Повторяю, ты так пыжишься от гордости, что тебе безразлична любая болтовня о твоей персоне.

А ведь мы получили совсем не так много денег, чтобы можно было совсем завязать с работой. Стоит нам осесть в городе постоянно, мы в два счета окажемся на мели. Учитывая твою страсть к салунам и пиву. Ну, по крайней мере, ты не напиваешься дома; полагаю, ты воображаешь, что за это я должен быть тебе благодарен.

Блинчик фыркнул в ответ на мои слова и остановился.

— По-твоему, пора разбить лагерь? — спросил я, оглядываясь. — Хотя какая разница? Это место ничуть не хуже любого другого. На дюжину миль вокруг ни капли воды.

Я снял рюкзак у Блинчика со спины и начал устанавливать маленькую палатку. Вообще-то я прекрасно обходился и без палатки, пока не наткнулся на свою жилу — конечно, благодаря Блинчику, — но тот ковбой на складе поймал меня в момент слабости с деньгами в кармане и уговорил эту палатку купить. Естественно, палатка оказалась полное барахло, зато давала Блинчику замечательный повод дуться на меня из-за того, что ему приходилось ее таскать.

Блинчик с минуту наблюдал за мной, затем легким шагом потрусил в сторону в поисках какой-нибудь ослиной еды, которую можно найти в пустыне. Я знал, что далеко он не уйдет и мне не нужно ни стреноживать его, ни за ним присматривать, и поэтому занялся своими делами, позволив ему заниматься своими.

То, что я ему говорил, вовсе не было преувеличением. Он отлынивал от работы на протяжении вот уже многих дней, и причина этого не вызывала сомнений. Блинчик хотел вернуться туда, где мог бы получать свою ежевечернюю норму пива, а заодно и еду по высшему разряду — на закуску. С тех пор как он стукнул копытом по скале и угодил прямо по серебряной жиле, во всех барах всех городков поблизости ему предоставляли кредит. Он запросто заходил внутрь, и бармен наливал ему ведро пива. Блинчик выпивал все до капли и легким шагом устремлялся к следующему бару. Он с ума сходил по пиву. И выпить мог чертовски много.

Может, мне не нужно было позволять ему это делать, но, как я уже сказал, жилу открыл Блинчик, поэтому я решил, что так будет честнее. Временами я, конечно, жалел об этом, как в тот раз, например, когда он по ошибке забрел в развлекательный комплекс в Крукеро и опорожнился прямо посередине танцзала. Хотя разве можно ожидать от осла, чтобы он разбирался в таких вещах, верно? Да и не танцевал там в тот раз никто, поэтому вообще непонятно, из-за чего было поднимать шум. Забавно, что Блинчик никогда не делал ничего подобного в тех местах, где к нему относились хорошо, и я иногда спрашиваю себя почему. Особенно после того случая с марсианами. Но мы еще не дошли до него.

Как бы то ни было, я ворчал и брюзжал на Блинчика; меня самого так и тянуло в город, и, наверно, поэтому я так наседал на своего четвероногого компаньона. Вообще-то посещения города нравились мне меньше, чем Блинчику, — я довольно скоро начинал чувствовать, что сыт по горло всем этим шумом, суетящимися вокруг людьми, домами, спаньем в постели и что нужно драпать оттуда обратно в горы. В этом единственное реальное различие между мной и Блинчиком — в городе он выдерживает дольше.

Спустя полчаса я готовил ужин, и Блинчик, по-видимому, решил, что я не замечу, если он сунет свой нос в палатку. В поисках чего бы стянуть, естественно. Блинчик самый вороватый из всех ослов, которых я когда-либо видел. Если что-то, решает он, его хозяину сильно нравится, то он стащит это «что-то» быстрее, чем успеваешь сказать: «Святая мамалыга». Даже если сам не любит этого и не хочет. Одно время мне смертельно надоело, что он ворует блинчики, которые я готовлю себе на завтрак, и я стал замешивать в тесто много красного перца. Думаете, это его остановило? Как бы не так! Кого угодно, только не Блинчика. Он был так счастлив, сумев благополучно смыться с моими блинчиками, что их ужасный вкус волновал его меньше всего.

Словом, Блинчик — явление уникальное, исключение из ослиной породы. Все это я рассказываю к чему — чтобы плавно перейти к истории с марсианами. Ну, пожалуй, сейчас самое время.

Приближалось утро; было это шестого или седьмого августа. Почему «или»? Потому что в пустыне иногда теряешь счет дням.

Как бы то ни было, проснулся я оттого, что услышат крик Блинчика, вроде как возмущенный. И сразу понял — что-то произошло, без причины Блинчик таким голосом не вопит. Я высунул голову из палатки и увидел эту штуку — воздушный шар, как я подумал сначала. Воздушный шар, из нижней части которого било яростное пламя. Ну, подумал я, сейчас рванет.

Но ничего не рвануло. Воздушный шар снесло в сторону не больше чем футов на пятьдесят, и пламя погасло.

— Святая мамалыга! — пробормотал я, обращаясь к себе самому и Блинчику. — Его, наверно, унесло ветром с какой-нибудь ярмарки.

Я начал выползать из палатки, прикидывая, где она может быть, эта штука. Надо же было проверить, что там такое. Людей увидеть я не рассчитывал, корзины под шаром не было. А если они и были, я имею в виду корзину и людей в ней, то зажарились до хрустящей корочки, учитывая, какой из этой штуки вырывался огонь.

Я начисто позабыл о Блинчике. Он, видимо, испугался, и вряд ли кто посмел бы его за это судить. Однако вместо того, чтобы уносить от страха копыта, он пятился к палатке. И когда услышал, что я шебаршусь у него за спиной, лягнул меня задним левым копытом. Не думаю, что специально.

Короче, на какое-то время я отключился.

Когда я снова пришел в себя, уже совсем рассвело. Я был без сознания ну, может, час, может, два. Приложил руку ко лбу, застонал от боли и вдруг вспомнил про тот самый воздушный шар. Пошатываясь, поднялся на ноги и пошел на него взглянуть.

Воздушный шар вовсе не был воздушным шаром. Как-то я видел воздушный шар в Миссури на ярмарке, а еще видел на картинках, так что эта штука была чем угодно, только не воздушным шаром. Зуб даю.

И потом, кто-нибудь разве слышал, что в воздушном шаре можно находиться внутри?

Впрочем, существ, выскакивающих из этой штуки и впрыгивающих в нее обратно, обычными людьми назвать было трудно. Первое, что мне пришло в голову, — может, все это как-то связано с цирком? У них же там куча всяких жутких уродцев, зверей — ну и странных приспособлений вроде этого шара. Только я никак не мог разобрать, кто передо мной — уродцы или животные. Наверное, что-то среднее.

Как бы там ни было, эти существа выскакивали из того, что я посчитал поначалу воздушным шаром, и вбегали обратно, кто на задних лапах — или ногах? — а кто на всех четырех сразу. Те, что перемещались на двух конечностях, ростом достигали где-то четырех футов, те, что на четырех, были едва по колено телке. Они таскали всякие диковинные устройства и устанавливали их прямо здесь, в пустыне, примерно на полпути между мной и этой шарообразной штуковиной. Трое из них собирали то, что приносили другие.

Тут я заметил Блинчика. Он стоял совсем рядом с ними и вовсе не казался испуганным. Просто любопытным, как и полагается ослиной породе.

Я собрал все свое мужество и поплелся туда, чтобы посмотреть, что же они там собирают. И ничего не понял. Я сказал им: «Привет!» — но они не ответили и обратили на меня не больше внимания, чем если б я был койотом.

Держась на расстоянии, я обогнул стороной их компанию, приблизился к шару и потрогал его рукой. Святая мамалыга! Он был сделан из гладкого, твердого металла, что твое дуло кольта, а размером был с двухэтажный дом.

Одно из низеньких забавных существ подбежало и прогнало меня, размахивая чем-то вроде фонарика. Я вообще-то подозревал, что это был совсем не фонарик. Но не горел особым желанием проверить, так ли это на самом деле. Поэтому отошел от шара на двадцать футов и продолжал наблюдать оттуда.

Довольно скоро они вроде бы закончили собирать ту штуку, над которой трудились. Блинчик стоял от нее всего в каких-нибудь пяти футах. Я тоже начал подбираться поближе, но один из них снова взмахнул «фонариком», и я отступил.

Двое стояли возле возведенной штуковины, оттягивая рычаги и крутя какие-то ручки. На самом верху устройства имелось что-то вроде громкоговорителя — ну, знаете, наподобие тех, что использовали в старинных граммофонах. Внезапно из него раздалось:

— Теперь все настроено правильно, Мэнду.

Меня словно кипятком окатили. Это что же получается? Какие-то непонятно откуда взявшиеся в пустыне типы, к тому же выглядящие так, будто сбежали из зоопарка, и у них — говорящая машина! Я сел на землю и уставился на громкоговоритель.

— Да, похоже на то, — продолжал голос. — Теперь мы сможем установить с ним связь. Разумеется, если тип интеллекта этого землянина соответствует нашему.

Тут все они отошли от устройства, остался только один. Он посмотрел на моего Блинчика и сказал:

— Приветствую тебя.

— Приветствую и тебя тоже, — ответил я. — Блинчик осел. Как насчет того, чтобы поговорить не с ним, а со мной?

— Эй, кто-нибудь! — заявил громкоговоритель. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы прирученное создание прекратило издавать этот чудовищный шум!

Насколько я мог слышать, Блинчик не издавал вообще никакого шума. Тем временем кто-то из этой чудной компании уже махал фонариком в мою сторону. Понятно, я замолчал и стал глядеть, что же будет дальше.

— Позволю себе предположить, — продолжал громкоговоритель, — что ты — представитель преобладающей формы разумной жизни на этой планете. Приветствую тебя от лица обитателей Марса.

Забавная штука с этим их говорящим устройством: каким-то образом оно заставило меня запомнить каждое слово — и те, что слышались из него, и те, которые говорились вокруг, даже если не все эти слова мне были понятны.

Я пытался придумать, что бы такое сказать в ответ, и тут, чтоб мне провалиться, Блинчик опередил меня. Он открыл рот, обнажил зубы и издал громогласный рев.

— Спасибо, — отозвался громкоговоритель. — Отвечаю на твой вопрос. Это акустический телепатор. Он, грубо говоря, озвучивает мои мысли, и они воспроизводятся в сознании слушателя на его языке. Звуки, которые ты якобы слышишь, не в точности соответствуют тем, что он издает; телепатор испускает некое сочетание звуков, а уж твое подсознание, с помощью несущих колебаний, воспринимает их как произнесенные на твоем родном языке. Он действует неизбирательно, то есть разные создания, говорящие на разных языках, способны понимать мои мысли. Мы лишь регулируем настройку приемной части устройства — вот она-то носит избирательный характер, соответствующий модели твоего разума.

— Это безумие! — завопил я. — Почему вы не настроили свой проклятый аппарат так, чтобы он понимал мою речь?

— Пожалуйста, уйми это животное, Ягарл, — сказал громкоговоритель.

Блинчик бросил на меня укоризненный взгляд. Да плевал я на него. Другое дело, что одно из существ снова замахало «фонариком». К тому же громкоговоритель снова затарахтел, и я был не прочь послушать.

— У нас на Марсе с этим тоже трудности, — говорил он. — По счастью, мы сумели решить проблему, заменив прирученных животных роботами. У вас, однако, явно другая ситуация. Не имея ни рук, ни щупальцев, вы сочли нужным приручить представителя низшей расы, обладающего пригодными для работы конечностями.

Блинчик коротко взревел, и громкоговоритель ответил:

— Понятно твое желание знать, какова цель нашего визита. Нам нужен ваш совет в разрешении жизненно важной для нас проблемы. Марс — умирающая планета. Вода, атмосфера, полезные ископаемые — все практически на исходе. Если бы мы могли совершать межзвездные путешествия, то где-нибудь в галактике нашли бы свободную планету. К несчастью, это не так: наши корабли способны покрывать расстояние лишь до других планет этой системы. Только открытие абсолютно нового принципа перемещения помогло бы нам достичь звезд, но пока у нас нет даже никаких догадок на этот счет.

В Солнечной системе ваша планета единственная — кроме самого Марса, — где могли бы жить марсиане. На Меркурии слишком жарко, на Венере вообще невозможно высадиться, и атмосфера там для нас ядовита. На Юпитере сила тяжести просто раздавит нас, а все его луны — как и ваша — лишены атмосферы. На внешних же планетах царит невыносимый холод.

Поэтому, если мы хотим выжить, нам нужно переселиться на Землю. Мирно, если вы не станете оказывать сопротивление; с применением силы, если вы вынудите нас ее использовать. И учтите — мы располагаем оружием, способным всего за несколько дней уничтожить население вашей планеты.

— Погодите! — заорал я. — Если вы хоть на мгновение воображаете, что сможете…

Существо, нацелившее на меня свой «фонарик», опустило его до уровня моих ног и, едва я сделал шаг к тому, кто работал с их говорящим устройством, нажало на кнопку. Колени у меня сделались как резиновые, и я рухнул на землю. Говорить я тоже не мог.

Ноги вообще не работали, и только с помощью рук у меня получилось сесть, чтобы видеть, что будет дальше.

Блинчик взревел.

— Благодарю вас, — ответил громкоговоритель. — Гениальная идея! Даже представить себе не могу, почему мы сами до этого не додумались. Наша благодарность не имеет границ. Мы улетаем с надеждой в наших сердцах. Больше мы не вернемся.

Ноги у меня заработали снова, я поднялся, но не мог сдвинуться с места. Это продолжалось, наверно, с минуту. Я подумал, если бы этот гад нацелил свой «фонарик» немного выше и у меня на время остановилось сердце, о коленях мне больше беспокоиться уже не пришлось бы.

Блинчик взревел еще раз, на этот раз очень коротко. Существа принялись разбирать свое устройство на части и таскать их обратно в шар.

