загрузка...
Перескочить к меню

Обнаженный меч (fb2)

- Обнаженный меч 1008K, 408с. (скачать fb2) - Джалал Баргушад

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Баргушад Джалал Обнаженный меч

I СЛАДОСТНЫЙ АД

Не завидуйте тем, кто служит в роскошных дворцах, заманчивых с виду.

Они находятся на корабле с прогнившим днищем и ловят рыбу в бушующем море.

Если счастье улыбнется им, улов будет удачен,

если же нет — пойдут ко дну вместе с кораблем.

Мать халифа Гаруна ар-Рашида, Айзурана хатун, была властолюбива подобно Агриппине — матери императора Нерона[1]. Влияние ее было таково, что она при Гаруне ар-Рашиде была как бы вторым халифом. Исламским государством по сути управляла Айзурана хатун, хотя официально халифствовал ее сын. Гарун так же, как Нерон, был вечно занят развлечениями — охотой и всякими иными забавами. Что ни день задавал пышные пиры под Золотым деревом Золотого дворца, любуясь в мягком свете, идущем от канделябров, полуобнаженными танцовщицами и внимая пению обольстительных рабынь. Халиф предавался грезам, упиваясь голосом своей наложницы Гаранфиль, ощущая себя в объятиях гурий, источающих райское благоуханье. Ему не надоедало вновь и вновь слышать из уст своей возлюбленной протяжно-певучие стоны:

Пронзила грудь мою
стрела любви,
к тебе обращены
мольбы мои.
Потерян
сердца моего покой,
взамен обретены
печаль с тоской[2].

Пиры проходили весело. Когда же ощущалось их однообразие, стольник халифа, его закадычный друг-приятель поэт Абу Нуввас[3] придумывал для него иные развлечения… Гонцы и глашатаи, поспешно оседлав своих сытых жеребцов, скакали по мощеным улицам Багдада. Их выкрики поднимали переполох в городе:

— Люди, слушайте и знайте — великий и справедливый халиф Гарун ар-Рашид направляется на охоту! Никому на улицах не показываться!

Халиф Гарун, облаченный в охотничий наряд, подзывал подаренного индийским послом пса Сейюри, который мог одолеть даже льва, и с белым соколом на плече усаживался на украшенного роскошной сбруей Вороного коня…

Кто же станет обращать внимание на шум и угрозы скороходов, стражников и глашатаев? Весь Багдад глазел на халифа Гаруна, направляющегося к вавилонским болотам на львиную охоту. Головы, покрытые черными чадрами, прятавшими лица за золотистыми покрывалами, высовывались из ворот и окон, выходящих на улицу. Несметное число горячих черных глаз украдкой следило за халифом. Многие говорили:

— Не конь под ним, а дар божий. Целого города стоит!

Вороной конь занимал зевак больше, чем сам халиф. Конь халифа Гаруна, подобно коням древних падишахов-сасанидов, был в драгоценной сбруе, холка и хвост его были окрашены хной. Грива коня была ухожена, как девичьи косы. Золотое седло сверкало вделанными в него драгоценными камнями. И стремена были золотыми. И узда покрыта редкостными жемчугами. Вороной блистал, как светильник. Иноземные купцы спорили:

— Ты говоришь, что этот конь красивее Дуль-Дуля — коня самого имама Али[4]?

— Не видишь сам? Это же и так ясно.

— Если этого коня с его сбруей вывести на базар, у кого хватит денег купить его?

— Даже первому работорговцу Багдада Фенхасу Вороной не по карману. На базаре Сугулабд, где торгуют рабами, за этого коня дадут самое меньшее десять тысяч рабов…

Несколько дней и ночей вблизи вавилонских болот, на лугах Савада ветер раздувал белые шатры. Псари, направив в болота гончих, с криком и шумом выгоняли львов. Львы попали в сети, в глубокие ямы… Сразу несколько стрел выпускалось по бьющемуся в яме озлобленному льву. Халиф Гарун получал особое удовольствие, когда львы начинали слабеть. Сейюри прыгал в яму, хватал очередного льва за горло, и, вытащив из ямы, кидал к ногам Гаруна.

В Золотом дворце только и было разговору, что об удачной охоте халифа, о его развлечениях в музыкальном шатре со своей любимой певицей Гаранфиль, о вольных выходках его стольника Абу Нувваса.

Во дворце говорили, дескать, на подъезде к вавилонским болотам, поэт Абу Нуввас, бахвалясь, ослабил поводья и молниеносно промчался мимо халифа, опережая его.

— Эгей! Где тот храбрец, что догонит меня? — воскликнул Абу Нуввас, подмигнув халифу Гаруну: — Ну, что же вы? Кто отстанет, окажется добычей львов.

Халиф Гарун понял, что Абу Нувваса распирает от вина, и не придал значения его дерзости, даже прикрикнул на всадников, что вознамерились было унять его пыл.

— Не трогайте поэта! На охоте такое в порядке вещей, это не Золотой дворец.

Всадники попридержали своих коней. Но хмельной поэт продолжал чудить. Повернув коня, как победивший полководец, прогорланил:

— О, повелитель правоверных, поменьше расхваливайте своего Вороного, не то он подведет вас, и вы угодите в лапы ко львам.

Тут халиф Гарун ар-Рашид рассердился и одернул зарвавшегося стольника:

— Эй, виршеплет, что, тебе голову на плечах носить надоело? Абу Нуввас тотчас опомнился и, подняв лицо к солнцу, ответил с улыбкой:

— О, повелитель правоверных, моя персона — Венера на небосклоне, а Венера опережает солнце, чтобы возвестить всему миру о его приходе.

Настроение халифа Гаруна поправилось:

— Поэт, пока я жив, тебе смерти не видать. За эти слова дарю тебе десять рабов.

Абу Нуввас, поклонившись властелину, пустил коня вскачь к вавилонским болотам и выкрикнул на скаку:

— Не связывайся с пустоголовыми!..

А когда охотничьи приключения приедались халифу, он, покосившись на Абу Нувваса, усмехнулся:

— Субханаллах![5]

Это было условным знаком, по которому следовало придумать новую затею. Стольник сразу же оживлялся. Благо, найти забаву для повелителя правоверных в благословенном Багдаде было не трудно! И без того весь исламский мир из конца в конец был игрушкой в руках халифа. Играть чужими судьбами у него вошло в привычку.

Скаковое поле Багдада содрогалось от топота и ржанья коней. Лавина всадников, чьи руки стали железными, закалились в страшных битвах, припадала к лохматым гривам черных рослых коней, молнией проносилась перед халифом. Легкотелые, ловкие всадники, ожидая щедрой награды, старались показать халифу свою удаль. После скачек начинали игры совланджан и тура, которые очень любил Гарун ар-Рашид… Участники игры вставали на голову в седлах, скатывались с них. Прижимаясь то к одному, то к другому боку коня, на скаку спрыгивали на землю и вновь вскидывались в седла, пролетая мимо халифа, размахивая клинками, выкрикивали:

— Смерть хазарам! Хотим в Дербенте показать свою силу хазарам!

— Хотим!

— О, повелитель правоверных, если наместник Андалузии Первый Правитель еще раз ослушается, пошли нас на него!

— Пошли!

— Великий властелин, если Византия откажется платить дань Багдаду, мы всю ее землю перетащим в мешках!

— Перетащим!

— Ваше величество, хуррамиты склонятся перед нашими мечами! Сын Шахрака Джавидан падет пред нами на колени!

— Падет!

Истинная цель этих состязаний заключалась в том, чтобы показать народу силу и мощь халифа.

Однако и скачки, и верховые игры утомляли халифа. И снова произносилось:

— Субханаллах!..

На скаковом поле появлялись шуты и скоморохи, о которых говорилось, что они могут рассмешить и мертвых. Они выходили разодетые в парчу, большеносые, длинноногие и длинношеий, с разорванными ртами. О таком действительно можно было сказать: "рот до ушей". Шут, выряженный летучей мышью, крепко схватив за ноги жонглера, изображающего лисицу, писклявым голоском умолял его:

— Спрячь меня, если днем стану летать, позарятся на мою красоту да и пристрелят.

Бывало, иные со смеху даже сознание теряли. Хохот сотрясал все поле. Халиф, запрокинув голову, безудержно хохотал. Шуты рядились то обезьяной, то лисицей, то львом и до упаду смешили халифа — любителя повеселиться. Иногда они принимались читать стихи, кувыркаясь по земле:

Умнее всех казиев
был мой осел,
сказки рассказывал
милый осел.
И вдруг (о, оказия!)
сдох мой осел.
Однажды мне приснился он,
и наказаньем стал мне сон.
Студеной водою
поил я тебя,
отборной едою
кормил я тебя,
мой умный, красивый осел,
мой шёлковогривый осел.

Слово "осел" обычно употреблялось в едких сатирах на казиев, под ослами именно они и подразумевались. Слушая такие стихи, халиф Гарун покатывался со смеху. Придворные, угодливо подражали ему, а он внезапно произносил:

— Субханаллах!..

В Золотом дворце шахматисты, позевывая, ожидали возвращения халифа со скакового поля.

Халиф негромко бросал главному визирю Джафару ибн Яхья Бармакиду:

— Пусть начинают!

— Повиноваться повелителю правоверных — наш долг…

Начиналась шахматная игра. И здесь халиф щедро награждал победителя. Самых дорогих подарков Гаруна удостаивался знаменитый шахматист Хафиз Шатренджи. Получив подарок, он играл с сыном халифа Мамуном. И, как правило, нарочно проигрывал ему. Наконец сам халиф Гарун садился играть с сыном Мамуном победителем многих шахматистов. Мамун обыгрывал и отца.

Халиф Гарун, конечно же, досадовал, однако виду не подавал.

— Сыграем еще раз! — произносил он ровным голосом.

И тут Мамун нарочно проигрывал отцу, чтобы тот не огорчался. Чувствуя это, халиф Гарун и радовался, и печалился. Неужели его сын, рожденный от персиянки Мараджиль хатун, так способен? Неужели его, халифова, сообразительность так притупилась? Неужели он нуждается в поблажках?

Когда надоедали и шахматы, халиф Гарун предавался играм, которые были несовместимы с его положением. Вместе с главным визирем Джафаром, которого он называл "братом", в каком-нибудь безлюдном уголке дворца, заключив пари, устраивали петушиные или собачьи бои. А судьей этих боев назначался Абу Нуввас. И всякий раз, обычно, пес главного визиря бывал побежден, или же петух его весь обливался кровью. Халиф, обрадованный победой, подмигивал Абу Нуввасу: "Пошли!"

Абу Нуввас, захмелев от вина, часами просиживал вдвоем с халифом Гаруном, беседовал с ним и читал ему игривые стихи:

Не дева — диво! Погляди,
как бесподобно сложена!
Тюльпаны щек ее кричат:
"весна пришла, весна настала!"
Уста прекрасней, чем мечта.
О сколь же сладостна она!
За взор единственный отдать
и тысячу динаров — мало!

Великий халиф Золотого дворца так увлекался играми, затеями и кутежами, что еле находил время, чтобы хоть раз в месяц посетить свою нежную, умную и красивую жену — главную малику — Зубейду хатун. Этой желанной ночи даже больше, чем сама Зубейда хатун, ожидали дворцовые машшате, в обязанности которых входило умащать и наряжать дворцовых красавиц, а также евнухи, танцовщицы, певицы и служанки и прочая челядь. В честь главной малики наутро после ночи, когда он удостаивал посещением ее спальню, халиф отпускал на волю сто дворцовых рабов. Это было своего рода восточной хитростью. Халиф был очень коварен. Он даже для узников, содержащихся в темницах, в дни религиозных праздников приказывал чеканить специальные динары. Из-за особого знака на этих монетах, их могли тратить только узники. Обычно, если Гарун ар-Рашид предавался развлечениям, на халифском троне восседала его мать — Айзурана хатун. Это не вызывало в нем тревоги и подозрений. Наоборот, в любом трудном деле он после совещания с главным визирем Джафаром обращался к матери:

— Моя мудрая родительница, эти гяуры — хуррамиты[6] в Баззе никак не утихомирятся. Как с ними справиться? Скольких наших сборщиков налогов убили! Сколько раз грабили на Араксе наши караваны по дороге из Багдада в Дербент! Меч не берет этих гяуров.

— Мой мудрый сын, не считай легким делом уничтожение этих одевающихся в красное нечестивцев. В открытом бою они могут одолеть тебя. Тут надо действовать с умом. Ты поддерживай тайную связь с Абу Имраном, пообещай ему большую награду. Друзей и тысяча — мало, враг — и один много. Ты должен увеличить число друзей. Запомни, червь точит дерево изнутри… Мы уничтожили такого сильного падишаха, как Сасанидский, но Азербайджан все еще не покорен. И пока он не будет покорен, тебе по ночам сна не знать.

— Ясно, моя мудрая родительница. До последнего дыхания буду стремиться покорить Азербайджан.

Когда гонцы привозили из Базза красноперые письма, казалось, что на морщинистом лице Айзураны хатун змеи извивались: "Не знаю, что надо этим гяурам от сына моего?! Ладно!.. Я расправлюсь с ними! Да вот пока наши мысли заняты этим аистошеим главным визирем. Да еще византийцы беспокоят. Да и хазары навострили свои кинжалы, собираются на Дербент напасть. Наместник Андалузии Первый Правитель[7] не желает признавать моего сына. Хорошо, хоть французский король Карл Великий[8] в дружбе с моим сыном. Он в будущем и утихомирит Правителя. Творец создал не только его, но и того, кто покарает его. Не пойму, что творится с этими неуемными египтянами! Что ни день — новый мятеж. Видимо, звон хуррамитских мечей и до них дошел. Ничего, я еще не умерла. Не дам расколоться халифату, не позволю отторгнуть и клочка земли".

Однако халифат терял устойчивость. Удержать его на ногах было крайне трудно. Айзурана хатун ума не могла приложить, что и как предпринять. Денно и нощно охраняя престол сына, думала, искала выход, подобно тому, как змея ищет лазейку.

Особенно изводили Айзурану хатун и халифа Гаруна тайные дворцовые интриги. Мать и сын более чем явных, опасались тайных врагов. С одной стороны, спесивая персидская знать, сплотившаяся вокруг главного визиря Джафара, с другой стороны, грызлись между собой избалованные, упрямые жены халифа. Дело дошло до того, что даже любовница главного визиря Джафара, родная сестра халифа Гаруна — Аббаса, благоволила к персам. Она давно, ссылаясь на то, что обижена супругами брата, жила в летнем дворце Нахраван. Уже несколько лет главный визирь Джафар по ночам, оседлав коня, поспешал туда — на свидание с нею. Аббаса родила от главного визиря Джафара двух мальчиков. С самого начала дворец Аббасы охранялся людьми главного визиря и все держалось в строжайшей тайне.

Аббаса хотела, чтобы в будущем престолом ее брата Гаруна завладел один из ее сыновей. Ей не было известно, что Зубейда хатун неусыпно следит за главным визирем Джафаром, настойчиво выведывает все его тайны, выжидает удобного случая, чтобы сообщить халифу Гаруну обо всем.

События, одно страшнее другого, происходящие в Золотом дворце, еще многих заставят сложить свои головы на плахе палача Масрура. Некоторые придворные, не задумываясь об этом, занимались своими делами. Постепенно страсти разгорались, разлад внутри семьи Гаруна обострялся все больше.

II ОПОЧИВАЛЬНЯ ХАЛИФА

Дом с доброй женой — рай, со злою женою — ад.

Пословица

Персы, занимающие важнейшие должности и пользующиеся влиянием в Золотом дворце, завели речь о наследнике престола, и слухи об этом передавались из уст в уста, расползались по всему халифату, принимали опасный оборот, порождали смуту. Над чьей головой поднимется острый меч главного дворцового палача Масрура? Это было неизвестно. Известно было только то, что чувства ревности и соперничества между женами халифа Гаруна изо дня в день разгорались. Домогания в споре о наследнике престола, как пламя на стыке ветров, обдавало то ту, то другую. Жены были поражены этой, такой неизлечимой болезнью, что даже священный черный камень Мекки — хаджари-асвад[9] не помог бы им.

Приверженцы главного визиря Джафара оттесняли арабскую знать и потому арабы искали влиятельного и доверенного союзника во дворце. Все надежды они возлагали только на главную малику Зубейду хатун, а та находилась в Табризе. Зубейда хатун заболела лихорадкой и до выздоровления вынуждена была оставаться в Табризском летнем дворце.

Главная малика воротилась в Багдад неожиданно. Ее приезд озадачил персов, обрадовал арабов… Вечером того дня, когда солнце вошло в созвездие Овена, Зубейда хатун уже была в опочивальне халифа Гаруна. Рабы, рабыни и евнухи поздравляли друг друга. Очень многие из них гадали: кому из них, дворцовых невольников, улыбнется счастье на этот раз?

Зубейда хатун притворялась, будто обижена на халифа. Она по своей привычке не спешила — сначала зажигала одну за другой свечи, затем, покачивая тонким станом, принималась жаловаться. И, заполучив каменное сердце халифа в свои изнеженные руки, превращала его в мягкий воск и, только добившись нужных ей обещаний, платила дань.

Вот и теперь, халиф Гарун, превратившись в тень Зубейды хатун, которая не спеша зажигала по одной свече, топтался возле нее и, касаясь руками осыпанных золотой пыльцой пышных волос жены, не отрывал вожделенных взглядов от ее пышной груди, источающей аромат полевых цветов. Зубейда хатун, смерив мужа особым взглядом, сказала:

— Потерпи. Можно ли мне осмелиться открыто поговорить с моим добрым и справедливым повелителем?

Халиф догадался, о чем думает жена. Он, тихонько прикоснувшись губами к звездным кудрям Зубейды хатун, прошептал:

— Моя красавица должна знать, что в такие мгновения власть переходит к женщине.

Зубейда хатун зажгла последнюю свечу и присела на краешек ковра, разостланного посреди опочивальни.

— Ты знаешь, почему возник обычай, по которому свечи в спальне зажигает сама госпожа?

— Почему?

— Чтобы мужу было приятно. Я зажгла все свечи. А ты пообещай зажечь хотя бы один из ста светильников моей души.

— Красавица моя, я ведь сказал, что этой ночью повелительница — ты!

Зубейда хатун приободрилась:

— Повелитель правоверных должен знать и то, что я не только супруга ему, но и верная охранительница его высокого престола. Когда одетые в красное хуррамиты подняли восстание в Баззе, персы во дворце от радости не знали, что сделать. Когда ты на вавилонских болотах охотился на львов, я по ночам не могла заснуть в этом дворце. Если бы не страх перед тобой, персы, наверно, даже подмогу послали бы Джавидану. В Табризе думы совсем извели меня. Главный визирь все прибрал к своим рукам. Долго ли ему хозяйничать в Золотом дворце?

Халиф, положивший голову на колени Зубейды хатун, обнял ее тонкий стан.

— Моя красавица должна понять, что в этой реке всего один кувшин потонул и тот выловили. Как един аллах во Вселенной, так един и повелитель в халифате. Главный визирь Джафар в лучшем случае может быть приравнен к моему псу Сейюри.

— Да возвысит тебя всемогущий аллах еще более. Но я желаю, чтоб ты узнал, что тот самый главный визирь Джафар, которого ты всегда называешь "братом", уже давно зарится на твой престол. Знай, при первом же удобном, случае он погубит и тебя, и твоего сына. Помнишь, провожая меня в Табриз, ты говорил, что "доверять врагу — быть врагом себе, радовать предателей — значит убивать преданных!" Ты же дал главному визирю такую волю, что многие друзья отвернулись от тебя, даже твой баловень и наперсник Абу Нуввас готов сбежать в Египет… Стража дворца подчиняется главному визирю. Разве можно полагаться на этих коварных персов? Клянусь святой Меккой, они могут снова поднять знамя кузнеца Гявы[10]. Повелитель правоверных, вероятно, знает, что персы весьма искусны в шахматной игре. Даже твой сын Мамун, рожденный от персиянки Мараджиль хатун, побеждает достославного шахматиста Хафиза Шатренджи. Нам надо быть очень осторожными с персами, изворотливыми и в государственных делах, как в шахматах, не то беды не оберешься. Скажу и то моему повелителю, что брат с братом может поделить только материнское молоко. Слава аллаху, Амин с Мамуном и вскормлены не одним молоком.

Если халиф Гарун не отвечал, то Зубейдэ хатун пуще распалялась на тех, кто во дворце был ей не по душе, наговаривая на них. И сейчас она, забыв про главного визиря Джафара, напустилась на аль-Кинди[11], самого влиятельного философа при дворе:

— Повелитель мой, если ты не прогонишь этого христианина, то персы поднимутся на нас. Этот поп-пройдоха все время забивает голову Мамуну дурными мыслями. Я несколько раз вот этими ушами слышала… Он говорил Мамуну, дескать, повелитель, уничтожая бунтарей-хуррамитов всех без разбору, поступает неблагоразумно. Если так пойдет, с кого будут взиматься подати и налоги? С мертвецов? Казна оскудеет, многие, обеднев, опустятся до положения дервишей. Аль-Кинди хочет показать, что халифа во дворце никто больше него не любит.

Рука халифа Гаруна ар-Рашида неподвижно лежала на спине Зубейды хатун. Он молчал, будто его слуха вовсе и не коснулось ничего из сказанного. А на душе у Зубейды хатун многое накопилось. Она не хотела, чтоб кончилась ночь и наступило утро. Так, много ей надо было еще высказать мужу-Халифу совсем некстати было выслушивать от жены жалобы, однако ради приличия он набрался терпения и скрывал свое недовольство. Уж больно обидчивой стала Зубейда хатун после возвращения из Табриза. Хорошо хоть слова Мараджиль хатун еще не дошли до нее: "Коза из Табриза воротилась и целый мешок лихорадки приволокла".

Верно сказано: "Двоих мертвецов можно уложить в одну могилу, двух жен держать в одном доме невозможно". Если бы Зубейда хатун услышала, что про нее говорила Мараджиль хатун, то она сама, ничего не говоря халифу, призвала бы главного палача Масрура, велела бы отрубить голову сыну халифа — Мамуну, рожденному от Мараджиль хатун.

Халиф знал, что гнев Зубейды хатун беспределен. И потому, пока Зубейда хатун говорила, на некоторые слова ее вообще не обращал внимания. То улыбался, то легким кивком одобрял слова жены.

— Небесная моя, просьба к тебе…

— Повиноваться повелителю правоверных — мой долг.

— Прошу тебя, давай подсластим нашу беседу. — Он, еще сильнее обняв стан Зубейды хатун, добавил. — Ты же не главный визирь Джафар, чтобы в опочивальне говорить со мной, как в тронном зале. Прошу, пусть моя красавица учтет, что некоторые слова ее могут охладить воздух этих покоев. Помнишь, когда мы еще были обрученными, я сам вез тебя на табризский эйлаг. Там ты сочиняла и читала стихи.

Халиф крепко обхватил нежный стан Зубейды хатун.

Она приглушенно вскрикнула.

— Услада моя, в саду заливаются соловьи. И мы, как соловьи, нуждаемся в песне…

Зубейда хатун, приятным голосом начала нараспев читать свое последнее стихотворение:

Красавица Арабистана
звездою счастья заблистала.
Твоя улыбка так лучится,
такой огонь в твоих очах,
что получить хотя б частицу
не отказался б сам аллах!

— Пой, еще пой!..

Большие, черные глаза Зубейды хатун радостно заблестели, на губах заиграла улыбка. Это еще сильнее разожгло страсть Гаруна. Жена тихонько опустила голову ему на грудь:

— Жаль, что такие стихи читаются не всегда, а только в опочивальне.

Халиф и без того был внутренне напряжен, последнее замечание довело его до предела. Руки, сжимающие стан Зубейды хатун, ослабли. Она, слегка отодвинувшись, невинно заглянула в глаза халифа и шаловливо покачала головой: "Неужто обиделся?" Но постаралась сохранить свое преимущество:

— Всемогущему аллаху ведомо, что истинные поэты пишут стихи для тех, кто знает им цену. Соловьи — настоящие певцы любви и потому их песни всегда так новы. Поэты говорят, что настоящая любовь неведома мужам государственным.

Задрожала красная борода халифа, потемнел шрам у него на лбу.

— С какой целью возлюбленная госпожа стремится опечалить меня этой ночью?

— Разве можно печалить мудрого и великого повелителя? Молю аллаха ниспослать ему долгую, как у гор, жизнь.

…В безоблачном небе расцвели звезды. Время от времени ветер откидывал зеленую шелковую занавесь и тогда из опочивальни отчетливо виделся Млечный путь.

Иногда из села доносился шелест деревьев. Все птицы, ночующие на ветках, спали. Все, кроме соловьев. Они пели вокруг бассейна с фонтанами.

— Как же прекрасны были те дни, когда нас обручили, как мы дорожили друг другом! — Зубейда хатун, слегка вздохнув, переменила разговор. — Помнишь, меня только обручили с тобой, когда я получила в дар Азербайджан. Тогда мы отправились в Дербент. Там в мою честь ты разбил сад, построил мельницу. Потом возвратились в Табриз. Здесь перед летним дворцом, построенным для меня, отрыли полноводной кягриз[12]. Ты сказал: "Вот и кягриз Зубейды хатун". Каждый раз, когда пила воду из того кягриза, вспоминала тебя. Такая вкусная холодная вода в нем! Жаль тех беспечных дней. Помнишь, на Табризском эйлаге ты сплетал для меня венки из цветов. А возвратясь в Багдад, по ночам ты чаще всего со мною прогуливался в дворцовом саду. А потом при лунном свете на парусниках до утра катались по Тигру.

— Дорогая, разве можно такое забыть? Желал бы, чтобы тебя всю жизнь не покидали такие приятные воспоминания.

Зубейда хатун устала тянуть время. Опустила голову на плечо Гаруна. Осыпанные золотой пыльцой пышные волосы низвергались водопадом на плече мужа, сердца обоих забились учащенно. Поднявшись с ковра, они направились к ложу. Гарун был опьянен дыханием красавицы-арабки. Лившееся из окна небесное сияние, смешавшись с мерцанием свеч, осеняло лик супруги халифа, придавало ей еще большую привлекательность. Гарун, опершись на красную шелковую подушку, очарованно и вожделенно взирал на свою жену. Зубейда хатун поднялась с постели, выпрямилась подобно кипарису перед большим, высоким зеркалом. Точеными пальцами, окрашенными хной, поправила спутанные волосы. Как стыдливая девушка, улыбнулась и подмигнула в зеркале Гаруну. Тот еще более распалился.

За время пребывания в Табризе Зубейда хатун по-весеннему расцвела, и взору халифа она представлялась ангелом небесным.

Все служанки Золотого дворца, глядя на Зубейду хатун, не могли удержать возгласов восхищения, говорили только о ее роскошных украшениях. Табризские портнихи сшили для Зубейды хатун новую одежду. Перед посещением мужа несколько машатте[13] искусно нарядили ее.

Зубейда хатун первой в халифате надела чахчур[14] — женские шаровары. Ей они шли. Она и тех сто девушек, которых каждый раз привозила из Табриза для своего сына Амина, выводила во дворцовый сад, облаченными в зеленые шелковые чахчуры.

Изумрудная гилали[15] из китайской камки и розоватая челебия[16] в этот вечер придавали Зубейде хатун сходство с новобрачной. Подобные южной ночи волосы главной малики были прикрыты зеленым тюрбаном. Бесценная тугра[17] увенчивала ее. На тугре красовался чеканенный сокол, крылья и грудь которого были унизаны бриллиантами и рубинами. Изумруд цвета зеленого пламени, украшающий волосы малики, казался привлекательней амулета от сглаза, хоронившегося в прорези между ее белыми грудями. Крупные и мелкие алмазы и изумруды, которыми были усыпаны ее башмаки, искрились при свете свечи. "Глупец, почему не опускаешься на колени и не целуешь ей ноги?!" — мысленно упрекнул себя халиф. Она, как кипарис, покачивалась перед зеркалом. В ушах блестели жемчужины величиной с горошину. Как выразительно сочеталось с цветом ее кожи сияние редчайшего браслета на ее руке. Этот браслет, когда они еще были обручены, Гарун привез ей из Табриза. Бутоноподобные губы Зубейды хатун тронула улыбка. Казалось, когда она улыбается, то и ямочка на щеке подмигивает. Казалось, если прикоснешься к пылающим щекам, то обожжешь руку.

Взгляд халифа Гаруна блуждал по стану женщины, прихорашивающейся перед зеркалом. Он словно бы впервые видел ее. Казалось, что это их свадебная ночь.

"Хвала всевышнему — творцу этой красоты!"

Прошептав это свое любимое выражение, халиф встал и радостно подошел к малике. Осторожно, дрожащими пальцами он расстегнул отделанный изумрудами пояс, который женщина только что надела…

"Извините меня, госпожа! Все, что прикажете, будет исполнено!" Халифа обдало пьянящее женское дыхание.

Отделанное золотом шелковое ложе опять осчастливилось. Зубейда хатун подумала: "Молодчина, Ругия! Должность главной машатте очень подходит тебе. Так нарядила меня! Награда за мной".

Разрисованные золотом ногти малики пылали на спине халифа. Халиф, мысленно сравнивая красоту своей любимой наложницы Гаранфиль с красотой Зубейды хатун, отдавал предпочтение то наложнице, то жене. Во всяком случае сейчас рядом с ним была Зубейда хатун. Халифу показалось, что даже само солнце завидует обаянию этой красавицы.

— Хвала творцу! Боже, есть ли на земле какое-либо создание прекрасней, чем женщина? Богатство женщины обнаруживается "при ограблении"… Будущий государь становится солнцем в лоне женщины… Красавица моя, обещаю, что наследником моего престола будет Амин, ставший солнцем в твоем лоне.

Зубейда хатун была счастлива, она молча захлебывалась от счастья. Точеный нос ее иногда касался груди Гаруна. Наконец она сказала:

— Судьба моя, говорят: "сколько рабов, столько и врагов!" Многие недолюбливают меня. Если они услышат эти твои справедливые слова, лопнут от зависти.

Зубейда хатун не знала, как отблагодарить халифа, как угодить ему по-женски… Но тут в двери неожиданно постучали. Это было величайшим нарушением придворных правил. Халиф растерянно отстранился от Зубейды хатун. В тишине слышалось биение его сердца. Халиф встал, а малика, приподнявшись, села в постели. Кто посмел в такой час беспокоить халифа?! Неужто этот человек не боится смерти?

Халиф подошел к дверям и услышал голос матери:

— Не вовремя я, сынок! Гонец привез письмо с красным пером. Беда! Хазары напали на Дербент. Каковы будут твои приказания? Халиф из-за двери буркнул:

— Имей терпение, родительница моя! Мир не перевернется. Приду посовещаемся.

Халиф, несмотря на то, что настроение его было испорчено, вернулся в объятия Зубейды хатун. Она спросила:

— Что случилось?

— Хазары на Дербент напали.

— Азах! — вырвалось у Зубейды хатун. Халиф успокоил ее:

— Не горюй, я еще не умер, чтоб упустить Дербент!.. Халиф лег и скрестил руки под подушкой. Супруга была рядом "с ним. Душистые фрукты на золотых и серебряных подносах ждали их. В хрустальных графинах алело кутраббульское[18] вино. Золотые чаши с любовными стихами, выгравированными на стенках, были наполнены вином. Халиф, встав, медленно расхаживал по роскошному шемахинскому ковру с изображениями животных и птиц. Гарун ждал совета жены. По краям ковра были вытканы виды Азербайджана. Словно впервые разглядев их, Гарун возмутился: "Проклятые огнепоклонники! Опять подняли голову! Не пойму, чего хотят эти гяуры от халифата? После разговора с матерью я послал с гонцом письмо Абу Имрану. Почему Лупоглазый не предотвращает эти вспышки? Наверно, сил не хватает одолеть Джавидана. Нет, если я не повешу Джавидана, то мне и здесь, в моей опочивальне, не будет покоя!.. Да и хазары!.." Гарун постарался отогнать от себя тревогу. Взяв полную золотую чашу, подошел к жене:

— Спать хочешь?.. Дорогая, погляди, что написано на этой чаше. Слова Абу Нувваса. Прочти — услышу твой голос.

Зубейда хатун произнесла стихи на певучем арабском языке:

Желаю опьяниться,
желаю насладиться,
желаю, чтоб всевышний
меня утешил сам:
я кубок наполняю
пускай же губы милой
прильнут к его краям!

— Мой ангел, понравились ли тебе стихи?

— О, да…

— Небесная моя, жизнь — наслаждение. Не знаю ничего дороже наслаждения. Могу выпить пять ритлов[19] этого изобретенного весельчаком Джамшидом[20] красного вина и сказать "мало". Погляди, вот и кутраббульское вино! Абу Нуввас говорит, что кутраббульское вино превосходит даже нектар и фалернское, любимые напитки древнегреческих богов. После этого я прикоснусь к муганскому вину! Пусть его пьют сами огнепоклонники! Чудесно… Вглядись в цвет кутраббульского вина! Аромат обвораживает. Правы поэты, что нарекли вино "чашей Джамшида", легендарной чашей, в которой можно было увидеть всё и все события. Не знаю, почему пророк Мухаммед лишил мусульман такого удовольствия. Если б я…

— Повелитель правоверных, как можно? — воскликнула Зубейда хатун и обиженно уронила руку на поднос с фруктами. — Зачем трогаешь пророка Мухаммеда?! Неужто и ты вместе с мотазилитами[21] намерен внести изменения в главы священного корана? И без того наши враги, амавиды[22], распространяют про нас всякие небылицы. Нашей погибели добиваются… Повелитель мой, коран охраняет тебя. Крепко держись его. Помни, у тебя такой опасный противник, как главный визирь Джафар. Может, именно он и натравливает на нас хуррамитов. Нам следует с хуррамитами рассчитаться, а не с амавидами!

— Небесная моя, сейчас я думаю только о тебе. В моих глазах ты прекраснее Сухейль[23]. Завтра в честь этой нашей встречи я много рабов отпущу на волю.

В ответ на это проявление любви и внимания Зубейда хатун склонила голову на грудь Гаруна. В зеркале две тени слились, а потом разделились. Будто ядро миндаля распалось на две доли.

…Уже исчезли звезды в багдадском небе. Во дворцовом саду щебетали птицы. Лучи утреннего солнца, пробившись сквозь зеленую занавесь, застряли в растрепанных волосах Зубейды хатун. Она заснула в своей постели, пропитанной ароматами цветов. Красная борода Гаруна, подобно языку пламени, шевелилась на его груди. Спящий халиф, изредка размахивая руками, бормотал во сне: "Визирь, что за черные вести?! Неужто хазары напали на мой вольный город Дербент! Я покажу наглецам! Как?! Хуррамиты опять зажигают огни в своих храмах?! Я навсегда погашу и это их солнце!"

Халиф во сне заковывал в кандалы то напавших на Дербент хазар, то восставших хуррамитов, вешал их на "деревьях смерти". И вдруг рука халифа со всего размаху ударила Зубейду хатун… Оба в страхе вскочили с постели: "Бисмиллах!" Верный черный кот халифа стоял за дверьми. Услышав голос хозяина, он замяукал, и стал царапаться в дверь.

В Золотом дворце заиграли в трубы, забили в барабаны. Это пробудило придворных к утреннему намазу — молитве. С минаретов Багдада раздавались протяжные кличи муэдзинов, призывающих жителей столицы халифата к утренней молитве. Туман сладострастия выветривался из головы Гаруна. Он раскаивался, что ночью не внял предостережению матери и не принял надлежащих мер: "Как это — враг опять напал на нас?! Значит, обнаглевшие хазары захватили Дербент?! Значит, расхищают приданое Зубейды хатун — Азербайджан?! А его жителей уводят в плен к хагану?! И это не сон, а явь?!"

III ЧЕРНОЕ УТРО "ВОЛЬНОГО ГОРОДА"

У кладбищенского вора какое благородство?!

Пословица

На севере Азербайджана наступила пора, когда самые малые ручейки бушуют, как полноводные реки, и даже камни расцветают. В полях неумолчно пели жаворонки. Золотистые бабочки вились, гонялись одна за другой. Но, казалось, в эту пору щедрого цветения великий Ормузд очутился в клешнях у созвездия Рака. В Дербенте утро будто боялось наступить. Стон стоял над городом. Халиф Гарун, увидев таким "вольный город" халифата, Дербент, сошел бы сума. И, может, в золотую чашу той ночи вместо кутраббульского вина плеснул бы отраву. Хазарские тюрки не знали страха. Они разбивали каменных львов, где бы ни попадались им "а глаза эти символы красоты и мужества города. Все небо было окутано дымом. От амбаров нефти и зерна поднималось пламя. Хаган ни перед чем не останавливался, чтобы выказать презрение к величественным "божьим домам", возведенным некогда халифами Амавидами и Аббасидами в Дербенте. Хаган умышленно превратил мечети в конюшни. Из Палестинской и Дамасской мечетей раздавалось ржание жеребцов. А мечети Хаммас, Гейсария, Джа-заир и Мосул стали складами, битком набитыми награбленным добром. Такая дикость хазаров распаляла ненависть к ним.

Улицы и площади, базары и пристани тонули в зловонии. Хазары овладели всеми железными воротами города. Захваченные в плен горожане сгонялись к воротам Глашатая, Сорока, Новым и Туркменским. Толпы пленных двигались, подобно стелящемуся по земле туману. А у ворот Баят и Нарынкала происходила перепись пленных.

В садах Дербента, разбитых халифом Гаруном в честь старшей жены, Зубейды хатун, рекой лилась кровь. Висящих тут и там на "деревьях смерти" мертвецов в доспехах раскачивал ветер, дующий с моря…

Джума мечеть выглядела особенно скорбной. Чуть ниже нее пристань оглашалась воплями и причитаниями купцов. Товары, отнятые у них, перетаскивались с кораблей на сушу, грузились на арбы, запряженные волами и верблюдами.

У Александрийского вала[24] громоздились горы трупов. Низкорослые хазары, опоясанные поверх куцых тулупов широкими ремнями, надвинув на хищные глаза меховые шапки, с мечами в руках рыскали повсюду. То и дело раздавались их выкрики:

— Эй, мокрица, куда лезешь?! Сойди с крепости — оставим от тебя мокрое место.

— Взбирайтесь хоть не на крепость, а на седьмое небо, все равно от нас не уйдете!

— Эгей, где вы? Слушайте и знайте: стопа "колосса на глиняных ногах" впредь не коснется этих мест! Покоритесь хагану!

Над зубчатыми стенами величественного Александрийского вала, гигантские замшелые камни которого были спаяны свинцом" все еще развевались черные знамена. Каких только усилий ни прилагали хазары, но снять их не удавалось. Темные ступени и стены вала поросли травой и кустарником. Воины халифа, хоронясь в кустах и траве, осыпали стрелами хазар, взбиравшихся на стены крепости:

— Эй, дикари, эти священные черные знамена неприкасаемы? Прицельно пущенные стрелы делали свое дело. Хазары метались в бессильной ярости.

— Ну, ничего, сочтемся!..

…Который день Дербент клокотал. Хазарские конники с факелами в руках в предутреннем сумраке кружились возле Александрийского вала. Замечая при свете факелов мертвые тела, они орали на собирателей трупов:

— Ослепли, что ли?! Глядите, сколько падали валяется здесь, уберите!

— Лентяи, поторапливайтесь, скоро солнце взойдет — сюда подойти нельзя будет из-за вони мертвечины!

Собиратели трупов, повязавшие себе рты платками, наткнулись под стеной на большой труп.

— Какой здоровенный, его тоже отнесем сжигать?

Предводитель всадников рявкнул:

— Дурак, сожжешь тело мусульманина, так он же в рай попадет![25] Вали его в яму, закопай!

Собиратели трупов изнемогали. Все вместе они еле приподнимали павших в тяжелых воинских доспехах.

Тела мусульман зарывали в землю, а тела тюрков складывали, как дрова, и поджигали.

Смрад горелого мяса распространялся вокруг. Всадники, прижав к носам рукава, пришпоривали коней.

В Дербенте наступали черные рассветы. Дым, поднимающийся от огромной кучи трупов, окутывал Александрийский вал, а ветер раздувал столбы пламени, прорывающегося сквозь клубы дыма. Пламя дрожащими языками лизало верхние камни вала.

Собиратели трупов, привязав к своим лошадям и мулам еще живых воинов халифа, волокли их к глубоким ямам… Израненные муджахиды — борцы за веру не сдавались до самого конца: из последних сил обхватив хазар, стаскивали их вместе с собой в яму.

Воины халифа были искусными лучниками, хазары несли ощутимые потери. Из бойниц крепости то и дело раздавался свист летящих стрел. Стражники поносили хазар:

— Грабители! Клянусь аллахом, халиф Гарун покарает вас!

— Мерзавцы, мы сложим свои головы за халифа, но не сдадимся!

Хазары, приходя в бешенство, становились еще беспощадней. Но, слыша доносившиеся из ямы стоны воинов халифа, тешились: "подыхайте там, ваш потусторонний мир там".

Много кровавых битв повидал Александрийский вал, но такое бедствие накатилось на него впервые. Все стены вала были испещрены наконечниками стрел.

По рекам Рубас и Инджи плыли трупы. Построенная халифом Гаруном на реке Рубас мельница превратилась в развалины. Колыхались волны и трупы, ударяясь, как дохлые рыбы друг о друга, кружились в мельничном пруду. Бассейны Масруф и Купольный неподалеку от города тоже были завалены трупами.

У всех железных ворот Дербента вооруженные хазары несли караул. Без разрешения хагана никто не смел покидать город и входить в него. Было время, когда халифы не пропускали через эти ворота гонцов хагана с открытыми глазами. Говорили: "Пусть не видят проходов". Бывает, что судьба отворачивается.

Несколько писарей с подвешенными к поясам глиняными чернильницами наспех составляли перечень награбленного и списки пленных. Рябой писарь в тулупе, распухшее лицо которого делало его похожим на дива-страшилище, допрашивал пленника, закованного в цепи:

— Как зовут?

— Шибл.

— Откуда?

— Из Билалабада…

— Род занятий?

— Купец.

— Сколько товаров мы у тебя забрали?

— Караван бумаги.

Услышав слово "бумага", рябой писарь обрадовался. Торопливо повесил на шею Шибла свинцовую пластинку. Купец сглотнул слюну и горестно глянул в сморщившееся от смеха рябое лицо писаря. Два волоска на носу писаря вздыбились, как пики. Надо было найти путь к спасению. Мордастый писарь наставительно дернул его за бороду:

— Ты — одна тысяча пятисотый. Запомни! Одна тысяча пятисотый! И проходи направо.

— Ну, что ж, пройду. — Шибл ненавидяще глянул на писаря.

— Эй, толстобрюхий, поди сюда!

— Иду.

— А тебя как звать?

— Салман!

— А ты чем занимался в Дербенте?

— Я — владелец табуна, лошадник. Приехал купить породистого жеребца на конском базаре. Я не дербентец.

— Жеребец, жеребец. Ха… ха… ха!.. Настоящий жеребец — халиф Гарун ар-Рашид!.. Откуда родом?

— Из округа Мимат… Из Билалабада.

— А ты будешь одна тысяча пятьсот первым. Возьми вот свинцовую пластинку, повесь себе на шею. Не бойся, — голова не отвалится. И ты проходи направо.

— Эй, вояка усатый, иди сюда! Кто ты?

Абдулла[26] сердито ответил:

— Я?.. Маслоторговец!

— Чего орешь, здесь нет глухих!

— У меня голос такой.

— Я же сказал: не труби!

От злости оспины на лице толстого писаря сжались, он замигал, губы посинели. Постучав пером по чернильнице, он пригрозил Абдулле:

— Упрямец!.. Как горький лук, слезу из глаз вышибаешь. Если и на невольничьем рынке будешь так орать, за тебя и одного дирхема[27] не дадут. Понял? Запомни, ты — одна тысяча пятьсот второй. Пройди направо.

Абдулла пропустил мимо ушей угрозу мордастого писаря. Мысленно он был в Билалабаде, рядом с любимой женой Баруменд. "Привези мне алычи…" Ишь, на кисленькое потянуло. Беременна, значит. Бедняжка, если не станет меня, кто же вырастит нашего мальца?

Пленные стояли, понурив головы. Каждый думал о своей участи. Богатые купцы раскаивались, что приехали в Дербент: "И товары потеряем, и жизнь! Ну, и напасть?!" Купцы ворчали на халифа Гаруна: "В голове одни забавы. А хаган грабит халифат. Изволь полюбоваться, что хазары вытворяют в Дербенте!"

Пленных, занесенных в списки у ворот Глашатая, хазары угоняли. Шибл и Салман потерянно переглядывались. Только Абдулла бодрился. Конные хазары, размахивая свистящими длинными кнутами над закованными в цепи пленными, погнали их. Кто плакал, кто причитал, а кто скорбно молчал. Вереницы пленных отдалялись от Дербента. Окутанный дымом Александрийский вал оставался позади. Пленные в отчаянии роптали на самого аллаха:

— Да чтоб его обиталище разрушилось!

— Да куда же запропастился он?!

— Что же не приходит нам на помощь?!

Пленных гнали на север. Вооруженные хазарские всадник" хлестали плетьми вышедших из колонны и отстающих. Солнце склонилось к закату, мир погружался во мрак. Голодные, полуголые, закованные в цепи пленники утопали в дорожной пыли. Вдали виднелись снежные горы. Когда обессилевшие матери, прижимая к себе малышей, пытались присесть у дороги[28], передохнуть, хазары тут же хватались за мечи. А иногда, вырвав детей из материнских рук, кидали их на обочину.

— Дуры, чего ради тащите с собой лишним грузом этих воронят?!

Стоны пленниц поднимались до небес. Они истово выкрикивали: "Да разверзнется земля и появится оттуда игид-храбрец, и принесет избавление нам и нашим детям!"

Не давали покоя и стервятники, слетавшиеся отовсюду. Ястребы, раскинув свои широченные крылья, кружили над пленными и вдруг то один из них, то другой стремглав устремлялись вниз и мгновенно хватали когтями детей, копошащихся в яме. Плач иных детей раздавался с неба, куда их уносили ястребы. Матери поднимали вопли, царапали себе лица, били себя по головам и коленям, и, воздевая руки, взывали к небу:

— О, создатель, помоги, что это за напасть такая на наши головы?!

— О всевышний, разве я для ястреба растила-лелеяла свое дитя?!

— Аллах, где ж твое милосердие? Ох, горе мне, горе!.. По голосу узнала, это мое дитя унес ястреб!

Много женских трупов оставалось на дорогах. Дети, которые едва держались на ногах, падая и поднимаясь, разыскивали своих матерей, ползая по мертвым телам. Некоторые несмышленыши лежали на окровавленных грудях мертвых матерей. И Абдуллу, и Шибла, и Салмана охватил ужас. Все это им словно бы привиделось в страшном сне.

Салман сказал:

— Хазары — звери!

— Нет, — отозвался Абдулла, — разве вы не видели муджахидов халифа Гаруна? С их зверством ничто не сравнится!

— Проклятье и тем, и этим! — плюнул Шибл.

…На запястье Шибла что-то хрустнуло. Руки его высвободились от кандалов. Он ободрился, на лбу у него от сдерживаемого возбуждения выступил горячий пот. Ржавчина проела обруч и цепь оборвалась.

— Моя цепь оказалось трухлявой, — сказал Шибл, — есть надежда на спасение…

Он украдкой освободил руки Абдулле, а тот в свою очередь помог Салману.

Хазарский всадник носился взад-вперед вдоль колонны, подгоняя пленных кнутом:

— Пошевеливайтесь! Вперед!

Выбрав время, Абдулла внезапно вскочил на круп лошади этого всадника, выхватил у него меч и вонзил ему в спину. Из груди всадника вырвался дикий вопль:

— А-а-а-х!

Абдулла, спихнув его, сел в седло. И, подняв меч над головой, протрубил громовым голосом:

— Братья и сестры, попасть на невольничий рынок равносильно смерти! Не жалейте своей крови. Бейте этих разбойников!

Пленные клокочущей лавой обрушились на хазар. Те никак не ожидали нападения закованных в цепи, изможденных пленников. В сумерках на дороге началось невообразимое побоище!.. Женщины зубами, ногтями впивались в лица, выцарапывали глаза хазарам. Мужчины, освобождая друг другу руки, били врагов кандалами.

— Бей!

— Бей!

— Бей!

— Вот так и подохните!

Хазары пришли в смятение: пленных было много, а их — мало. Пленные, срывая с себя свинцовые пластинки, швыряли их, разбредались в разные стороны. На дорогах оставались только тяжело раненные и мертвые. И Шибл, и Салман уже были в седлах: завладели конями двух убитых всадников. Абдулла сорвал с них свинцовые пластинки и натянул поводья:

— Едем со мной!

* * *

…На дорогах, ведущих из Дербента в Барду, столбы пыли упирались в небеса. Между Бардой и Дербентом роились войска хазар. Плодородные ширванские земли вытаптывались копытами коней. Под угрозой оказались и Миль, и Мугань. После поражения войск халифа под Чанаккалой хазары распоясались. Они убивали всех встречных, грабили, жгли города и села. Пленных заковывали в цепи и отправляли хагану.

Наместник Азербайджана Езид ибн Мазъяд был предан мучительной смерти. Весть об этом дошла до Багдада. Поэты Золотого дворца уже сочиняли рифмованные причитания по поводу смерти близкого друга халифа Гаруна — Езида.

Азербайджан остался без правителя. Хаган, извещенный о гибели Езида, творил все, что ему взбредало в голову.

Айзурана хатун, оставшись наедине с сыном, корила его: "В ту ночь предался утехам, не придал значения принесенной мною тревожной вести. Порою от единственного мгновения зависит многое!"

Халиф Гарун, мысли которого все еще были заняты развлечениями, после упреков матери уже который день совещался с ней и с главным визирем Джафаром. Было решено послать на север наиболее сильные и испытанные войска, чтобы остановить и окончательно проучить зарвавшихся хазар.

Гарун даже приказал двинуть против войска хагана резервные пешие и конные части, которые держал в крепостях Шахи, Сенем и Ардебиль на тот случай, если понадобится пригрозить Византии. Византийцы, которые жаждали крови халифа, уже прознали о стремительном нашествии хазар. И потому время от времени завязывались стычки с халифскими стражниками на границе. Халифское войско было озлоблено. Полководцы не знали на ком сорвать досаду, вызванную успехами хазар. Они кидались на север, и по наущению Лупоглазого Абу Имрана обрушивались на повстанцев в окрестностях Базза.

В Билалабадском атешгяхе — храме огнепоклонников собралось много женщин. Здесь была и жена Абдуллы — красавица Баруменд: "Мой верный супруг, не задерживайся в Дербенте! Привези мне алычу. Если рожу сына, имя ему дашь ты, если дочь — назову сама!"

У Абдуллы, поспешающего в Билалабад, звенело в ушах, значит, кто-то вспоминал его…

IV СЫН ОГНЯ

Семя, которому суждено прорасти,

пробьется и сквозь камень

Несчастье иногда вламывается и в двери счастливцев. Казалось, женщины деревни Билалабад такими хмурыми и родились. Казалось, в этой деревне никто за всю жизнь так и не узнал, что такое улыбка. Казалось, весь огонь деревни похитил бог зла Ахриман[29] и скрылся; великий Ормузд ищет Ахримана, но не может найти.

И природа Билалабада была в трауре. Весна Гранатового ущелья и Кровавого поля мало походила на весну. На всем лежала печать уныния. От грохота и рева небес сотрясался весь мир. Будто и Джаваншир[30] вознесся к облакам и ударяет своим великанским молотом по великанской наковальне. Сыплющиеся из-под молота искры, набивались в тучи, силясь развеять их.

Главарь-разбойников Абу Имран в деревнях, прилегающих к Баззу, не оставил ни одного игида. Злобствуя, разрушил и сжег деревни Миматского округа.

Увидевший Билалабад тотчас же закрыл бы глаза. Мужчин, которых удалось схватить, Лупоглазый Абу Имран развесил на "деревьях смерти", а беззащитных женщин и детей загнал в атешгях, глумливо превратив храм в тюрьму.

Сколько пар измученных глаз было приковано к воротам атешгяха! Все ждали избавления. Но от Абдуллы не было вестей. Снаружи слышались иногда приглушенные и хриплые голоса увешанных бубенцами и вооруженных луками и колчанами халифских стражников, которые прохаживались вдоль опустевших петушиных клеток. Женщины держались стойко, но лишения подкосили их, одна Баруменд крепилась и подбадривала подруг по несчастью.

— Сестры, враги нас загнали сюда назло нашим мужьям и братьям. Лихо недолго будет длиться. Клянусь духом пророка Ширвина, мой Абдулла во что бы то ни стало подоспеет. Он не оставит нас в беде. Дербент отсюда недалеко, рукой подать, и, значит, спасение наше близко.

Слушая Баруменд, женщины приободрились на некоторое время. Но бедственное положение брало свое. Сколько можно было терпеть голод и издевательства? Даже слезы иссякали. В заточении многие женщины поседели. Оказывается и весной может выпасть снег!..

Все билалабадцы, способные носить оружие, ушли в горы. Воины халифа стерегли атешгях, к нему невозможно было подступиться. У замшелого каменного забора, поросшего колючими кустарниками, расхаживали стражники, вооруженные мечами. Они были готовы пролить кровь в любую минуту.

Атешгях, в котором еще недавно горел негасимый огонь и совершались празднично яркие обряды, теперь выглядел безжизненнее гробниц египетских фараонов. Не видно было и священных белых петухов, которые обычно содержались в больших клетках, стоящих во дворе атешгяха. Утратил величественный вид и каменный лев, который, вытянув грозные лапы, сидел в засаде у ворот. Стражники отбили голову изваянию. Но почему-то никто не тронул высеченной над воротами атешгяха надписи: "Человек пришел в мир для добра, он должен везде и всюду дарить людям счастье". А это была одна из основных заповедей огнепоклонников. Билалабадский атешгях стоял с древних лет. Рассказывали, что священный очаг сложили жрецы огнепоклонников во времена Джаваншира. Посреди атешгяха, по бокам которого располагались восьмигранные кельи, возвышалась просторная молельня. В обрядовые дни жрецы читали здесь молитвы в честь великого Ормузда. Хранители огня в чирагдане[31] высотою в рост человека возжигали сандал и уд, благовонные деревья. Помещение заполнялось ароматным дымом. Во время исполнения ритуала два жреца[32], стоя справа и слева от чирагдана, восхваляли заветы Зороастра.

Жрецы вкушали священный хум. После восприятия этого пьянящего напитка затевались веселые хороводы. Атешгях был для огнепоклонников одновременно и храмом, и обителью радости. До начала обряда здесь же, в помещении, высеченном из цельного камня, готовили обильную, вкусную пищу.

Баруменд казалось, что все это ей когда-то приснилось. Одни из обессилевших женщин молились великому Ормузду, другие обращались к пророку Ширвину, а кое-кто взывал к духу Абу Муслима[33].

Однако мольб и стонов матерей никто, кроме их самих, не слышал. Хорошо хоть женщины не давали погаснуть огню в чирагдане. Сухая сандаловая щепа, загораясь, отгоняла мрак.

Женщин мучила бессонница. "К тому, у кого тюфяк — огонь, а подушка — змея, сон не идет" — говорят. Малыши, то один, то другой, вздрогнув, просыпались, поднимали крик.

Круглое, белое лицо Баруменд совсем поблекло. Она, задумчиво теребя привязанные на кончики кос серебряные украшения, беззвучно шептала: "Если родится сын, то я сам назову, а если дочь… Ну, где же ты, приди же наконец! Сын родился у нас, сын!" Малыш посапывал на руках у матери. Неожиданно вскрикнул во сне. Баруменд очнулась от дум, дала сыну грудь и пощупала его пеленки.

…Баруменд размечталась: младенец, которого она прижимает к своей груди, станет отважным сыном своего народа. А что, может, и станет. Абдулла говорил: "Моя Баруменд, роди мне такого сына, который отомстил бы халифам за погашенные огни наших священных атешгяхов!"

Несмотря на то, что солнце покинуло созвездие Овна в атешгяхе было холодно. В ветряные дни особенно. Разжечь бы очаг, но дров было мало, и потому матерям приходилось согревать младенцев своим дыханием. Баруменд не любила молчания и снова первой нарушила его:

— Сестры мои, кто не положил нож под голову своего младенца, пусть положит.

— Откуда взять нож?

— Сделай это мысленно.

— Сделали! А ты что кладешь под голову своего малыша?

— Ножницы! Да еще есть колокольчик у него. Мать злых духов не посмеет подступиться к нам.

Баруменд держалась бодро. В мешочке, который хранила у себя на груди, она пронесла в атешгях немного руты. Этот мешочек сейчас лежал в головах у малыша. Достав щепотку измельченной травы, Баруменд сожгла ее. И, набрав сажи пальцем, коснулась им лба сына. Матери запели хором:

Жгу я руту и молюсь:

Пусть отгонит хворь и грусть.
Тот, кто сглазит мое чадо,
Превратится в камень пусть!

Повеял утренний ветерок. Стражники, несшие караул у ограды, еле держались на ногах. Кто-то, позевывая, размечтался:

— Ох! Как бы я поспал на рассвете!.. Сон одолевает — сил нет.

Вдруг вояки насторожились — песня матерей пробивалась сквозь толстые стены. "Что за шум?" Один из стражников, протирая глаза, тотчас приложил ухо к воротам атешгяха. "Что за люди! И в неволе поют!"

А между тем песня матерей закончилась. Продолжили беседу.

— Сестры мои, — сказала Баруменд, — в дурное око — острый нож. На руках у нас прекрасные дети. Зачем их пеленки поливать слезами? Держитесь бодрее, да ослепнут наши враги! Если будем унывать, Ахриман обрадуется! Хуррамиты испокон веков и при неудачах старались выглядеть веселыми. Вы же сами знаете.

Баруменд уложила своего малыша на красную подушечку у себя на коленях. Рядом с ним спал еще один ребенок по имени Муавия. Мать его была растоптана копытами коней Лупоглазого Абу Имрана. А отец, помогая Джавидану[34], погиб в бою. Баруменд подобрала сироту, принесла с собой сюда и теперь кормила грудью и его: "Детка, ты будешь молочным братом моего сына. Научитесь держать меч, будете подмогой друг другу". Муавия иногда улыбался во сне. Не ведал, что творится на свете. Не знал, что сожженные дома Билалабада все еще дымятся. Не знал, что вокруг атешгяха сверкают вражеские мечи.

Стражники переговаривались:

— Что за люди! Умирают без еды, без воды, а поют.

— А ты не знал огнепоклонников[35]? Они и мертвых не хоронят. В каждой деревне, в каждом городе у них свой Дом упокоения. У нас одни обычаи, у них другие. Здесь мертвых кладут на каменные плиты. Дикие звери и птицы пожирают трупы. Земля, по-ихнему, священна и нельзя ее осквернять трупами. А когда проходят сроки, собирают кости мертвецов в глиняный или деревянный гроб, асуданом называется, и зарывают подальше от посевов и источников воды… Огнепоклонники даже в Доме упокоения вино пьют.

Где-то вела свой вечный разговор ночная птица Иса-Муса[36] — "Нашел?" "Не нашел?" Сверчки распиливали тишину. На небе заметно убавилось звезд. Тучи караванами тянулись к Баззу. Со стороны Дома милости[37] послышались шаги. Стражники, выхватив мечи, укрылись за петушиными клетками:

— Тссс!.. Кажется, идут!..

— Приготовьтесь!

— Ничего, пусть идут!

Двое стражников поползли к воротам. Шум шагов приближался. Но в полутьме ничего невозможно было различить. Вдруг трое вооруженных мечами храбрецов с повязками на лицах нависли над стражниками.

— Сдавайтесь!

— Бросай оружие, не то…

У халифских воителей волосы стали дыбом: "Настал наш смертный час!"

Лязгнули мечи. Во дворе атешгяха раздался крик. Пленницы всполошились. Поняли, что пришли их освободители. Малыши проснулись. Баруменд кивнула на дверь:

— Взломаем!

Женщины налегли на дверь:

— Раз, два, три! Ну, сестры, навались!

Трах!.. Дверь сорвалась. Женщины расхватали поленья. Кинулись во двор. Абдулла бился с двумя стражниками. Уложил обоих. Огляделся. Поспешил на выручку Шиблу и Салману, прижатым стражниками к стене…

Женщины колотили поленьями стражников куда попало. Все смешалось. Произошла внезапная схватка. Абдулла порубил еще трех стражников. Хуррамиты женщины и мужчины — бились отчаянно, посылая к праотцам любого, кто подворачивался под руку. Стражников оставалось всего трое. Они обратились в бегство. Один из них, споткнувшись о большой камень, растянулся на земле…

Вскоре рассвело. Абдулла, Шибл и Салман, усталые, сидели на окровавленных камнях во дворе атешгяха. Они глубоко и часто дышали, а женщины с благодарностью смотрели на них.

Снежные шапки на вершинах Базза и Хаштадсара искрились под солнцем. Абдулла с Баруменд, покинув атешгях, направились к своему дому. Каждый нес на руках по младенцу. Жена и муж были такими радостными, как будто они несли священный огонь из атешгяха… Дети на руках взрослых мирно посапывали.

V ДВОРЦОВЫЕ РАСПРИ

Легче жить в пещере дракона, чем во дворце.

Тайные распри в Золотом дворце между арабской и персидской знатью уже давно перестали быть тайными. Каждый день несколько аристократов отравлялись алмазной пылью. В Золотом дворце существовали уму непостижимые наказания. Самому тяжелому наказанию подвергались те из придворных, что прознавали о самых сокровенных замыслах халифа. Осужденному сначала обривали голову, потом клали на нее месопотамских жуков. Эти по своей природе напоминающие пиявок жуки, просверлив череп, пожирали мозг. Раздолье этим гурманам! Каждый день главный палач халифа Масрур ставил месопотамских жуков на головы нескольким без вины виноватым. По наущению Зубейды хатун, персидские аристократы один за другим позорно изгонялись из дворца. Даже закадычный друг-приятель халифа, старавшийся по возможности держаться в стороне от дворцовых распрей, кутила-поэт Абу Нуввас, покинул Багдад, прибился к наместнику Египта. Да и сам халиф Гарун, если б не страх перед матерью Айзураной хатун, в эту смутную пору предпочел бы последовать примеру Абу Нувваса и исчезнуть из этих мест, или же перенести свое местопребывание из Багдада в более тихий уголок. От хитросплетений и козней, споров о наследнике гудел весь Золотой дворец. Халиф с каждым днем терял приверженцев. Шушуканье доконало его. Голова шла кругом. Сколько можно слушать жалобы, наветы? Сколько можно терпеть дворцовую междоусобицу? Да что там — жены, даже наложницы халифа не унимались. Даже в опочивальне наложницы не давали ему покоя, клевеща одна на другую. Говорят: "Клевета опасней дьявола!" Последнее время во дворце распространялись разные слухи о главном визире Джафаре и родной сестре халифа — Аббасе. Если б халиф Гарун знал, что эти слухи правдивы, ни минуты не медлил бы с карой. Пока что он сомневался.

Халиф пребывал в растерянности. Не знал, кому верить: любимой жене Зубейде хатун, с которой столько лет делил ложе, или главному визирю Джафару, к которому обращался не иначе, как "брат мой"? Халиф на самых больших торжественных меджлисах всегда сравнивал Джафара с Бузурджмехр Зарджмехром[38], который еще во времена Маздака[39] был визирем Сасанидского шаха Ануширавана, причем неизменно добавлял: "мой визирь умнее визиря Ануширавана"… А теперь он все больше сомневался в Джафаре. Слухи, сплетни распространялись, как чума, а халиф не мог пресечь их.

В нескольких персидских городах начались волнения. Краснофлагие черти![40] Известные под этим прозвищем персы открыто помогали Джавидану, сыну Шахрака, обосновавшемуся в крепости Базз и сражавшемуся против Лупоглазого Абу Имрана. Халифские разбойники, получив ощутимые удары, откатились на равнину. Хуррамиты по случаю победы опять зажгли огни в атешгяхах. Халифат нуждался в справедливом правителе. Персы распространяли слухи, что дух Абу Муслима переселился в Джавидана. Мотазилиты поддерживали это утверждение и настаивали на необходимости изменений в шариате.

Раскол ислама нарушал единство халифата как изнутри, так и снаружи. Судьба правителей, недооценивающих значение религии, всегда была плачевной. Персы, до которых дошли кое-какие слухи, прохладно встретили в Хорасане халифа Гаруна: "Разве не жена этого сладострастного халифа Зубейда хатун раздувает вражду между суннитами и шиитами?! Захотим — уничтожим и его самого, и его жену!" Если б не главный визирь Джафар, они, наверно, сразу же отправили халифа Гаруна на кладбище Газмийя, а между тем халиф явился для подавления волнения в Хорасане. Халиф не на шутку перепугался. По приезде в Хорасан сказался больным: "Эти, не знающие страха персы, в свое время свергшие амавидов с престола, могут прикончить и меня!"

В мечетях хатибы[41] проповедники читали молитвы, восславляя халифа Гаруна и его сына Мамуна, родившегося от персиянки: "Мы присягаем только наследнику престола Мамуну! Он должен владеть престолом! Даруй, аллах, тысячу лет жизни Мамуну, обладателю больших знаний и великого ума!"

Такое халиф Гарун своими ушами не однажды слышал в хорасанских мечетях. Положение это известно было и Зубейде хатун, и Айзуране хатун. Эти львицы халифата были крайне злы на главного визиря Джафара: "Смуту среди персов сеет этот хитроумный главный визирь! Хочет своими земляками припугнуть халифа и таким образом всю власть прибрать к своим рукам. Но мы еще живы!"

Халиф Гарун ар-Рашид, возвратись из Хорасана в Багдад, который день не мог прийти в себя. Наконец решил отогнать от себя страхи и потрясения. Хазары вынужденно отступили. Он имел право на радость, веселье. Халиф стал задавать в Золотом дворце лиры, один роскошнее другого.

Айзурана хатун с присущей ей расчетливостью стояла на страже престола своего сына-кутилы Гаруна. Морщины на лице зловредной старухи напоминали строки, начертанные арабским алфавитом и, казалось, что этим алфавитом будет написано много грозных приговоров. Кто знает — когда и кому будут зачитаны эти приговоры у плахи палача Масрура.

За последнее время морщин на лице Айзураны хатун прибавилось. Знай об этом Зубейда хатун, отправившаяся в Мекку, воротилась бы с полдороги.

В Мекку она отправилась несколько дней назад. Знала, что и главный визирь Джафар приедет в Мекку. До Золотого дворца дошли вести, что проводящие в Мекку воду мастера не завершили работу из-за нехватки средств. Воду в Мекку проводила Зубейда хатун и сейчас ехала уладить дела. Зубейда хатун лезла из кожи вон, чтоб прославиться своими богоугодными делами в глазах паломников, отовсюду стремящихся в Мекку. "В будущем все мусульмане должны вспоминать меня, как милосердную госпожу". От положения в Баззе зависела сумма денег, выделяемых на постройку водопровода. Потерявшие свое влияние чиновники халифа не могли, как прежде бывало, развернуться в Бишкинском краю[42] и Миматском округе. Восставшие хуррамиты обезглавили нескольких сборщиков налогов.

Зубейда хатун опасалась потерять и Ширванскую и Аранскую области. Интересы государства требовали, чтоб халиф Гарун временно был осторожней с хуррамитами. После удара, нанесенного хазарскими тюрками, ненависть народа к халифу еще более возросла.

Красота и богатство нередко навлекают беду. Шахи, султаны, императоры и халифы испокон веков грызлись между собой из-за Азербайджана. Норовили отнять его, подобно драгоценному камню, друг у друга.

Халиф Гарун ар-Рашид, еще в ранней молодости, будучи наместником Азербайджана, подарил этот богатый край своей любимой и главной жене — Зубейде хатун. Ныне весь доход от Азербайджана поступал в ее казну.

Зубейда хатун опасалась, что в результате козней главного визиря Джафара хуррамитам удастся вырвать из ее рук этот подарок. Утрата этого края мудрецов и ученых была бы большим ущербом для халифата.

Гарун ар-Рашид, проводивший ночи и дни в постоянном страхе, искал, на ком бы сорвать зло. Удачи хуррамитов лишили его покоя, и, только излив всю желчь, он сможет успокоиться. Но кого же принести в жертву своему гневу? Злопамятный, как верблюд, Гарун в таких делах был хитрее и предусмотрительнее даже своего главного визиря Джафара. В самые тяжелые минуты он с трудом умел скрывать свой гнев.

Халиф по своему правилу не спешил с расправой. При случае говорил: "Государь, осуждая на смертную казнь, должен быть предельно сосредоточенным и хладнокровным. Я сам, ставя подпись под смертным приговором, на половине подписи останавливаюсь, размышляю…"

По мнению Зубейды хатун, теперь первейшим и наиболее опасным врагом, смертный приговор которому должен был подписать халиф Гарун, являлся Джафар ибн Яхья Бармакид. Чтоб накинуть на длинную шею Джафара петлю, халиф вел изощренную игру, внешне еще более благоволя к нему. Халиф, подобно крокодилу' завораживал свою добычу.