Через десять минут вся их компания уже скрылась в воздушном шаре, который не был воздушным шаром, и дверь за ними захлопнулась. Из днища снова показался огонь, и я отступил к палатке. Их машина со свистом взлетела вверх и растаяла в небе.

Блинчик приковылял ко мне, но смотреть в мои глаза вроде как избегал.

— Думаешь, ты умнее всех? — спросил я.

Он не ответил.

Я был уверен, именно так он и думает. А несколькими часами позже он опять стащил мои блинчики.


Вот, приятель, и вся история. Про то, как Блинчик спас Землю от марсиан. Тебя, наверно, очень интересует, что же он им такое сказал. Извини, я тоже не прочь это узнать, но от него разве дождешься ответа? Эй, Блинчик, иди-ка сюда. Хватит тебе на сегодня пива.

Так что вот он, собственной персоной, приятель. Спроси его сам. Может, тебе он и скажет. А может, нет. Блинчик ведь не просто осел. Блинчик, он осел уникальный. Но ты не стесняйся, спрашивай.

Сюрприз[19]

Макги едва взглянул на очерк, который я положил перед ним на письменный стол, с возмущенным ревом разорвал его на части и швырнул в мусорную корзину.

— Кто тебе сказал, что ты репортер, Прайс? — прорычал он. — Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, что «Глоуб» не печатает такой вздор!

Макги — самый крутой редактор из всех, кого мне доводилось встречать. Но ужаснее всего то, что его укусы куда опаснее, чем лай. Еще немного, и я потеряю работу, которая сейчас мне просто необходима. Меня уже уволили из двух других газет Спрингфилда, и если теперь Макги укажет мне на дверь, придется переехать в другой город. А мне этого совсем не хотелось.

И хотя я смертельно ненавидел даже землю, по которой ходил Макги, я заставил себя говорить спокойно:

— Мне показалось, это вызовет интерес у читателей. Ладно, жаль, что оказалось не в тему. У вас есть для меня, другие поручения?

Он посмотрел в свой деловой календарь и проворчал:

— Навести Таркингтона Перкинса. Возможно, он уже созрел.

— Боюсь, я не помню…

— Похоже, ты даже свое имя успел забыть, олух несчастный. Речь идет о безумном изобретателе, которого мы высмеяли четыре месяца назад. Он работал над дешевым заменителем воды. Нужно выяснить, чего ему удалось добиться и над чем он работает сейчас. Возможно, получится интересная статья.

— Конечно, — сказал я и вышел.

С Макги не спорят.

Получив адрес Таркингтона Перкинса в нашем архиве, я поехал к нему на трамвае. Поездка оказалась долгой, и я развлекался, представляя себе разные беды, которые могли бы свалиться на голову Макги. В последнее время это были самые приятные мысли из тех, что крутились у меня в голове. К сожалению, мои фантазии никогда не осуществлялись.

Я позвонил в дверь дома, адрес которого мне выдали в архиве. Дверь распахнулась, и я отступил на шаг назад. Открывшая мне женщина оказалась невероятно отталкивающим существом. Она весила никак не меньше двухсот пятидесяти фунтов и походила на линейный корабль вражеской державы, приготовившийся к сражению. Женщина производила впечатление даже более крутой, чем Макги, да и смотрела на меня так же, как он.

Я попытался держать фронт.

— Это дом Таркингтона Перкинса?

— А что вам от него нужно?

— Я из «Глоуб», — торопливо сказал я. — Мне бы хотелось поговорить с ним о его последних изобретениях. Если вы не возражаете.

Женщина посмотрела на меня так, будто я пришел исключительно с целью заразить ее дом клопами, однако отступила в сторону и разрешила войти.

— Этот червь в подвале, — злобно сообщила она, словно я был виновником всех ее несчастий. Потом наклонилась в лестничный пролет и истошно заорала: — Тарк! Тут какой-то болван хочет тебя видеть.

Вновь обернувшись ко мне, она фыркнула:

— Другие люди работают водопроводчиками или грабителями банков! А меня угораздило выйти замуж за изобретателя.

Брошенный на меня испепеляющий взгляд давал понять, что это лишь немногим лучше, чем быть репортером.

Я осторожно обошел ее и содрогнулся, как только скрылся за поворотом лестницы.

Маленький человечек, склонившийся над скамейкой, выглядел как мужчина, много лет женатый на женщине, от которой я только что унес ноги. Он даже не поднял на меня глаза, когда я вошел.

— У вас есть десятицентовик? — жалобно спросил он.

— Что? — удивился я.

— Или монетка в двадцать пять центов. Мне нужно немного серебра.

Я порылся в кармане и нашел десятицентовик. Он взял монету, так и не взглянув на меня, но я успел его рассмотреть. Таркингтон Перкинс даже в пальто и с чемоданом весил бы вдвое меньше жены. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, что в течение долгих лет его используют в качестве дверного коврика, если не буквально, то фигурально. Наконец он повернул голову, и его усталые совиные глаза уставились на меня.

— Привет, — сказал он. — Э-э, надеюсь, вы простите…

Он не нашел в себе мужества продолжить, но я сразу же понял, что он имеет в виду оставшийся наверху танк «шерман». И я вдруг почувствовал к нему симпатию. Мне захотелось сказать, что мой редактор почти так же ужасен, но сейчас говорить об этом явно не стоило. Поэтому я лишь улыбнулся и ответил:

— Я Джейк Прайс из «Глоуб». Мой редактор говорит, что вы работаете над чем-то интересным. Кажется, речь шла о заменителе воды.

— Ах да. Два месяца назад я прекратил работу над проектом. Да, мне удалось создать заменитель, но, боюсь, он не получился более дешевым. С тех пор я занимаюсь имыньлогокла напитками.

— Прошу прощения, — сказал я, — но не могли бы вы повторить…

— Имыньлогокла, — повторил он. — Это «алкогольными» наоборот. Ну, эффект у них обратный.

— Вы хотите сказать… — пробормотал я, не в силах даже представить себе, что это может означать.

— У них обратное действие. Иными словами, сначала похмелье, а на следующее утро вы чувствуете себя прекрасно. Парите, словно…

— Воздушный змей?

— Благодарю вас. Хотите выпить?

Должно быть, я что-то упустил. Мне действительно хотелось выпить, но я не связал предложение Перкинса с тем, что он говорил до этого. Поэтому я согласился, и он принес мне бутылку с чем-то и стакан. Помню, что сначала я понюхал и уловил знакомый запах виски. И тогда я щедро плеснул себе в стакан и выпил.


— Но этот проект я завершил несколько дней назад. Теперь я работаю над новым и почти закончил перед тем, как вы пришли. На самом деле оставалось только добавить немного серебра. Это переключатель.

— Как мило. А почему вы не выпили со мной?

Он нахмурился:

— Я бы хотел, но… — Его глаза обратились к потолку. Взгляд был таким выразительным, что слов не потребовалось. — Но вы не стесняйтесь, можете добавить. И спасибо за десятицентовик. Когда-нибудь я верну вам долг.

— Не стоит об этом, мистер Перкинс, — великодушно заявил я и налил себе приличную порцию, по меньшей мере на пятьдесят центов. — Вы сказали, что закончили новый проект…

— Да, переключатель. Но это только я его так называю. На самом деле это психореверсоментатрон.

— Ага, — пробормотал я. — У вас просто замечательное виски, мистер Перкинс. Вы и правда не против, если я…

— Пейте сколько хотите.

— А что он делает?

— Я ведь вам уже сказал. Сначала у вас будет похмелье, а потом, завтра утром, вы ощутите себя чудесно пьяным.

— Я имел в виду психоре… переключатель.

— Ну, естественно, он переключает разумы.

Я посмотрел на него и налил себе еще порцию чудесного виски, решив, что могу посидеть с изобретателем до тех пор, пока бутылка не опустеет. Забавно, я не ощущал никакого эффекта, хотя выпил уже четвертую порцию и каждая была весьма приличной. Учитывая цену, которую мне пришлось заплатить за угощение, я мог себе позволить достойные порции.

На лице Перкинса читалось нетерпение, ему ужасно хотелось, чтобы я продолжал расспросы. Я так и сделал, налив себе в пятый раз. И вновь не стал себя ограничивать.

— Он переправляет разум из одного мозга в другой. Достаточно нажать на маленькую кнопку, сконцентрировавшись на каком-то человеке, и твой разум переходит в его сознание. И наоборот.

— Наоборот? — спросил я.

— Да, и наоборот.

В первый раз за время нашего разговора я посмотрел на предмет, лежавший на скамейке. Мне показалось, что он собран из фонарика, будильника и деталей непонятного назначения. Мой десятицентовик был припаян в качестве соединения между фонариком и будильником, позади кнопки, на которую показывал Перкинс.

— Вы хотите сказать, что можете обменяться мозгами с человеком, направив на него ваш прибор?

Он энергично затряс головой:

— Не мозгами, а разумами. Ваш разум начинает управлять его мозгом. И наоборот. И не нужно ни на кого наставлять прибор, достаточно направить фонарик себе в лицо и нажать кнопку. Но вам необходимо сосредоточиться и представить себе того, с кем вы хотите поменяться местами. Если, к примеру, я бы решил стать губернатором, то оказался бы в его теле и в его особняке, а он бы переместился в мое тело. Ему пришлось бы перебраться сюда и жить с Мартой.

В его глазах появилось мечтательное выражение, но он тут же жалобно добавил:

— Если прибор работает. Расстояние не имеет значения, но я полагаю, что в первый раз я должен находиться рядом. На всякий случай.

— Рядом? — спросил я. — Рядом с кем?

— С губернатором.

Я подумал о Бетти Грейбл.[20]

— Вы станете губернатором, — сказал я. — А я буду Гарри Джеймсом.[21]

Я налил себе еще. Странное дело, но этот напиток не вызывал у меня ни малейшего опьянения. Однако я начал слегка нервничать, и к тому же воздух в подвале был не слишком свежим, так что у меня разболелась голова.

Мое состояние не улучшилось, когда сверху внезапно раздался рев:

— Послушай, Тарк! Пора стирать. Отправь к черту своего бесполезного репортера и принимайся за работу.

На лице Перкинса появилась извиняющаяся улыбка, и он сказал:

— Сожалею, но вы же сами видите.

— Действительно, — ответил я и налил себе последнюю порцию (в бутылке оставалось совсем чуть-чуть), чтобы проверить, не пройдет ли мое паническое состояние и головная боль.

Затем я сделал глубокий вдох и постарался побыстрее проскочить мимо страшного чудовища, стоявшего, уперев руки в бока, на лестничной площадке. Только очутившись на улице, я вздохнул с облегчением.


Я вернулся в редакцию и зашел в кабинет Макги.

Он бросил на меня свирепый взгляд, который теперь почему-то не казался таким уж страшным. Очевидно, жена Таркингтона Перкинса была гораздо опаснее.

— Боже мой, у тебя такой вид, словно ты только что проснулся после хорошей пьянки. Однако ты был совершенно трезв, когда несколько часов назад выходил из моего кабинета, не так ли?

Я положил руки в карманы, чтобы Макги не заметил, как сильно они дрожат, и попытался придать своему взгляду осмысленность, чтобы он не спросил о маленьких человечках, которые колотят молотками по заклепкам у меня в затылке.

— Я был трезвым. И сейчас я трезв. Но завтра утром…

— Забудь про завтрашнее утро. Над чем работает изобретатель?

Я подумал о переключателе и решил, что лучше о нем не упоминать. Поэтому я рассказал ему о моньлогокла напитке, который на вкус ничем не отличается от виски. И вдруг обнаружил, что верю во все это и что действительно трезв как стеклышко.

Макги так взревел, что я едва не вылетел из его кабинета.

— Прайс, — сказал он, когда немного успокоился и заговорил более членораздельно, — это твой последний шанс. Точнее, завтра будет твой последний шанс. Уже почти пять. Отправляйся домой, отоспись и завтра приходи трезвым — или можешь забыть сюда дорогу.

На следующее утро я пришел на работу… забалдевшим, причем по полной программе. Я чувствовал себя замечательно, уж и не помню, когда в последний раз у меня было такое прекрасное настроение. Я был не просто пьян — я был пьян и счастлив, чего со мной никогда прежде не случалось. Если сделать над собой усилие, я мог бы вести себя как совершенно трезвый человек. Когда меня вызвали в кабинет Макги, я сделал над собой усилие.

Он бросил на меня суровый взгляд.

— Таркингтон Перкинс, — сказал он. — Почему ты не предупредил меня, что он спятил?

Я не стал отвечать сразу, пытаясь обдумать ситуацию, и Макги заорал на меня:

— Ты опять все прошляпил, придурок! Его увезли в сумасшедший дом — забрали из дома вчера вечером, всего через несколько часов после того, как ты брал у него интервью!

Я что-то пробормотал в ответ — сам не помню, что именно. Несмотря на состояние эйфории, мне было жалко Перкинса. Я искренне сочувствовал маленькому человечку, он мне понравился.

— Его увезли вчера вечером. Утренние газеты все равно нас опередят, но ты должен хоть что-то сделать. Нам в любом случае нужно дать о нем материал.

— Что произошло? — спросил я.

— Вчера вечером его скрутили на лужайке у особняка губернатора. Перкинс кричал, что он губернатор и что кто-то украл его тело.

Я закрыл глаза.

Когда я вновь их открыл, оказалось, что мне удалось благополучно покинуть кабинет Макги. Добравшись до своего письменного стола, я сразу же позвонил в редакцию утренней газеты и довольно быстро вышел на репортера, который написал о задержании Перкинса. Он был моим приятелем, поэтому я без труда получил у него полный отчет. В целом он повторил то, что сказал Макги.

— А что случилось с губернатором? — поинтересовался я.

— А он здесь при чем? — удивился приятель. — К нему эта история не имеет никакого отношения. Рано утром он отправился в Вашингтон на встречу с президентом.

— Ага, — пробормотал я.

Я не пошел в клинику для душевнобольных, чтобы взять интервью у Перкинса или у людей, которые его задержали.

Вместо этого я отправился к особняку губернатора, показал охране свои документы репортера «Глоуб» и попросил отвести меня на место, где задержали Таркингтона Перкинса. Мне пришлось несколько раз обойти кусты, прежде чем я нашел то, что искал. Диковинный прибор, собранный из фонарика, будильника и еще неизвестно чего.

Я долго смотрел на него, пытаясь понять, кто из нас сошел с ума: я или Таркингтон Перкинс? А быть может, безумен сам прибор?

Я посмотрел на стекло фонарика — оно выглядело как самое обычное стекло.

Не забывайте, я все еще был пьян. В противном случае, размышляя о Таркингтоне Перкинсе, который перебрался в тело губернатора и сейчас беседовал с президентом — а вдруг президент что-нибудь заподозрит? — я бы не стал нажимать на кнопку.

Меня ослепила вспышка гораздо более яркая, чем свет любого фонарика, если, конечно, он работает не от атомной батарейки. Я услышал мелодию, мучительно прекрасную, как будто неземную. Она глубоко тронула меня, хотя обычно я стараюсь слушать совсем другую музыку. Например, Гарри Джеймса. Быть может, в тот момент мне следовало подумать о Гарри Джеймсе, а не о президенте. Но было поздно.

Да, музыка тронула меня, еще как тронула! Она мгновенно перенесла меня на несколько сотен миль.

Открыв глаза, я обнаружил, что нахожусь в овальной комнате, которая показалась мне знакомой. Однажды, когда я приехал в Вашингтон, мне довелось там побывать. Но тогда она была пустой: президент уехал из столицы, и мне как приезжему репортеру разрешили осмотреть Белый дом.

Однако на сей раз президент не покидал столицу. Во всяком случае, я был в столице.

Секретарь президента поклонился мне.

— Мистер президент, — сказал он, — губернатор, которому вы назначили встречу, уже здесь. Но… я не уверен, что вам стоит с ним встречаться. Он ведет себя немного странно.

— Но ведь мы все так себя ведем, разве нет? — спросил я.

— Прошу прощения, мистер президент?

— А, пустяки. Пусть губернатор Андрессен войдет. И отмените на сегодня все остальные встречи.

— Но, мистер президент, представитель Белуджистана…

Я сообщил ему, что он должен сказать представителю Белуджистана, и ошарашенный секретарь ушел. Но через мгновение вернулся с губернатором Андрессеном.

Я предложил губернатору сесть напротив моего письменного стола и подождал, пока секретарь выйдет за дверь. Потом я ткнул указательным пальцем в своего гостя и сказал:

— Таркингтон Перкинс, тебе это даром не пройдет.

Никогда прежде я не видел, чтобы человек так падал духом. И мне вновь стало его ужасно жалко.

— Ничего страшного, Тарк. Я не дам тебя в обиду. Постараюсь все исправить.

— Но, мистер президент, как вы могли узнать?..

— ФБР, — сказал я, — видит все, знает все и докладывает мне. Мне жаль тебя, Тарк, но мы не можем оставить все как есть. Слишком многие могут пострадать. Так начинаются войны или, еще того хуже, проигрываются выборы. Ты ведь все понимаешь, верно?

Он едва слышно согласился.

Я взял телефонную трубку и сказал тому, кто мне ответил:

— Немедленно подготовьте чартерный рейс в Спрингфилд. На двух пассажиров.

— Да, мистер президент. Но… разве ваш личный самолет не подойдет?

— Меня не интересуют детали, — ответил я. — Сгодится любой самолет. Пусть вертолет сядет на лужайке перед Белым домом и отвезет нас в аэропорт. Вам известен адрес Белого дома?

— Да… конечно, мистер президент.

— Вертолет мне нужен немедленно, — строго приказал я.

Трубка была опущена на рычаг и тут же поднята вновь.

— Соедините меня с шефом полиции Крэнделлом из Спрингфилда. Быстро. И сделайте так, чтобы никто не подслушал наш разговор.

Я не стал опускать трубку — и через три минуты услышал голос шефа Крэнделла. Я ненавидел этого типа, поскольку он презирал репортеров.

— Мистер Крэнделл, это президент Соединенных Штатов Америки. Я звоню вам из Белого дома.

Я произнес все это очень внушительно, выделяя прописные буквы. Судя по голосу, Крэнделл затрепетал от благоговейного страха.

— Мистер Крэнделл, — продолжал я, — ко мне поступили серьезные жалобы относительно неуважения, которое вы демонстрируете прессе. Вы недостаточно тесно сотрудничаете с местными газетами, даже в тех случаях, когда это совершенно необходимо. Такое поведение противоречит нашей политике.

Он что-то пробормотал в ответ. Казалось, еще немного — и шеф Крэнделл расплачется.

— Мистер Крэнделл, обстоятельства складываются таким образом, что я вынужден заняться вещами первостепенной важности в Спрингфилде. Я вылетаю в самое ближайшее время вместе с губернатором Андрессеном. И если вы сумеете быстро и не привлекая излишнего внимания позаботиться о решении некоторых проблем еще до нашего прилета, я не стану делать выводов из ваших прошлых ошибок.

— Конечно, мистер президент. Все, что вы скажете.

— Во-первых, — продолжал я давать указания, — тщательно осмотрите лужайку перед особняком губернатора. Рядом с клумбой, с северной стороны, вы найдете устройство, похожее на помесь фонарика и будильника. Вы должны передать его мне в собственные руки. И ни при каких обстоятельствах не следует нажимать на кнопку. Вы меня поняли?

— Конечно, мистер президент.

— Во-вторых, я хочу, чтобы нас с губернатором Андрессеном ждали двое. Одного зовут Таркингтон Перкинс. Сейчас он находится в психиатрической клинике, куда его отправили вчера вечером. Второго зовут Джейк Прайс, репортер газеты «Глоуб». Вероятно, он также страдает от паранойи. Весьма возможно, его уже задержали, поскольку он утверждает, будто является президентом Соединенных Штатов.

— Он находится у нас, мистер президент. Мы собирались отправить его…

— Нет, — твердо сказал я. — Обращайтесь с ним как можно мягче. Пусть до нашего появления его и мистера Перкинса поместят в номер отеля «Карлтон». Обращайтесь с ними обоими с максимальным уважением, но смотрите, чтобы они не сбежали из отеля к тому времени, когда появимся мы с губернатором. И пусть перекл… устройство, о котором я упоминал, принесут в отель.


Четыре часа спустя президент Соединенных Штатов, губернатор штата, Таркингтон Перкинс и я сидели в президентском номере отеля «Карлтон». А в моих руках находился этот прибор, переключатель.

Я все объяснил, после чего сделал предложение. Предложение было принято вместе с полной амнистией. Потом мы вчетвером покинули номер. Президент вернулся в Вашингтон, губернатор отправился вместе с ним, чтобы провести беседу, которую они наметили. Таркингтон поехал домой — уж не знаю, какие объяснения он собирался дать своему танку «шерман».

Джейк Прайс — это я и в своем собственном теле — двинулся в кабинет редактора «Глоуб», прихватив с собой устройство.

Я положил его на стол Макги.

Макги посмотрел на него и перевел взгляд на меня. Его лицо слегка порозовело.

— Что это такое? — спросил он, потом снова взглянул на прибор и еще раз на меня и взревел: — Где ты пропадал целых семь часов? Ведь я дал тебе совсем простое задание!

— Послушайте, Макги…

— Ничего не желаю слушать. Ты уволен. Пошел вон отсюда! Чтобы я больше никогда тебя не видел!

К этому моменту я успел совершенно протрезветь и, наверное, был единственным пьянчугой, который не страдал от похмелья после обильной выпивки. Я был трезв, и у меня имелась замечательная идея.

Тихий звук помогает прогнать крыс, а Макги был самой мерзкой из всех известных мне крыс. Поэтому я сказал ему едва слышно:

— Ладно, мистер Макги. Я уйду. Вы не будете возражать, если я сделаю последний телефонный звонок? Я хочу кое-что проверить.

— Ладно, — прорычал он.

Я набрал номер Таркингтона Перкинса. Трубку взяла Медуза Горгона. Я попросил Тарка, и она ответила:

— Вы не можете с ним говорить. Сейчас с ним разговариваю я. Я ему сказала…

Я узнал все, что мне требовалось, и положил трубку. Потом взял устройство, направил фонарик в лицо Макги и спросил:

— Так кого я должен был найти?

— Что? Ты спятил? Таркингтона Пер…

Я нажал на кнопку. Один раз. А потом сломал прибор.

После того как я все объяснил Таркингтону Перкинсу, оказавшемуся в теле Макги, мы отправились вместе в бар, чтобы напиться так, как еще никогда не напивались.

Я бы хотел хоть одним глазком взглянуть на то, что происходит между Макги и миссис Таркингтон Перкинс, но, быть может, однажды я стану свидетелем атомной войны, хочется мне этого или нет, и лучше, пожалуй, подождать до тех пор.

Звездная мышь

Мышонка Митки в ту пору еще не называли Митки. Он был обыкновенным мышонком и вместе с другими мышатами жил под половицами в доме знаменитого герра профессора Обербюргера, который когда-то приводил в восторг Вену и Гейдельберг, а затем бежал от безмерного восхищения своих влиятельных соотечественников. Безмерное восхищение вызывал не сам герр Обербюргер, а некий газ: побочный продукт неэффективного ракетного топлива, он с большим успехом мог быть использован и для других целей.

Конечно, дай профессор правильную формулу, он бы… впрочем, так или иначе профессору удалось бежать и поселиться в Коннектикуте, в том же доме, что и Митки.

Маленький серый мышонок и невысокий седовласый человек. Ни в том, ни в другом не было ничего необычного, особенно в Митки. Он обзавелся семьей, любил сыр, и если бы среди мышей водились ротарианцы,[22] Митки примкнул бы к ним.

Герр профессор отличался некоторыми странностями. Поскольку он был убежденным холостяком, ему не с кем было разговаривать, кроме как с самим собой, и обмен мнениями во время работы с таким замечательным собеседником доставлял герру Обербюргеру массу удовольствия. Как мы узнаем позже, это оказалось очень важным для Митки: он обладал превосходным слухом и все ночи напролет слушал профессорские монологи.

Конечно, он не улавливал их смысла, и, наверное, профессор казался мышонку большой шумливой сверхмышью, которая чересчур много пищала.

— А тепер, — говаривал ученый, — мы с вами будем видет правильность обработка трубка. Это проявится в предель одна тысячная дюйм. Ах-ха-ха, пр-ревосходно! А тепер…

Так проходили дни, ночи, месяцы. Поблескивающая конструкция постепенно обрастала новыми деталями, и вместе с ней нарастал блеск в профессорских глазах.

Машина, сплошь пронизанная проводами, точно человеческий организм — кровеносными сосудами, была около трех с половиной футов в длину. Собранная на временной раме, она стояла на столе посреди комнаты.

Профессор и Митки жили в доме из четырех комнат, но, казалось, герру Обербюргеру это было невдомек. Поначалу он собирался использовать большую комнату только как лабораторию, но вскоре понял, что гораздо удобнее спать тут же в углу, на койке (если он вообще когда-либо спал), и готовить незатейливую пищу на той же газовой горелке, на которой плавились золотистые зернышки TNT. Этот опасный суп профессор солил, заправлял необычными приправами, но никогда не ел.

— А тепер мы наливайт это в трубки и видим: если первый трубка взорвет второй, когда первый трубка…

В ту ночь Митки уже почти решил переселиться с семьей в более надежное жилище, которое бы не раскачивалось и не пыталось сорваться с фундамента. Но все же Митки так и не покинул этот дом, потому что перед ним здесь открылись дополнительные возможности.

Всюду появились новые мышиные норки и — о счастье! — большая щель в стенке холодильника, где профессор наряду со всяким добром держал и продукты.

Конечно, трубки были размером не толще капиллярных сосудов, а то бы дом вокруг мышиной норки уже исчез. И конечно, Митки не мог ни предугадать, что произойдет, ни понять профессорский английский (впрочем, как и любой другой вариант английского), иначе он бы не позволил себе соблазниться даже щелью в холодильнике.

Для профессора то утро было настоящим праздником.

— Топливо работаль! Второй трубка не взорваль! И первый всасывайт! И она более мошный, и будет много свободный место для отсек.

Ах да, отсек! Вот тут и появился Митки. Сказать по правде, профессор еще не знал об этом; он просто не ведал, что Митки живет на свете.

— А тепер, — говорил он своему обожаемому слушателю, — нужен комбинаций, чтоб топливный трубка работаль в режиме противотока.

Вот тут-то взгляд профессора впервые остановился на Митки. Точнее, он уставился на пару серых усиков и черный блестящий носик, высунувшийся из дыры в плинтусе.

— Ну и ну! — сказал ученый. — Кто это к нам пошаловаль? Митки-Маус собственная персон. Как, вам будет угодно совершийт путешествий на следующая недель? Ну, будем посмотрет.


Когда профессор послал в город за продуктами, он заказал не мышеловку, чтобы убить мышонка, а обыкновенную клетку из проволоки. Как только ее установили, острый носик Митки почуял запах сыра, положенного в клетку, и так из-за своего носика мышонок добровольно сдался в плен.

Нет, такой плен не назовешь тягостным. Митки был уважаемым гостем. Профессор водрузил клетку на стол, где он по большей части работал, и в изобилии проталкивал сыр сквозь решетку. У профессора теперь был собеседник.

— Понимайт, Митки, я хотель посылат за белый мышь в лабораторий в Хартфорд, но зашем я должен это делайт, когда есть ти? Я уверен, ти умней и здоровей и лутше будешь сам чувствоват долгий путешествий, чем лабораторный мышь. Ах-ха, ты покачиваль усики, это знашит — да? Нет? И ты привык темный норка и меньше будешь страдайт клаустрофобия, а?