В некоторых местах халифата, в самых беспокойных и тревожных областях Египте и Андалузии — временное затишье. Всадник на куполе дворца Золотых ворот в последнее время направлял свое копье только в сторону Азербайджана, да еще Золотого дворца. Значит, теперь халиф своих врагов должен был искать в этих местах.

Гарун опасался внутренних врагов больше, чем внешних. Ему казалось, что соседние с халифатом государства не осмелятся вступить в войну с ним.

Да и в областях самого государства поутих звон мечей. После того, как изгнали хазаров усилилась власть халифа и в Азербайджане. Правители даже во сне не расставались с оружием. Опять открылись торговые пути. С каждым днем увеличивалось число караванов, следующих на Север и на Юг. Купец Шибл отправлялся торговать в Китай, Индию и Египет. Только границы Византии оставались опасными для купцов. Византийский император Никифор Первый[43], пришедший к власти после Ирины[44], намеревался разорвать невыгодный договор с Аббасидами. Но халиф Гарун дал понять, что если византийцы не утихомирятся, их страна будет захвачена и при соединена к халифату. Опасающийся сокрушительного удара халифа Гаруна, византийский император Никифор Первый рассерженным львом затаился в своем логове и ждал удобного случая: скорее бы хуррамиты опять подняли восстание в Баззе. Их предводитель Джавидан — смелый человек. Только он может свалить халифа с престола. Халиф опасается Джавидана больше, чем нас. Если понадобится, мы окажем помощь мятежным хуррамитам. Халиф вынужден будет направить на хуррамитов сирийское войско, которое он держит на границе с Византией. И тогда мы, напав, сможем захватить Багдад.

А вдали от Багдада наместник Андалузии — Первый Правитель держался заносчивее самого халифа Гаруна. Столица Андалузии Кордова вступила в состязание с Багдадом. Халиф Гарун искал средства обуздать своевольного наместника Андалузии Первого Правителя, который номинально подчинялся ему, но не считался с ним. Наконец халиф дождался своего. Карл Великий угрожал Андалузии. И это событие в Золотом дворце превратилось в праздник. Чтоб подстегнуть Карла Великого, срочно были направлены послы во Францию. Карл Великий благожелательно принял послов Гаруна и в знак уважения послал халифу водяные часы и белого слона.

Небо над халифатом, по мнению его властелина, прояснялось. Однако некоторые причины для беспокойства еще оставались.

Над Александрийским валом опять развернулись черные знамена. Чтоб предотвратить нападение хазар, Гарун держал на северных границах сильное войско. Однако после смерти наместника Азербайджанца — Езида не находилось такого наместника, который стал бы настоящим хозяином этого края. Халиф Гарун ар-Рашид едва удерживался от того, чтобы не уступить свой престол одному из сыновей, а самому снова отправиться наместником в Азербайджан. Завещание отца аль-Мехти в последнее время все чаще звучало в ушах халифа Гаруна: "Сын мой, не забывай, что Азербайджан все еще не сломлен. Пока не принудишь его покориться, спокойствия в халифате не жди!"

Опасаясь хуррамитов, халиф стремился увеличить число друзей как внутри державы, так и за ее пределами. Гарун по совету матери Айзураны хатун даже подписал для отвода глаз такой ничего не значащий указ: "Во время сбора налогов запрещается наносить кому-либо побои и обиды!"

Халиф изрек: "Пусть религию охраняют верующие, а государство я!" Хотя шейх и был недоволен халифом, ему нужно было подобное изречение. Иначе он не мог настоять, чтобы в мечетях молились за халифа. После этих слов Гаруна проповедники в мечетях надрывались, выдавая высказывания халифа как новое проявление любви к аллаху, говорили: "Повелитель правоверных прозван справедливым и он всегда защищает правду. Потомки будут завидовать тем, кто жил в золотой век правления Гаруна. Да одарит всемогущий аллах щедрого и храброго халифа вечной жизнью".

Такова была общая картина в халифате. Всадник на куполе дворца Зеленых ворот опять направил свое копье на Азербайджан и Золотой дворец.

В Золотом дворце главный визирь Джафар при пособничестве персидской знати превратил голову халифа в кипящий котел. А тут еще и Лупоглазый Абу Имран непрерывно слал в Багдад гонцов, с тревогой сообщая халифу, что хуррамиты опять куют мечи. Халиф Гарун не знал, с кого начать: с Джафара во дворце, или с Джавидана в Баззе. "Червь точит дерево изнутри". Эту пословицу снова напомнила халифу его мать. Но справиться с главным визирем Джафаром было не так-то легко. Наместники восточных областей считались больше с главным визирем, чем с халифом. "Молитва опирается на силу!" Богатство Бармакидов было беспредельно. Щедростью главный визирь превосходил халифа. Каждый год чуть ли не половину своих доходов он раздавал беднякам, калекам и нищим. Это намного усилило влияние главного визиря Джафара среди "железных" людей[45]. В халифате его прозвали Хатамом[46]. Большинство "золотых" и "серебряных" людей дворца стремились внешностью и одеждой походить на главного визиря Джафара. У главного визиря шея была длинная, потому портной обычно удлинял воротники его одежды. Дворцовая знать тоже щеголяла в таких высоких воротниках, и, разумеется, многим это совсем не шло. Джафар, разговаривая, обычно поглаживал ворот своей абы — верхней одежды. И придворные подражали ему, желая укрепить свое положение при дворе.

Но Джафар был Джафаром! Халиф Гарун в равной мере опасался и предводителя хуррамитов Джавидана, и собственного главного визиря Джафара. С некоторых пор он искал случая разделаться с этим "золотым" человеком, блеск которого раздражал повелителя правоверных.

VI ЯБЛОКО ЛЮБВИ И "ДРУЖБА" ХАЛИФА ГАРУНА

Над морем, с которого дует ветер мрака, поднимается пар мести.

Индийский афоризм

Главный визирь Гаджи Джафар недавно возвратился из паломничества в Мекку. По этому поводу халиф в знак "благорасположения" к визирю устроил под Золотым деревом[47] пышный пир. Танцовщицы, певицы и шуты развлекали "друзей"… После застолья халиф пригласил главного визиря Гаджи Джафара в дворцовый сад.

— Брат мой, — сказал он, — пока ты был в Мекке, я очень скучал. На сердце много накопилось. Хочу поговорить с тобой наедине.

Главный визирь, приложив руку к груди, поклонился:

— Пусть всемогущий аллах никогда не оставит вас, воля ваша. Халиф усмехнулся про себя. Они вышли в дворцовый сад. Гарун пожаловался на своего стольника, поэта Абу Нувваса:

— Брат мой, когда ты был в Мекке, друг твой Абу Нуввас вернулся из Египта. Нигде ему так не вольготно, как в Золотом дворце. Неблагодарный. Я велел заточить его в темницу.

Главный визирь удивился:

— Ваше величество, чем же провинился поэт?

— Чем? — нахмурился халиф. — По возвращении из Египта этот пьянчуга окончательно обнаглел. Я говорил ему: поэт, хватит восхвалять красное вино, глаза-брови девушек, воспой моих храбрых полководцев, мудрого главного визиря, верблюжьи караваны, которые, звеня бубенцами, обходят весь мир… А он пропустил мимо ушей мои пожелания и все сочинял стихи о рабыне Джинане, своей возлюбленной.

— Великий халиф, как всегда, правильно поступил с поэтом. Но не полезнее ли обходиться с людьми искусства несколько осторожней?

Халиф положил руку на плечо главного визиря:

— Ха-ха-ха!.. Не беспокойся, твоего друга подержали в темнице да и выпустили. Заметно поумнел. Из темницы написал мне:

Каюсь, недоразуменье.
До темницы довело.
Но душе и в подземелье
От любви к тебе светло.

— Светоч вселенной, Абу Нуввас — отличный поэт. Он от всего сердца произнес это. Когда его стихи исполняет ваша прекрасная возлюбленная Гаранфиль, смолкают соловьи.

— А кто отрицает это? — сказал халиф. — Абу Нуввас действительно большой поэт… Посрамление, написанное им на египетского наместника, блестяще. За скупость опозорил аль-Хакима.

— Мой повелитель, кто в этом мире смеет сравниться щедростью с вами?

Халиф опять мысленно усмехнулся словам главного визиря и подумал: "Ну и хитрец!" А вслух произнес:

— Брат мой, выйдя из темницы, Абу Нуввас воспел нашу победу над византийским императором Никифором. Не слышал?

— Слышал, светоч вселенной. Это — редчайшее стихотворение. Абу Нуввас всю душу вложил в описание вашей битвы с византийским императором. Скажу и то, что подвиг вашего величества можно было еще размашистей и красочней описать. В свое время вы заставили Византию платить дань Багдаду. Это — истина.

"Братья" и не заметили, как дошли до беломраморного бассейна в дворцовом саду.

"Беспредельная любовь" халифа к главному визирю в последнее время многих во дворце приводила в замешательство. Даже Зубейда хатун не могла разгадать затаенный замысел своего мужа. Ей казалось, что муж больше не доверяет ей, что все, сказанное о главном визире, считает клеветой и наговорами. Главной малике казалось, что и наследником престола станет не ее сын Амин, а сын персиянки Мараджиль хатун — Мамун. Словно бы халиф и ведать не ведает о том, как Джафар в Мекке прожужжал все уши шиитам. Зубейда хатун в Мекке улаживала денежные дела, связанные с водопроводом, и одновременно следила за Джафаром, приехавшим вслед за нею. Все, что узнала о главном визире, она сообщила халифу. И теперь, услышав, что халиф с главным визирем беседуют и, смеясь, гуляют в дворцовом саду, главная малика рассердилась и, уйдя в свои покои, глубоко задумалась.

Старый садовник, прибежав к Зубейде хатун, сообщил ей, что делают в саду халиф с глазным визирем:

— Ханум, клянусь кораном, своими глазами видел: халиф с главным визирем в саду так веселятся, так веселятся… Зубейда хатун не поверила:

— Наговор! Убирайся прочь! Не то велю палачу Масруру отрубить тебе голову! Халиф еще в своем уме.

Выдворив старого садовника, Зубейда хатун подумала: "А может, старик правду сказал?" Сомнения одолели ее: "Я хорошо знаю этого пройдоху, главного визиря. Он может украсть свет даже у солнца".

Зубейда хатун осторожно раздвинула занавесь на окне, открывающемся в дворцовый сад: "Ослепните, глаза мои! Что вы видите? Души друг в друге не чают. Не будь я дочерью своего отца, если не сделаю так, чтоб Масрур укоротил шею этому негодяю! Нет, сначала выколю его вперившиеся в Азербайджан черные глаза, затем привяжу к нему, как к волу, мельничьи жернова. Только потом пошлю к палачу". Зубейда хатун, прижав руку к вспыхнувшему сердцу, неотрывно глядела в сторону беломраморного бассейна. "О, аллах, будто мало того, что сказал старый садовник! Ведь халиф окончательно стал пленником своего визиря!.."

Окаймленный цветами беломраморный бассейн был неподалеку от покоев Зубейды хатун. Она отчетливо видела и халифа, и главного визиря. Зеркало бассейна было не гладким, оно крайне исказило скуластое, бородатое лицо халифа и глубокий шрам над его бровями, тронутыми сединой. Родинка с ноготь величиной на левой щеке халифа часто меняла свое место в этом зеркале. Это ли халиф Гарун? Зубейда хатун не узнавала его.

Хмельные от вина черные глаза Гаруна иногда задерживались на маленьких рыбках в бассейне. Он непрестанно щелкал четками, выточенными из драгоценных камней, и время от времени, оборачиваясь, поглядывал на густую бороду Гаджи Джафара.

Одна маленькая акула не давала покоя другим рыбам в бассейне. "Как эта хищница попала в бассейн?!" — подумал халиф. "Красные черти, особенно персы, похожи на акул. При первом же удобном случае пустят в дело зубы. До чего дошло, что даже поэт Абу Нуввас, всю жизнь сторонившийся свар и распрей, по наущению персов сбивается с пути".

Порою взгляды халифа и главного визиря встречались. И тогда в зрачках вспыхивали загадочные искры. "Братья", словно бы остерегаясь друг друга, тотчас отводили глаза. Главного визиря обуял страх: "Великий Ормузд, защити меня от гнева халифа!"

Приближалось время вечернего намаза. Но горячее южное солнце еще медлило на западной стороне горизонта, слало в дворцовый сад золотые лучи, напоенные ароматами. Старый садовник превратил одну сторону сада в горку, а другую — в поляну. Второго такого сада во всем халифате не найдешь. С больших, покрытых мхом скал журча, стекали струи прохладной воды, в травах поляны заливались птицы. В сетке покрытой каплями, рассеиваемыми по саду фонтаном, дрожала радуга. Вода, вырывающаяся из пастей небольших каменных львов, покрытых позолотой, оплескивала сокола с семиаршинным размахом крыльев.

В прозрачной воде беломраморного бассейна плавали разноцветные лепестки. Бабочки, напоминающие разноцветные драгоценные камни, сверкающие в тугре Зубейды хатун, кружились возле фонтана. Халифу Гаруну казалось, что стоит зима и вокруг бассейна идет снег.

Иногда доносилось позванивание. И халиф, и главный визирь, медленно подняв головы, неохотно оглядывались по сторонам. Это птицы ударялись крыльями о золотую сеть, натянутую над дворцовым садом, но, увы, сколько ни бились, золотая сеть не позволяла им взвиться в бескрайнее небо. Халиф думал: "Это изобретение главного визиря Гаджи Джафара. В свое время он посоветовал натянуть над садом золотую сеть, чтобы птицы не перелетали в другие сады. Тогда визирь советовал и действовал разумно. Откуда мне было знать, что этот дьявол изменит…"

Халиф Гарун, наблюдая за птицами, вдруг заметил на ближайшем дереве два яблока. "Испытаю главного визиря еще раз, — подумал он, — узнаю, насколько он обнаглел". Ветер шевелил яблоки и они во влажных глазах халифа обретали почти сказочный вид.

Главный визирь призадумался: "Кажется, постепенно меня втягивает в пасть дракона… Ну, нет!.. Недаром сказано: "в одной норе змея дважды жалит только глупца". Я не могу стать добычей змеи". После откровенной беседы и шуток с халифом, Джафар не мог взять себя в руки.

Халиф, прищурив хитрые глаза, исподволь поглядывал на главного визиря и, чтобы развеять его опасения, снова не спеша перебирал четки.

Гаджи Джафар был не в себе. Хотя он время от времени и поправлял желтую бороду, падающую на грудь, ветер все же делал "свое дело: спутывал его бороду, как и его судьбу. Длинная шея главного визиря незаметно для него самого склонилась в сторону халифа. Обламывающие других умеют при необходимости и сами сгибаться. Хотя и не лежала душа главного визиря к Гаруну, иного выхода не было. Он еще не знал, удастся ли избежать западни.

Служение без любви к государю требует немалого искусства. Нигде и никогда главный визирь не забывался, знал свое место. Помнил пределы дозволенного и не выходил из определенных рамок при любых обстоятельствах, в любом положении. Так воспитал своего сына Джафара его покойный отец Яхья, будучи главным визирем халифа аль-Мехти. Но Джафару, совершившему паломничество в Мекку и лицезревшему священный Черный камень, за что он и получил звание Гаджи, не очень-то хотелось сдаваться судьбе. Сколько ни старался Гаджи Джафар выглядеть веселым и беспечным, ему не удавалось овладеть собой. Будто какая-то неведомая сила лишила его воли. Гаджи так задумался, что не замечал снега[48], порошившего его голову…

Сведения, добытые Зубейдой хатун и уже известные халифу, давно раскрыли сущность главного визиря. От прежней важной осанки и следа не оставалось. Хотя халиф Гарун был и меньше ростом, и худощав, сейчас он выглядел намного стройней и внушительней главного визиря.

А того одолевали противоречивые мысли: "Река, которая течет бесшумно, всегда бывает глубокой и грозной… Не дай бог никому угодить в ее водоворот!"

Искрящиеся взгляды опять повстречались. В глазах читалось стремление уничтожить друг друга. В глазах халифа — словно меч палача Масрура блестел. Но обладатель этих глаз старался казаться как можно простоватее и равнодушней.

В бассейне акула все еще тиранила своих соседок. Рыбки с "сребристой чешуей, избежав ее острых зубов, резвились, выпрыгивали из воды и на лету ловили капельки воды, оторвавшиеся от струи, вздымаемой фонтаном. Это были очень занятные рыбки. Будто их вырезали из золота и серебра Табризские умельцы.

Халиф подумал: "Этого акульего детеныша надо убить! Не то…"

Халиф, невнятно шепча, все еще перебирал четки:

— Визирь, полюбуйся, что вытворяет этот маленький хищник! Гляди, сейчас проглотит вон ту пятнистую форель!

— Да будет сиять светоч вселенной, что же тут удивительного? Закон жизни таков, — главный визирь многозначительно кашлянул. — В море всегда большие рыбы поглощают маленьких. А в человеческом обществе "золотые люди" проглатывают "серебряных", а "серебряные" — "железных".

Объяснение понравилось Гаруну и он, хлопнув ладонью о ладонь, довольно хохотнул:

— Это ты верно заметил.

Гаджи Джафар печально глянул в бассейн. Его длинная, серая аба, чалма и отделанная золотом рукоять меча так же, как и лицо халифа, были искривлены прозрачной водой бассейна. Главный визирь, который совсем недавно умел заставлять халифа изменять решения, перечеркивать смертные приговоры, сейчас чувствовал себя беспомощным. Он мысленно умолял создателя: "О творец, ты сам свидетель, что я в жизни недостойно не поступал. Каждый год половину своего дохода раздаю калекам, неимущим и сиротам. Если же сестра халифа Аббаса любит меня и я люблю ее, то в чем же наша вина? Разве все происходит не по твоей воле? У самого Гаруна три законных жены и сто пятьдесят наложниц… О создатель, ты подарил мне двух сыновей, рожденных Аббасой. По наущению Зубейды халифу не терпится уничтожить меня. Он из тех, кто только называется мужчинами, а сами живут женским умом. Помоги же мне!.."

Вдруг ему показалось, что халиф сейчас подступит, как говорится, с ножом к горлу и спросит: "Визирь, какую преследуешь ты цель, мирволя мятежным хуррамитам?"

"Если спросит, что мне ответить?.. Разрушать атешгяхи — грех, Мой бог Ормузд. Мое паломничество в Мекку — уловка. Я — огнепоклонник. Почему же мне молчать?"

Дворец и сад халифа раскинулись широко, заняв чуть ли не половину города. За высоким забором виднелись рослые финиковые пальмы, сидровые деревья, а между ними — плоские крыши бесчисленных помещений, где под неусыпным наблюдением целой сотни евнухов содержались жемчужины халифа Гаруна ар-Рашида — его жены и наложницы. С другой стороны возвышались островерхие минареты дворцовых мечетей. В некоторых местах на стене стояли, замерев, вооруженные копьями стражники. Но место, где уединились халиф с главным визирем, было укромным.

Где-то запел соловей. Остальные птахи будто бы только того и ждали. Птичьи голоса слились в единый щебет. Вдруг послышался топот. И халиф, и главный визирь огляделись. Это ветер сбил с дерева несколько яблок. Острый взгляд халифа опять заметил пару роскошных яблок, раскачивающихся на ветке.

— Брат мой, Джафар, взгляни-ка туда! — Рукой, держащей четки, халиф указал на яблоневую ветку: — Гляди, какие прекрасные яблоки у меня в саду. Я, будучи наместником Азербайджана, еще прежде моего покойного друга Езида, привез эту яблоню из Белого сада Барды. Наш старый садовник уверяет, что подобных яблок даже у индийского падишаха нет. Говорят, что и столетние старцы, отведав этих яблок, обретают способность к любовным утехам. Не пойму, отчего ученые, написавшие Книгу царей[49], забыли о яблоке любви? Взберись-ка мне на плечи, да сорви их — съедим.

Главный визирь Джафар с перепугу растерялся. "Взберись мне на плечи… Ну, и попал же в переплет!"

Гарун, потирая руки, шагнул к яблоне. Огляделся. Никто не видел их. Гаджи Джафар застыл неподвижно.

— Джафар, чего стоишь? — сказал халиф Гарун и обнял ствол яблони, охваченный золотым кольцом. — Поспеши, в сад могут войти, встань мне на плечи и сорви яблоки. После кутраббульского вина они доставят истинное наслаждение.

Гаджи Джафар покорно сложил руки на груди. Сглотнул слюну. Будто кто-то, схватив за длинную шею, душил его. Главный визирь боялся, что халиф рассердится. Чтобы предупредить этот гнев, повторял про себя приготовленную витиеватую лесть и поклонился государю:

— Духовного величия повелителя всей земли нам достаточно. Шахом неба является Солнце, а солнце на Земле — халиф. Как осмелюсь я попрать плечи своего солнца?

Халиф притворно обиделся:

— Прощу тебя, разговаривай со мной, как друг. Разве у нас тут прием послов византийского императора Никифора, что ты, восхваляя в их присутствии, уподобляешь меня солнцу? Мы вышли прогуляться. Оставь церемонии. Давай, влезь и сорви яблоки!

Гаджи Джафар не знал, поверить в эту задушевность, или нет. Наклонившись, он шутливо прошептал халифу на ухо:

— Мой повелитель, что я потерял у тебя на плечах, чтоб, свалившись оттуда, сломать себе шею?..

Халиф умышленно повел себя еще проще:

— Ладно! Не бойся, если упадешь, найдем средство помочь твоему горю. Наш многомудрый лекарь Джебраил может воскресить и мертвого. А захочу — повелю — и даже отца Джебраила Георгия Бахтьяшу[50], вытащат из могилы и приволокут лечить тебя.

"На что мне главный лекарь Джебраил?.. Что он несет? Прошло то время, когда я раскалывал орехи на куполе!" подумал главный визирь и попытался опять при помощи высокопарного витийства выйти из этой опасной игры.

Но халиф посерьезнел:

— Кончай!

Визирь опять сложил руки на груди и произнес умоляюще:

— Да пребудет с халифом милосердие всевышнего. Служить ему везде и всюду наш долг. Но я уже сказал, что все это время раскаивался в своем непослушании. Но как я смею взобраться на плечи своего солнца и сорвать яблоки? Упавшего с плеч халифа не спасет и сам аллах. Если соблаговолите разрешить, то я, позвав садовника, лестницу…

— Субханаллах!

Кто после этого восклицания Гаруна ар-Рашида осмелится произнести хоть слово наперекор ему, тот должен сам пойти на кладбище Газмийя и вырыть себе могилу. Визирь будто в бушующем море очутился. Он, как рыба, бился в водовороте, трепыхался, пытаясь избежать сетей халифа. Гаджи Джафар в безвыходном положении мысленно обратился к великому Ормузду и пророку Ширвину, а затем воровато огляделся. Нехотя сняв башмаки, он, молча призвав на помощь великого Ормузда, осторожно ступил на плечи присевшего халифа… Халиф медленно выпрямился. Ветка, с которой свисали яблоки, была высока. Главный визирь никак не мог дотянуться до нее. Халиф приподнял плечи. Едва главный визирь прикоснулся к яблокам, как халиф выскользнул из-под его ног. Гаджи Джафар схватился за ветку, повис. Раскачиваясь, он тихонько призывал на помощь:

— Ваше величество, лестницу!.. Лестницу!.. Помогите!

Халиф Гарун, довольный своей проделкой, хлопнув в ладоши, рассмеялся: "Теперь ты стал обезьяной". Яблоки скатились к ногам халифа. Для халифа, получающего удовольствие от собачьих и петушиных боев, таким же развлечением было любоваться, как висит главный визирь. Гарун нередко насмехался над главным визирем и теперь подпрыгивал, как шкодливый мальчишка:

— Ну, брат мой, что там нового на небе?

Главный визирь Джафар, не теряя присутствия духа, раскачиваясь, шутливо ответил:

— Повелитель правоверных, кто ближе к солнцу, тот ближе и к аллаху. Аллах…

Гаджи Джафар не договорил — сорвался и шлепнулся оземь. Халиф, подняв островерхий тайласан, отряхнул его и, смеясь, надел на голову визиря. Главный визирь проворно поднялся. Малость помялся, но не хотелось уронить себя в глазах врага. Надев башмаки, он тотчас же поднял яблоки, сполоснул в бассейне, и одно подал халифу, а другое надкусил сам. Халиф сначала понюхал яблоко: "Ого!.."

— Действительно, брат мой! — воскликнул халиф, починая яблоко, — это очень смешно получилось. Видишь, какое вкусное яблоко? Видишь, какое ароматное? Прикажу Абу Нуввасу в стихах описать сей твой подвиг. Сорвавшись с такой высоты, ты должен был разбиться вдребезги. Но, слава богу, ты цел-невредим.

— Светоч вселенной, у кого совесть чиста, того минует беда, а лжец и на ровной дороге поломает себе ноги. — Главный визирь заглянул в насмешливо-невидящие глаза халифа. — Я бы хотел чтоб ты впредь верил в чистоту моих помыслов.

Халиф Гарун растерялся, не нашел, что ответить. Главный визирь решил еще немного посетовать:

— О повелитель правоверных, у меня и друзей много, и врагов. Если светоч вселенной, изгнав меня из дворца, пошлет на кладбище Газмийя могильщиком, и то найдутся завистники. Ибо, как осмелюсь напомнить вам, врагов у меня много.

Зубейда хатун с тревогой и гневом следила за поведением халифа и главного визиря: "Как можно так долго скрывать свою тайну[51]?! Позор на весь белый свет! Этот аистошеий главный визирь и на голову халифа взгромоздится!"

Не понявшая ничего из действий и смеха халифа, Зубейда хатун очень рассердилась. "Вай!" — вырвалось у нее. Услышав ее вскрик, Айзурана хатун примчалась на помощь невестке и спросила:

— Что случилось, ханум?

— Вот… Вот твой сын! Выгляни-ка в сад!

Айзурана хатун в недоумении подошла к окну, резко раздвинула шелковые занавеси. Зубейда хатун, встав рядом, прерывающимся от возмущения голосом сказала:

— Полюбуйся, что вытворяет этот красный дьявол над твоим сыном, имя которого обошло весь мир! Клянусь, династия Аббасидов опозорилась на весь халифат. Где же ты, халиф Мансур, да буду я жертвой твоей могиле?! Такого исполина, как Абу Муслим, так убрал, что даже не пикнул. А ныне повелитель такого огромного халифата чуть ли не игрушкой становится в руках Гаджи Джафара… В Мекке у верующих от жажды губы трескаются. Если аллах смилостивится и пошлет воду, останутся жить, не пошлет — все погибнут. И паломники по дороге в Мекку, твердя "воды", "воды", отправляются на тот свет. А вода задерживается по вине этого прохвоста, главного визиря Джафара. Из моего приданого не получаем ни единого динара. Если этот визирь не умрет, то погибнут от жажды жители Мекки. А твой сын, забросив все свои дела прислуживает Гаджи Джафару!

Айзурана хатун успокаивающе погладила по голове невестку, поцеловала ее в лоб:

— Возьми себя в руки, дитя мое разумное. Ты напрасно беспокоишься. Я еще жива. Не допущу, чтобы мекканский водопровод остался незавершенным. Это с твоим именем связано. В один прекрасный день все мы покинем сей бренный мир, твое имя будет жить благодаря этой воде. А что касается сына моего Гаруна… я хорошо знаю его. Он чаще снимает головы хлопковой нитью, чем мечом. Не веришь? Если не скормит мозги Гаджи Джафара месопотамским жукам, значит, я ничего не смыслю.

Если бы свекровь Айзурана хатун не подоспела вовремя, Зубейда хатун в небывалом бешенстве могла бы вдохнуть алмазную пыль и отравиться. Она никак не могла успокоиться.

— Что же такое творится, дорогая родительница? Тот, кто сегодня взбирается на плечи халифа, завтра может усесться на его престоле. Потом, попробуй, отними престол и венец у этого Бану Сасани[52].

Зубейда хатун рассказала свекрови, как Гаджи Джафар взобрался на плечи халифа, и что произошло потом.

Длинные, красивые ресницы главной малики слипались от слез. Она рыдала, с трудом открывая насурьмленные глаза. Наконец, пройдя к большому, в рост человека зеркалу, вытерла слезы. Бирюзовый чахчур, тесно облегающий ее ладную фигуру, делал главную малику похожей на танцовщицу. Казалось, это молоденькая девушка. Талия через кольцо прошла бы. Айзурана хатун, оглядев невестку, слегка пожурила ее за одежду:

— Дочь моя, чего ради ты надела этот чахчур? И без того во дворце о нас болтают бог весть что. Говорят, что Зубейда хатун каждый год новую моду придумывает. Ведь ты — главная малика, а не плясунья какая-нибудь.

— Ну, разве я виновата? Не я нахожу моду, а мода — меня. Даже невесту моего сына, наследника престола Амина, наряжу в чахчур. Когда-то дочь имама Гусейна Сакина опускала локоны на лицо, ее крепко осуждали. Теперь видишь, как вошло в моду опускать локоны?

Свекровь, улыбнувшись, покачала головой. Зубейда хатун была хороша и без чахчура. Тугра у нее на голове, отраженная в зеркале, сверкала. Даже огорчение не убавило ее красоты.

Из мечети Газмийя разнеслись звуки азана: "Аллахуакбар!.." Во дворце загремели барабаны, заиграла труба. Настало время вечернего намаза. Айзурана хатун торопливо прошла в молельню. Поспешила на молитву и Зубейда хатун. В это время халиф Гарун и главный визирь Гаджи Джафар стояли на красных мраморных ступенях дворца. Халиф опять поглаживал свою жертву:

— Брат мой, ты только что возвратился из паломничества. Если опоздаешь к намазу, двойной грех совершишь. Скажи, в эту пору намаза, что бы ты хотел получить от меня? В эту добрую пору моего настроения я хочу дорогой подарок сделать тебе.

Главный визирь, выразив свою благодарность, сказал:

— Здоровье халифа для меня — самый дорогой подарок. Ничего не желаю более…

Халиф Гарун настаивал, главный визирь багровел от напряжения. Он понимал, чем чревато это заигрывание. Но жизнь дорога. И главный визирь хотел жить. От благожелательства халифа нельзя было отворачиваться.

— Джафар, что умолк? Может, Хорасан не Мамуну, а тебе подарить?

— Ваше величество, Хорасан даже Абу Муслиму не достался, а что мне он?! ответил главный визирь. — Мне своего богатства достаточно. И завоеватель мира Александр Македонский[53] ничего из этого мира не смог с собой унести. Мир, который пророку Сулейману не достался, никому не достанется. По этой земле прошло сто двадцать четыре тысячи пророков, а что они унесли с собой? Так что же унесу я? На расставаниях с бренным миром мне только саван понадобится, но, по правде говоря, и на то не надеюсь.

Халиф указательным пальцем коснулся груди Гаджи Джафара:

— Кажется, и ты, как наш поэт Абуль-Атахия[54], ищешь потусторонней жизни. Однако ты еще крепок, не бойся, — ничего не будет. Откуда такая обреченность? Видимо, ты нуждаешься в Наставлениях аль-Кинди.

— Буду молить аллаха единого, милосердие которого беспредельно, раздам милостыню, чтоб и волосок не упал с вашей головы, — главный визирь пустил в ход все свое красноречие. — Да пошлет вам вечную жизнь несказанно щедрый создатель вселенной. Только одно попросил бы я у великого халифа: верить мне и впредь. Я сам себе философ, не нуждаюсь в аль-Кинди. Аллах свидетель, что я всегда пуще своего ока берег престол моего государя.

— Ну так что подарить тебе?

— Вы дайте мне заверенное печатью обязательство, что не велите умертвить меня…

Зрачки халифа сразу расширились: "Кажется, он разгадал мое намерение". Главный визирь опустил голову. Халиф, не подавая виду, ударил ладонью о ладонь, хохотнул:

— Субханаллах, брат мой, Джафар, кажется, кутраббульское вино нам обоим повредило мозги. — Гарун за руку потянул главного визиря. — Пойдем, дам тебе такое заверенное печатью обязательство, что даже на том свете никто не тронет тебя.

…Главный визирь Джафар уединился в молельной. В то время когда все другие придворные, расстелив коврики для намаза, совершали молитву, он обычно отдыхал, лежа на ширванском ковре. И, сегодня, заперев дверь изнутри, занавесил окна и произнеся: "О великий Ормузд, помоги мне!", опустился на ширвансккй ковер. Развернув только что полученное от халифа обязательство, прочитал: "Я, аббасидский халиф Гарун ар-Рашид, никогда не велю умертвить моего главного визиря Джафара ибн Яхью Бармакида!"

Гаджи Джафару казалось, что это обязательство слышит весь, халифат. Время от времени он, облокотясь на ковер, внимательно всматривался в клочок бумаги, который держал в руке. В сердце-главного визиря постепенно прорастали семена злобы и негодования: "До чего же дожили — обязательства получаем!" Он с ненавистью бросил бумагу на ковер. Рассердился, встал, походил: "Если этот суннитский сукин сын халиф Гарун прознает, что у меня на душе, немедля прикажет накинуть мне на шею петлю… Нет, не покорюсь его религии!" С этими словами Гаджи Джафар взял с коврика для намаза мохур — круглый кусочек священной земли и четки и закинул в угол.

Главный визирь был вне себя: "Если б снова стал ребенком, отправился бы в Азеркешнесб[55], умолил бы жреца повязать меня шерстяным поясом. Я уже не мусульманин, принявший магометанство под угрозой меча! От чистого сердца хочу стать снова огнепоклонником. Уже нож до кости дошел, больше невтерпеж. Лучше умереть мужчиной, чем служить такому кровососу, как Гарун. Должен каждую минуту юлить перед ним, обезьянничать. Почему? Его преступления известны всему миру. А мы, угодничая, подобострастно талдычим о справедливости, щедрости и мудрости Гаруна, восхваляем его. Ну, кто он такой? Сколько таких коронованных палачей, вроде Гаруна, знал этот мир! Если государь постарел, — то от лести у него убавляется ум. Надо завязать ему глаза и уложить в гроб! Клянусь Ормуздом, впредь я этого поганого даже за собаку считать не буду…"

VII ОБНАЖЕННЫЙ МЕЧ

Египетский караван, как и долгожданный сын,

раз в сорок лет появляется. Игид,

если вложишь меч в ножны, не берись за рукоять его.

Развесистое тутовое дерево во дворе с красными воротами перед домом, обращенным лицом к востоку. На качелях, привязанных к надежной ветви, раскачивались два мальчика. Оба крепкие, подобно дубкам баззского леса. Оба рослые, смышленые и ловкие. Утренний, пропитанный цветочным ароматом ветер, раздувал садри — длинные белые рубашки, надеваемые в день обряда Верности, и белые пустые торбы через плечо. В непривычном одеянии мальчики выглядели взрослее.

Качели, взлетая, почти касались верхней ветки тута. Ребята, вытянув вперед ноги, выкрикивали "хоп"… "хоп"… "хоп"… и раскачивались все сильнее. Их веселые звонкие голоса сливались с чириканьем неугомонных воробьев, которые поклевывали белые тутовые ягоды, только-только налившиеся соком.

Очаг, разожженный под тутовым деревом с вечера, еще не погас. Ребята раскачивались так, что с очага сдувался пепел и мелкие угольки. Дым, слоями расходящийся по всему двору, постепенно густел. Казалось, ребята летают в разряженном тумане, в котором не было видно даже прибитых к верхней перекладине ворот козлиных рогов, напоминающих скрещенные мечи.

Мальчики были так увлечены качелями, что не обращали внимания на дым. Со стороны могло показаться, что в этом душистом дыме вот-вот вспыхнет зеленое пламя, охватит и двор и дом. Не пощадит и мальчиков, резвящихся на качелях…

Тихонько скрипнули дверные петли. Из дома, рассекая плотный дым, вышла одетая с головы до пят в красное, высокая, стройная, белокурая женщина с мечом в руке. Подол ее платья, как пламя, распадался на язычки. Женщина, потирая слезящиеся от дыма крупные карие глаза, подошла к очагу, бережно прислонила меч к тутовому дереву и сама прислонилась к его мощному стволу.

За эти восемь-девять лет Баруменд очень изменилась. Будто это была не та самая, похожая на розу, Баруменд с младенцем. Куда подевалась юная улыбка пламенных губ? И вправду, все, подобно красоте Сакины[56], преходяще. Природа отобрала ощутимую часть прелестей, подаренных Баруменд. Хотя ума и прибавилось, утрачено было многое. В пышных косах, ниспадающих до щиколоток, были заметны белые бороздки. Но, как и в прежние годы, она привязала к кончикам кос разные украшения. Привлекательность карих глаз, более лучезарных и блестящих, чем солнце, все еще не была утеряна.

А нежные руки Баруменд… Они сейчас больше походили на руки кузнеца. Будто увеличились и окрепли от молота. Эти руки после казни Абдуллы добывали хлеб из камня, огня и воды. Эти руки уберегли соколят-сыновей и меч Абдуллы.

Сыновья так были увлечены, что не видели мать. Баруменд, вытерев слезы, стекающие по безвременным морщинкам на белом лице, любовно смотрела на сыновей. Ласковым и бодрым голосом она окликнула их:

— Бабек, Абдулла, да буду я вашей жертвой, перестаньте качаться, устанете! Сейчас выглянет солнце! Муавия с выпаса прямо в атешгях пойдет, нам надо успеть туда раньше него. Слазьте, идите сюда.

— Гоп!

— Гоп!

Мальчики, проворно соскочили с качелей, подбежали к матери и потянулись к мечу, который Баруменд подняла над собой, держа одной рукой за рукоять, а другой — за кончик ножен. Бабек и Абдулла, подпрыгнув, повисли на мече.

— Мне!

— Нет, мне!

Баруменд никому из них не отдала меч, прикрикнула на сыновей:

— Хватит баловаться! Я дала обет в атешгяхе. Грех падет на нас, если опоздаем на обряд Верности… Встаньте-ка у очага, благословлю вас и пойдем.

Братья, отпустив меч, заспорили друг с другом. Абдулла тянул Бабека за ворот его долгополой рубахи и бубнил:

— Отцовский меч — мой. Мама для тебя купит у дяди Шибла меч получше.

А Бабек, обняв упрямого брата, то укорял его, то уговаривал:

— Слушай, на что тебе меч? Ты еще мал. Когда подрастешь, как я, купим меч и тебе. Отцовский меч переходит к старшему сыну. Я поспорил с Муавией. Оседлав коней завтра ночью в Гранатовой долине, устроим скачки. Его коню далеко до моего. Правда, мама? Такого коня, как мой Гарагашга, нету даже в табуне дяди Салмана.

Баруменд, кивнув, улыбнулась. Радостно ей было думать: "Сын — молот над вражьими головами! Подрастет — за кровь Абдуллы обязательно отомстит!" Мать была довольна, что сыновья спорят из-за меча. Баруменд краешком глаз оглядела окутанные дымом дом и двор: "пока прилично". На балконе виднелась колыбель. В ней она выпестовала сыновей. "Где то время, когда я баюкала их?"

У Бабека был сокол, этот сокол принял царственную осанку в нише на балконе. Кривым клювом выщипывал перья у воробья, которого держал в когтях, разрывая и жадно поедая свою добычу. Чанбар, сидящий у красных ворот, в дыму был похож на волка. В углу двора оседланный Гарагашга — конь Бабека похрустывал зеленой травкой и лениво помахивал хвостом. Кудахтали куры, копошились у изгороди из колючек, искали червей для своих желтоклювых цыплят. Шелкоперые цыплята баловались, иногда пищали, бросались на матерей. Воробьи, присев у щелей в стенах, кормили своих неоперившихся птенцов кузнечиками.

Абдулла, скривив губы, расплакался. Сколько Бабек ни старался, не мог успокоить брата. Баруменд, чтоб отвлечь сыновей от ссоры за меч, сказала:

— Гляньте, какое прекрасное утро! — Потом погладила их по головам. Посмотрите, как дым окутал весь двор! Ага!.. Сейчас черные дивы Ахримана задыхаются от дыма. Больше злые духи не смогут подступиться к нашему дому. Проклятый Ахриман удрал, и кто знает, в какой пещере спрятался, подобно Лупоглазому Абу Имрану.

Услышав кличку "Лупоглазый", и Бабек, и Абдулла нахмурились. Широко раскрытые карие глаза блеснули темным пламенем мести. Имя главаря разбойников они много раз слышали от матери, плачущей над окровавленной одеждой отца. Может, потому они так спорили из-за меча. Каждый из них желал отомстить Лупоглазому за отца.

Со дня вхождения солнца в созвездие Близнецов[57] небо над Билалабадом редко бывало чистым. Вчера ночью молнии, искромсав черные тучи, раскидали их. А ветер, усилившись к утру, погнал куда-то стаи туч, освободившихся от бремени и ставших легкими, как паучьи трута. Небо походило, на море без кораблей. Взгляд Баруменд был прикован к алеющему горизонту. Она ждала полного восхода солнца. А вот оно и заполыхало на горизонте. Горы окрасились в яркие цвета. Камни, покрытые густой росой, превратились в зеркала. Крупинки солнечного света искрились на высоких кручах Базза. И зеленые леса изменили свой цвет. Текучие воды заиграли, засверкали. Поток солнечных лучей, проходя сквозь ветки тута, падал на очаг. Очаг светился вдвое ярче.

Баруменд, вынув меч из ножен, провела им над головами сыновей. Меч, словно бы впитав свет утреннего солнца и пылающего во дворе очага, превратился в молнию. Баруменд показалось, что вся Страна Огней озарилась. Женщина, прочитав молитву, как Мобед-Мобедан, приветствовала сначала солнце, затем — очаг. Встав на колени перед очагом, протянула меч к солнцу и истово воскликнула:

— Великий Ормузд, ты повелел, чтобы человек везде и всегда был добрым. И мои сыновья пришли в мир для добрых дел. Молю тебя, великий Ормузд, пребудь всегда с моими детьми!

Баруменд просила у солнца и великого Ормузда остроту мечам и силу рукам своих сыновей. Мать выпрямилась и с обнаженным мечом в руках, не мигая, с упованием глядя на солнце, обошла вокруг сыновей и очага. Потом опять опустилась на колени перед очагом и снова обратилась к солнцу:

— Великий Ормузд, заклинаю тебя, не подпускай к нашему дому злые силы! Пусть нога недоброго человека не ступит на наш порог. После гибели Абдуллы я растила сыновей моих в великих трудах, что называется горячие угли поднимала. Да вонзится нож в дурное око, да ослепнет дурной глаз, чтоб не коснулся нашего дома.

Бабек и Абдулла, глядя на солнце, повторяли вслед за матерью слова молитвы.

А она все просила солнце:

— Великий Ормузд, благослови сына моего Бабека, он сегодня перепояшется поясом-каста[58], станет огнепоклонником. Этот огонь во дворе я разожгла в честь сына. Молю тебя, благослови его, чтобы меч его никогда не притупился. Если мой сын не отомстит за своего отца Абдуллу, я не смогу спокойно уснуть в обители тишины.

Горящие жаждой мести глаза Бабека устремлялись то к матери, то к солнцу, то к очагу. Он скорбно и задумчиво сжимал губы, слушал молитву матери и мысленно с отцовским мечом в руках, разыскав в горах Лупоглазого Абу Имрана, разрубал его: "Убийла, мой отец не останется неотмщенным! Я у табунщиков Салмана прошел выучку. Сумею владеть отцовским мечом".

В душе Бабека бушевала буря. Заалевшее от гнева лицо его было краснее камней, окрашенных хной. Тонкие, сросшиеся брови, изогнувшись, напоминали натянутый лук, ноздри красивого носа подрагивали.

Властный голос Баруменд отвлек Бабека от его дум:

— Сыны мои, во имя священного солнца встаньте на колени пред огнем!

И Бабек, и Абдулла тотчас преклонили колени перед очагом, в котором горели сандаловые щепки, разбрасывая вокруг искры наполняя двор благовонием.

Мать завершила молитву. Но сыновья не забыли об отцовском мече. Опять заспорили. Баруменд не знала, как утихомирить их, Она отдала лучшие годы своей жизни, чтобы поднять на ноги своих сыновей, она взращивала в их сердцах семена любви к мечу. После рождения второго сына, названного именем отца, вдова вынуждена была обменивать свое молоко на хлеб, и на заработки кормилицы-няньки содержать детей.

Когда убили мужа, Абдулла еще не родился. Мать была прислугой в Билалабаде в доме Салмана. Все, что зарабатывала, подобно птице, доставляющей корм своим птенцам, отдавала детям.

Бабек с шести лет стал табунщиком Салмана. Дни и ночи его проходили на коне, на коне он и оперился. Конюхи Салмана научили его владеть мечом, на тамбуре играть.

А Абдулла подрос и стал пасти деревенских ягнят. Забота о хлебе насущном более не угнетала мать. Семья воспряла. За эти восемь-девять лет Баруменд ни разу не было так хорошо. Горда держалась она, радостно ей было.

Между тем, спор возле очага не прекращался:

— Меч — мой!

— Нет, мой!

Со стороны могло показаться, что Бабек и Абдулла кровные враги.

— Дети, перестаньте! — Баруменд со смехом обняла обоих ребят и потрепала их белокурые волосы. — Обоим куплю по мечу.

Потом подумала: "В халифате без глаз можно прожить, а без меча — нет!.. Хорошо, хоть есть на свете такие люди, как Гаджи Джафар, как Джавидан, а то никто беднякам-сиротам и куска хлеба не подал бы".

Радовалась, глядя на сыновей.

— Вижу, в отца пошли. Он, да возрадуется его дух, оружие выше богатства ценил. Даже когда спал, не расставался с мечом. Врагов было много. Отец ваш говорил: "Если меч заржавел, значит, его хозяин мертв! От мужчины — кровью, а от женщины благовониями пахнуть должно". Жаль, отец сейчас не видит вас. Если б дожил, многому бы научил… Да обрадует его дух великий Ормузд! Сам ушел, меч оставил сыновьям. Если отцовский меч заржавеет, дух отца возропщет.

Долго наставляла Баруменд сыновей. Рассказывала — в который раз! — все, что помнила об их отце.

Мальчики шалили. Гонялись друг за другом вокруг очага, кричали. Матери не хотелось одергивать их. Они росли без отца, и потому она терпела все их шалости. Бабек вдруг вгляделся в рукоять прислоненного к туту меча:

— Мама, что это-за узор?

— Сынок, это не узор, а надпись: "Игид, если вложишь меч в ножны, не берись за рукоять его!"

Баруменд, несколько раз прочитав надпись, поцеловала сыновей в лоб, в глаза и, взяв меч, извлекла из ножен, величественно воздела его к солнцу. Абдулла заметил на лезвии меча небольшие полоски:

— Для чего они?

Баруменд, поглаживая волосы сына, ответила:

— Сынок, твой отец был не просто маслоторговцем, — и, глядя на меч, помолчала, а затем, вздохнув, продолжила: — Этот меч многих спас в Дербенте, Бабек только на свет появился в атешгяхе, а тебя тогда еще и не было… Про Лупоглазого Абу Имрана слышали? Этот разбойник часто досаждал Джавидану. И тогда этот меч много потрудился. Наша деревня Билалабад всегда была горемычной. И прежде враги не давали нам спокойно жить в своем доме. Меч вашего отца не залеживался в ножнах. И каждый раз, отправив на тот свет какого-нибудь негодяя, отец ставил на лезвии меча метку. Этот меч будет передаваться из поколения в поколение, от вас — вашим сыновьям, от сыновей внукам, и люди узнают, что и потомки Абдуллы не щадили врагов. Было время, когда Абу Имран от страха перед вашим отцом даже близко не подходил к нашей деревне. Джавидан вашему отцу поручил охранять Билалабад от врагов. И он, собрав вокруг себя храбрецов, грудью вставал против черных ветров.

Бабек спросил:

— А как же Лупоглазый одолел отца?

Вопрос Бабека был не беспричинен. Если отец был таким храбрым, то как же убили его? Баруменд ответила:

— Отец ваш был другом и сподвижником Джавидана. Его слово считал законом для себя. Джавидан обосновался в крепости Базз. Он — вождь хуррамитов, смелый человек, это вы знаете… Халиф Гарун очень боится его. Халиф отвалил кучу динаров Лупоглазому, чтоб тот Джавидана убил. А Джавидан послал вашего отца разузнать, где Лупоглазый затаился. На горе Савалан головорезы Лупоглазого подкараулили его. Он в одиночку с семерыми сражался… Троим срубил головы вот этим мечом. А под конец… Одному трудно справиться с целой оравой. Сзади ударили его… Ранили. Увели к Абу Имрану. А потом… язык не поворачивается. Чтоб у врагов руки отсохли!

И Бабек, и Абдулла присмирели. Больше ни о чем не расспрашивали у Баруменд, с трудом сдерживающей слезы.

Сегодня должен был состояться обряд Верности. Плакать и горевать в такой день у огнепоклонников считалось грехом. Баруменд вытерла увлажнившиеся глаза.

Дым во дворе с красными воротами постепенно редел, Баруменд спрятала меч в колыбель. Зашла в дом и вынесла оттуда жаровню с тлеющими углями.

— Пойдемте, сыночки мои, не то опоздаем.

Мать и сыновья вышли на дорогу, ведущую к атешгяху. Бабек, шагая, поглядывал то на садри Абдуллы, то на свою садри и радовался. Мать почти не отрывала взгляда от сыновей, будто впервые-видела их: "Ах, был бы Абдулла жив! Как выросли наши сыновья!"

Сколько ребят шло по дороге к атешгяху!.. Из дворов, где горели очаги, все выходили и выходили ребята в белых рубашках, и присоединялись к общему шествию. Все были радостны. Казалось, что нога ни одного халифского грабителя никогда не ступала! на землю этой деревни. Улыбались люди, улыбалась и природа. В караван-сарае ревели с подвешенными к шеям бубенцами верблюды купца Шибла. У родника Новлу толпились девушки. Кровавое поле и Гранатовая долина оглашались ржанием лошадей Салмана. Пастухи развели костер на вершине горы. Солнце украшало небо Билалабада, а его землю — люди. Заливисто щебетали птицы.

Баруменд с сыновьями спешила в атешгях. Изображение полумесяца, высеченное на камнях атешгяха, в свете солнца проступало еще четче. Когда они приблизились к атешгяху, Бабек рванулся-вперед:

— Ну и петух! Ай-да петух! А какая бородка у него!

Ринулся за братом и Абдулла. В клетках во дворе атешгяха горланили большие белые петухи. Их было много. Краснобородые-священные петухи горделиво расхаживали в клетках. Будто хозяевами атешгяха были не жрецы, а они. Бабек, достав из торбы горсть зерен, бросил петухам:

— Пусть будут острыми ваши клювы! Это моя мама вас угощает. Эй, что же вы разбегаетесь?

Отовсюду сыпались пригоршни зерен, предназначенные петухам.

Абдулла, гладя Чанбара, прибежавшего вслед за ними сюда., разглядывал петухов. Они разжирели, им стало тесно в клетках. Вскоре вокруг клеток собрались ребята в белых рубашках.

Баруменд взяла сыновей за руки, потянула к воротам.

У входа в атешгях стоял белобородый, худой высокий старец — жрец с повязкой, закрывающей рот и нос. Придерживая одной рукой полу длинной красной абы[59], другой безостановочно размахивал гранатовым прутиком. Подойдя к жрецу, Баруменд смиренно произнесла:

— Святой отец, впусти нас в атешгях.

А затем, сняв золотое украшение, прикрепленное к кончику косы, опустила его на ладонь жреца: — Святой отец, передай Мобед-Мобедану, пусть извинит меня, дома ничего другого, достойного атешгяха, не нашлось. Когда Бабек станет учиться в атешгяхе, за все отблагодарю… Мой муж Абдулла в Барде купил это в честь [рождения Бабека, а я дала обет, когда сын вырастет и повяжется поясом касти, пожертвовать атешгяху.

Жрец, невнятно прошептав молитву, помахал гранатовым прутиком над головой Баруменд и ее сыновей.

— Да примет великий Ормузд ваше приношение. — И открыл ворота. Пожалуйте, проходите. Но, сестра, обряд Верности будет совершаться во дворе.

VIII ОБРЯД ВЕРНОСТИ

Нет святыни прекрасней истины.

Индийская пословица

Последнее время в Золотом дворце создалось двоевластие. Халиф не считался с главным визирем, а главный визирь — с халифом. Разногласия особенно обострялись, когда речь заходила об атешгяхах. Главный визирь Гаджи Джафар настаивал на их сохранении.

— Если мы тронем их, — говорил он, — хуррамиты опять восстанут, а наше влияние в халифате и без того упало. Число врагов лучше уменьшать, чем увеличивать.

Халиф Гарун раздражался:

— Красный дьявол, да покарает тебя Мекка, которую ты посетил! Может, ты отвернулся от ислама и стал огнепоклонником?! Почему ты печешься не о мечетях, а об атешгяхах?!

Зубейда хатун, отточив дамасский клинок, занесла его над головой главного визиря Гаджи Джафара. И клинком этим был халиф Гарун. Выданная им главному визирю охранная грамота значила еще меньше, чем уверение в существовании загробной жизни.

Абу Имран, узнав о терпимости главного визиря по отношению к атешгяхам возненавидел его. По указу халифа он разрушал все хуррамитские храмы в Миматском округе. Халифские разбойники подвергли билалабадский атешгях такому разорению, что несмотря на все старания хуррамитов завершить восстановление этого священного храма оказалось невозможным. Мастера, приглашенные из Тавриза, работали целыми днями не покладая рук. Хотели, чтоб во время обряда жрецы смогли возжечь огонь в атешгяхе.

Однако это не удалось — оставалось еще много работы… По решению Мобед-Мобедана обряд Верности совершался во дворе. Для этого жрецы с вечера разожгли атешданы — сосуды огня[60], установленные во дворе. Высокий, худой старый хранитель огня, нижняя часть лица которого была закрыта повязкой, с вечера мотыльком кружился возле атешданов, то и дело длинными щипцами помешивал угли. Мириады искр, с треском срываясь с пылающих углей, разлетались, их сносило в сторону собравшихся тут мальчиков в белых рубашках. Дети радостно подпрыгивали, смеялись вытянув руки, пытались на лету поймать искру. Казалось, все они только для того и пришли сюда, чтобы поиграть с огнем. А хранитель священного огня был занят своим делом. Его влажный лоб, отражая блики пламени, словно бы покрылся красным глянцем. Но старик не боялся огня. Красная борода и кончики высовывающихся из-под повязки усов его были опалены. Старик замечал, что мальчики посмеиваются над его опаленными усами. Он и сам улыбнулся, помешивая огонь:

— Дети мои, — предостерег он, — отойдите, не то подпалите одежду.

Один из жрецов привстал на носки:

— Где тамбуристы? Пусть проходят вперед…

Мальчики отодвинулись от сосуда огня. Вперед выступили семь юных тамбуристов в белых рубашках.

Хранитель огня все подбрасывал и подбрасывал в сосуд огня сухие удовые и сандаловые поленья. Старался, чтобы огонь горел равномерно, не ослабевал.

Бабек с Муавией стояли плечом к плечу сразу же за тамбуристами. Если б не красная повязка на голове Муавий, не могла бы отличить молочных братьев одного от другого стоящая поодаль Баруменд. Всех мальчиков, пришедших на обряд Верности, казалось, родила одна мать: все были одного роста, одинакового телосложения. Сходство усиливалось благодаря одинаковой одежде. На всех белели доходящие до колен рубашки. С плеч свисали пустые торбы. Когда мальчики смеялись, на их белых зубах играли блики очага.

Муавия выглядел мрачновато. Вчера, состязаясь в скачке с Бабеком, он упал с коня. И никак не мог забыть это. Ему казалось, что все ровесники думают только об этом и мысленно стыдят его: "Безумец!.. Как смеешь ты выставлять коня против Гарагашги? Это же конь Бабека! Ступай, найди себе ровню и с ним состязайся! За Бабеком не угнаться даже конюхам Салмана, а тебе и подавно. В Бишкинском округе нет коня, что мог бы обскакать Гарагашгу. Больше не тягайся с Бабеком! Не то опять проиграешь".

Бабек поглядывал на Муавию, лицо которого кривилось так, как будто он только что надкусил зеленую алычу, а иногда, оборачивался на мать, которая, держа за руку Абдуллу, стояла в тени кипариса и глазами следила за ними: "Мама, этот твой сын очень упрям! Заладил одно и то же, мой Демир все равно обскачет твоего Гарагашгу. Не обгонит! Никогда!" Муавия словно бы догадался о мыслях Бабека и беспокойно переминался с ноги на ногу. Если б разрешила мать и если бы не обряд Верности, он сию минуту побежал бы и поднялся на коня и, поскакав прямиком в Гранатовую долину, окликнул бы Бабека: "Эгей! Выводи своего коня! Ну-ка, поторопись. На этот раз посмотрим…" Да и Бабек бросился бы седлать своего коня. Но мать пообещала ему перед приходом" сюда: "Сынок, после того, как Мобед-Мобедан повяжет тебя поясом-касти — получишь отцовский меч!"

— Эй… Муавия, что молчишь?

Муавия поднял голову, словно бы очнувшись, и тут же вскипел.

— Клянусь духом пророка Ширвина, если бы мой Демир не споткнулся у гяба[61], твой Гарагашга и до хвоста бы его не дотянул…

Бабек покосился на молочного брата и помахал рукой:

— Ну, вот ты опять… Не расхваливай своего Демира! "Тут не Исфаган, да мерки те же, что и там". Ничего, сегодня после восхода луны, еще раз померяемся, а конюхи дяди Салмана будут свидетелями. Хочешь — выбери из табуна себе коня что порысистей. Боюсь, Демир опять тебя подведет…

От негодования лицо Муавий вспыхнуло, как пламя в атешгяхе.

— Слушай, зачем это мне выбирать другого коня? Мой Демир жив еще!..

Баруменд неотрывно смотрела на детей. Она досадовала, что Бабек с Муавией не ладят. "И что это они? Больше жизни любят друг друга, да как заупрямятся, так и пошло-поехало, а заводила — Бабек".

Несколько дней назад Бабек настоял, чтобы Муавия вышел на состязание с ним. В этой скачке конь Муавий вывихнул себе ногу и он, рухнув, ушибся головой о камень. Потому Баруменд и сердилась на Бабека.

Вдруг ряды собравшихся пришли в движение… Зазвучали тамбуры. Пробежал шепот:

— Мобед-Мобедан идет!

— А ну, пригнись-ка чуток, чтоб и я смог увидеть.

Все привстали на цыпочках, затаив дыхание. Только хранитель огня невозмутимо продолжал заниматься своим делом. Он сгребал потеснее одно к другому разгоревшиеся поленья.

Весь в белом с головы до пят, дородный, чернобородый жрец с повязкой на рту, размахивая гранатовым прутиком, раздвигал им людей словно волшебной палочкой и властно требовал:

— Расступись, Мобед-Мобедан пожаловал!..

Ребята локтями подталкивали друг друга:

— Вон, глянь, идет!

— Какая длинная борода у него!

Мобед-Мобедан в красной абе с повязанным ртом, с золотым посохом в руке, оглядывая ребят, неспешно приближался к атешдану. Вслед за ним шествовали семь жрецов в белых одеяниях. И у этих жрецов в руках были гранатовые прутья. Один из них, неся чашу и кувшин, наполненный хумом — хмельным напитком, шел рядом с Мобед-Мобеданом.

Бабек с безграничным интересом разглядывал своего будущего учителя святого отца. Его одежда, украшения, черная волосатая родинка на лбу не понравились Бабеку: "Этот долговязый старик- вылитый колдун!" Бабек, поджал губы, повел плечами и тихонько наступил на ногу Муавии:

— Эй, погляди, видишь бусы этого тощего старика? Ишь, какие длинные, до пояса…

— Тсс! Услышит!

Все взгляды были устремлены на Мобед-Мобедана. Он, несколько раз обойдя вокруг атешдана, воздел свой золотой посох к солнцу и, часто мигая, уставился слезящимися глазами на солнце. Что-то прошептал под повязкой. Треугольная тиара уподобляла его более падишаху, нежели священнослужителю. Изображение солнца на короне, отделанное драгоценными камнями, излучало сияние. Бабек глаз не сводил со святого отца: "Глянь, как этот старик разукрасил бороду! Клянусь духом пророка Ширвина, он — настоящий колдун".

— Муавия, откуда у этого старика столько драгоценностей?

Муавия сердито покосился на него, что-то буркнул. В бороде Мобед-Мобедана искрилась целая россыпь бриллиантов, алмазов и яхонтов. Мобед-Мобедан облачился подобно древнемидийским аристократам. Пришедшие на обряд ребята не отрывали от него взглядов. Многие стояли, разинув рты. Особенно девушки в красных одеждах, стоящие позади мальчиков, не могли скрыть изумления. Как бы там ни было, все-таки главный жрец был стариком, и Бабек раскаивался, что обозвал его колдуном. И то, что девушки, глазея на главного жреца, шушукались, не понравилось ему.

— Замолчите!

Девушки примолкли, будто перепелки, завидев сокола. Воцарилась тишина. Мобед-Мобедан, указывая золотым посохом на солнце, заговорил странным голосом:

— Ахурамазде[62] — слава!

Жрецы тотчас же приготовились повторять его слова и подали знак, чтобы все присоединились к ним.

— Ахурамазде — слава! — разнеслось согласное эхо. Мобед-Мобедан указал золотым посохом на атешдан:

— Священному огню — слава!

И многоголосое эхо отозвалось:

— Слава! Слава!

Мобед-Мобедан еще несколько раз обошел огонь, потом указал золотым посохом на Дом тишины, стоящий на склоне горы:

— Да возрадуется дух пророка Ширвина!

— Да возрадуется! Да возрадуется!

И каждый раз, когда Мобед-Мобедан произносил благословенье или проклятье, ему отзывался дружный хор.

— Да будет тысячекратно проклят аббасидский халиф аль-Мансур, казнивший Абу Муслима!

— Тысячекратно! Тысячекратно!

— Да переселится дух Лупоглазого Абу Имрана в длинноухого осла!

— Да переселится, да переселится!

— Да будет тысячекратно проклят враг огнепоклонников халиф Гарун ар-Рашид!

— Да будет проклят, да будет проклят!

Мобед-Мобедан:

— Да не знает горестей друг огнепоклонников, главный визирь Джафар ибн Яхья Бармакид!

— Да не знает, да не знает!

— Да будет острым меч полководца хуррамитов Джавидана сына Шахрака, да будет жизнь его долгой!

— Да будет острым, да будет долгой!

— Пусть еще громче запоет ваш петух!

— Пусть запоет, пусть запоет!

— Да будут острыми зубы ваших собак!

— Да будут острыми, да будут острыми!

— Пусть достигнут ваши кипарисы небес!

— Пусть достигнут, пусть достигнут небес!

— Да здравствуют хранители огней Азеркешнесба!

— Да здравствуют, да здравствуют!

Пришедшие на обряд читали молитвы, пили хум, постепенно хмелея. Мобед-Мобедан попросил хума у стоящего рядом худого жреца среднего роста. Жрец с выражением готовности налил из кувшина в золотую чашу хум и подал ему:

— Извольте, пусть хум превратит вашу душу в солнечные небеса!

Мобед-Мобедан, приподняв прикрывающую рот и нос повязку, отпил из золотой чаши и громко возгласил:

— Хум, взбудоражь нашу кровь! Жизнь без тебя — ничто. Он сначала поцеловал чашу, потом, подняв над головой, вперил взор в нее:

— О, священный хум, потому пьем тебя, что привносишь в наши тела огонь, сердца превращаются в очаг, а по жилам искры текут. Все огнепоклонники благодарят землю, взрастившую тебя. О, хум, напиток радости, веселья и счастья. Кто отведает тебя, тот станет счастливейшим человеком. Вина Аликурбани, Кутраббуля и Мугани в сравнении с тобой преснее воды Тигра.

Охмелевший от хума Мобед-Мобедан, улыбаясь, возвратил золотую чашу тому самому жрецу, что подал ее, приподняв длинные полы абы, еще раз прошел с молитвой вокруг огня. Потом обратился к жрецу, что, вскинув седые брови, стоял с кувшином в руке в ожидании приказаний.

— Принести касти! Мои маленькие храбрецы желают стать огнепоклонниками.

Жрец послушно поспешил в атешгях и вынес оттуда охапку шерстяных поясов с махрой. Умолкнувшие было тамбуры вновь загремели. Охмелевшие жрецы, возбужденные музыкой, размахивая гранатовыми прутьями, кружились в середине. Размеренно покачивая плечами, затеяли хоровод. И дети, впервые повязавшие рты, присоединились к ним. Бабек и Муавия танцевали в обнимку. Сколько ни старалась Баруменд не могла разглядеть своих сыновей в толпе. Она подсадила себе на плечи Абдуллу:

— Глянь-ка, сынок, танцуют ли братья?

— Танцуют, мама, танцуют. Ой, старик с бородой в бусинках взял Бабека за руку, что-то говорит ему.

Мобед-Мобедан, остановив среди танцующих Бабека, расспрашивал его:

— Мальчик, чей ты сын?

— Абдуллы.

— Как звать тебя?

— Бабек.

— Мать здесь?

— Да, здесь.

Мобед-Мобедан, подняв голову, оглядел стоявших поодаль. Заметил Баруменд, улыбнулся. Казалось, святой отец солнце подарил Баруменд. Мобед-Мобедан хорошо знал покойного Абдуллу. И в Дом тишины сам проводил его. Джавидан, Шахраков сын, поручил Мобед-Мобедану навестить Баруменд, проведать ее сыновей. Обряд Верности пришелся очень кстати.

— Мальчик, ты растешь, какова цель твоей жизни?

— Отомстить врагам отца!

— Кто враги твоего отца?

— Лупоглазый Абу Имран и его головорезы.

Мобед-Мобедан коснулся щекой волос Бабека. Он Бабеку первому повязал стан шерстяным поясом. А затем, читая молитву, одного за другим опоясал всех остальных. Когда очередь дошла до Муавии, тот, не дожидаясь вопроса святого отца, выпалил:

— Дедушка, мой враг — халиф Гарун! И моего отца, и мою мать убил он! А я, когда вырасту, убью его!

Понравился Мобед-Мобедану и этот бойкий мальчик. Бережно опустив руку на головную повязку Муавии, прохрипел:

— Сын мой, халиф — враг всех огнепоклонников. Ты в одиночку не сможешь убить его. Мы все вместе должны помочь Джавидану, сыну Шахрака. Кто в борьбе за огнепоклонничество попадет в Дом тишины, дух его на том свете поднимется на Бехиштахун[63]. А кто, устрашившись черных дивов Ахримана, предаст свою веру, на том свете попадет в Аджиштахун[64]. Вы должны наполнить свои белые торбы добрыми делами. На том свете Мехрадаван — ангел великого Ормузда взвесит добрые дела как золото, скопившееся в ваших торбах. Кто в жизни сделал больше добрых дел, тот прямиком отправится в Бехиштахун.

Казавшийся поначалу Бабеку колдуном Мобед-Мобедан своими благословениями уже нашел дорогу ко многим сердцам.

Хранитель огня все подбрасывал поленья. Лица мальчиков с завязанными ртами раскраснелись от огня. Звонкие тамбуры возбуждали горячих маленьких огнепоклонников. Танец не прекращался.

Вдруг с Кровавого поля донеслось конское ржание. Со стороны родника Новлу, расположенного на спуске горной дороги с Базза в Билалабад, раздался грохот барабанов. Семь всадников с прикрытыми лицами беспрерывно били в притороченные к седлам большие барабаны и, задыхаясь от волнения, объявляли:

— Храбрые огнепоклонники, слушайте и знайте, кровожадный Цхалиф уже не дает успокоения даже спящим в домах тишины темам наших предков, братьев и сестер! Мы, огнепоклонники, не можем терпеть это! На золото, отобранное у нас, Зубейда хатун проводит в Мекку воду, хочет прославиться в халифате! А наши собственные села сгорают от безводья! Джавидан, сын Шахрака, во имя великого Ормузда собрал вокруг себя хуррамитов и поднял восстание! Дух Абу Муслима переселился в Джавидана! Каждый огнепоклонник должен помочь Джавидану!

Голосам глашатаев вторило эхо в стенах атешгяха. Маленькие огнепоклонники растерянно замерли. Жрецы, сполоснув лица, трезвели. Тамбуристы потянулись к мечам. Бабек смотрел на Мобед-Мобедана, стоящего рядом с огнем, обратив лицо к солнцу, и произносящего молитву. Мальчик чувствовал, насколько тот потрясен. Глашатаи не умолкали:

— Во имя великого Ормузда, к оружию! Города Хамадан и Хорасан уже в руках повстанцев! Карадагцы и курды на нашей стороне! И византийский император благоволит к повстанцам! Вооружайтесь и поспешайте в Базз, на помощь Джавидану, сыну Шахрака!

Дети так волновались, что их покачивало от ударов собственных сердец. Каждый думал: "Отомщу врагам!" Маленькие огнепоклонники уже считали себя воинами. Мобед-Мобедан просил небеса оградить мальчиков, стоящих вокруг огня.

— О, великий Ормузд! О, неугасимое Солнце! Дай рукам юных, огнепоклонников силу, а их мечам — остроту! Где ты, пророк Ширвин, услышь меня!