И Митки жирел, и чувствовал себя счастливым, и даже не пытался выбраться из клетки. Боюсь, что он забыл и о покинутой им семье. Правда, он знал, если он вообще что-либо знал, что о них ни в малейшей степени не стоит беспокоиться. Во всяком случае, пока профессор не обнаружит и не залатает дыру в холодильнике. А голова профессора была занята отнюдь не холодильником.

— А тепер, Митки, мы будем поместить этот стабилизатор вот так. Он будет работайт для приземлений в атмосфер. Он и вот эти, я полагай, благополушно и не отшен быстро будут тебя опустит, и твой головка не будет болит от удар.

Разумеется, Митки не уловил зловещих интонаций этого «я полагай», потому что он вообще не уловил смысла этих слов. Как уже упоминалось, он не знал английского языка. Во всяком случае, в то время.

Но герр Обербюргер все равно беседовал с ним. Он даже показывал ему картинки.

— Видель ты этот мышь, в чест этот мышь тебя называет Митки? Што? Нет? Смотри, это настоящий Митки-Маус Уолта Диссней. Но я думай, ты красивей, Митки.

Вероятно, профессор был немного чокнутый, а потому и разговаривал с маленьким серым мышонком. Он и в самом деле был чокнутый, если строил ракету для полета. Странно, ведь герр профессор не был настоящим изобретателем. Как он старательно объяснил Митки, ни одной детали он не придумал сам. Герр профессор был инженером, он конструировал машины и заставлял их работать, используя при этом идеи других людей.

Он начал подробно втолковывать мышонку:

— Это только вопрос абсолютная тщательность и математишеская тошность. И это мы имеем, правда, Митки? Мы просто сделаль комбинаций и что достигать? Второй космический скорость. Он отшен необходим преодолеть земной притяшений. Всюду есть неизвестный фактор. Мы не все знайт про атмосфер, тропосфер, стратосфер. Мы полагать, што нам известен тошный колишеств воздух, и мы расшиталь сопротивлений. Но мы уверены? Сто процент? Нет, Митки, мы там не бывать. А тошность дольшен бывать отшень высок, маленький двишение воздух, и все насмарка.

Но это нисколько не заботило мышонка. В тени конуса из алюминиевого сплава он жирел и был совершенно счастлив.

— День добрый, Митки, день добрый! Не буду врать и давать фальшивый заверений, Митки. Путешествий опасный, мой маленький друг. Ты имеешь равный шанс. Не Луна или взрыв, а Луна и взрыв или благополушно вернешься на Землю.

Понимаешь, мой бедный маленький Митки, Луна сделан не из зеленый сыр, а если бы он быль из сыр, ты не смог бы на нем жить и его кушать. Там пошти нет атмосфер, чтобы ты со своими усики мог прилуниться цел и невредим.

И тогда ты спрашиваль, зашем я посылай тебя? Ракет мошет не набрайт второй космишеский скорость, это только эксперимент, но другой род. Если ракет не улетит к Луна, он упадет на Земля, нет? Все равно другой аппарат даст еще информаций о явлениях там, в атмосфера. И ты дашь нам информаций, так или инаше; если ты станешь живой, знашит, сила амортизаторов хватит для атмосфера земного типа. Понимай?

И когда мы будем посылайт ракет к Венера, у нас будет много информация и мы расшитаем размер крыл и амортизатора, нет? Возможно, мы не встретимся, но ти будешь самый знаменитый мышонок! Ти первый выходишь за предель земной атмосфера, в космос.

Митки, люди будут называет тебя Звездный мысш. Я тебе завидуй! Как бы я хотель быть такой маленький-маленький, как ты, и лететь вместе!

И вот настал день, когда дверь отсека открылась.

— До свидания, маленький Митки-Маус!

Тишина.

Темнота.

Шум.

И только об одном думал теперь герр Обербюргер: «Если ракета не улетит на Луна, она упадет на Земля, нет?»

Но и прекрасно разработанные планы не всегда осуществляются у людей и у мышей. Даже у звездных мышей.

И все из-за Прксла.

Профессора не покидало чувство одиночества. Без Митки беседы с самим собой казались пустыми и бессмысленными.

Возможно, найдутся люди, которые скажут, что маленький серый мышонок в качестве собеседника — плохая замена жены, но другие могут с ними не согласиться. Так или иначе, жены у профессора никогда не было, а вот мышонок для бесед был; итак, герр Обербюргер упустил одно, а если упустил и другое, ему об этом не было известно.

Пока ракета набирала скорость, профессор всю ночь не отходил от любимого телескопа, восьмидюймового рефлектора, следя за ее курсом. Крохотную мерцающую точку света от выхлопных газов можно было разглядеть, только если знаешь, за каким участком неба наблюдать. Следующий день, казалось, нечем было заполнить. Сколько профессор ни пытался, он не мог уснуть — был слишком взволнован. Все же герр Обербюргер пошел на компромиссный вариант — занялся домашним хозяйством. Он усердно начищал горшки и кастрюли и был весь поглощен этим делом, как вдруг услышал настойчивое, пронзительное попискивание и увидел в клетке еще одну маленькую серую мышку. Ее хвостик был короче, чем у Митки, а усики — не такими большими.

— Отшен гут, отшен гут! — сказал профессор. — Што мы имеем здесь? Минни? Это Минни ишет свой Метки?

Профессор не был биологом, но он оказался прав. Это была Минни, дражайшая половина Митки. Какая неведомая причуда ума побудила ее прийти в клетку без приманки, профессор не только не знал, но и не интересовался этим. Восхищенный поведением Минни, он немедленно просунул сквозь прутья большой кусок сыра.

Как видно, Минни решила поселиться в том самом месте, откуда отправился в далекое путешествие ее супруг — средоточие профессорских надежд. Тревожилась ли она о своей семье, кто знает? Но ей не стоило тревожиться. Дети настолько выросли, что могли сами о себе позаботиться, особенно в доме, где было так легко проникнуть в холодильник и обеспечить себя едой сверх головы.

— Ах-ха, Минни, а тепер стал темно и мошно искать твой муш, его огненный след на небо. Правда, это маленький-маленький след, астрономы его не увидайт, они не знайт, куда смотрет. А мы знаем.

Он станет отшен знаменитый, этот Митки, когда мы расскашем миру про него и про мой ракет. Понимаешь, Минни, мы ешо не сказал им ни о шом. Мы подошлем и скашем все сразу. Завтра к рассвет мы…

Да, вон он, Минни! Вот след, отшен слабый! Я бы поднес тебя к телескоп и дал смотреть, но телескоп не для твой глаз, и я не знай, как…

Пошти сто тысяч миль, Минни, ускорений пока нарастает, но этот нарастает ешо недолго и прилет конец. Паш Митки летит в расписании шуть быстрей, шем мы думать, нет? Тепер тошно, он будет преодолеть земной притяшение и прилуниваться.

Разумеется, то, что Минни пискнула в ответ, было чистой игрой случая.

— Ах да, Минни, маленький Минни, я знай, знай! Мы никогда не увидим снова наш Митки, и я даше хошу наш эксперимент провалиль. Но есть компенсаций, Минни. Он будет самый знаменитый мышь. Звездный мышь! Первый шивой существо вышел за предель земной притяшений.

Ночь тянулась бесконечно. Временами из-за высоких облаков видимость пропадала.

— Минни, я хошу мастерить тебе удобный жилье. Ты будешь думать, что ты свободный. Без шелезный клетка, как теперь делайт в зоопарк.

Итак, чтобы заполнить время, пока облака закрывали небо, профессор принялся мастерить для Минни новый домик. Это было днище деревянного ящика толщиной с полдюйма и площадью в квадратный фут. Профессор водрузил его на стол и не соорудил никакого барьера.

Покрыв края металлической фольгой, профессор поместил днище на доску большего размера, которая также была окаймлена фольгой. От двух металлических полосок к разным полюсам маленького трансформатора были протянуты тонкие провода.

— А тепер, Минни, ты будешь шить на свой остров, будешь имет много-много сыр и вода, и ти скашешь, что это превосходный место для шизнь. Не шагни к край, получишь шок. Это не будет отшен больно, но ты не будешь захотеть делать это еще раз, нет? И…

Прошла еще одна ночь.

Минни была счастлива на своем острове, она хорошо выучила урок. Теперь она ни за что не встанет на полоску фольги. Этот островок был поистине мышиным раем. Гора сыра была больше, чем сама Минни, еда отнимала массу времени. Мышь и сыр — скоро одно перейдет в другое.

Однако эта проблема не волновала профессора Обербюргера. Его волновали иные проблемы. Он в который раз проверял и перепроверял себя и, настроив восьмидюймовый телескоп, снова направил его в небо сквозь дыру в крыше.

Да, в конце концов, у холостяка есть свои преимущества. Если холостяку хочется иметь дыру в крыше, он просто пробивает ее, и некому сказать, что он сумасшедший. А случись зима или дождь, всегда можно позвать кровельщика или прибегнуть к помощи брезента.

Но слабого огненного следа не было видно. Профессор хмурил брови, и пересчитывал, и пере-пересчитывал, и перемещал телескоп со скоростью три десятых в минуту, и все же так ничего и не увидел…

— Минни, какой-то беспорядок. Или двигатель вышел из строй, или…

Просто ракета отклонилась от расчетной параболы.

Оставалось лишь одно — искать по расширяющейся спирали. Ракета нашлась только через два часа. Она уже отклонилась от курса на пять градусов и вела себя странно. Как говорят в авиации — двигалась штопором на хвост. Затем на глазах у недоумевающего ученого она пошла по кругу, очень похожему на орбиту — только вокруг чего, если там ничего не было? — а затем траектория ракеты превратилась в сужающуюся спираль.

Профессор повернулся к Минни. Лицо его было бледным.

— Это невозмошно, Минни! Мои собственные глаза, но это не мошет быть. Даше если один двигатель пересталь работать, это невозмошно, такие неожиданные круг.

Профессор уже в который раз взял карандаш, чтобы проверить возникшие у него подозрения.

— Минни, она отшен тормозит, так не дольшно, пусть даше двигатель сделаль стоп.

Телескоп и вычисления в предутренние часы не дали ключа к разгадке, к правдоподобной разгадке. Действовала какая-то неведомая сила, которую невозможно было объяснить поведением ракеты или притяжением предполагаемого тела.

Занялся серый непонятный день.

— Бедный Митки! Моя Минни, придется делать секрет из этот сообщений. Мы не будем осмелиться публиковат то, что видель, никто не будет верит. Мне кажется, я тоже не верит; мошет я усталь, не спаль, и мне померещился, что я видель…

Еще через несколько часов.

— Но, Минни, есть надешда. Он на расстояний пять тысяч миль. Он будет падать обратно на Земля, но не могу сказайт, в какой место. Я полагаль, если так случится, я расшитай путь ракеты, но эти концентрический круг, Минни, даже сам Эйнштейн не мошет видеть место посадка. Не только я. Будем надеяться, услышим, когда ракет упадет.

Облачный день. Темная ночь, ревниво скрывающая свои тайны.

— Минни, наш бедный Митки! В чем же дело?

А дело было в Прксле.

Прксл — астероид. Земляне — и на то есть свои причины — до сей поры не обнаружили Прксл. Его так назвали не земные астрономы, а собственные обитатели. Конечно, эта транскрипция лишь приблизительно передает название, которое ему дали обитатели. Да! Он обитаем.

Подумать только! Попытка профессора Обербюргера послать ракету на Луну привела к довольно странным результатам.

Придет ли вам в голову, что астероид может исцелить пьяницу? Некий Чарльз Уинслоу, житель Бриджпорта, не прикладывался к бутылочке с тех пор, как на Гроув-стрит мышонок спросил у него дорогу на Хартфорд. На мышонке были ярко-красные панталоны и желтые перчатки. Это случилось спустя пятнадцать месяцев после того, как профессор потерял свою ракету. Уж лучше расскажем все по порядку.

Прксл — астероид. Одно из тех презренных небесных тел, которые земные астрономы называют паразитами неба. Они ухудшают видимость и оставляют короткие полосы на фотографиях, мешая наблюдению за новыми туманностями.

Пятьдесят тысяч блох на черной собаке!

Большинство из них совсем крошечные. В последнее время астрономы стали обнаруживать, что некоторые астероиды пролетают в непосредственной близости от Земли. В 1932 году ученых взволновала весть о том, что Ашор приблизился к Земле на 10 миллионов миль — рукой подать! Затем Аполлон прошел вдвое ближе, а в 1936 году Адонис прошел мимо Земли меньше чем в полутора миллионах миль.

В 1937 году Гермес подошел к Земле ближе чем на полмиллиона миль, но когда астрономы рассчитали его орбиту и обнаружили, что маленький астероид длиной в милю может пройти в 220 тысячах миль от Земли, то есть быть ближе, чем Луна, они пришли в возбуждение.

Возможно, когда-нибудь они придут в еще большее возбуждение, если обнаружат астероид Прксл размером 3/8 мили, космический мусор, совершающий транзитный рейс мимо Луны, и найдут, что он часто проходит мимо нашей перемещающейся в пространстве планеты на расстоянии, меньшем чем 100 тысяч миль. Только при таком приближении к Земле астрономы смогут его увидеть. Дело в том, что Прксл не отражает света. Вот уже несколько миллионов лет, как его обитатели покрыли астероид черной светопоглощающей краской — титаническая работа для живых существ ростом в полдюйма, но это стоило сделать. Когда пркслиане вдобавок изменили свою орбиту, они спаслись от врагов, восьмидюймовых пиратов с планеты Диемос.

Маленький астероид больше не отражал солнечных лучей и не был заметен.

Цивилизация Прксла насчитывала миллионы лет. И поныне пркслиане ежегодно «подкрашивают» свой мир, но скорее по традиции, нежели из боязни врагов.

Могущественная, но инертная цивилизация, она как бы застыла в тишине среди шумного мира. Сюда и попал Митки-Маус.

Клэрлот — самый главный ученый пркслианин — толкнул своего ассистента Бемджа в то место, которое у землян называют плечом.

— Взгляни, что это приближается к Пркслу? Какое-то искусственное тело.

Бемдж устремил взгляд на экран, а затем направил мыслеволну на механизм, который оказал мощное воздействие на электрическое поле. Изображение прыгало, расплывалось, затем сфокусировалось.

— Должен сказать, чрезвычайно грубая работа, — заметил Бемдж. — Примитивная ракета на реактивном топливе. Сейчас проверю, с какой планеты.

Он снял показания со счетчиков возле экрана, и через некоторое время счетно-вычислительная машина, переварив данные, подготовила ответ. Затем он направил мыслеволну на связь с проектором, в то же время принимая безмолвное сообщение. Точное место старта на Земле и точное время отправления. Дуга траектории и точка на дуге, где под влиянием гравитационного притяжения Прксла произошло отклонение. Первоначальный пункт назначения ракеты, очевидно, земная Луна. Время и место прибытия на Прксл, если курс ракеты останется неизменным.

— Земля, — задумчиво сказал Клэрлот. — Последний раз, когда мы их проверяли, они были еще очень далеки от путешествий на ракетах. Это там какие-то крестовые походы, религиозные войны, да?

Бемдж кивнул.

— Катапульты, луки, стрелы. С тех пор они сильно продвинулись вперед, даже если это экспериментальная ракета на самом начальном этапе. Уничтожить ее, пока она еще не добралась до нас?

Клэрлот задумчиво покачал головой.

— Давай обсудим. Теперь мы можем обойтись и без путешествия на Землю. По этой ракете мы оценим уровень их развития.

— Но тогда нам придется…

— Конечно. Вызови центр управления. Прикажи им перевести ракету на временную орбиту, пока не подготовят посадочную площадку. И не забудьте сбросить все топливо до посадки.

— Временное силовое поле вокруг точки приземления на случай, если…

— Естественно.

И хотя атмосферы, в которой амортизаторы могли работать, почти не было, ракета спустилась очень плавно, и Митки в своем темном отсеке почувствовал только, что этот ужасный шум прекратился.

Мышонку стало получше. Он съел немного сыру, которым профессор щедро снабдил его на дорогу, затем опять принялся за работу. Он прогрызал дыру в деревянной обшивке жилого отсека. Эта обшивка была проявлением заботы профессора о душевном состоянии мышонка. Он знал, что Митки всю дорогу будет занят делом, стараясь прогрызть дыру, и это избавит его от припадков истерии.

Идея оправдала себя: с головой уйдя в работу, Митки не страдал от темноты и одиночества в отсеке. А теперь, когда все стихло, он принялся грызть дерево с удвоенной энергией и чувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Мышонок не догадывался, что, проникнув за дюймовую обшивку, он наткнется на металл и все усилия пойдут впустую. Но нередко существа и поумнее Митки наталкиваются на то, что им не по зубам.

Тем временем Клэрлот, Бемдж и тысячи пркслиан уставились на колоссальную ракету, которая, даже лежа на боку, возвышалась над их головами, словно башня. Несколько юнцов, забывших о невидимом силовом поле, подошли слишком близко и моментально отбежали, с досадой потирая ушибленные головы.

Наблюдая показания психографа, Клэрлот сказал Бемджу:

— Внутри ракеты есть живое существо. Впечатления путанные. Живое существо в единственном числе, но я не могу уловить ход его мыслей. Кажется, он что-то делает зубами.

— Это не землянин, не человек. Любой из них еще больше этой гигантской ракеты. Возможно, им не удалось сконструировать достаточно вместительную ракету для себя, и они послали экспериментальное животное вроде наших вурасов.

— Думаю, что ты прав, Бемдж. Если мы тщательно исследуем мозг этого существа, пожалуй, мы получим достаточно сведений о Земле. Давайте откроем дверь.

— А воздух? Землянам нужна тяжелая, плотная атмосфера.

— Мы сохраним силовое поле, а значит, и воздух. Конечно, в ракете есть установка для производства воздуха, а иначе бы существо не перенесло путешествия, — сказал Клэрлот, усевшись за пульт управления.

И силовое поле выбросило невидимое псевдошасси, открыло наружную винтовую дверь, проникло внутрь, и дверь в отсек отворилась.

Весь Прксл увидел, как из большого отверстия, зиявшего высоко над их головами, показалось серое чудовище с густыми усами — каждый ус был длиной с тело пркслианина.

Митки спрыгнул, шагнул вперед, ударился черным носиком о невидимую преграду и, пискнув, отпрянул назад, к ракете.

Бемдж, не скрывая своего отвращения, взглянул на чудовище и сказал:

— Совершенно очевидно, что он умственно менее развит, чем наш вурас. Мы могли бы просто применить луч…

— Ну, не совсем так, — прервал его Клэрлот. — Ты забываешь очевидные факты. Существо, конечно, неразумное, но в подсознании у каждого животного задерживается любое впечатление или образ, оказавший на него какое-то воздействие. Если это чудовище когда-либо слышало речь землян или видело что-то, созданное ими, кроме этой ракеты, это запечатлелось в его мозгу. Теперь ты понял, что я имею в виду?

— Конечно, Клэрлот, я просто глупец. Ясно одно: судя по этой ракете, нам нечего опасаться землян. Давай заставим это неразумное существо вспомнить то, что оно воспринимало с момента своего рождения, проследим за всеми его ощущениями.

— Но в этом нет необходимости.

— Нет? Ты имеешь в виду волны Икс-девятнадцать?

— Конечно. Они не окажут действия на память, но увеличат его интеллект; сейчас он, вероятно, равен лишь одной тысячной. Существо почти автоматически восстановит в памяти нужные впечатления и осознает их.

— Ты хочешь сделать его таким же умным, как мы? — с беспокойством спросил Бемдж.

— Как мы? Нет. Его интеллект возрастет до двух десятых, и, судя по ракете и по нашим воспоминаниям о Земле, это примерный нынешний уровень землян.

— Хм, да. Он осознает земные впечатления, а потом мы его научим нашему языку?

Внимательно изучив показания психографа, Клэрлот ответил:

— Не думаю. Он будет говорить на своем языке. В его подсознании я различаю запечатленные памятью долгие разговоры. Странно, но похоже, что это монологи и притом одного и того же человека. Его язык прост. Я думаю, что изучить наш способ общения будет для него нелегко даже с нашей помощью. Легче нам изучить его способ — мы это сделаем за считанные минуты, воздействуя на существо лучами Икс-девятнадцать. Подожди-ка. Без конца одно и то же слово. Кажется, оно что-то означает для него. Митки. Полагаю, что это его имя, он связывает его с собой.

— И помещение для него…

— Конечно. Позаботься о строительстве…

Сказать, что проведенный эксперимент был удивительным для Митки, — значит не сказать ничего. Знания — вещь удивительная, даже когда их приобретают постепенно. Но когда они на вас обрушиваются…

Добавим к этому всякие мелочи, о которых нужно было попутно думать — ну, скажем, о голосовых связках мышонка. Они не были приспособлены к разговору на языке, который, как теперь оказалось, он знал. Бемдж уладил и это. Он сделал нечто вроде операции, во время которой Митки бодрствовал и ничего не понял, даже обладая новым сознанием. Пркслиане не объяснили мышонку, что применили измерение «джи» и добрались до внутренней сущности, не нарушив внешней оболочки.

Они решили, что эта область знаний не касается Митки, тем более что им нужно было прежде всего получить от Митки знания, а не обучать его. Бемдж, Клэрлот и другие считали за честь беседовать с Митки. Если один из них умолкал, то беседу продолжал другой.

Митки не подозревал, что сможет ответить на вопрос, пока этот вопрос не был задан. Затем он свел свои знания воедино, не понимая, как он это делает (во всяком случае, не больше меня или вас понимая, каким образом мы отвечаем на вопросы), и ответил.

— Митки, язык, на который вы говорите, общепринятый на Земле? — спросил Бемдж.

Мышонок раньше никогда не думал об этом, но выдал готовый ответ.

— Нет. Это английский, но, помнится, герр профессор говорил тогда о другой язык. Кажется, он сам тоже не зналь этот язык, но когда приехаль Америка, говориль только на английский. Штобы лутше знать. Прекрасный язык, правда?

Бемдж только хмыкнул в ответ.

— Митки, мы хотель тебя предупреждайт, — сказал Клэрлот. — Будь осторошен с электричество. Новый молекулярный структур твой мозг неустойчив и…

Нетерпеливый Бемдж прервал Клэрлота и задал Митки следующий вопрос:

— Митки, а ты уверен, что герр профессор есть самый главный ученый по ракетам?

— В общем, да, Бемдж. Есть другие, они знают больше, но што-то одно — топливо, математика, астрофизика. А все знания вместе — он главный.

— Прекрасно, — сказал Бемдж.


Маленький серый мышонок возвышался над полудюймовыми пркслианами, как динозавр. Одного укуса Митки было достаточно, чтобы прикончить любого из них. Но мышонок был ласковым и добродушным, ему и в голову не приходило так поступать, а пркслианам — его бояться.

Изучая его умственные способности, они буквально вывернули мышонка наизнанку. Они провели довольно большую работу, изучая и физические возможности мышонка, но сделали это с помощью измерения «джи»; Митки об этом и ведать не ведал.

Пркслиане исследовали содержимое его мозга и выяснили все ему известное и даже кое-что неизвестное. И они к нему привязались.

Однажды Клэрлот сказал:

— Митки, цивилизованный народ Земли носит одежда, так? Если ты хошешь сделать мыши такими же умными, как люди, знашит, нужно одеть платье.

— Блестящий идей, герр Клэрлот. И я тошно знаю, как бы я хотель бить одетым. Однашды герр профессор показал мне мышь худошника Диссней. На ней быль прекрасный платье. Профессор даль мне имя этого мыша.

— Как ше он быль одет? — живо поинтересовались пркслиане.

— Ярко-красный штаны, два большие шелтые пуговиц спереди, два — сзади. Шелтые башмаки на задний лапы и шелтый першатки на передний. Для хвост в штанах сделан дырошка.

— О’кей, Митки. Такой костюм ты будешь получать через пять минут.

Этот разговор состоялся накануне прощания с мышонком. Сначала Бемдж предложил ждать, когда Прксл приблизится к Земле на 150 тысяч миль, но Клэрлот возразил, что этого момента пришлось бы ждать пятьдесят пять земных лет, а Митки не прожил бы так долго.

Наконец ученые Прксла нашли компромиссное решение. Они снабдили ракету топливом, с помощью которого можно будет легко преодолеть миллион с четвертью миль обратного пути. И когда настал день расставания, пркслиане сказали мышонку:

— Митки, мы сделаль тебе все, что в наш сил. Ракет подготовлен хорошо, ты дольшен приземлиться там ше, где покинул свой Земля. Конечно, летайт ты будешь дольго, и могут быть небольшой ошибка, когда будет приземление, но ошибка небольшой, поэтому все остальной — дело твой рук.

— Благодарю вас, герр Клэрлот, герр Бемдж. До свидания.

— До свидания, Митки. Нам шаль попрощаться с тобой.


Для расстояния в миллион с четвертью миль точность приземления была действительно превосходной. Ракета села в десяти милях от Бриджпорта и в шестидесяти от Хартфорда, где жил профессор Обербюргер.

Пркслиане предусмотрели все и на случай приводнения. Ракета начала тонуть, но не успела она погрузиться, как Митки открыл дверь — она была сделана так, чтобы открываться изнутри, — и вышел из ракеты.

Поверх обычной одежды на нем был герметичный костюм легче воды, который быстро вынес Митки на поверхность, где он смог освободиться от шлема.

У мышонка было достаточно синтетической пищи, чтобы продержаться неделю на воде, но, к счастью, делать это ему не пришлось. Он прицепился к якорной цепи ночного судна из Бостона, и оно доставило мышонка в Бриджпорт. Однако, перед тем как выбраться на берег, он выполнил данное Клэрлоту обещание утопить герметичный костюм: прогрыз несколько дырочек, газ вышел, и на глазах у мышонка костюм пошел ко дну.

Инстинктивно Митки чувствовал, что, пока он не добрался до профессора Обербюргера и не поведал о пережитом, ему следует избегать живых существ. Опаснее всего были портовые крысы. Им ничего не стоило в один миг разорвать крошечного мышонка.

Но разум всегда торжествует. Повелительно подняв лапку в желтой перчатке, Митки сказал:

— Убирайтесь прошь!

И они убрались прочь: никого, подобного Митки, они не видывали, и он произвел на них неотразимое впечатление.

Так же поступил и пьянчужка из Бриджпорта, у которого Митки спросил путь на Хартфорд. Мы уже упоминали о том, что мышонок один-единственный раз обратился к человеку. Он принял меры предосторожности: занял такую стратегическую позицию, которая позволила бы в случае неприятности тотчас юркнуть в норку. Но пьяница исчез и не ответил на заданный вопрос.

В конце концов Митки и сам сообразил, как поступить. Он отправился в северную часть города, увидев ближайшую бензоколонку, спрятался за ней и, когда услышал, что машина направляется в Хартфорд, немедленно юркнул под сиденье.

Оставалось самое простое. Вычисления пркслиан показали, что точка отправления ракеты находилась на пять земных миль северо-западнее того места, которое — Митки это знал из профессорских разговоров — было городом Хартфордом.

И мышонок добрался до него.

— Хэлло, профессор!

Герр профессор с беспокойством огляделся по сторонам.

— Што? Кто это ест?

— Это ест я, профессор, Митки, мышонок, которого вы посылаль на Луна. Но я не быль там. Вместо это я…

— Што? Это невозможно! Кто-то зло шутит! Но никто не знайт о ракете. Когда это слушилось, я не сказаль никому. Никто, только я…

— И я, профессор. Это правда я, Митки. Я теперь научиль говорить, совсем как вы.

— Ты говоришь — научиль… не верью. Пошему я тебя не вижу? Ты где?