…Когда солнце склонилось к горе Базз, во дворе атешгяха оставались только старый хранитель огня и пьяный жрец. Хранитель, огня длинными щипцами опять ворошил угли, сгребая угольки, в которые превратились удовые поленья, и наслаждаясь созерцанием язычков пламени. А пьяный жрец, пошатываясь, хлопотал возле клеток и время от времени подсыпал корм священным белым петухам.

Под вечер поднялся ветер и разогнал туман, окутывавший Кровавое поле. Билалабад погрузился в горестное молчанье. Глашатаев не было слышно — они ускакали в соседние села.

IX В НОЧНОМ

Истинный игид в седле вздремнет да отоспится.

Цокот копыт — колыбельная для игида.

И вновь грабители халифа Гаруна ар-Рашида пуще хазар разоряли Страну Огней, разрушали атешгяхи, капища, вешали на "деревьях смерти" непокорных, хуррамитов. Не так-то легко изгнать отсюда "колосса на глиняных ногах". И вновь каждая пядь этой богатейшей земли, пополнявшей золотом казну главной малейки Зубейды хатун, пропитывалась кровью. Но захватчикам не удавалось подступить к округе Мишкин и предать ее жителей мечу. Отогнав к дальним горам разбойников Лупоглазого Абу Имрана, Джавидан, сын Шахрака, вынудил халифские войска откатиться из-под Базза. В труднодоступных деревнях властвовал Джавидан. И днем и ночью на вершинах гор горели огни.

Не погасал огонь и на высоких горах, окружающих Билалабад. Охраняющие деревню повстанцы играли на тамбуре, пили хум, веселились.

Билалабадцы, как птицы, ночевали в шалашах на сваях. Шалаш семьи Бабека напоминал аистиное гнездо. Зеленые ветви тута покрывали его. Баруменд спала между сыновьями. Рука Бабека а во сне сжимала меч.

Чанбар, оскалив зубы, рычал у красных ворот на воровато прогуливающегося вдоль ограды кота. И внезапно, выпрямившись, стрелой бросился на него. Кот, издав истошный крик, мгновенно очутился на ветке тутового дерева, а оттуда перепрыгнул на чердак.

— Брысь! — спросонья прогнала его Баруменд.

Сокол, сидящий на жерди в нише, захлопав крыльями, нахохлился. Корова Думан невозмутимо продолжала что-то жевать, да время от времени облизывала своего пестрого теленка. Гарагашга пошлепывал себя хвостом по бокам и, фыркая, пощипывал зеленую траву. Почти через равные промежутки времени из загона доносилось блеяние коз и козлят.

Ветер, разметав по высокому лбу светлые волосы Бабека, хозяйничал в них. Бабек разговаривал во сне: "На Кровавом поле будем состязаться с Муавией! И коней приведите в ночное!"

В это время у красных ворот двое всадников, придержав коней, спешились. Чанбар, тихонько проскользнув за ворота, выбежал навстречу гостям, завилял хвостом, обрадованно запрыгал вокруг Салмана, норовя лизнуть ему руку. Салман, погладив его, отстранил от себя, а потом потер свой крючковатый нос и мясистые небритые щеки. Конюх, кивнув на чердак шалаша, прошептал:

— Вроде бы не спит. Салман покачал головой:

— Если бы не спал, вышел бы нам навстречу. Бабек смышленый малый. Видно, проспал.

Салман толкнул ворота. Их скрип разбудил Бабека. Он, блаженно потянувшись, протер заспанные глаза и глухо кашлянул:

— Кто там?

— Это мы, Бабек!

Бабек узнал Салмана по голосу и обрадованно сбежал по лестнице во двор. Баруменд тоже проснулась и быстро натянула платье. Сошла и она.

— Ну, сынок, оружие готово? — спросил Салман. — Нам нельзя мешкать.

— Ясно, — сказал Бабек и направился к воротам, нашел и приподнял каменную плиту, нырнул в отдающий сыростью погреб.

— Спускайте хурджуны![65]

Конюх Салмана тотчас спустил на веревке большой хурджун в погреб. Бабек наполнил карманы хурджуна мечами, стрелами и шлемами.

— Тяни! — сказал.

Потом стал передавать наверх панцири, луки и щиты.

— Держите.

Вскоре оба коня Салмана были нагружены. А в погребе оставалось еще изрядно. оружия.

— Очень я доволен тобой, сынок, — Салман опустил свою большую руку на плечо Бабека. — Остальное перенесете в Дом упокоения… Как только отсеетесь, придешь — поможешь нашим конюхам. Я — тебе и волов дам.

Оружие надо было доставить в Базз Джавидану, сыну Шахрака. Оружие купил и доставил с Бардинского базара купец Шибл. Самым подходящим местом хранения оказался потайной погреб у ворот Бабека. Бабеку все можно было доверить. Уже "взрослым мужчиной" стал.

Салман с конюхом поспешно удалились. У Бабека сон пропал. Баруменд, приложив ладонь ко лбу сына, нахмурилась:

— Боже мой, — сказала, — у тебя жар. Поднимись в шалаш. А я разбужу Абдуллу, пусть погонит скотину в ночное. А тебя не пущу.

— Мама, клянусь духом пророка Ширвина, я уже выспался. Мне уже не сомкнуть глаз. Все равно скоро начнет светать, пора в ночное. Да я и не болен, все пройдет.

— Сыночек, всего несколько дней как с лихорадкой справился. Сказала ведь, никуда не отпущу тебя. Вылечись, потом. Простынешь — опять сляжешь.

Бабек с того дня, как опоясался в атешгяхе шерстяным каста и стал настоящим огнепоклонником, чувствовал себя истинным игидом и не любил нравоучений. Если что вобьет в голову, трудно было его отговорить. Он отвязал от колышка Гарагашгу. Вскочил на своего жеребца.

— Буди Муавию, пусть поторопится. Баруменд волей-неволей разбудила Муавию:

— Вставай, брат ждет.

Муавия быстро оделся. Бабек приказал ему:

— Выгони за ворота и корову, и коз.

Муавия сделал все, что сказал Бабек, и сел на своего коня — Демира.

Пестрый теленок, почуяв уход матери, рванулся, расшатал колышек и тихо замычал. Проказники-козлята потянулись к нему. Баруменд боялась, что этот шум разбудит Абдуллу. Но тот спал так крепко, что даже гром не разбудил бы его. Бедняга пас ягнят всей деревни. Уставал, и по ночам спал беспробудным сном.

Когда Баруменд поднималась по лестнице, Бабек, держа сокола на плече, взобрался вместе с Муавией на глухую скалу возле родника Новлу, и окликал проспавших друзей:

— Эге-ге-ей! Вставайте, пора в ночное! Садитесь на коней, посостязаемся на Кровавом поле!

Деревенские ребята, разбуженные Бабеком и Муавией, окликали друг друга. Поспешно гнали к роднику Новлу коров, овец и коз. Муавия по дороге завернул во двор Салмана, пригнал и его коров в общее стадо… Мальчики, поторапливая коров, овец и коз, направились на Кровавое поле.

Лесистые горы и поля, на которых там и сям выглядывали камни, спали под звездами. Откуда-то доносился перезвон верблюжьих бубенцов. Чуть ниже, в деревне Билалабад, лаяли собаки. Во дворе атешгяха горел огонь. Белые петухи в клетках атешгяха протяжным криком будили деревню. Пели ночные певцы — сверчки. Изредка подавали голос птицы Иса-Муса. С приближением к Кровавому полю становилось свежее. Густой дух росистого тмина и чабреца обдавал ребят.

Ветер придал диковинное обличье крылатым тучам, залегшим на вершине Базза. Но над Билалабадом небо было ясным. Самые яркие звезды все еще отражались в хрустальной воде родника Новлу. Волнистые струи вытягивали их отражения в дрожащие свечи.

Чанбар обнюхивал дорогу то справа, то слева от стада, иногда приседал и поднимал морду к восходящему месяцу, шлепал отяжелевшим от росы хвостом по земле и. лениво полаивал. Козы то и дело с громким блеяньем, набрасывались на кустарники. А овцы шли и шли, опустив головы и печатая копытцами узоры на тропинке. Коровы и буйволы на ходу пощипывали придорожную зеленую травку.

Кровавое поле из края в край было покрыто цветами. В густой и высокой траве все еще мерцали светлячки. Клевер доходил до пояса. Пройти через росистый луг было невозможно. Аромат тысячелистника сливался с ароматом чабреца. Наступившая весна была щедрой. Даже камни, словно окрашенные хной, казалось, расцвели. Коровы и буйволы, посапывая, паслись. Овцы, утопая в траве, еле виднелись.

Несмотря на прохладу, Чанбар, высунув язык и присев, охранял скот. Бабек подозвал пса, погладил:

— Будь начеку! Волки такие ушлые, что даже разбойники Лупоглазого Абу Имрана им уступают. Мы уходим на скачки. Так что весь скот на тебя остается.

…Чего только ребята не вытворяли на конях. По дороге, поднимающейся к Кровавому полю, было глубокое ущелье. Сорвись кто-нибудь туда, и клочка не отыскалось бы. Когда-то отец Бабека, Абдулла, получив здесь место под баштан, проложил через это ущелье зыбкий мосток. Срубив в лесу большой дуб, притащил и перебросил через ущелье. Ребята между собой называли его "мостом Абдуллы". Каждый раз во время ночного Бабек, взобравшись на этот мост, балансировал на нем:

— За мной!. Поглядим, кто с закрытыми глазами пройдет по Мосту!

Бабек, раскинув руки, подобно соколу, сидящему на его плече, перелетал по мосту. А остальные ребята переходили со страхом, Осторожно. Бабек упрекал их:

— Трусы!

Иногда, пробегая по мосту, Бабек падал и кричал:

— На помощь, на помощь!.. Держите меня!..

Когда друзья в тревоге бросались на помощь, Бабек повисал на мосту… Все волновались, но Бабек в мгновение ока, размахнувшись, поднимался на мост. В такие мгновения Муавия готов был лопнуть от злости.

— Клянусь духом пророка Ширвина, скажу матери! Если сорвешься, то и костей твоих не соберем…

У моста Абдуллы друзья осадили коней. Бабек сказал:

— Шутки на мосту надоели. Теперь — только скачки… Муавия, не боишься отстать?

Муавия, собравшись с духом, расхохотался:

— Подлец тот, кто отступит!

Маленькие огнепоклонники, сидя на конях, молча переглядывались. Бабек, нагнувшись, глянул под серебристые копыта своего коня. Вдруг радостно воскликнул:

— Ай джан!

Обычно в ночном Бабек, найдя четырехлепестковый клевер, прицеплял его к груди. И сейчас он заметил у правого переднего копыта коня четырехлепестковый клевер:

— Ай джан, и на этот раз я разбил чары колдовские, — и радостно соскочил с коня. Показал свою находку друзьям. — Мой Гарагашга обгонит всех.

Не каждому выпадало счастье найти четырехлепестковый клевер. Эта трава считалась талисманом. Нашедшему эту траву якобы повезет в жизни. И Бабек верил в это. Как прикрепит к груди четырехлепестковый клевер, побеждает во всех играх.

Кони заскучали. Бабек вскочил на Гарагашгу. Муавия пустил вскачь своего Демира. Бабек, ухватившись за пышную гриву своего коня, пригнулся к его шее, уперся пятками в его бока.

— Гей-эгей! Кто выйдет против меня?!

— Не хвались раньше времени. Не говори "гоп", не перепрыгнув, откликнулся Муавия. — На этот раз твой Гарагашга не обгонит моего Демира.

В скалах, будто камни дробились. Цокот подков эхом отзывался в них. Мальчики, вскинув мечи, поскакали за Бабеком. Будто бы Джавидан велел им взять неприступную крепость. Демир Муавии, навострив уши, настигал Гарагашгу. Бабек, то и дело оборачиваясь, размахивал мечом и дразнил Муавию:

— Эй, храбрец, что же ты? Твоему Демиру не угнаться за моим Гарагашгой. Ну-ка, попробуй! Муавия горячил своего коня:

— Лети, лети, Демир мой!

Ноздри коней раздувались, с губ текла пена. Ветер развевал гривы коней. Вдруг перед всадниками появилась глубокая расщелина. Бабек, закрыв глаза, дернул коня за гриву:

— Милый мой, прыгай!

Гарагашга расщелину одолел так, что Бабек даже не почувствовал этого. И Демир Муавии перескочил. Остальные кони встали, как вкопанные. И Бабек, и Муавия по другую сторону впадины повернули обратно.

— Эй, не бойтесь, прыгайте, — крикнул Бабек. Муавия подсказал:

— Закройте глаза, — а то голова закружится! Юные всадники, оставшиеся по эту сторону впадины, раззадорились.

— Гоп, вперед!

— Гоп-гоп!

Кони один за другим одолели впадину. Все расхваливали Гарагашгу Бабека:

— Это не конь, а орел!

— Клянусь духом пророка Ширвина, даже в табуне халифского сынка Мотасима нет такого коня!

На радостях Бабек совсем забыл про недомогания. И вновь возглавлял ватагу. За ним скакало более сорока юных всадников.

Жизнь сама готовит людей к великим деяниям. Отчего так кипела кровь в жилах этих подростков, отчего они так летели на конях?

Бабек и его сверстники росли и мужали в этой среде, где были и кони, и скалы, и туманы, и ливни, и молнии. С малых лет Бабек стойко переносил невзгоды всегда ходил с соколом на плече. Он привык к соколу, не расставался с ним, подростку нравилось, что тот постоянно бил своим кривым клювом его по плечу, клекотал под самым ухом, словно призывая к бдительности.

Бабек, на скаку вытащив из-за пазухи сокола, посадил его себе на плечо. Встречный ветер попытался сдуть птицу, но не смог оторвать ее когтей от рубашки Бабека.

Ровесники знали нрав Бабека. Если он вытащил сокола и посадил на плечо, значит, уверен в своей победе и сладить с ним не удастся. Они раздумали догонять его.

Белые облака на горизонте становились яхонтовыми. Редкие звезды стремительно проносились по небу, гасли и исчезали где-то за горизонтом. И конь Бабека мчался, подобно ветру. Бабек разрумянился. Гарагашга летел стремглав, скачущие сзади сбавили ход. Бабек, проехав лежащую на пути лощину, оглянулся. Никого из всадников не было. Ровесники отстали намного. Даже Демира Муавии не было видно. Бабек осадил коня. "Передохну малость а там и они подоспеют".

Сойдя с коня, он провел рукой по крупу. Гарагашга был весь в мыле. Вдруг конь, навострив уши, задрожал. Услышав свист стрелы, Бабек оглянулся. Стрела вонзилась в грудь коня. Хорошо хоть вошла неглубоко. Бабек сердито вытащил стрелу и отбросил в сторону, приложил платок к ране своего любимца. Он понял, что стреляли издалека. Еще одна стрела вонзилась возле него в землю. Бабек стоял, не испытывая страха. Приглядывался. Наконец на тропинке между скал увидел разбойников. И сразу понял, что это — головорезы Лупоглазого Абу Имрана. И они, хоть и не знали Бабека, все же стреляли в него, но целились не точно — угодили в коня. Это было похоже на бандитов-при случае они и детей брали на прицел.

Просвистела еще одна стрела, сокол заклекотал на плече Бабека. Стрела задела ему крыло. Бабек подумал: "Люди Абу Имрана куда-то ехали и напоролись на меня".

По телу Бабека пробежали мурашки и он только крикнул:

— Эй!

Сокол на его плече забил крыльями, заклекотал. Бабек повесил меч на луку седла. Огляделся, увидел круглые камни, не раздумывая, стал их метать в разбойников. Камни один за другим взлетали в небо и шлепались оземь вдалеке. Разбойники больше не стреляли, с удивлением глядели: "В таком юнце да такая сила!"

Подходящих камней поблизости больше не осталось. Бабек схватился за окружавшие его молодые деревца и в ярости стал выдирать их с корнями. Наконец, успокоившись, перевел дыхание:

— Собачьи дети!.. Легко пускать стрелы издалека. Если вы мужчины, подойдите поближе!

Голос, а вернее, рык этого могучего юноши разнесся далеко вокруг. Разбойники решили: кто бы он ни был, все же огнепоклонник, зачем же оставлять его в живых?! Убить!..

Однако не успели они двинуться вперед как показались на конях друзья Бабека. Разбойники испугались и убрались восвояси. Ребята подскакали к Бабеку.

— Что случилось?

— Ничего.

— А что это за стрелы?

— Собачьи дети стреляли.

— Какие собачьи дети?

— Щенки Абу Имрана.

— Где они, где?

— Увидели вас — улизнули.

— Садись на коня, догоним их.

— Гарагашга ранен.

— Ладно. Мы поскакали, ты подожди тут!

Юные всадники перевалили через холм и вскоре воротились:

— Ушли. А жаль!

Ребята увидели деревца, вырванные с корнями:

— Кто это сделал?

Бабек промолчал. Все поняли и поразились, какая сила в руках Бабека!

— Ладно уж, пошли! Муавия коснулся плеча брата:

— Не горюй, рана коня через день затянется. Мать снадобье приготовит, подмешает в него молоко, у какой-нибудь из кормящих женщин добудет.

Прохладный ветерок не мог остудить горячих, жаждущих мести сердец. Все раскаивались, что прошли в ночное. Ребята, погоняя скот, возвращались в деревню. Муавия не знал, как утешить брата: "А еще говорил, дескать, когда нахожу четырехлепестковый клевер, мне везет!.."

Бабек с соколом на плече шагал, держа за гриву Гарагашгу: "Подлецы!.. Коня ранили!.."

Когда они дошли до родника Новлу, облака на горизонте налились гранатовым цветом…

Х КРОВАВОЕ ПОЛЕ

Земля, замешанная на крови, омывается слезами.

Обижать землю — грех, она священна, как мать.

С великим трудом, как говорится из камня, добывали свой хлеб билалабадцы. Каждый день петляющими тропинками, поднимающимися к полям, уходили люди в тысячи направлений. Давно увяли бы посевы и сады вокруг села, если бы их не оживляло дыхание крестьян. В Билалабаде говорили, что великий творец создал человека для украшения земли.

Солнце еще не вошло в созвездие Льва[66]. Со стороны Аракса тянуло прохладой. Весенние цветы обдавали друг друга ароматом. Бабек добрался до Кровавого поля раньше матери — хотел до ее прихода привести в порядок, очистить от камней свою полоску. И вот крупные камни он уже удалил с поля и теперь ждал прихода матери. Солнце поднялось высоко, а матери все еще не было. Бабек не находил себе места в ожидании, вообще он стал очень нетерпеливым. Сокрушенно вздыхал: "Эх, был бы отец жив, вместе с ним засеяли бы баштан. Пахота не женское занятие. Бедная мама…

Может, салманов пастух волов потерял. Если б Салман вернулся из Базза, я бы сам пошел к нему и выбрал бы лучших волов".

Велико Кровавое поле. Нет ему ни конца и ни края. Все билалабадцы, и взрослые и дети, хлопотали здесь. Муавия пахал на ближнем склоне. Очень ему хотелось к Бабеку, но кто же позволит отлучиться батрачонку, когда работа в разгаре.

Бабек, заскучав, достал из переметной сумы и несколько раз невысоко подбросил и поймал большой красный гранат, перекинул его с ладони на ладонь, поиграл им и подумал про себя: "Смотри, какая запасливая у нас мама, этот гранат хранила с осени до весны, чтоб на баштане стало столько же завязей, сколько зерен в гранате. Истинная огнепоклонница. Но где же она?"

Вдруг возле Родника слез показались головы волов. Бабек, привстал на носки, всмотрелся. Мать гнала четырех остророгих волов. Бабек положил гранат в сумку и радостно побежал навстречу матери. Баруменд, увидев сына, приободрилась:

— Скорее, сынок, я с ними совсем измаялась. То и знай разбегаются.

— Ничего, мама, сейчас я утихомирю их, тише коров станут.

Бабек взял у нее хворостину и сам погнал волов. Их, отъевшихся, необъезженных трудно было запрячь в соху. Ни один из них не поддавался. Их шеи, давно не знавшие ярма, покрылись складками жира, а рога торчали острые, как шила. Бабек изловчился, запряг. Но волы тянули в разные стороны, казалось, вот-вот сломают дышло. Осерчав, Бабек надавал тумаков упрямцу. Один из них рухнул на колени. Баруменд вздохнула: "Великий Ормузд, сохрани силу моего сына!"

Наконец волы смирились с ярмом.

Баруменд встала впереди за поводыря, Бабек же взялся за ручки сохи:

— Го!..

Время от времени Баруменд, глядя на солнце, шептала:

— Великий Ормузд! Придай силу рукам моего сына! Пошли урожай нашему баштану…

Волы двигались тяжело. Несколько дней назад Бабек с братьями выбросили отсюда целую кучу вырванных с корнями колючих кустов. Но и оставалось их изрядно, они-то и мешали пахать. Медленно шла работа, но небольшой участок Кровавого поля был все же вспахан. Свежие борозды лоснились под солнцем. Соха Бабека выворачивала из-под земли ржавые шлемы, а порой натыкалась "а ржавые мечи и щиты. Бабек же с головой ушел в работу и ничего не замечал, ему казалось — это камни, или корни кустов. Не останавливал его и могильный смрад, время от времени тошнотворно ударявший в нос. Его вела одна мысль: как можно скорее распахать участок.

На ближней поляне поводыри напевали:

У вола звезда бела,
В поле вывел я вола.
Вол один — дела не пляшут,
Два вола — пойдут дела…
Работящему хвала,
А ленивому — хула.
В лоб, где звездочка белеет,
Бьют упрямого вола…

Радости Баруменд не было предела. Она время от времени оборачивалась и любовалась сыном. "Даю новое обещание: принести пожертвование атешгяху. Загадала — если рана Гарагашги заживет скоро, отвезу целый конский вьюк хворосту, передам атешботу… Сыночек мой дорогой, как повязал шерстяной пояс, так прямо во льва превратился. За любое трудное дело берется. Вот и пашет — поглядеть любо-дорого. Будто бы сто лет уже в землеробах ходит…"

Баруменд снова обратилась к солнцу, что пылало у нее над головой, и зашептала: "Великий Ормузд, сохрани и помилуй Бабека для меня!" А потом обернулась к Бабеку:

— Сынок, тьфу-тьфу, не сглазить, ты один сотне сыновей равен! Бабек не любил когда его хвалили.

— Мама, — откликнулся он, — смотри вперед. Там большой куст держи-дерева. Берегись, не оцарапайся.

— Не бойся, вижу.

Баруменд повела волов так, что куст держи-дерева оказался как раз между ними и лемех вонзился в комль. Бабек прижал соху к земле и резко приподнял. Куст был выкорчеван.

Баруменд мечтательно вздохнула:

— Это место навсегда нашим станет. Гляди-ка, сколько еще кустов осталось?

— Мама, эти оставшиеся кусты — доля твоего сыночка Абдуллы… Да, как-то мы этот участок от кустарника очищали, а Абдулла на Кровавом поле овец пас, вдруг козел заблеял. Абдулла глянул — змеи сосут овец… Схватил палку, кинулся на змей. Одна гюрза чуть было не ужалила его.

— А почему мне не сказали?

— Абдулла умолял не говорить. Дескать, если узнаешь, каждый раз будешь изводиться до его возвращения.

Баруменд только хотела сказать: "Почему же не убили змей?" — но осеклась на полуслове. Змеи у огнепоклонников считаются священными. Убивать их грех.

Пахота продолжалась… Стая черных ворон слетелась на свежие борозды. Вороны рылись в сырой земле, добывая букашек себе на пропитанье. Неподалеку, на Золотой скале, кудахтали куропатки. С межек, заросших тмином, головчаткой и чабрецом, шел приятный запах. Иногда сверху доносился шелест крыльев. Когда тени ягнятников мелькали над волами, те испуганно шарахались в сторону, чуть было не ломали дышло.

Баруменд размечталась. Она то собирала желтые, потрескавшиеся от сладости душистые дыни, то сваливала в кучу крупные спелые арбузы. Отобрав несколько больших продолговатых арбузов, прикрывала их травой, оставляла на семена и говорила: "Бог даст, следующей весной здесь только арбузы посажу. Купец Шибл рассказывал, что в Багдаде есть большой Арбузный базар. Купцы в жестяных коробах свозят туда дыни, арбузы и торгуют с большой выгодой. Может, и мне послать Бабека в караванщики к купцу Шиблу. И он повезет в Багдад дыни-арбузы. Хорошие деньги выручит, построит себе добротный дом. Когда женится, привезет жену в свой дом". Вдруг вол наступил на ногу Баруменд. Она охнула от боли, но тут же взяла себя в руки. Махнув хворостиной над головами волов, обругала их:

— Чтоб вы сдохли!

Иногда волы опускались на колени. Уставали. Бабек, напевая песню пахаря, погонял их. Так увлекся работой, что даже не слышал как поет его молочный брат Муавия, который неподалеку тоже пахал землю. Он иногда останавливал волов, очищал сошник от набившихся в него трав, разбивал ногой комья земли, которые попадались на глаза. Старался, чтобы вспашка была как можно ровней.

— Мама, пройдем и этот ряд до конца, а там распряжем волов, пусть отдохнут малость — бедняги устали.

— Ладно, сынок. Будем живы-здоровы, урожай богатый снимем. Такой земли во всей округе нет.

Хворостина Баруменд вновь свистнула над головами волов. Они так напряглись, что дышло затрещало. Рукоять сохи задрожала под рукой Бабека, лемех зацепился за что-то. Как ни старался, Бабек не смог наклонить соху на бок. Казалось, лемех вонзился в корень гигантского дуба. Бабек, скрипнув зубами, воскликнул:

— Где ты, пророк Ширвин?!

Волы дернулись так, что чуть было не сломали дышло. Не помогло. Бедные животные высунули языки, с губ текла пена. Баруменд взмахнула длинным тонким кизиловым прутом, волы еще раз дернулись изо всей силы. В это время лемех из-под земли выволок большой труп воина в доспехах. Бабека обдало смрадом. Он, как ужаленный, отскочил и крикнул матери:

— Стой!

Баруменд, зажав рот ладонью, глядела на солнце и вновь про себя призывала великого Ормузда: "О, господин вселенной, чем провинились мы?! Откуда этот мертвец появился на нашем пути?!"

Баруменд вздохнула, оторвав взгляд от солнца, обернулась к Бабеку:

— Ой, сынок, вот тебе и баштан! — Сколько посеяли — достаточно. Пойдем домой. Ты оседлай коня, да отправляйся в табун. Конюхи Салмана, небось, соскучились по тебе.

Бабек не мог оторвать изумленного взгляда от разрубленного круглого шлема и покореженного щита воина. Стрела, вонзившаяся в грудь воина, все еще оставалась между ребрами. Бабек медленно нагнулся и вытащил стрелу. Сердито бросил ее в борозду. Вспугнутые вороны взлетели, испуганно каркая. Среди костей трупа виднелся меч. Бабек, подняв заржавевший меч, внимательно осмотрел его. По узорам на рукояти понял, что это меч огнепоклонника. Острие в некоторых местах было зазубрено. Бабек поднял меч к солнцу и сказал:

— Великий Ормузд, не допусти, чтоб меч огнепоклонника принял такой вид! Отец мой говорил: "Чей меч заржавел, тот мертв". Великий Ормузд, не допусти, чтоб наши мечи тронула ржа!

Баруменд предалась воспоминаниям. Казалось, дух ее храброго мужа, Абдуллы, говорит с нею. Баруменд виновато опустила голову. Дух мужа упрекал ее: "Бессердечная, совсем еще мал был Бабек, когда отдала ты его в конюхи Салману ибн Микею, я промолчал. Знаю, вам живется туго… И это поле напрасно вспахали. Было б надо, я сам развел бы баштан на Кровавом поле. Помнишь, как я на последние динары купил у Салмана этот участок? А потом не стал распахивать его. Узнал, что на Кровавом поле тысячи храбрецов спят. Грех беспокоить их души! Пусть Бабек возьмет мой меч и отправится воевать! Сейчас моему другу Джавидану, сыну Шахрака, туго приходится!"

Меч мертвого воина все еще был в руке Бабека. Рукоять его — из слоновой кости. На ней, как и на рукоятке отцовского меча, было много насечек: "Глянь, сколько врагов уничтожил этот воин! Отнесу и подарю этот меч брату Абдулле. Он давно требует у меня меч".

Бабеку казалось, что он спит в своем шалаше. И все это видит во сне — как с мечом в руке скачет на Гарагашге по Кровавому полю. Конь то и дело спотыкался о трупы. А иногда картина менялась. На Кровавом поле возникал удивительный баштан. Крупные, полосатые арбузы, желтые, потрескавшиеся, спелые дыни, и маленькие полосатые душистые дыньки — шамама были густо рассыпаны меж зеленых кустов. Когда Бабек нагибался сорвать арбуз или дыню, то внезапно все исчезало. Пальцы вместо арбузов и дынь касались черепов. Эти черепа кричали, обращаясь к Бабеку: "Игид! Отомсти за нас! Да придаст тебе силу пророк Ширвин. Пока вражьи кони своими копытами топчут нашу землю, наши кости ноют под землей, нет нам покоя!.."

Увидев, что Бабек задумался и заволновался, Баруменд тихонько потянула его за руку:

— Сынок, сотней дум не погасить одного долга. Не повезло нам с Кровавым полем. Пойдем домой… Куда же вместе с сохой пропали эти волы?

— К черту волов! Как быть с этим воином? Стронули его с места, душа его обидится на нас.

— Сынок, раз стронули его, второй раз не надо. По нашему обычаю, куда прольется кровь воина, там и его дом упокоения.

— Эгей, Бабек, где ты?! Уведи волов! Соху сломали! Почему отпустил их?..

Это голос Муавии отдавался эхом в Золотой скале. Бабек не слышал его. Будто оглох от дум. Будто внутри у него разожгли костер. Даже Аракс не смог бы залить этот огонь. Бабек и мать понуро брели в сторону Родника слез.

Над останками воина кружились коршуны…

XI ЗВОН НАКОВАЛЬНИ

О, Баруменд! Если твой сын Бабек повязался

шерстяным поясом и стал огнепоклонником,

значит, он уже не дитя, а игид!

Ты смело можешь вручить ему меч отца

его, Абдуллы, и послать в бой!

Все жители Бишкина, способные носить оружие, отправились в Базз на помощь Джавидану, сыну Шахрака. Салман собрал своих конюхов на берегу Карасу. Здесь надлежало подковать коней, изготовить мечи. Было выгодно, чтоб все, собравшись вместе, работали сообща. И Бабек, и Муавия были среди пришедших сюда. Бабек гордо восседал на своем Гарагашге, держа в руке отцовский меч. На нем была безрукавка из тигровой шкуры, а на голове — шапка из шкуры леопарда. Кинжал и нож, то и дело позвякивали у него на поясе. Большие, карие, пронзительные глаза беспокойно смотрели по сторонам под тонкими бровями. Ему казалось, что скоро-скоро его пошлют в Базз, в распоряжение Джавидана. Но пока здесь у него было много дел. Муавия спросил у брата:

— Разве нельзя было изготовить мечи в деревне? Разве нельзя было в деревне подковать коней? Бабек разъяснил ему:

— Хоть и далековато от деревни, но здесь лучше. Тут поблизости, в пещере под скалами, потайной склад стали, принадлежавший Джавидану. Чтоб переправить эту сталь в деревню, необходимо время. Да и враги могут пронюхать, что мы переплавляем сталь. Потому мы и собрались здесь. Сталь из тайника доставляется сюда подземным путем. А этого враги никак не могут знать. Понял?

— Понял.

— Да, и еще — отсюда ближе к Баззу.

На берегу Карасу, у Каменного моста, белели шатры. Они росли, как грибы после дождя, все громче раздавался перезвон молотов. От кузнечного грохота закладывало уши. Перезвон молотов, днем и ночью разбрасывающих искры во все стороны, ржанье лошадей, окрики сердитых ковалей наполняли гулом островерхие, отдающие янтарным цветом скалы. Холеные жеребцы с клеймом, изображающим пламя, когда их подковывали, вставали на дыбы и тогда жизнь ковалей оказывалась в опасности. Доведенный до крайности, худющий, седобородый старик-коваль был рассержен: он подковал передние ноги одного буйного гнедого, а к задним ногам тот не подпускал, сразу обеими ногами лягался, противился ковалю. Если б не Бабек, этот гнедой поставил бы свое клеймо на лбу старого коваля. Бабек, соскочив со своего Гарагашги, заарканил строптивого гнедого. Муавия бросился на помощь. Вдвоем братья утихомирили коня… Бабек, подняв его заднюю ногу, опустил себе на колено:

— Дядя, быстрее вытащи гвоздь, он мучает коня!

Старый коваль опустился на правое колено, весь дрожа, клещами вытащил окровавленный гвоздь, сплюнув, бросил его в деревянную кадку, наполненную водой.

— Этот распроклятый ни минуты спокойно не стоит, чтоб я знал, куда забивать гвоздь. Промахнулся я — гвоздь в мясо угодил. Уже полдень, а у меня маковой росинки во рту не было. Натощак подковываю этого распроклятого, а он лягается.

Бабек, держа за повод измученного гвоздем гнедого, поглаживал его переднюю ногу и приговаривал:

— Эх ты, божье создание, зачем мучаешь старика? Хорошо будет, если камни поранят твои копыта?

Муавия снял аркан с шеи гнедого и начал журить его:

— Ишь, какой!.. Надо было, не подковав, поездить на тебе, тогда оценил бы старика.

Покрытый потом, усталый, измученный старый коваль все еще не успокоился. Ворча, бил кулаком по ляжке коня: "Распроклятый!" Старый коваль, заметив, что Салман вперевалку направляется к кузне, остановился. Бабек, кашлянув, подмигнул брату:

— Клянусь духом пророка Ширвина, если б Салман увидел, что этот старый коваль не так подковал его коня, не поглядел бы "а его седины, оторвал бы ему голову.

— Мне ли не знать Салмана?.. Он коней больше любит, чем своего отца Микея.

Старый коваль, запихнув молоток за пояс, повязанный поверх кожаного передника, ворча, мял седую бороду:

— Сынок, Бабек, если Салман дознается, что я бил коня, не несдобровать мне. Прошу, уведи его поскорее, пусть хозяин не видит, что он хромает, а то живого места на мне не оставит.

Бабек, быстро потянув за повод, увел гнедого от кузни. Конь заметно прихрамывал. Бабек, пустив его у Каменного моста в табун, воротился в кузню. Он подумал: вместо того, чтоб весь день дремать на коне, лучше они с братом Муавией помогут старому ковалю.

Салман поздоровался со всеми, каждого из тех, кто был в кузне, расспросил о житье-бытье, любовно оглядел Бабека — с ног до головы:

— Ну, молодец, — Салман вздернул густые, черные брови. — Раз Гарагашга полностью выздоровел, тебе беды уж не знать.

— Эх… Попал бы мне в руки тот негодяй, что поранил моего Гарагашгу! Бабек сердито сорвал меховую безрукавку и бросил на пень. Взяв молот, встал к наковальне. — Муавия, нажми-ка на мех!.. Пусть старик передохнет малость…

Салман, скинув длинную белую шубу, тоже надел кожаный передник, взял молот и встал к наковальне:

— Сынок, Бабек, возьми-ка вон тот кусок стали и брось в горя.

Несмотря на то, что Салман был хозяином табунов, он дни и ночи проводил вместе со своими людьми в горах, в долах. Держался на равных с конюхами и кузнецами. Не знающие Салмана, увидев его, не признали бы в нем хозяина табуна, подумали бы, что перед ними простой конюх. Его черное лицо покрывала жесткая борода. Этот приземистый толстяк играл тяжелым молотом, как мечом. Все тело Салмана, когда он опускал молот на наковальню, сотрясалось, Бабек, будто впервые видя, испытующе разглядывал его. Из светлой родинки, которая виднелась между его сросшихся бровей, торчали белые волосы. Казалось, что его маленький нос отдельно лепили из теста и приплюснули к мясистому лицу. Салман, стуча молотом, обливался потом, подобно необученному волу, впряженному в повозку. И ковали, глядя на него, работали в полную силу. Джавидан, сын Шахрака, попросил у Салмана пятьсот-оседланных и подкованных коней.

Лицо Бабека пылало, как раскаленная в горне сталь. Он работал не покладая рук.

Возле наковальни сгрудилось несколько кузнецов. Уже по очереди били молотами. Одни из них напоминали сказочных богатырей. Кончики усов, изогнутые подобно клещам, казалось, сжимают подбородки. Все лицо в саже и копоти, волосы беспорядочно рассыпались по плечам. Другие походили на дервишей…

Кузнецы принялись выковывать мечи. Бабек щипцами поворачивал с бока на бок сверкающий в горне старый меч, потом, положив на наковальню, бил по нему молотом. Салман радовался: "Второго такого края нет. Не успеет ребенок глаза раскрыть, подрасти, уже народ его обучает всему. Этот мальчик не был подручным у мастера, а глянь, как ладно справляется с кузнечным делом. Молодец!"

Искры, вырывающиеся из-под молотов, сыпались на лица кузнецов, но никто не обращал на это внимания, все были заняты работой.

Бабек, подняв щипцами собственноручно перекованный меч, прищурился и осмотрел на солнечном свете: "Вот Абдулла обрадуется! Не поверит, что я переделал тот старый меч, что нашел на Кровавом поле!" Бабек опустил меч в кадку с бурой водой, приговаривая:

— Вот так! Чем больше меч выпьет воды, выйдя из печи горна, тем острее будет.

Салман, смахнув толстыми пальцами пот, натекший в складки на лбу, обернулся к Бабеку и кашлянул:

— Это так, сынок! Потом, вода священна, — сказал, — где кончается вода, там кончается и жизнь. Солнце — отец земли, вода — мать! Землеробы говорят: того, что убито водой, солнце не воскресит, а убитое солнцем вода воскресит. Бог воды Анаид — наш бог. Хочу на правом берегу Аракса построить храм в честь Анаид. А, может, и еще один построю в нашей деревне, в Билалабаде.

— Да поможет тебе пророк Ширвин! — раздалось со всех сторон. — Ты построй храм, а мы каждый праздник там будем пить хум и веселиться.

Мутная вода в кадке, куда Бабек опустил раскаленный меч, булькая, испарялась. Вода пахла ржавым железом.

Бабек, склонив голову, трудился над другим мечом и все остальные кузнецы занялись делом. Салман время от времени поторапливал их:

— Ну, родные мои, пошевеливайтесь! До вечера совсем мало остается. Еще двести мечей надо отковать. Сегодня надо порадовать Джавидана.

Тут в кузню ввалился низкорослый, худой конюх с впалыми щеками. Он запыхался и обливался потом. Салман поднял голову. Конюх, переведя дыхание, выпалил:

— Да буду я твоей жертвой! Белого жеребца никто поймать не может. Который день не дается. Всех нас измаял. Обрывает арканы.

Салман прищурился и полушутя-полусерьезно сказал:

— У глупой вороны яйцо протухает. А еще конюхами зоветесь! — и обернулся к Бабеку. — Сынок, ступай, укроти этого коня![67] Пусть они увидят, каких сыновей родят матери.

Бабек проворно надел меховую безрукавку.

— Пусть Муавия поможет мне.

— Идите, но будьте осторожны, конь уж больно буйный. Конюхи насыпали на большие плоские камни, лежащие на берегу реки, соль. Кони с удовольствием облизывали их. Белый конь был насторожен. Увидев аркан в руках Муавии, поджал хвост, отошел от соли и подался под близлежащую скалу. Бабек, пригибаясь, незаметно зашел за скалу. Белый конь следил за Муавией, Бабека он не чуял. Конюхи с интересом наблюдали за Бабеком и рассуждали меж собой:

— Бабек думает — перед ним Гарагашга. Не знает, что еще не родился тот, кто мог бы объездить Белого жеребца.

— Эх, сколько дней всех нас изводит! Никто с ним не справится.

— Глядите-ка, поглядите-ка!.. Безумный сын Абдуллы хочет со скалы прыгнуть на спину жеребцу.

— Ну и ну… Настал его смертный час! Если Баруменд увидела "бы это безумство своего сына, у бедняжки сердце разорвалось бы.

Белый жеребец, испугавшись приближающегося Муавию, навострил уши и прижался к самому подножью скалы. Только этого и ждал Бабек. Он орлом ринулся со скалы, и, едва коснувшись спины коня, тотчас вцепился ему в густую гриву. Конюхи закричали:

— Держи крепко!

— Не отпускай!

Старый коваль, прислонившись к наковальне, бил себя по коленям и причитал:

— Бабека жалко, жеребец сбросит его на камни. С этим жеребцом даже дочь Джавидана Келдания не может справиться. Кто-то рассудительно заметил:

— Старик, никто не спорит о том, как держится Келдания на коне, а сейчас перед нами Бабек!

Все были изумлены. Белый жеребец поднялся на дыбы и, рванувшись, устремился в сторону Баба чинара,

Все, отложив работу, глядели вслед Бабеку. Салмана охватил страх: "Не дай бог, с парнем что приключится…" Он закричал на конюхов:

— Дурачье, куда ускакал Бабек? Почему не остановили?

— Ты сам ведь послал его.

— Может, я с ума сошел, а с вами что?

— Клянемся огнем, все как во сне получилось. Не успели оглянуться, а он уже сидел на жеребце.

— Клянусь духом пророка Ширвина, если б стали отговаривать, не послушался бы.

Салман погрозил кулаком:

— Если жеребец сбросит его, считайте себя покойниками! Не. отвертитесь. Аида на коней, найти его!

Семь конюхов тут же вскочили на неоседланных коней. Муавия: первым вскочил на своего Демира. Они поскакали в сторону Баба чинара. Салман ворчал себе под нос:

— Конюх во всем должен знать толк. Кони белой масти норовисты, неподатливы. Надо объезжать их в срок… — Салман, глянул: на старого коваля, стоящего рядом с ним, и сердито добавил. — И коваль должен знать, как с каким конем надо обходиться.

Старый коваль слышал Салмана словно издалека и молчал.

Салман беспокойно расхаживал по Каменному мосту и всматривался в сторону Баба чинара.

Мало кто надеялся увидеть Бабека живым. Вдруг из-за холма, послышался топот. Топот постепенно нарастал, отдаваясь эхом под сводами Каменного моста. Салман, пыхтя, нагнулся и приложил ухо к земле:

— Едет, едет! Узнаю поступь Белого жеребца. — Салман, улыбаясь, поднялся, подкрутил усы и, поднявшись на цыпочки, глянул на дорогу. — Так и есть, Бабек!

На тропинке, ведущей к Каменному мосту, сперва показались уши Белого жеребца, а потом папаха Бабека из шкуры леопарда. Салман от радости подпрыгивал, как ребенок.

Белый жеребец был весь в мыле. От ляжек шел пар. Конюхи" отправившиеся на поиски Бабека, еще не воротились. Белый жеребец, доскакав до Каменного моста, совсем обессилел, еле ноги переставлял. Бабек поровнялся с Салманом и соскочил с коня:

— Вот и Белый жеребец! Я сбил с него спесь.

Салман повел рукой по шее коня. Показалось, что Бабек арканом душил жеребца. Но это было не так. Аркана не было видно. Салман, положив обе руки на плечи Бабека, потряс его:

— Сынок, огнепоклонники и сами подобны огню! Тьфу-тьфу, не сглазить, если так пойдет, самым большим полководцем Джавидана, сына Шахрака, станешь ты.

Бабек ликовал: "Самый большой полководец… А вдруг и вправду?"

Бабек размял колени, потер руку об руку — он так сильно держал коня за гриву, что теперь саднило пальцы.

Салман, проведя рукой по ребрам Белого жеребца, сказал:

— Сынок, ты — умный конюх. Погляди на осанку этого жеребца. Гляди, таких же статей, что и твой Гарагашга! Впредь за ним; ухаживать будешь ты.

Бабек попросил:

— Позволь, я сам подкую его.

— Сынок, ты подковать его не сможешь!

Салман нарочно говорил это, опасаясь за Бабека, думал — вдруг конь лягнёт, натворит беды.

— Пусть хоть на седьмое небо поднимется, — настаивал Бабек. — А не смогу подковать — тогда другие ковали помогут.

— Ну, и упрямый же! — улыбнулся Салман. — Ладно, поведем в кузню!

Всадники, которые отправлялись на поиски Бабека, воротились. Салман сказал им:

— Вот с кого пример надо брать!

Бабек повел коня. Пока шли в кузню, Салман несколько раз останавливался, размахивая руками, говорил о конях. И, конечно же, не преминул вспомнить, как ездил в Дербент за конями, как там угодил к хазарам в лапы, как верный друг Абдулла спас и его, и купца Шибла… Наконец вновь вернулся к разговору о конях:

— Сынок, запомни, конь — подарок судьбы, к тому же верное животное. У каждого коня свой норов. Немой конь часто сбивается с дороги. Отпустишь поводья — понесет по камням да кочкам… Запомни, глухой конь вислоухим бывает, как щенок. Кривоногий конь, персы их луконогими называют, спотыкается часто. Голубоглазый конь у нас считается злосчастным. Арабы считают, что косоглазый конь приносит счастье… Сынок, хочу сказать, что с сотворения мира кони были крыльями героев, их красой и гордостью. Твой Гарагашга не хуже Буцефала Александра Македонского. Увидит волка — выбивает клыки, врага увидит — отрывает голову. Ты цени своего коня, равного ему нет.

Когда Салман похвалил Гарагашгу, Бабек не удержался:

— Мы недавно скачки устроили, ни один конь не мог догнать Гарагашгу. Он несколько раз обгонял Демира Муавии. Но и этот Белый жеребец тоже скакун знатный! Очень на коня Лупоглазого смахивает.

— Так конь Лупоглазого тоже из моего табуна. Разбойники его заарканили на Кровавом поле и увели…

Кузня гудела, молоты вздымались и опускались. Муавия, держа Белого жеребца под уздцы, ласкал его. Жеребец стал покладистее, не брыкался. Бабек, опустившись на колено, подравнял копыта коня. Старый коваль пристально следил за его работой: "Как хорошо подравнивает! В молодости и мои руки были искусны".

И Салман с удовольствием наблюдал за тем, как Бабек подковывает коня. Казалось, что Бабек — прирожденный коваль. Выровняв копыта коня, выбрал подковы. Салман сказал:

— Сынок Бабек, когда будешь забивать гвозди, будь поосторожней, вдруг гвоздь не туда попадет.

— Не сомневайся.

Бабек, как заправский коваль, держал гвозди во рту. Брал их по одному, вставлял в отверстия подковы и забивал молотком.

— Ну как, не беспокоит?

Новенькие подковы Белого жеребца блестели. Вбитые в них гвозди бусинками выстроились на расчищенных, красивых и крепких, как сталь, копытах коня. Старый коваль воскликнул:

— Ну, что скажешь, ювелир да и только.

— Да, да!., поддержал его кто-то. — О таких вот и сказано — поздно пришел, да скоро научился. Потому в глазах Салмана другого, равного Бабеку нет.

— Да, если так пойдет, то сын маслоторговца Абдуллы у всех отобьет хлеб…

Старый коваль, обросший густыми волосами, от зависти разинул рот и только теперь обнаружилось, что во рту у него нет ни единого зуба. Салман, прищурив маленькие мясистые глаза, усмехнулся в усы. Бабек, подковав коня, положил молоток рядом с наковальней, взял жеребца под узду.

— Вот и Белый жеребец, ну, как подковал? Салман искренне пожалел:

— Назначил бы тебя главным конюхом, сынок, да табуна-то не остается, сегодня должен весь Джавидану отправить.

— Ничего, лишь бы врагов побить, а кони чтобы их пасти, всегда найдутся.

Белый жеребец охотно нагнул шею, заржал и начал рыть землю копытами, обнюхивая кобылу, стоящую возле кадки. Бабек, тотчас ухватившись за гриву жеребца, прыгнул ему на спину. Белый жеребец еще раз страстно заржал и опустил копыта на бедра кобылы, которую подковал старый кузнец… Тот едва выбрался из-под конских копыт. Тут недолго было оказаться ненароком растоптанным. Все смешалось. Даже сам Салман не знал, что делать. Бабек крепко держался за гриву жеребца, но тот не убирал передних копыт с бедер кобылы.

— Чтоб ты сдох!

— Он бесстыжей самого халифа Гаруна!

— Ну, наследник Амин уже обогнал в этом деле своего папашу. В Золотом дворце девушек не осталось.

— Ну что за бесстыжая тварь!

— Так на то и жеребец.

Салман поглядел на жеребца, затем — на кобылу, помотал головой. Бабек раза два шлепнул жеребца по шее. Он только теперь отвалился от кобылы. Салман велел конюхам:

— Тот, кто передаст этого жеребца Джавидану, пусть скажет, "что это подарок ему от сына его друга Абдуллы — Бабека. Бабек зарделся от радости.

— Тогда разреши Белого жеребца я сам отведу Джавидану.

— Нет, есть неотложное задание Джавидана. Тебя в другое место пошлю. С вечера хорошенько покорми Гарагашгу!

— Слушаюсь!

Бабек шлепнул Белого жеребца по крупу:

— Шевелись! Гляну, как побежишь ты подкованный.

Жеребец помчался в сторону Каменного моста. Салман, глядя вслед Бабеку, радовался: "Огнепоклонники всадниками рождаются!"

А походная кузня гудела, не переставая…

XII ГРОЗОВАЯ НОЧЬ

В засаде не дремлют.

Пословица

Этот год не походил на минувший… Весна, обычно вселяющая надежды, на этот раз почему-то несла огнепоклонникам бедствия, С одной стороны, несметная конница халифа Гаруна обрушилась на Азербайджан, с другой стороны — частые грозы и с каждым днем усиливающиеся ливни прибавляли забот хуррамитам. Каждый по-своему объяснял причины такого необычного разгула стихии. Астрологи Золотого дворца, заглянув в Книгу шахов, пытались доказать, что невидимый аллах разгневался на нечестивых хуррамитов, разрушающих его священные дома мечети, и потому этот год сделал Годом пса. Кровопролитье будет непрестанным, мусульмане и хуррамиты будут бешено истреблять друг друга.

Жрецы огнепоклонников утверждали прямо противоположное, Они показывали всем Авесту и объявляли повсюду, что бедствие это ниспослано людям Ахриманом. Жрецы в храмах не спали ночи напролет, вновь и вновь перелистывали древние священные книги, гадали по звездам… Обращенные в мусульманство под угрозой меча[68], ссылаясь на Мобедана, распространяли день ото дня все более странные слухи. В конце концов огнепоклонники остановились на таком истолковании: Джавидан сообщил властелину небес Ормузду о том, что полководец халифа Гаруна — Абдулла[69] — собирается напасть на Базз. Услышав это, великий Ормузд разгневался. Сперва хотел сорвать все небесные камни и обрушить их на Золотой дворец халифа Гаруна, сровнять с землей его обиталище, Но потом великий Ормузд переменил свое решение, подумал: во-дворце обитают уважаемые, подобно Гаджи Джафару люди, такие мудрецы, как аль-Кинди, такие златоусты, как аль-Джахиз, такие стихотворцы, как Абу Нуввас и такие врачеватели, как Джебраиль. Их не только нельзя забрасывать небесными камнями и уничтожать, а ради будущего надо уберечь от различных дворцовых свар, от кривого меча заплечных дел мастера Масрура. Великий Ормузд спускается с неба, чтоб увидеться и обстоятельно посоветоваться с женой — богиней земли Армати. Оказалось, что Ахриман проведал об этом. Как только Ормузд спустился на землю, Ахриман не упустил случая. Зная, что небо осталось временно без присмотра, тайком проткнул копьем жилу неба… Потому и не прекращаются грозы, потому все и объято водой…

Жизнелюбы-огнепоклонники, несмотря на то, что им приходилось туго, не изменяли своим обычаям: опять собирались в храмах, пили хум, играли на тамбурах, плясали вокруг очага. И дружно проклинали Ахримана. Жрецы твердили, что напасть долго не продлится, ибо великий Ормузд уже вознесся в свои владения и сейчас вместе со своим сыном — богом огня Атаром зашивает жилу неба. Вскорости и ливень, и град прекратятся, и вечное солнце своим теплом согреет мир. Жрецы утверждали, что пророк Ширвин вновь воскреснет и возвратит Золотой век. Люди станут жить счастливо, не зная горя-печали. Одним словом, на земле воцарится рай. И для всех начнется беззаботная жизнь, как во времена первого правителя земли — Юмы[70]

Каждый утверждал свое, а природа поступала по-своему. Днем и ночью селевые потоки размывали берега Карасу. Шатры походной кузни, оставшиеся нетронутыми с зимы, были разрушены бурей. Молоты умолкли. Как только начинался ливень, Карасу выходила из берегов и с ревом обрушивалась на Каменный мост, переливаясь через него. Здесь больше не раздавалось ни голосов ковалей, ни ржанья сытых жеребцов. Конюхи по приказу Салмана увели боевых коней под седлами в Базз. А сам Салман, выполняя приказ Джавидана, сына Шахрака, должен был пока оставаться здесь и в заранее выбранных местах заложить оружейные склады. Коннице Джавидана не хватало оружия. Разбойники халифа совсем распоясались. Лупоглазый Абу Имран при пособничестве халифского полководца Абдуллы ограбил караван купца Шибла, который вез оружие из Барды. И золото, посланное Мобед-Мобеданом из билалабадского храма в Базз, угодило в лапы Лупоглазого. Джавидан негодовал. Не спалось по ночам и Салману. Нескольких самых верных и храбрых конюхов он держал при себе. Бабек и Муавия давно уже охраняли склад оружия, устроенный между шатрами, разрушенными бурей. Непрекращающийся ливень изрядно утомил и их…

В одну из грозовых ночей Салман отправил Бабека вместе с семью игидами в Билалабад. Когда они доехали до Кровавого поля, уже наступила полночь. Бабек внимательно осматривал то место, которое они с матерью когда-то засевали. Все было окутано тьмой. Почему-то Бабеку померещились кости воина, извлеченного из-под земли лемехом. Казалось, вновь с пашни доносились голоса. Это черепа взывали к Бабеку: "О игид, отомсти за нас врагу!.."

Доехав до Родника слез, он придержал коня и невольно прислушался. Бабеку почудилось, что разбойники Лупоглазого Абу Имрана опять могут внезапно нагрянуть и ранить его коня. Но во тьме ничего не видно было и, кроме шума дождя, ничего не слышалось. Последнее время часто снилась ему мать. Бабек представил себе, что мать ждет его дома, а младший брат Абдулла спит, положив голову на правую руку матери. Сидящий в нише сокол время от времени клекочет… Бабеку казалось, что он вывел корову Думан и вместе с соседскими ребятами гонит деревенское стадо на Кровавое поле. Ровесники едут верхом…

Кони то и дело спотыкались, фыркали. Все были настороже. Опасность подстерегала на каждом шагу. Но Бабек ничего не страшился. Смело держался на Гарагашге. Конь хорошо знал дорогу, ведущую к Дому упокоения.

Бабек вел всадников к Дому упокоения кратчайшей и тайной дорогой. При малейшем подозрительном шорохе они останавливали коней и обнажали мечи. И снова вой ветра, снова шум дождя… Казалось, в эту темную, дождливую ночь до Бабека доносится голос Баруменд: "Будь осторожнее, сынок, враг не дремлет! Кто когда-то поднял меч на твоего отца, тот может и на тебя напасть!"

Огонь горел только в атешгяхе. А огни Билалабада уже погасли. В деревне время от времени раздавалось мычанье коров, лай собак и кукареканье петухов. Иногда вспыхивала молния, подобно обнаженному мечу, освещая путь к Дому упокоения.

Бабеку хотелось отправиться в деревню, повидать мать и брата. Но на это не было времени. Опять громыхало небо, сверкали молнии и вода все более буйствовала, сшибая друг с другом крупные и мелкие камни и со скрежетом волокла их в сторону Гранатового ущелья.

Наконец всадники достигли Дома упокоения. Вдруг кони насторожились. Игиды потянулись к мечам, а Бабек уже выхватил свой меч:

— Пусть подходит, кто хочет!..

Опять сверкнула молния. Земля задрожала, как дитя в лихорадке. Все кругом на миг осветилось. Длиннохвостая лиса спрыгнула с ограды Дома упокоения и убежала. А за нею — два шакала. Всполошились хищные птицы, ночующие здесь.

Бабек то и дело снимал и стряхивал папаху. Дождь промочил до нитки и его, и его товарищей. Бабек соскочил с коня и сказал брату:

— Муавия, ты посторожи коней, а мы начнем перетаскивать оружие из Дома упокоения. На рассвете нас не должно здесь быть.

Когда Бабек входил в Дом упокоения, на небе опять сшиблись черные тучи и огненная полоса на миг превратила ночную тьму в светлый день. Обычно по телу Бабека, когда он на омытых слезами неба камнях видел трупы, проходила дрожь. В свое время друзья, отбив у врагов, принесли сюда тело его отца, уложили на большие гладкие камни. Бабек словно бы услышал его голос: "Сынок Бабек, это ты пришел? Спасибо, что в жилах твоих бурлит доблестная любовь к родному краю".

Трупный запах был невыносим. Бабек зажал нос и, обернувшись, сказал товарищам:

— Идите сюда! Не надо бояться. Каждому из нас однажды предстоит остаться здесь. Это — вечный дом человека.

Бабек принялся за дело бойко и сноровисто. Из больших кувшинов, в которых Салман спрятал оружие, он доставал мечи, копья, луки, стрелы, укладывал их в хурджуны и перетаскивал к воротам Дома упокоения. Муавия вместе с товарищами наполнял хурджунами теры[71] — переметные сумы, притороченные к лошадям. Бабек то и дело торопил их:

— Живее, живее!

Все оружие было выгружено. Можно было отправляться, но дождь все шел, и теры, наполнившись водой, отяжелели. Как быть? Бабек достал висящий у него на поясе нож и в нескольких местах продырявил тер, притороченный к седлу Гарагашги. Из тера хлынула вода.

— Скорее, — сказал Бабек товарищам, — и вы продырявьте свои теры! Надо спешить! Не мешкайте! Глядите, какой дальний путь еще надо преодолеть!

Пошли в ход ножи. Вода, налившаяся в теры, с журчаньем выливалась на землю. Поклажа лошадей намного полегчала. Игиды взобрались в седла. Тронув коней, удалялись от Дома упокоения.

Только добрались они до Гранатового ущелья, как в горах вокруг Кровавого поля опять засверкали молнии. Небо с грохотом разверзлось и вспыхнуло. Крупные капли дождя заледенели, посыпал сначала редкий, а затем густой град. Промокшие всадники растерялись. Каждый искал, куда бы хоть голову спрятать.

Ущелья, дороги, тропинки покрылись слоем градин. Кони, фыркая, еле передвигались по скопившимся на дороге ледяным шарам. В углублениях град доходил коням до бабок. Бабек повернул Гарагашгу к утесу Папахлы, окруженному гранатовыми деревьями:

— Сюда! Град сюда не попадает! — крикнул спутникам. Игиды съехались под скалу. Градины, сыплющиеся на утес, подпрыгивали подобно жареным зернам кукурузы; будто бы на барабане дробь выбивали.

— Никого не побило, не помяло?

— У меня на голове шишка, с яйцо величиной.

— У меня рука ноет.

— А у меня лицо. Бабек рассердился:

— Ведь никто из нас не умер!.. Чего причитаете?

— Не причитаем, просто говорим.

— Не распускайте нюни! А то, глядишь, и в плач ударитесь. Лупоглазый еще не сдох, и не спит, а уши, как говорится, есть и у земли. Прекратите болтовню, не шумите. Достаньте-ка арканы и держите наготове!

Все рты разом как на замок закрылись. При вспышке каждой молнии Бабек тревожно всматривался в дорогу, ведущую сюда из Дома упокоения. Неприятель мог появиться каждое мгновенье, Бабек был спокоен и уверен. Встречи с врагом не боялся, но град выводил его из терпения. Камни, принесенные потоками воды, забили ближнюю балку. Вода, поднявшись, хлынула к скале, под которой укрылись игиды.

И уйти было невозможно, градины сыпались уже величиной с орех. Если б великий Ормузд явился Бабеку, он в сердцах спросил бы: "Где же твоя мощь, к чему нам этот град!"

Гранатовые кусты, окружавшие утес Папахлы, напомнили ему один из рассказов матери: "Я тогда молоденькой девушкой была. В Гранатовом ущелье скала такая есть. Абдулла мечом отбил меня у чиновников халифа Гаруна. Я тогда на радостях оторвала клочок от красного шелкового платка и привязала к ветке священного гранатового дерева[72] у той скалы и дала обет великому Ормузду, если ему угодно, выйду за Абдуллу…"

Бабек подумал: "Может, это — та самая скала, а это — те самые гранатовые деревья? Поднял голову, оглядел гранатовые деревья. С веток свисали разноцветные тряпицы. "О, пророк Ширвин и священные гранатовые деревья, помогите!"

А град все сыпал. Гранатовое ущелье громыхало. Будто Ахриман и великий Ормузд встретились здесь и решили покончить друг с другом. Сколько же продлится этот дикий разгул природы?! Сель разливался все шире. Вода уже доходила коням до бабок. Бабек мысленно осыпал проклятьями Лупоглазого Абу Имрана, халифа Гаруна и призывал на помощь Баруменд: "Где ты, мама? Беда нависла над нашими головами, помолись за наше спасение!"

Каждый крепко держал под уздцы своего коня. Селевые потоки теснили коней и их хозяев. Нагруженные кони переступали с ноги на ногу, старались укрыть головы в ветках гранатовых кустов" свисающих с утеса.

Молнии на вершине Хаштадсара[73] вспыхивали все реже. Град редел, уровень воды убывал. Кто-то вздохнул:

— Помоги нам, пророк Ширвин!

Бабека словно кто-то предостерег. Он оглянулся. Вдруг неподалеку раздалось конское ржанье. Бабек напрягся, прислонив ладонь к уху, вслушался в ржание, еле пробивающееся сквозь шум селя. "Может, почудилось?! Может, это дух отца, превратившись в коня, разыскивает меня? Нет. Это ржание живого коня, это не дух!"

Бабек соскочил с коня, сложил камни так, чтобы отвести убывающий поток воды, нагнулся, приложил ухо к мокрой земле. Казалось, войско халифа Гаруна затеяло битву под землей. Явственно доносился топот конских копыт. Бабек взметнулся в седло, приготовив аркан, скомандовал товарищам:

— За мной! Лупоглазый Абу Имран напал на наш след! Муавия ляпнул:

— Сказано, игид от врага не бегает. Бабек наставительно заметил:

— И еще сказано: "У осторожного игида мать не заплачет!" Мы оружие везем. Оружие надо доставить обязательно. Поэтому ввязываться в драку не стоит. Что скажете?

— Поехали!

— Поехали!

Бабек пришпорил коня:

— Поживее!

Муавия окликнул брата:

— Бабек! Впереди — запруда, вода высоко стоит. Вдруг увязнем?

— Поменьше болтай, братец, другого пути у нас нет, — рассердился Бабек. Нас ждут. Оружие надо доставить во что бы то ни стало.

Единственный выход заключался в беспрекословном выполнении приказа. Цоканье подков лошадей погони становилось все ближе и ближе. Вскоре Лупоглазый Абу Имран с несколькими разбойниками подоспел в Гранатовую долину. Какой-то предатель донес, что билалабадские игиды будут вывозить оружие из Дома упокоения. Всадники Абу Имрана кинулись туда, но опоздали. И вот теперь они, напав на след, примчались в Гранатовую долину.

Главарь разбойников глядел в четыре глаза и сквернословил во всю глотку:

— Куда же удрало это отродье гяуров?! Только что, когда сверкнула молния, я видел их под этой скалой.

— Этот Бабек быстрее молнии, — отозвался кто-то из разбойников. — Куда же он подался? Скорее всего уже пересек Гранатовую долину.

— Нет! Куда он может двинуться в таком селе? Наверно, в гранатнике спрятались. Ищите! — Абу Имран вытащил меч из ножен. — Клянусь этим мечом, если щенок Абдуллы попадется мне в руки, я посажу его на железную цепь и до скончанья дней продержу в пещере! Этот щенок плохо знает меня! Его проклятый отец тоже таким гордецом был.

Сверкнула молния и разбойники разом заорали:

— Вон, всадники спустились с холма!

— Что ты мелешь, слепой что ли?! Когда они успели перевалить через холм?

Один из разбойников настаивал:

— Клянусь аллахом, при свете молнии своими глазами увидел.

— Эй, нечестивцы, куда бы вы ни убежали, все равно от меня вам не уйти! гаркнул, главарь разбойников и тронул коня. — За мной!

Разбойники Лупоглазого ринулись вперед. Однако не тут-то было. Кони огнепоклонников уже преодолели разлив, образовавшийся у запруды. Достигнув разлива, Лупоглазый принялся хлестать, своего коня, но тот, боясь воды, заартачился и, заржав, повернул вспять. Главарь разбойников, помахав мечом, издали пригрозил огнепоклонникам:

— Эгей!.. Куда чешете, собачьи дети?! Где бы ни были, все равно словлю вас в свои тенета. Напрасно стараетесь!

Бабек, крепко держась за повод Гарагашги, пригнулся к его гриве. Каждый из его товарищей, изловчившись в седле, выпустил по одной стреле. Среди разбойников Абу Имрана поднялся переполох. Бабек с друзьями пришпорили коней. Град, как назло, вновь усилился. Бабек направил своего коня в другой селевой поток. Вода доходила коню до груди.

— Не бойтесь! — сказал Бабек и пустил коня по течению.

— Братец, сель унесет нас! — сказал Муавия.

— Не бойся, Муавия. Езжайте за мной!

Бабек не знал страха. И товарищи были ему под стать. Почти плыли, охваченные селем. Сзади раздавалась ругань Абу Имрана: "Ишь, какие смелые, щенята! Даже селя не боятся! Эй, от меня не уйдете!" Голос Лупоглазого был устрашающим. Бабек сказал:

— Не с каждым лающим псом надо связываться!

Сель все бушевал, с грохотом унося глыбы камней, размывая края ложбины. В этой округе еще не случалось подобного селя.

Пока огнепоклонники серьезного урона не понесли. Их кони были крепкими. Двигались…

Досадуя на то, что не удалось настигнуть Бабека, Лупоглазый от злости не находил себе места:

— Говорят, во время обряда Верности сын Абдуллы Бабек повязался шерстяным поясом и стал огнепоклонником. У них одно на-уме: вступить в отряд Джавидана. Слышал, мне хочет отомстить за отца! Не соображает, что несмотря на то, что я сладок подобно-бахрейнскому финику[74], да не так-то легко переварить меня! Я не вмещусь в его крошечную сеть.

Разбойники в один голос поддакнули:

— Конечно!..

Отряд Бабека двигался, борясь с селем. При малейшей неосторожности их могло снести, в Аракс. Игиды привязались один к другому арканами, чтобы сель не одолел их. Гнали коней вниз по течению. Они понукали коней и высматривали удобное место, чтобы выбраться из лощины. Бабек, пришпорив Гарагашгу, ухватился за пригнувшуюся гранатовую ветку… Конь поднялся на задние ноги и, рванувшись изо всей силы, выпрыгнул на берег. Вслед за Бабеком таким же образом выбрался на берег Муавия. Уже семеро вырвались из селя, но один всадник угодил в водоворот.

— Помогите; помогите!

Бабек быстро кинул ему аркан. Всадник крепко ухватился за конец веревки.

— Тяни, Бабек!

Бабек уперся ногой в подножье гранатового дерева и что было сил тянул аркан:

— Держись! Не бойся.

И спас парня. Его конь ушибся о подводный камень и прихрамывал. Папаху парня, сшитую из волчьего меха, унесло селем, одежду разодрало ветками деревьев, кружащихся в водовороте.

Спасенный парень стоял, опустив голову.

— Конь подвел меня.

— Ничего. Ты же не виноват!

В такую грозовую ненастную ночь избегнуть смертоносных мечей Абу Имрановского сброда, преодолеть гибельные селевые потоки само по себе означало совершить подвиг.

При свете молнии на том берегу виднелись разбойники Абу Имрана. Они, нахлобучив на головы башлыки, ждали, когда прекратится град и убудет сель. Лупоглазый, размахивая мечом, опять разорялся, стращая Бабека и осыпая его бранью.

…Ненастная, грозовая ночь постепенно отступала. Перед самым рассветом вдруг прекратился град. Холодный ветер дул с Аракса, разгоняя тучи, уносил их в сторону горы Базз. Мрачный лик неба постепенно светлел… Впереди виднелся Б, — .ба чинар. Игиды поспешали туда.

XIII ПЕРВЫЙ ПОДВИГ БАБЕКА

Лучший советник игида — его меч.

Пословица

У Баба чинара Бабека и его друзей подстерегала смерть в любую минуту. Враг преследовал их. Но у молодых огнепоклонников не оставалось сил уходить от погони. Они были вконец изнурены. С их одежды стекала вода, кони — в мыле. А подхлестывать коней, чудом спасшихся от селя, совесть не позволяла. К тому же здесь надлежало задержаться: Бабеку и его друзьям было ведено оружие, взятое в Доме упокоения, запрятать у Баба чинара.