— Я есть в стене, за большой дыра, я спряталь. Просто я хошу знайт, што все в порядке и вы не будете бросайт што-то тяшелым, а тогда никто не узнайт о Прксл.

— Што? Митки, если это правда ты и я не сплю, ты знаешь лутше, я не обижу.

— О’кей, профессор!

Митки вынырнул из дыры. Профессор посмотрел на него, протер глаза, снова посмотрел и снова протер.

— Я сошель с ума, — произнес он в конце концов. — Красные панталон и шелтые… Нет, это невозмошно. Я сошель с ума.

— Нет! Профессор! Послушайт, я расскашу!

И Митки поведал историю своего путешествия. Уже забрезжил серый рассвет, а профессор и мышонок продолжали разговаривать.

— А ведь фрау Минни, твой шена, шивет в твой комнат. Хочешь ее посмотреть?

— Шена? — удивился Митки. Он совсем забыл о своей семье — ведь прошло столько времени…

А затем случилось то, чего нельзя было предугадать. Ведь профессор Обербюргер не знал о том, что Клэрлот велел Митки быть осторожным с электричеством. Митки кинулся в комнату, где в клетке без барьера жила Минни. Она спала. Лишь только Митки взглянул на нее, воспоминания о прежних днях словно молния пронзили его.

— Минни! — крикнул мышонок, забыв, что она его не поймет.

И он дотронулся до барьера.

— Скв-и-ик, — пискнул мышонок от легкого удара электротоком. Затем наступила тишина.

— Митки, — позвал профессор, — где ты делся, ведь мы же не обсудиль целый ряд вопрос?

Войдя в комнату, в сером свете зари профессор увидел двух серых мышат, прижавшихся друг к другу. Митки трудно было опознать, потому что он уже успел изгрызть в клочья одежду, ставшую ему ненавистной.

— Что случилось? — спросил профессор.

Но тут он вспомнил, как Митки пискнул от легкого удара электротоком, и его охватили смутные подозрения.

— Митки, говори со мной!

Тишина.

— Митки! Ты снова простой мышка! — улыбнулся профессор. — Но возвратиться в свой семья — разве ты не шастливый?

Некоторое время профессор с нежностью наблюдал за мышатами, затем посадил их на ладонь и опустил на пол. Один мышонок юркнул в щель немедленно, маленькие черные глазки другого с недоумением взглянули на герра Обербюргера, а затем это недоумение исчезло.

— До свидания, Митки! Живи, как мышь. Так будет лутше, в мой дом для тебя всегда есть масса сыр.

— Пю-ик, — ответил маленький серый мышонок и юркнул в дырку.

Быть может, он хотел сказать: «Прощай», — а может, и не хотел.

Второе путешествие Звездной мыши

В темноте внутри стены возникло какое-то движение — это Митки, снова ставший самой обычной серой мышкой, мчался к дыре в плинтусе. Он ужасно проголодался, а сразу за дырой находился профессорский холодильник. А под холодильником — сыр.

Маленький мышонок был почти таким же толстым; как Минни, которая благодаря щедрости профессора навсегда рассталась со своей стройной фигурой.

— В мой дом для тебя всегда есть масса сыр, Митки, — сказал профессор. — Под холодильник. Всегда.

И так всегда и было. Причем следует заметить, что сыр был далеко не самый обычный. Рокфор, и острый голландский, и камамбер, а порой привезенный прямо из Швейцарии — он выглядел так, словно в нем жила целая мышиная семья, и дарил райское наслаждение.

Минни ела, и Митки ел, и им страшно повезло, что дырки в стенах и плинтусах были большими, иначе растолстевшие мышки ни за что не пролезли бы в свою норку.

Впрочем, происходило и кое-что еще. Если бы профессор об этом знал, он был бы страшно доволен.

В крошечном сознании возникло необычное движение, которое не имело ничего общего с привычной жизнью мышей за стеной. В маленькой головке Митки всплывали диковинные воспоминания, слова и их значения, оглушительный шум в черном нутре ракеты, вещи, гораздо более важные, чем сыр, и Минни, и благословенная темнота.

Очень медленно и неотвратимо к Митки возвращалась память и способность мыслить.

Он замер в тени холодильника и прислушался. В соседней комнате работал профессор Обербюргер. И, как всегда, разговаривал сам с собой:

— А тепер мы положить сюда стабилизатор для приземлений. Лутше так, отшен лутше, если стабилизатор. Потому што, когда Луна долететь, будет мягкий посадка, если есть воздух.

Митки почти понял, что он сказал. Почти. Слова показались ему знакомыми, в голове возникли картины и необычные мысли, и от напряжения у него задрожали усики.

Под тяжелыми шагами профессора задрожали половицы, когда он подошел к двери на кухню и остановился, задумчиво глядя на вход в мышиную норку в плинтусе.

— Мошет, я опять поставиль мышеловка и… Но нет. Нет, Митки, маленький звездный мышь. Ти заслушиль мир и покой, так? Покой и сыр. Другой ракет на Луна, и другой мышь, вот так.

Ракет. Луна. В голове серого мышонка, прятавшегося возле тарелки с сыром и невидимого в тени, мелькали непонятные образы. Он почти, почти все вспомнил.

Шаги профессора удалились, и Митки занялся сыром.

Щелчок. Голос профессора назвал номер.

— Хардвортский лабораторий? Это профессор Обербюргер. Мне нушен мыши. Нет, подошдите, мышь. Один мышь… Как? Да, белый мышь, годится. Цвет не вашно. Мошно даше малиновый. Как? Нет, нет, я знай, што у вас нет малиновый мышь. Я, как вы говорить, шутиль только… Когда? Нет спешка. Неделя годится… невашно. Просто шлите мышь, когда вы удобно, нет?

Щелчок.

В мозгу мышонка, сидевшего около холодильника, тоже что-то щелкнуло. Митки перестал грызть сыр и внимательно на него посмотрел. Он вспомнил слово, которое обозначало его любимый деликатес. «Сыр».

— Сыр, — произнес он очень тихо, себе под нос.

Получилось нечто среднее между писком и настоящим словом, потому что голосовые связки, которыми наделили его пркслиане, как будто заржавели после долгого неупотребления. Но уже во второй раз у него получилось гораздо лучше.

— Сыр, — повторил Митки.

И тут, словно по собственной воле, без всякого участия с его стороны, возникло два других слова:

— Это ест сыр.

Митки немного испугался и потому помчался назад, в свою норку и ее успокоительную темноту. Но тут ему стало еще страшнее, потому что он вспомнил слово и для нее:

— Дыра в стена.

Она больше не была просто картинкой в его сознании. Он знал слово, которым она называлась. Митки был озадачен, и чем больше он вспоминал, тем сильнее становилось его замешательство.


Темнота за стенами дома профессора, темнота в мышиной норке. Однако в комнате профессора ярко горел свет, а в голове Митки, который наблюдал за ним из своего укрытия, тоже начало постепенно проясняться, тьма отступала.

Сверкающий цилиндр на рабочем столе профессора — Митки уже видел такой раньше. И знал, как он называется: «ракет».

А огромное существо, которое над ним колдовало, беспрестанно разговаривая с самим собой…

Митки чуть не крикнул: «Профессор!»

Но врожденная осторожность заставила его промолчать и слушать.

Сияющие ярким светом воспоминания Митки теперь походили на снежный ком. Профессор говорил, а Митки узнавал слова и их значения.

В конце концов куски головоломки встали на свои места, и в сознании мышонка возникла четкая картина.

— И отделение, каюта для мышка… Гидравлический поглотитель еще нушно, штобы мышь приземляйсь мягко. А потом коротковолновый радио, штобы сказаль мне, шив ли он в атмосфер Луна после… Атмосфер. — В голосе профессора прозвучало презрение. — Я не слушай болван, который говорит, будто на Луна нет атмосфер. И все потому, што спектроскоп…

Однако горечь в словах профессора была ничем по сравнению с горечью, которая накатила на Митки.

Потому что Митки снова стал Митки. К нему вернулись все его воспоминания, правда немного путаные и не слишком четкие. Его мечты о Мышландии и все такое.

Он вспомнил, как увидел Минни, когда вернулся, и как ступил на заряженный электричеством кусок фольги, который положил конец его мечтам. Ловушка! Он попался в ловушку!

Профессор его обманул, сознательно подставил под удар электрического тока, чтобы отнять у него сознание, может быть, даже хотел его убить с целью защитить интересы больших, неуклюжих людей от умных мышей!

«Да, профессор повель себя исклюшительно хитро», — грустно подумал Митки. И он похвалил себя за сообразительность, когда решил промолчать и не крикнул: «Профессор!», хотя ему очень хотелось. Профессор его враг!

Он будет работать один, в полной темноте. Сначала, разумеется, Минни. Нужно построить генератор лучей Х-19 — пркслиане объяснили ему, как это сделать, — и поднять уровень интеллекта Минни. Потом они вдвоем…

Построить генератор втайне от профессора, да еще без его помощи, будет трудно, но, может быть…

Под рабочим столом профессора Митки увидел кусок проволоки, и его маленькие блестящие глазки загорелись от радости, а усики начали подрагивать. Он дождался, когда профессор отвернется, тихонько подбежал к проволоке, схватил ее и умчался в свою норку.

Профессор его не видел.

— И еще проектор ультраволн…

Митки чувствовал себя в полной безопасности в своей норке, со своей добычей. Начало положено! Но ему нужно еще немного проволоки. И конденсатор… у профессора наверняка такой есть. И батарейка для фонарика… Вот с ней придется повозиться. Он будет катить ее перед собой до самой дыры в плинтусе, когда профессор заснет. И много всего другого. Ему потребуется не один день, чтобы справиться с задачей. Но какое это имеет значение?

Профессор в тот день засиделся в своем кабинете допоздна, даже слишком.

Но в конце концов свет в комнате погас, и маленький мышонок занялся делом.


И вот ясное солнечное утро, звонок в дверь.

— Посылка для профессора… Обербюргера.

— Что? Что это ест?

— Понятия не имею. Из Хартфордской лаборатории. Мне сказали, чтобы я соблюдал осторожность.

В ящичке дырки.

— Ах, мышь.

Профессор расписался, а затем отнес ящик в свой кабинет и достал деревянную клетку.

— Ах, белый мышь. Маленький мышь, ти отправишься отшен, отшен далеко. Ну и как мы будем тебя называйть? Блондин, нет? Сыру шелаешь, Блондин?

Блондин очень даже желал сыру. Он оказался ухоженным, резвым мышонком с очень близко посаженными глазками-бусинками и горделивыми усами. И если вы в состоянии представить себе высокомерного мышонка, так вот я вам скажу: Блондин был очень высокомерен. Этакий городской щеголь — лабораторная голубая кровь, — который в жизни не пробовал сыра. Простой, плебейский продукт, разумеется, не мог входить в его рацион, состоявший из разнообразных витаминов.

Но он попробовал сыр, а это был камамбер, который вполне подходит и для тех, в чьих жилах течет голубая кровь. Он ел исключительно изящно, демонстрируя прекрасные манеры и отгрызая по крошечному кусочку. Если бы мыши умели улыбаться, он бы улыбнулся.

Ведь можно улыбаться и улыбаться без конца и при этом быть мерзавцем и злодеем.

— Итак, Блондин, я тебе показывает. Я ставить приемник около твоя клетка, нушно видет, мошет ли он передавайт малюсенькие звуки, когда ти кушает. Вот так. Я поправляет…

Из громкоговорителя, установленного на угловом столе, донеслось чудовищное чавканье — в тысячу раз увеличенный звук, который издает мышонок, когда ест сыр.

— Да-да, подушилось. Видишь, Блондин, я объясняю… Когда ракет на Луна сель, дверь каюта открывайсь. Но ти не мошешь выходить, пока еще не мошешь. Там будет решетка из дерева бальза. Ти будешь ее прогрызать, чтобы выходить нарушу, обязательно будешь… если шивой, понял?

Блондин непременно испугался бы, если бы понял хоть словечко из того, что сказал профессор. Но он не понял. Он грыз камамбер и находился в благословенном и горделивом невежестве.

— И тогда я узнаваль, прав ли я насшет атмосфер, Блондин. Когда ракет сел и дверь каюта открылся, воздух болше нет. Если на Луна нет воздух, ти прошивешь всего пять минут или дате меньше. Если ти будешь продолжать грызть дерево, значит, атмосфер ест на Луна и все астрономы и спектроскопы ошибаться. Они есть дурак, што не сумель вычитать рефракционный линий Лейбница из спектра, нет?

Громкоговоритель продолжал издавать громкое чавканье, мышонок с удовольствием поедал сыр.

Да, приемник отлично работал.

— А тепер будем ставить его в ракет…


День. Ночь. Еще один день. И еще ночь.

Человек работал над созданием ракеты, а за стенкой, в своей норке, мышонок еще старательнее трудился над прибором, который был намного меньше и гораздо сложнее. Генератор лучей X-19 предназначался для повышения интеллекта мышей. Сначала Минни.

Украденный огрызок карандаша превратился в катушку с графитовой сердцевиной. Затем конденсатор, а от него проволока… впрочем, даже Митки до конца всего не понимал. В памяти у него имелась картинка того, как следует сделать генератор, но принципа его работы он не знал.

— А тепер положиль батарейка от фонарика, што украл у…

Да, Митки тоже во время работы постоянно разговаривал сам с собой. Только тихо, очень тихо, чтобы профессор его не услышал.

А из-за стены доносился громкий гортанный голос:

— А тепер положиль приемник каюта в…

Люди и мыши. Трудно сказать, кто из двоих был больше занят.


Митки закончил первым. Маленький генератор лучей Х-19 внешне совсем не радовал глаз. По правде говоря, он очень сильно смахивал на гору мусора, оставленного электриком. И уж конечно не имел ничего общего с гладкой сверкающей ракетой в комнате за стеной. Выглядел он, мягко говоря, не слишком презентабельно.

Но зато он будет работать. Митки тщательно выполнил все указания ученых-пркслиан и не упустил ни одной, даже самой крошечной детали.

Итак, последний проводок занял свое место.

— А тепер звать моя Минни…

Минни пряталась в самом дальнем и темном углу дома. Она постаралась оказаться как можно дальше от необычных вибраций, которые творили странные вещи у нее в голове.

Когда Митки к ней приблизился, в глазах у нее зажегся страх. Нет, не страх, а самый настоящий ужас.

— Моя Минни, ти не дольшен нишего пугайсь. Иди близко-близко к генератор, а потом… ти будешь умный мышка, моя Минни. И будешь разговаривает на кароший английский, как я.

Вот уже несколько дней Минни была напугана, потому что не понимала, что происходит. Необычное поведение ее мужа, диковинные звуки, которые он издавал и которые не имели ничего общего с приличным мышиным писком, приводили ее в отчаяние. А теперь он издавал эти странные звуки, обращаясь к ней!

— Моя Минни, все ест карашо. Близко ти дольшен подойти к машина, и тогда ти мошешь говорить. Пошти как я, Минни. Да, пркслиане изменяй мои голосовые связки, и мой голос стал отшен красивый, но и без них ти будешь…

Митки осторожно подбирался к Минни, стараясь зайти ей за спину, но она вдруг резко развернулась и скрылась в дыре в плинтусе. Затем промчалась через кухню и нырнула в отверстие в кухонной двери. Оказавшись на свободе, Минни спряталась среди высокой некошеной травы в саду.

— Минни! Моя Минни! Вернись!

И Митки бросился за ней, но опоздал.

Ему не удалось найти ее в высокой траве и сорняках. Минни исчезла без следа.

— Минни! Минни!

Бедняжка Митки. Если бы он не забыл, что она всего лишь мышка, и позвал ее назад писком, а не словами, она, возможно, и рискнула бы выйти из своего укрытия.

Погрустневший Митки вернулся и выключил генератор лучей Х-19.

Позже, когда она вернется — если она вернется, — он что-нибудь придумает. Может быть, ему удастся подтащить к ней генератор, когда она будет спать. А чтобы не вышло никаких неприятностей, он сначала свяжет ей лапки, а то, когда она проснется от мозговых вибраций…


Ночь. Минни не вернулась.

Митки тяжело вздохнул и решил ждать.

За стеной гремел голос профессора.

— Ах, даше хлеб кончайся. Никакой еды, и я дольшен ходить в лавка. Как неприятно, что шеловек дольшен кушать, когда он над вашным проектом работать. Но… ах, где девался мой шляп?

Дверь открылась и тут же захлопнулась.

Митки осторожно подобрался к выходу из своей норки. Наконец-то ему представилась возможность посмотреть, что творится в кабинете профессора, а заодно найти кусочек мягкой веревки, чтобы связать лапки Минни. Да, свет был включен, а профессор ушел. Митки быстро выбежал на середину комнаты и огляделся по сторонам.

Он сразу увидел ракету, уже законченную — по представлениям Митки. Скорее всего, профессор ждал подходящего момента, чтобы ее запустить. У одной из стен примостились радиоприборы, которые будут получать сигналы, когда она сделает посадку.

А сама ракета лежала на столе — красивый сверкающий цилиндр, который, если вычисления профессора верны, станет первым объектом, посланным с Земли на Луну.

У Митки перехватило дыхание от ее вида.

— Красавица, не так, нет?

Митки подскочил на целый дюйм. Он услышал вовсе не профессора! Необычно писклявый голос звучал на октаву выше человеческого.

Послышался пронзительный смех.

— Я тебя пугать?

Митки резко развернулся, и на сей раз ему удалось обнаружить говорившего. Голос доносился из деревянной клетки, стоявшей на столе. А внутри ее было что-то белое.

Белая лапка потянулась к щеколде на дверце, приподняла ее, и белый мышонок выбрался наружу. Его похожие на бусинки черные глазки с презрением смотрели сверху вниз на серого мышонка, сидевшего на полу.

— Ти есть тот самый Митки, нет, о который профессор говориль?

— Да, — удивленно ответил Митки. — А ти… ах да, я понимает, что вышло. Генератор Икс-девятнадцать. Он быть за стеной, как раз за твоя клетка. И, как и я, ти учился говорить от профессор. Как твой имя?

— Профессор звать меня Блондин. Ну и пусть. А что ест генератор Икс-девятнадцать, Митки?

Митки рассказал.

— Хм-м-м, — проговорил Блондин. — Я видет возмошности, много, отшен много. Гораздо лутше летания на Луна. А для шего ти намерен генератор применяйт?

Митки рассказал. Глаза-бусинки заблестели и стали совсем маленькими, но Митки ничего не заметил.

— Если ти не летать на Луна, — сказал Митки, — спускайсь вниз. Я тебе показать, где мошно спрятаться в дырке, в стене.

— Еше рано, Митки. Слушай, завтра на рассвете ракет стартовать. Нет спешки. Профессор скоро возвращайсь. Он тут работать и говорить, а я слушать. Я буду учиться. А потом он идти спать, а я убешать. Легко.

Митки кивнул:

— Хорошо придумано. Но профессор нельзя доверяй. Если он узналь, что ти умный тепер, он или убивать тебя, или надешно закрывать, чтобы ти не сбежаль. Он испугаться умный мышь. Ах, шаги. Беги в клетка и будь осторожный.

Митки бросился в свою норку, но вспомнил о куске веревки и вернулся. Кончик его хвоста исчез в норке как раз в тот момент, когда профессор Обербюргер вошел в кабинет.

— Сыр, Блондиншик. Сыр, я тебе приносиль, и еше положить в ракет. Нельзя голодный в дорога. Ти ведь кароший маленький мышонок. Правда, Блондин?

В ответ ему раздался писк.

Профессор посмотрел на клетку.

— Кашется, ти мне отвечаль, Блондин. Так, да?

Тишина. В деревянной клетке царила тишина.


Митки ждал, ждал, ждал.

Минни не пришла.

— Она пряшется в саду, — стараясь успокоить самого себя, прошептал он. — Она знать, что опасно приходить, когда свет. Когда будет темно…

Спустилась ночь.

Но Минни так и не появилась.

На улице и в доме было темно. Митки осторожно пробрался к кухонной двери и убедился, что она открыта, а дырка в ней по-прежнему на месте.

Он высунул в дырку голову и позвал: «Минни! Моя Минни!», но тут вспомнил, что Минни не знает английского, и обратился к ней на мышином, очень тихо, чтобы его не услышал профессор в соседней комнате.

И остался ждать. Он ждал и ждал.

Потом у него словно сами собой закрылись глаза, и он крепко уснул.

Его разбудило прикосновение, и Митки подпрыгнул от неожиданности. Впрочем, он тут же успокоился, увидев Блондина.

— Ш-ш-ш, — сказал белый мышонок, — профессор уснуть. Уше пошти рассвет, его будильник будет звонить шерез шас. И он узнайт, что я убешаль. Он мошет попробовать поймать другая мышь, мы дольшен быть осторожный и не ходить нарушу.

Митки кивнул.

— Ти умный, Блондин. Но моя Минни! Она…

— Мы не мошем ей помогает, Митки. Стой, снашала покаши мне генератор Икс-девятнадцать, а потом будем прятаться. Как он работать?

— Я покашу быстро, а потом я искать Минни, пока профессор спаль. Генератор тут.

И Митки ему показал.

— А мошно уменьшить его мощность? Штобы другой мышь быль не такой умный, как мы, ти и я.

— Вот так, — ответил Митки. — А зашем?

Блондин пожал плечами:

— Просто интересно. Митки, профессор давал мне отшен особенный сыр. Новый, я приносить тебе кусок, пробуй. Ешь его, и я помогайт тебе искать Минни. У нас ест еше час.

Митки попробовал сыр.

— Это не новый. Это лимбургер. Только вкус отшен странный, даше для лимбургера.

— А тебе нравится?

— Не знаю, Блондин. Мне кашется, не нравится…

— Это особый вкус, Митки. Шудесный. Ешь все и будешь понимать.

И вот, ради соблюдения вежливости и чтобы не спорить, Митки доел сыр.

— Неплохой совсем, — сказал он. — А тепер будем Минни искать.

Но глаза у него закрылись, и он зевнул. Ему удалось добраться лишь до входа в норку.

— Блондин, мне нушно немного отдыхать. Буди меня шерез пять ми…

И он заснул, да так крепко, как никогда до сих пор не спал, даже не успел закончить предложение.

Блондин ухмыльнулся и, не теряя времени, занялся делами.


Зазвонил будильник.

Профессор Обербюргер с трудом открыл глаза, но тут же вспомнил, какой сегодня день, и поспешно выбрался из постели. Через полчаса наступит исторический момент.

Он зашел за дом и проверил пусковую установку. Она была в полном порядке, как, впрочем, и сама ракета. Если не считать, конечно, того, что дверца кабины оставалась открытой. Но профессор собирался посадить внутрь мышонка в самый последний момент.

Он снова вошел в дом, взял ракету и отнес к установке. Потом тщательно ее закрепил и проверил кнопку старта. Полный порядок.

Осталось десять минут. Пора нести мышонка.

Белый мышонок крепко спал в своей деревянной клетке.

Профессор Обербюргер осторожно засунул внутрь руку.

— Ах, Блондин. Пора в дальний, дальний путешествий. Бедный маленький мышь, я буду стараться тебя не разбушать. Лутше ти будешь спать, пока тебя не разбудить старт.

Осторожно, очень осторожно он отнес спящего мышонка во двор и положил в ракету.

Три двери закрылись: сначала внутренняя, затем решетка из бальзы и в самую последнюю очередь внешняя. Все, кроме решетки, откроются автоматически, когда ракета приземлится. А радиопередатчик отправит профессору звук, который будет издавать мышонок, грызущий бальзу.

Если на Луне есть атмосфера. Если мышонок…

Не сводя глаз с минутной стрелки, профессор ждал. Затем очередь дошла до секундной стрелки. Пора…

Профессор прикоснулся пальцем к идеально настроенной кнопке стартера, который должен был сработать через несколько секунд, и помчался к дому.

ВЖЖЖИ-И-И-К!

В том месте, где стояла ракета, небо прочертил огненный след.

— Прошай, Блондин! Бедный маленький мышь, ти будешь знаменитый. Пошти такой же знаменитый, как мой звездный мышонок Митки, если я хватать время и пешатать книга…

Пришло время записать в дневник, как прошел старт.

Профессор взял ручку и вдруг увидел свою ладонь. Ладонь той руки, в которой он держал мышонка.

Она была белой. Он страшно удивился и поднес ее к свету.

— Белый краска. И где я мог пачкать себя белый краска? У меня он ест, но я не пользовал. Нишего в ракет, нишего в комната или в сад… Мышонок? Блондин? Я его дершать. Но пошему лабораторий прислаль мне мышь, крашенный белым? Я ведь им говориль, мне не вашно, какой цвет…

Профессор пожал плечами и отправился мыть руки. Он был очень сильно удивлен, но решил, что не стоит обращать внимание на такие мелочи. Впрочем, почему все-таки лаборатория так сделала?


Темная каюта с ревом устремившейся ввысь ракеты. Ракеты, которая направлялась на Луну.

Лимбургер, напичканный снотворным.

Черное предательство.

Белая краска.

И бедняга Митки! Он летел на Луну, и обратного билета у него не было.


Ночью в Хартфорде шел дождь. Профессор не мог проследить за полетом своей ракеты в телескоп.

Но она уверенно мчалась к цели.

Ему доложил об этом радиопередатчик. Рев двигателей, такой оглушительный, что профессор даже не мог определить, жив ли мышонок, который находится внутри. Скорее всего жив, ведь Митки выжил в своем путешествии на Прксл!

Наконец профессор выключил свет, чтобы немного подремать в своем кресле. Может быть, когда он проснется, дождь прекратится.

Профессор закрыл глаза, и его голова упали на грудь. Через некоторое время ему приснилось, что он их снова открыл. Профессор знал, что спит, — из-за того, что он увидел.

Четыре маленьких белых пятнышка двигались по полу со стороны двери.

Четыре маленьких белых пятнышка были похожи на мышей, но не могли ими быть (разве что это особые мышки, которые приходят к вам во сне), потому что они шагали четко и уверенно, как солдаты, выстроившись в ровный прямоугольник. Почти как солдаты.

Потом раздался звук, такой тихий, что профессор его вообще не расслышал, и четыре белых пятнышка мгновенно выстроились в линию и пропали. Один за другим, с одинаковыми интервалами они исчезали под плинтусом.

Профессор проснулся и фыркнул:

— Какой я видел сон! Я засыпайт, размышляя о белый мышонок и белый краска на моя рука, и мне снится…

Он потянулся, зевнул и встал.

Но маленькое белое пятнышко, что-то белое снова появилось около плинтуса. К нему присоединилось еще одно. Профессор заморгал и принялся за ними наблюдать. Неужели он спит стоя?

Послышался скребущий звук: что-то тащили по полу. Как только два белых пятнышка отодвинулись от стены, тут же появились два новых. И снова в форме прямоугольника зашагали в сторону двери.

А скребущий звук повторился. Как будто эта четверка — неужели это белые мыши? — что-то тащит по полу, причем двое толкают, а двое тянут.

Какая глупость!

Профессор потянулся к выключателю и зажег свет, который на мгновение его ослепил.

— Прекратить! — раздался пронзительный, неприятно резкий командный голос.

Когда профессор снова смог видеть, он обнаружил, что это действительно белые мыши. Они тащили диковинный маленький предмет, сделанный, как ему показалось, из батарейки от его собственного крошечного фонарика.

Теперь его толкали три мышонка, стараясь изо всех сил, а четвертый встал между профессором и странным предметом и наставил на профессора какую-то маленькую трубочку.

— Если ти шевелиться, я тебя приконшить, — выкрикнул мышонок с трубочкой.