Светало. Постепенно прояснялись очертания развороченных селем страшных оврагов, иссеченных молниями гор и скалистых склонов. Солнце поднималось, освещая вершину Базза. Большие, продырявленные градом листья Баба чинара золотились в лучах солнца. Ветер, раскачивая ветки, как опахала, обрызгивал всадников каплями дождя, оставшимися на листьях. Из аистиных гнезд на верхушке чинара все еще капала вода.

Много веков прожил этот чинар. Дупло его всегда удивляло путников, проходивших здесь. Нижние ветви чинара, облаком расстилаясь над землей, образовывали широкий тенистый круг. Говорили, что древний Баба чинар видел Александра Македонского на престоле, а иранского шаха Дария — в колыбели. Этот чинар, живой свидетель прошлого, в морозные зимние дни становился настоящим спасением для путников, в летний зной в его тени отдыхали торговцы, караванщики, гонцы. Многих раненых воинов укрыл этот чинар в своем дупле, многих спас от смерти.

Пчелы, поселившиеся в дупле Баба чинара, спозаранку хлопотала под ветками. Щебетание птиц, ночующих на верхних ветках, сливалось с жужжаньем пчел. Бабек внимательно прислушался, но кроме голосов птиц, жужжания пчел и журчанья ручья, протекающего у подножья чинара, ничего не уловил. Однако, предосторожности ради, выслал двух вооруженных ребят в дозор, наказав им быть повнимательнее и в случае чего подать ему знак. Остальные, остановив коней у Чинара, молча ждали распоряжений Бабека. Он же, обвязываясь арканом, объяснил товарищам:

— Я взберусь на чинар, спущу оттуда аркан, а вы хурджуны с оружием цепляйте к аркану. Я подтяну и спрячу оружие в аистиных гнездах. Ну, живо.

Один из ребят засомневался:

— А выдержат ли гнезда? Все же тяжесть изрядная.

— Эти гнезда не развалятся. Если даже камнями набить, — ответил Бабек. Они свиты на развилке мощных ветвей, да к тому же за столько лет обросли мхом. Каждое величиной с два решета. Делайте, как говорю.

Муавия, скривив губы, пожал плечами:

— Брат, ничего у нас не выйдет.

— Почему?

— Вот-вот нагрянет Лупоглазый! Успеем ли спрятать оружие?

— Ты что, не видел сель в Гранатовом ущелье? Сель все еще не иссяк. Пока Лупоглазый справится с ним, мы успеем добраться до Каменного моста.

Кони, дрожащие от утренней свежести, еле стояли под тяжелой поклажей. Их манила зеленая трава, а ребята тянули коней к, стволу чинара.

— И прожорливы же эти дьяволы… — бубнил Муавия. — Не могут потерпеть! Мы тоже голодны. — Муавия, ворча, вынимал из мокрых теров оружие. — Брат, поступай, как знаешь. Если потом что-то получится' не так, пеняй на себя.

— Ладно, ладно, работай не языком, а руками. Не видишь — кони валятся под тяжестью.

Бабек сердился. Затевать споры-разговоры в их положении было смерти подобно. У Бабека не было времени даже выжать одежду. Мокрая, она прилипла к телу. Сузившиеся от недосыпания глаза его налились кровью. В ушах стояли ночные крики и угроз" Лупоглазого. Нельзя было терять ни мгновения. Бабек, призвав па-помощь великого Ормузда, проворно взобрался на чинар и, устроившись поудобней у одного из аистиных гнезд, спустил вниз аркан.

— Привязывайте!

Муавия быстро привязал наполненную оружием суму.

— Тяни.

Сума зацепилась за ветку. Бабек дернул ее. Ветка качнулась, стряхнув с листьев капли воды. Показалось, что вновь пошел дождь. Щебетавшие птицы испуганно вспорхнули. Аисты, взлетев, принялись кружить над чинаром. Наконец птицы поутихли и дали возможность вслушаться. Настороженные глаза Бабека следили за дорогой, а слух улавливал малейший шорох. Он все еще тянул наверх хурджуны. Арканом натер себе ладони, но не обращал на это внимания. От одного гнезда перебирался к другому. В короткий срок он упрятал в аистиных гнездах несколько сот мечей. С него катился градом пот. Тянуть на самую верхушку чинары тяжелые сумки, не переводя дыхания, было нелегко. Все аистиные гнезда были набиты доверху, ни одного пустого больше не осталось.

Бабек соскользнул с чинара. Муавия с товарищами, вытащив остальное оружие из переметных сум, сложили его в большом дупле. Там уместилось много оружия.

Ствол Баба чинара не обхватили бы даже десять мужчин. В первое дупло мог бы войти любой, а во второе, вход в которое открывался из первого, мог бы протиснуться только ребенок, или худощавый подросток. Вверху дерево сгнило и там образовалось небольшое окошко. Сквозь него проникал свет во второе дупло. Остальное оружие Бабек решил спрятать в этом втором дупле.

Бабек, взяв в охапку несколько мечей, вошел в первое дупло, запах сырости и тления ударил в нос и он чихнул. Однако осмотрел дупло. А вдруг здесь змея? Что-то капнуло ему на руку. Бабек принюхался к этой капле. Оказалось, мед сочился сверху, из улья.

Бабек обернулся:

— Муавия, брат, я мед нашел, мед!.. Стоявшие у входа дупла засмеялись:

— Займись делом и берегись, а то ужалят.

Бабек еле протиснулся во второе дупло. Прислонил мечи к его стенке. Обернувшись, сказал:

— Давайте остальное!

Муавия с товарищами принялись перетаскивать оружие в первое дупло, а оттуда передавать его Бабеку. Бабек повторял: "Живее, живее". Брал у них мечи, луки, стрелы и складывал в дупле…

Все кони были загружены. Теперь можно было ускакать от Баба чинара. Каждый из ребят подтягивал подпругу своего коня. Бабек, разместив оружие, высунул руку из узкого выхода второго дупла и окликнул брата:

— Муавия, где ты, помоги!

Когда Муавия приблизился к дуплу, один из дозорных крикнул:

— Абу Имран!..

И тут донесся рык Лупоглазого:

— Ни с места, не то всех перебью!

Несколько стрел вонзилось в дерево у входа в дупло. Муавия пригнулся. Если бы Бабек стал выбираться из дупла, ему бы не избежать стрелы. Бабек, подумав, сказал брату:

— Садитесь на коней и скачите врассыпную. Я и здесь могу отбиться. Слышите? Только не слишком отдаляйтесь, можете пригодиться. А один из вас пусть поскачет к Салману и известит его. Понятно?

— Понял, брат!

Муавия проворно отполз от дупла и передал приказ Бабека. Все уже были на конях. И Муавия вскочил на своего Демира… Бабек прислушался. Цокот подков одних коней постепенно затухал вдали, а стук копыт других стал слышнее. Лупоглазый, раскорячившись у входа в дупло, орал:

— Этот негодяй здесь! Он от меня не уйдет! Виданное ли дело — такой молодой, совсем дитя, а такой ушлый!

В Бабека, будто бы в сказке, сила семи богатырей вселилась.

Он приготовился к бою, вскинув меч: "Кто смел, пусть войдет! Надвое разрублю башку!"

Лупоглазый словно на подстреленную дичь наскочил:

— Гляди-ка, в какое узкое дупло забрался этот щенок! Даже кошке не пролезть. Ну, теперь не удерет.

Говорят: "В сердитой голове разума не бывает". Лупоглазый с вечера был зол на Бабека. Он нетерпеливо сунул голову в узкий проход дупла. Голова его застряла. Правой рукой он размахивал мечом в дупле. Долгожданный случай! Бабек, прислонясь к стене дупла, ударил мечом по мечу Лупоглазого, пожалев, что тот поспешно убрал голову.

Вдруг под чинаром раздался звон мечей. Бабек растрогался: "Наши храбрецы не удержались!"

Лупоглазый с двумя разбойниками стоял у входа в дупло. Путь к спасению для Бабека был отрезан. Бой на поляне разгорался. Силы были неравные. Пятеро огнепоклонников пали. Один ускакал известить своих, значит, оставался только Муавия.

Несмотря на рану в плече, ему на верном Демире удалось вырваться из кольца. Он укрылся в отдалении, за скалой. Снял рубаху, разодрал ее, перевязал рану. Она оказалась легкой, вскоре перестала кровоточить. Но Муавия не знал, как ему поступить. Напасть в одиночку — безумие. Оставалось одно — ждать.

Абу Имран, подбоченясь, вышагивал под чинаром и покрикивал:

— Убитых повесьте за ноги, пусть покачаются на дереве вниз головой.

Приказ был приведен в исполнение. Однако Лупоглазый не унимался. Он приказал отрезать мертвецам головы и бросить их в дупло, к ногам Бабека.

И этот приказ был исполнен.

Бабек очень хотел выскочить из дупла и броситься на Лупоглазого. Но это было безумием. "Надо отомстить!.. Говорят: чем дольше живет змея, тем больше вреда от нее. Лупоглазый умрет от моей руки!"

Абу Имран с мечом в руке расхаживал у входа в дупло. Бабек, подавив негодование, молчал. "В такую трудную минуту огнепоклонники умеют и терпения набраться". Бабек думал о своем Гарагашге: "Не угодил ли во вражеские руки?" Парень, поехавший известить наших, сел не на своего коня, а на Гарагашгу, чтоб быстрее добраться.

Разбойники Абу Имрана, подняв гвалт, гонялись за конями убитых хуррамитов, норовя заарканить их. Но испуганные кони не подпускали их близко. Лупоглазый так орал, что аисты, сидящие на чинаре, с перепугу разлетелись. Абу Имран орал на своих людей:

— Разини, идите-ка сюда, коней не смогли поймать, хоть поищите, куда эти гяуры оружие дели?

Разбойники тотчас засуетились, обшарили все вокруг, но оружия не нашли. Обескураженно переругиваясь, они все крутились возле чинара, будто иглу в стоге сена искали. Но ничего не нашли. Чтобы отвести душу, стали стрелять в обезглавленные тела, висящие на дереве:

— Этим чертовым детям и такого мало!

— Куда же все-таки они спрятали оружие?

— Если бы головы были на месте, то у них и спросили бы.

— Может, в аистиные гнезда подняли?

— Ну, и скажешь же!.. Какой дурак в аистиных гнездах оружие спрячет?

С обезглавленных тел все еще капала кровь. Прозрачная вода в роднике, что был рядом с чинаром, заалела.

Те, что стерегли Бабека, не покидали своего места возле дупла. Бабек пожалел, что у него нет крыльев. Вот явился бы откуда-нибудь Феникс и принял его на крылья, и вынес бы отсюда! И он встав лицом к лицу с Лупоглазым, рубился бы с ним. Уж он проучил бы кровопийцу. А Абу Имран, все еще топчась у входа в дупло, бормотал проклятья и распекал своих людей:

— Заяц устраивается в сарае для хранения самана из-за нерадивости борзой. Неужели не выгоните этого мальчишку отсюда? Разини, коней не поймали, хоть оружие разыщите!

Из дупла раздался звонкий голос Бабека:

— Глупцы! Оружие здесь, рядом со мной. Сдохнете, а его не получите!

Бабек хотел раздразнить разбойников Лупоглазого, чтоб они сунулись в дупло, тогда он мог бы разить их по одному.

Абу Имран подумал: "Не брешет ли этот щенок?"

Бабек ни разу не видел его вблизи. Прищурившись, стал исподтишка разглядывать его. Злопамятный халифский верблюд был грозен. Сивая борода выглядела конским хвостом, а закрученные кверху усы — рогами дикого козла. Выпуклые глаза, окруженные морщинами, были красны. И одежда Абу Имрана была несуразной, уродливой. Поверх безрукавки он был опоясан широким ремнем, на котором висели разновеликие кинжалы в ножнах, отделанных серебром. Из-под шлема у него выбивались клочья жестких волос. На плоском, угольно-черном лице виднелись крупные впадины и эти впадины, как показалось Бабеку, были наполнены ядом. Выпуклую грудь прикрывал пластинчатый панцирь.

Бабек подумал: "Что же они задумали? Долго мне торчать здесь? Поскорее бы получил известие Салман. Эх, очутиться бы сейчас на Гарагашге, тогда хоть сотня разбойников напади, всех перебил бы".

Абу Имран был кровожаден. Будь его воля, он уже изрубил бы Баба чинар, а вместе с ним и Бабека, посмевшего взяться за доставку оружия Джавидану, Шахракову сыну. Но, подойдя к дуплу, Лупоглазый прорычал:

— Эй, щенок, как ты туда забрался?!

Бабек смолчал: "Пусть лает сколько хочет". На ругань и угрозы Лупоглазого он не обращал внимания. Молчком, прижавшись в угол дупла, держал обнаженный меч наготове. "Если живым выберусь отсюда, уж я-то знаю, что сделаю с Лупоглазым".

Бабек замер, тревожно выжидая и мысленно твердя изречение, высеченное на лезвии отцовского меча: "О игид, помни: лучший советник огнепоклонника — его меч! Если во время битвы вложишь меч в ножны, то вовсе не берись за его рукоять!" Эти слова придавали ему веру и силы.

Терпение Абу Имрана лопнуло. Он вновь не выдержал и сунул голову в дупло… Бабек молниеносно опустил меч!.. Если бы Лупоглазый не отскочил, меч рассек бы ему череп.

Абу Имран заорал:

— Помогите, кровью истекаю!

Его приспешники, скинув с себя рубахи, разорвали их на полосы и перевязали своего главаря.

Хотя Абу Имран и отскочил, меч все же сделал свое дело. — лобная кость была задета. Этот внезапный удар удесятерил злобу Лупоглазого. Со лба его стекала горячая кровь, заливала выпуклые, злобные глаза. Жесткая борода его тоже была в крови. Шлем, сбитый с головы, закатился в дупло и валялся теперь рядом с отрубленными головами юных хуррамитов. Пчелы, привыкшие к тишине, взбудораженные шумом, беспокойно жужжали и жалили разбойников. Лупоглазый отбивался:

— И откуда еще эта пчелиная напасть?!

Бабек высунул кончик меча из дупла:

— Негодяй! Попробуй еще раз сунуться!..

Абу Имран взревел на своих людей:

— Заткните ему глотку, заткните!

Его приспешники со всех сторон совали мечи в дупло, размахивали ими и поносили Бабека:

— Подохнешь, как пес!

— Зарубим!

— Выходи, проклятый!

Разбойники никогда не видели Абу Имрана таким растерянным. Но он никак не хотел уходить. Опираясь на меч, расхаживал возле дупла и пуще прежнего донимал своих подручных:

— Бездельники, быстрее вытащите этого щенка из дупла, разможжите ему башку! Не то я от ярости лопну!

Абу Имран то и дело ощупывал свою рану, но не стонал. Держался как ни в чем не бывало, тыкал мечом в дупло и требовал:

— Вытащить его!

Шло время. А это было на руку Бабеку. Из-за того, что выглянуло солнце, подойти к дуплу было невозможно. Пчелы, вылетев из улья, держали незваных пришельцев на расстоянии. И те при каждой попытке приблизиться к дуплу, вынуждены были поспешно отступать. Пытаясь при этом разделаться с пчелами, садящимися на лица, шеи, хлестали сами себя.

А Бабек призадумался: "Где же застрял посланец за подмогой?"

Злость Абу Имрана оборачивалась против него самого. Буйствуя, подобно умалишенным, он крушил все, что подворачивалось под руку. Его приспешники опасались, что обезумевший главарь того и гляди порубит их.

Разбойники старались держаться подальше от Абу Имрана, суетились вокруг Баба чинара. А Лупоглазый разорялся:

— Эй, недотепы! Что стоит выкурить оттуда какого-то щенка?

Со страха никто не смел подойти к главарю, уговорить его и отнять у него меч: "От Лупоглазого всего можно ожидать". Они-то хорошо знали бешеный нрав Абу Имрана.

Внезапно погода переменилась. Со стороны Базза плыли густые тучи и загромыхали над Баба чинаром. Сверкание молний и гром окончательно испортили разбойникам настроение.

— Дождь пойдет!

— Здесь торчать нельзя! Быстрее подпалите дупло. Сжечь этого щенка!

Находчивость Абу Имрана обрадовала его разбойников. Они с трудом раздобыли сухой травы и щепок, набили в дупло. Сушняк, только сверху тронутый влагой, подымил-подымил и разгорелся. Горький дым наполнял дупло, похожее на пасть дракона. Языки пламени, вырываясь тут и там из-под дыма, устремлялись в дупло. Дым густел, огонь набирал силу. В улье не осталось пчел: одни сгорели, другие покинули свое жилье. Разбойники, чтоб уберечься от пчел, укутали головы, чем попало.

Из большого дупла шел удушающий запах. Чтобы дым не набивался во второе дупло, Бабек одеждой заткнул его вход. Вырваться отсюда живым почти не оставалось надежды. Тряпье стало дымиться. Дым выедал глаза, забивался в горло Бабека. Пламя рвалось в его убежище.

И тут Бабек, подняв голову, заметил в самом верху дупла дыру. "Великий Ормузд, можно ли выбраться через него?" Прикинул и решил, что выбраться можно, и даже ругнул себя, что забыл про это отверстие, замеченное им с самого начала. Схватив несколько стрел, он стал изо всех сил вонзать их попарно в податливые стенки дупла. Устроив таким образом себе лестницу, он начал, широко расставляя ноги, выбираться из дупла.

— Пророк Ширвин, помоги! — шептал он.

Пламя уже охватило низ дупла. Но пошел дождь, и вода, затекая через верхний лаз дупла, не давала пламени разгореться.

Абу Имран и так и этак изловчался заглянуть в дупло, чтоб увидеть воочию, как горит Бабек, но это ему не удалось. Пламя лизнуло его вспухшее лицо и он поневоле отпрянул.

Чтобы угодить Лупоглазому, разбойники принялись глумиться над Бабеком.

— Вы же, огнепоклонники, любите огонь, вот-тебе и огонь! Предостаточно, больше Ахриман не посмеет подступиться к тебе.

— Если даже твой Джавидан прискачет, то и он не погасит этого огня. Гори сколько хочешь. Выходит, ты попросту нас дурачил?

— Ха… ха… ха! Бабек, каково тебе? Великий Ормузд там, или удрал? Может, пророк Ширвин остался рядом с тобой?

Лупоглазый злорадно ухмылялся. Присев поодаль от чинара, он приложил холодное лезвие меча ко лбу. Губы у него вспухли. Треск пламени доставлял ему удовольствие: "Болван безмозглый, сейчас сгоришь в огне, которому поклоняешься, и пепла твоего не найдут! Ха… ха…ха! Да поможет тебе огонь! Ну, где же тот главный жрец, который повязал тебя шерстяным поясом? А знаешь ли ты, что золото, посланное им Джавидану, попало в наши руки? Джавидан хотел купить на это золото оружие. Держи карман шире, как же, купит! Гори!"

Дождь лил, не переставая. Разбойники толпились у входа в горящее дупло.

Огонь перекинулся на нижние ветви Баба чинара. Разбойники шарахнулись от огня. Дождь ослабевал и потому не мог погасить огня.

Кони разбойников время от времени настораживались, почуяв' отдаленный шум, беспокойно топтались и ржали.

Вспугнутые аисты с криком кружились над деревом, окутанным дымом.

Все вокруг потонуло в густом дыме. Высоко над чинаром, в дыму, шла необычная схватка. Раненая змея, свисающая из клюва аиста, извивалась, стараясь обвить крылья птицы. Но аист сопротивлялся. Разбойники, еле раскрывая распухшие от пчелиных укусов глаза, глазели на этот необычный бой в ненастном небе. И не замечали беспокойства лошадей.

Бабек, впиваясь своими железными пальцами в стенки дупла, стал осторожно подниматься по не очень-то надежным "ступенькам" вверх. Добравшись до отверстия, высунул в него голову и жадно глотнул воздух.

Ухватившись за кривую ветку у самого отверстия, прислушался. Со стороны Каменного моста доносился топот конских копыт. "Это, должно быть, наши!"

Изредка погрохатывал гром, дождь опять усилился. Конский топот и гиканье всадников приближались.

Лупоглазый, почуяв опасность, вскочил, нахмурил седые брови и еще больше выпучил вспухшие глаза.

— Неверные скачут! — крикнул и первым, обрезав путы своего коня, не вдевая ногу в стремя, вскочил в седло:

— В бой!

Разбойники, повскакав на своих коней, пустились врассыпную, как стрелы, но вынуждены были тотчас же воротиться назад, ибо были окружены хуррамитами.

Будто бы и вправду Ахриман вновь перерезал небесную жилу. Дождь все лил и лил. Под чинаром завязалась кровавая сеча. От лязга мечей закладывало уши. Много перевидевший на своем веку старый чинар, такой сшибки еще не видел.

Во главе отряда прибыл сам Джавидан, Шахраков сын. Он казался статуей, с ног до головы был одет в железо, лицо закрывала маска.

Бабек спрыгнул с чинара. Люди Абу Имрана не ожидали этого: "Он — черт, дьявол?! Откуда он взялся?" Парень, ездивший за подмогой, соскочил с Гарагашги и отдал повод коня хозяину. А сам, выскользнув из-под копыт коней, отошел в сторону и, засев за большим камнем, принялся осыпать врагов градом стрел.

Муавия несмотря на рану, присоединился к отряду, прибывшему на подмогу. Бабек, рубя направо и налево, спросил:

— Брат, ты, может, знаешь, кто этот, одетый в броню игид?

— Это Джавидан, — сказал Муавия. — Он приехал к Салману… А наш парень как раз и подоспел туда… Сам Джавидан, сев на коня, возглавил отряд.

Джавидан бился горячо. Глядя на него, Бабек ощущал прилив силы и смелости: "Джавидан, Джавидан, Джавидан! Я давно хотел увидеть этого витязя. Как хорошо, что не погиб, увидел! Храбрый человек!"

Джавидан сшибся с Абу Имраном. Мечи высекали искры.

— Гей!.. Гей!..

— О великий Ормузд!..

— На, получай!.. О аллах!

Чуть поодаль бился Салман, поглядывал в сторону Бабека и, видя, как тот владеет мечом, сердце его переполнялось гордостью.

Землю вокруг Баба чинара устилали мертвые тела. Хуррамиты истребляли разбойников Абу Имрана. Лупоглазый понял, что дела плохи, поспешил улизнуть. Он вдруг, повернув своего коня, устремился прочь от Джавидана. Конь Абу Имрана был одних кровей с хуррамитскими. Стрелой сорвался он с места и с необыкновенной быстротой выбрался из гущи свалки, устремился в долину. Джавидан преследовал Абу Имрана, и когда почти настиг его, в колено коня угодила стрела. Чья это была стрела, никто не знал.

Конь Джавидана споткнулся. Всадник раздосадованно соскочил с коня. Абу Имран со своими приспешниками скрылся.

Лязг мечей утих.

Несколько хуррамитских молодцов пустились в погоню за Абу Имраном.

— Напрасная затея, — сказал Джавидан. — Я его коня хорошо знаю. Он не раз выручал этого подлеца!

Джавидан, передав повод своего раненого коня одному из молодых хуррамитов, подошел к Бабеку:

— Это — Бабек? — спросил он, обратившись к Салману. — Сын моего друга Абдуллы?

— Он самый, — ответил Салман с гордостью. — По вашему, великий полководец, поручению постоянно забочусь о нем.

Джавидан, оглядев Бабека, похлопал его по спине.

— Гордый парень, будто сам Абдулла стоит передо мной. — Джавидан еще раз пристально, оценивающе оглядел его: — Храбрец, что надо, из него добрый полководец выйдет.

От гордости, а может, от радости Бабек чуть было не лишился дара речи. Ведь его хвалил сам предводитель хуррамитов, тигр крепости Базз — Джавидан, Шахраков сын!..

XIV БАГДАДСКАЯ ПЛЕННИЦА

Тот, кто не берет в плен других, сам станет пленником!

Арабская пословица

С того дня, когда солнце вошло в созвездие Ковша, тревога Гаруна ар-Рашида нарастала. Казалось, лекарь Джебраиль кузнечными клещами вырвал у халифа вместо гнилого здоровый зуб. У него шумело в ушах. Мысли халифа были заняты полководцем Абдуллой ибн Мубареком: "А вдруг в Азербайджане и его казнят, как Езида!" Абдулла с трудом усмирил восстание хуррамитов, а потом его связь с Багдадом полностью прервалась. Халифу хорошо были известны и суровая природа, и храбрые люди Азербайджана. Уж который год хуррамиты не смирялись с волей халифов, сопротивлялись насильственному омусульманиванию, уходили в разрушенные храмы — атешгяхи, зажигали там огни, пили хум. И точили мечи.

Да, халиф был не в духе, и как на зло Абу Нуввас опять отсиживал свое в тюрьме. Будь поэт во дворце, он, возможно, своими лиричными стихами о любовных похождениях развлек бы халифа. Но поэту предстояло отсиживать еще несколько месяцев. А во дворце не находилось влиятельного человека, которому удалось бы уговорить халифа, чтобы тот сократил срок заключения Абу Нувваса. Его вина была не так уж велика. Последнее время он опять писал только о вине и красавицах. Да еще тайком от халифа Гаруна сманивал наследника, принца Амина якобы на охоту, а на самом деле водил его в пригородные монастыри и там спаивал. Не однажды возлияния их бывали столь обильными, что они, опьянев, без чувств валились на землю. Эти разгулы наследника порождали во дворце нежелательные разговоры. Недоброжелатели халифа получали пищу для пересудов и сплетен. Язык главного визиря Гаджи Джафара был острее меча…

Порою халиф Гарун, уединившись в укромном месте, размышлял и мысленно жаловался на свою судьбу, а более всего, на Гаджи Джафара, но не находил облегчения: "Пророк Мухаммед был мудр и дальновиден", — говорил он про себя. Не зря он повторял: "Кому дашь хлеба, тот в конце концов станет твоим врагом!" Отца Гаджи Джафара, Яхью, мой отец Мехти взял себе главным визирем, возвысил до себя. А сам Гаджи Джафар такое же положение получил от меня. А теперь он роет мне могилу на кладбище Газмийя. Неблагодарный!.. Что же предпринять?!"

И действительно, как на зло, кому бы из придворных ни доверялся халиф Гарун, кого бы ни называл братом, именно тот становился ему врагом. То, что главный визирь Гаджи Джафар в дворцовом саду взобрался ему на плечи, окончательно отвратило сердце халифа от визиря.

Халиф Гарун без развлечений не мог усидеть в Золотом дворце. Сколько раз он порывался выпустить поэта Абу Нувваса из тюрьмы, но каждый раз удерживало его чего-то. В такие беспокойные дни у халифа оставалась только одна утеха львиная охота на вавилонских болотах.

На болотах по ночам вой волков и шакалов, рык львов доставляли халифу особое удовольствие. С охоты халиф обычно возвращался не в Багдад, а в загородную летнюю резиденцию Анбар. Но и здесь он не находил покоя. Каждый день по несколько гонцов на конях с подрезанными хвостами прибывали сюда. Имя сына маслоторговца Абдуллы, Бабека, тоже попало в красноперые послания. До халифа дошла весть о том, что подросток по имени Бабек рассек мечом лоб Лупоглазому Абу Имрану!.. Халиф сердился, выходил из себя, грозил восставшим хуррамитам и повторял: "Покойный родитель мой говорил, что пока не сломишь Азербайджан, не будет спокойствия в халифате".

А в Золотом дворце опять свирепствовала Зубейда хатун. Она вновь, подобно жене Нерона Сабине Помпее, мастерски исполняла свою роль. Ревность лишала ее разума. Халиф несколько ночей последнего месяца провел с Мараджиль хатун и в ее честь освободил сто рабов. А по Золотому дворцу пронесся слух, дескать, после того, как Зубейда хатун заболела лихорадкой, халиф совсем охладел к ней. Иначе халиф, выказав щедрость, не отпустил бы столько рабов на волю в честь персиянки Мараджиль.

На самом же деле это было своеобразной хитростью халифа. Надо было одним махом пресечь неприятные слухи и сплетни, распространяемые персами, и укрепить положение наследника Амина. А чтобы сбить персов с толку, следовало оказывать повышенное внимание Мараджиль хатун.

Властолюбивая Айзурана хатун при каждом намазе обращалась к аллаху с одной и той же мольбой. Мать знала, что тревожит сына и невестку, и потому молила всевышнего, чтобы тот наполнил их сердца взаимной тягой, укрепил их любовь, слил воедино их звезды.

Как верблюд предчувствует свою смерть, так и Гаджи Джафар ощущал приближение своего конца. Но вел себя так, будто он не лишился своего влияния, ничем не выдавал своего смятения: "Пока хуррамиты в Баззе не покорены. А вдруг Джавидан убьет халифского военачальника Абдуллу? Дай бог, чтоб так и было".

О страшных кознях в Золотом дворце первыми узнавали пронырливые купцы. Среди них были и такие, что радовались, и такие, что огорчались. Иудейские купцы молились своему пророку, чтоб сторонники хуррамитов не потерпели поражения. Они, евреи, сочувствовали хуррамитам: заключая сделки, хуррамиты не мелочились, не выторговывали скидок, платили щедро. Да к тому же хуррамитские купцы и не соперничали с иудейскими.

А знаменитый багдадский работорговец Фенхас раздавал сеидам подаяния, чтобы те молились за победу халифа Гаруна. Каждый сгребал жар в свою сторону. Если положение халифа упрочится, то доходы Фенхаса возрастут, из Азербайджана поступит много рабов.

Халиф Гарун послал такой приказ военачальнику Абдулле: "Разрушай атешгяхи хуррамитов! Захваченных повстанцев вешай! Жен и детей обрати в рабство, пригони на базары Багдада и Гирдмана!"

С тех пор, как перестали поступать письма от военачальника Абдуллы, Фенхас, как и халиф, не находил себе места. По ночам он не мог заснуть, беспокоясь не столько о халифском войске и его предводителе, сколько о своих доходах: "О, боже милостивый, ведь этот Абдулла писал мне, что когда солнце войдет в созвездие Ковша[75], пленники будут в Багдаде. И вот, давно уже минули все сроки, а о пленных ни слуху, ни духу. Не дай бог, чтобы с полководцем Абдуллой случилось какое-нибудь несчастье. Боюсь, что и его, как прежнего наместника Азербайджана — Езида, убьют. Ведь я ему расписку[76] выслал". Фенхас, как и Айзурана хатун, после каждого намаза обращался к аллаху с просьбой: "О, творец, убереги полководца Абдуллу от всех бед! Услышь меня, всевышний, одного из самых преданных рабов твоих, я честно зарабатываю свой хлеб, мне столько лет, а я никого ни разу не обманул, никому вреда не причинил. В моем доме не бывало ни крохи, добытой путем неправедным".

Каждый день, проснувшись, Фенхас, как безумный, расхаживал по комнате, затем, прихватив главного писаря Мирзу Горбатого, отправлялся к Хорасанским воротам. Откуда бы ни пригоняли пленных, всех их вводили в город через эти зеленые ворота. Фенхас не отходил от них.

Вот и сегодня Фенхас с утра прохаживался у ворот. И Горбатый Мирза был с ним. Стражники в шлемах, вооруженные копьями и щитами, стояли у Хорасанских ворот. Фенхас, словно бы сросся с ними. Каждый день справлялся у стражников, когда же пригонят пленных.

Фенхас заскучал и развлечения ради задирал Горбатого:

— Мирза, говорят, что в яму большей частью попадают не слепые, а зрячие.

— Извини, — сказал Горбатый Мирза и хитро заулыбался, странно повертев тонкой шеей, на которой выступали синие жилы. — Мы не из тех зрячих, что в ямы валятся. — Увидев, что Фенхас молчит, Мирза добавил. — Не горюй, на днях я был в Доме мудрости[77] у звездочетов. Клянусь аллахом, наши дела будут удачными. Звездочеты говорят, что сейчас на небе самая яркая звезда — Утарид[78]. Значит, следует ожидать приятных вестей.

Фенхас пальцами, похожими на змей, погладил бороду и, сглотнув слюну, оскалил крупные, желтые зубы:

— Да услышит тебя аллах, я тоже чую, поживу. Базарный плут аль-Джахиз[79] говорит, если б не было глупых, умные остались бы голодными. Ну, что ты скажешь о моем уме? Есть в этой голове что-нибудь или нет?

— Гм… Если б ты не был умным, то разве послал бы задаток за шесть тысяч пленных полководцу Абдулле. Посмотрим, какая прибыль будет у тебя на этот раз! Если только по десять дирхемов заработаешь на каждом рабе, и то посчитай, сколько будет. Иудейские купцы услышат — от зависти лопнут.

— Пусть все завистники лопнут. Эти ушлые иудейские купчишки прибрали к своим рукам всю торговлю бумагой. Мало им этого? На багдадских базарах бумага стоит дороже египетского ситца. А почему мы не завидуем им? Пусть поумерят свои аппетиты, а то, клянусь могилой отца, настропалю халифа Гаруна и изгоню их из Багдада. Пусть идут торговать в Хорасан. Пусть не мозолят глаза тут.

Фенхас переговаривался с Горбатым Мирзой, а сам все время наблюдал за караванной дорогой. И Горбатый, прислонившись к воротам, поглядывал на дорогу. Утренний ветер обдавал их пылью. Фенхас то и дело тер глаза, теребил бороду, а время от времени поправлял островерхий тайласан. Ветер раздувал широкие полы серой абы Фенхаса.

— Мирза, — сказал купец, — придержи свой тайласан, а то ветром унесет. Багдадский ветер, будь он неладен, не дает раскрыть глаза. Все лето дул-дул и сейчас не унимается.

— Эх, у каждой красавицы свой изъян. Багдад — самый ценный дар аллаха мусульманам. Потому и прозвали Багдадом — "Дар бога". Таких сладких, вкусных фиников во всем халифате нет. Лавки, базары, слава аллаху, ломятся от товаров, даже птичье молоко здесь можно найти. А зеленой земли[80] — сколько душе угодно.

Сильный ветер запутывал полы ляббады — накидки вокруг тощих ног Горбатого Мирзы. Медная чернильница, свисающая с пояса, раскачивалась на ветру, ударяясь об его колено. Перо служило закладкой в большой толстой тетради в черном переплете. Горбатый Мирза знал, почему нарушилась связь между Золотым дворцом и военачальником Абдуллой. Хуррамиты на горных дорогах перехватывали гонцов Абдуллы и приканчивали их. Горбатый Мирза понимал и то, что будут приняты соответствующие меры и связь возобновится. "А жаль!" — подумал он.

Горбатый Мирза, как и хозяин, всматриваясь в дорогу, перечислял на память приметы, которые сообщила ему Гаранфиль: "ростом и статью похожа на меня. Косы длинные. Карие глаза яркие. На ручном кандале клеймо-пламя. На правом глазу небольшое пятнышко". Что стоит найти ее по таким приметам? Пусть только прибудут, даже из десяти тысяч пленниц узнаю. Дело не шуточное, Гаранфиль дала мне четыре тысячи, чтоб я ее выкупил и возвратиться в Билалабад помог. А вот, как сама Гаранфиль разузнала, что ее взяли в плен и погнали сюда? Ах, пустая моя башка! Ведь Гаранфиль — наложница халифа, огнепоклонница, все ходы-выходы знает. Наверно, тайных гонцов имеет, вести с родины получает… Сто динаров перепадет мне. Самую дорогую рабыню Фенхас продаст за триста динаров. Ну, пусть даже за четыреста. Потом с Гаранфиль дополучу.

Звон колокольчиков прервал размышления Горбатого Мирзы, Он глянул сначала на Фенхаса, потом на дорогу. Фенхас, насторожившись, вперился в ту сторону, откуда донесся звон колокольчиков. Толстые губы растянулись в улыбке, показав зубы. Работорговец оживился. Потер руки:

— Ведут!

— Поздравляю!

— Приготовь бумагу, перо!

— Приготовил.

Стражники, видя, как радуется Фенхас, удивились:

— Что делать несчастному, ведь он так беден.

— Нашел бедного! Фенхас побогаче самого Гаруна. Если все его золото высыпать в Тигр, плотина получится. Невольничий рынок Сугулабд в его руках.

— Верно, брат! Самого богатого купца огнепоклонников, Шибла, вместе с его верблюжьими караванами Фенхас может купить, получив прибыль за один день.

Стражники переговаривались, а Фенхас в это время был уже далеко за воротами. Ему не терпелось взглянуть на пленных.

Ветер усилился. У ворот стояла такая плотная стена пыли, что разглядеть лица пленных, покрытые к тому же застывшей кровью, было трудно. На" шеях у людей, изнуренных до крайности, висели свинцовые пластинки. Фарраши и сыщики халифа сновали между рядами, выискивая кого-то. Фенхас затерялся в этой суматохе. Горбатый Мирза с тетрадью и пером в руке спешил от одного пленника к другому, сведения о них — местожительство, имя, возраст — со свинцовых табличек переносил в свою тетрадь. Сыщики халифа, отобрав тех, кто был нужен им, оттесняли несчастных к воротам, а оттуда гнали в сторону дворца. Сердце Горбатого Мирзы ёкнуло: "А вдруг и ее уведут!" Что значит для них горбатый писарь, коли и сам Фенхас побаивается сыщиков повелителя: "Бессовестные, будто мясники. Как заприметят смазливую пленницу, так и кидаются, как волки, и утаскивают. Даже не подумают, сколько за этот товар заплатил Фенхас".

Наглость сыщиков привела в ужас Горбатого Мирзу. Он метался, словно в чем-то провинившись: "Пророк Ширвин, сжалься надо мной! Отведи вражеский глаз от меня! Если сыщики прознают о моем намерении, схватят меня и тотчас же повесят на мосту Рас-аль-Чиср!"

У ворот происходило столпотворение. После утреннего намаза часть пленников со свинцовыми табличками на шеях и с кандалами на руках впустили в город. Звон кандалов разбудил весь Багдад. Мосты через Тигр чуть ли не прогибались под тяжестью пленников. Самодовольные еврейки и христианки, закутанные в чадры спесивые мусульманки, ищущие себе служанок, вышли поглядеть на пленниц.

— О аллах! Ты только погляди! Какие выносливые люди!

— Боже, помилуй, ни звука не издают! Их мать родила, или камень?!

— Это же кяфиры! А какими должны быть кяфиры? Они даже своих умерших не почитают, отдают на съедение птицам и разной твари.

Фенхас и Горбатый Мирза стояли у ворот. Пленных здесь было много.

Круглое лицо Фенхаса побагровело. Рабовладелец сердился, размахивал руками, кому-то грозил:

— Я этого так не оставлю! Призову виновных к ответу! Что за зверство, что за дикость! Эти стражники совсем забыли совесть!

— Что случилось, мой господин? — тихо спросил Горбатый Мирза. — Кто это опять рассердил тебя?

— Все, все!.. И евреи и христиане! Даже свои мусульмане, и те вредят мне! Погляди на тот караван, что везет награбленное! Что ты там видишь?

Горбатый Мирза крутнул свою тонкую жилистую шею в сторону каравана:

— Ой-ой-ой! — покачал головой Мирза. — И впрямь стражники все границы перешли. Бессовестные! И не думают о том, сколько бедре[81] заплатил Фенхас за каждого из этих пленных.

— Эх, Мирза, откуда волку знать, что мул дорого стоит!.. — Горестно вздохнул Фенхас. — Не будь я сыном своего отца, если не найду и не накажу виновного! Прямо к шейху Исмаилу пойду жаловаться. Такое зло и религия не оправдает!

С шеи черного верблюда вместо колокольчика свисал мертвый младенец. А повод верблюда был привязан к кандалам светловолосой женщины. Верблюд шел, ревя и качая головой, ножки мертвого ребенка то и дело касались распущенных светлых волос женщины. Сердце ее обливалось кровью. Но она не выдавала своих чувств, держалась так, будто никакое горе не может сломить ее. Она ступала гордо, высоко подняв голову и не глядя по сторонам. У огнепоклонников считалось великим грехом плакать и причитать в присутствии врагов. Казалось, мать после тяжелой битвы возвращалась на родину с победой. Ее несгибаемое упорство приводило" врагов в растерянность.

Вытерев слезящиеся глаза, Мирза пригляделся к светловолосой женщине: "Она, она самая! Но ведь у нее не должно быть младенца… Я сейчас расспрошу ее, все выясню!"

Ветер обдувал лицо светловолосой молодой женщины, но не мог погасить пламя в ее душе.

Фенхас напустился на стражников:

— Это безобразие! Разве вы не знаете, что нельзя калечить пленных?! Разве не знаете, что из-за этого упадет цена на них?! Это грех, в коране так не написано!

Видя, что Фенхас поглощен сварой, Горбатый Мирза решился подойти к светловолосой женщине. Подозвал одного из молодых писарей, что сопровождали Фенхаса и его:

— Приготовь перо, — сказал, — побудь здесь, я сейчас… Он направился к женщине. Поравнявшись с нею, спросил:

— Сестра, как тебя зовут?

— Баруменд.

— Этот ребенок, что привязан к шее верблюда, твой?

— Не мой. Но чей бы ни был, дитя хуррамитское. Это горе извело меня.

— Значит, твое имя — Баруменд?

— Да, Баруменд.

Горбатый Мирза встрепенулся. Он выкатил глубоко посаженные глаза: "Баруменд! Баруменд!" Горбатый Мирза пристально всматривался в лицо женщины: "Она, она самая, чутье никогда не подводило меня! До чего же порой люди бывают похожи! Вылитая Гаранфиль". Чтобы окончательно рассеять свои сомнения, Горбатый Мирза, прочитал надпись на свинцовой табличке, свисавшей с шеи женщины: "Жительница села Билалабад Миматского магала. Муж — маслоторговец Абдулла, убит Абу Имраном. Имеет двух сыновей — огнепоклонников. Они желают вступить в отряд Джавидана, Шахракова сына. Опасна. Поступать, как с отъявленной мятежницей!" Дополнительные сведения, сообщаемые свинцовой табличкой, еще более ужаснули Горбатого Мирзу. Он что-то хотел сказать Баруменд, но в это время поблизости прошмыгнул один из халифских сыщиков. Горбатый Мирза на всякий случай строго поглядел на Баруменд и прикрикнул:

— Безбожница!

Баруменд растерялась — окрик Горбатого Мирзы никак не вязался с его недавней доброжелательностью. Но ничего другого ей не оставалось, приходилось терпеть: "Где ты, Бабек? Погибнуть ничего не стоило, надо было выжить… Ветер сбил красный платок и он теперь обвивал ее исхудалую шею, которую отягощала свинцовая пластинка. Свалявшиеся волосы трепал ветер. Мирза, поглаживая себя пером по редким бровям, разглядывал дрожащее от негодования лицо Баруменд: "В правом глазу — небольшое пятно. Есть! На кандалах — клеймо в виде пламени. И это есть. И на Гаранфиль похожа! И это совпадает! Она самая! Ослепнуть бы, Фенхасу! Если увидит Баруменд, не выпустит из когтей. Красива. Но много мучений испытала, трудную жизнь прожила. В волосах — белые пряди. Печаль рассеется, красота заблещет. Светлые дни просветлят ее. Фенхас выискивает красавиц, чтобы продать подороже. Но я пока не умер. Любой ценой избавлю ее от лап Фенхаса. Старая еврейка, получившая от меня деньги, который день торчит у ворот невольничьего рынка Сугульабда. Я ей назвал приметы Баруменд. Да к тому же, как только Баруменд произнесет мое имя, старуха сразу смекнет что к чему, хитрая чертовка. Она отыщет Баруменд среди тысяч пленниц. И плату получит, и уважение заслужит".

Горбатый Мирза подозвал одного из стражников:

— Почему повесили ребенка к шее верблюда? Кучу денег можно было бы выручить за него.

Стражник пожал плечами. Горбатый приказал:

— Отвяжите повод от кандалов женщины!.. Бог все видит, покарать может. Вы себе на потеху мучаете людей, а не знаете, что нельзя так истязать живые существа, предназначенные для продажи.

Стражник отвязал повод верблюда от кандалов женщины.

Если Горбатый Мирза выполнит поручение, то сверх условленной суммы, получит еще награду от Гаранфиль. Она пообещала помочь ему вернуться на родину, взять все расходы на себя.

Сыщики удалились и Мирза снова осмелел:

— Сестрица, — сказал, — если не ошибаюсь, где-то я тебя видел. Лицо твое мне знакомо.

Баруменд ответила нехотя:

— Может быть. Не припоминаю.

Горбатый Мирза опять принялся поглаживать свои седые брови пером:

— …Вспомнил! Давно это было, сестрица, очень давно. Однажды я заночевал в Билалабадском Доме милости. Продав масло на Гирдманском базаре, возвращался домой. Тогда купец Шибл познакомил меня с твоим покойным мужем Абдуллой. И тебя я тогда видел. Под вечер набирала воду у родника Новлу… Эх, наши края!.. Как приехал торговать в этот проклятый Багдад, подцепила меня одна прилипчивая арабка. Сейчас раскаиваюсь, да поздно. А ты, сестрица, не горюй. Все будет хорошо. Если смогу — спасу и бабекова опекуна Салмана. За приверженцев Джавидана, Шахракова сына, я готов голову сложить. Во всяком случае, постараюсь спасти и Салмана. Если, конечно, счастье улыбнется нам… Известие о том, что Салман, подковав весь свой табун, послал его в распоряжение Джавидана, дошло до Золотого дворца в Багдаде. Жаль, хуррамиты на этот раз потерпели поражение. Ничего, все переменится.

Баруменд недоумевала, не могла понять — от чистого сердца лопочет все это горбатый, или испытывает ее. Спросила:

— Кто послал тебя искать меня?

— Гаранфиль, — ответил Горбатый Мирза. — Дочь твоей сестры. Она, племянница твоя, — наложница халифа Гаруна. Наслышана она и о Бабеке… Да, на твое освобождение Гаранфиль потратила кучу денег.

Теперь Баруменд поняла все. Пятно в правом глазу подернулось слезами. Она хотела что-то сказать Горбатому Мирзе, но, заметив, что Фенхас, пыхтя и отдуваясь, направляется к ним, промолчала. Горбатый Мирза кивком показал пленнице, чтобы она смешалась с толпой и прошла в ворота. Баруменд сразу же затерялась среди своих невольных спутниц. Часть из них прошла в город…

От ярости у Фенхаса в ушах гудело. Как полоумный, озирался он по сторонам, ища глазами главного стражника, чтобы как следует отругать его:

— Где этот бессовестный, сын бессовестного!.. Клянусь, мне грозят убытки. Не понимаю, почему мусульмане забыли заповедь пророка Мухаммеда, да буду я жертвой его. Пророк повелел: будь другом своего раба и рабом своего друга. А как соблюдается эта заповедь корана?!

Стражники подвергали пленных хуррамитов таким издевательствам, что те потеряли человеческий облик. Будто такими истерзанными и появились на свет божий. Огорчение Фенхаса было беспредельным. Ему нужны были здоровые, сильные, без единого изъяна рабы, чтобы их можно было продать подороже. И еще ему. нужны были покорные, нежные красавицы. Он по нескольку лет обучал их в своей школе знаниям и изящным манерам, а потом за большие деньги продавал халифу, придворным, или же дарил. Он свирепствовал: среди этих людей не было подходящего товара.

И Горбатый, и другие писари уже изнемогали, но пленным не было конца. Начав сразу же после утреннего намаза, писари работали перьями безостановочно.

Разыскав-таки здоровенного главного стражника, Фенхас подскочил к нему и наградил звонкой оплеухой.

— Дурак! За этих пленных я заплатил уйму денег! Как ты посмел довести их до такого состояния?! Это что за бесчеловечность!

Главный стражник, растерявшись от неожиданного наскока, никак не мог вырваться из рук Фенхаса. Наконец другие стражники подоспели ему на помощь. Они вывернули было Фенхасу руки, но тот заорал во все горло:

— Люди добрые, туда поглядите, туда!..

Еще одно зверство! Стражники, украсив белого верблюда красным шелком, усадили на него Салмана ибн Микея. Устроили представление. Проворная обезьяна с короткой палкой в руке вспрыгивала то на плечи ему, то на голову. Никто не смеялся, глядя на странное зрелище, наоборот, все негодовали. Но прирученная обезьяна делала свое дело: колотила палкой по железной шапке с бубенчиками, напяленной на голову Салмана. Бедняга испытывал такие муки, словно в голове его гремели большие монастырские колокола.

Фенхас, ворвавшись из рук стражников, расталкивая людей, подбежал к белому верблюду и, повиснув на его поводе, осадил его. Верблюд, тряся толстыми покрытыми пеной губами, взревел и согнул мощные колени, опустился на землю, обливаясь потом. Фенхас, еле-еле поймал обезьяну, отшвырнул ее. Пересмешница, издав странный звук, шлепнулась к ногам пленников. Те начали ее пинать. Обезьяна приказала долго жить Гаруну ар-Рашиду,

Стражники видя, что Фенхас вне себя и может натворить что-то и похуже, разошлись. Подальше от греха. Фенхас пыхтел, но как ни старался, не мог поднять полное, отяжелевшее тело Салмана. Горбатый Мирза, будто проявляя заботу о пленных, приблизился к полуживому Салману, вынул платок, вытер кровь с его бороды, и, улучив момент, шепнул Салману, что все будет хорошо…

Блистательный город Багдад никогда не получал сразу столько рабов. Все двери и ворота были распахнуты. Несколько тысяч глаз следили за пленными. Одни ругали их, другие жалели. Две полные женщины в черных чадрах высокомерно разглядывали пленниц и негромко переговаривались:

— Глянь-ка, ни стыда, ни совести. У всех лица открыты. Хоть бы у одной чадра!

— Какая там чадра, ханум, разве у них стыд, приличия есть, чтоб и чадра была? Говорят, что на конях даже в бои кидаются.

— Клянусь, сто лет останусь без рабыни, но ни одну из них не допущу к порогу своего дома. В их глазах бесы пляшут. Чего доброго, еще и мужей отобьют.

— Твоя правда, ханум, они очень распущенными бывают. Говорят, они вместе с мужчинами и вино пьют. Тихие, ласковые и покорные индиянки куда лучше. Нужна прислуга — выбирай из них.

— Клянусь, индиянки гораздо лучше. Они такие заботливые. Жаль, моя служанка — индиянка связалась с каким-то торгашом. Осталась я без служанки… Интересно, почем Фенхас продаст этих рабынь?

— Самое большее — за двадцать, тридцать динар каждую.

— Тогда иудеям повезет. Они умирают за дешевых рабов.

По приказу халифа Гаруна пленных в назидание другим провели по всему Багдаду. Верховые глашатаи кружили по улицам Шамсия, Махрам, Рассаф и кричали во всю мочь:

— Люди, услышьте и знайте, доблестный полководец халифа Гаруна ар-Рашида Абдулла ибн Мубарек прислал из Азербайджана в Багдад десять тысяч пленных. Именитый работорговец Фенхас на следующей неделе выведет их на невольничий рынок Сугульабд!

К мосту Рас-аль-Чиср невозможно было подступиться. Покачиваясь на больших белых ослах с мягкими седлами, подпоясанные широкими кушаками, сытые ахунды, сеиды, муллы с лоснящимися гусками, как саранча, забили все подступы к мосту: "Гяурам и этого мало. Если их даже вместо волов заставить вращать мельничные жернова, и то наши сердца не успокоятся!" Облаченные в тонкие рясы, сутулые, бледноликие монахи, длинноволосые, растрепанные, держащие в руках кешкюли и посохи дервиши в высоких островерхих папахах тоже вышли поглазеть на пленных. Чавуши, сопровождающие паломников, направляющихся в Мекку, поднимая над головой черные знамена, громко разглагольствовали:

— Эй, рабы божьи, всех, кто не повинуется повелителю вселенной, ожидает такая же судьба!

Пленники в кандалах, печально опустив головы, шли и шли па мосту Рас-аль-Чиср. Среди них была и Баруменд.

XV НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК

Тот, кто хозяин самому себе, может не завидовать купцам всего мира.

Работорговец Фенхас почему-то стал воплощением щедрости. Матерый скряга, у которого и зимой снега невозможно было выпросить, уже который день в Доме рабов поил-кормил пленных. Перво-наперво вместе с врачами отобрал людей, предназначенных на продажу. Больных, слабых и старых он за бесценок сбыл на багдадских улицах иудейским и христианским купцам. Раненых, но, бодрых пленных велел лечить в больнице. Девушек и молодых женщин прихорашивали наторевшие в таких делах рабыни Фенхаса, Он был хитрее гуртовщика. Гуртовщик сначала отбирает скот, предназначенный на продажу, дает ему много соли, а затем выгоняет на пастбище. Животные пасутся и пьют до отвала. Только откормив скот, гуртовщик выводит его на базар. Фенхас действовал таким же образом.

Ранним утром трое слепых музыкантов уселись у ворот невольничьего рынка Сугульабд. Перед каждым из них лежал старый лоскут паласа. На эти лоскуты и кидали мелкие монеты почти все, кто шел на базар.

Своды знаменитого рынка были высокими, края обведены красным кирпичом, верх был закрыт, так что никто не мог заглянуть внутрь. Вдоль забора росли финиковые пальмы. Посредине бассейна, обложенного красным мрамором и обсаженного пальмами, бил фонтан. На базаре для купцов имелись гостиница, харчевня, казнохранилище и молельня. Врачи, женщины-наряжальщицы, казначеи занимали помещения, для них отведенные. Со столбов высотой в человеческий рост, выстроившихся вдоль торговых рядов, свисали фонари. По базарным дням попасть сюда не так-то легко было. Со всех концов мира, от восхода до заката, торговцы для покупки рабов стекались сюда.

Ворота базара были еще заперты. Стоя возле слепого музыканта, беседовали трое купцов — турок, иудей и грек. Эти трое, хотя и разнились своей одеждой, вероисповеданием и языком, вели разговор на арабском. Ветер трепал длинную, редкую, седую бороденку тощего иудейского купца. Когда он говорил, его двухпуговичная галансува[82], похожая на большой кувшин, раскачивалась и, казалось, вот-вот скатится с головы.

— Морда этого Фенхаса так и просит кирпича. Ну, и цены!.. Иудей то и дело теребил веревку, которой был подпоясан. А она была длинной и один конец ее, подобно змее, свернулся у него на ноге.

Долговязый грек в черном архалуке без рукавов поверх белой рубашки с длинными рукавами тоже возмущался. Он трубил на всю базарную площадь:

— Его не то что избить, ему голову отрубить мало. Разве можно, по такой цене продавать рабов?! Иудей одернул его:

— Эй, грек, тут тебе не поле, говори потише. Услышит Фенхас — выставит нас из Сугульабда.

— У меня голос такой, хочет — пусть выгоняет.

— Не знаю, как ты, а я свой кусок хлеба на этом рынке добываю.

Грек привык говорить громко. Не так-то легко избавиться от привычек! Как ни старался он говорить потише, все же находившийся на рынке Фенхас слышал его.

Ветер раздувал широченные шаровары турецкого купца. Он напоминал дива из восточной сказки. Турок поглаживал свои седоватые усы:

— Глупцы! — хлопнул себя по чалме турок. — Фенхас даже халифа Гаруна не боится. За сколько хочет, за столько и продает рабов. Не болтайте попусту. Фенхас давно уже стоит у ворот и шепчется со своими посредниками, а сам прислушивается к нам. Хоть его убей, а цену на рабов он не снизит. Лучше давайте махнем в Египет. Там можно по дешевке разжиться рабами.

— Э, нет уж, зачем спешить? Еще даже почина не сделали. Пойдем к Фенхасу, поглядим, что он скажет. Если не сторгуемся, Египет от нас не убежит.

Фенхас встретил купцов холодно. Иудей подобострастно поклонился первым:

— Удачной торговли тебе! Фенхас усмехнулся:

— И вам того же!

— Каждый из нас купит тысячу рабов. Корабли наши стоят на Тигре. Хотим повезти в Европу рабов-хуррамитов. По сколько будешь продавать?

— Дешевле, чем по двести пятьдесят дирхемов, у меня рабов нет.

— Мы же старинные друзья-приятели, чуть сбавь цену.

— Дружба, братство в наше время, как говорит аль-Джахиз, все равно, что базарная похлебка. Запах издали смачный, а вкус никудышный.

Купцы приуныли. Иудей, теребя и поглаживая одежду Фенхаса, пустил в ход свой язык. Но и это не смогло изменить решения работорговца. Фенхас объявил своим посредникам цену на рабов и велел не снижать ее ни на дирхем. А затем, насмешливо глянув на все еще стоявших рядом с ним понурившихся купцов, небрежно кинул им:

— Ну, пойдем, поглядим на моих рабов. Хуррамиты это вам не армяне или негры. Они сильнее горных козлов. Их можно даже вместо быков в плуг впрягать.

Купец-иудей жалко заморгал:

— Ну, что ты, что ты, — провел он рукой по жиденькой бороденке. — И мы понимаем толк в рабах. И не глядя знаем — что покупаем. Не очень-то расхваливай рабов-хуррамитов. Уж нам известен их нрав. Они подобны твердому ореху — никак не расколешь. Назови такую, цену, чтоб и тебе хорошо, и нам неплохо было.

Фенхас опять самодовольно погладил бороду и усмехнулся:

— Да буду я жертвой Мухаммеда, в его коране говорится: "Упускать покупателей — грех". Вижу, вы — покупатели, так что же тары-бары разводить? Мужчин могу уступить по двести дирхемов. Клянусь богом единым, ради вас сбавляю цену на них. А понятливых и расторопных рабынь, опять же из уважения к вам, берите по тридцать динаров. Что же касается рабынь-красавиц… их цена будет повыше. Сто пятьдесят динаров! Нравится — берите, не нравится — мой товар при мне. Клянусь богом, за каждую из этих хуррамиток на европейских рынках вы запросто по триста-четыреста динаров выручите. Европейцы любят бойких, веселых девушек. А хуррамитские девушки всегда улыбаются.

Купцы переглядывались в замешательстве: "Брать, или уйти?" Никто не издал ни звука. Хитер был Фенхас. Не любил тех, кто талдычил, переливая из пустого в порожнее:

— Ну, купцы, извиняйте, — попрощался он с собеседниками. — Посредники ждут меня. Обмозгуйте, прикиньте, если устраивает, ступайте к Горбатому Мирзе.

Фенхас кивнул купцам, и отошел от них. Те, проводив его завистливыми взглядами, вздохнули. Турок, нахмурившись, потянулся рукой к подбородку:

— Эх, мир праху ваших родителей. — Нет у меня бороды, так и слова веса не имеют. Фенхас скупердяй. Он ни кошке Абу Хурейра, ни собаке Асхаби-кехфа куска не бросит![83] Да что вы Фенхаса не знаете, что ли? Скажут, саван задарма дают, так он тут же умрет. Иудей поддакнул турку.

— Да! Этот Фенхас с дохлого осла подковы стащит. Мы напрасно ждем, что он смягчится. Какой дурак заплатит двести дирхемов за горластых, неподатливых хуррамитов? Что, мы ума лишились? Или деньги свои на земле нашли?

Грек своим трубным голосом вновь вступил в разговор:

— Не знаете, что богатей скупым бывает? Покойный Абу Бекр аль-Мадири[84] был побогаче Фенхаса. В конце концов его отнесли на газмийское кладбище и закопали там, а золото его досталось разным мошенникам. И Фенхас тоже богатство свое не унесет с собой. Богатство скупца только тогда выходит из-под земли, когда он сам под землю уходит.

Купцы не очень-то любят пустые разговоры. Видя, что из жалоб и пересудов ничего не выйдет, они подались на базар. Иудей сказал:

— Бог милостив. Показывай Фенхасу, будто бы вам все безразлично. Еще нельзя знать, как дело обернется. У каждой минуты свой поворот, может, бог вразумит Фенхаса, и он сбавит цену на рабов.

…После полуденного намаза не каждому удавалось подступиться к Сугульабдскому базару. В давке голову можно было потерять. Когда повалил народ, слепых музыкантов как ветром сдуло: боясь, что их растопчут, они убрались подобру-поздорову.

Пятеро вооруженных копьями, одетых в латы негров стояли на часах у базарных ворот. Без разрешения Фенхаса они никого не впускали и не выпускали.

У базарных ворот яблоку негде было упасть. Здесь собралось столько оседланных коней, мулов и ослов, что шагу ступить было негде.

Здоровенный горластый глашатай Фенхаса, зажав волосатые уши, изо всех сил кричал у ворот:

— Люди, слушайте и знайте: цену на прекрасных рабынь, приведенных из страны гурий — Азербайджана, Фенхас снизил до трехсот динаров. Цена ласковых, постоянных, голубоглазых гречанок — двести сорок динаров. Нежные, красивые турчанки оценены в двести тридцать динаров. Пригожие, преданные своим хозяевам индианки продаются по двести двадцать динаров…

Покупатели, толпясь у ворот, досаждали неграм-стражникам. Стражники, выпучив свои красные телячьи глаза, клацали большими белыми зубами и сердито оттискивали их от ворот.

— Эй, скоты, куда лезете?

— Отойдите, не то копьями проткнем!

— Не слышите, что вам говорят? Нельзя устраивать давку! Входите по порядку!

Перед покупателями, входящими на рынок, открывалась удивительно пестрая картина. Одетые в красочную разноцветную одежду рабыни-хуррамитки прогуливались вокруг обложенного красным мрамором бассейна, шутливо перебрасывались цветами, иногда подмигивая купцам, потешались над ними. Некоторые из них украшали волосы цветами. Казалось, девушки собрались пойти на праздник Ста дней. Многие и не знали, что творится на душе у этих с виду беспечных девушек. Умелые наряжальщицы Фенхаса нарумянили их и напудрили. Общее удивление вызывало то, как бодро держатся эти девушки. Повара Фенхаса хорошо покормили их. Девушки казались одна другой краше. Трудно было от них отличить молодых женщин.

Мирза Горбатый был встревожен. Он стоял рядом с казначеем, вычеркивал из списка имена проданных рабынь. Но имени Баруменд пока среди них не встретил. Мирза Горбатый нетерпеливо ждал и досадовал на покупательницу Баруменд, старую иудейку, за то, что она опаздывает и ее могут опередить… Неподалеку от Мирзы Горбатого иудейский купец был занят прекрасной хуррамиткой. Он принюхивался к дыханию девушки, заглядывал ей в рот, заставил говорить, вслушиваясь в ее голос, наблюдал за плавностью ее походки, всматривался в черты ее лица. Европейские покупатели были придирчивы. Приобретая рабынь, они на все обращали внимание.

Торг был в самом разгаре. Покупатели отбирали рабынь, отводя в сторону тех, приобрести которых намеревались. Толстая, кувшиноногая, старая иудейка с мясистым лицом, поросшим уродливыми волосами, разыскала Баруменд у бассейна. Она должна была так подстрелить свою добычу, чтоб никто другой не смог бы потребовать доли.

Старая иудейка, позванивая мешочком с деньгами, отошла от Баруменд и приблизилась к Фенхасу, который о чем-то толковал с Горбатым Мирзой. Казначей, подавшись вперед, прислушивался к их разговору. Горбатый Мирза, завидев старуху, весь подобрался. Но напрасно — старуха знала свое дело. Подойдя к Фенхасу, она робко поклонилась и жалобно спросила:

— Купецкий голова, сколько заплатить вон за ту? Фенхас, обернувшись, краем глаза глянул на высокую, светловолосую женщину: "Это же ангел!" Тыльной стороной ладони потерев глаза, Фенхас еще раз внимательно с ног до головы оглядел Баруменд и подумал о старой иудейке: "Ну, у тебя, образина, губа не дура. Кто ж отдаст тебе такую красавицу? Такую цену заломлю, что с базара уберешься".

Баруменд и без украшений была привлекательна. Возможно, среди хуррамитских пленниц второй такой женщины и не было. Только лицо ее белое было омрачено. Казалось, пятнышко в правом глазу попало в бурю. Краски, мастерски наложенные наряжальщицей, не могли скрыть ее скорби и гнева. Будь ее воля, она обрушила бы высокие своды этого базара на голову Фенхаса. Будь ее воля, она подожгла бы Золотой дворец Гаруна аль-Рашида, виновника всех бед, который принуждает людей пресмыкаться подобно ужам. Баруменд, поняв намерение похотливо оглядывающего ее купца Фенхаса, возмутилась и сразу двинулась на него:

— Червяк могильный, раздавлю тебя! — и обеими руками вцепилась в блестевшее от пота толстое горло Фенхаса: — Задушу тебя! Имущество хуррамитов может поднять даже один петух, а честь не потянет весь караван халифа Гаруна! Мы покоряться не приучены. Это злодейство неотмщенным не останется! Придет время и мои сыновья сорвут золотую корону с халифа и превратят ее в воронье гнездо.

У Фенхаса глаза на лоб полезли. Он еле вырвался из рук Баруменд. Он и в мыслях не допускал, что его могут так оскорбить, да еще прилюдно. "Она ославит меня на весь базар. И без того купцы-завистники выискивают, что бы такое передать обо мне пересмешнику аль-Джахизу. Чем быстрей избавлюсь от этой ведьмы, тем лучше". Фенхас, желая обернуть неприятность в шутку, придал своему отвратительно-злобному лицу невозмутимость и ласковость, обернулся к дрожащему Мирзе Горбатому:

— Сто раз говорил вам, чтобы рабыням не давали альгурбанийского вина. Выпив, они не могут вести себя на базаре. Не видишь, как они горланят у бассейна?

Мирза Горбатый посерел. Будто побывал на том свете. Но, боясь, что Фенхас может догадаться, слова не проронил.

Мутные глаза старой иудейки выпучились. "Если узнают, петли не миновать". Ишь, какая гордая! Даже любимице халифа, Зубейде хатун, далеко до нее!

Фенхас был купцом до мозга костей. Ради прибыли и на смерть отправился бы. В самый разгар торговли он готов был вынести и более тяжелые оскорбления: "Что мне от ее криков?" Чтобы избавиться от нее, пока слух не разошелся по всему базару, он протянул руку старой иудейке:

— Если и вправду купить желаешь: четыреста динаров! — Фенхас так сжал дрожащую дряблую ладонь старухи, что на ее выпученных глазах выступили слезы. — Ну, как? Чего молчишь? Биту!

Старая иудейка что-то прочитала в подозрительно глядящих на нее глазах Фенхаса и, чтоб он не успел переменить свое решение, тут же ответила;

— Иштирату!

Будто старуха горячими углями прикоснулась к пухлой физиономии Фенхаса: "Поспешил, ох… надо было, заломить пятьсот динаров!" В заплывших мясом черных глазах купца застыло раскаянье. Но у базара Сугульабд были свои законы: "Биту!", "Иштирату!" Эти слова были равны клятве на коране, после них купец если даже нес убытки в сто тысяч динаров, не имел права отменять сделку. Фенхас, стиснув зубы, выплеснул всю свою злость на Горбатого:

— Мирза, куда смотрели твои ослепшие глаза? Не ты ли говорил, что здесь нет женщин, стоящих четырехсот динаров?

Горбатый Мирза покорно сжался, пригнул плечи и, обиженно скривив губы, приложил руки к груди:

— Да буду я твоей жертвой. Разве ты не был рядом со мной у хорасанских ворот? Сам же видел, в каком состоянии были пленные. Откуда мне знать, что хуррамиты после того, как их накормишь да напоишь, превратятся в шахинь!..

Фенхас опять стал распекать себя:

— Чтоб глаза мои повылазили! Как же я раньше не заприметил ее?! Как же я упустил ее?!

Старуха-иудейка, отсчитав деньги, вручила их казначею и, взяв Баруменд за локоть, вывела с базара, усадила у базарных ворот на оседланного черного коня. К ним тотчас подбежал коренастый фарраш-стражник:

— Кто купил эту рабыню?

— Я купила, — ответил,^ старуха.

— А кто позволил ей садиться на коня?

— У бедняжки ноги больные, ходить не может. Фарраш передразнил старуху:

— Ноги больные… Ноги больные… Если так, посади на осла. Глупая старуха, разве ты не знаешь указа повелителя правоверных Гаруна ар-Рашида, что в Багдаде позволено ездить верхом только знатным мусульманкам? Раскрой как следует уши и слушай. Иудейки, христианки и женщины всех других немусульманских племен должны ездить по Багдаду только на ослах! А мужчины ваши вместо пояса должны носить веревку. Раскрой свои оглохшие уши и услышь такова воля халифа Гаруна ар-Рашида.

Старуха, испугавшись, что снова завяжется ссора и Баруменд накинется на фарраша так же, как на Фенхаса, дрожащей рукой достала из мешочка, похожего на большого паука, один динар и, плутовато ухмыльнувшись, сунула в ковшеподобную ладонь фарраша. Тот, подумал: "Это другое дело!" и раза два кашлянул. Губы растянулись в некоем подобии улыбки, обнажив желтые гнилые зубы. Старуха, взяв коня под уздцы, прикрикнула на евнуха:

— Эй, кузнечик, чего разморгался? Двигай, пошли!..

Знатные мусульманки, жеманно державшиеся в отделанных золотом и серебром седлах на конях, крашеные хной хвосты и гривы которых светились под солнцем, раздвигая края черных шелковых покрывал, презрительно смотрели на старуху и махали на нее руками, словно осыпая пеплом:

— Поганые! Для вас и ослов жалко, вам только на свиньях разъезжать!

А перед Баруменд уже приоткрылись ворота Свободы.