Пожалуй, вовсе не страх перед трубочкой заставил профессора замереть на месте. Неужели это Блондин? Очень похож… Впрочем, они все были похожи на Блондина, который сейчас летит на Луну!

— Но что ест… кто… пошему?

Три мышонка уже почти скрылись в отверстии кухонной двери. Четвертый пятился за ними.

У самого отверстия он остановился и заявил:

— Ти болван, профессор! Люди все ест дураки. Мы, мыши, будем об вас заботиться.

Он швырнул трубку и исчез в дыре.

Профессор медленно приблизился к оружию, брошенному белой мышью, и поднял его. Это оказалась спичка. Никакое не оружие, а самая обычная обгоревшая спичка.

— Но как… пошему…

Профессор уронил спичку, словно она была раскаленной, вынул из кармана платок и вытер лоб.

— Но как… и пошему?

Он довольно долго стоял не шевелясь, затем медленно подошел к холодильнику и открыл его. В самом дальнем углу нашлась бутылка.

По правде говоря, профессор был трезвенником, но иногда даже трезвеннику требуется выпить. И это был как раз тот случай.

Профессор налил себе щедрую порцию.


Ночь, в Хартфорде дождь.

Старина Майк Клири, сторож Хартфордской лаборатории, тоже решил приложиться к бутылочке. В такую погоду человек, страдающий от ревматизма, нуждается в хорошей порции спиртного, чтобы немного согреть внутренности после обхода территории под проливным дождем.

— Отличный денек для уток, — пробормотал он и захихикал, радуясь собственному остроумию: стаканчик был уже не первым.

Он вошел в здание номер три, миновал склад химических реактивов, комнату с контрольно-измерительными приборами и транспортный отдел. Фонарь, висевший у него на боку, отбрасывал на стены причудливые тени.

Но они не пугали Майка Клири, ведь он провел с ними в этом здании десять лет.

Он открыл дверь в помещение для подопытных животных, потом, не закрывая ее, вошел внутрь.

— Ну и дела, — выдохнул он. — И что тут происходит?

Дверцы двух больших клеток, в которых сидели белые мыши, были широко распахнуты. А два часа назад он ясно видел, что они закрыты.

Подняв повыше фонарь, Майк Клири заглянул в клетки. Обе были совершенно пусты. Ни одной мыши.

Майк Клири вздохнул. Естественно, в случившемся обвинят его.

Ну и пусть. Парочка белых мышей стоит недорого, даже если ему придется заплатить за них из своего жалованья. Он и заплатит, если начальство посчитает, что это его вина.

«Мистер Вильямс, — скажет он боссу, — когда я делал первый обход, двери были закрыты, уж можете не сомневаться, а потом вдруг оказались открытыми. Лично я считаю, что замки никуда не годились, старые были замки, но если вам так хочется во всем виноватить меня, сэр, возьмите и вычтите из моего…»

Едва различимый звук за спиной заставил его быстро повернуться.

В углу сидела белая мышка или кто-то очень похожий на белую мышь. Только эта мышь почему-то была в брюках и рубашке и…

— Боже праведный! — почти с благоговением прошептал Майк Клири. — Неужели я допился до белой горячки?

И тут ему в голову пришла новая мысль.

— Или, может, вы из маленького народца, сэр, прошу прощения?

Дрожащей рукой он сдернул с головы шапку.

— Кретин! — заявил белый мышонок и тут же исчез.

На лбу Майка Клири выступили капельки пота, по спине потекли холодные ручейки, подмышки тоже взмокли.

— Точно, — пробормотал он. — Это белая горячка!

И затем поступил совершенно нелогично, вопреки только что сделанному заявлению: выхватил из кармана бутылку и одним глотком прикончил остатки ее содержимого.


Темнота и рев.

Митки разбудила неожиданно наступившая тишина. Он проснулся и обнаружил, что находится в кромешной темноте замкнутого пространства. Голова и желудок у него отчаянно болели.

И тут он понял, где оказался. В ракете!

Двигатели перестали работать, а это означало, что он падает, падает на поверхность Луны.

Но как?.. Почему?..

Он вспомнил радиопередатчик, который будет транслировать звуки из ракеты на профессорский коротковолновый приемник, и в отчаянии крикнул:

— Профессор! Профессор Обербюргер! Помогите! Это ест…

Но его голос заглушил другой звук.

Пронзительный свист, означавший, что ракета мчится сквозь воздух, сквозь атмосферу.

Луна? Неужели профессор прав в том, что астрономы ошибаются относительно Луны, или же ракета падает на Землю?

Так или иначе, заработали стабилизаторы, и ракета начала замедлять ход, а не ускоряться.

Резкий толчок заставил Митки задохнуться. Включились тормозные стабилизаторы. Если они…

Бум!

И снова в глазах Митки и вокруг него все потемнело. Мрак и обморок, и когда две двери открылись, чтобы впустить внутрь свет сквозь решетку из бальзы, Митки этого не видел.

Сначала не видел, потом пришел в себя и застонал.

Его взгляд сфокусировался на решетке, затем проник сквозь нее.

— Луна, — пробормотал Митки.

Через прутья решетки он дотянулся до щеколды и открыл ее. Опасливо высунул крошечный серый носик из двери и огляделся по сторонам.

Ничего не произошло.

Он убрал голову назад и повернулся к микрофону.

— Профессор! Вы меня слышать, профессор? Это ест я, Митки. Ваш Блондин нас обманывает. И еще… он схватить генератор Икс-девятнадцать! Я боится, что он задумываль. Какой-то плохой веш, или он бы мне сказать, нет?

Наступила тишина, и Митки задумался.

— Профессор, я дольшен назад возвратись. Не за себя. Нушно остановить Блондина! Мошет, вы мне помогает. Я умей переделать передатшик в приемник, так я думай. Это ест легкий дел. Приемники ест простой штука, нет? А вы поскорей делай ультракороткий передатшик, как этот. Да, я начинает сразу. До свидания, профессор. Я меняй провода.


— Митки, ти меня слышать? Митки? Слушай внимательно. Я дам инструкций и буду повторяль кашдый полчаса, вдруг ти не услышаль с первый раз. Первое: когда услышайт инструкций, выключай приемник, чтобы экономить энергия. Тебе будет нушен батарейка, чтобы снова сделать старт. Больше никаких передаш. Не нушно мне отвешай. Расшеты и направление потом. Снашала проверь топливо. Я заправлять больше, чем нушно, я думает, его хватит, потому что старт с Луна, где низкий гравитаций, требовать меньше энергия, чем с Земля. И…

Профессор все повторял и повторял свои инструкции. То и дело возникали проблемы, потому что существовали некоторые вещи, которые он сам мог сделать только на месте, но он верил, что Митки сумеет справиться.

Он уточнял детали, снова и снова повторял, каким должно быть направление и как лучше выбрать время. Он много говорил, только не сказал, как Митки сдвинуть ракету с места и развернуть ее в сторону Земли. Но Митки был умным мышонком, и профессор это знал. Возможно, при помощи рычагов управления ему каким-то образом… если он сумеет отыскать рычаги…

Профессор все говорил и говорил до самой ночи, и наконец голос доброго профессора Обербюргера охрип, он ужасно устал и вдруг крепко заснул прямо на середине девятнадцатого повторения своих инструкций.

Когда он проснулся, ярко светило солнце, а часы на полке били одиннадцать. Он встал и с удовольствием потянулся, затем снова сел и наклонился к микрофону.

— Митки, ти мошешь…

Нет, все бесполезно. Если Митки не услышал одного из его вчерашних посланий, сейчас уже слишком поздно и сделать ничего нельзя. Батарейки Митки, то есть батарейки ракеты, наверное, сели, если его приемник все еще включен.

Профессору ничего не оставалось, как ждать и надеяться.

Ждать было тяжело, а надеяться еще труднее.

Ночь. День. Ночь. И еще ночи и дни. Прошла неделя. Митки так и не прилетел.

Снова, как в прошлый раз, профессор поставил мышеловку и поймал Минни. И снова, как в прошлый раз, стал о ней заботиться.

— Минни, Минни, мошет, твой Митки скоро будет у нас. Но, Минни, пошему ти не умей говорить, как он? Если он строить генератор Икс-девятнадцать, пошему не ушить тебя? Я не понималь. Пошему?

Но Минни не сказала ему почему, поскольку не знала. Маленькая мышка с опаской наблюдала за ним и слушала, но ничего не говорила. Они узнали почему, только когда Митки вернулся. И еще — что самое удивительное — потому что он не успел смыть белую краску.


Митки очень удачно приземлился. Ему удалось выбраться из ракеты, и через некоторое время он понял, что может идти.

Но он оказался в Пенсильвании, и ему потребовалось два дня, чтобы добраться до Хартфорда. Не пешком, разумеется. Он спрятался на заправочной станции, дождался, когда подъехал грузовик с коннектикутскими номерами, и, пока тот заправлялся, потихоньку пробрался на него.

Последние несколько миль он прошел пешком, и наконец…

— Профессор! Это ест я, Митки!

— Митки! Мой Митки! Я уше почти потеряль надешда тебя видеть. Скаши, как…

— Пошше, профессор. Я все рассказать потом. Снашала, где ест Минни? Она у вас? Она потеряйся, когда…

— Минни в клетка. Я о ней заботился, для тебя. Тепер я могу ее выпускать, нет?

И он открыл дверь проволочной клетки. Минни осторожно вышла наружу.

— Господин, — сказала она и посмотрела на Митки.

— Что?

— Господин, — повторила Минни. — Вы белый мышь, и я ваша рабыня.

— Что? — снова повторил Митки и посмотрел на профессора. — Что это ест? Она говорит, но…

Профессор изумленно раскрыл глаза.

— Я не знать, Митки. Со мной она не разговаривайт. Я не знать, она… Подошли, она говорит про белый мышь. Может, она…

— Минни, — сказал Митки, — ти меня не знать?

— Вы белый мышь, господин. И я говорить с вами. Мы долшны говорить только с белый мышь. Вот я и молшать.

— Кто? Кто не дольшен говорить, кроме белый мышь?

— Мы, серый мышь, господин.

Митки повернулся к профессору Обербюргеру:

— Профессор, мне кашется, я понимать. Это хуше, чем я… Минни, что дольшны делать серые мыши для белый мышь?

— Все, господин. Мы ваши рабы, мы дольшен работайт, мы ваши сольдат. Мы подшиняйся император и все другой белый мышь. Все серый мышь будут учиться работать и срашаться. А потом…

— Подошди, Минни. Я кое-что придумал. Сколько будет два и два?

— Шетыре, господин.

Митки кивнул:

— Иди назад в клетку.

Он снова повернулся к профессору:

— Видите? Он совсем мало повышает ум серых мышей. Его уровень — ноль-два, он немного умнее другой белый мышь и отшен умней обышный мышь, которых они сделает сольдат и раб. Дьявольский мысль, нет?

— Дьявольский, Митки. Я не зналь, что мышь мошет пасть так низко, как… как некоторый шеловек, Митки.

— Профессор, я стышусь, что я мышь. Тепер я видеть, что моя мешта о Мышландии и друшбе людей и мышей — это… мешта. Я ошибся, профессор. Но мы не мошем думать о мештах, надо действовать!

— Как, Митки? Мне звонить в полиция и просить их арестовать…

— Нет. Люди не мочь их остановить. Мыши умеют прятаться от люди. Они делают так всю шизнь. Миллион полицейских, миллион солдат не смогут поймать Блондина Первого. Я дольшен сам.

— Ти, Митки? Один?

— Ради этого я возвращайсь с Луна, профессор. Я такой ше умный, как он. Я один такой мышь.

— Но он имеет белый мышь… другие, много, который с ним. У него охрана, наверное. Что ти мошешь один?

— Я могу найти машину. Генератор лушей Икс-девятнадцать, который повысил их интеллект. Понимайт?

— И что ти будешь делать с машиной, Митки? Они ведь уше…

— Я могу ее замкнуть, профессор. Перенастроить и замкнуть, и она отнимает ум в один короткий мгновений. И тогда все искусственно повышенные интелекты будут исчезать — в радиусе один миль от нее.

— Но, Митки, ти тоше будешь там. Твой интеллект тоше будет страдает. Ти это делать?

— Да, я это делать. Ради мира на Земле. Но у меня есть в рукав один козырь. Мошет быть, я вернуть свой ум.

— Как, Митки?

Маленький седой человечек склонил голову к выкрашенному белой краской серому мышонку, и они принялись обсуждать мужество и героизм, а также судьбу мира. И ни тот ни другой не видели в происходящем ничего смешного. А было ли это смешно на самом деле?

— Как, Митки?

— Сначала будем поправлять белый краска. Чтобы я суметь их обманывает и ходить мимо страша. Я буду внутри или около Хартфордской лабораторий — Блондин прибыль оттуда. Там он находить другой белый мышь, чтобы вместе действоваль. Но снашала я построить второй генератор. И буду повышать уровень интеллекта Минни до моего. А потом научу ее включать генератор. Вы понимайт? Когда я лишусь ума, попортив машину в лабораторий, у меня ест мои инстинкты и мой мышиный интеллект. Думаю, они приведут меня сюда и к моей Минни!

Профессор кивнул.

— Великолепно. До лабораторий отсюда три миль, замыканий не повредит Минни. И тогда она мошет восстановить твой интеллект.

— Да. Мне нушна самая лутшая проволока, что у вас ест. И…

На сей раз генератор появился на свет очень быстро. У Митки был помощник, причем весьма умелый и знающий, настоящий специалист своего дела. Кроме того, Митки не пришлось таскать необходимые детали под покровом ночи — профессор обеспечил его всем необходимым.

Как-то раз, когда они работали, профессор вдруг кое-что вспомнил.

— Митки! — неожиданно позвал он. — Ти ше побываль на Луна! Я чуть не забывайт тебя спросить, как она.

— Профессор, я так хотел быстрее возвращаться назад, что ничего не видель. Я забыль смотреть!