После вечернего намаза на Сугульабдском базаре, на котором целый день стояли шум и толчея, не осталось никого, кроме трех, уборщиц. В тишине фонари, висящие на коротких столбах, помигивали. Три негритянки, ворча, подметали базар. Они, подобно, детям, подбирали с земли разные блестящие бусинки, вытирали их:

— Какая красивая!

— Ой, и вправду — красивая.

— Отнесу дочери, пусть порадуется.

— Интересно, какой счастливицы эти бусы?

Бусы пахли духами. Уборщицы опять что-то искали вокруг бассейна.

Ветер, сорвав с нескольких рабынь красные шелковые платки, закинул их на финиковые деревья. При свете луны и фонарей они наводили печаль подобно одежде умерших. Фонтаны грустно перешептывались. Ночующие на деревьях птицы, казалось, спрашивали на своем наречье одна у другой: "Куда подевались прекрасные пленницы хуррамитки? Куда увели их купцы?"

Голоса рабынь доносились с Тигра. Они пели. Корабли, глубоко осев, будто под тяжестью груза — горя и печали — и тяжело покачиваясь, плыли по Тигру к мосту Рас-аль-Чиср. Рабыни глядели на воду, освещенную луной. Ветер раздувал паруса, сшитые из четырехугольных кусков материи серого и красного цветов, и напоминавшие шахматные доски. Черные, похожие на негров, изнуренные, худые, полуголые перевозчики недвижно лежали на берегу рядок с привязанными лодками.

На другом берегу реки, над величественным Золотым дворцом, над мечетью Газмийя, над Дворцом Золотых ворот вился легкий туман. Кое-где все еще виден был свет. По Тигру шла серебряная лунная рябь. На береговых "деревьях смерти" вновь раскачивались, повешенные. В эти тяжелые минуты рабыни жили надеждами, вспоминали свое прошлое, гордились им и как ни в чем не бывало пели:

Объявится ль пророк, который смело
кичливому Багдаду возвестил бы,
что в племени сосущих молоко
шальных верблюдиц и вонючих коз
не наберется сотни человек,
которые все вместе бы сравнялись
с одним хотя бы волоском Ширвина,
иль Джавидана, что великомудр.
Мой дед — Шахран, мой прадед — Джаваншир.
Достойнее, чем мой преславный род
не отыскать, хоть обойди весь мир.

С соседнего корабля отзывались рабы-хуррамиты.

Фарраши, пустив вскачь своих коней по берегу, тыча плетками в сторону кораблей, поносили купцов:

— Эй, протухшие верблюжьи туши! Заткните глотки этим негодяям!

Купцы притворялись, будто не слышат, а рабы назло фаррашам пели еще громче:

От века одеждою служит им шерсть
вонючих верблюдов горбатых,
а пищею служит им молоко
вонючих верблюдиц горбатых.
Мы — дети огня, украшенье земли,
летит наша слава в далекие дали.
Мы — те, что всю жизнь на конях провели,
нам предки величье своё завещали.

Когда корабли проходили под мостом Рас-аль-Чиср, все онемели от ужаса. На мосту раскачивались высохшие трупы.

А в это время халиф Гарун ар-Рашид, стоя вместе с наложницей Гаранфиль и наряжальщицей Ругией у окна Золотого дворца, смотрел на корабли, увозящие рабов. На ресницах у женщин сверкали слезинки.

XVI КОМНАТА ДЛЯ НАРЯЖАНИЯ

Женщина, что скрытая казна, — только сняв покров, узнаешь цену.

Много воинов Абдуллы, полководца халифа Гаруна, полегло в сражениях с хуррамитами, а раненых да искалеченных и счесть невозможно было. В селах, где шли бои, возникали кладбища муджахидов — борцов за веру. Халиф знал об этом. Но, не считаясь с потерями, неизменно писал Абдулле: "Силы халифата неиссякаемы. Сколько бы войск ни потребовалось, пошлю. Не поставив хуррамитов на колени, в Багдад не возвращайся!"

В такую-то пору в Золотом дворце, не переставая, кипели казаны, как говорится, то открытые, то закрытые. Вряд ли кто из придворных любил наследника Амина, вечно занятого развлечениями, Айзурану хатун, мутившую весь халифат, или Зубейду хатун, неизменно поглощенную интригами. Симпатии были на стороне персиянки Мараджиль хатун и ее разумного, рассудительного сына Мамуна. Волей-неволей халиф вынужден был изменить свою политику. Опасаясь остаться в одиночестве, он решил привлечь недовольных аристократов на свою сторону и прослыть справедливым правителем: "Устрою большой и роскошный пир в честь рабов. Пусть видят, что халиф любит справедливость и не отличает рабов от рабовладельцев, и к тем, и к другим относится одинаково". Прознав о готовящемся торжестве, дворцовые рабы возликовали. Но мало кто догадывался об подоплёке этой затеи.

Трения между халифом Гаруном и главным визирем Гаджи Джафаром, постепенно усиливаясь, разделили придворных на две партии. Персов повсюду обзывали "красными" и притесняли. Обострение дворцовых интриг, превращающееся в бушующую бурю, было по душе и Айзуране хатун и Зубейде хатун. Они хотели, чтоб-халиф Гарун осудил главного визиря Гаджи Джафара не только как недостойного человека, покусившегося на честь халифа, но и как предавшего халифат врага, опекающего хуррамитов. Зубейду хатун обуревала такая ревность, что будь ее воля, она своими руками задушила бы Мараджиль хатун, а пир, затеваемый мужем в честь рабов, превратила бы в тризну. Но это было выше ее сил.

Между тем придворные прознали, что на этот раз халиф устраивает пир не в честь Мараджиль хатун, а ради своей любимой наложницы — Гаранфиль. Халиф сказал: "Я устрою такой пир, что он превзойдет знаменитые сатурналии[85] римлян". В мечетях и монастырях Багдада только и было разговоров, что о предстоящем пире. А дело и вправду нешуточное затевалось: к нему готовились не только в летней резиденции халифа — Анбаре, но и в Золотом дворце, во дворце аль-Гудл, ар-Рассафа и во дворце Зеленого Купола. Халиф полагал, что ему удастся своим великодушием и щедростью подорвать влияние главного визиря Гаджи Джафара.

В Золотом дворце рабы лишились сна. Певицы и плясуньи, наряжальщицы и служанки, долгие годы томящиеся в этой золотой клетке, денно и нощно молили аллаха надоумить халифа Гаруна, чтобы тот и им даровал свободу.

Очень радовалась и главная наряжальщица дворца Ругия, постоянно ощущавшая на себе "прелести" сладкого ада. Будь у нее крылья, она взлетела бы. Она надеялась, что на этом пиру, устраиваемом халифом в честь рабов, Гарун и ее имя внесет в список счастливцев. Сразу же после утреннего намаза Ругия принялась, не покладая рук, хлопотать в уборной женской половины дворца. Трудилась, забывая передохнуть. Здесь даже шелковые занавески пахли благовониями. От драгоценных камней в этой комнате, казалось, вот-вот запылают зеркала. Чудилось, будто казна халифа здесь и находится. Перед зеркалом, кроме увенчанной изумрудом тугры — лежало множество различных украшений.

Ругия, вздыхая, глядела то на бадахианские лалы, то на хорасанские яблоки, или же надолго задерживала взгляд на индийских жемчугах: "Если красота состоит из десяти частей, то девять из них — одежда. Если бы эти драгоценности принадлежали мне, тогда все увидели бы, кто первая красавица во дворце". Иногда она шаловливо застегивала нитки жемчугов у себя на шее. Или же, взяв из серебряной коробочки, стоящей перед зеркалом, щепотку золотой пыльцы, осыпала ею свои черные пышные волосы. И каждый раз, печально вздыхая, раскладывала по своим местам взятые украшения: "У меня тоже немало драгоценностей, но… их не прибавляется. Да послужат своей хозяйке. Все здесь принадлежит Гаранфиль. Глянь, какие дорогие украшения для нее заказал халиф тавризским умельцам! Бриллиантовые запястья, силсиле — нагрудные золотые кованые украшения, заколки, приколки, бубенчики для ног, затейливые кольца и серьги".

Ругия стала перебирать кипы книг, сложенных на ширванских и аранских коврах. Сначала полистала "Лейли и Меджнун". Что-то искала, но не нашла. Затем раскрыла книгу "Бусайна и Джамиля". Но и там ничего не нашла. Полистав книгу "Лубна и Гейс", что-то пробубнила себе под нос. Наконец принялась за "Калилу и Димну". Но, увидев на книге надпись халифа Гаруна, раздосадованно бросила ее на ковер: "Все эти книги халиф Гарун подарил своей возлюбленной Гаранфиль. А я? Ах, судьба, судьба… почему мать родила меня девушкой?! Судьба девушки подобна капле весеннего дождя: ветер может взять и сдуть ее. И на колючий куст в безводной пустыне, и на дикий цветок в саду Золотого дворца. Разве сравнить мою долю с долей Гаранфиль? Сейчас халиф Гарун не подарит мне даже ошейник пса Сейюри, которого берет с собой на львиную охоту. Но было время — он и меня обхаживал…"

Лучи утреннего солнца, пробившись через щель между желтыми шелковыми занавесками, не могли согнать следы переживаний с хмурого лица Ругии. Она то румяна с пудрой смешивала, то к зеленой краске[86] добавляла ярко-красную[87], хотела создать новую-краску. Но, убеждаясь, что получаются неприятные цвета, откладывала все в сторону.

Ругия, расправив тонкие, черные брови, сжала подкрашенные, созданные для поцелуев губы с присущей молодости охотцей засмотрелась в зеркале на себя: "Что у меня хуже, чем у нее?" И вдруг вздрогнула: "Ой, откуда это пятнышко на моем лице? Может, старею? Нет уж, старость Ругия не подпустит к себе. В Золотом дворце еще не было красавицы, равной мне. Между Гаранфиль. и мной разница в один-два года. Однажды разлюбят и ее. И она станет увядшей розой в опочивальне халифа Гаруна".

Ругия хоть и была грустной, но не поддалась унынию. Она быстренько так натерлась индийскими румянами[88], что даже в увеличительное стекло невозможно было заметить пятнышко на лице. Ругия подумала про себя: "несчастная я, надо же мне и себя малость привести в порядок. Пусть Гаранфиль еще немного поспит, ее потом принаряжу. Дай-ка гляну, идет ли мне новое платье?"

Ругия надела длинное красное платье, которое сшила сама из тавризской камки. Казалось, она была невестой, которую вот-вот поведут в дом жениха: "Да… Что ни надену, все мне к лицу! Женщина должна быть в теле, не то что Гаранфиль. Если халиф чуть посильней обнимет ее, она и сознание потеряет". Ругия самодовольно покрутилась перед зеркалом, задрав гораздо выше колен подол платья, хитро подмигнула себе: "Я же говорю, женщина должна иметь счастье. Где же ты, счастье?! Ха… ха… кажется, я схожу с ума".

Ругия, мурлыча песенку, еще покрутилась перед зеркалом. Как же красивы были ее белые, полные стройные ноги: "Ах, судьба!.. Хорошо сказано: все, подобно красоте Сакины, пройдет". Когда работорговец Фенхас привел меня сюда, все придворные засматривались на меня. Даже стольник халифа Абу Нуввас, сравнивая меня со своей возлюбленной Джинан, сочинял любовные стихи.

Моё к тебе влечение
дитя новорожденное,
но уцелеть и вырасти
не суждено ему!
В тебя, в тебя я целился
и стрелы слал любовные,
но ударялась каждая
о камень — почему?

Ругия всплакнула: "Что со мной?" Она поморгала длинными ресницами, сердце затрепетало, ее веселое улыбчивое лицо подернулось печалью: "Ах, когда певица на пиру исполнила эти стихи, халиф Гарун чуть сознания не лишился. Где эти счастливые дни? И куда подевались те ласки? И где же те сладостные мольбы? Ныне халиф, завидев меня, отводит глаза. Будто я — ночь, и он затеряется в моем мраке… В те времена и главный визирь Гаджи Джафар на пирах вытягивал свою длинную шею в мою сторону. Но очень боялся своей Аббасы. Если бы он перестарался, Аббаса дала бы ему толченый алмаз и отправила бы к праотцам. В год, когда Зубейда хатун заболела лихорадкой и отправилась на тавризский эйлаг, халиф был похож на прислуживающего мне раба-негра. Вот этим золотым поясом халиф сам повязал меня в первую ночь, когда посетил меня. Чем тоньше стан, подобно моему, тем больше нравится халифу. Горе той девушке, которая чуток поправится. Не пойму, что нашли эти мужчины в тонком стане? Не дам я себе полнеть, поправляться. И эти двенадцать ниток жемчуга мне подарил халиф. И каждая жемчужина величиной с горошину". Ругия, шаловливо оглядев в зеркале свои подсурмленные глаза, высунула язык: "Я красивей, или Гаранфиль? Конечно, я! Гаранфиль так изнежена, что под дыханием халифа Гаруна быстро увянет. Боже, вдруг черт подшутит над халифом и на пиру не Гаранфиль, а я понравлюсь ему. Тогда она может покончить с собою!" Ругия покачала головой, и ее завитые волосы рассыпались и обвили ее стройный стан: "Длинные ноги халифа, подобно ногам разгоряченного Белого слона, подаренного халифу его другом, французским королем Карлом Великим, на одном месте не стоят. А вдруг ноги поведут халифа в мою сторону? Пусть приводят, пусть лопнет со злости, кто хочет, а мне что!.. Ведь у кого на лбу что аллахом написано, тот то и увидит. Больше предназначенного съесть невозможно. Эх, когда-то поэт Абу Нуввас уподоблял халифа легендарному герою арабов Антаре[89], а меня Абле! Кажется, все это была сном, да пусть молится Гаранфиль на Исхака[90]. Он сделал из нее певицу. Сколько лет этот знаменитый музыкант учил Гаранфиль? А меня кто обучал? Распутники-учителя музыки Фенхаса. Камни им на головы! Все они подлаживались ко мне. Не добились своего. От зависти подсунули зелье, испортили мне голос. Потом решила стать танцовщицей. Из-за того, что малость располнела и это не получилось. В конце концов стала наряжальщицей. И это не плохое ремесло. Гляди, и Зубейда хатун, и Мараджиль хатун не могут без меня обойтись. На днях для Зубейды хатун сшила из красного хутанского шелка чахчур. Очень понравился ей. Где увидишь новинку, знай, что это началось с Зубейды хатун. А Мараджиль хатун не такая. Она одевается по старинному сасанидскому обычаю.

Солнце уже клонилось в сторону развалин Медаина. Ветер гнал корабли, плывущие по Тигру. В дворцовом саду, объятом сумерками, пели птицы. Гаранфиль все еще была в дворцовом саду. Ругия, подойдя к окну, приподняла край занавески. Гаранфиль, выспавшись среди цветов, раскачивалась на сетчатых качелях, подвешенных к финиковым пальмам возле бассейна из белого мрамора. В руках она держала книгу. Солнечные блики, пробившись сквозь густую листву, играли на задумчивом лице Гаранфиль и придавали разные цвета фонтанам, вырывающимся из пастей золотых львов. Иногда блики эти, отражаясь в брызгах воды, светились радугой над головой Гаранфиль. Девушка на качелях словно бы улетала в бесконечную даль южного неба. Птицы весело щебетали и шумно перепархивали с ветки на ветку. Ветер разносил аромат цветов по всему саду и сдувал редкие пожелтевшие лепестки. Они, покружив, падали на Гаранфиль. Яркие златокрылые бабочки бесшумно вились вокруг девушки. Гаранфиль не замечала всего этого. Она была в своем мире.

Ругия, высунувшись в окно, окликнула ее:

— Гаранфиль, не хватит ли нежиться? Нам скоро надо быть на пиру.

Гаранфиль подняла свои карие глаза в сторону окна. Ругия, помахав ей рукой, завистливо улыбнулась:

— Жду, иди скорее!

Гаранфиль неохотно сошла с качелей и, опустив голову, семенящим шагом поднялась в уборную женской половины.

— Где же ты?

Ругия, широко раскрыв руки, обняла Гаранфиль и оживленно показывала ей разложенные у зеркала драгоценные камни, украшения, краски, только что сшитые шелковые наряды:

— Счастливица, все это — твое…

Гаранфиль печально стояла у зеркала. Она даже краешком глаза не глянула на блиставшие вокруг драгоценности. Бриллиантовый пояс, охватывающий ее стан, казался ядовитым змеем, что готов был ужалить ее. Изумрудный браслет представлялся ей страшнее кандалов, в которые были закованы руки ее тети Баруменд. А ножные бубенчики, превратившись в оковы, мучили ее. Гаранфиль хотелось сорвать с себя эти золотые оковы и выбросить в дворцовый сад:

— Сестрица Ругия, не сердись на меня, но я на пир не пойду. Этими драгоценными кандалами похотливый халиф Гарун похитил невинность сотен таких же, как я, несчастных девушек! Ненавижу дыхание этого старого черта. Не пойму, как я до сих пор могла жить в этом дворце. Халиф доставляет много мучений нашим.

Ругия растерялась. Схватив Гаранфиль за руку, она взмолилась:

— Одумайся, сестрица!.. Не то мой труд пойдет насмарку! Я же искупала тебя в бассейне, наполненном верблюжьим молоком, после утреннего намаза натерла благовониями. А потом омыла тебя дождевой водой и уложила спать в саду, чтоб у тебя был бодрый вид. Не упрямься! Идя на свидание, надо быть веселой. Ты ведь будешь петь на пиру. Если халиф Гарун узнает, что противен тебе, даруя рабам свободу, не вспомнит про меня. Подумает, что и я приложила к этому руку. Все мои надежды на тебя…

— Ах, сестрица! — глубоко вздохнула Гаранфиль, — хоть я и искупалась в верблюжьем молоке, надушилась в золотой ванне, омылась дождевой водой, все же сердце мое не успокоилось, Сколько ни закрывала глаза, сон не приходил. Только читая "Калилу и Димну", слегка вздремнула. И то приснилось мне, что люди Абдуллы вновь схватили тетю Баруменд. Халиф Гарун узнал, что Баруменд — мать Бабека и приказал палачу положить ей на голову мессопотамских жуков. Закричала я и проснулась. Попробуй после этого заснуть! Палач сбрил длинные волосы тети Баруменд, наложил ей на голову жуков. Тетя так крикнула, что я вся задрожала. Страшный был сон. А Салману халиф выкалывал глаза. Не пойму, что это за кошмар мне приснился! Лупоглазый Абу Имран, отрубив голову Бабеку, повесил на Баба чинаре…

— Сестрица, клянусь духом пророка Ширвина, сон всегда наоборот истолковывают, — Ругия принялась успокаивать Гаранфиль. — Когда мне снятся кошмары, я всегда бегу к дворцовому звездочету. И он начинает гадать по звездам. И так хорошо истолковывает… Хочешь — завтра пойдем, он и твой сон истолкует.

Гаранфиль приободрилась, но не совсем успокоилась. Ругия, пустив в дело гребень, принялась расчесывать ее ароматные, золотистые волосы, которые, словно струны уда[91], звенели от прикосновения гребня. Эти музыкальные волосы были так нежны и манящи, что притянули бы к себе халифа Гаруна, подняв его даже со смертного одра. Чистые и таинственные, как горные озера, глаза Гаранфиль многих лишали сна.

Ругия глядела в зеркало и не могла оторвать взгляда от Гаранфиль. Каждая ее черта казалась ей загадочной, колдовской. На прекрасном лбу Гаранфиль чернела большая красивая родинка. Светлое лицо ее было создано для улыбки.

Гаранфиль была прекрасна и в досаде. Природа, оделяя ее, ничего не пожалела. Много ранее наряжальщицы Ругии сама природа окрасила ее губы в рубиновый цвет. Эти чувственные губы возбуждали страсть даже у женщины.

Копна золотых волос девушки рассыпалась так, что под ними скрылись бубенчики на ногах. Душистая выпуклая грудь, тонкая талия, хрупкое телосложение делали ее похожей на гурию. Пери Хутана[92], возможно, показались бы служанками рядом с Гаранфиль. Сквозь золотистые волосы белела нежная шея. Красивые ноздри дрожали, подобно жабрам золотой рыбки. Видимо, Гаранфиль еще не остыла.

Ругия, напевая что-то вполголоса, макала перо в золото и сосредоточенно выводила изощренной вязью по лбу Гаранфиль стихи:

Постарайся скрыться с глаз моих,
если жить без маеты желаешь.
Постарайся скрыться с глаз моих,
если в них остаться ты желаешь!

Ругия закончила свое дело и, обняв Гаранфиль, прижалась головой к ее груди. Казалось, в груди у Ругии гнали своих коней всадники Абдуллы. Сердце ее колотилось. Гаранфиль плакала.

— Не плачь, сестрица, — Ругия старалась успокоить ее, но и сама не удержалась и всхлипнула, и теперь уже Гаранфиль успокаивала ее:

— Не плачь!

— Как же не плакать, — громко всхлипнула Ругия. — Говорят, на днях главного визиря Гаджи Джафара халиф Гарун бросит в подземелье!.. В этом проклятом дворце только ему мы могли открыть нашу тоску по родине.

— Ты что говоришь?! — Гаранфиль растерянно уставилась в заплаканные глаза наряжальщицы. — Почему только сейчас ты говоришь это мне? Надо немедленно известить его. Пусть на всякий случай велит оцепить дворец. Слышишь?!

— Слышу, сестрица, не волнуйся, во время пира халиф будет занят. Тогда я и шепну Гаджи Джафару, а он предупредит стражу. Да не знаю, сумеет ли Гаджи Джафар спастись? У Гаруна тысяча ухищрений.

В двери уборной просунулась большая голова евнуха. Ругия испугалась: "Может, за нами следят? Великий Ормузд, помоги нам!" Евнух же, ничего не поняв, улыбнулся, сложил руки на груди:

— Прекрасные ханумы, под Золотым деревом начинается пир. Гости соскучились по вас.

Ни Ругия, ни Гаранфиль ничего не ответили. Они все еще были насторожены. Евнух, не отнимая рук от груди, поклонился и вышел. Как только замолкли его шаги, Ругия приложила указательный палец к губам, вскинула тонкие брови и сказала:

— Тсс!.. В этом проклятом дворце и у стен есть уши!

— Будь осторожна, сестрица, — прошептала Гаранфиль, — сделай, как уговорились…

XVII ПОД ЗОЛОТЫМ ДЕРЕВОМ

Любовь — не пламя, да опаляет пуще всякого огня.

Пословица

Гости, приглашенные на пир, так разоделись, что даже самих себя? не узнавали. Рабыни и рабы, щеголявшие в ярких шелках, мало чем отличались от придворных и их жен. Все чувствовали себя непринужденно. Несколько рабынь и рабов переговаривались, стоя у распахнутого настежь окна. Занавесь напоминала книжную страницу — на ней были начертаны поучительные и любовные изречения: "Животное ногой, человек языком в капкан попадает", "Речь возлюбленной слаще вина", "Каждая птица со своей ровней водится", "Один дом двум женам не поручай", "Прилюдное поучение хуже оскорбления", "Товарищ охотника — пес". Рабы и рабыни вновь и вновь перечитывали каждое изречение.

Широкие окна выходили в дворцовый сад. В далеком небе светились звезды. Легкий ветерок срывал отжившие свой век золотистые листья и уносил их к берегу Тигра. И Тигр, и сад, и небо был" сказочны. Пиршественный зал напоминал Млечный путь. Свечи в золотых шандалах горели так, что вся красота зала была на виду, Ширванские ковры, устилающие пол, ласкали глаз.

Все взоры были прикованы к расположенному посредине дворца Золотому дереву. Необыкновенное было это дерево — выкованное из чистого золота. Блики свеч играли на его листьях. Иные из рабов щурили глаза и раззевали рты.

— Боже, сияние этих драгоценных камней ослепляет нас. Сколько же веток у Золотого дерева?

— То ли одиннадцать, то ли двенадцать.

— Двенадцать, — сказал кто-то. — Двенадцать, я сосчитал.

По заказу халифа Гаруна тавризские умельцы на Золотом дереве укрепили двенадцать веток. Каждая из веток, украшенных редкими самоцветами, олицетворяла одну из провинций халифата. Крупная ветка, обозначающая Азербайджан, была отделана во вкусе Зубейды хатун. На каждой ветке Золотого дерева пело несколько птичек, тоже выкованных из золота. От легкого ветерка, или еще от чего-то золотые птички без умолку щебетали.

Свечи постепенно оплывали в озерце, под Золотым деревом возникали удивительные сочетания цветов. Две рабыни у пылающей жаровни, переговаривались:

— Сестрица, великая тайна в этих сандаловых и удовых деревьях. Глянь, какой аромат источают, сгорая.

— Да-а-а, мы будто б на лугу.

Чуть ли не весь дым, курящийся над пылающей жаровней, они вдыхали в себя.

— Ну, сестрица, такого аромата нигде в другом месте не найти. Слава халифу Гаруну ар-Рашиду! Гляди, какой роскошный пир устроил для нас!

— Ах, сестрица, будто ты и впрямь ничего не знаешь. Этот пир на самом деле халиф устроил не для нас, а для своей любимой наложницы Гаранфиль. Нас просто так, ради нее позвали.

— А Зубейда хатун распустила слухи, дескать на водопровод в Мекке денег не хватает. Но ее слова с этими сокровищами не вяжутся.

— О чем ты говоришь? Это она для того, чтобы тень бросить на главного визиря Гаджи Джафара, якобы он, Гаджи Джафар, поступлению дани из Азербайджана препятствует. Да разве в казне Аббасидов денег нет?!

— Тише! — предупредила их одна из стоящих вблизи рабынь-хуррамиток знаками, а затем, опасливо оглянувшись, еле слышно добавила:

— У медведя тысяча уловок и все ради одной груши. Халиф Гарун хочет Гаджи Джафара уничтожить. Рабыни испуганно задрожали:

— А мы-то думаем, чего это персы так опасливо шепчутся?! И на сегодняшний пир халиф не пригласил их.

Гости окружили Золотое дерево. Все взахлеб говорили о нем:

— Будто во сне видишь! Что за чудо!

— Взгляда отвести невозможно. Ей-богу, я глазам своим не верю. Это люди сотворили, или бог создал?

— Клянусь, если тавризские умельцы пожелают, то и оживят это дерево.

Золотое дерево очаровало не только жителей дворца, но и приглашенных на пир послов Византии, Индии, Китая и Франции. Византийский посол, как пьяный, разговаривал сам с собой: "Гляди-ка, сколько сокровищ в казне у этого халифа Гаруна. И все ему мало. Если на год задержим выплату дани, у него рот перекосится. Сколько золота! Рассказать императору Михаилу[93] — не поверит. Надо, чтоб он собственными глазами увидел это дерево".

Такие роскошные дворцы, глина которых замешана на крови в слезах, всегда превращаются в руины. Когда-то сасанидские падишахи построили в городе Медаин дворцы роскошнее этого. На их развалинах теперь вороны каркают. Рабы, обстраивающие мир, умеют и разрушать.

Непринужденность нравилась гостям. Опьяняющий аромат горящих в курильнице удовых и сандаловых дров прибавлял гостям бодрости. Дыхание сада, проникающее в распахнутые окна, ласкало лица гостей, рабов и рабынь. Одна из певиц, держа уголок занавеси, подобно листку бумаги, глядя в звездное небо, напевала:

Желаю насладиться,
желаю опьяниться,
пусть мне сам бог сегодня
захочет поклониться!
Пусть нас согреет наша
наполненная чаша!
Блаженства неземного
при жизни я желаю,
в избытке чувств не смерти,
а забытья желаю.

Золотое дерево, заворожив девушку, заставило ее улететь в мир грез. Она подражала Гаранфиль, пыталась сравняться с нею. Но не могла. И тайно завидовала ей: "У нее голос соловьиный!"

Многие рабы и рабыни еще не видели Гаранфиль. Гарун лелеял юную наложницу вдали от посторонних глаз. Уже говорили только о ней и пытались разузнать, отчего она опаздывает на пир:

— Отчего же не приходит возлюбленная халифа?

— Наверно, наряжальщица Ругия все еще прихорашивает ее придет.

— Говорят, это — хуррамитская пери. И голос у нее редкий.

— Если б не была безупречной красавицей, разве халиф закатил бы в ее честь такой пир?

Некоторые из певиц любили Гаранфиль, но большинство завидовало ей. Ведь каждая мечтала стать наложницей халифа Гаруна. Но это было уделом необыкновенных красавиц.

Все ожидали появления Гаранфиль. Взгляды исподволь устремлялись в сторону входных дверей. Постепенно свечи, проливая горячие слезы, укорачивались, биение сердец учащалось. Рабы и рабыни старались выглядеть довольными и веселыми. Будто их радость не вмещалась в этот зал. Некоторые простодушные рабы обожествляли халифа Гаруна, называли его справедливым, щедрым и правдолюбивым государем. Многие надеялись, что халиф выпустит их из этой клетки. Были и такие, что мысленно уже встречались с любимыми на родине.

Какими бы призрачными ни были мечты о свободе, все же рабы не пресыщались ими.

Запаздывание халифа и его наложницы на пир каждый истолковывал по-своему:

— Наверно, халиф после охоты отдыхает. Знает, что Гаранфиль не даст ему спать до утра.

— Возможно. Кто-то прохрипел:

— Тут что-то не так, все это — происки главного визиря Гаджи Джафара. Гаранфиль из-за него не приходит на пир. И Гарун, наверно, раздосадован.

— Может, и так. Гаранфиль считается с главным визирем больше, чем с самим халифом. Должно быть, опять из-за хуррамитов рассорились.

— В кои века встанешь на намаз, да и то шайтан не дает!

— Твоя правда, братец! И этот длинношеий Гаджи Джафар нашел время препираться с халифом.

Терпение гостей иссякало. Рабы и рабыни волновались: "Вероятно, случилось что-то серьезное! А то государь не отличается такой выдержкой!" Халиф Гарун любил точность. Он даже несколько раз наказывал опаздывающих к столу хмельных поэтов. Его опоздание порождало кривотолки среди рабов. Одна негритянка шептала подруге:

— Сестрица, египетские феллахи очень недовольны халифом Гаруном. В свое время я сама видела. Представься случай — упьются его кровью.

— Почему? Какое дело халифу до феллахов? Самые опасные враги халифа хуррамитские мятежники. Он жаждет крови предводителя хуррамитов Джавидана, Шахракова сына.

— Эх, да разве у халифа есть друзья? Египетские феллахи, как и хуррамиты, поднялись и прогнали наместника. И халиф Гарун, в сердцах, чтоб поиздеваться над египтянами, наместником к ним послал своего тупого лакея… Нил вышел из берегов. Стоны феллахов не доходили до аллаха. Залило все хлопковые поля бедняг. Они, скрепя сердце, послали своих старейшин к новому наместнику за помощью, а наместник вместо помощи плюнул в лицо старейшинам и выставил их из дворца: "Убирайтесь, болваны! Я только что из Багдада. Свою землю вы лучше меня должны знать. Какое мне дело, что Нил вышел из берегов? Что я — фараон, что ли? Сеяли бы вместо хлопка шерсть…"

— Значит, новый наместник отличить хлопок от шерсти не мог? Дурак! Разве шерсть сеют?

— Халифы хитрые, всегда в провинции посылают наместниками или придурков, или самодуров. Если бы халифа не засмеяли, при дворе все были бы слепыми, глухими, или немыми. Такой умный визирь, как Гаджи Джафар, Гаруну не нужен.

— Ну, милочка, от твоих разговоров кровью пахнет, тут тебе не Египет. Поэта Абу Нувваса только выпустили из тюрьмы. Даже у стен дворца есть уши. Попридержи язык, жаль тебя.

Вдруг зазвучала музыка. Двери зала широко распахнулись.

— Повелитель правоверных грядет, дорогу!..

— Светоч вселенной удостаивает нас!..

Толпа рабов, рабынь и гостей рассеклась надвое. Все взгляды были устремлены к дверям. В зал величественно вступил халиф. Все стояли на местах, как пригвожденные. Под умоляющими взглядами рабов и рабынь халиф прошел на почетное место. Радость рабов и рабынь — огнепоклонников убывала. Они обменивались знаками и перешептывались:

— А где же главный визирь Гаджи Джафар?!

— Неужто беднягу бросили в темницу?!

— Не может быть. Стража дворца под его началом.

— Тут что-то не то! И Гаранфиль нет! Горе нам!

— Будьте поосторожней!..

Халиф Гарун выглядел величественнее всех вокруг. На плечи его была наброшена зеленая аба. В левой руке он держал посох, а на запястье висели четки, более дорогие, чем у его матери — Айзураны хатун. На зеленой ленте его папахи, отороченной мехом, сверкали драгоценные камни. Изумруд, пылающий на султане, увенчивающим его папаху, отделанную лалом, алмазом и яхонтом, казалось, воспламенял драгоценности, украшающие Золотое дерево. Халиф, слегка поклонившись гостям, опустился на свое место. Поглаживая свою красную бороду, он поглядывал на сидящих возле него придворных, на покорно стоящих вокруг певиц, танцовщиц и шутов. Казалось, он кого-то потерял среди них, и не мог найти, отчего и сердился. Шрам у него над правой бровью покраснел. Все знали, халиф не в духе из-за Гаджи Джафара.

Ожидания рабов, рабынь и евнухов оказывались напрасными. Иные из них мысленно проклинали главного визиря Гаджи Джафара. В сердца многих вкралось уныние. Не находилось смельчака, который заговорил бы с халифом. Он же сидел, по привычке подложив под себя левую ногу, и не спеша перебирал четки. Персидские и индийские фокусники, встав на цыпочки, старались попасться на глаза халифу. Но они мало интересовали Гаруна. И арабские танцовщицы, что могли вертеться юлой, и немецкие, и греческие глотатели огня стояли с вытянутыми шеями, но и их халиф не замечал.

Гарун был раздосадован, гнев застилал ему глаза, и он никак не мог овладеть собой. Казалось, он вот-вот взорвется и прикажет неграм, стоящим с мечами за его спиной, кого-то изрубить на куски. А негры были такими страшными, что от одного их взгляда пробирала дрожь. В этом зале только кот халифа вел себя как ни в чем не бывало. Усевшись рядом с халифом, он вперил свои зеленые глаза в хмурые лица рабынь. Казалось, и кот почувствовал напряжение, воцарившееся в зале. Он мяукал и бил хвостом оземь. Даже Золотое дерево, еще совсем недавно так восторгавшее рабов и рабынь, было забыто. Все взгляды, все внимание было приковано к халифу. Каждый молил бога, чтобы к халифу Гаруну возвратилось доброе расположение духа и лицо его просветлело. Многие рабы в этот вечер испытывали свое счастье, будто бы оказались за шахматной доской: потеряют, или приобретут?! Несмотря ни на что, они не теряли, надежды. Многие считали халифа добрым правителем и уповали на его милосердие.

Большинство считало халифа божеством, сошедшим с небес на землю, полагало, что он — сверхчеловек. А в действительности, если бы сняли с него переливающую всеми цветами радуги корону, сорвали бы пурпурный плащ, отвязали дамасский меч в ножнах из чистого золота, трудно было бы найти существо более ничтожное и жалкое.

То, что Гаранфиль запаздывала, казалось ему подозрительным: "Напрасно не поверил я Зубейде хатун. Этого гяура Гаджи Джафара давно надо было бросить в темницу. Без его наущения Гаранфиль не осмелилась бы опоздать на пир".

Музыканты молча жались на своих местах. В зале воцарилась гробовая тишина. Смолкли даже "птицы" на Золотом дереве. Казалось, надвигается ужасное бедствие. И вдруг среди людей словно ветерок пронесся. Они будто бы очнулись. Красная шелковая занавесь раздвинулась и в дверях показалась Гаранфиль… Оцепенение рассеялось, гости заулыбались, развеялась хмурость рабов, рабынь и евнухов.

Каждый занял свое место. Гаранфиль села рядом с халифом. Настраивала уд. Халиф, прищурив пылающие черные глаза, с нескрываемым восхищением оглядывал Гаранфиль. Возбужденный красотой девушки, он воскликнул в экстазе:

— Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту! Оказывается, хутанки и суданки — красавицы. Даже в кыпчакских степях не отыскать такой красавицы.

Уже все взгляды, оторвавшись от халифа Гаруна, от Золотого дерева и занавесей, испещренных изречениями, устремились на Гаранфиль. Наряжальщица Ругия, всегда кичившаяся своей красотой, тоже была восхищена выражением глаз Гаранфиль. Утешая себя, она гордилась теперь своим искусством: "Ишь, как я нарядила Гаранфиль, что все глаз с нее не сводят. Хвала мне!" Хотя Гаранфиль и была землячкой Ругии, хотя и была дружна с нею, все же женщина остается женщиной и Ругии было неприятно оставаться в тени. Она то и дело тянулась в сторону халифа, стремясь напомнить ему былое, вновь привлечь его внимание. Но халиф ни на кого, кроме Гаранфиль, не смотрел. Он мысленно опускал эту нежную бабочку в ванну, наполненную ширазскими благовониями, и щекотал своей бородой ее полные, отдающие полевым ароматом груди: "Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту!"

Халиф Гарун и думать позабыл про Гаджи Джафара. Придя в благостное расположение, он взял лежащий рядом с ним зеленый платок помилования и взмахнул им, подавая Гаранфиль знак, что пора начать пение. Тотчас стоны уда стали расходиться все шире, наполняя зал. Черный кот халифа, устроившийся рядом со своим хозяином, зелеными глазами смотрел на Гаранфиль. И придворные, и рабы, и рабыни были очарованы красотой, голосом Гаранфиль и ее игрой на уде. И золотые птицы на Золотом дереве защебетали. Нежный голос Гаранфиль сливался со звуками уда. Она прочувственно пела:

Я — гурия рая,
Я — гурия рая,
пришла в этот мир,
как рабыня земная,
и плачу, и плачу,
печаль изливая,
Считая свои дни,
Покинула этот мир.
Я рабыня,
Глаза мои влагой наполняются,
Заплачу.
Не высохнут слезы мои
Жемчуга мои, дожди мои…
Тому, кто меня очень любит,
Со своих пламенных губ
Поцелуй подарю.

Перед тем, как прийти сюда, Ругия убедила Гаранфиль позабыть на время свои печали. Если халиф заподозрит что-либо, ее участь будет незавидной и многие их мечты останутся неисполненными. Гаранфиль, взяв себя в руки, пела проникновенно, голос ее звенел, как чистый хрусталь, и вызывал дробные отзвуки драгоценных камней Золотого дерева. Свечи подряд заменялись новыми и зал озарялся все ярче. А самым лучистым светильником была Гаранфиль. Завораживающая песня девушки перенесла сладострастного халифа в совершенно другой мир. Халиф, как и сын его — наследник престола Амин — впадал в транс. Ему казалось, что он попал в волшебное царство, находящееся в звездном багдадском небе и населенное сказочными феями. В кудрях Гаранфиль, ниспадающих до бубенчиков на щиколотках, мерцали звезды. Ругия так искусно осыпала золотой пыльцой ее волосы, что они казались ясным ночным небом юга. Наряжальщица золотыми нитями вышила любовные стихи на ее легкой накидке из красного шелка и на платье. Девушка сама была песней. Вдохновляясь восхищенными взглядами, она пела все лучше и лучше:

Весь день изнываю,
печали томят,
тревоги весь день
омрачают мой взгляд,
а ночью уходят
печали мои,
а ночью приходят
утехи любви.
Душа преподносится
милому в дар.
Счастливец, вкушай
не вино, а нектар!

Халиф Гарун еле сдерживался, чтобы тут же не заключить Гаранфиль в свои объятья. Но как он мог допустить такое при людях? "Отдал бы все, что имею, за объятия этой небесной пери! Рай — на груди Гаранфиль".

Если бы Зубейда хатун увидела, как халиф теряет память из-за Гаранфиль, она обезумела бы и своим первым врагом сочла бы не главного визиря Гаджи Джафара, а Гаранфиль. Халиф думал, чем бы дорогим одарить Гаранфиль в присутствии придворных, рабов и рабынь. Он преподнес своей возлюбленной пояс, отделанный драгоценными камнями, и неожиданно для самого себя поклонился ей,

— Может ли прекрасная пери принять этот скромный дар и тем порадовать нас?

Гаранфиль, приняв пояс, повязалась им:

— Разве не самое великое счастье для меня подарок справедливого и щедрого халифа?!

Заметив поклон халифа, Ругия не вытерпела, осмелилась приблизиться к нему и прошептать:

— Повелитель вселенной, почему из-за Гаранфиль губишь себя, подобно мотыльку? Между мной и ею разница всего в одну ночь. Завтра утром она встанет с постели, такою же женщиной, как и я. Эти слова не омрачили халифа, он хохотнул, и, сразу опомнившись, тихо ответил Ругие:

— Не обижайся, прекрасная ханум. Арабы говорят: "Лейлатуль гадр эхсен минальфун шахр"[94].

Ругия не смутилась и, многозначительно вскинув бровь, заметила:

— Повелитель правоверных, не забывай, что в этом бренном мире все подобно красоте Сакины исчезнет, позабудется.

Затем Ругия огорченно отошла на свое место: "Откуда мне такое счастье?" Она нахмурилась: "Я сейчас для него — вроде страусиного яйца. Страусихи несутся где попало, а потом им безразлично, кто унесет их яйца".

Халиф, не отрывая взгляда от Гаранфиль, улыбнулся и спросил:

— Может ли прекрасная пери ответом на один вопрос осчастливить меня?

Гаранфиль, отложив уд, опустила голову на украшенную драгоценностями полуобнаженную грудь:

— Наш долг исполнить любое повеление светоча вселенной.

— Может ли сказать нам прекрасная пери, какая сила окрашивает алым цветом и его оттенками облака?

— Повелитель правоверных, это — солнце.

— А кто солнце на земле?

— В небесах — солнце, а на земле — светоч вселенной Гарун ар-Рашид.

Если б халиф мог поступиться славою своего рода, он подарил бы прекрасной Гаранфиль и трон, и корону.

— Прекрасная пери, — сказал он. — Можно ли попирать ногой солнце? И если кто-либо дерзнет и совершит такое, как надо поступить с ним?

Гаранфиль будто в огонь бросили. Только сейчас она догадалась, куда клонит коварный халиф. Историю с яблоком любви и Гаранфиль знала. Она запнулась: "Почему он задал этот вопрос мне? Должно быть, по тупости своей. Должно быть, хочет охладить свой гнев. Нашел же место для такого разговора".

Халиф Гарун, щелкая четками, язвительно улыбнулся:

— Вопрос непонятен прекрасной пери?

— Понятен.

— А ответ?

Гаранфиль притворилась, что думает над тем, как бы получше ответить, и принялась настраивать уд.

— Ну, и каков же ответ?..

В душе Гаранфиль бушевала буря. Но она хотела ответить так, чтобы не повредить Гаджи Джафару.

Халиф, приняв надменный вид, насторожился. Вооруженные мечами стражи-негры за его спиной, будто бы ждали агнца для заклания. В это время распорядитель с казаноподобной головой, держа в руке золотой кубок, сквозь толпу гостей протиснулся к халифу и превратился в запятую:

— Да продлится жизнь повелителя правоверных, — возгласил он. — Ваша старшая жена Зубейда хатун в окружении ста рабынь — у ворот дворца. Стражники главного визиря Гаджи Джафара без вашего позволения не впускают их на пир. Малейка весьма гневается. — И подал кубок Гаруну. — Это послано ею.

Халиф Гарун сердито схватился за рукоять меча и вскочил: "Гм! Хорошо сказано: женщину выслушай, но сказанное ею истолкуй наоборот!" Дубок был хорошо знаком халифу. Он сам преподнес его Зубейде хатун на память, когда впервые объяснился ей в любви. На боках кубка были вычеканены стихи:

Ты красотой затмила всех прекрасных дочерей земли, звездой судьбы земных владык тебя недаром нарекли. Тебя боготворит весь свет, благословен твой светлый след! Твоя улыбка так чиста, так целомудренны уста! Любить тебя, любить всегда — на свете счастья выше нет!

Халифа Гаруна охватило необычайное беспокойство. Он, обеими руками обхватив корону, задумался: "Боже, в какое унизительное положение поставила себя Зубейда хатун! Ревность погубит ее… Прислала кубок… На что намекает? Может, ее вместе со свитой впустить на пир? Что за выходки? Разве она не знает, что на пиру в честь одной возлюбленной присутствие другой нежелательно?! Так издревле заведено при дворе".

Все на пиру были как молнией поражены. "Что случилось? Отчего халиф вдруг разгневался? Какая тайна сокрыта в этом золотом кубке?" Но никто не смел ни о чем спросить.

В это время у ворот дворца раздался звон мечей и щитов. "Что там происходит?! Может, стражники забавляются?" Нет, не похоже на забаву. В зале все смешалось. Халиф Гарун растерянно произнес "Субханаллах!" и, подняв меч над головой, прикрикнул на телохранителей, стоящих у него за спиной:

— Дураки, чего ждете?!

Телохранители кинулись к дверям, впопыхах сбив несколько человек. Раздались вопли. Многие свечи погасли. В этой суматохе кто-то схватил хрустальную вазу и ударил ею по Золотому дереву. Золотое дерево качнулось, с веток посыпались жемчуг и бисер. Халиф Гарун еще сильнее сжал рукоять меча: "В этом — происки красного дьявола, — главного визиря Гаджи Джафара! Ссылаясь на упрямство Зубейды хатун, стражники, подчиненные главному визирю, намеренно затеяли заваруху. Хорошо, что в тайне от Гаджи Джафара я создал свой отряд телохранителей. Они в обычной одежде расхаживают по дворцу. Я не напрасно Гаруном зовусь. Этот аистошеий главный визирь теперь узнает, кто из нас предусмотрительней!"

Звон мечей и щитов у дворцовых ворот раздавался все громче. Кто-то вопил, видимо, раненый. Доносился и властный голос Зубейды хатун…

Ругия, прижавшись к Гаранфиль под Золотым деревом, шептала:

— Великий Ормузд, помоги нам! Гаранфиль, видно, Гаджи Джафар знает, что ожидает его, а я-то беспокоилась, как предупредить его…

XVIII ПЛАХА ОКРОПЛЯЕТСЯ КРОВЬЮ

Умрет умный — воскреснет глупый.

Пословица

В полдень с мечети Газмийя разнеслись звуки азана. В Зелотом дворце загрохотали барабаны, заиграли трубы. И все — от простого евнуха и до халифа, прервали свои дела. Растворились двери молелен и спешащие на молитву совершили омовение. Каждый, омывшись и очистившись, шевеля губами прочел молитву, поцеловал священные четки и мохур — брусочек священной глины из Каабы — и положил их на молитвенный коврик… А муэдзин все еще надрывал горло на высоком минарете и заученным напевом призывал мусульман на молитву:

— Аллахуакбар, аллахуакбар…[95]

Главный палач Масрур, устав от своего занятия, услышав печальный зов азана, тревожные звуки барабана и трубы, преобразился, став воплощением смиренности: "О аллах, я — только раб подневольный. Прости мои прегрешения!" Палач, глубоко вздохнув, отер пот со лба. "По приказу халифа Гаруна после утреннего намаза девяносто девять гяуров отправил я к праотцам. Еще сто пятьдесят остается. А я руки уже перетрудил. После полуденного намаза дел будет еще больше. Головы пятнадцати осужденных надо обложить жуками. Не знаю, какому халифу вздумалось ввести эту омерзительную казнь? Так истязать людей грех".

Один из обреченных со связанными руками уже второй день стонал на кожаной подстилке. Голова его была обложена жуками. Масрур оглянулся на него: "Боже, как же крепка его голова! Со вчерашнего вечера жуки дырявят его череп, а он все еще жив!"

На подстилке постанывали семь хуррамитов. Главный палач только что обложил их головы жуками и обвязал красными платками. Масрур, в ушах которого гудело от звуков азана, грохота барабана и рева трубы, вновь подумал о том свете. "О всевысший, в этот час намаза ты сам видишь, что я ни в чем не виноват. Я только исполняю волю повелителя правоверных, халифа Гаруна ар-Рашида. Это не мой грех. Я боюсь приговора инкир-минкира на том свете. Прости мои прегрешения!" Главный палач нагнулся, схватил за длинную бороду постанывающего старика и тряхнул его: "Ну, как? Вроде бы жуки начинают щекотать тебя? Открой-ка глаза, погляжу, как самочувствие твое?!"

Масрур раскаивался, что дернул старика за бороду во время азана: "Паду к ногам халифа, чтоб работу с жуками поручил другому палачу. Мне даже меч наточить некогда. Иногда и помолиться еле успеваю. Да к тому же палач на то и палач, чтоб рубить головы, а почему я должен возиться с жуками, не понимаю! Хлопотное это дело: перво-наперво надо начисто обрить голову приговоренному, крепко связать ему руки-ноги и уложить на подстилку. А потом начинай, как бродячий змеелов, приступай к жукам, да ухо держи востро… Жуков надо по одному доставать и расставлять на обритой голове. Да поди, попробуй расставить этих бестий на обритой башке! Сначала они скользят, съезжают с головы, норовят расползтись кто куда. Приходится обвязывать голову платком. А уж потом, когда жуки запах мозгов учуят… Хоть я и палач, все же эта казнь омерзительна и меня воротит от нее. То ли дело — дамасский меч. Так срубает головы, что люди даже охнуть не успевают".

У застенков обычно жуткий вид: обезглавленные тела, вышедшие из орбит глаза, оскаленные зубы. Жужжание больших черных мух. И — трупный запах… Палачу все это привычно, и правителю тоже. Правителя по своей натуре где-то сродни палачам.

Пронзительный голос муэдзина, казалось, доносится с того света:

— Спешите совершать благие дела!

Масрур проворчал: "Ладно уж… поспешим… Это надо внушать калифу. Разве он дает помыслить о чем-нибудь добром?!"

Муэдзин призывал людей сторониться недобрых дел:

— Хайя алассалат!

— Хайя алалфалах![96]

Масрур бросил свой окровавленный дамасский меч, как нечто ненужное, на плаху, пропитанную кровью, и снова ненавидяще оглядел человеческую бойню. Головы лежали, сваленные в кучу. "Аллах милосердный, ты сам свидетель, что эти бедняги хуррамиты ничего плохого не сделали мне. Ведь я такой же пленный, как и они. Когда-то люди халифа привели меня из родных мест и продали на невольничьем рынке Сугульабд купцу Фенхасу. Уже который год я варюсь в этом кровавом котле. Я только раб подневольный. Если не буду исполнять повелений халифа Гаруна, мне самому голову отрубят".

Масрур торопливо скинул красный плащ — обличье палача, кое-как натянул другую одежду и совершил омовение. Прошел в молельню… Каким же кротким и человеколюбивым стал главный палач, который только что своим устрашающим видом напоминал грозного дива! Сейчас он превратился в набожного мусульманина, твердящего "Ла илаха илла Аллах"[97]. Он то привставал, поднимал руки к небу, то опускался на колени, сгибаясь в три погибели, и мясистым лбом касался циновки, пыхтя из-за своей тучности. Не" эти труды были приятны ему. Воздевая большущие, привыкшие орудовать мечом руки над головой, он внятно шептал:

Аллахумма лаббейк,
Лаббейк аллахумма лаббейк,
Ла шарика лака лаббейк,
Иннал-хамда ван-нимата,
Лака валь-мульк, ла шарика лака[98]

После намаза Масрур почувствовал большое облегчение. Он уже считал себя безгрешным и чистым, как новорожденный. Ему казалось, это аллах простил ему все прегрешения. Твердя "Аллахумма лаббейк", он прикасался толстыми губами к молитвенным четкам и мохуру…

Масрур обвязал свою свежеобритую большую голову красным платком, облачился в красное одеянье, и, наточив меч, взялся за рукоять и примерился: "Бисмиллах!" Умиление и кротость, только что наполнявшие сердце палача, мгновенно улетучились. Он превратился в дикого тигра. Закатав рукава и штанины, обнажил мускулистые руки и крепкие ноги, встал на свое место у "багровой от крови плахи. Обнаженный дамасский меч сверкал над его головой, ждал очередную жертву. На лице палача играли желваки, зубы крепко сжались. Молитва, которую совсем недавно читал Масрур, была начисто позабыта.

Голова билалабадца Салмана ибн Микея валялась у его ног. Горбатому Мирзе не удалось освободить Салмана. Соглядатаи халифа, узнав его, бросили в лапы палача. Масрур злобно смотрел на голову: "Эх, положить бы мне на эту плаху голову нечестивца Джавидана, Шахракова сына. Тогда б я успокоился. Может, тогда халиф на радостях пожалел и меня, отпустил бы на волю: "Иди, Масрур, тебя ждут в родном краю". Только бы дождаться того дня!"

Звон кандалов вернул палача к действительности. Он, опомнившись, обратился к небесам:

— Аллах милосердный, дай силу рукам моим!

Главный палач расставил ноги на подстилке и напрягся, держа меч наготове: "Такие дела. Поглядим, какого нечестивца теперь притащат халифские фарраши".

Семеро фаррашей, вооруженных копьями, втолкнули в застенок главного визиря Гаджи Джафара ибн Яхья. Один из них пошутил с Масруром:

— Эй, одноглазый, где ты? Почему не встречаешь гостя? Масрур осклабился и с неуклюжей игривостью притворился семиглавым дивом.

— О, Гаджи Джафар, добро пожаловать! На днях тремстам твоим стражникам головы отрубил. Не шелохнулись даже, очень смирные ребята были. Ну, а ты как?

Фарраши хотели повалить Гаджи Джафара на плаху. Главный визирь возмутился:

— Прочь!

Главный визирь так резко и повелительно произнес это, что палач растерянно заморгал и опустил руки.

— Аллахуакбар! Аллахуакбар! — повторял он, глядя то на главного визиря, у которого руки были связаны, то на фаррашей. Старший из них сказал:

— Умереть-то он умрет. Но, Масрур, пока не спеши, пусть этот красный дьявол как следует осмотрится у тебя!

Главный визирь Гаджи Джафар невозмутимо молчал, словно бросая вызов палачу и фаррашам, и молча разглядывал сваленные в комнате палача тела. На них копошились мухи и мошкара.

Наконец, главный палач взял с плахи красный платок, усмехнулся и приблизился к Гаджи Джафару:

— Пригни-ка свою длинную шею!

Попытался завязать глаза главному визирю.

— Прочь!

Главный визирь вновь прикрикнул на Масрура и кандалами выбил меч из его рук. Меч со звоном упал к ногам главного визиря. Гаджи Джафар пригрозил Масруру:

— Глупец! Как ты смеешь завязывать мне глаза?! Я прикажу выколоть тебе глаза! Прикажу вместо вола впрячь тебя в мельничные жернова! Ну, погоди! Никто не имеет права поднять на меня меч! Сам халиф Гарун ар-Рашид дал мне охранную грамоту с печатью. Я умру своей смертью, меня меч не возьмет! Ведите меня к халифу!

— А почему эту бумагу не показал в тюрьме?

За главного визиря ответил один из фаррашей:

— Он в тюрьме не сидел. Мы визиря привели сюда прямо из его покоев. Так было приказано. Он сидел в своих покоях под домашним арестом.

Масрур, побледнев, произнес:

— Астафуруллах![99]

И главный палач, и фарраши призадумались. Их настороженные взгляды встретились: "Может, тут какая-то путаница?!" "Все может быть…" Масрур, подняв меч с пола, отложил его в сторону и сказал:

— Братцы, тут всякая ошибка возможна. Отведите уважаемого главного визиря к повелителю правоверных. Как прикажет, так и поступим.

Опоясанный мечом халиф Гарун ар-Рашид величаво восседал на золотом троне. Лицо и глаза его словно бы яд источали. "Золотые" и "серебряные" люди со сложенными на груди руками стояли справа и слева от него. Все внимание было обращено на халифа. Полководец Абдулла для подавления хуррамитских восстаний, вспыхивающих повсюду, просил пополнить войско. У арабов есть поговорка: "Ложь, способствующая миру, лучше, чем правда, порождающая раздор!" На совете никто не предложил халифу прекратить истребление людей. Напротив, придворные в один голос советовали послать войско в Базз.

— Пока не убьем Шахракова сына Джавидана, подавить восстание хуррамитов не удастся!

Во время этого совета кем-то из придворных вскользь было упомянуто имя Бабека. Халиф Гарун гневался на Абу Имрана, на которого возлагал большие надежды. То, что юнец-огнепоклонник, только что опоясанный шерстяным поясом, ранил Лупоглазого, озадачило халифа. "Ишь ты, не успел мышонок вырасти, а уже мешок из-под низу прогрызает!" — подумал Гарун.

В тронном зале по желанию халифа держали громадного льва. Ему было отведено особое место. Лев был ученый: если халиф сердился на кого-то, лев начинал зевать. А сейчас халиф сказал:

— Кинуть бы этого хуррамитского щенка на съеденье льву!

Казалось, что льва, сидящего на золотой цепи, только что искупали в позолоченной воде. Он весь блестел. Златокузнецы и для халифского льва изготовили кое-какие украшения. Этот хищник иногда дергался на золотой цепи, обнажая острые клыки, в желании устрашить черного кота, сидящего у трона халифа. Но любимец халифа и ухом не вел, он не только не боялся, но вообще внимания не обращал на своего грозного сородича. Халиф погладил кота.

— Какого черта Абу Имран подставлял голову под удар сопляка? Ну и рохля!

Все промолчали.

В это время начальник стражи, опасливо войдя, сложил руки на груди и поклонился:

— Светоч вселенной, прости нас, из-за одного путаного дела осмеливаемся побеспокоить тебя. Главный визирь Гаджи Джафар утверждает, что повелитель правоверных поручился за его неприкосновенность. Он предъявил грамоту, заверенную печатью.

Халиф Гарун сразу же понял в чем дело и, как ужаленный; вскочил с трона:

— Где этот продажный пес?! Я ждал голову этого проклятого, огнепоклонника! А вы все еще нянчитесь с ним, как со свадебным бараном! Сюда этого подлеца!

— Повиновение повелителю правоверных — повиновение всевышнему, — с поклоном произнес начальник стражи. Затем повернулся, пошел к дверям и распахнул их. — Светоч вселенной, стража ведет этого нечестивца.

Вошел закованный в кандалы Гаджи Джафар. Гарун сквозь зубы язвительно произнес:

— А я думал, что Мехрадовар уже провел тебя через Чинвед[100] в Бехештау. И ты там вместе со жрецами уже хум попиваешь.

Придворные в страхе замерли на местах. Никто из них не смел даже глянуть на главного визиря. Гарун, высоко подняв голову и держась за рукоять меча, прохаживался, красуясь перед Гаджи Джафаром. Главный визирь держался гордо. Его привычное к поклонам тело сейчас будто бы в прямое копье превратилось, вонзалось в сверкающие глаза халифа. Придворные поразились дерзости главного визиря. Он спокойно и твердо произнес:

— Ваше величество, всю жизнь я остерегался не вашего гнева, а вашей милости, расположения и щедрости ко мне. Горькая судьба в конце концов заманила и меня в ваши сети… Помните, когда в дворцовом саду я взобрался вам на плечи и сорвал яблоко любви, что вы обещали мне? Та, заверенная печатью грамота у меня в сапоге. Если желаете, начальник стражи может достать и прочитать.

— Коварный лис! Кто выдал бумагу с поручительством, тот может собственноручно перечеркнуть ее. Неужто ты и вправду надеешься спасти свою поганую жизнь при помощи клочка бумаги с печатью? Помнишь, ты тогда сказал мне: "Халиф — солнце на земле! А того, кто свалится с солнца, сам аллах не спасет". Глупый визирь, ты лебезил. Я — не солнце и не аллах! Я — аббасидский халиф. Ляховлэ вэла гуввэтэн илла биллахиль алийиль азим[101].

Главный визирь, не роняя достоинства, продолжил прежним тоном:

— Светоч вселенной, искать ум в сердитой голове — безумство. Врачи считают озлобление временным затмением рассудка. Напрасно вы роняете семена в сухой песок.

Халиф расхохотался и мечом своим пошевелил бороду Гаджи Джафара:

— Теперь ты в еще худшем положении, чем араб, у которого пал верблюд. Не забывай, что я не нуждаюсь в советах таких предателей, как ты! Мой умнейший, вернейший, преданнейший советчик — вот этот дамасский меч! Глянь мне в глаза! Ты слышишь, что я говорю?!

Взгляды главного визиря Гаджи Джафара и халифа Гаруна встретились. Зрачки вспыхнули жаждой мести.

Нэ шире шотор, нэ дидаре эрэб![102]

Главный визирь Гаджи Джафар горько усмехнулся и покачал головой:

— Вы можете умертвить меня, но не победить. Дух мой не сломить! И не забывай, что край храбрецов — Азербайджан — несокрушим! Азербайджанцы рождаются с мечом в руке! Они отомстят за меня! Придет время — палач Масрур отрубит голову вашему сыну — наследнику Амину и пошлет ее в подарок его матери Зубейде хатун!

Халиф Гарун, взревев подобно раненому льву, зажал уши обеими руками.

— Молчать, гяур!

Лев, испуганный воплем халифа, чуть было не сорвался с цепи. Главный визирь Гаджи Джафар, оставаясь внешне невозмутимым, с иронией прочитал стихи, вышитые золотом на абе халифа:

Не вали своей вины
на другого никогда.
Может, завтра ждет тебя
ещё худшая беда.

Чуть помедлив, главный визирь прочел и второе стихотворение, вышитое на абе:

Позднее раскаянье
Кто ж его оценит?!
Все равно, хоть богом стань,
Кару не отменят.

Халиф дал знак придворным выйти, а телохранителям и фаррашам подождать за дверью.

В тронном зале остались только Гаджи Джафар и халиф. Тару погрузился в раздумье, лицо его стало мертвенно бледным. Время от времени он поглаживал бороду. Гаджи Джафар почувствовал, что сердце халифа смягчилось, потому ласково и чуть просительным голосом сказал:

— Милостивый халиф, смерти я не боюсь, каждый из живущих когда-нибудь сменит сей мир на другой. В этот тяжкий для меня час молю только об одном: не считайте меня бесчестным человеком. На вашей сестре Аббасе я женился, соблюдая все предписания шариата. Два сына, которых родила она, мои законные дети. Пощади их, ради аллаха! Не посылай по наущению Зубейды хатун их, безвинных, на плаху!

У халифа Гаруна потемнело в глазах. Казалось Золотой дворец обрушился на него: "Что я слышу, о господи?!"

— Предатель! — халиф вновь разразился гневом, рванулся и схватил Гаджи Джафара за бороду. — Да покарает тебя Мекка, которую ты посетил! Больше тебе не удастся сбить меня с толку своими лживыми речами! Чтобы прервать случку, надо прежде всего убить суку! У меня больше нет сестры по имени Аббаса! Я вычеркнул ее из халифской семьи! Честь кинули псу, но даже тот не осквернил ее своим прикосновением. А ты и Аббаса погрязли в бесчестии. И вы оба должны умереть. Все! Мало твоего бесчестия, к тому же ты оказывается готовил западню и для меня. Все дворцовые интриги — твоих рук дело. И Аббаса, и ты…

Халиф Гарун хлопнул в ладоши и стража показалась из-за дверей. Халиф, задыхаясь, прохрипел:

— Увести, отрубить голову!

Стража увела Гаджи Джафара. Халиф смотрел ему вслед, желая узнать, сломится он, или нет. Гаджи Джафар держался с достоинством и шагал твердо и широко, чтоб не дать повода сопровождающим подтолкнуть его…

Масрур с мечом в руке вышагивал по подстилке: "Куда же они запропастились?! А, может, и вправду недоразумение получилось?!"

Стражи на этот раз с руганью подвели главного визиря с завязанными глазами к плахе. Глаза Масрура налились кровью. Чтобы помучить Гаджи Джафара, глядя исподлобья, он холодным мечом плашмя провел по его шее.

— Гляньте-ка на этого болвана! Издевался над нами, что ли? И куда же подевалась бумага с обещанием халифа? У нас долг на снегу записывают, чтобы с первыми лучами солнца расписка растаяла. Полопочи немного перед смертью, послушаем. Дурачина!

Гаджи Джафар не проронил ни звука.

Когда палач, схватив главного визиря, хотел уложить его длинную шею на плаху, красная тряпица, которой были завязаны глаза жертвы, соскользнув, упала на подстилку… Гаджи Джафар так ужасно застонал, что палач чуть было не выронил свой меч. У края подстилки лежала окровавленная голова Аббасы, ее черные волосы были рассыпаны. На самом краю подстилки валялись две детские головки. Это были сыновья Гаджи Джафара, рожденные Аббасой.

Они были казнены совсем недавно. Гаджи Джафар пошатнулся и рухнул на колени.

Стражи вместе с Масруром приподняли Гаджи Джафара вновь и завязали ему глаза. С большим трудом удалось пригнуть его шею к плахе. Масрур, подняв меч, дико рявкнул:

— Читай, гяур, предсмертную молитву!

— Палач, не забывай, что хуррамиты не признают вашего суесловья… Я покидаю сей мир, а вы остаетесь. Что ж, убивайте. Придет время и вас убьют!

Главный палач нарочно медлил, чтобы растянуть предсмертные муки Гаджи Джафара.

— Подлец! Чего тянешь?! — прикрикнул тот. Масрур взмахнул мечом, и раздался хруст, от которого волосы встают дыбом…

ХIХ СМЕРТЬ В ОБЪЯТЬЯХ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

Всё живое ночью под таинственно

мерцающими звездами засыпает,

только любовь не смыкает ресниц ни на миг.

После мучительной казни главного визиря Джафара ибн Яхьи халифат испытывал потрясения. Скорбящие хуррамиты и другие противники халифа жаждали отмщения. В такую пору не легко было восседать на троне и управлять государством. В северных областях положение опять осложнилось. Население этих земель, прилегающих к рекам Кура, Аракс и Баргушад, бурлило подобно рекам, Джавидан, Шахраков сын, залечив раны вновь собирал мятежных хуррамитов и храбро бился с халифским военачальником Абдуллой. Обнаглевшие разбойники Лупоглазого Абу Имрана опять жгли деревни в окрестностях Базза. Полевые звери и птицы, вспугнутые звоном мечей и щитов, покидали насиженные места и ютились в разоренных, заваленных снегом деревнях.

Халиф постепенно утрачивал свою власть на востоке государства. В мечетях хатибы молились уже не за его здравие, а за его сына — наследного принца Амина. А в мечетях Хорасана не упоминали не только самого халифа, но и его сына Амина. Здесь шиитские хатибы признавали только халифского сына Мамуна, рожденного персиянкой Мараджиль хатун.

И в сердце халифата — Багдаде было не так уж ладно. Купцы-иудеи, христиане и турки вынужденно покидали базары. Даже известный на весь халифат работорговец Фенхас подумывал куда бы улизнуть. Все еще продолжалась борьба сыщиков халифа с преданными казненному главному визирю Гаджи Джафару стражниками. Не удавалось усмирить шиитов — жителей улицы Карх. Нависла угроза закрытия невольничьего рынка Сугульабд. Часть знати, опасаясь крушения династии аббасидов, всячески способствовала халифским сыщикам. Но и персидская знать Багдада несмотря на крушение Бармакидов не сложила оружия. Вражда обострилась до того, что империя аббасидов оказалась на грани распада. Разгромленные амавиды, вновь воспрянув, угрожали аббасидам. "Поднявший меч на потомков пророка — наш враг!" Аббасидские халифы некогда расправились с потомками Али, теперь амавиды надеялись отомстить халифу Гаруну.

Даже меч главного палача Масрура не мог положить конец усиливающимся распрям между дворцовой знатью. Иные из поэтов и ученых притворялись больными, чтобы не впутываться в интриги. Все меры, предпринимаемые Айзураной хатун, оказывались безрезультатными. Она уже была не в состоянии, как прежде, держать халифат в узде. Персидская знать, все еще сохраняющая свое влияние в Золотом дворце, всячески противилась указам халифа Гаруна. Знаменитая статуя всадника направила свое копье в сторону Золотого дворца. Это было сделано по желанию самого халифа, который хотел сказать, дескать, ведайте, люди, что во дворце свили гнезда и мы, и ваши противники. Если начну резню во дворце, знайте, я прав… Дворец был объят страхом. Мало кто надеялся живым выбраться из этой заварухи. Многие твердили: "От бессердечного Гаруна, запросто погубившего родную сестру Аббасу и двух ее сыновей, можно ожидать всего". В это смутное, тревожное время халиф еще более ожесточился. Теперь даже Айзурана хатун, долгие годы верховодившая в халифате, побаивалась сына. К тому же мать есть мать, после казни Аббасы она заметно охладела к Гаруну. Айзурана хатун опасалась, что однажды Гарун в припадке бешенства, подобно Нерону, поднимет меч и на собственную мать. Никогда не испытывала прежде столько треволнений и мук и ушлая Зубейда хатун, умевшая в нужное ей время вывести халифа из себя. Порою в ней просыпались чувства женщины и матери, и она оплакивала судьбу своей золовки — Аббасы, однако внешне она держалась так, будто она, толкнув Гаруна на кровопролитие, спасла честь царствующего семейства.

Золотой дворец халифа Гаруна помутнел, подобно озерцу, в которое бросили камень. Добиться просветления было весьма трудно. Мараджиль хатун, выказывая обиду, удалилась в свой дворец. Айзурана хатун вместе с Зубейдой хатун пребывала в летней резиденции Анбар. Эти две женщины были одна хитрей другой и взаимные опасения вынуждали их держаться рядом, действовать заодно и жить душа в душу.

Сколько свекровь с невесткой ни плакались одна перед другой, сетованиям их не было конца. Халиф Гарун заболел и слег. Персидская знать вновь заговорила о наследнике престола. С завещанием халифа Гаруна никто не считался. Персам не терпелось отколоть от халифата иранские земли и восстановить прежнюю Сасанидскую империю. Состояние халифа Гаруна крайне ухудшилось, жизнь его повисла на волоске. Глава врачей Джебраил никого не допускал в опочивальню халифа. Даже возвратившаяся из летней резиденции Айзурана хатун не осмеливалась без ведома врача войти к сыну.

Она понимала, что врач, дорожа собственной жизнью, прилагает все усилия, чтобы исцелить Гаруна. Тем не менее из предосторожности не спускала с Джебраила глаз. Лекарства, назначенные сыну, отсылала на проверку врачам, имена которых держались в строжайшей тайне. Неукоснительное наблюдение велось и за пищей, приготавливаемой для халифа. Повару полагалось прилюдно самому отведать любое блюдо, прежде чем подать его халифу.

Трудно было найти во дворце человека, который был бы спокоен за свою участь. Каждый держал при себе яд и толченый алмаз.

Испещренное морщинами ведьмоватое лицо Айзураны хатун о последних переживаний совсем обезобразилось. Мать халифа устала раздавать милостыню беднякам и сиротам: "Как выздоровеет сын, сразу же во славу аллаха отпущу на волю тысячу рабов", — твердила она.

С тех пор, как пир под Золотым деревом был прерван на половине, многие рабы потеряли всякую надежду стать вольноотпущенными. Никто уже не слушал обещаний. Но обет Айзураны хатун внушал доверие.

В Доме мудрости не знали покоя астрологи. По настоянию Айзураны хатун они читали и перечитывали Книгу царей и беспрерывно гадали по звездам. А мать халифа настойчиво приговаривала:

— Еще раз загляните в книгу!

Астрологи, исполняя волю матери халифа, вновь и вновь читали, молитвы и с чистыми помыслами раскладывали перед собой карты звездного неба. И вновь уныние, и вновь — печаль! Юпитер, считавшийся восточными астрологами звездою счастья, будто бы вовсе исчез с небосклона. Ну а где же звезда счастья самого халифа Гаруна? Казалось, астролога, знающего место нахождения ее, великий Ормузд взял и кинул в глубокую-преглубокую яму. Созвездие Льва тоже который день не попадалось на глаза астрологам. Появление кроваво-красного Марса каждый раз заставляло содрогаться главу врачей Джебраила сильней, чем астрологов. Заболев, халиф Гарун своим приближенным приказал: "Если глава врачей Джебраил не вылечит меня, тотчас же после моей смерти закуйте его в цепи и отправьте к Масруру!"

Очутившийся в безвыходном положении глава врачей не знал, что делать. Его близость к покойному главному визирю Гаджи Джафару обернулась напастью на его голову. От запаха лекарств в опочивальне халифа было не продохнуть. Но какой из этого прок? У Гаруна и язык отнялся. Лекарства были бессильны, состояние больного становилось угрожающим. От чтения древних манускриптов зрение у врача Джебраила ослабло даже. Он то читал Свод[103], то, отложив его, брался за "Веди"[104]. Откладывал "Веди", раскрывал Книгу царей. Но и это все оказывалось напрасным. Если б глава врачей Джебраил призвал с того света на помощь мудрого визиря сасанидского падишаха Ануширавана Бузурджмехра, даже это не принесло бы пользы. И горькие тошнотворные снадобья, и гадания астрологов по звездам были бессильны помочь главе врачей. Бедняга Джебраил не мог ума приложить каким средством вернуть халифу речь. Порою его посещали странные мысли: "Может, тайно провести к халифу знахарей — огнепоклонников? Может, дух сестры не дает ему покоя? Может, если знахари изгонят ее дух бубнами, увешанными колокольчиками, больной выздоровеет?" Но это было несбыточной мечтой. Разве можно было со страху перед шейхом Исмаилом призвать знахарей в столицу аббасидов — Багдад! Набожные мусульмане, прознай они о таком кощунстве, учинили бы над главой врачей расправу.

Джебраил ежесекундно ощущал прикосновение к своей шее стали меча, от страха и переживаний, нависшей смертельной опасности он весь иссох, спина его согнулась, круглое лицо стало плоским, с него свисала дряблая кожа. Шея так истончилась, что казалось, вот-вот надломится под тяжестью головы, которая и без того едва держалась. Глаза глубоко запали. Ероша редкие седые волосы, он размышлял: "Почему я, глупец, цепляюсь за эти лекарства?! Ведь ни одно из них не помогает. Промедление — опасно. Чтобы выжить, мне необходимо продлить жизнь халифа. Иного выхода нет. Начну лечить халифа по методу Пифагора. Пусть шейхи Багдада трубят мне вслед сколько угодно. Все молитвы бесполезны. И Книга царей тоже. Если бы она помогала, сасанидские астрологи спасли бы своих правителей от мечей амавидских и аббасидских халифов. Завтра солнце войдет в созвездие Близнецов. В эту пору, когда вся природа оживает, Гаранфиль своим редким голосом, своей редкой красотой может пробудить жизнь в теле халифа; вернуть ему дар речи. Только таким способом и я, и халиф вырвемся из когтей смерти. Надежда на одну Гаранфиль".

После полуденного намаза глава врачей от нетерпения места себе не находил. Наконец Гаранфиль обрадовала его своим приходом. Глава врачей так долго занимался приготовлением лекарств, что весь пропах ими. Гаранфиль же напоминала свежераспустившийся нарцисс. Она чувствовала, какие потрясенья пришлось испытать Джебраилу…

— Ах, дочь моя, — вздохнул Джебраил, насупив седые брови и качнув головой. — На свете всякие лекарства есть, но надо знать, где и как применять их. В руках умного врача лекарство — жизнь, а в руках глупого — смерть. Это не мною, дочь моя, индийским врачевателем Сушрутом сказано, а в священной книге огнепоклонников- Авесте есть и более мудрые изречения об искусстве врачевания. Будто великий Ормузд для избавления от болезней послал людям с небес десять тысяч лекарственных растений. А Ахриман, чтобы извести род человеческий, измыслил девять тысяч девятьсот девяносто девять болезней. Доченька, наступят такие времена, когда найдутся лекарства от всех болезней. Одним из самых надежных средств являются музыка, красота и поэзия. Теперь все зависит от тебя.

Гаранфиль ничего другого не оставалось. Откажись она — Джебраил, друг покойного Гаджи Джафара, лишился бы головы. Она принялась настраивать свой уд.

— Ты — целитель, но я тоже кое-что смыслю в этом деле… Главное здесь музыка, песня. Философ Пифагор был великим врачевателем. Толкование семи ладов музыки он увязывал с семью созвездиями. А некоторые ученые утверждают, что музыкальные звуки — явления природы. Огонь, вода, земля, воздух! По их мнению без этих четырех начал нет и звука.

— Доченька, откровенно говоря, я не очень-то разбираюсь в этих тонкостях. Я не Исхаг из Мосула. Ты училась в школе халифа… Будь любезна, скажи, какой музыкой полагаешь начать лечение больного?

Гаранфиль коснулась струн медиатором:

— Наиболее целесообразен раст.

Гаранфиль играла и, казалось, комнату освежает ароматный весенний ветерок. Нежные звуки, слетающие со струн уда, словно бы очищали тяжелый, пропитанный запахом лекарств воздух. Запавшие глаза главы врачей оживились:

— Прекрасно! — произнес он. Гаранфиль сменила мелодию.

— Обратите внимание, — сказала она, — теперь играю рахави.

Врач, чувствуя целебное воздействие музыки, не мог от радости усидеть на месте. Он чуть не целовал чудотворные пальцы Гаранфиль.

— Клянусь, доченька, халиф Гарун, услышав это в твоем исполнении, тотчас же поднимется со своего одра. Боже праведный, какие волшебные звуки, оказывается, заключены в уде! Вставай, пойдем в опочивальню халифа. Повторяю и моя, и халифова судьба в твоих руках.

В Золотом дворце уже не было прежних пиров с их роскошью и весельем. Обильные застолья под Золотым деревом сохранялись в туманной памяти рабов, как события далекого прошлого.

В знак уважения к халифу Гаруну шейх Исмаил на время его болезни запретил бить в барабан и играть на трубе в пределах дворца. Для совершения намаза придворные по пять раз на дню отправлялись в мечеть Газмийя.

Богато убранная опочивальня халифа Гаруна напоминала больницу Чунди-Шапур[105]. Аромат ширазских благовоний здесь в последнее время сменился тошнотворным запахом лекарств. Халиф недвижно лежал в своей постели. Седые волосы на его груди, огрубев, топорщились подобно шипам пустынного кустарника. Будто ветер вдохнул весь зной аравийских степей в ложе халифа. Заострившийся нос Гаруна походил на большую иглу. Лицо его с выступившими скулами казалось вымытым шафрановым настоем. Если бы время от времени не шевелилась его красная борода, никто не поверил бы, что он еще жив. К тому же он не стонал и не охал. На это у него не хватало сил. Гаранфиль, увидев больного немым и неподвижным, растерялась. Первым ее порывом было повернуться и бежать. Но глава врачей уже исчез, успев крепко-накрепко запереть двери. Гаранфиль, краешком глаза взглянув на халифа, прошептала: "Вай, почему же Джебраил оставил меня одну и ушел? Это же труп. Да ему со времен Ноя заложило уши, как же он услышит музыку? Дух погубленной сестры Аббасы не дает ему встать с постели"…

Глава врачей небеспричинно ушел, оставив Гаранфиль. Этого требовал "способ лечения".

Некогда мощные, владевшие мечом руки халифа Гаруна ныне валялись подобно двум бесполезным поленам. Ноги, от внушительной поступи которых содрогалась земля, не двигались. Пятки опирались на голову льва, вытканного на ширванском ковре. Все в этой комнате производило тяжелое впечатление. Перстень, знак монаршей власти, на руке халифа утратил свой блеск, подобно зеленым глазам черного кота. Разнообразные фрукты в золотых, вазах тоже словно бы лишились аромата. Одна из чаш была наполнена зеленой землей, которая без ведома врача была доставлена к столу халифа. Графины, наполненные муганским, кутраббульским и альгурбанийским винами, ждали, кто бы отведал их. Хрустальные кубки, на стенках которых были выгравированы любовные стихи, пустовали. Гаранфиль взяла один из кубков, поставила перед собой и, играя на уде, негромко запела:

Пей вино!
Суть вселенной — оно.
Пей вино!
И красавицу в губы целуй,
Ибо кровь её губ
Это тоже вино!
Пей вино!
Если жизнью пожертвуешь ты
Ради милой своей и её красоты,
Это будет ничтожной ценой
Всё равно.
Пей вино!..

Прервав пение, Гаранфиль краешком глаза взглянула на халифа. Гарун подавал признаки жизни. Стонал, бредил: "Главного визиря Джафара ко мне". Иногда, всхлипывая, произносил имя сестры — Аббасы.

— О вероломный, ненадежный мир! — вздохнула Гаранфиль.

Халиф сквозь дрему прислушался, не произнеся больше имен ни Аббасы, ни Гаджи Джафара.

"Неужто он выздоровеет?" — думала Гаранфиль. По мере того, как музыка проникала в плоть и душу халифа, он оживал. Чем дольше играла и пела девушка, тем ощутимей в душе у нее прорастали семена ненависти. Гневно оглядывала она бледное лицо халифа и мысленно осыпала его проклятиями: "Ишь, старый кобель? Ты достоин собачьей смерти. Подохнуть подобно псу! В своей уютной, "золотой" спальне ты лишал чести самых красивых девушек. Это их слезы отливаются. Поделом тебе!" Гаранфиль распалялась все пуще. Ей хотелось вынуть из-за пазухи припрятанный толченый алмаз и отправить на тот свет этого палача палачей, но она сдержалась, подумав: "Мне надо использовать этого дохляка до тех пор, пока не добьюсь своего. Да и Джебраила жалко, он-то в чем провинился? Если я не вылечу халифа, его приказ, касающийся главы врачей, будет приведен в исполнение. Я должна отвратить гибель от него".

Гаранфиль, обмотав руку шелковой простыней, убрала ноги халифа с головы льва на ширванском ковре. Проклятый старик, даже умирая, не убирает ног с моей родины! Нет, мой народ не будет попран тираном! Мой народ не терпел рабства и не потерпит! Покойный Гаджи Джафар говорил, что каждый азербайджанец рождается с мечом в руке! Рубить им головы бессмысленно. Поднимется еще более стойкая поросль.

Гаранфиль подложила под локоть красную подушечку. Жар больного обдал ее. Гаранфиль, коснувшись нежными, окрашенными хной пальцами красной бороды "возлюбленного", язвительно улыбнулась: "О всесильный повелитель, я пришла к вам на свидание!" Торчащие уши халифа Гаруна зашевелились, ноздри раздулись, сухие губы заалели. Он что-то хотел сказать Гаранфиль. Но сил не хватило. Халиф почувствовал ароматное дыхание своей возлюбленной.

Чарующий голос Гаранфиль, подобно радуге, обладал множеством оттенков. Он, касаясь слуха больного, постепенно возрождал его увядший дух. И верный черный кот халифа был очарован пением. Сидя возле большого золотого подсвечника, он удивленно глядел на Гаранфиль. Задушевный, нежный, голос Гаранфиль звучал живительным родником. Халиф словно с того света внимал своей возлюбленной. При слабом и бледном свете свечи на лице больного изредка появлялись признаки жизни. Гаранфиль, глядя в окно на багдадское небо, негромко напевала:

Не тверди, отчего я такая,
Отчего на глазах пелена.
Я не знаю ни ада, ни рая.
Ибо я влюблена, влюблена.
Не страшусь урагана, но если
Оторвусь от сокольих очей,
Растворюсь, пропаду в поднебесье,
Я страшусь оказаться ничьей.

В опочивальне халифа Гаруна, казалось, воцарилась весна, в поля только-только покрывались цветами. Звезды, виднеющиеся в окне, сама Гаранфиль подобно садовым цветам посадила в небесах. Иные из этих звезд, падая, сгорали и исчезали с бескрайнего-неба. Гаранфиль подумала: "Кто-то уходит из мира, кто-то приходит в него". Звезда халифа пока не угасла. Айзурана хатун щедро одарила придворных звездочетов, ибо они в последний раз, гадая по звездам, утешили ее материнское сердце. Грудь халифа до сих пор, подобно доске, не подававшая признаков жизни, задвигалась. Стало заметно, как он дышит. Гаранфиль пела и, казалось, лицо больного впитывает живительные капли белого дождя, что накрапывает несмотря на солнце. В песне Гаранфиль слышались звуки морской волны, звучал водопад. Пифагор прав: "Музыка, красота, волшебный голос могут вылечить больного".

Тридцать девять дней Гаранфиль неустанно трудилась — играла и пела, а на сороковую ночь халиф Гарун, облокотившись на мягкую мутаку, уже сидел у себя в опочивальне, напротив своей возлюбленной. Вновь в золотых подсвечниках горели свечи, богато убранное помещение, окутанное загадочным пламенем свеч, возбуждало желание. Вино золотых кубков было выпито до дна. Халиф поглаживал окрашенную хной бороду, улыбался и неотрывна глядел на бутоноподобные губы своей возлюбленной:

— Хвала создателю такой красоты!

Гаранфиль своей красотой сводила с ума Гаруна. Какой желанной была она! На ней было оранжевое платье из хутанского шелка. Одежда оттеняла ее нежное стройное тело. Уд опять был прижат к груди. Густые золотистые волосы Гаранфиль свободным водопадом струились по ее прекрасным обнаженным плечам. Халифу казалось, что золотистые волосы возлюбленной таинственнее струн уда, на котором она играла, и что каждую из этих волосинок можно приладить к грифу. Глаза Гаранфиль более чистые, и более таинственные, чем горное озеро, вернули ему прежние полные любви дни. Халиф, находящийся во власти этих пьянящих сладостных воспоминаний, то плавал в этом озере, то погружался в него. Гаранфиль постепенно в глазах халифа переставала быть живым существом и превращалась в сказочную фею…

Казалось, халиф не тот самый человек, который сорок дней назад пластом лежал на этой постели. Он чувствовал себя юношей. "Только глупец спрашивает у мужчины, сколько ему лет. Мужчине столько лет, на сколько он себя чувствует".

Халиф вновь отдался во власть воспоминаний, прижимал Гаранфиль к своей груди. Наконец девушка отложила уд. Халиф-раздел возлюбленную. Гаранфиль застыдилась и тотчас погасила все свечи. Будто в комнате произошло чудо. Посмотрев на Гаранфиль, Гарун задрожал всем телом:

— Бисмиллах, бисмиллах! — только и сумел произнести он.

В темной комнате девушка светилась подобно свече. Перед редкой красотой своей возлюбленной халиф позабыл обо всем на свете и опустился перед ней на колени. "Боже, что за создание?!"

— Ангел мой, что хочешь проси! — Он, сняв с пальца перстень, символ монаршей власти, протянул Гаранфиль, — возьми, это — память о моем отце халифе Мехти, дарю тебе!

Гаранфиль укуталась в свои золотистые волосы. Спрятала свое светящееся в темноте стройное, мраморное тело. Голова Гаруна покоилась на ее груди. В этот миг в голосе Гаранфиль было больше стона, чем в струнах ее уда.

— Светоч вселенной, счастье возвратилось к нам. Вы щедрее самого Хатама. Шахское кольцо отец вам на память оставил, лучше у себя оставьте. Если действительно любите меня, прикажите полководцу Абдулле отвести войска от моей родины. Зачем мне шахское кольцо здесь, когда там горы и равнины Азербайджана поливаются кровью?!

Халиф перевел разговор на другое.

— Прекрасный ангел мой, прошу тебя, возьми себя в руки! Мне хотелось бы, чтоб ты всегда пела мне песни любви. Покинуть этот бренный мир вместе с тобой было бы величайшим счастьем. Я и на том свете хочу блаженствовать в объятиях моей возлюбленной.

От этих слов халифа Гаранфиль размякла, ее горячие глаза лукаво блеснули в темноте:

— Повелитель правоверных, судьба подобна игральной кости: кому шестерка выпадает, а кому пятерка. Может, я раньше вас… Халиф прервал ее:

— Разве можно предугадать это?

Гаранфиль попыталась вернуть разговор в прежнее русло:

— Родина моя…

Гарун погладил ее волосы:

— Сейчас пора любви… "Хурма поспела, а садовник спит". Зачем же тратить время на разговоры?

Несколько минут прошло в молчании. Наконец Гаранфиль поднялась и налила вино из графина в кубки… Халиф пил-пил, и обессиленно упал в постель.

Гаранфиль, легонько касаясь струн уда, напевала тихим голосом, окрыляя сон халифа песней:

Вот и пришло расставанье,
Вот и настало прощанье.
О, дорогие, родные,
Это
Последнее наше свиданье!
Руки мои — это песни разлуки,
Можно ль оставить без отзвуков звуки?
Счастье ко мне приходило с тобою
Можно ль пресытиться чистой любовью?
Это
Последнее наше свиданье.
Сколько во взглядах
Тоски и страданья!

Гарун и во сне развлекался с возлюбленной: "Кажется, сама Венера этой ночью в моей постели… Красавица моя, я и на том свете желал бы блаженствовать в твоих объятьях… О пери, плесни еще кутраббульского вина. Муганское и алыурбанийское вина даруют человеку забытье…"

XX РАЗРУШЕННАЯ ДЕРЕВНЯ. КОЛЫБЕЛЬ АБДУЛЛЫ

Война порождает немыслимую дикость,

Стояла морозная зимняя ночь. Солнце, только что покинув созвездие Чаши, вошло в созвездие Рыбы. Отражение звезд, падая на-снег, вызывало его мерцание. Горы, ущелья, холмы были покрыты снегом. Обычно шумная чапархана у дороги походила на мельницу, от которой отвели воду. Погрузились в тишину и сторожевые башни. Снегом завалены были села, хутора, сады и огороды. Изредка ветер поднимал поземку. В эти морозные ночи даже самые отважные гонцы и посыльные халифа не отваживались пускаться в путь. Тропы и проходы, ведущие к Баззу, стали непроходимыми из-за снега. Это было на руку разбойникам и грабителям. Подобно волкам сновали они на дорогах. Но путников, спешащих по Гранатовому ущелью в Билалабад, казалось, ничто не страшило. Они были при оружии. Даже самые близкие родственники, увидев их сейчас, не сразу узнали бы. Так буран изменил их лица, бороды, одежду и коней. С длинных тулупов, больших косматых папах свисали сосульки. Всадник, скачущий впереди с соколом на плече, выглядел ребенком. Меч, висящий на широком ремне, время от времени ударяясь о стремя Гарагашги, звенел. Слезящиеся от мороза карие глаза юноши вглядывались вперед, длинные густые ресницы обледенели. Светлое, приятное лицо разрумянилось на морозе. Ветер выл голодным волком, пороша его снегом и норовя сорвать, белый тулуп. Буран измаял и его спутников.

Бабек держался в седле, будто в нем и был рожден. Он не сводил глаз с дороги, занесенной снегом.

— Ну, орел мой, порезвей!..

Когда их деревня подверглась разорению, Бабека в Билалабаде не было. Он с отрядом молодых односельчан отправился к подножью Базза на помощь хуррамитам, воюющим с пришельцами. Услышав, что мать его взята в плен и уведена в Багдад, Бабек застонал и целую неделю метался на коне по горам, устраивая засады на переправах и перевалах. Но ему так и не удалось подстеречь партию пленных, чтобы с обнаженным мечом броситься на халифский конвой. Хотел он отправиться в Багдад, но старики пожалели его, понимая, что тем самым юноша только погубит себя. Принялись отговаривать его, наставлять.

— Сынок, — утешали они его, — сам великий Ормузд поможет Баруменд возвратиться на родину. А в Багдаде ты погибнешь понапрасну. Самый лучший способ отмщения — это вступить в войско Джавидана и сражаться с врагами…

Бабек получил поручение и этой снежной ночью возвращался из Тавриза. Сбежав из Багдада, Горбатый Мирза по дороге на родину нашел пристанище в доме одного из самых именитых горожан Тавриза — Мухаммеда ибн Раввад Азди. Купец Шибл тоже в это время торговал в Тавризе, но ему спешно нужно было прибыть в Базз. У Джавидана дело к нему было, Шибл должен был доставить хуррамитам оружие. Необходимо было свидеться с Джавиданом и обговорить подробности. Бабек получил поручение: живыми и невредимыми Горбатого Мирзу и Шибла доставить до Баба чинара, там их встретят. Если по дороге повстречаются разбойники Лупоглазого Абу Имрана, при необходимости дать отпор, но без особой нужды в драку не ввязываться, а разведать, где они расположились, или куда направились и по приезде сообщить сведения о них… Такое задание не соответствовало возрасту Бабека, но вполне отвечало его нраву и смекалке.

Бабек тронул повод, понукая Гарагашгу. Конь рванулся вперед. Бабеку эти места были хорошо знакомы, потому и не сбивался он с дороги, хорошо знал какого направления держаться. На спуске в ущелье, Гарагашга отчего-то фыркнул, Бабек подобрался в седле. Ему показалось, что Лупоглазый Абу Имран со своим вновь собранным сбродом вот-вот вынырнет из ущелья и заорет: "Эй, безумный сын Абдуллы, стой! На этот раз не улизнешь от меня! Жаль, не изрубил я тебя на куски еще в чреве матери твоей Баруменд!"

Бабек рассердился на себя: "С чего это почудилась мне угроза разбойничьего главаря?! Пусть мой собственный меч разрубит меня на куски, если я не отомщу ему за отца, за родину! Где же ты, трус?!" Гарагашга снова, фыркнул, Бабек очнулся от своих дум, глянул назад.

— Эй, храбрецы, что же вы? — поторопил он своих друзей. — Ну-ка прибавьте ходу, до Билалабада рукой подать. Однако если снова снег повалит, недолго с пути и сбиться.

Всадники пришпорили своих коней, кони пустились наперегонки:

— Ну, Демир мой, покажи-ка, на что ты способен!

— Поглядим, кто первым доскачет до родника Новлу!

— Я доскачу, я!

— Перестань бахвалиться! Если даже загонишь своего Демира, все равно не поспеешь за мной.

По заснеженной дороге нельзя было слишком гнать коней. Но с гор Хаштадсар и Базз надвигался сильный ветер. Бабек опасался, что угодит со своими спутниками в буран. Кони шли рысью, из их горячих ноздрей валил пар. Беспокойный взгляд Бабека опять был прикован к заснеженной дороге. Будто кто-то выкрал корону халифа Гаруна и выбросил на дорогу, а Бабек сейчас ищет ее, чтобы смастерить из нее воронье гнездо. Из карих глаз Бабека сыпались искры, но эти искры не могли растопить снег на дороге.

— Муавия, враг может нагрянуть внезапно, поглядывай назад! — предупредил Бабек брата. — Этот матерый разбойник, как бирюк, больше вредит зимой. Я же всматриваюсь вперед.

Муавия, повернулся в седле, и пристально всмотрелся в пройденный путь. Благодаря снежной белизне дорогу можно было разглядеть как в ясный день. Муавия тихонько кашлянул и махнул рукой:

— Эх, Бабек, какой же дурак в такой мороз вылезет из теплой постели? Никого не видно.

Изнурительная снежная дорога никак не кончалась. Под утро небо внезапно нахмурилось и налетел сильный буран. Бабек то и дело соскакивал с коня, нагибался и внимательно рассматривал виднеющиеся на снегу странные следы: "В этих следах сам черт не разберется. Разве ветер дает присмотреться толком? Сразу же заметает следы. Вот поутихнет буран, тогда поймем, что делать. Может, это — следы разбойников Лупоглазого".

Бабек предельно насторожился, вдел ногу в стремя, снова вскинулся в седло:

— Сердце никогда не обманывало меня. Здесь прошли разбойники.

Муавия пожал плечами:

— Что тут сказать, братец?! Эти следы больше похожи на верблюжьи, чем на конские. Может, до нас по этой дороге прошел караван?

Бабек насмешливо сказал:

— Глупыш, а я-то думал, что ты поумнел. А ты, оказывается, все еще младенец. Со дня казни главного визиря Гаджи Джафара, хоть один караван "колосса на глиняных ногах" приходил в Базз? Ни один! Это — конские следы. По краям снегу нанесло, потому они и кажутся большими.

Бабек говорил, как настоящий охотник-следопыт. Всадники внимательно слушали его. Муавия, остерегаясь новых упреков брата, пошел на попятный:

— Ну, братец, пусть будет по-твоему.

Бабек замолчал. Купец Шибл, поправив висящий на поясе меч, обратился к Муавие:

— Бабек прав. Сообразительный парень. Иначе разве люди Джавидана дали бы его нам в провожатые?

Горбатый Мирза, молчавший на протяжении всего пути, при имени "Бабек" наконец разверз уста:

— Клянусь духом пророка Ширвина, сестрица Баруменд в Багдаде то и дело о своем сыне Бабеке говорила… Я давно мечтал увидеть Бабека, да не удавалось. Действительно, он — парень храбрыщ.

— Ничего, Мирза, будем живы-здоровы, есть у меня свои намерения и немалые, — купец Шибл поднял обледенелый воротник тулупа, закутал шею и, оценивающе оглядев Бабека, продолжил:

— Если сестрица Баруменд согласится, то, как наступит затишье, возьму Бабека к себе вожатым каравана. Весь в покойного Абдуллу. Когда слышали, что мой караван ведет Абдулла, клянусь духом пророка Ширвина, даже бедуинские разбойники не осмеливались подступиться к моему каравану. Однажды Абдулла с мечом в руке самого "короля джунглей" загнал в вавилонские камыши. А Дербентская история!.. Тогда Бабек еще не родился. Ах, был бы Абдулла жив, поглядел бы сейчас на своего сына…

— Сестрицу Баруменд уговорим, — с готовностью отозвался Горбатый Мирза и попытался дыханием согреть пальцы. — Какой буранище! Кого хочешь выбьет из сил.

За столько лет Горбатый Мирза привык к багдадской жаре, что не мог вынести холода, и дрожмя дрожал в седле. Борода, покрылась мерцающим инеем, и горбун выглядел главным жрецом Азеркешнесба, осыпавшим бороду жемчугами. Если б из плоского носа Горбатого Мирзы не валил пар, он бы, возможно, обморозил себе лицо.

Мороз и коней разукрасил под стать всадникам. С отяжелевших пышных грив, с конских хвостов, завязанных в узлы величиной с кулак, свисали гроздья сосулек. Будто наряжальщица Ругия этой ночью на крыльях Феникса прилетела из Золотого дворца и небывало разукрасила и всадников, и коней.

До Билалабада оставалось недалеко. Снег становился все глубже и глубже. Буран не унимался. Хрустя снегом под копытам, усталые кони продвигались вперед, часто спотыкаясь, по грудь утопая в снегу. Всадники щелкали плетками:

— Ну, проклятая, не спотыкаться!

— Вставай, мы отстали от Бабека.

— Вот так, хороший конь плетки не дожидается.

Кони вздрагивали от ударов плеток, поспешно поднимались, отряхивались и, закусив удила, устремлялись вперед.

Отпечатанные на дороге путаные следы то и дело заставляли Бабека спешиваться. Они были уже трудно различимыми. Даже сам Джавидан не разобрался бы в них. Бабек растерялся. Он разгреб руками свежий снег и внимательно всмотрелся. Заметил замерзший след подкованного коня. След был глубоким. Видимо поклажа лошади была тяжела: "Ну, старый лис, я же сказал, что тебе больше не удастся обхитрить нас. Я твою шкуру и у скорняка узнаю… Это те самые следы, что я недавно видел".

Ни у кого не оставалось сомнений. Все согласились с Бабеком.

— Что тут скажешь, парень прав, это — конский след. К тому же он тянется к Билалабаду, — проговорил Шибл и, похвалив Бабека, добавил: — Надо быть настороже.

Всадники горячили своих коней, однако угнаться за Бабеком не могли. Под ударами ветра дрожащие у дороги голые ветки гранатовых кустов пели на тысячу ладов. Они заливались, как свирели. Наконец всадники, с трудом одолев Гранатовое ущелье, добрались до родника Новлу. Родник по-прежнему журчал, вода тихо струилась в заснеженный желоб.

Уже рассвело. Несмотря на то, что снег шел, не переставая, все кругляшок было отчетливо видно. Бабек задумчиво смотрел на свою деревню. Гарагашга выказывал нетерпеливость, фыркал, рыл снег, грыз удила, тянулся ртом к желобу. Бабек, дернув поводья, прикрикнул на коня:

— Эй, ты же весь в мыле, не пей! Вот дам тебе овса да соломы — потом.

Бабек давно скучал по родной деревне. Но такой печальной встречи он никогда бы не желал: "Где же дымы деревни? Где наши люди? Где пламя атешгяха?! Где очаг Дома милости?! Будто со дня сотворения мира сюда не ступала нога человека".

Бабека душили слезы. Деревня была разорена. Будь он один, не постеснялся бы, заплакал. Каким же милым и дорогим был для него родник Новлу! Хрустальные капли родника струились, вливаясь в речку, спускались в долину и чуть ниже, за голыми деревьями, терялись из виду. В душе Бабека пробудились щемящие воспоминания: "Весной этот родник пел пуще птиц. Здесь назначали свидания парни и девушки деревни. Родник служил зеркалом для девушек. Они причесывались, глядя на свои отражения в родниковой воде. Идущие из дальних стран, увешанные колокольчиками верблюжьи караваны останавливались у этого родника. А мы подкармливали петухов каравана лущенными орехами. Одуревшие петухи пускались в драку. Эх, зрителей на этих петушиных боях собиралось столько, что иногда казалось, будто тавризский базар переместился сюда. А как тихо возле родника теперь. Великий Ормузд, где же ты? Халиф Гарун и песню родника Новлу нарушил!"

Бабек вспомнил и отца с матерью, которые когда-то тоже пропели друг другу песню любви у родника Новлу. Если бы не эта любовь, и Бабек никогда не родился бы. Тишина, царящая у родника, угнетала Бабека.

Тяжело было видеть Билалабад таким разоренным. Бабек обратился к Горбатому Мирзе:

— Это — наша деревня. Глядите, куда я привел вас… Нет, она не похожа на нашу деревню, наша деревня была не такой.

Солнце еле-еле тлело у горизонта. Все молчали. И что они могли сказать Бабеку? Слабые лучи бледного зимнего солнца не могли согреть замерзшую деревню. Бабек мысленно говорил: "Не знаю солнца, горячее человечьего дыхания. Оно жарче, пламеннее даже солнца!" Гарагашга, потянув поводья в сторону желоба, отвлек Бабека от дум: "Конь мой, не беспокойся, ты свое получишь, я же сказал, что потным пить нельзя… Потерпи".

Бабек то и дело подносил ладонь козырьком ко лбу, глядел на осиротевшую занесенную снегом деревню. Над развалинами постоялого двора и оставшегося без гостей Дома милости кружили вороны. Завидя их, сокол, сидящий на плече Бабека, порывался взлететь. Но хозяин пока не выпускал его. Бабек сильно расстроился: "Откуда на нашем пути взялись эти проклятые птицы — вещуньи несчастья? Как повстречаюсь с ними, так мне не везет. Они ищут развалины, чтобы вдоволь покаркать". Было бы у Бабека время, он всех ворон перебил бы стрелами: "Глянь-ка на этих черных уродов! Нас за беспомощных принимают, что ли? Мы живы пока. Днем и ночью, не зная сна, будем сражаться. На том свете вдоволь поспим. Днем и ночью будем рубиться мечами и прогоним врагов с нашей земли!"

Бабек внимательно оглядел все вокруг родника: "Куда же тянутся эти следы?!" Одни уходили в сторону Билалабада, другие — в сторону Базза. Были и следы, что возвращались в Гранатовую долину. Бабек приуныл — после такой гонки, стой и путайся в следах.

Спутники его мерзли в седлах. Долго ли придется здесь ждать? Бабек задумчиво произнес:

— Пора покормить коней, боюсь — заболеют. И устали они изрядно. Подумайте только, какой путь за ночь одолели. И до Баба чинара еще целый переход. Если согласны, передохнем в Доме милости. Потом продолжим путь… Следы раздваиваются.

— Сынок, этот мороз вконец извел нас, — согласился Шибл. — Где скажешь, там и передохнем.

— Шибл правильно изволил сказать, — сказал Горбатый Мирза, растирая руки. — Чего уж нам бояться, сынок? И без того тела наши от стужи одеревенели. Хочешь — прямо в снег повалимся" лишь бы отдохнуть".

— Но предупреждаю, в Доме милости еще холоднее, чем тут, снаружи. Что поделаешь! У нас нет выбора. — Бабек о чем-то подумал, потом повернулся к Муавие. — Ты, братец, посторожи-ка здесь, у родника. Мы будем в Доме милости. Если, все может случиться, заметишь разбойников немедля дай нам знать.

— Слушаюсь! — возгордившись поручением, Муавия выпрямился в седле. Поезжайте и будьте спокойны…

Всадники направили своих коней к Дому милости.

Сумасшедший ветер заносил снегом выбоины и ямы. Голые деревья садов гудели. Тутовники, засыпанные снегом, походили на больших белых ежей. Вдоль дороги, ведущей к деревне, изредка попадались "деревья смерти". На них раскачивались обледенелые тела. Село Билалабад выглядело более скорбным, чем мост Рас-аль-Чиср, и повидавший на своем веку много несчастий двор Зеленых ворот Багдада. Будто в этих местах погулял меч кровавого палача Масрура. При виде мертвых тел сердце Бабека начинало биться еще учащеннее. Он крепко сжимал рукоять своего меча: "Ладно-ладно, "колосс на глиняных ногах"! Посмотрим еще, чья мать поплачет. Придет время, и на одном из этих "деревьев смерти" повесят сына твоего — наследника Амина. Клянусь молоком матери, до последнего дыхания не вложу меч в ножны! Знать бы, где разбойники, лишившие радости нашу деревню. Пока не отомщу этим подлецам, никуда не уйду! Эх, мир, мир, где же табуны покойного Салмана? Где Мобед-Мобедан? Каким радостным был он, повязывая нам шерстяные пояса! Где ты, великий Ормузд, приди же на помощь! Многие мои сверстники спят под этими снегами вечным сном. Тяжело это, тяжело!.."

Во всех этих бедствиях Бабек винил убийцу своего отца Лупоглазого Абу Имрана. Ему казалось, что если бы не главарь разбойников, то халифский военачальник никогда бы и не узнал дороги в их деревню. Сколько храбрых хуррамитов покоится сейчас под снегом. Бой был внезапным и жестоким, потому огнепоклонникам и не удалось снести павших в Дом упокоения. Все население вышло на бой — даже дети, девушки, старики, старухи, кормящие матери. Одни пали, уцелевших мужчин и женщин, полонив, отправили на невольничьи рынки. Старики и старухи, удалившись в пещеры Базза и Карадага, ютились в них. Баруменд успела вместе с другими беженцами уйти в горы. Вернувшись из неволи в родные края с караваном Шибла и найдя сыновей, Бабека и Абдуллу, живыми и здоровыми, Баруменд обрадовалась. А теперь она вместе с младшим сыном Абдуллой вела счет черным дням в одной из холодных пещер и ждала, когда же Бабек навестит их. Бабек тоже соскучился по матери, но повидаться с нею не выдавалось случая.

Тулупы всадников, покрывшись ледяной коркой, громко шуршали и хрустели. Всем было холодно, но никто из самолюбия не показывал виду. Бабеку хотелось хоть на миг заглянуть к себе домой. Сокол на его плече проклекотал, словно бы подтверждая: "Хорошо бы". Трудно было по такой погоде отыскать дорогу к дому. На заборе сидели снегири. Здесь, в родной деревне, Бабек не однажды слышал их, он растрогался: "Вы скажите, милые птицы, в какой стороне наш дом?" Но снегири знай себе щебетали.

Бабек заблудился в родной деревне. Не знал, в какую сторону направить коня. Ветер то с треском валил отягощенные снегом деревья, то, завывая, сбивал гроздья сосулек с голых ветвей и они падали на головы всадников. Буран обломил ветвь большого тутового дерева, и преградил дорогу. Бабек глянул на ствол дерева и увидев в нем небольшое дупло, помрачнел:

— Это тутовое дерево — наше! А вот наш дом, — сказал он. — Но как же мне теперь пригласить вас в свой дом? Видите, во что он превращен?!

Слезы душили его.

Бабек, натянув поводья и пригнув голову, под сломанной веткой еле протиснулся во двор: "Великий Ормузд, что я вижу?! И это — наш двор?!"

Дом Бабека был разрушен до основания. Только опаленные с боков столбы да красные ворота устояли. Турьи рога, прибитые над воротами, заметенные снегом, затвердевшим от мороза, срослись. Двор пестрел следами диких животных. Бабек замер, подобно глыбе гранита.

Шибл, хлестнув своего коня плеткой, въехал во двор и, опустив руку на плечо задумавшегося Бабека, тихонько тряхнул его:

— Сынок, сто раздумий не погасят одного долга. Зло никогда не оставалось безнаказанным. Наступит день и Золотой дворец увидим в таких же руинах.

Горбатый Мирза попытался тоже что-то сказать, но от стужи только застучал зубами.

— Видите, видите? — воскликнул Бабек, которого одолевали слезы: — Какая напасть! Идем!

И Горбатый Мирза и Шибл не знали, чем утешить Бабека. Когда они сворачивали к Дому милости, во дворе дома Бабека раздался дикий вой. Кони испуганно шарахнулись. Горбатый Мирза еле удержался в седле. И Шибл чуть было не скатился с коня. Один Бабек словно врос в седло. Он мгновенно наложил стрелу на тетиву и выстрелил. Из ямы выскочил серый, страшный бирюк и, клацая зубами, кинулся на Бабека: — Куда ты, тварь? Получай!

Стрела Бабека вонзилась волку в голову. Горячая кровь, клубясь паром, стекала и окрашивала снег в алый цвет. Разъяренный хищник был не сражен, а только ранен. Он, урча, греб снег острыми когтями, обдавая Бабека снежной пылью. Гарагашга фыркнул и заржал, приподнялся на передние ноги и лягнул волка, готового броситься на всадника. Волк отлетел. Затем встал из последних сил и, ударив окровавленными лапами по ногам Бабека, вдетым в стремя, попытался стащить его с седла. Бабек выхватил меч и обрушил его на голову хищника. Волк повалился на снег. Со страху и Горбатый Мирза и Шибл побледнели. А, может, не со страху, а от холода. Горбатый Мирза был не в состоянии выговорить ни слова. Он, заикаясь, силился что-то сказать Бабеку. В ушах у него звенело. И Шибл весь дрожал в седле. Все произошло так неожиданно и быстро, что никто не успел опомниться. Бабек же, сойдя с коня, как ни в чем не бывало чистил снегом свой окровавленный меч. Он вновь печальным взглядом окинул двор, но едва поднялся в седло, как его будто молнией поразили. В яме, в снегу, увидел деревянную колыбель своего младшего брата Абдуллы. В ней валялись кости, обглоданные волком, а рядом виднелись следы его самого, хозяйничавшего во дворе: "Великий Ормузд, что же это творится? Люди переселяются в логова волков, а волки — в жилища людей?"

Ветер выл, занося снегом труп волка с оскаленной мордой.

Только мохнатый хвост его торчал из-под свежего сугроба.

С ужасом глядя на пустую колыбель, Бабек сорвал с тутовой ветки кусок льда и провел им по пылающему лицу. Потом, потерев руки, пришпорил коня:

— Едем?

Черные вороны без умолку галдели над головами всадников спешащих в Дом милости. Бабек, не выдержав более, подкинул сокола, сидящего на плече:

— Покажи-ка этим воронам!

Сокол, звеня колокольчиком, взмыл в небо.

XXI ЛИЦОМ К ЛИЦУ СО СМЕРТЬЮ

Настоящий храбрец в бою становится обнаженным мечом.

Снег толстым слоем лежал и вокруг Дома милости. И метла, и голик у дверей покрылись льдом, отяжелели. На стыках опор с перекладинами пустовали похожие на пригоршни гнезда ласточек. Эти, слепленные из глины узорчатые гнезда напоминали людям о вестницах весны. Кто знает, может, чуткие птицы, почувствовав, что в этих местах еще будут происходить битвы, не прилетят больше в эти края, не возвратятся в пору цветения полей и лугов в Билалабад. Да кому станут петь свою песню эти птахи в такой безлюдной, разоренной деревне? И проказливых воробьев, чириканье которых постоянно стояло в ушах, не было видно. То ли мороз, то ли метель, то ли голод прогнал куда-то этих озорников. Только по дрожащим на ветру, выбивающимся из щелей стены травинкам, да белеющим у входа в гнезда камням можно было догадаться, что когда-то здесь воробьи выводили своих желтоклювых птенцов и учили их летать. К чему дома без людей, без птиц? Нити паутины, покрытые сажей и свисающие с потолка Дома милости, походили на смазанные салом веревки "деревьев смерти". Пол прогнил и в доме стоял тошнотворный запах плесени. Холодный ветер, гудя, хлопал раскрытыми настежь дверьми и окнами, забирался во все углы. Большой сосуд из-под воды, на котором были изображены головы коня и тура, посвистывал. Кто бросил этот глиняный сосуд в очаг?

Обезлюдевший Дом милости настолько пропитался холодом, что ничто, кроме летнего солнца, не смогло бы отогреть его. Бабек раскаивался, что привел людей сюда. Как всякому совестливому человеку, нечаянно допустившему промашку, ему хотелось чем-нибудь искупить свою невольную вину перед Шиблом и Горбатым Мирзой: "Как же здесь согреются бедняги? Но другого убежища нет! Это самое подходящее в деревне место, где можно укрыться. Эх, найти бы немного сухих дров!.. Развел бы в очаге огонь, друзья согрелись бы, пришли в себя".

Бабек глянул в очаг. В нём чернело несколько обгорелых головешек. Кто-то бросил на поленья длиннорогий череп козла: "Может, этого козла разбойники Лупоглазого зарезали? Может, и они ночевали здесь?"

Все вокруг было родным и дорогим Бабеку. Но он не мог усидеть на месте. То, выбежав во двор, ухаживал за конями, то, обходя со всех сторон Дом милости, собирал хворост. А путники дышали себе на руки, но, конечно же, не могли согреться.

Бабек задубелым веником стряхивал снег с их ног. Но не так-то легко было сбить с тулупов корку затвердевшего снега. Шапки Горбатого Мирзы и Шибла, обледенев, превратились в жесткие колпаки и теперь плотно обхватили их затылки. У Горбатого Мирзы заплетался язык, он с трудом выговаривал слова.

Купцу Шиблу никак не удавалось сорвать льдинки с длинных усов, и, он, морщась, охал:

— Ну и морозище, даже бороду выщипывает! Столько лет купечествую, со времен халифа Мехти пропадаю на этих дорогах, но, поди же, до сих пор такой холодной, буранной зимы не видел.

Бабек уже собрал и свалил возле камина охапку дров. Были среди них и сырые, и сухие. Он разобрал их, сырые дрова откладывая в сторону, а в камин кидал только сухие. Хотел, чтобы сначала огонь как следует разгорелся, потом можно было подкинуть и сырые дрова. Густой дым клубами повалил из камина. Жаром обдало оставшуюся еще с лета и свисающую из угла паутину и попавших в нее мух, они закачались. Дрова горели с треском. Изредка зеленое пламя, высовываясь коровьими языками, лизало черные камни камина:

— Ох, косточки оттаивают! Все же лето — лучшая пора.

Все это время мороз заставлял Горбатого Мирзу плясать без уда, без тамбура. Теперь же он, устроившись против Шибла, согревал руки. Огонь протягивал свои длинные лапы, похищал свисающие с его волос и бороды драгоценности из льда. Настроение путников намного поднялось. Они беседовали о том, о сем.

— Мирза, у природы есть странные причуды, — улыбнулся Шибл, закручивая размякшие длинные усы. — Природа захочет — заставит человека выть волком, или же виться ужом. Мороз чуть было не прикончил нас.

Горбатый Мирза, будто впервые видя купца Шибла, прищурил правый глаз, защелкал длинными, худыми, истончившимися от работы с пером пальцами:

— Да, братец, я не мог шевельнуть языком.

— Спасибо Бабеку, — сказал Шибл, и вдруг заметил, что Бабека нет возле камина. — А куда же он подевался? И отчего он сам не придет погреться? Ведь мороз доконает его…

Бабек и сокола посадил возле камина, чтоб и он согрелся. Горбатый Мирза птичьим взором глянул на сокола, нахмурив седые брови, заблестел черными глазами:

— Да буду я твоей жертвой! Бабек, подобно ртути, ни на миг не стоит на одном месте. Наверно, во дворе кормит коней. Он и в самом деле парень расторопный. Да…

— Мирза, — в глазах Шибла засветилась улыбка, — дай всевышний ему счастья. Больше того, что суждено, съесть невозможно. Сестрица Баруменд рассказывала, что Джавидан хочет забрать Бабека в Базз. Может, Бабеку придется навсегда остаться в Баззе.

Очаг пылал вовсю, постепенно изгоняя мороз из комнаты, двери и окна которой были заперты. Разлетающиеся с пылающих головешек искры иногда падали на бороды Горбатого Мирзы и Шибла. Но запах паленых волос им был приятен и они с удовольствием потирали подбородки.

Бабек, подобно поднимающимся из очага искрам, все время то тащил со двора сухие дрова, то, поглаживая привязанных во дворе коней, разговаривал с ними:

— Ну как, хорош ячмень? Не бойтесь, просеял, ни одного камушка. Ешьте на здоровье.

Голодные кони, казалось, готовы были проглотить свисающие с их голов торбы. Бабек сначала снял уздечки и ослабил подпруги. Обласканные кони, прижав к бокам хвосты, завязанные в узлы, хрустели ячменем с соломой.

Голод хуже мороза. Гарагашга никак не мог наесться. Бабек, всю ночь проскакав на голодном коне, утомил его. Теперь конь отводил душу.

— Кар! Кар! Кар!..

Наглые вороны, шныряя под ногами коней, поднимали потасовку. Эти вислокрылые птицы все продолжали слетаться. Будто кто-то кинул по всему Миматскому округу клич: "Эгей, эгей, поспешайте, слетайтесь в Билалабад. Там во дворе Дома милости есть свежий конский навоз. Опоздавший пусть пеняет на себя".

— Кыш! Гляди-ка на этих проклятых! Чуть в живот к коням не лезут! Опять сокола напущу на вас!

Черные вороны, которые были наглее даже жадных сборщиков налогов, ни сокола не боялись, ни Бабека. То шныряли под ногами коней, то вожделенно уставлялись под хвосты коней. Два ворона-баловня, только в прошлом году оперившиеся, дрались за кусок дымящегося конского навоза. Они чуть было не выклевали друг другу глаза. Бабеку казалось, что это спесивые сыновья халифа Гаруна, Амин с Мамуном, грызутся из-за отцовского престола. Бабек сердито швырнул комком снега в драчунов:

— Чертово отродье, не дадут коням поесть!

Бабек вновь произносил слова, которые обычно повторял, поглаживая голову своему Гарагашги: "Чем триста лет жить вороном, лучше один день прожить соколом. Самое великое счастье — свобода. Во имя ее стоит превратиться в сокола и погибнуть".

В Доме милости постепенно становилось теплее. Зеленое пламя, играя языками, согревало комнату. Шибл, поудобнее устроившись, подталкивал потухающие головешки и вдохновенно говорил о Бабеке:

— Если бы он не зажег этот очаг, то языки у нас давно бы отнялись.

— А как же, — поддержал его Горбатый Мирза, поглаживая бороду. — Даже птица в родном краю голодной не останется. Здесь родина, здесь мне было суждено посидеть у тепла очага.

Бабек все еще хлопотал во дворе. Туго подтянув ремень, прикрепил к нему оружие. Он, казалось, сию минуту бросится в бой. "Здесь засиживаться нельзя", — подумал он. Накормив коней, прошел в комнату, стал возле камина, и, потирая руки, спросил:

— Ну, как настроение? Согрелись хоть чуток?

Шибл и Горбатый Мирза поблагодарили его. Бабек сказал:

— Слышите, какой шум подняли вороны? Разрешите, возьму Муавию и спущусь к постоялому двору. Может оказаться, что Лупоглазый там. Мы ведь должны выяснить, где находятся разбойники, и сообщить Джавидану.

Горбатый Мирза заволновался:

— Сынок, вдруг натолкнетесь на них, что же тогда?

— Человек умирает один раз… Неужто боитесь? Горбатый Мирза промолчал. Заговорил Шибл:

— Удачи тебе! Чего нам бояться смерти? Но все-таки будь осторожней. Враг коварный, может в ловушку заманить. Возвращайтесь поскорее, нас ждет дорога.

Полдень еще не наступил. Снег перестал валить. Но ветер, дующий с Аракса, вновь бросал вызов всему свету. За снежной пылью не было видно ни зги: Бабек, поскакав к роднику Новлу, махнул рукой молочному брату: "За мной!" Мороз бритвой вонзался в лица братьев. Но они, не ведая страха, направлялись в сторону караван-сараев. Вдруг Муавия придержал коня:

— Бабек, видишь следы?

— Вижу, езжай за мной!

— Этот чертов ветер терпение наше испытывает, что ли?

Братья проезжали мимо своего дома. Демир Муавии навострил уши, зафыркал и стал бить передними копытами по земле. "Наверно там кто-то есть! Может, разбойники спрятались в нашей яме?" Муавия вынул из колчана стрелу, наложил ее на тетиву, осторожно оглядел двор и пришпорил коня. Демир, опять зафыркав, попятился. Вдруг Муавия заметил что-то, чернеющее по эту сторону ямы: "Что это?!" Ветер сдул снег с бирюка, которого недавно убил Бабек. Муавия невольно вскрикнул:

— Брат, постой, там труп волка!.. Кто же это убил его? Брови Бабека взметнулись, он улыбнулся уголком рта:

— Этот зверюга чуть было не разорвал нас. Он спал в колыбели Абдуллы, вот и пришлось потревожить… Поехали.

И на дороге, ведущей к постоялому двору, они увидели много конских следов. Бабек не отрывал глаз от них. Но, после того, как во второй раз увидел деревянную колыбель брата, никак не мог сосредоточиться: Следы иногда путались, расплывались перед глазами. Приятные и неприятные воспоминания тревожили его. "Мать, наверное, ждет моего возвращения. Да и по Абдулле я соскучился". В глазах Бабека его родная деревня выглядела кладбищем, а черные вороны устроили здесь поминки…

Неизгладимые впечатления детских лет в памяти Бабека то окутывались туманом, то прояснялись. Ржанье Гарагашги возвратило Бабека к действительности. Он тотчас обернулся:

— Муавия, где ты? Кажется, подъезжаем к постоялому двору.

— Да, братец, — Муавия остановил своего коня. — Будь осторожен, Бабек!

— Тссс…. Тише. Да и мой Гарагашга нашел время ржать.

Снег перед воротами постоялого двора был истоптан конскими копытами. Увидев это, Бабек заволновался. Выпустив из рук поводья, потянулся к рукояти меча:

— Кажется, волчья стая здесь.

Бабек знаками дал понять Муавие, чтобы тот был готов ко всему. "Негодяи, вам не удастся вырваться из наших рук! В очень удобном месте застигли их. Эх, только бы и сам Лупоглазый был здесь. Подновил бы я ему рану, полученную у Баба чинара".

И Муавия, сжав меч, произнес:

— Братец, не верится, чтоб Лупоглазый ночевал здесь. Он с самим халифом знается. Он-то скорее всего в атешгяхе.

Хоть слова Муавии и показались Бабеку убедительными, он тихонько соскользнул с седла, и, опустившись на колени, внимательно стал разглядывать следы на снегу:

— Гм… То, что искали, нашли. Кони разбойников здесь, а сами… Взгляни на это! К постоялому двору идет след только одного человека. Ты прав, братец, разбойники забились в атешгях.

Муавия быстро повернул своего коня:

— Бабек, — сказал он, — садись на коня, поедем сообщим нашим! Нас всего двое, разбойники изрубят нас на куски!

Бабек снизу вверх сердито посмотрел на Муавию и упрекнул его:

— Эх, трус, куда бежать? Надо же разузнать, кто здесь. Может вообще и не разбойники, а мирные путники, мороз их загнал сюда. Ты держи коней наготове у ворот постоялого двора, а я зайду, гляну, кто там.

Муавия пожал плечами:

— Что поделаешь, будь по-твоему. Но не забывай, что осторожность- красит храбреца. Здесь нет Баба чинара, чтоб ты спрятался в его дупле. Как бы быстро мы ни скакали, разбойники смогут догнать нас.

Бабек подал повод Гарагашги Муавие:

— Держи!

Муавия озабоченно прошептал:

— Давай вместе пойдем на постоялый двор. Разбойники хитры и коварны.

Бабек промолчал, обнажив меч, приложил ухо к высоким воротам постоялого двора. То и дело фыркали кони, ржали и кусались. "А не следит ли за нами конюх?!"

Бабек, затаив дыхание, осторожно толкнул дверь. Скрипнул засов. Дверь кем-то была заперта изнутри. "Мне надо отвезти Джавидану достоверные сведения. Чтобы не уронить себя в его глазах. Есть у него такая присказка: "Лжец — враг великого Ормузда!" Бабек изменил свое первоначальное решение войти внутрь через ворота. С мечом в руке он на цыпочках обошел постоялый двор. Кам осторожно он ни ступал, все же замерзший снег хрустел под ногами. На постоялый двор можно было проникнуть через отверстие дымохода на крыше. Из дымохода шел горячий пар и растворялся в чистом зимнем воздухе.

Возвратившись, Бабек поднялся в седло, подъехал вплотную ж стене, и с коня взобрался на нее. Муавия, держа коней под узду, ждал. Он слышал стук собственного сердца: "А вдруг сам главарь разбойников здесь? Напрасно я Бабека одного отпустил. Видно, из-за того, что конюшня разрушена, разбойники загнали коней на постоялый двор. Не может быть, чтоб при конях никого не было".

Ветер раздувал полы тулупа. Вороны продолжали галдеть, "Доносчики, перестаньте каркать! Дайте нам делом заняться!" Бабек выпрямившись, натянул лук, нацелил стрелу в ворон… Муавия тотчас снял лохматую папаху и помахал ею: "Эгей!.. Что ты делаешь? Не стреляй, стрела еще пригодится нам!" Но было поздно. Стрелу, выпущенную из лука, не вернуть. Крупная ворона, сложив крылья шлепнулась оземь возле коней. Кони шарахнулись. Муавия быстр натянул поводья:

— Тихо!

— Спокойно!

Бабек уже пробрался к дымоходу. Несмотря на мороз, ему было жарко. Будто хранители огня весь жар священных атешгяхов засыпали в его грудь. Бабек хотел войти на постоялый двор и погубить всех находящихся там. В ушах звенели слова: "Сынок, запомни: если меч заржавеет в ножнах, значит, его владелец мертв! Меч огнепоклонника должен быть всегда обнаженным!"

У дымохода валялась охапка мягкой соломы, от которой шел пар. Дыхание коней, поднимающееся изнутри, растопило снег, лежащий на соломе. Бабек осторожно заглянул через дымоход на постоялый двор. "Ого!.. Сколько же здесь коней? И все оседланы! Значит, разбойники спешат! А откуда идет этот храп? Наверно, конюх заснул. Пусть спит, мне только это и нужно".

Под самым дымоходом стоял прекрасный конь, отделанное серебром седло которого было устлано тигровой шкурой. Это был один из отпрысков Белого жеребца. Он с такой охотой уплетал сухой клевер, что даже не обратил внимания на юношу, который оказался у него в седле. Бабек мог по масти, стати и возрасту определить норов любого коня. Поглаживая серебристую гриву белого коня, Бабек успокоил его и подчинил себе. Нагнувшись, снял со столба висевшие на нем лук, колчан и меч, бесшумно просунул их в дымоход, и опустил на крышу. Постоялый двор сотрясался от необычного храпа. Приложив ладонь к уху, Бабек прислушался. На большой куче соломы, сложенной в углу, закутавшись в тулуп, спал старик. Его похожие на веник длинные усы доходили до самых ушей: в разинутом рту виднелись редкие, гнилые зубы: "Этот семиглавый див не страшен, я его уже обезоружил. А где же прячется сам Лупоглазый? Может, следит за мной? Нет, этот разбойник не позволит себе спать на постоялом дворе вместе с лошадьми".

Старый конюх тяжело сопел, а иногда так всхрапывал, что от своего же храпа вздрагивал. Словно кто-то душил его. Кони, то и дело пугливо навостряли уши, фыркали, переставая есть. Могучий храп конюха заставил Бабека усомниться: "Ах, старый ворон, ты еще плохо знаешь меня. Твоего двойника я только что подстрелил. Не хитри! Помни, твоя жизнь в моих руках!" Бабек вновь испытующе пригляделся к храпящему на куче соломы старому конюху: "Гм… с этим трухлявым пнем я справлюсь! Какой хитрец! Глянь, как завернулся в тулуп!" Старому конюху снились, очевидно, кошмары, он вскрикивал, натравлял собак на волка: "Алабаш, возьми! Ох, на помощь! Эй, проклятый, что там делаешь?!" Сомнения Бабека рассеялись: "Нет, спит".

Бабек сначала хотел напасть на старого конюха врасплох, привязать его к столбу, вывести всех коней с постоялого двора и угнать их в Базз. Потом раздумал. Угнать коней в такой снежный, метельный день было не очень-то просто. Бабек принял более разумное решение, подрезал подпруги и поводья у всех находящихся в помещении коней. Но только не до конца, он подрезал так, что ремешки держались еле-еле… Когда он, взобравшись тем же путем на крышу, хотел спрыгнуть вниз, Муавия крикнул:

— Быстрее, братец, вижу, разбойники идут из атешгяха. Кажется, нас заметили!..

— Пусть идут, — отозвался Бабек. — Сразимся! Кому поможет великий Ормузд, тот и победит. Муавия растерялся:

— О чем ты говоришь?.. Бабек, я смерти не боюсь. Но мы должны довезти до Баба Чинара Горбатого Мирзу и купца Шибла. Ведь дело тут серьезное. Джавидану нужно оружие. А его должен доставить Шибл. Подумай, что важнее — схватиться с этими псами, или доставить нужных людей к месту? Вдруг получится не по-твоему, убьют нас, что тогда? Могут найти и убить Горбатого Мирзу и Шибла, и все пойдет насмарку:

— Но у нас задание: если встретим разбойников, сразиться.

— Это сам Джавидан сказал?

— Нет…

— Может, кто-то сдуру ляпнул, а у нас самих ума нет?

— Ладно, едем, — сердито буркнул Бабек.

Оба вскочили на коней. Люди Лупоглазого Абу Имрана, проваливаясь в снег, с трудом пробирались по дороге, ведущей к постоялому двору. Туго приходится пешим. Бабек с братом пришпорили коней и скрылись за находящейся вблизи постоялого двора разрушенной конюшней.

Наконец разбойники с криком и шумом ввалились на постоялый двор. Старый конюх, разбуженный шумом, стал искать свое оружие и не находил его.

Лупоглазый Абу Имран приказал разбойникам сесть на коней и во что бы то ни стало схватить ускакавших живыми.

— Эти гяуры никуда из Билалабада не смогут скрыться. По коням, живее!..

Разбойники, выведя коней во двор, поднялись в седла. Но не успели проехать и пяти шагов, как подпруги лопнули и они шмякнулись на обледенелый снег. Многие набили себе шишки, были в ссадинах. И Лупоглазый Абу Имран, одетый в длинную шубу из тигровой шкуры, барахтался в снегу. Не успели разбойники опомниться, как Бабек с братом выскочили из-за разрушенной конюшни.

— Эгей, на, получай!

— Эгей, кровопийцы, я — Бабек! Бабек, сын Абдуллы!..

Стрелы градом обрушились на разбойников. Лязг мечей и щитов слился с воем бурана. Разбойники растерялись от неудачи, постигшей их. Они, едва выпрямившись, изготовились к бою, как опять, подскользнувшись, растягивались на льду и несмотря на все старания, под тяжестью грузных длиннополых шуб и оружия им не удавалось выпрямиться. А самое главное — утратив присутствие духа, они не могли взять себя в руки. Несколько разбойников были отправлены к праотцам, уцелевшие только пытались взобраться на неоседланных коней, а Бабек вместе с братом уже скрылись.

Когда братья подскакали к Дому милости, Горбатый Мирза и Шибл уже сидели на конях…

Перед Домом милости ржали оставшиеся ничьими семь неоседланных коней, а те, что были ранены, стонали на снегу. Черные вороны, облепив коней, с карканьем, ждали, когда же те испустят дух.

Лупоглазый Абу Имран, вцепившись в гриву своего Белого коня, вместе с несколькими всадниками кинулся в погоню за Бабеком. Но было уже поздно…

XXII БРАТ БРАТУ — ВРАГ

Чтоб занять пещеру льва, надо прежде убить его.

Больше всех на свете халиф Гарун любил свою наложницу Гаранфиль. Он не пожалел бы отдать ей и половину халифата. Но до последних дней своих пропускал мимо ушей ее просьбу об Азербайджане, а, покидая сей мир, завещал сыновьям: "Последний мой завет таков: объединившись, волею аллаха уничтожайте хуррамитов вплоть до тех, которые лежат в колыбелях! Сделайте так, чтобы в будущем слово "хуррамит" было вычеркнуто из истории!"

После того, как тело халифа Гаруна, которое уже обременяло халифат, было предано земле, в Золотой дворец словно бы молния ударила. Все так закружилось, завертелось, что забыли даже послать пополнение войскам в Азербайджан. На тризне халифа его сыновья чуть было не перегрызли друг другу горло из-за престола. По завещанию Гаруна, Хорасанская область досталась Мамуну, рожденному Мараджиль хатун, Азербайджан продолжал оставаться личным приданым Зубейды хатун, а западные области халифата отошли к сыну Зубейды хатун Амину. Матасиму, рожденному турчанкой, Гарун оставил свой меч и земли, прилегающие к Багдаду. Матасим был воином и потому дамасский меч отца ценил дороже, чем престол. Еще не прошло сорока дней после смерти халифа, а страсти во дворце разыгрались так, что чуть было не погубили династию Аббасидов. Престарелой Айзуране хатун было трудно одной управлять таким огромным государством, оставшимся без полновластного владыки. Объединившись с невесткой — Зубейдой хатун, они наконец-то на халифский престол возвели наследника Гаруна — Амина. Но всеми делами во дворце заправляли Айзурана хатун и Зубейда хатун.

Молодого, с отрочества пристрастившегося к вину халифа Амина никогда не видели трезвым, потому и не было у него времени поразмыслить, отличить друзей от врагов. Вместе со своим собутыльником, поэтом Абу Нуввасом, он пропадал на вавилонских болотах, занятый львиной охотой, или же был на кораблях, предназначенных для увеселительных прогулок по Тигру. Халиф Амин так был поглощен охотой и развлечениями, что неделями не появлялся в Золотом дворце. Он то оставался на ночь вместе с певицами и танцовщицами в отцовском летнем дворце Анбар, то, опьянев, валялся на одном из прогулочных кораблей. А иногда стражи, посланные матерью халифа — Зубейдой хатун, находили его в монастыре Лис. Амин не любил пышных однообразных обрядов, устраиваемых под Золотым деревом. Словом, был он заядлым кутилой и гулякой.

По приказу халифа Амина тавризские мастера сотворили чудо: еженочно воды Тигра, на берегах которого густо зеленели финики, ивы и пальмы, бороздило семь разукрашенных прогулочных кораблей. Очертания каждого из этих кораблей напоминали какого-либо животного. На змееподобном корабле размещались фокусники и шуты. Они могли так рассмешить халифа Амина, что тот со смеха готов был упасть в обморок. Конеподобный корабль предоставлялся "золотым" и "серебряным" людям, а также певицам, танцовщицам и наряжальщицами халифа. А три судна, олицетворяющие жирафу, слона и льва, занимали "железные люди" рабы, евнухи, повара. Конеподобный корабль, которому Амин отдавал предпочтение, был убран яркими аранскими и ширванскими коврами. В золотых и серебряных вазах пестрели живые цветы. С наступлением вечера в праздничных помещениях зажигались свечи. Здесь было красивее, чем под Золотым деревом. Самоцветы южного неба — звезды рассыпались по шелковой глади Тигра. Окрыляемая музыкой причудливая флотилия, рассекая волны, устремлялась к мосту Рас-аль-Чиср.

Стройные, гибкие обольстительницы в оранжевых шелковых одеяниях, звеня нежными колокольчиками, окружали Амина. Кому не хотелось завладеть сердцем чернобородого, круглолицего, рослого, молодого халифа! Певицы завидовали его возлюбленной, красотой она превосходила даже Гаранфиль. Когда плясала эта четырнадцатилетняя хутанская пери в зеленом наряде, сладострастному халифу она представлялась ангелом небесным. Каждый раз, выезжая на прогулку по реке, она вдохновенно начинала с одной и той же песни, приводя в экстаз венценосного обожателя.

Я сразу на дождь и на ветер похожа.
Ну что же, такой уродилась, ну что же;
Не тронет чужой меня взгляд ни один.
Амин! Ты — единственный мой господин!
Я всю красоту неземную свою
Сама без остатка тебе отдаю.

Задушевный голос хутанской красавицы околдовывал Амина. Когда она пела, по ее алеющим щекам и бутоноподобным губам блуждала улыбка, эта улыбка ласкала Амина. От дурманящего дыхания и чарующего голоса наложницы халифа Амина охватывало забытье."…Когда счастье улыбнулось этой обворожительной хутанке? Я осыплю ее дорогими подарками…"

Когда халиф забывался, главный визирь нашептывал ему на ухо:

— Светоч вселенной, можно ли так теряться перед какой-то хутанской девчонкой?

Халиф Амин не обращал на него внимания. Докучать наставлениями молодому любвеобильному халифу в такие минуты было небезопасно. Потому главному визирю не оставалось ничего иного, как прикусить язык.

Однажды вечером, во время прогулки, хмельной халиф Амин, подозвав к себе главного визиря, крайне озадачил его:

— Визирь, сколько миллионов динаров в моей казне? Хочу быть Хатамом. Щедрость — хорошая вещь.

— Повелитель вселенной, всегда помните одно высказывание вашего — да будет земля ему пухом! — покойного отца халифа Га-руна: "Скупой халиф не прославится!" И вы, как и ваш отец, настоящий Хатам. В казне вашего величества сорок девять миллионов динаров.

— Позови казначея ко мне и прикажи, чтобы триста тысяч динаров перевел на имя моей прекрасной возлюбленной. Эта девушка поет чудесней даже чем Гаранфиль — любимая наложница моего отца.

Главный визирь поклонился:

— Повиновение повелителю правоверных — наш долг! Его воля будет исполнена!

Халиф прищурился:

— Визирь, пусть из моей казны двадцать тысяч динаров выдадут поэту Абу Нуввасу, десять тысяч динаров — главной танцовщице, и пять тысяч — писцу, записывающему мои изречения.

— Повиновение светочу вселенной — наш долг!

Хутанская красавица, видя, что настроение халифа Амина уже поднялось до звезд, мелкими шажками приблизилась к нему и тронула струны уда:

Белая верблюдица
с чистыми очами,
может, и не ведает,
что творит ночами.
Этот свет, что милого
вводит в забытье,
от луны таинственной,
или от нее?

Халиф Амин, еще больше опьянев от звуков уда, чуть было не взял возлюбленную на руки и не бросился вместе с нею в воды Тигра. Но этого произойти не могло. Его тесно обступали придворные, танцовщицы, певицы…

В эту ночь, уже под утро, корабль для развлечений по приказу Амина бросил якорь вблизи монастыря Сестер. Миновать его было невозможно, ибо халиф Амин пожелал вспомнить проведенные здесь вместе с другом-приятелем, поэтом Абу Нуввасом, приятные дни: "Ах, молодость, молодость! Как же вольны мы были в те времена! А сейчас, куда бы ни ступил, стражи преследуют меня по пятам. Прекрасное было время. За несколько дней до оруджлука — поста — любители покутить, мусульмане и христиане, собирались в монастыре Сестер. И я, сказав, что отправляюсь на охоту, тайно приходил туда, вместе с Абу Нуввасом. Три дня и три ночи пили, кейфовали. Не успевали протрезветь, как Абу Нуввас, хлопнув в ладоши, закатывался хохотом: "Братцы, довольно кейфовать с женщинами! Плесните-ка в кубки вино, не то нам угрожает протрезвение…" Да, прекрасные были деньки!.."

Всему на свете есть начало и конец. С восемьсот девятого по восемьсот тринадцатый год жизнь халифа Амина протекала в беспрерывных кутежах и развлечениях и утекла подобно певучим водам Тигра.

Войска вовсе были позабыты. Полководцы слишком разжирели. Разбогатев на грабежах, строили теперь для себя прекрасные летние дома в окрестностях Багдада. Халиф Амин не очень-то доверял им, он всецело полагался только на воинственных бедуинов, которых насобирали в Сирии.

Багдадцы придумывали и рассказывали от имени аль-Джахиза смешные истории про халифа Амина: "аль-Джахиз говорит, что винами алькурбани и кутраббуль, выпитыми в монастыре Сестер Абу Нуввасом и халифом, можно полить все сады Савада. Разве Амин бывает трезвым, чтобы управлять таким большим халифатом?"

В годы правления халифа Амина наместник Хорасана — Мамун даже по ночам не спал, беспрестанно готовился к схватке. Он уже публично не считался с занятым кутежами братом Амином, отказывался платить дань Багдаду. В мечетях халифата моллы возвещали многие лета не Амину, а Мамуну. Воины-персы, объединившись под зеленым знаменем покойного Абу Муслима, с гордостью вспоминали бывших Сасанидских правителей, подсчитывали свои силы.

Халиф Амин уже называл своего брата гордецом, не мог вынести "шалостей" брата. Да и поговаривал, дескать, весь пошел в отца, в родителя. Халиф диктовал своим грамотеям тексты, которые читались с минбаров мечетей и в которых проклинался его брат Мамун, обвиняющийся в нарушении отцовского завещания и даже государственной измене. Но это не возымело действия. Мамун поступал по-своему. В халифате, можно сказать, царило двоевластие. И Зубейда хатун, и Айзурана хатун обвиняли молодого халифа в безволии… Неразбериха творилась во дворце. Савадские феодалы и багдадская знать подстрекали Амина к войне. Неиссякаемые богатства персидской земли уплывали из их рук. Зубейда хатун все еще питала ненависть к потомкам Абу Муслима. Она никак не могла успокоиться.

Меч плакал по шее халифа Амина. Мамун же пользовался среди? персов беспредельным влиянием. Он готовится отразить нападение-брата Амина в городе Мерве.

Тяжелым было положение халифа. Если бы дела и дальше пошли так, он вынужден был бы уступить престол матери — Зубейде хатун, или брату Мамуну. Но власть — такая зараза, что даже старуха, разбитая параличом, не откажется от престола. Будь на то воля правителя, он, покидая сей мир, забрал бы с собой государственную печать. История видела много правителей, которые, теряя последние силы, обеими руками цеплялись за престол.

Амин не желал расставаться с престолом. Наконец, по настоянию матери, он начал набирать войска не только в Сирии, но и в Савадской области.

Однако население Савада, недавно сменившее кочевой образ жизни на оседлый и едва-едва вкусившее прелести оседлой жизни не желало войны. Не желали ее и участники всех походов халифата против хуррамитов и чудом избежавшие гибели в битве с ними… Однако некоторые алчные придворные, желающие разбогатеть на войне, не давали покоя Амину. По сути и сам кутила-халиф не был склонен к войне. Но помимо придворных, твердящих "война-война" сама Зубейда хатун готова была взяться за меч. В последнее время положение хуррамитов укрепилось. Сборщики налогов, посылаемые Зубейдой хатун, уже не смели ступить на земли Базза. Водопровод, строящийся в Мекке, все еще не был завершен. Зубейда хатун желала, чтоб Мамун был усмирен, и она получила бы возможность собрать в Азербайджане налоги за несколько лет вперед с тем, чтоб-послать всю сумму в Мекку, на строительство водопровода. А это пока было все равно, что разделывать шкуру неубитого медведя.

Мамун же, надеясь на поддержку персидских феодалов, задумал возродить прежнюю славу сасанидских правителей. В восточных областях мечети постепенно теряли свое влияние. В деревнях, возле Базза и Карадага, хуррамиты прилежно восстанавливали разрушенные атешгяхи. А в атешгяхе деревни Билалабад жрецы уже исполняли религиозные обряды. Пили хум, пели и плясали вокруг огня.

Наконец войско халифа Амина перешло в наступление. Гонцы гоняли своих коней из походного стана в Багдад, и обратно. Войска Амина и Мамуна впервые встретились у реки Рей. Войско Амина сражалось под черным знаменем, а войско Мамуна — под зеленым. Войско Мамуна возглавлял Тахир ибн Гусейн, имеющий большое влияние среди персов. Сасаниды, утратившие свои земли и богатства, взяв в руки мечи, поддерживали Тахира. Большинство из них жило мечтами и надеялось, что Мамун с восшествием на престол окажет им особое благоволение. Мамун обещал обедневшим персидским феодалам большие привилегии. И они, постоянно оскорбляемые и унижаемые арабами, видели свое избавление в победе Мамуна.

Помогали Мамуну и иудейские купцы. Они мечтали вытеснить из персидских областей арабских, турецких, индийских и византийских купцов и завладеть всей торговлей на Востоке… Кто чего хочет, пусть того и ждет от войны, а народу она, кроме слез и неизлечимых ран, ничего не дает.

Положение халифа Амина было безнадежно. Его воины не желали сражаться. Из полученных с родины писем явствовало, что их семьи живут плохо. Казна опустела и халиф Амин не мог выплатить жалование войску. Халифских купцов, следующих с товарами из Дербента в Багдад, хуррамиты задерживали на мосту Худаферин. В таком тяжелом положении у халифа Амина мало было надежды на победу. После некоторого перерыва он с новой силой продолжил наступление. Но все попытки, предпринятые им, оказались тщетными. Войско Тахира, перейдя в контрнаступление, разгромило войско Амина и преследовало его до Савада. Вскоре персидское войско уже угрожало Багдаду. Халиф Амин был вынужден выставить против персов воинственных сирийцев, на которых безгранично полагался и которых держал в резерве. Но воодушевленные победой персы показали силу своего оружия и сирийцам. Разбитые, измотанные сирийские части повернули своих коней обратно. Даже кочевые сирийцы, обычно ссорящиеся из-за выгонов и псов, не смогли спасти халифа Амина. Халиф вынужден был отступить к Багдаду и позаботиться о защите города.

XXIII ПЕРЕПОЛОХ В БАГДАДЕ

Бассейн того, кто с оружием в руках не может защитить его, будет разрушен.

Арабская пословица

Провожая в тот снежный зимний день Горбатого Мирзу и Шибла к Баба чинару, Бабек, чтобы повидаться с матерью, по дороге свернул к Карадагу и гостей с собой привел в пристанище Баруменд. Тогда-то Шибл и принялся уговаривать ее, чтоб она отдала Бабека ему в вожатые каравана. Матери хотелось видеть сына рядом с Джавиданом, но она не могла отказать уважаемому купцу, караванщикам которого с таким трудом удалось вывезти ее из Багдада в Билалабад. Баруменд не хотела казаться неблагодарной.

Бабек стал вожатым каравана у Шибла. Он исходил вдоль и поперек Савад, Аран, Ширван и Иран. Несколько раз побывал в Тавризе, Нахичевани, Барде, Гяндже и Дербенте. Каждый раз, как приходили в Дербент, Шибл рассказывал ему о нападении хазар и об отваге Абдуллы… Былое представлялось Бабеку сказкой. Бабек не раскаивался, что стал вожатым каравана Шибла. Много мест обошел. Говорят: "кто много видит, тот много знает". Бабек назубок знал все дороги, переходы, мосты, постоялые дворы, Дома милости. Он прочитал "Книгу дорог философа аль-Кинди". Знал, как можно одолеть дорогу Тавриз — Курдистан и дойти до Багдада, знал, по какой дороге можно провести караван в Хамадан, Хорасан. Знал, сколько верст от Багдада до Хаштадсара, Базза, Дербента. Знал, за сколько дней караван может добраться от Тавриза до Багдада, сколько верст от Базза до Ардебиля. Словом, это занятие раскрыло Бабеку глаза, расширило его кругозор.

Бабек не только изучал дороги, ведущие в города, поселки и села, он становился свидетелем многих событий. Видел, как мытарят население халифские сборщики налогов. Видел, как эти кровопийцы сажают людей, отказавшихся платить налоги, голыми в ледяную воду. Чего только не видел! Когда плоды только начинали наливаться соком, халифские чиновники, словно бы занесенные туда сверхъестественной силой, оказывались в азербайджанских селах и пересчитывали яблоки и груши на деревьях. "Осенью сдадите столько-то фруктов. Позаботьтесь, чтобы птицы и звери не уничтожили урожая". И голодные дети с колокольчиками в руках с утра до вечера отгоняли птиц от деревьев. Мало того, в пору сбора налогов, стон матерей достигал небес. Халиф Амин велел сборщикам налогов, чтоб они за недоимки забирали у должников дочерей, мол, продав их работорговцу Фенхасу, выручат сумму налога… Проклятье и белой змее, и черной! Когда наместником был Гарун, хуррамитские деревни тоже подвергались опустошению. Халифские грабители орудовали повсюду. Трудно было истребить их поодиночке. Надо было разрушить весь халифат, до основания.

Давненько купец Шибл не заглядывал в Багдад. Иудейские купцы говорили ему, что на багдадских базарах бакинская нефть и ширванские ковры ценятся дороже египетской бязи. Услышав это, Шибл подбивал Бабека:

— Сынок, слышал я, что дороги пока спокойны. Может, отправимся в Багдад? Невольничий рынок Сугульабд увидишь… Может даже удастся повидать Гаранфиль. Эх, молодые вожатые караванов, однажды ступив на багдадскую землю, потом без умолку твердят: "Пойдем в Багдад, пойдем в Багдад". Там караванщики до утра развлекаются с девушками и пьют вино. Если захочешь, завалишься в монастырь Лис. Там водится славное алькурбанийское вино.

Все это было интересно молодому любознательному огнепоклоннику. Он давно мечтал побывать в Багдаде.

К сожалению, в Багдаде ему не повезло. Только довел он нагруженный нефтью и коврами караван Шибла до базара аль-Хай-сам, как войско полководца Тахира, взломав железные ворота города, ворвалось в Багдад. Весь город наполнился персидскими воинами в красных шапках, вооруженными круглыми щитами и мечами.

Купец Шибл опасался, что караван угодит в руки персов. Несколько лет назад разбойники основательно обчистили его караван вблизи вавилонских болот. Если бы и этот караван подвергся ограблению он окончательно обнищал бы.

— Бабек, умоляю, — засуетился он. — Караван тебе поручаю. Делай, что хочешь, но выведи верблюдов из Багдада.

Бабек недоумевал. Ночью он с большим трудом привел караван к Хорасанским воротам города. Здесь не было ни одного знакомого, чтоб поспособствовать им. Семь персидских воинов стояли у ворот на страже. Они подозрительно относились даже к безоружным писцам. Никого близко не подпускали. Время было такое тревожное, что стражники у ворот не доверяли и друг другу.

После утреннего намаза Бабек вместе с четырьмя молодыми проводниками стоял под финиковыми пальмами возле ворот. Они держали совет о выводе каравана из города. Изнуренные верблюды с бросающимся в глаза тавром "Шибл" на ляжках ревели под вьюками. Бабеков Гарагашга отгонял мух, ударяя копытами по земле. Если бы его повод не был привязан к недоузку черного верблюда, конь от нестерпимой жары сбежал бы куда глаза глядят. У белого караванного петуха, сидящего на черном верблюде, поникли крылья. Верблюды заняты были своей жвачкой и с их некрасивых обвислых губ струилась белая пена.

Бабек был, как и персы, в красной одежде. И он был опоясан мечом, а за спиной висели лук и колчан. Были вооружены и другие проводники каравана. Все их мысли были сосредоточены на верблюдах, нежданно-негаданно угодивших в западню.

Переполох в Багдаде нарастал. На Тигре горели прогулочные корабли халифа Амина, пламя рвалось к небу. В городе занялись огнем приметные здания, дым поднимался над высокими минаретами мечетей. За дымом не видно было монастырей и церквей. Персы, заковав в кандалы нежелающих сдаваться воинов Амина, вели их в военные лагеря. Бабек и радовался, и печалился. Радовался тому, что рушится власть, при которой мать его попала в плен и оказалась на невольничьем рынке Багдада, погиб его отец, тот самый порядок, который давал возможность существовать Лупоглазому Абу Имрану. Печалился же потому, что бедуины, которых вешали на "деревьях смерти", тоже были людьми. Бабек никак не мог позабыть скорбное зрелище, увиденное недавно на мосту Рас-аль-Чиср.

Бабек исподволь наблюдал за стражниками, прохаживающимися у ворот. Ему хотелось обнажить меч и ринуться на них. Он готов был изрубить их и распахнуть ворота. Но осторожный Шибл не соглашался. Город кишел персидскими воинами. Персидские глашатаи на куцехвостых белых конях переезжали с одной улицы на другую и во весь голос оповещали:

— Багдадцы, слушайте и знайте! Благочестивый сын халифа Га-рун ар-Рашида халиф Мамун принимает заботы о спокойствии и безопасности города на себя. Халиф Мамун вновь поднимет славу халифата до небес. Распространители дурных слухов о Мамуне в городе Багдаде совершают богопротивное дело. Мамун изволил изречь, что высокоблагородные персы и высокоблагородные арабы — его друзья. Простые персы не имеют никаких притязаний к простым арабам. И сунниты, и шииты — равно мусульмане. Все мусульмане должны повиноваться халифу Мамуну. Во всех мечетях моллы должны возносить молитвы за здравие Мамуна.

На улицах Багдада не было никого, кроме персидских и арабских воинов. Все попрятались по домам. Одетые в красную одежду приспешники Мамуна, с мечей которых стекала кровь, приканчивали подозрительных на месте. Церковные колокола молчали. Только с минберов-кафедр в мечетях да с минаретов раздавались голоса. Служители веры воздевали руки к небу.

Трепетали израненные парусники, привязанные к финиковым пальмам и ивам на берегу Тигра. Дервиш, иссохший и древний, похожий на пугало, со свалявшимися волосами на лице и голове, с кошелем-кошкюлем на локте, постукивая посохом, топтался у Хорасанских ворот и жалобно распевал поминальную марсию.

Гонец, ужель и вправду мертв Амин,
И скорбный надо совершить помин?
Краса и гордость славного Багдада
На острие меча его была.
А где теперь отрада и ограда?
Преломлен меч. Утрата тяжела.

Бабек, подойдя к дервишу, поздоровался с ним.

— Здравствуй, раб божий, — отозвался дервиш, торопливо облизал сухие губы и кашлянул. — Кто это желает одарить нас ради-аллаха?

Бабек бросил в кошель дервиша дирхем. Монета, звякнув, упала на землю. Бабек нагнулся, поднял дирхем и опустил его в кошель дервиша:

— Дедушка дервиш, — Бабек прикоснулся к плечу старца. — Правда ли, халиф Амин преставился?

Опаленное солнцем морщинистое лицо дервиша приняло скорбное выражение. "Проклятье шайтану!" Дервиш покачал головой, глубоко вздохнул:

— Сын мой, — сказал он. — Я не знаю, кто ты, во всяком случае- божье созданье. Святой пророк изволил изречь: чрезмерная корысть навлекает беду на голову человека. Я беднее птиц и диких животных, но сердце говорит мне: "ты богаче самого халифа". И потому считаю, что аллах одарил меня всеми сокровищами мира. В этом мире двенадцать дервишей разместятся на одной драной циновке, а два брата, увы, не смогли ужиться в необъятном халифате. Я уже сказал, любая беда постигает человека из-за его стяжательства. Это всем правителям будущего должно быть уроком. Это еще что? Звездочеты предсказывают — кровь польется, как вода.

— Понял, дедушка дервиш, понял. И вправду кровь будет литься рекой!.. Бабек задумался, погружаясь в некий отвлеченный мир. — У жизни таинственные законы. Жизнь — безумный ветер, а жадные стяжатели — ветряные мельницы. Ветер крутит-крутит такую мельницу, а в конце концов низвергает ее в пропасть.

"Аллахуакбар". Слепые глаза дервиша чуть было не прозрели. Слова Бабека пришлись ему по душе. Ему даже захотелось, раскинув руки, обнять Бабека. Тут один из стражников напустился на Бабека:

— Эй, бродяга, не разводи канитель со слепым дервишем. Здесь нельзя останавливаться караванам! Сюда вот-вот подойдут войска. Убирайтесь, назад!

Бабек сердито оглядел разбушевавшегося мясистого, бородатого стражника: "Жаль, что у тебя есть семья! Не то бы…" Слепой дервиш, плюнул и пробурчал: "Ла ховла вала гуввата илла билла-хил алиййил азим"[106]. Дервиш, наугад тыча посохом, удалился от ворот. В это время сюда на белых конях подскакали семь всадников в красном. "Кто они? И хвосты, и гривы их коней золотятся от хны. Видно, "большие люди". Стражники задержали конных.

Из серой сумы с бахромой, притороченной к золотой луке седла переднего всадника, капала кровь. Стражники, поклонившись, отворили ворота. В мгновение ока, миновав ворота, всадники очутились на караванной дороге.

Шибл, приложив руку козырьком ко лбу, пригляделся к всаднику, из сумы которого капала кровь.

— Это же персидский полководец Тахир! — воскликнул он. — Я часто видел его в Хорасане. Приближенный Мамуна.

Едва удалился цокот копыт, как с минарета мечети Газмийя раздались звуки азана.

Казалось, скорбному голосу муэдзина внимал не только израненный Багдад, но весь халифат. Муэдзин словно оповещал всех мусульман, что полководец Тахир вез отрубленную голову халифа Амина его брату Мамуну в Мерв… Знаменитая багдадская статуя всадника стараниями верных Амину людей уже нацелила свое копье в сторону Мерва: "Враг там!"

Стражники у ворот, проводив именитых всадников, сбились в кучу и о чем-то перешептывались, мысли их были не здесь, а там, где в походной суме кровоточила голова Амина. Нельзя было упускать случая. Казалось, Бабек обрел необыкновенную силу. Выхватив меч, он кинулся на стражников… Те не успели опомниться, как Бабек выбил мечи из рук у троих. Другие проводники караванов ринулись на помощь Бабеку. Даже Шибл взялся за меч. Бабек связал помятых стражников… Ворота были уже распахнуты. Бабек, вскочив на Гарагашгу, поднял караван:

— Быстрее, уйдем из этой кровавой ямы!..

…Далеко позади остался Багдад. Впереди тянулась караванная дорога. Над камышовыми и глиняными лачугами у обочины, прижимающимися к финиковым садам, струились слабые дымки. На знойных полях люди, подобно муравьям, работали молча. Иногда караван проходил через такие деревни, где от гомона птиц и крика детей звенело в ушах. Птицы, щебеча налетали на плодоносящие сады, а босые, черные, исхудалые дети кидались туда же, звеня колокольчиками, гремели какой попало посудой, отпугивали пернатых налетчиков:

— Эй, проклятые, не клюйте хурму!

Из садов доносились голоса взрослых:

— Мечите камни из пращей, мечите! Иначе эти обжоры не уберутся.

Ребята осыпали птиц камнями. Но отвадить их было не так-то просто. Когда птицы проклевывали кожуру плодов, казалось, они живую плоть детей терзают. Финик — древо жизни арабов. Одни плели корзины из листьев финиковой пальмы, другие перемалывали финики на муку, или вываривали из них мед.

Дороги, пролегающие через пустыню, вновь превратились в пылающие печи. Все вокруг отливало коричневатым цветом. Там и сям виднелись пахари, обвязавшие головы белыми платками. Наработавшись, они прятались в тени каучуковых деревьев. Все живое искало укрытия от жары. Буйволы, жуя жвачку, переваливались с бока на бок в зловонной жиже, нежились в тепловатых лучах и лениво пошлепывали себя хвостами по спинам. Кучерявые овцы и ягнята, сбившись вокруг колодцев, прятали головы под животами друг у друга…

Караван направлялся на север. Взгляд Бабека был прикован к узкогорлым глиняным кувшинам у обочины. Из-за неимоверного зноя вода, выставляемая местными жителями для путников, быстро испарялась и горлышки кувшинов посвистывали. Пылающая степь иногда превращалась в мираж. Проходя через эти бедные деревни, Бабеку хотелось закрыть глаза: "Война… Резня… Почему доводят людей до такого состояния?" Тяжело было смотреть на бедуинов, изнуренных болотной лихорадкой. Казалось, они чудом выбрались из могил. У Бабека мыло сердце.

Когда караван отдалился от Багдада более чем на фарсанг[107], беспокойство проводников улеглось. Купец Шибл словно бы заново родился: "Слава богу, легко отделались. Убытков и потерь нет, правда, и прибыли тоже". И Бабек чувствовал себя бодрее, все увиденное в Багдаде казалось кошмарным сном.

Они случайно повстречались с отрядом владельца крепости Шеки Сахль ибн Сумбатом, который по вызову прежнего халифа, Амина, спешил в Багдад. Эта встреча с Сахлем в чужой стороне больше всего взбодрила Бабека и Шибла.

Сахль тараторил:

— Бабек, дорогой мой, держись веселей. Спокойно можешь вести свой караван. Впереди — постоялый двор. Там было трое стражников Мамуна. Всем троим наши размозжили головы сиевердскими булавами… Теперь путь свободен.

Бабек хорошо знал этого словоохотливого, вислоусого и длиннобородого христианина, с худой длинной шеи которого свисал золотой крест, а под сросшимися на переносице черными бровями беспокойно бегали крупные зеленые глаза… Бабек видел Сахля в Шеки во время его беседы с Шиблом. Тогда Сахль говорил: "Шибл, я из рода великих царей, могу оказаться тебе полезным, уступи подешевле мне оружие, ибо у нас общий враг…"

Сейчас Бабек сказал Сахлю:

— Брат мой, в Багдаде сейчас такая суматоха, что собака не узнает хозяина… Персидский полководец Тахир отрубил и увез голову халифа Амина. И базары закрыты. Даже работорговец Фенхас бежал из города. Если люди Мамуна дознаются, что ты явился по вызову Амина, тебе не сдобровать.

Люди Сахля повернули своих коней обратно. Бабек предложил:

— Могу проводить вас до Базза.

Всадники Сахля двинулись во главе каравана. Проводники рассказывали им о смуте в Багдаде. А Бабек, сидя боком на Гарагашге, пел. Его голос разносился по дорогам пустыни:

Я выйду из Багдада
и песню запою,
и сокращу дорогу
на родину мою.
Я по скупой пустыне
пройду немалый путь,
пройду его неспешно,
не утомлюсь ничуть.
Мой друг, дорога сводит
со всякими людьми.
Увидишь пешехода
в свой караван прими.
Тому помочь старайся,
чья участь тяжела.
И пусть тебе воздается
за добрые дела!

И Шибл, и Сахль подпевали Бабеку, а припев подхватил хором весь караван. Неумолчный перезвон верблюжьих бубенцов придавал дороге своеобразную приятность…

Уже целый день и целую ночь караван находился в пути. Хоть верблюды и устали, разбивать стоянку здесь нельзя было. Необходимо были уйти подальше. В финиковых садах, тянущихся вдоль дороги, перекликались птицы Иса-Муса, разорялись стрекозы. Небо расцвело как поляна. Ветерок откуда-то приносил на жаркие дороги пустыни прохладу. Караван держал путь на север. Во главе каравана по-прежнему шел Бабек. Он иногда поднимал глаза к звездному небу и тихо шептал: "Вон, ясно виден Млечный путь. Я всегда примечаю по нему. И ни разу не сбивался с дороги".

Вскоре и Млечный путь поредел.

Петухи каравана кричали, будили друг друга, а затем все разом прокукарекали. Будто восклицали: "Добрый день, Бабек, утро наступает!.."

XXIV ЩЕДРОСТЬ ХАЛИФА МАМУНА

Капля чернил государя сильнее целого войска.

Мамун, увидев отрубленную голову Амина, испытал некоторое облегчение. Он добился своего. Не знал, чем наградить полководца Тахира, привезшего ему голову брата: "Может, подарить ему город Мерв? Нет, этого мало. Как бы Тахир не обиделся на меня. Может, назначить его наместником одной из восточных областей, завещанных мне отцом? Да, лучше и ценнее подарка не придумать. Тахир хоть и молод, но умен и полководец талантливый. Только он может поладить с персидскими феодалами".

Тахир, захватив по приказу Мамуна Золотой дворец, провернул в Багдаде несколько дел. Он конфисковал все богатство халифа Амина и отправил в Хорасан. Заодно отобрано было все личное имущество и непримиримой противницы Ирана Зубейды хатун, Даже ее парадное платье, украшенное редкими драгоценными камнями, ценою в несколько миллионов динаров, перешло в казну Мамуна. Тахир умудрился вырвать из коршуньих когтей умирающей Айзураны хатун ее четки стоимостью в десять тысяч рабов. Зубейда хатун, услышав, что Азербайджан уплыл из ее рук, слегла. Если бы не главный лекарь Джебраил, то и Зубейда хатун, как ее сын и свекровь, отдала бы богу душу.

Амавиды злорадствовали по поводу поражения своих кровных врагов. Собутыльник халифа Амина — Абу Нуввас не вынес междуусобицы, сердце поэта разорвалось. Многие из тех арабских аристократов, что действовали против персов, травились толченым алмазом. Привилегии, владения и казну, отнятые у покойного главного визиря Гаджи Джафара, Мамун возвратил Бармакидам. Но в судьбе Гаранфиль и Ругии все еще не виделось просвета, их мечты о возвращении на родину оставались неисполнимыми. Пиры под Золотым деревом теперь казались им снами.

Строгость халифа Мамуна, переходящая в жестокость, вызвала большое недовольство как в самом Багдаде, так и в Савадской области. Бедуины возненавидели Мамуна: "Пусть прольется кровь красного шайтана". Взбалмошные воины и избалованные фарраши Мамуна слишком притесняли мирное багдадское население. Недовольство народа постепенно росло.

Но тем, кто впервые видел Мамуна, могло показаться, что он и муравью ногу не отдавит. Выглядел он добрым, доступным и отзывчивым человеком. А душа его была душою колдуна. У Мамуна был широкий лоб, круглый подбородок, густая черная борода. Благородство движений, особенно одежда, делали его внешне похожим на ученого, а не на правителя. Говорил он неторопливо, иногда вдруг прищурившись, улыбался. Улыбка скрывала коварное выражение лица. Даже мать его — Мараджиль хатун не могла понять, что это за улыбка. Как бы просто ни одевался, как бы просто ни вел он себя, все же это был властелин большого государства — облик, его был внушительным. Его высокое, полное тело еле втискивалось в серую абу. Подобно вечерней тени, он был таким длинным, что встречавшие его ночью пугались.

Умную, начиненную знаниями голову Мамуна венчала не отделанная редкими драгоценными камнями корона его отца — халифа-Гаруна, а островерхая папаха. Это делалось в угоду персидским-феодалам. Арабы, ссылаясь на багдадского плута аль-Джахиза поговаривали, дескать, мы ожидали, что халиф Мамун уменьшит размеры податей, а вместо этого он увеличил высоту своей папахи. И, действительно, папаха халифа Мамуна издалека походила намогильный камень.

Мамун не переехал в Багдад, а обосновался в Хорасане и отсюда продолжил борьбу против сторонников брата. Отказавшись от черного знамени, халиф высоко поднимал зеленое: "Надо очистить коран! Коран — не фетиш!" Дерзость халифа Мамуна сильно возмутила некоторых религиозных служителей. Хатибы багдадских мечетей вместо того, чтобы восхвалять Мамуна, осыпали его проклятьями: "Из вскормленного молоком огнепоклонницы красного-шайтана мусульманский халиф не получится! Нам надо избрать себе другого халифа, почитающего коран Мухаммеда!" Духовенство Багдада перешло в открытое наступление. Священнослужители возглашали, что сын, не выполнивший отцовского завещания, — недостойный сын. Мамун занимает место халифа незаконно, он не имеет прав на халифат. Престол захвачен им силой оружия. Наш халиф — Ибрагим ибн Мехти, свято чтящий черное знамя!

С первого же дня своего правления Мамун пренебрегал духовенством. Он говорил, что богословам надлежит заниматься своими делами, а с государством халиф управится сам.

Мотазилиты и зындыки окончательно распоясались. Опираясь, на Мамуна, они задались целью провести пересмотр священного и. неприкосновенного писания. На самом же деле к этому подстрекала высшая аристократия, а Мамун стремился угодить ей. Но возможно-ли было это в такое время? Халиф Мамун хорошо понимал, что мусульмане-фанатики не смирятся. Так и произошло. Багдадское духовенство вкупе с феодалами Савадской области избрало своим-халифом дядю халифа Мамуна Ибрагима ибн Мехти. Единовластие в халифате было вновь нарушено. Мамун объявил повсюду, что Ибрагим ибн Мехти — не "взаправдашний" халиф Багдада. И предупредил дядю, чтобы тот вел себя благоразумно.

Новоявленный халиф Ибрагим, дрожа со страху, решил до поры до времени не вмешиваться в большинство дел. Он почел за благо сидеть на троне чучелом и не перечить племяннику.

Мамун с первых дней своего халифства говорил, что у верующих религиозная направленность ума преобладает над политическим и культурным мышлением. Это высказывание стало широкоизвестным.

Недовольные халифом египтяне, воспользовавшись распрями, тотчас подняли восстание. Мечтающий о самостоятельности наместник Андалузии Первый Правитель после смерти французского короля Карла Великого фараонствовал на Западе. И с византийских границ поступали неутешительные вести. Новый император Византии отказался платить дань халифату. Узнавшие вкус крови еще во времена халифа Гаруна хазары в косматых папахах вновь шныряли под Александрийским валом. Ныне они с еще большим вожделением косились на Дербент. Жители Савада стонали под тяжестью податей. Во всех областях халифата поднималось недовольство. Всюду было неспокойно. А наихудшее заключалось в том, что в Багдаде и Сирии свирепствовала холера. В Рее и Хорасане начался голод. В окрестностях Базза вновь воспрянули хуррамиты. Они не признавали ни Хорасана, ни Багдада. Джавидан, сын Шахрака, вновь готовился к выступлению. Его сердце все еще ныло: "Пока не отомщу за огнепоклонников, угнанных в Багдад и проданных в рабство, не покину этот мир!" Лупоглазый Абу Имран с перепугу сбежал и скрылся в горах. Залег в берлоге и подобно медведю сосал лапу. Недовольство халифом выражали и некоторые персидские феодалы… А халиф Мамун старался, не впадая в растерянность, действовать с умом, терпеливо и последовательно наводил порядок.

Самые высокие должности он распределил между влиятельными персидскими аристократами. Его любимец Тахир стал правителем Хорасана. А будущего тестя, Гасана ибн Сахля, халиф назначил наместником Савадской области. Роскошный Багдад с каждым днем увядал, а Хорасан расцветал. Багдадская знать считала себя оскорбленной, она желала видеть свой город, как во времена Гаруна ар-Рашида, столицей халифата.

Знатные арабы, на каждом шагу в Золотом дворце оскорбляемые персами, слегли и не поднимались. Зубейда хатун, которая постоянно сеяла смуту в халифате, которая послала на плаху такого умного деятеля, как главный визирь Гаджи Джафар, уже несколько лет не надевала красных чахчуров. Она была в трауре с головы до пят. Похоронив обезглавленный труп сына на кладбище Газмийя, мать никак не могла прийти в себя. Шуточное ли дело, ведь Зубейда хатун долгие годы была любимицей гордых Аббасидов. Строительством водопровода в Мекке она привлекла симпатии священнослужителей и верующих мусульман. В прежние времена Зубейда хатун на каждое лето переезжала из Багдада в Тавриз. Ныне Тавриз не принадлежал ей. Подобно заточенной в золотую клетку птице день и ночь билась она в Золотом дворце. Лицо поблекло, в черных волосах появилась седина. Морщинки в нескольких местах рассекали лицо. Вокруг ее притягательных черных глаз словно бы пауки раскинули свою паутину. Губы, постоянно источавшие улыбки, теперь дрожали от гнева. На шее и груди, оставшихся без украшений, проступили синие жилы.

Долго прикидывала Зубейда хатун и так и этак и наконец, собравшись с духом, послала халифу Мамуну такое письмо: "О, обладатель меча и пера нашего века, желаю всегда видеть Вас великим, могучим и прославленным. Что было, то прошло. Лучше бы у льва был один львенок… Тогда бы на нашу долю не выпало подобных потрясений. Вы — сын самого справедливого, самого щедрого, величайшего государя Востока, халифа Гарун ар-Рашида. Ваш покойный родитель говорил: "Халиф не прославится, если не будет щедрым и великодушным". Родитель Ваш был поистине Хатамом. Есть, мудрое персидское изречение: "Хар не кони бе ход кони, гяр хаме нико бад кони…"[108] Даже у самой ароматной розы есть шипы… Хотелось бы, чтоб меня поняли правильно и не рассердились на меня… Ложь, сулящая мир, лучше правды, порождающей бедствие. При? всех обстоятельствах я тоже довожусь Вам матерью и между мной и Вашей родительницей Мараджиль хатун никогда не было недоразумений. Мараджиль хатун была самой достойной женой Вашего покойного отца. Знайте же, что несколько лет я нахожусь в условиях, худших, чем рабыни, обучающиеся в заведении Фенхаса. Иногда меня посещают странные мысли и я думаю не удалиться ли мне-в монастырь Лис. К лицу ли будет Вам это? Покорнейше прошу оказать милость и вернуть мне отнятое Тахиром парадное платье… а также мое приданое — Азербайджан. Азербайджан подарил мне в свадебную ночь Ваш родитель, покойный халиф Гарун: "Для прекрасной и преданной жены моей и этого края мало!" — сказал он… Меня опять изнуряет лихорадка. Багдад раскаленней горнила… Глава лекарей Джебраил торопит меня: "если в ближайшее время не поедете в Тавриз и не вдохнете его целебный воздух, то за ваше состояние не ручаюсь".

С Вашего позволения завершу это письмо стихами:

Мамун, мой сын желанный,
Величья образец,
Сокровищницы знаний
Наследник и венец!
Храню мой дух высокий
И пламя не гашу,
И все же эти строки
Слезами я пишу".

Хорасанский дворец халифа Мамуна украшался коврами. Ночью на дворцовой площади пылало великое множество факелов и больших свеч. Служанки, евнухи, рабы и рабыни сияли от радости. Прошел слух, что халиф Мамун на своей свадьбе дарует свободу тысяче рабов. Все — и визирь, и векил — сели перед наместником Савадской области. Персидская знать чуть ли не на руках носила Гасана ибн Сахля. Даже правитель Хорасана — Тахир, заискивал перед ним. Халиф Мамун роднился с Гасаном. Сваты наперебой расхваливали халифа Мамуна Гасану: "Клянемся создателем, ваша дочь Боран будет счастлива! По уму и знаниям халифу Мамуну нет равных".

Письмо Зубейды хатун было доставлено халифу Мамуну в день его обручения. Прочитав письмо, он вызвал главного визиря, посоветовался с ним и направил мачехе такое послание: "Власть принадлежит аллаху! Седьмой аббасидский халиф Мамун.

Главной малике Зубейде хатун должно быть известно, что всех, независимо от их положения и состояния, кто не поклоняется хазрату Али, я не люблю! Того, кто при упоминании имени хазрата Али не превращается в горстку праха, будь это даже малика, ненавижу! Но в этот незабываемый день обручения, день, что сужден мне единожды, желаю делать всем людям добро. Вы были старшей женой моего покойного родителя, халифа Гаруна. Потому не могу не прислушаться к вашим словам. Все Ваши пожелания будут иcполнены…"

Лихой гонец халифа Мамуна не щадил своего белого коня с подрезанным хвостом, гнал его по караванной дороге из Хорасана в Багдад. Видимо, он надеялся получить за добрую весть подарок от главной малики Зубейды хатун, которая все глаза проглядела в ожидании ответа на свое прошение.

XXV ЖЕМЧУЖНЫЙ ДОЖДЬ НА СВАДЬБЕ

Судьбы женщин подобны каплям вешнего дождя,

ветер заносит их то в раскаленные пустыни,

то на цветущие луга.

Японская пословица

Говорят, второй такой свадьбы во всем халифате не было. Празднество длилось сорок дней и сорок ночей. Проявляя безмерную щедрость, халиф Мамун раздавал гостям необыкновенные подарки. Кому досталась область, кому — город, а кому — село, одному — замечательная певица, другому — искусная танцовщица.

…Шла последняя ночь свадьбы. В наряжальной комнате дворца несколько мастериц убирали Боран хатун, прозванную "черным солнцем". Здесь находилась и мать халифа Мараджиль хатун. От обилия драгоценных камней казалось, что комната пылает. Свечи излучали мягкий свет, от которого свадебное платье Боран хатун выглядело еще роскошней. Вызванные в Хорасан из Багдада певица Гаранфиль и наряжальщица Ругая трудились не покладая рук. Если бы мать Боран увидела сейчас свою дочь, посчитала бы ее первой в мире красавицей. Ругия расстаралась на славу. В дугообразных бровях и длинных ресницах Боран сверкали жемчужины. О, аллах, как же удалось Ругие расположить редчайшие перлы?! Казалось, халифская невеста с этими жемчугами и родилась.

В наряжальной комнате звучала музыка. Гаранфиль пела, подыгрывая себе на уде:

Твоих очей двойное пламя
запало в грудь мою,
Случаются нередко грозы
осеннею порой,
Быть может, молния живая
запала в грудь мою,
Чтоб возродить очаг погасший,
очаг холодный мой.

Было уже поздно. Свечи словно бы исходили слезами счастья. Размалевывая себе лицо, подобно праздничному яйцу, толстуха-сваха, подбоченясь и похохатывая, вместе с несколькими рабынями кружилась вокруг Боран. Комната наполнилась смехом. На радостях Мараджиль хатун не знала, чем наделить невестку. Она, как и сын, желала прославиться на этой свадьбе своей щедростью. Мараджиль хатун стала доставать из золотой шкатулки пригоршни жемчуга и осыпать ими Боран… Жемчужный дождь изумил всех. Каждая гостья собрала с ковра изрядно жемчуга. Потом свекровь взяла бриллиантовые, яхонтовые, изумрудные украшения и одарила ими тех, кто пришел проводить невесту к жениху.

Если бы этой ночью Абу Муслим увидел город Хорасан, то воскрес. В крепости Сенем[109] пылали светильники. Горы и небо вокруг были подобны наряжальной комнате. Над городом кружилось несметное число голубей. Комочки промасленной ваты были привязаны к их лапкам. От каждого взмаха крыльев эти маленькие факелы вспыхивали ярче и в звездном небе образовывался удивительный фейерверк. Затем птицы исчезали за стенами крепости Сенем, утопавшей в огнях.

Как только невеста вступила в комнату жениха, перед которой горели свечи высотой в человеческий рост, Мараджиль хатун подозвала к себе Гаранфиль и Ругию. В безмерной радости она обняла их, поцеловала каждую в лоб и вручила по табличке из сандалового дерева. Это были затейливо украшенные дарственные грамоты, на которых золотая вязь гласила: "Красавица, отныне ты свободна! Хочешь — оставайся во дворце, хочешь — отправляйся к себе на родину. Но день и ночь моли аллаха о счастье моего сына Мамуна".

Ни Гаранфиль, ни Ругия за всю свою жизнь ни разу так не радовались. Обе разрыдались от счастья. Какой же бесценный дар свобода! Гаранфиль, настроив уд, залилась, словно состязаясь с соловьями в халифском саду:

Золотую поклажу верблюда
Я тебе подарить не могу,
Вспоминать и печалиться буду,
Милый облик в душе сберегу.
Мною тоже изведано иго
И немало тяжелых годин,
Но на участь не жалуюсь, ибо
Мне свободу вернул господин.

XXVI ГОСТЬ НА ОГОНЕК

Человек, который может смело глядеть в будущее, — сильнее всех.

Арабская пословица

Много слышал Джавидан от Шибла и покойного Салмана о необыкновенной храбрости Бабека. Да и сам видел его в деле не-сколько лет назад, возле Баба чинара… Тогда-то восхищенный храбростью Бабека и задумал полководец приблизить юного храбреца к себе. Как-то Джавидан посылал своих людей в Билалабад к Баруменд. Она поклялась пророком Ширвином и великим Ормуздом, что более не позволит Бабеку ходить с караванами. Сказала, что она и сама желает, чтобы Бабек постоянно находился при Джавидане в Баззе. И брата Абдуллу пусть возьмет с собой.

Прошло время, срок настал. Однажды зимней ночью Баруменд услышала конское ржанье у ворот своего дома. Баруменд узнала в позднем госте Джавидана, поспешно спустилась во двор и пригласила его в дом.

Издалека возвращался Джавидан — из города Зенджан. Он ездил туда для покупки оружия. На обратном пути завернул в Билалабад. Разместил своих людей в Доме милости, а сам направился к Баруменд. Не впервые переступал он этот порог. Сколько муганского вина было выпито вместе с дорогим другом Абдуллой под этим тутовым деревом посреди двора!.. И рога тура, прибитые к воротам, подарил Абдулле Джавидан.

— Абдулла, сынок, глянь — кто пожаловал к нам! — воскликнула Баруменд. Это — друг твоего отца, Джавидан. Накорми и напои коня дорогого гостя…

В доме стояла ледяная стынь. Мать и сын берегли дрова. Баруменд, растапливая очаг, думала: "Вода возвращается в арык, по которому текла когда-то: ради Абдуллы стучались в наши ворота, а теперь наш порог переступают благодаря Бабеку. Великий Ормузд, да буду я жертвой твоего имени!"

Абдулла накормил и напоил Джавиданова коня. Баруменд развела огонь. В доме потеплело. Дым через отверстие в потолке потянулся высоко в небо. Джавидан, Баруменд и Абдулла уселись возле огня на шерстяном паласе. Баруменд подала гостю скромную пищу. Абдулла молча разглядывал Джавидана. Льдинки в белой бороде Джавидана постепенно таяли.

Седые брови, ястребиный нос, острые глаза запечатлевались в сознании Абдуллы. Гость то приближал к огню свои могучие руки, то наливал из кувшина в глиняную чашку муганского вина и не спеша потягивал его. Абдулла перевел взгляд на лук и стрелы, меч я щит Джавидана. Тавризские искусники изукрасили оружие затейливыми узорами. На круглом щите был изображен лев, а на шлеме дракон с разинутой пастью. Джавидан представлялся Абдулле то легендарным героем, то сказочным дивом.

Никто не нарушал молчания. Баруменд, глядя на Джавидана, вспоминала своего мужа: "Жаль Абдуллу, жаль его! Он был таким же отважным".

Джавидан оглядел дом своего покойного друга. В мешочке, стоящем в углу, оставалось немного чогана — мыльного растения. Поверх сложенной в нише постели лежали пустые шерстяные мешки. При свете очага блестела серебряная лука седла, висящего на опорном столбе. Почти все кувшины, обычно полные муганским вином, пустовали. К стене прислонена связка гранатовых прутьев. Эти священные прутья Баруменд хранила для Бабека. Продолговатый, похожий на дыню камень для шелушения риса и ручная мельница из двух плоских круглых камней размером с небольшое решето не первый год бездействовали. Молотильным камнем, тоже видно, так и не пользовались со дня покупки. Да будет проклята бедность! Бабека в Тавриз погнала нужда. Иначе, кто же покинет родной кров! Уйдя из вожатых караванов, Бабек в поисках заработка отправился в Тавриз: "Мать, подамся в Тавриз, заработаю денег, заново построю наш дом. Потом уйду в Базз".

Джавидан не любил пустых разговоров. Поев-попив, он прямиком перешел к делу:

— Сестра моя, Баруменд, я давно приглядываюсь к Бабеку. Он — настоящий игид, не однажды спасал моих людей от смерти. Он мне нужен в Баззе. Да и дочь моя Кялдания подросла. Говорит, дескать, жаль — такой игид не в Баззе.

— Да сохранит Кялданию сам великий Ормузд! Говорят, во всем нашем крае нет такой красавицы.

Джавидан тронул пышную бороду с густой проседью.

— Сестра мой, Баруменд, для девушки важнее счастье, красота - не главное.

Помолчав, он вновь повернул разговор в прежнее русло:

— Возьму Бабека, передам ему все мое имущество. Он проучит Лупоглазого Абу Имрана. Пока живы халифы, нам нельзя вкладывать мечи в ножны. Хочешь, предложил он Баруменд, — и ты вместе с Абдуллой навсегда переселяйся в Базз. По правде говоря, в последнее время не очень-то доверяю начальнику Базза Мухаммеду ибн Баису. Каким-то странным он стал.

Сердце Баруменд забилось учащенно, в душе поднималось радостное чувство: "Может, это — судьба, Кялдание и Бабеку суждено соединиться… Лишь бы все так и произошло… Что Мухаммед ибн Баис в сравнении с Бабеком?! Те, кто видел, говорят, что по уму, стрельбе из лука, владению мечом и скачке равных Кялдание нет. Клянусь духом пророка Ширвина, увидев ее, Бабек больше не вернется в Билалабад".

Баруменд радостно сказала:

— Брат Джавидан, это — моя давняя мечта. Я видела в вещем сне сына, он станет великим человеком… — Баруменд запнулась, потом, мягко улыбнувшись, добавила: — Но Бабек, подобно отцу птица перелетная. Его не так-то просто заполучить.

— А где же сейчас эта перелетная птица?

— С молочным братом своим, Муавией, отправился на заработки в Тавриз… Отстроить наш разрушенный дом хочет,

— Если буду в Тавризе, где найти Бабека?

— Он в учениках у известного мастера Мухаммеда.

Вскинув сросшиеся на переносице брови, Джавидан улыбнулся:

— Сестрица моя, Баруменд, тавризец Мухаммед ибн Равваз не мастер, чтобы твой сын был учеником при нем. Мухаммед — большой и уважаемый человек. Мухаммеда знает весь Тавриз. У него" знаменитые оружейные мастерские. Сколько раз я покупал у него оружие! Думаю отправиться в Тавриз, опять приобрести у него оружие.

— Откуда мне знать, братец, — Баруменд слегка покраснела. — Тавриз далекий город, я там никогда не бывала. Говорю, что слышала. Лишь бы Бабек всегда водился с хорошими людьми. Отписала ему: сынок, да буду я твоей жертвой, пока стоит затишье, приезжай, хоть на праздник Ста дней. Да все никак не едет. Поговаривают, этот новый халиф Мамун против огнепоклонников, обращенных насильно в мусульманство, ничего не имеет, он с бедуинами враждует. Хорошо, что в мире стало тише, смертей поубавилось.

— Сестра моя, проклятье и белой змее, и черной! Халиф Мамун; как говорится, сворачивает вату в жгут и этим мягким жгутом снимает головы. От человека, который ради престола, лишил жизни собственного брата, всего можно ожидать. Он кровожадней, крокодила. И хитрее. С одной стороны — приказал отрубить Амину голову, с другой — уважил просьбу его матери Зубейды хатун, возвратил Азербайджан в ее владение. Слыхал я, что халиф раздавал жалованные грамоты на своей свадьбе и мой Базз достался брату Тахира, есть у него такой приспешник.

— Не знаю, братец, разные ходят слухи. Одни говорят, халиф Мамун доброжелатель огнепоклонников, другие говорят — враг, третьи уверяют, что он приверженец Зороастры, не верует в коран. И, дескать, уважает ученых людей, тех, что пишут книги.

— Все это так, сестрица моя. Я ведь сказал, что Мамун коварней крокодила. Все это он делает, чтобы укрепиться на троне. И нас пока не трогает, потому что занят устройством своих дел. Трон его все еще шаток. В Багдаде не признают его халифом. И голод, и холера косят людей. С амвонов мечетей раздаются проклятия халифу. Вдобавок во всем халифате стоит неимоверная дороговизна. В Зенджане одну овцу можно выменять на раба.

— Эта холера немало жизней унесла. Тяжелая нога у Мамуна. Тьфу, тьфу, хорошо, хоть мы пока не знаем холеры. Видимо, Ормузд разгневался на Мамуна. Я рада, что не позволила Бабеку вновь идти в караванщики. Говорят, один из караванов купца Шибла застрял в Багдаде. Боятся холеры, никуда не выпускают. Не знаю, чем все кончится…

Джавидан после некоторого молчания произнес:

— Сестрица Баруменд, я обязательно буду в Тавризе и заполучу Бабека в Базз… Вот сойдет снег, Лупоглазый Абу Имран, покинув свое логово, опять двинется на нас. Нужна подмога. Когда Мамун почувствует себя настоящим халифом, не даст нам покоя. Мой меч срубил столько вражеских голов, что изрядно притупился. Теперь мне нужен такой обнаженный меч, как у Бабека.

Будь у Баруменд крылья, она от радости взлетела. Подбросив хвороста в огонь, Баруменд при свете огня с надеждой заглянула в поблескивающие черные очи Джавидана:

— Братец Джавидан, — почти прошептала она, — я видела вещий сон о Бабеке. Он — не сеятель и не пахарь… Поручаю его тебе, а тебя — великому Ормузду.

Той снежной ночью Джавидан, покинув Бабеков дом, направился в атешгях. Долго просидел вместе с главным жрецом у огня, выпил изрядно хума… Опять речь шла о бесчинствах халифа Мамуна, о наглости разбойников Лупоглазого Абу Имрана. Джавидан поручил главному жрецу, чтобы тот все драгоценности, которые впредь будут пожертвованы атешгяху, продал: на вырученные деньги можно будет купить оружие…

С первыми петухами Джавидан оседлал коня и сопровождаемый, своими людьми отправился в Базз. Утром пределы видимости расширялись. Теперь казалось, что весь мир создан только из снега.

Кони продвигались с трудом — дороги занесло снегом. На подъеме к Кровавому полю он был коням по грудь. Привычные к походной жизни горцы, несмотря на мороз, поторапливали коней, удаляясь в сторону Базза. Джавидан так задумался, что даже не заметил, как они миновали Баба чинар, как перебрались через Каменный моет. "Чем раньше заполучу Бабека в Базз, тем лучше будет…"

XXVII ВСТРЕЧА В ТАВРИЗЕ

Покажи мне друга своего, и я скажу какой ты человек.

Пословица

Теперь Лупоглазый Абу Имран по наущению халифа Мамуна вознамерился завладеть Баззом и утвердиться правителем его. Но и Джавидан был Джавиданом. Умер бы, а родного Базза никому не отдал бы. Джавидан предусмотрительно вел приготовления в Баззе и никуда не отлучался. А между тем, у него были важные дела в Тавризе.

В халифате царило такое смятение, что люди вечером не знали доживут ли до утра. Халиф Мамун, чтобы прочней укрепиться на троне и подольше сохранить его, совершенно изменился и стал беспощаднее главного палача Масрура. С тем, чтобы обрести симпатии багдадской аристократии, намеревался объявить сумасшедшим своего собственного (любимого!) тестя, правителя Савадской провинции — Гасана. Теперь ему не нравился и Тахир, правитель Тавризской провинции, пользующийся большим влиянием иранцев, и он подыскивал замену ему. Халиф Мамун, чтобы склонить на свою сторону арабскую знать, вел двойственную политику. Чиновники Зубейды хатун снова грабили Азербайджан. Однако знать и духовенство Багдада не желали мириться с халифом и, объединившись с богатыми князьями Савада, показали кукиш государю. Снова говорили: "из огнепоклонника и вскормленного молоком огнепоклонницы не получится халифа для нас".

В Багдаде мало кто одобрял халифа. О нем говорили разное. И все эти россказни приписывались багдадскому "базарному плуту" аль-Джахизу и передавались из уст в уста. Багдад не признавал и халифа-марионетку Ибрагима ибн Мехти.

Джавидан был осведомлен о распрях и недовольствах в Хорасане и Багдаде. У халифа был от забот полон рот и выступления Абу Имрана не ожидалось.

Как-то осенью Джавидан все же пробрался в Тавриз. Он не мог задерживаться здесь долго. Переговорил с Мухаммедом ибн Раввазом Азди и пришел к решению, что оружие, которое предполагалось закупить, будет срочно доставлено в Базз верблюжьим караваном Шибла, который движется сюда из Багдада. Договорившись об оружии, Джавидан сказал Мухаммеду:

— Мухаммед, слышал я, сын маслоторговца Абдуллы Бабек работает у тебя в мастерской. Что он за парень?

Мухаммед не знал намерений вождя хуррамитов.

— Великий полководец, — сказал он, — Бабек хоть и молод, но мало кто не знает его в Тавризе. Шибл опять приходил с просьбой. Хочет уговорить Бабека, сманить его снова к себе в вожатые каравана. Но Бабек не согласился. Кажется, и мать его иначе думает, не позволяет ему больше ходить с караванами. К тому же, в халифате вновь неспокойно. Сам знаешь, теперь пуститься в дорогу, все равно что с Азраилом в салки игру затеять. И еще… у Бабека прекрасное ремесло. За день вместе с братом отковывает полсотни и больше клинков и зарабатывает неплохо. Что сказать тебе, этот парень пользуется таким уважением в Тавризе, что если захочет, сможет весь город поднять. И на руку, и на язык чист. И мастерство его безупречно. Купцы головы себе расшибают, чтоб заполучить клинок его работы. Бабек так оттачивает, так наводит лезвии! У купцов на глазах подкидывает волос и рассекает его в воздухе.

Мухаммед взахлеб расхваливал разумного, умелого молодого сабельщика и глаза Джавидана, окаймленные морщинками, лучились.

— Мухаммед, хочу взять Бабека из Тавриза в Базз. Что думаешь? Мы об этом и с его матерью, Баруменд, советовались. Нужно и твое согласие.

Мухаммед поперхнулся. "Что он говорит?" Он хотел что-то сказать, но промолчал, жалея теперь, что так расхваливал Бабека. "Язык мой — враг мой!"

В мастерской закладывало уши от перестука молотов о наковальни, от переклички работников, изготовляющих кольчуги. А кузнецам все было нипочем. И дух здесь стоял тяжелый. Запах сыромятных кож смешивался с запахом раскаленного железа, шипящего в деревянных кадках. От раскаленных углей в горнах исходил ядовитый дымок.

Джавидану, привыкшему к чистому, здоровому горному воздуху, было не по себе.

Острый взгляд Джавидана отыскивал Бабека среди кузнецов. "Я его видел только однажды, возле Баба чинара. Тогда он ребенком был. Тогда жрец в атешгяхе только-только повязал его шерстяным поясом-касти".

Одни мастера изготовляли шлемы-шишаки, другие — круглые щиты, третьи точили клинки. Джавидан размышлял: "Если бы мне столько оружия, то халиф Мамун не справился бы со мной, наслав на меня даже все свои войска. Увы, вырученного от приношений в атешгях за целый год, едва хватит на один караван оружия".

У мастеров, изготовляющих кольчуги, чесались языки и они перекидывались шутками:

— Эй, сапожник, кольчуги не так крепятся.

— Извини, пожалуйста, надо было б у тебя поучиться. Ты, оказывается, сам Давуд.

— Чего разобиделся, детка? Кольчугу надо набирать так густо, чтобы меч не рассек.

— У мастера не язык, а руки должны работать. Занимайся своим делом.

Джавидан впервые оказался в оружейной мастерской. Здесь впритык один к другому стояли огромные, широкогорлые кувшины.

Двое бородатых молодцов, обнажив мускулистые руки, что-то размешивали в этих кувшинах длинными железными пестиками. "Что они там делают?" Парни время от времени сыпали белый песок в кувшин, наполненный водой. А третий опускал в кувшин только что изготовленные кольчуги. "Ну, эти готовы!" Парни тотчас плотно закрывали горла кувшинов крышками, валили их наземь и принимались ногами перекатывать их из конца в конец мастерской. А потом третий откупоривал кувшины и железными вилами доставал оттуда кольчуги по одной и внимательно разглядывал их.

— Клянусь духом пророка Ширвина, даже Александр Македонский не видал такой кольчуги. Один из мастеров добавил:

— И даже Шахраков сын Джавидан таких кольчуг не видал.

Джавидан пристально глянул на парня, произнесшего его имя. "Вот этот, кареглазый, и есть Бабек. И голос громкий. Великан… Но все-таки надо разузнать — он ли". Бабек одну за другой разглядывал кольчуги, отшлифованные в кувшинах с песком, и те, которые ему не нравились, кидал снова в кувшин. "Пусть еще немного потрется, ржавчина не совсем сошла". Бабек, покончив с этим, встал к наковальне.

Муавия раздувал мех. Лицо у него было в саже, только зубы белели. Когда стальной брус раскалился и размягчился в горне, Бабек взял его щипцами и кинул на наковальню.

— Не обижайся, посторонись немного, — сказал он любопытствующему посетителю. — А то искры обожгут тебя.

Джавидан отступил на два шага. Бабек был так занят своим делом, что не обращал внимания на старика, стоящего возле и оглядывающего его оценивающим взглядом.

Одну за другой он кидал железные полосы, выходящие из-под его молотка, в кадку с водой. А потом, сгибая у себя на колене железные куски толщиной с руку, кидал их один за другим в горн.

— Пригодятся, Муавия, пригляди за ними, чтоб другие мастера не взяли.

— Хорошо… Бабек, из Тавриза в наши края караван пойдет. Что-нибудь пошлем матери?

Услышав имя "Бабек", Джавидан больше не мог сдерживаться. Сердце его забилось и он, раскинув руки, двинулся к широкоплечему, белокурому, богатырского сложения юноше, головой касающемуся потолка.

Джавидану показалось, что перед ним не Бабек, а его бронзовая скульптура.

— Сын мой, Бабек, ты ли это?

Бабек, словно очнувшись, внимательно глянул на него и, бросив молот на наковальню, изумленно воскликнул:

— Полководец, вы здесь, какими судьбами?!

Это была историческая встреча. Все, прервав работу, смотрели на них. Джавидан поведал Бабеку о своих планах. Бабек кинул овчину на один из пеньков.

— Присядьте, я сейчас.

Он знал, что Джавидан спешит. И сказал:

— Великий полководец, все будет, как вы пожелаете. Вам Тавриз понравился?

— Конечно. Я вдоволь побродил по городу. Хорошо, что ты пришел сюда и овладел ремеслом. Мастером стал. Умный человек обязательно обучит свое чадо ремеслу. Все ремесла хороши. Но оружейное дело — особое. Мастерство не умирает, имя албанского кузнеца Бахтаза и сейчас все произносят с почтением. Он ковал мечи, что были острее бритвы. Мой друг Исмет аль Курди любит повторять, дескать, хуррамиты рождаются близнецами: ребенок и меч. Если у нас не будет добротных, острых мечей, мы утратим и честь, и родные очаги, и нажитое нами имущество. Кто же согласится, чтобы иноземцы снова увели в полон наших матерей и сестер и продавали их на багдадских базарах?! Мы должны навсегда преградить путь врагам нашим в Азербайджан!

— Это так, великий полководец, я согласен. Но хорошо было бы сообщить Мухаммеду о моем уходе.

— Он знает.

После ухода Бабека из Тавриза Мухаммед ругал себя: "Почему я отпустил его? Вот, если бы Бабек снова в Тавриз явился! Тогда бы я прикусил язык и никому бы его не расхваливал…"

XXVIII ВОЗМЕЗДИЕ

Храбрец умирает один раз, трус — дважды.

Татарская пословица

И опять вокруг Базза шли жестокие сражения. В последнем из них Шахраков сын Джавидан был тяжело ранен. Меч его переломился надвое и щит был помят, и кольчуга была рассечена в нескольких местах. Уже который день полководец не вставал с ложа, он был при смерти. "Где мой Бабек? Почему не схватит и не приведет Лупоглазого Абу Имрана? Ах, если бы только на один день пережить врага, я бы горя не знал. Великий Ормузд, отсрочь мой конец. Я не хочу покинуть мир, не увидев отсеченной головы Абу Имрана!"

На то, что Джавидан поднимется с одра, надежды оставалось мало. Однако хуррамиты отгоняли от себя мысль о возможной кончине своего полководца, говоря, что он вечен, что он не может умереть. Между карателями Абу Имрана и воинами Шахракова сына Джавидана произошла кровавая сеча. В конце концов оба военачальника, обнажив мечи и горяча коней, сшиблись в поединке на Каменном мосту и принялись рубить друг друга. Оба тяжело израненные замертво свалились с моста в речку Карасу. Говорили, что в этой сече проявил большую отвагу и Бабек. Если бы не Бабек, воины халифа Мамуна, пришедшие на подмогу Абу Имрану, схватили бы умирающего Джавидана и, заковав в цепи, отправили бы в дар своему повелителю. Говорили, что бой идет теперь возле Баба чинара. Джавидан жив и управление войском поручил Бабеку. Бабек ни на миг не покидает поля боя. Говорили, что на Каменный мост явился гонец из Базза, Джавидан в это тяжелое время хочет видеть Бабека.

В ночь, когда Бабек прибыл в Базз, Джавидану стало совсем худо. К нему допускали только Мобед-Мобедана и лекаря. Уже ни снадобья, приготовленные из горных трав и цветов, ни лекарства, доставленные из Деплема и Тавриза, ни тутия не приносили пользы. Облегчить страдания великого полководца не могли даже молитвы главного жреца. Джавидан потерял столько крови, что могучие руки его, знавшие только меч, не повиновались ему. Он бредил и часто произносил имя Бабека. "Приехал ли Бабек? Пошлите за ним гонца! Ох!.. Великий Ормузд, прошу у тебя отсрочки. Куда же запропастился Бабек? Ох!.. Если бы мне пережить врага хоть на один-единственный день! Чу!.. Цокот подков, слышите? Конь заржал. Вроде бы Гарагашга! Скажите, пусть Кялдания проведет ко мне Бабека!"

Долговязый, седобородый Мобед-Мобедан был с головы до пят облачен в белое. В руках он держал гранатовый прут. В озарении свеч он выглядел даже зловеще. Время от времени он шевелил прутом над головой бредящего Джавидана, шепотом произносил молитвы и взывал к помощи хуррамитских богов. Но сколько он ни молил, пророк Ширвин не ниспослал исцеления. Главный жрец истово уповал на верховного бога — Ормузда. Но и Ормузд не помог. Наконец Мобед-Мобедан призвал на помощь богиню земли — Армати, ее сына — бога огня Атара и дочь — богиню воды Анаид. Но боги не услышали главного жреца.

При тусклых свечах Джавидан походил более на призрак, нежели на живого человека. Голова его была перевязана так, что виднелись только глаза.

Во дворе раздались шаги. Главный жрец вздрогнул и обернулся. Джавидан набрался сил, приподнял израненную голову и глянул на дверь. Она распахнулась и вошел воин в доспехах.

— Бабек! Это ты? — прохрипел Джавидан. Он был взволнован. Бабек подошел к нему. Взял его руку в свои ладони. Мобед-Мобедан приблизил к ним свечу. "Лицо этого человека мне кажется знакомым, подумал он. Не я ли в атешгяхе повязал его шерстяным поясом? Я еще не состарился и глаза мои видят хорошо. Это сын Абдуллы — Бабек. Какой грозный!"

Кольчуга, меч и шлем Бабека были в крови. Он словно бы не замечал долговязого, тощего старого жреца с большим родимым пятном на самом кончике носа. Его внимание было приковано к полководцу, возлежащему на смертном одре. Джавидан снова попытался приподнять голову и о чем-то спросить Бабека. Бабек встал на колени перед великим воителем, снял шлем и сказал:

— О, великий полководец, не тревожься, все произошло так, как вами замышлялось. Врага настигло возмездие. Я отправил на тот свет Лупоглазого Абу Имрана.

Джавидан, тяжело дыша, устремил глаза на Бабека:

— А где его череп?

— Здесь, великий полководец!

Бабек обернулся и тут же в дверях вырос воин. Он бросил на каменный пол безобразную отсеченную голову Лупоглазого Абу Имрана.

— Вот он, череп разбойника, — сказал Бабек.

Джавидан хотел вскочить со своего ложа, но главный жрец помешал ему. Он, произнося молитвы, размахивал гранатовым прутом над головой Джавидана. Джавидан снова приподнялся, он заметил, что Бабек подал знак главному жрецу, чтобы тот оставил Джавидана в покое.

Полководцу хуррамитов словно бы великий Ормузд ниспослал силы. Он облокотился на изголовье, глаза его расширились, а горло издало львиный рык:

— Месть!

Бабек надел шлем и, подняв с пола голову Абу Имрана за длинную бороду, при свете свечи показал ее Джавидану:

— О, великий полководец, видишь рубцы на этой проклятой башке. Это следы твоего меча. Абу Имран выжил и после двадцати пяти ран, нанесенных ему тобою. Ратники халифа Мамуна вынесли его, бездыханного, из речки Карасу и увезли. Они сами сражались, а их лекари в шатре между горами спасали Абу Имрана. Шатер был оцеплен отрядом телохранителей. Но в конце концов нам удалось проделать брешь в сплошной стене клинков и я сам отсек ему голову.

Джавидан еще раз гневно оглядел отсеченную голову:

— О, теперь я спокойно могу переселиться в Дом упокоения.

Бабек бережно уложил полководца. Джавидан стал намного спокойнее, он больше не стонал и не просил у Ормузда отсрочки. При последнем издыхании он беседовал с Бабеком, давал ему наставления:

— Сынок, у фарсов хорошо сказано: "Агебет горгазов торг шавад, гэрче ба адамй шавад"109. Абу Имран был настоящим бедуином. А среди них есть такие, что хищнее волков. Абу Имран вырос среди диких зверей пустыни, его никогда нельзя было бы приручить.

Бабек сказал:

— Великий полководец, волку никогда не справиться со львом. Базз — обитель львов.

Джавидан подал знак, чтобы Бабек наклонился и полководец хуррамитов впервые молча поцеловал в лоб льва Базза. А потом произнес:

— Сынок, да не оставит тебя великий Ормузд! Этой ночью я переселюсь в свой постоянный дом. У меня предчувствие. Дух ной покинет мою бренную плоть и вселится в тебя. Крепость Базз дарю тебе. И все мое богатство — твое. И войско мое возглавишь ты. И дочь мою, Кялданию, выдаю за тебя. Она — храбрая девушка. До последней капли крови будете охранять родину и сражаться с иноземными поработителями. Не то и твой покойный отец, и я, мы оба проклянем вас. Твой меч не просто меч, а молния. Поклянись, что твой меч не ляжет в ножны до тех пор, пока родина не станет свободной.

— Клянусь!

Джавидан сомкнул веки навсегда. У главного жреца расслабилисъ пальцы, сжимавшие гранатовый прут. Бабек воззвал к великому Ормузду:

— Утешь его душу, великий Ормузд! Он был нашей славой…

На следующий день хуррамиты похоронили своего доблестного полководца согласно обычаю. Не было ни плачущих, ни всхлипывающих. Головы собравшихся на обряд погребения были затуманены хумом. Огнепоклонники даже играли на тамбуре: "Так надо, не то враг увидит нас скорбящими и возрадуется…"

Огнепоклонники оставили открытым тело Джавидана в отдаленном уголке Базза, на одном из больших плоских камней в Доме упокоения. Много удальцов покоилось здесь в асуданах.

В небе над Баззом снова с клекотом кружили орлы. Горы, долины, реки и леса пробудились от немоты. Джавидан ушел из жизни, но он остался жить в Бабеке. Несчастен тот, чей очаг остается пустым.

XXIX ПОСЛАНЦЫ

Сильнее солнца света нет.

Велика была печаль Бабека. Но звезда Базза светилась благодаря ему. Базз славился Бабеком.

Всякий раз, когда упоминалось имя Джавидана, Бабек вставал в знак почтения. Влияние Бабека среди хуррамитов росло. И главное потому, что новый владетель Базза был молод и умен. От его поступи земля дрожала. У него была мощная десница и веское слово. Мыслил он последовательно и действовал предусмотрительно. Теперь имя Бабека было известно во всем халифате. Отныне самым страшным врагом в Азербайджане для халифа Мамуна стал Бабек. Халиф боялся этого храбреца больше, чем всех багдадских вельмож и сановников, вместе взятых. Теперь халиф остерегался не византийцев, а хуррамитов. Враги называли Бабека Хуррамита "кяфиром", но это прозвище не мешало распространению его славы.

В Багдаде и Хорасане у Бабека были и сторонники, и противники. В мечетях проповедники осыпали его проклятьями. Однако философ аль-Кинди иногда вступался за Бабека. Он говорил своему другу, халифу Мамуну, что силы небесные благорасположены к хуррамитам, поэтому Бабек и одержит победу. Если вы перебьете всех хуррамитов, говорил он, ваша казна опустеет. Столько крови проливать нельзя…

Некоторые богословы ненавидели аль-Кинди больше, чем Бабека. При имени этого философа они готовы были бежать и затаиться в любой щелке, будь это даже нора ядовитой змеи.

Теперь в Азербайджане не смели щелкать бичами ни чиновника халифа Мамуна, ни уполномоченные Зубейды хатун. В страхе перед Бабеком приспешники правителей разбежались и попрятались, кто куда. Большинство из них укрылось в Мерве. Они намеревались сколотить здесь новые силы и выступить против Бабека. Они говорили: "Бабек — кяфир. Халиф Мамун еще покажет ему. Сейчас халиф очень занят. В Багдаде опять смута… Джавидан тоже задавался, как и Бабек ныне, а чем кончил? Если бы не был поражен мечом халифа, не умер бы. Пусть халиф Мамун разберется с дворцовыми делами, тогда посмотрим, как Бабек запляшет…"

А между тем, Азербайджан, веками изнывавший под пятой угнетателей, расцветал. Неимущие крестьяне получили землю. И все, что родила эта земля, никто у них не отнимал. Города оживились, хорошели с каждым днем.

Везде ярко горели факелы, пылал огонь в очагах. Избавленные от порабощения, люди и по ночам не спали: старайся, трудись. Не знало сна и войско Бабека. Учения шли днем и ночью, возводились оборонительные укрепления. Двери всех атешгяхов были распахнуты. Строились и новые храмы. В атешгяхах тоже не гасли огни. На собранные пожертвования закупалось оружие. Над крепостями пламенели алые знамена Бабека.

Бабек денно и нощно пребывал в заботах и хлопотах. Он создавал мощное войско, учил людей военному делу. Иначе нельзя было бы выступить против халифа!

Халиф Мамун стягивал войска к Хаштадсару. Бабек знал об этом. Из Тавриза, Нахичевани, Гянджи, Барды и Дербента в Базз шли и шли добровольцы: "Мы с тобой, Бабек!" Бабек сзывал в Базз всех начальников крепостей, всех городских голов. Он очень нуждался в помощи. Вот уже в течение нескольких недель в Базз прибывали посланцы уездов, областей и краев. Посланцы Табаристана, Дейлема, Ширвана, Арана и Албании обещали Бабеку большое количество всадников. На его стороне был и византийский император. Однако Византия была далеко. Неоднократно приходили в Базз и представители армян, дескать, и мы на твоей стороне!:

Бабек более всего опирался на крестьян и местных феодалов. Верблюжьи караваны Шибла были в распоряжении Бабека и доставляли в Базз оружие и продовольствие из Барды и Тавриза, Тавризец Мухаммед ибн Равваз стал правой рукой Бабека. Большинство феодалов желало гибели халифа Мамуна, ибо его сборщики налогов разоряли их.

Посланцев и гостей, направляющихся в Базз, люди Бабека обычно встречали в небольшом помещении, предназначенном для гонцов, находившемся ниже крепости, у подножья скал. Отсюда подняться в Базз можно было только пешком.

Вершина Базза не знала туч с тех пор, как солнце вошло в созвездие Льва. Развеялись туман и мгла. Небо было чистым, ясным, как зеркало. Говорили, что такие ясные, солнечные дни — большая редкость для Базза. Встречать гостей и провожать их в Базз Бабек поручил начальнику крепости Мухаммеду ибн Баису. Тот каждый раз недовольно ворчал, встречая гостей. Несмотря на кичливость и грубость, он был отважен. Это и нравилось Бабеку. Джавидан когда-то хотел прогнать Мухаммеда и поставить на его место Бабека, но потом отказался от своего намерения. И причина заключалась в том, что Бабек был более нужен в сражениях. Вот Мухаммеду и повезло. Снова прибыли посланцы, большинство их составляли начальники крепостей. Все они были приглашены в Базз по указанию Бабека. Ранним утром Мухаммед обвешался оружием, опустил на лицо накидку и отправился в помещение для гонцов. Здесь он представился посланцам, прибывшим с соколами, и небрежно произнес:

— Я со времен Джавидана начальствую над крепостью Базз. Знаю здесь каждый камень. Бабек поручил мне встретить вас. Во-первых, не беспокойтесь за своих лошадей. Конюхи вовремя будут задавать им ячменя и соломы. Мой долг проводить вас в целости и сохранности до башни Бабека. Но у нас такое условие: идущим в Базз мы завязываем глаза у первых же железных ворот. Не обижайтесь. Вы сами начальники крепостей и знаете, что в каждой крепости свои порядки. У нас это правило установил Бабек. Не подумайте чего-либо худого, мы это делаем потому, что при подъеме наверх вы можете посмотреть вниз, голова может закружиться и вы свалитесь. Раньше много наших гостей приказало вам долго жить. В Базз ведет одна тропка. Местные жители называют ее "Текекечян", козья тропа значит, это очень узкая тропинка. По ней один человек и то с трудом поднимается. Будьте осторожны, ни в коем случае не отдаляйтесь друг от друга на тропе. Иначе может случиться беда. Прошлый раз византийский гонец сорвался с тропы, да так разбился, что мы и клочка его не отыскали.

Мухаммед говорил и посланцев брала оторопь. Взгляды всех остановились на Текекечяне. Действительно, тропа, ведущая в Базз, была страшновата.

Мухаммед после такой пространной речи пустился вперед, подобно горному козлу.

— Ну, пошли! Путник должен быть в пути.

Посланцы, держась друг за друга, двинулись вслед за ним. Куда вел их начальник крепости с накидкой на лице? Этот человек, здоровенный и неотесанный, с первого же взгляда не понравился посланцам.

Некоторые из посланцев спотыкались в пути, оступались. Хорошо, что начальник крепости предупредил. Никто не отпускал друг друга, все смотрели по сторонам. Базз привораживал. Три обученных сокола в небе словно бы забавлялись с голубем-письмоносцем. Соколы норовили вынудить голубя приземлиться в Баззе. Начальник крепости был почему-то в большом страхе. Ему было не по нутру, что в Баззе содержались такие ученые соколы. Он порывался выстрелить в них из лука и удержаться ему стоило большого труда. "Надо бы их перестрелять:- Нет, нельзя. Бабек догадается. Дозорные теперь из крепости следят за соколами. Ничего не остается, как набраться терпения".

Соколы с золотыми цепочками на палах и золотыми бубенцами на шеях, что сидели на плечах посланцев, завидев баззских собратьев встрепенулись и попытались взлететь. Посланцы еле удерживали ловчих птиц, чьи когти привыкли вонзаться в джейранят. Гости, поглядывая в небо, переговаривались:

— Ишь, какие соколы у Бабека. Равных им нет. Смотри, что вытворяют!

— А как же? Разве посыльные голуби халифа Мамуна могут пролетать над Баззом! Если птица прилетит в Базз, крылья уронит, если мул доберется — копыта потеряет.

— От кого письмо несет голубь, знать бы! И что в письме, проведать бы.

— Надо будет и нам по возвращении из Базза завести сторожевых соколов. А то что же? Посыльные голуби халифа будут над нами летать, а нам сидеть, сложа руки? Ну, нет!

Начальник крепости Мухаммед утратил спокойствие. Он не знал, подстрелить ему соколов, или нет. Дозорные — это куда ни шло, а что скажут гости? Наконец один из соколов закогтил голубя и ринулся к дозорной башне. А два других с клекотом взмыли еще выше. Дикие птицы, перепуганные тенями, падающими от соколов, попрятались в камнях и кустах. Соколы снова высматривали — не покажутся ли в небе голуби.

— Полюбовались и хватит, — сердито буркнул Мухаммед. — Заглядитесь и свалитесь. Ну, теперь я должен завязать вам глаза. И Мухаммед повязал им на глаза белые платки.

— Вот так!

— Брат мой, долго ли нам еще идти? Когда мы достигнем башни Бабека? спросил тщедушный армянин с широкими усами и крестом на шее. — Я хочу скорей увидеть Бабека, у меня к нему важное дело.

Начальник крепости словно в шутку легонько потянул тщедушного армянина за его широкие усы.

— Ай, армянин, ты вроде бы хочешь закатить штанины, не доходя до речки. Мы еще только-только подходим к первым железным воротам. Скорость зависит от вас. Я же сказал, путь у нас нелегкий. Смажьте себе пятки, только не открывайте глаз, не то раскайтесь, да поздно будет.

Армянин про себя возмутился: это что за фамильярности! Как он смеет трогать мои усы! Но смолчал, не подал виду, что недоволен.

Посланцы, прибывшие с низинных мест, отдувались, ступали не очень уверенно, одолевая подъем. И ноги у них занемели от того, что они совсем недавно спешились с коней. Иные то и дело потирали себе колени. Гостей же, прибывших из Табаристана, Дейлема и Карадага, подъем не пугал. Они привыкли ходить по горам.

Всю дорогу имя Бабека не сходило с уст посланцев. Среди них был и тавризец Мухаммед ибн Равваз Азди, но вел себя он так, словно бы и не знал Бабека. А широкоусый армянин все лопотал и лопотал о Бабеке.

Понемногу пот прошиб посланцев с завязанными глазами. Хорошо, что воздух Базза был чист и прохладен, не то бы их разморило совсем. Иногда начальник крепости останавливал их.

— Передохните чуток.

Некоторые посланцы запыхались. Они жаловались на крутизну подъема, но утешали себя и других тем, что крепость Бабека ближе к богам. Потому боги и слышат его хорошо. А иные думали: может, Бабек и есть сам пророк Ширвин. Великий Ормузд ниспослал его на землю, чтобы он заковал в цепи Ахримана, уничтожил гнет и несправедливость на земле, установил в мире тишину и покой.

Армянин ободрал колено о камень.

— Ара, — воскликнул он, — клянусь верой, я чуть было не слетел. — Рука почувствовала выступившую на колене теплую кровь. Он заохал. — Ара, у меня глаза закрыты. Я, небось, кровью истекаю.

— Армянин кровь увидел, эй, люди, — громко расхохотался Мухаммед. — Я на этой тропке много ран вылечил. Подожди-ка, ай, армянин, дай гляну, где у тебя болит.

— Ох, ох! Кажись, колено разбито, рана сильно болит, перевяжи меня.

Мухаммед сжег клочок ткани и пеплом присыпал рану, кровь остановилась. Армянин восхитился:

— Это же Логман, клянусь верой.

— Мы во врачевании кое-что смыслим, ай, армянин, хочешь — позову наших знахарей-колдунов, пусть они изгонят из тебя хворь бубнами.

Посланцы рассмеялись. Все немного забыли про усталость и продолжили путь.

— Поздравляю вас, мы подошли к первым железным воротам, — оповестил гостей начальник крепости. — Здесь как раз половина подъема. Напрягите еще немного свои силы. За мной!..

Дозорные в доспехах, стоящие у бойниц крепости, заметили посланцев и приветствовали их, размахивая алыми стягами. Но у посланцев глаза были завязаны и каждый, утомясь, был занят самим собой.

Начальник крепости тревожился, вспоминая о голубе. "Жаль, что перехватили. Может, это и был голубь халифа, нес важное известие".

У подножья большой скалы он обернулся к идущим за ним:

— А вот и первый подземный ход!

Еще во времена Джавидана воины прорубили скалу, высекли ход под горой. Отсюда хорошо просматривалась окрестность. На вершинах утесов лоб о лоб бились горные козлы. Там и сям перекликались горные куропатки — кеклики. Жаль, что гости только слышали их, а увидеть эту волшебную картину не могли. Соколы, которых они несли на плечах, пришли в возбуждение от голосов куропаток и порывались кинуться на добычу. Но им мешали золотые цепи.

Посланцы вступили в подземный ход, здесь им стало трудно дышать. "Мы задохнемся!" — мелькнула мысль.

Начальник крепости предупредил:

— Осторожнее, не наткнитесь на камень в проходе.

Под землей воздух был влажен. Сквозь скалы просачивалась вода и капала на них. Подземелью не было конца. Сколько же лет каменотесы Джавидана махали здесь кирками?

Подземелье пугало гостей. Некоторые говорили: "Вот благополучно миную это, пожертвую целый воз дров атешгяху, пусть жрецы запалят. И священным петухам сам зерна засыплю".

Наконец гости одолели первый проход. Горный ветер освежил их. Глубоко и облегченно вздохнув, они радостно заговорили. До Базза оставалось совсем мало. Но все были изнурены. Что за подъем? Как будто дорога в небо поднималась.

Немного передохнув, гости через вторые железные ворота вступили во второй подземный ход. Здесь тоже было темно и сыро. Начальник еще не развязал глаза посланцам, идти было трудно, было еще теснее, чем в первом. Из этого подземелья шла тайная тропа в ставку Бабека. О ней не знали даже самые близкие Бабеку люди. Лазутчики халифа Мамуна лезли из кожи, чтобы пронюхать о ходах-выходах крепости. Недавно был перехвачен посыльный голубь халифа и выяснилось, что у Мамуна в Баззе есть свой человек, живущий под другим именем. Но этот предатель не был еще обнаружен. Бабек исподволь разыскивал изменника.

Усталые ноги не повиновались посланникам. Они передвигались с большим трудом, держась друг за друга, как слепые. Армянин спросил:

— Долго ли еще до ворот?

Если бы глаза посланцев не были завязаны, они, может быть, меньше томились.

И вдруг начальник крепости воскликнул:

— Ну, с вас муштулуг полагается за добрую весть. Поздравляю — мы в крепости Базз!

Мухаммед подал знак дозорным. Один из них подошел и развязал глаза посланцам, записал их имена в фолиант, переплетенный в красную кожу.

— Теперь можете пожаловать в крепость.

Перед посланцами открылся красивейший вид. Над зубчатыми, скалами снова реяли соколы. На вершинах громадных камней оставался еще снег. Необычное место Базз: с одной стороны — лужайки в цветах, а с другой — снежные горы. Над цветами кружились пчелы, щебетали птицы. Струи водопадов, с грохотом низвергавшиеся по камням, напоминали девичьи расплетенные косы. На каждом шагу шептались роднички. Двухэтажные, ладные дома крепости подпирали один другой. Женщины с балконов доброжелательно смотрели на посланцев с соколами. "Вон сколько гостей у Бабека! Все они будут опорой ему!"

Двухэтажная ставка Бабека очаровала гостей. Ее окружали лужайки. Мастера-хуррамиты построили это здание, как атешгях, — добротно и просто. Самый мощный таран не смог бы проломить эти стены.

Армянин, стоя на крепостной площади, оглядывался:

— А лошади сюда не взбираются? Начальник крепости ухмыльнулся:

— Поднимается, да не каждая… Ну, пошли!

У входа в ставку Бабека посланцев встречал Муавия.

Мухаммед ибн Баис сказал:

— Муавия, передашь полководцу, что его приказ я выполнила. Все они целы-невредимы, только Сахль, так звали армянина, слегка поцарапал колено о камень. Пустяки, пройдет. Если понадоблюсь, я в крепости…

XXX ПРИЕМ В БАЗЗЕ

Лучше прожить один день свободным, чем сорок лет — рабом.

Обычно послов, прибывающих в Базз, Бабек принимал сам и задавал в честь их пиры. Конечно, эти пиры бывали не столь пышными, как в Золотом дворце. Все проходило просто, и гости чувствовали себя как дома. В зале не курилось никаких благовоний — горны" воздух сам по себе был ароматен. В крепости было не принято украшать стены коврами, а полы устилать паласами. На стенах, сложенных из красивых оранжевых камней, были развешаны копья, кинжалы, клинки. А по полу разостланы тигровые, львиные и барсовые шкуры. Просторный зал, в котором Бабек принимал почетных гостей, украшался кусками красного войлока. На каждом куске войлока были небольшие плоские подушечки для того, чтобы сидеть на них, и мутаки — для того, чтобы на них опираться. По ночам здесь было не заметно и золотых подсвечников. Во дворе разжигался яркий костер. Свет его проникал в помещения через окна, и становилось светло, как днем.

Не походили на дворцовую челядь и баззовцы. Здешние жители были тверды, как сталь, горды и несгибаемы. Лица их были маково румяны. После хума и разных вин румянец их становился еще ярче. Любой из хрустальных родников был роскошней и таинственней изысков Золотого дворца.

Перед началом пиршества у входа в зал расстилалась большая бычья шкура. На шкуру ставился большой кувшин с вином. Мобед-Мобедан с золотым посохом в руке, поглаживая бороду, украшенную самоцветами, благославлял идущих на пир, предлагал им вино и провожал в зал.

Вот и сегодня главный жрец топтался на бычьей шкуре в ожидании послов.

Баруменд, как и дочь Джавидана — Кялдания, с головы до пят была одета в красное. Свекровь и невестка расставляли блюда с угощениями на широкой скатерти. Им помогали повара с белыми повязками на рту. Перед каждым тюфячком стоял кувшин с муганским вином, а возле кувшина — глиняный кубок. Гостей ожидали сочные душистые плоды благодатных садов.

Баруменд хлопотала, желая, чтобы послы и гости остались довольны ее сыном. "Если б Абдулла был жив, увидел бы, как сияет звезда Бабека. Я судьбу Бабека во сне увидела. Вот если бы и Джавидан был жив. Великому Ормузду виднее. Я рада, что Кялдания выпала на долю Бабека, хорошая она невестка".

Бабек пришел в пиршественный зал раньше гостей. Он был в боевых доспехах. Это стало его привычкой. Он, как Мотасим, даже спал не выпуская оружия из рук. Бабек сел, сложив ноги по-турецки. Справа и слева от него расположились военачальники. Перед Бабеком лежала большая, цветная карта. Это была карта, начерченная философом аль-Кинди. Бабек размышлял, время от времени ставя какие-то знаки. Гору Хаштадсар он обвел кружком.

— К подножью этой горы нам надо привести по меньшей мере десятитысячное войско, а еще двадцать тысяч держать в запасе. Потому я созвал начальников всех крепостей. Посмотрим, сколько пеших и конных они выставят.

Военачальники внимали молча. Без позволения Бабека никто не смел прервать его. Вошел телохранитель. У него в руках был раненый голубь. Письмо, привязанное к лапке птицы, было в крови.

— Великий вождь, наши соколы схватили этого голубя.

— Дай-ка мне.

Телохранитель протянул голубя Бабеку.

Раненый голубь, мигая глазами, то бился всем телом, то пускал в ход свой клюв, пытаясь избавиться от рук Бабека. Бабек вынул из золотого кольца на лапке голубя письмо, а птицу возвратил телохранителю.

— Это — храбрый голубь[110]. Обычай не велит убивать его. Отпусти.

Телохранитель взял голубя, снова поклонился Бабеку и вышел. Бабек, свернув карту, раскрыл письмо. Сначала он прочел про себя. Военачальники замерли в нетерпении. "От кого письмо?"

Бабек недоумевал. Не знал — верить или нет написанному. В Хорасане и Багдаде произошли странные события. В письме сообщалось, что близкий родственник халифа Мамуна Али ибн Муса ар Риза отравился. Бабек сказал: "Я сомневаюсь в этом. Али пользовался большим влиянием среди шиитов. Видимо, его отравил халиф Мамун". В письме также сообщалось, что главного визиря Мамуна Фазль ибн Сахля изрубил мечом главный конюший двора. Бабек говорил: "И это сомнительно. Видно, и здесь рука коварного халифа Мамуна, иначе — как посмел бы конюший поднять меч на главного визиря? Ведь этот визирь был братом Гасана, тестя халифа". И еще в письме сообщалось, что тесть халифа Гасан, наместник провинции Савад, тронулся умом. Халиф велел заковать своего тестя в цепи и держит его в хорасанском доме для умалишенных. Бабек сказал: "И это дело темное".

Бабек мысленно сопоставил все эти подозрительные события и пришел к выводу, что халиф Мамун из страха перед бедуинами совершенно изменил свою линию поведения. В письме была приписка, что халиф Мамун упразднил зеленое знамя имама Али и ввел свое войско в Багдад под черным знаменем. На этот раз багдадская знать встретила его цветами. Как только Мамун вступил в Багдад, местные аристократы свергли с престола марионеточного халифа, которого они сами же избрали. Теперь в халифате был один законный халиф — Мамун.

Письмо предназначалось лазутчику, пробравшемуся в Базз, и осведомляло его о последних событиях. Бабек, ознакомив присутствующих с содержанием письма, размышлял: "Кто же этот лазутчик?"

Пора было начинать пир. Серьезные размышления над сообщениями Бабек отложил на потом. Надо было развлечься. Дочь Джавидана поверх длинного красного платья повязалась серебряным поясом. В праздничном одеянии она выглядела еще более привлекательной. Бабек краем глаза глянул на свою молодую, красивую жену, улыбнулся. "Счастливец я!" — подумал он. И тяжелые мысли, что тревожили его, отступили и рассеялись.

Многие девушки Базза втайне завидовали Кялдании. "Счастливица, досталась в жены такому удальцу, как Бабек. Но и ей нет равных по красоте!"

Где бы ни бывал Бабек, куда бы ни отправлялся, он ни на миг не забывал о Кялдании. Ему и во сне виделись улыбчивое круглое лицо Кялдании, ее карие миндалевидные глаза и рубиновые губы. Начальник крепости Базз Мухаммед ибн Баис стал врагом Бабека прежде всего из-за красавицы Кялдании. Он тоже "положил на нее глаз", но привлекательная дочь Джавидана была сужена Бабеку,

Красоту Кялдании подчеркивала более всего ее простота. Она не питала пристрастия к драгоценным украшениям, столь свойственного дворцовым прелестницам. На руке у нее было одно-единственное кольцо. Глядящие на нее говорили: "Ее украшение — она сама. Любые драгоценные камни окажутся жалкими побрякушками перед ее красотой".

Муавия вошел в зал и объявил о приходе послов и гостей. Бабек встал, поднялись и военачальники. Они приблизились к входу. Здесь Бабек ласково приветствовал каждого из послов и гостей. Пожаловавшие из дальних краев вручали Бабеку в дар сокола, что означало признание Бабека и подчинение ему, и один за другим представлялись. Перед Бабеком стояли посланцы крепостей Сенем Руиндиз[111], Алемут[112], Аланджик[113], Ездикурд[114], Галаджик[115], Гюльсара[116], Агуен[117], Шахи[118] и Искендер[119]. Сахль ибн Сумбат дольше, чем другие, задержал руку Бабека в своей.

— Ты ли это, Бабекджан?

Бабек, вскинув брови, вспоминающе поглядел на него. "Этот армянин с широкими усами мне кажется знакомым. Я его где-то видел".

Сахль, покачав головой, выкатил глубоко посаженные глаза,

— Ара, Бабек, клянусь верой, ты постарел. Ара, ты не узнал: меня? Я же Сахль. Помнишь, с купецким головой Шиблом приезжал в Шеки? Ара, Бабек, не горюй, у меня есть такие тяжелые сиовердские булавы[120], стоит ими только прикоснуться к вражеской башке, и все. Враг сам валится. Ара, ты забыл год, в который Мамун велел отрубить голову своему брату-халифу Амину? Тогда мы встретились возле Багдада.

Бабек из вежливости спросил его о самочувствии.

— Как ты, здоров ли? Тьфу-тьфу, не сглазить, ты хорошо сохранился.

Остальным послам не понравилось то, что Сахль лез на глаза."Ишь, как выставляется, хитрец, пролезает вперед. Еще неизвестно, кто друг истинный, а кто…"

Бабек расспросил о житье-бытье и тавризца Мухаммеда ибн Раввазда Азди. Мухаммед хотел было сказать: "Бабек, не доверяйся ему. Я узнаю шкуру этого старого лиса и у скорняка. Его сладкоречье и змею из норы выманит. Он уговорил меня и почти задарма взял уйму оружия. А вдобавок и долг не платит. Армяне, дескать, бедны, подожди, когда разбогатеем. И держится так, будто я ему должен". Но тавризец промолчал.

Бабек пригласил послов и гостей в зал и началось пиршество.

Старый жрец расхаживал по бычьей шкуре и возносил молитвы в честь великого Ормузда, пророка Ширвина, Джаваншира и Джавидана, проклинал Ахримана, Лупоглазого Абу Имрана и аббасидских халифов, казнивших Абу Муслима и главного визиря Джафара ибн Яхью.

Бабек же, отведав с гостями и послами вкусной пищи и доброго вина, вел деловую беседу. Начальники крепостей были довольны этой встречей. Все обещали Бабеку выставить войска сколько потребуется, только бы он не позволил чиновникам халифа Мамуна и Зубейды хатун ступить на землю Азербайджана.

Затем посланцы и гости встали — в зал вошел главный жрец. Он по обычаю благословил всех и у них на глазах окунул ломтики хлеба в кувшин с вином. Съев этот хлеб, он трижды притопнул по бычьей шкуре, лежащей на полу.

— Услышь, великий Ормузд! — воскликнул старец. — Как прежде верили в Джавидана, так теперь будем верить в Бабека. Затем он обратился к посланцам и гостям:

— О, обладатели власти и могущества, я говорил с богами. Боги мне сказали, что избавление от горестей хуррамитам принесет меч Бабека. Бабек возвратит хуррамитам исконную веру Маздака. Во имя великого Ормузда, вы должны возрадоваться этому и принести щедрые пожертвования в атешгяхи.

Все в один голос воскликнули: "Ради атешгяха мы готовы пожертвовать и жизнью!"

Пошли в пляс миловидные девушки Базза, пели певцы. С удовольствием ели-пили посланцы и гости.

Наконец по знаку Бабека ему подали тамбур. Полководец заиграл и запел приятным голосом:

На лозе листва красива,
А под ней земля красива.
Слушайте, что я скажу,
Сделайте, как я скажу.
Увещаю вас опять:
Не спешите провожать
Вы меня в последний путь,
А помедлите чуть-чуть,
Задержитесь у лозы,
Отдышитесь у лозы.
Дайте мне листвы коснуться,
Дайте мне земли коснуться,
И тогда на смертном ложе
Я еще проснусь, быть может.

Печальная песня Бабека растрогала посланцев и гостей. Многие из них не знали, что Бабек так искусно играет на тамбуре и так задушевно поет. Не знали, что петь и играть его когда-то научили: табунщики покойного Салмана.

У Кялдании тоже был хороший голос. Девушки и женщины попросили, чтобы теперь сыграла и спела она. Кялдания взяла тамбур у Бабека.

К тому юноше любовь
глубока в душе моей.
Мне мучения любви
многих радостей милей.

В Баззе голосили петухи. Вершины окрестных гор светлели. Посланцы и гости не заметили, как ночь прошла.

Начальник крепости Мухаммед ибн Баис от зависти и злобы не мог уснуть и ворочался у подножья здания, в котором задавали пир. Он грыз цепь, как раненый лев. "Посмотрим, Бабек, чем ты кончишь! Пой, Кялдания, пой теперь — потом тебе плакать придется".

А между тем в зале баззские красавицы наполняли муганским вином кубки посланцев и гостей, а Кялдания пела:

Мой неукротимый мне
жизни собственной желанней.
Потерять его боюсь
я однажды в урагане.

XXXI СТАЛЬ КРЕПНЕТ В ГОРНИЛЕ

Надменные деспоты, что от высокомерия не чувствовали земли под ногами, давно превратились в прах, и народ ходят, попирая его.

Шейх Саади Шираза

Увы, последнее время у хуррамитов редко выдавались дни, когда они могли петь. Порою у них не бывало времени, чтобы справить и самые дорогие свои праздники. Оборонные заботы не давали покоя людям. Халиф Мамун, окончательно утвердившись на троне. Аббасидов, каждый год посылал на Бабека мощное войско. Опять многие деревни края доставались филинам, совам да воронам. Каждый день на многих дверях появлялись замки величиной с высушенный череп. Пути-дороги во многие села и деревни зарастали сорными травами. Но хуррамиты стойко держались в обороне. Не сдавались несмотря на то, что кровь поднималась до пояса. Народное ополчение стояло за Бабеком, как неприступная крепость. Крестьяне днем занимались полевыми работами, а по ночам помотали воинам, возводившим укрепления.

Бабек Хуррамит воздвигал перед войсками халифа две стены — одну из камней, другую из живых тел. Были и такие, которым надоели ратные тяготы. Они приносили пожертвования в атешгяхи и на коленях упрашивали Мобед-Мобедана, молились солнцу и огню, взывали к богам небесным, чтобы те положили конец войне. А война все продолжалась, и не было ей конца, как дороге в пустыне. Если бы слили воедино слезы матерей, тайно проливаемые ими, образовалось бы большое озеро. Если бы собрали тела всех погибших на войне в Дом упокоения, гора тел поднялась бы до неба.

В такой страшной, ужасной войне проходила жизнь Бабека Хуррамита. Он не видел семьи, по которой тосковал. Только иногда гонцы пробирались по Текекечану в Базз и приносили вести о его семье. Когда у Бабека родился сын Атар, он сражался с албанскими феодалами. Заносчивые феодалы рвали друг друга в клочья из-за притязаний на первенство и земельные владения. Бабек отправился на усмирение их междоусобицы. Когда Атар облачился в белое и в атешгяхе на обряде Верности повязали ему белый шерстяной пояс-касти с красными кистями, Бабек находился в Сунуке[121]. Сунукский князь Васах попросил Бабека усмирить мятежных феодалов. И Кялдания, и Баруменд тревожились за Бабека. Мечта Баруменд не исполнилась. Ей так хотелось, чтобы Бабек сам отвел ее внука в Билалабадский атешгях. Чтобы главный жрец повязал Атара шерстяным поясом в присутствии Бабека. Но об этом можно было только мечтать! У войны свои беспощадные законы, их не могут нарушать и полководцы.

Бабек лишился сна. Он говорил: "Если войско не обучать постоянно, ратники ожиреют, как работорговцы". Враги называли Бабека "кяфиром, облаченным в доспехи" и "черной тучей". Огнепоклонники же звали своего полководца "гроза драконов" и "обнаженный меч". Пока ни один вражеский клинок не выдерживал ударов Бабекова меча. Прославленные дамасские клинки, откованные из чистой стали, раскалывались надвое только от соприкосновения с мечом Бабека. Говорили, что Бабек сам выковал себе кольчугу в Тавризе и притом такую прочную, что ее не берут ни мечи, ни копья. Говорили, что если даже воскреснет герой Ирана Ариш[122], то и он не сможет послать стрелу дальше, чем Бабек.

Халиф Мамун очутился между огнем и водой. Он не знал, как погубить Бабека Хуррамита. По сути, он уже лишился приданого Зубейды хатун. Бесславные поражения войск, посылаемых одно за другим против Бабека, пошатнули авторитет государственных мужей халифата, а вместе с тем подорвали его экономику. Халиф-Мамун не мог подобрать решительного человека, чтобы назначить его своим наместником в Азербайджане. Печален был удел всех, наместников, посланных ранее. Бабек уничтожил их и сам правил в Стране Огней. Теперь на "деревьях смерти", посаженных некогда в Азербайджане халифами, Бабек сам вешал так называемых борцов за веру. Налоги, собираемые с крестьян, а также пожертвования, приносимые атешгяхам, шли исключительно на нужды хуррамитского войска.

Но силы халифа были неиссякаемы. Иногда пятерым огнепоклонникам приходилось скрещивать клинки с десятью ратниками халифа.

Бабек во время сражения придавал наибольшее значение сохранению войска. Перед нападением все учитывалось и размечалось. У Бабека была заветная мечта. В первом же сражении он овладел Джебелем. И на это были причины. Большинство населения Джебеля составляли курды. Многие из них еще с прадедовских времен пасли мелкий и крупный рогатый скот в этих недоступных горах. Но их жизнь и быт изобиловали трудностями. Им не хватало пшеницы, их косили болезни, голод, чума. Им нечем было платить налоги. Курдам было выгодно сплотиться вокруг такого храброго полководца, как Бабек. Бабек знал воинственность и верность курдов. Близкий друг его тестя — Шахракова сына Джавидана, правитель Маранда Исмет аль-Курди готов был жизнь отдать за Бабека. Во взятии Джебеля Бабеку помогали курды Исмета. Особые конные отряды, состоявшие из курдов, отличились в сражении.

После Джебеля Бабек мог найти себе много преданных сторонников и в Хорасане. Тамошние феодалы, недовольные халифом Мамуном, отказывались подчиняться его ставленнику- Тахиру, После того, как Мамун ради собственного благополучия уничтожил нескольких своих родственников, хорасанская знать окончательна отвернулась от него. Многие ждали появления Бабека, он возлагал большие надежды на Хорасан: овладев им, Бабек отрежет Багдад от восточных провинций — Табаристана, Сиистана, Афганистана и Маверун-нехра. А это будет гибельно для халифата. Большинство храбрых ратников Мамун получал с Востока.

В Египте снова поднялось восстание. У халифа хватало забот. Он не знал, кого послать в Египет на подавление восстания. Наконец послал Гейдара ибн Кавус-Афшин. Халиф верил Афшину. Верил, что он сумеет, возглавив мощное войско, подавить восстание в Египте.

Андалузский наместник, Первый Правитель, все еще не признавал Багдада. В своей провинции он вел себя как халиф. Столица Андалузии — Кордова переживала пору своего расцвета и соперничала с Багдадом. Обо всем этом Мамуну сообщали арабские купцы и лазутчики, прибывающие из Андалузии.

Халиф Мамун был предприимчив и коварен. Ведя борьбу с различными силами, он усилил торговлю с целью возмещения убытков, приносимых воинами и восстаниями. А торговля приносила в страну изобилие.

Расширение торговли в халифате было по душе аристократам и ремесленникам Багдада. Мамун исполнял их любое желание. Говорили, что такой торговли не было и во времена халифа Мехти. А тогда и у нищего в кармане можно было обнаружить динары.

Звон бубенцов арабских караванов доносился то из Китая, то из Индии, то из Византии.

Арабские купцы установили торговые связи с французами, русами, а также шведами. Бабек не трогал верблюжьих караванов Мамуна, направлявшихся в Барду, Дербент, Нахичевань, Гянджу, Баку и Тавриз. Торговля была выгодна и стране Бабека.

Купцы помогали войску халифа Мамуна. Казна скудела, на содержание войска, дворцовые пиры и приемы требовались большие средства. Халиф скостил налоги в Саваде, задавшись целью основательно помириться с бедуинами, которые одно время проявляли недовольство им. Однако бедуины, внешне примирившись, затаили зло на халифа.

Халиф Мамун заключил мирные договоры с рядом соседних стран. Византии он пока не боялся. Индийцы питали к нему дружеские чувства и прислали в дар слона. Улучшились отношения арабов и с китайцами.

Египетское восстание было подавлено, и если после этого у халифа Мамуна оставался внушающий опасения враг, то им был Бабек.

Халифское войско под началом Яхьи ибн Мааза, об остроте меча которого с гордостью говорили воители халифа, посланное на подавление Бабека, было разбито им наголову. Это известие потрясло Мамуна. Всего-навсего несколько конных отрядов Яхьи уцелело в этом сражении. На Бабека ополчился Иса ибн Мухаммед, считавшийся храбрым полководцем, но и его постигла участь Мааза. Поблизости от Барды Бабек так побил войско Исы, что спастись удалось только одному предводителю. Говорят, по Куре несколько дней подряд плыли трупы. В Каспии плавало несметное количество мертвых тел.

Халиф Мамун не находил выхода из положения. "Кого же еще послать против Бабека?" Халиф вынужден был назначить наместником Азербайджана своего самого именитого полководца Садагу ибн Али, он приказал ему: "Войско Бабека Хуррамита разбить, его самого взять в плен и доставить в Багдад. Если исполнишь мое повеление, Азербайджан, приданое Зубейды хатун, подарю тебе!" Алчность Садаги дорого обошлась ему. В кровопролитном сражении Бабек пленил его военачальника Ахмеда ибн Джунейда…

Но иногда силы Бабека дробились. Местные феодалы то принимали сторону Бабека, то переметывались на сторону халифа Мамуна. Феодалам исстари нравилось двоевластие. Они вели игру, выгодную им, желая, чтобы война между Бабеком и халифом не прекращалась, и они в этой суматохе делали все, что им заблагорассудится. Бабек отнял у феодалов земли и раздал их крестьянам. Феодалы, лишенные владений, вступали в столкновения с крестьянами. Бабек положил конец засилью феодалов в Азербайджане. "Уймитесь! Все вы обязаны служить в народном ополчении!"

Заключив мирный договор с византийским императором Михаилом II Заикой[123], халиф Мамун несколько успокоился по поводу западных границ халифата. Отозвал половину своего войска с границы с Византией. Затем, набрав новое войско в Багдаде, Хорасане и арабских провинциях, велел возглавить его Мухаммеду ибн Хамиду и послал его против Бабека. Азербайджан опять объяло пламя. Бабек вынужден был призвать каждого десятого жителя страны. Теперь у него было пятидесятитысячное войско, тридцать тысяч которого составляла конница.

Пожар войны разгорался с обеих сторон. Никто не знал, когда он погаснет. Халиф Мамун возлагал беспредельные надежды на Хаштадсарскую битву.

Бабек тоже действовал искусно, стараясь продлить время мелких стычек, чтобы решающее сражение пришлось на зимнюю пору. Он знал, что халифские войска, привыкшие к теплу, не вынесут зимних холодов в горах…

XXXII БАЗЗСКИЙ ТИГР

Перед бурей море вздымается.

Вершина Хаштадсара белела с того дня, как солнце вошло в созвездие Рыбы. Снег шел не переставая, островерхие скалы были покрыты снегом. Говорили, что такой зимы сроду не бывало. Это было" на руку Бабеку. Мороз пуще холеры устрашал халифские войска. Дороги были завалены снегом. Многие караваны на долгие недели застревали на постоялых дворах. На некоторых дорогах даже помещения для гонцов были заперты. Моллы, находящиеся в халифских войсках, день и ночь молились, упрашивая аллаха, чтоб он остановил буран. Все было бесполезно, природа делала свое дело. Враги в утешение твердили, дескать, аллах сам покарает Бабека, ибо по его милости они угодили в такую метель… Надо переждать, иного выхода нет.

Ставка Бабека разместилась в большой пещере, неподалеку от вершины, на восточном склоне Хаштадсара. Отсюда поступали: приказы в народное ополчение. Здесь начальники обменивались мнениями, советовались. Каждый приказ предварительно взвешивался, обсуждался. Малейший промах мог нанести большой урон; ополчению.

Как только разразился буран, ставка Бабека превратилась в соколиное гнездо. Сюда вела тропа, еще более узкая и крутая, чем Текекечян в Баззе. В метель даже гонцы Бабека иногда сбивались с пути и вынуждены были возвращаться вниз, в войсковой стан. Потом нашли средство: из лагеря в ставке протянули веревку длиною версты в три, кое-где ее обмотали вокруг камней, чтоб держалась крепко. И если надо было в буран посетить ставку, то поднимались в гору, держась за веревку и делая передышку.

За ночь у входа в ставку Бабека столько снега наметало, что утром бойцам еле удавалось разгрести его. Чуть пониже ставки, под скалой Гавал, была удобная площадка. Здесь стоял в постоянной готовности отряд личной охраны Бабека.

Благоволивший к хуррамитам византийский император Михаил II Заика вел тайную переписку с Бабеком… Его гонцы довольно часто, держась за веревку, с помощью хуррамитских воинов: поднимались в "соколиное гнездо". Но ждать помощи от византийцев было бесполезно. Императора сейчас больше всего волновала собственная судьба. Рабы под предводительством Фомы восстали против своих хозяев. К рабам примкнули и монахи. Хотя переписка и продолжалась, император ничем не мог помочь Бабеку. Бабек более всего полагался на свое войско и одним из важнейших, условий считал дисциплину среди бойцов.

В Хаштадсаре все еще бушевала метель. Чтоб не замерзнуть, часовые бегали возле своих постов. Иногда, чтоб согреться, и вино пили. Это Бабек позволял.

Без разрешения Бабека часовые никого не пропускали в ставку. Это распространялось и на самых влиятельных военачальников. Даже супругу Бабека, Кялданию, даже сына его, Атара, и тех без разрешения никто не осмелился бы пропустить в ставку. Баруменд тоже не могла подняться к сыну без его разрешения. Порядок в. народном ополчении был твердым. Нарушители подвергались тяжелому наказанию.

Младший брат Бабека, Абдулла, подрос и служил в войске. Однажды он решил без разрешения провести в ставку схваченного лазутчика. Абдулла был в подпитии и потому избил часовых, попытавшихся остановить его и даже поднял на них меч:

— Да кто вы такие, дурачье! Что я не могу пройти к моему родному брату?!

Часовые и Абдулла скрестили мечи. И Абдулла и один из часовых были ранены…

Бабек приказал:

— Посадить его в пещеру, не давать ни еды, ни воды! Пусть знает, как после возлияния поднимать меч на часовых!

Слух о выходке Абдуллы дошел и до Баруменд в Базз. Мать понимала, что Бабек сурово накажет его. Письмо, с ее слов написанное, было послано с гонцом в Хаштадсар: "Бабек, считай, что я бросила свой гелиб между вами[124]. Ради меня прости Абдуллу. Назначь какое угодно наказание, только не убивай…"

Из-за упоминания о женском покрывале Бабек вынужден был пойти на уступку. Велел выпустить вконец закоченевшего Абдуллу из холодной пещеры.

Абдулла знал строгость Бабека. Но он никак не мог поверить, что тот захочет всерьез наказать родного брата. Заносчивый и хвастливый Абдулла после этого случая приутих.

Бабек говорил: если в войске начнется неразбериха, то поражение неминуемо.

Войско Бабека Хуррамита готовилось к сражению, которое должно было стать решающим. Не знал покоя и халиф Мамун. Халифские войска возглавлял он сам, тратил много средств на разведку. Ради денег лазутчики лезли из кожи вон. Каждый день бойцы Бабека задерживали многих подозрительных в различном обличье.

В те самые солнечные дни, когда в Баззе встречали и провожали послов, сторожевые соколы перехватили еще одного голубя-письмоносца — этот улетал из крепости. На шее голубя было письмо, в котором говорилось: "Больше не посылайте вестей с голубями. Последнее время Бабек завел в Баззе много обученных соколов. Они перехватывают голубей на лету, письма попадают в чужие руки. Придумайте какой-нибудь другой способ связи".

С тех пор Бабек и заподозрил начальника крепости Мухаммеда ибн Баиса. Покойный тесть, Шахраков сын Джавидан, не однажды ему говорил: "Не спускай глаз с Мухаммеда. Он храбр, расторопен, но ради своей выгоды без раздумья отрубит сотню голов и не раскается. Стараясь не обидеть, держи его под приглядом".

После того, как был перехвачен посыльный голубь, подозрения Бабека увеличились. Что-то тревожило Мухаммеда. Ныне, когда один за другим попадались в руки халифские лазутчики, очень многое прояснялось: "Вероятно, к этому руку Мухаммед приложил. В любом случае надо все точно разузнать, предатель должен быть выявлен".

Беспокойство Бабека росло. Душу его обуяли подозрения: "Не будь топорище из дерева, топор не срубит ни одной веточки! Надо во что бы то ни стало найти и покарать предателя".

В последнее время в стан хуррамитов пробирались люди, внешне ни у кого не вызывающие подозрения. Сюда пробился некий слепой дервиш, несколько дней провел в стане и все время проклинал халифа Мамуна, настоятельно твердил, что хочет увидеться с Бабеком и благословить его. Дервиша отвели к Бабеку. "Баззский сокол" сразу же узнал его. Бабек видел этого дервиша очень давно, еще тогда, когда выводил караван Шибла из Хорасанских ворот-Багдада. У Бабека очень остро было развито природное чутье. То, что дервиш слишком часто ругал халифа, заставило его усомниться в искренности слепца. "Что-то этот дервиш не нравится мне, а ну-ка" проверим", — подумал он и приказал:

— Уведите его и отрубите голову! Старик-дервиш тотчас повалился на колени:

— Светоч мира, помилуй меня. Как ты проведал, что я на старости лет, когда одной ногой стою в могиле, стал лазутчиком, служу Мамуну? Прости меня, корысть взыграла, согласился служить халифу. Пожалей меня, храбрец! Гнездо для слепой птицы вьет сам аллах. С именем, аллаха припадаю к твоим ногам, не губи меня!..

Все поразились: "Как Бабек догадался, что этот старый дьявол- лазутчик?!" А дервиш продолжал канючить:

— Я — человек, который, покинув родину, пешком обходит мир… Был беднее даже птиц, диких зверей. Будь проклята корысть!. В день, когда по приказу Мамуна отрубили голову его брату Амину, ты, бросив в мой кошель дирхем, осчастливил бездомного раба-божьего. Хоть я и лишен зрения, слух у меня хороший. Голос твой поныне стоит у меня в ушах, помилуй меня!

Бабек нахмурился:

— Твое желание можно выполнить, — вымолвил он. — Но ты должен правду сказать: к кому ты шел? Кому весть нес? Дервиш стал бить себя по голове и причитать:

— Пусть создатель обрушит на меня камнепад, не знаю. Когда меня послали сюда, имени здешнего предателя не назвали. Я знал только, что он сам должен был подойти ко мне и сказать, сколько в эти дни получите подкрепления из тыла.

Бабек был грозным, неукротимым и храбрым, но обычно у сильных и честных людей бывает детское сердце. По искренности слов, по дрожи в голосе дервиша Бабек понял, что тот не лжет. Он сжалился над дервишем:

— Не убивайте старика. Грех поднимать руку на этого безоружного беднягу. По жадности своей угодил в западню. Отпустите, пусть уходит и живет сколько ему суждено…

Много ниже ставки, у подножия Хаштадсара, до утра виднелись огни. В лагере бойцы зажигали костры и при их свете до утра обучались ратному делу. А снег все валил и валил. Иногда громко голосили войсковые петухи. А иногда оттуда доносился лай собак. И ночью за веревку, ведущую к ставке, брались руки. Гонцы, военачальники, поднимались или же спускались. У поднимавшихся часовые спрашивали:

— Кто идет?!

— Пламя!

— Кричат ли ваши петухи?

— Кричат!

— Лает ли собака?

— Лает!

"Пламя!" означало: "Я из войска Бабека", и все другие ответы на вопросы подтверждали принадлежность к войску Бабека.

Бабек менял в день по два раза пароль и отзыв. Он боялся, что в такие снежные ночи лазутчики могут пробраться в ставку.

Халиф Мамун обещал годовой доход целого города тому, кто доставит голову Бабека. Даже дал слово, что тому, кто принесет голову Бабека, дарует приданое Зубейды хатун — Азербайджан. Корыстолюбие, алчность подвели уже многих под меч Бабека. По-прежнему находились такие, которые стремились разбогатеть и зарились на вознаграждение за голову Бабека.

Который день уже Бабек не знал покоя: "Кто же среди нас предатель? Неужто Мухаммед? Ну, чего ему недостает? Нет, может, я ошибаюсь. Эти халифские лазутчики хоть язык отрежь, никак не называют его имени. Что же делать?"

От напряжения и бессонницы глаза Бабека покраснели. И он сам, и конь его нуждались в отдыхе. Гарагашгу надо было перековать и запереть на сорок дней[125] Сколько коней гибло в каждой битве, сколько мечей и щитов выходило из строя! К счастью, и отцовский меч, и ветрокрылый конь Бабека все еще были целы-невредимы. Но конь нуждался в передышке, а меч — в заточке. Да и Бабеку надо было отоспаться. Военачальники советовали Бабеку несколько дней не покидать ставку и никого не принимать. Успех будущих битв во многом зависел от самочувствия Бабека.

Но Бабеку не удавалось отдохнуть, по ночам сон не шел к нему. Все думы были заняты предстоящими битвами. Как-то, не снимая доспехов, Бабек прилег на красный войлок, разостланный у очага. Но никак не мог заснуть. Тихонько вошел один из часовых:

— Великий полководец, ваши братья желают увидеться с вами.

— Просите, пусть войдут.

Часовой, поклонившись, вышел. Бабек встал, поворошил головешки в очаге. Огонь разгорелся, стало светлее. Бабек оправил на себе одежду: "С добрыми ли вестями так поздно? Может, Абдулла с Муавией нашли предателя? Я ведь им поручил это дело…"

Дым очага покалывал глаза. Когда Бабек прикреплял к поясу меч, кончик его коснулся стоящего в углу кувшина, полного вином и прислоненного к кувшину тамбура. Кувшин промолчал, а натянутые струны тамбура издали мелодичный звук.

Бабек подумал: "Если Абдулла и Муавия нашли предателя, награжу их. Даже позволю сесть и вместе со мной вдоволь выпить муганского вина. Из-за Абдуллы мать обиделась, дескать, разве вы не братья, как же ты решился подвергнуть его такому наказанию. Но мать должна знать, что на войне родичей-братьев нет, есть воины".

Войлочная дверь пещеры раздвинулась. Вошли Абдулла и Муавия. Оба от дыма закашлялись… С их одежды свисали сосульки, каждый из них напоминал снеговика. Бабек несколько раз махнув ресницами, холодно и устало глянул на "снежных людей".

И у Абдуллы, и у Муавии виднелись только глаза да носы. Бороды, брови и усы заиндевели. Мороз разукрасил ножны их мечей причудливыми узорами — такими, что даже тавризским умельцам не вывести.

Бабек, не спрашивая ни о чем, прохаживался возле очага. Изредка останавливал недовольные взгляды на Абдулле, через плечо у которого висела шелковая сума: "И разобиделась же мать из-за тебя на меня! Даже только приехавшие в Базз Гаранфиль с Ругией просили за тебя. Так нельзя, братец, порядок для всех один".

Братья не осмеливались при Бабеке даже руки протянуть к огню. Последнее время главный жрец столько твердил о святости Бабека, что превратил его чуть ли не в пророка Ширвина. Всем казалось, что великий Ормузд его с небес прислал. Наконец Бабек, прищурив слезящиеся от дыма глаза, кинул испытующий взгляд на озябших братьев, которые стояли, не смея шелохнуться:

— Ну, храбрецы, что нового? Наверное, голову лазутчика притащили? Иначе не будили бы меня среди ночи!

Абдулла поглядел на Муавию, а Муавия — на Абдуллу. Оба пожали плечами:

— Голову не принесли, — тихо ответил Абдулла. — Если тебя волнует предатель, находящийся среди нас, то будь спокоен. — Абдулла кашлянул, и продолжил: — Рано или поздно мы его найдем… Перехвачен караван, что шел из Багдада в Дербент. Из-за снежных заносов на всех путях-дорогах он, оказывается, на несколько недель застрял в нашем, билалабадском караван-сарае. Наш гонец на обратном пути из Базза заглянул туда и приметил этот караван. Как только гонец сообщил нам об этом, мы отправились туда и проверили, что и как. Караванщики сначала утверждали, что съестные припасы на продажу везут. Оказалось, это — ложь. Это караван багдадского Дома мудрости. В Дербент, а оттуда в Китай направлялся. С караваном несколько ученых ехало. Говорили, мол, должны что-то привезти для строящейся в Багдаде башни звездочетов. Многие ученые владеют разными языками. Есть и такие, что наш язык знают. Хочешь-оставим их переводчиками. Вместе с учеными один старый поп едет. У него на шее — большой золотой крест. Лицо в таких рябинках, что в них камни для пращи поместятся. А поди же, ни с кем не считается. На мудреца похож. Мы его заподозрили. Только он с уважением произносит твое имя. Говорит, отведите меня к Бабеку, хочу повидаться с ним. Бабек должен знать меня. Сколько ни старались мы, себя он не назвал, сказал, дескать, только с Бабеком буду говорить, и конец. Обыскали его, но оружия при нем не оказалось, только целый верблюжий вьюк. — Абдулла снял с плеча и опустил на пол шелковую суму. — А это книги того старика. Говорит, подарю Бабеку. Конечно же, в такую пору мы не могли сразу привести его в ставку. Пришли у тебя разрешения спросить.

Бабек не любил перебивать говорящего. Тех, кто мешал высказаться, считал невежами. Потому и вытерпел пространное словоизвержение Абдуллы и наконец сказал:

— Да простит вас великий Ормузд! Наверно, тот старик — философ аль-Кинди. Где он сейчас? Я давно хочу видеть этого "попа".

— Здесь он, поблизости, — обрадованно вступил в разговор Муавия. Цепляясь за веревку, мы еле-еле подняли его на площадку где стоят дозорные. Позволь, пойдем приведем.

— Ведите! Нельзя старика в трескучий мороз держать во дворе… А где другие ученые?

— Внизу, в стане.

— Приведите аль-Кинди, затем спуститесь в стан и скажите от моего имени, чтоб ученых разместили в шатрах возле очагов. И как следует накормили-напоили.

— Есть!

Абдулла и Муавия удалились…

XXXIII ФИЛОСОФ И ПОЛКОВОДЕЦ

Один день ученого человека равен целой-жизни невежды.

Арабская поговорка

…У самого входа в пещеру буран чуть было не свалил с ног старого философа. Но он устоял. Войдя, обвел глазами стены пещеры: "Это — логово тигра". Старик едва держался на ногах. Шапка свалилась с головы. Бабек поднял скатившуюся к винтовому кувшину шапку гостя, стряхнул с нее снег и надел на голову старика.

— Мои предположения всегда оправдывались. Вы — философ-аль-Кинди, не так ли?

Долговязый философ съежился от мороза и словно бы уменьшился ростом. Раскрыв свои умные старческие глаза, и тяжело размыкая ресницы, покрытые льдинками, как бисером, он глядел в упор на Бабека. Его зеленые глаза увлажнились. Тщетно пытался он ответить на вопрос Бабека. Борода его дрожала, поределые зубы во рту стучали, рябое лицо тряслось.

Бабек, взяв старика за руку, подвел к очагу, усадил на низкий сень, покрытый белой овчиной:

— Здесь тепло, снимите абу.

Философ попытался снять длинную абу, не вставая с места, но руки в набухших жилах заледенели и отказывались слушаться. Бабек, сняв абу со старика, кинул ее на кувшин с вином. Старик ощутил запахи кожи и войлока. Философ аль-Кинди сейчас почувствовал, что Бабек не дворцовый неженка, а лев, чья жизнь проходит в горах и долах. Ставка Бабека Хуррамита показалась ему странной. К тому же, здесь не жгли уда и сандала. В очаге пылали ветки держидерева…

Бабек устроился на другом пне, напротив гостя. Философ подобно глухонемым размахивал руками и пытался что-то объяснить Бабеку. Старик еще не отогрелся, язык его заплетался, зубы стучали и подбородок дрожал, но проницательные зеленые глаза многое говорили Бабеку: "Ты — стойкий человек! Не каждый полководец выдержит такую стужу, такие лишения".

Под добрым взглядом аль-Кинди Бабек вспомнил времена, когда служил вожатым каравана, вспомнил дни, когда читал книгу этого философа "Дороги". Книга аль-Кинди понравилась Бабеку. Еще тогда он убедился, что аль-Кинди великий философ. Халиф управляет государством, используя ум таких ученых. Правитель, который предпочитает меч разуму, в конце концов проигрывает. Бабек думал про себя: "Если бы и у меня были такие ученые! Халиф Мамун содержит в Доме мудрости шесть тысяч ученых. Причем, большинство их — персы, азербайджанцы. Значит, халиф не только землю грабит, но и умы обирает. Халиф строит в Багдаде большую обсерваторию. Ученые будут там изучать небесные тела. И в этом я завидую ему".

Философ аль-Кинди понемногу согревался. Потирал руки, поглаживал дрожащими пальцами длинную, пышную мокрую бороду и усы, смахивал воду с седых бровей… Стражники принесли еду. Бабек предложил философу кубок вина:

— Выпей, согрейся.

Философ спокойно осушил кубок, улыбнулся. Он пристально разглядывал Бабека. В его воображении Бабек рисовался величавее и внушительней и Абу Муслима, и Муканны, и Джавидана. На шлеме Бабека многие мечи оставили свои отметины. Густо сплетенная кольчуга его вынесла множество ударов.

К старому философу возвратился дар речи, он, улыбнувшись, покачал головой:

— Если бы всегда разум преобладал над силой, мечи не обнажались бы.

Бабек сказал:

— Увы, еще не все способны здраво мыслить. Одному хочется мирно жить в своем краю, а другой норовит растерзать его.

— Это так, игид. Какому полководцу ты позавидовал бы?

— Спартаку. Он был предводителем угнетенных[126].

— А Александру Македонскому не позавидовал бы?

— Нет, всех захватчиков ненавижу, тем более Александра Македонского! Бабек посерьезнел. — Некогда врач Александра — Каллисфен называл его "защитником мира". А в действительности, Александр больше разрушал, чем строил, созидал. Он не мог бы? стать "божьим подарком"[127] для стран Востока. Александр предал огню священную книгу огнепоклонников. Как же я могу завидовать этому убийце? Кроме мучений, пыток и страданий Александр не принес народам Востока ничего. Врач Каллисфен неправильно написал. Александр не был ни ученым, ни пророком. Он был захватчиком. Более кровожадным, чем халиф Мансур.

Старому философу аль-Кинди нравились умные, мыслящие, знающие люди. И Бабек с первого взгляда произвел на него прекрасное впечатление. Если бы он сумел вырвать из своего сердца привязанность к халифу Мамуну, возможно, навсегда бы остался здесь и служил бы Бабеку. Философ раскаивался, что завел речь об Александре Македонском. Бабек, почувствовав это, осторожно посмотрел на философа и произнес:

— А что, если выпьем еще немного вина? По-моему, лучший ключ к пониманию - муганское вино. На что нам Александр! Я и на тамбуре сыграю для вас. В свое время Гаранфиль музыкой вернула способность говорить халифу Гаруну, не то могила главы врачей Джебраила давно поросла бы травой. А мне хотелось бы "вылечить" вас муганским вином. Принести еще вина?

Философ мысленно произнес: "Да простит создатель твои прегрешения" — и кивком изъявил свое согласие.

Бабек встал и перенес поближе кувшин с вином, наполнил большие глиняные кубки. Запах вина нравился старику.

— Прекрасный напиток!

— Да вы — христианин, вам можно пить вино; — улыбнулся Бабек. — Пусть боятся вина мусульмане.

Философ движением головы показал Бабеку, чтобы тот поднял кубок. Бабек сказал:

— Клянусь духом пророка Ширвина, если выпьете еще один ритл муганского вина, превратитесь в соловья.

Философ так поспешно осушил кубок, что несколько капель вина пролилось на его длинную бороду, а оттуда скатилось на золотой крест. Аль-Кинди отер бороду, откашлялся и громко зачмокал губами, пахнущими вином.

Вновь опорожнили кубки. Лица уже покраснели, стали цвета пылающих углей. Крупные рябины на лице старого философа теперь казались Бабеку своеобразными цветами. "Какой красивый поп, давеча мороз сковал его и вжал в абу, а теперь он отошел".

Бабек сказал:

— Не пойму, почему пророк Мухаммед запретил мусульманам пить вино? Такой прекрасный напиток! Этот мир для жизнелюбов-хуррамитов — рай, а для хмурых мусульман — ад…

— Да, да… Такого вина нигде не найти. Под конец жизни поэт Абу Нуввас не пил ничего, кроме муганского вина. Жаль Абу Нувваса. Он был великим поэтом.

При имени Абу Нувваса Бабек встал, взял тамбур, настроил его и вновь устроился на пне, у очага. Вино прибавило блеска его карим глазам. Если бы Абдулла и Муавия, которых он недавно так холодно принял, были здесь, он сейчас не отпустил бы их. "Вы устроили мне встречу со знаменитым философом аль-Кинди, садитесь- выпьем", — сказал бы он им.

Беседа полководца с философом ладилась. Они даже не слышали завывания бушующего во дворе ветра. Ураган ревел так, словно решил сдвинуть с места гору Хаштадсар. Но слух старого философа услаждали приятные звуки тамбура. Бабек, играя, пел стихи Абу Нувваса:

Похитили жизнь мою
взгляды твои,
И грудь мою бури
внезапно пронзили насквозь,
Отрава любви
растворилась в крови
И сердце, растаяв,
по телу всему разлилось.

Философ аль-Кинди повеселел, покачивал в такт звукам тамбура плечами. Время от времени Бабек переставал петь и играть, восхвалял дары Страны Огней. Говорил, что в Азербайджане изготовляют такие вкусные и ароматные вина, что равных во всем мире не сыщешь. На Мугани, в Мили и Ширване произрастает такой виноград, что когда девушки осенью собирают его, то пьянеют только от запаха. Глянешь, а девушки в винограднике, взяв чашки-ложки, играют и пляшут. Стороннему человеку может показаться, что они с ума сошли.

Философ рассмеялся:

— Полководец, я так охмелел от муганского вина, что хочу сплясать, как те девушки.

— Послушайте, спою вам еще одно стихотворение Абу Нувваса.

— Спой, я люблю Абу Нувваса.

Проникновенные звуки тамбура слились с нежными строчками поэта:

Как солнце, на закат идущее,
как восходящая луна.
Такой неизъяснимой прелестью
ты, юная, озарена!
А с белыми твоими пальцами
И венценосной головой
Не маки ль поделились вешние
своей расцветкой огневой?!

— Ну как, нравится?

— Конечно, я ведь сказал, что люблю Абу Нувваса. И завидую ему. Он был необыкновенным поэтом и человеком.

— Как?

— Ни в черта не верил, ни в бога. Иногда клялся именем аллаха, но веры у него не было. К тому же был дерзок. Однажды имам в мечети читал коран. Когда он произнес: "Нет аллаха, кроме аллаха", Абу Нуввас прервал его: "Нет аллаха, кроме хлеба!"

— Мудро сказано.

Аль-Кинди продолжал:

— Находчивость несколько раз спасала Абу Нувваса от гнева Гаруна ар-Рашида. Поэт был большим шутником и больше всего от него доставалось духовенству. Однажды опять при чтении корана в мечети, в одном месте текста имам воскликнул: "Эй, гяуры!" Не успел имам произнести: "Эй, гяуры!", как Абу Нувас встал и откликнулся: "Мы здесь!.."

Бабек спросил:

— А каково ваше мнение о старом поэте Абуль Атахийе? Нравятся ли вам его стихи?

— Нет, поэт Абуль Атахийя пишет о жизни в загробном мире. Духовенство перетянуло его на свою сторону.

— Я слышал, что прежде Абуль Атахийя, так же, как и Абу Нуввас, был весельчаком. Отчего же потом стал аскетом?

— Когда я еще был наместником, Абуль Атахийя был стольником халифа Мехти, — возвратился философ в прошлое. — Он приобрел во дворце большое влияние, к тому же халиф Мехти никому, кроме него, не доверял своих тайн… И во времена халифа Гаруна Абуль Атахийя был на виду и считался одним из любимых поэтов халифа. Главный визирь Гаджи Джафар тоже пригрел Абуль Атахийю. Сочинял музыку на его стихи. Эти песни облетели весь халифат. Певицы на больших пирах сначала исполняли стихи Абуль Атахийи, а затем уж Абу Нувваса. Увы, Абуль Атахийя стал вздыхать о рабыне, которую звали Отбану. Стрела любви Абуль Атахийи угодила в камень. Отбану даже видеть его не хотела. Поэт предался скорби. Стал соблюдать орудж — пост, прилежно совершать намаз. Халиф Гарун бросил Абуля Атахийю в темницу, чтобы тот одумался и вновь писал стихи. Однако, выйдя на волю, поэт примкнул к духовенству. Решил посредством религиозно-мистических стихов освятить жизнь, очиститься от скверны.

— Вероятно, сейчас Абуль Атахийя совсем обеднел? Халиф Мамун ведь не любит тех, кто пишет о загробном мире.

— Конечно… Хоть вы и враги, но я должен сказать, что халиф Мамун мудрый государь. Хорошим поэтам, хорошим ученым оказывает большие почести.

По обычаю хуррамитов нельзя было обижать гостя, Бабек промолчал, хотя ему и не понравилось, что в его присутствии хвалят Мамуна, подумал: "Еще бы не мудрый государь! Скупил таких, как ты, и засадил в клетки. Во дворце халифа вы подобны четкам у него в кармане. Когда ему вздумается достает и заставляет щелкать. Жаль, что ваши дарования служат таким деспотам!"

Бабек, не вступая в спор с гостем, сказал:

— Многие стихи Абуль Атахийи мне тоже не нравятся. Вот послушайте, о чем он пишет:

Пусть тот, кто жив еще,
слова мои услышит
И в памяти своей
их мысленно запишет.
Заложник смерти я,
живу на белом свете,
Не тратя сил на то,
чтобы избегнуть смерти.
За семь десятков лет,
придя к черте конечной,
Я, смертный, обрету
приют последний, вечный.
Живому каждый миг
готовит перемены,
Сегодня-завтра пасть
любые могут стены.

— По мнению этого поэта, выходит, что надо, пока живешь, не выпускать из рук платка, чтоб вытирать слезы. Сам себе руки-ноги должен связать и сидеть, ожидая смерти… Но ведь человек до последнего дыхания не должен отказываться от жизни.

Прислонив тамбур к кувшину с вином, Бабек подвинул поближе к философу свой пенек, покрытый овчиной:

— Некоторые мысли суфитов я разделяю.

— Среди суфитов много мудрых людей. И среди суннитов, мотазилитов, мурчиатов, шиитов много крупных ученых и сильных поэтов. Надо считаться с их мудрыми высказываниями. Но с некоторыми можно и поспорить. Я прочту вам одно стихотворение суфитки Рабийи аль-Адазийи. И аль-Кинди начал нараспев:

Смерть тому, кто не верит в тебя, о Аллах!

Если адского я испугаюсь огня
И в неверье впаду, испытав этот страх,
Ввергни тотчас же в ад, не жалея, меня!
Пламя веры во мне — наивысшая страсть,
Я прожить без тебя не желаю и дня.
А заметишь, что в рай помышляю попасть,
От святых его врат прогони ты меня!

— Нет, такие стихи не нравятся мне, — сказал Бабек. — Я разделяю только дельные мысли суфитов. Например, они говорят, что бог должен быть в сердце у человека. Кто хочет обратиться к богу, тот должен воззвать к своей совести. Суфиты говорят, что в жизни человека существует только любовь, будь то любовь к человеку, женщине, отчизне… Разве эти мысли ничего не стоят? Суфиты называют аллаха "высшим разумом". Это воспринято ими у древних греков. И в странах, не входящих в состав халифата, живут мудрейшие люди. У них тоже следует поучиться. Эти люди советуют выбирать халифов из народа.

Аль-Кинди задумался: "Откуда такие познания у Бабека? Всю жизнь орудовал мечом, когда же он приобщился к наукам?!"

После некоторого молчания аль-Кинди завел речь о зындыгах. Бабек высказал свое сужденье и о них.

— Зындыги выдвигают интересные мысли, но среди них нет единства.

— Во времена моего наместничества зындыги подняли смуту, — снова вспомнил прошлое аль-Кинди. — Но халиф Мехти раздавил их… Вы правы. В их среде случались глубокие разногласия. Иные из них вообще отрицали существование аллаха. Они даже личность пророка брали под сомнение… Зындыги считают, что мир существовал всегда и будет существовать вечно, без каких-либо изменений. Они утверждают, что люди, подобно зеленой траве, произрастают из земли, а потом, как трава же, увядают, выгорают и смешиваются с землей; никто не знает, откуда возникает эта трава и куда исчезает. Зындыги выражают в основном настроения персидской аристократии. Стремятся возродить Сасанидскую империю. При халифе Гаруне зындыги даже пикнуть не смели. Халиф Мамун часто меняет свои пристрастия, теперь выказывает им расположение. Халиф большой хитрец. Он подобно трудолюбивым пчелам умеет снять взяток даже с ядовитых цветов… Сейчас он стремится поколебать самых влиятельных духовных деятелей ислама. Противопоставляет им логическое мышление сильных ученых.

— Философия зындыгов имеет глубокие корни, — сказал Бабек. — Но ныне халиф Мамун прислушивается в основном к мнению мотазилитов. Сейчас во дворце преимущество на их стороне.

— Конечно… Ныне халиф Мамун даже указ издал о распространении учения мотазилитов по всему халифату.

Бабек кивком дал знать, что ему уже известно и это.

— Мотазилиты хотят переделать коран, внести изменения в его главы. Словом, они ратуют за новый подход к корану и религии. Мотазилиты категорически возражают против содержащегося в коране изречения: "Что написано на лбу человека, то с ним и будет! Все в руках судьбы!" По их мнению, каждый приходящий в этот мир человек совершенно свободен в выборе. Он, если пожелает, может заняться добрыми делами, а может — дурными. Человек — не игрушка судьбы! Мотазилиты считают, что даже аллах не волен в своих поступках: он всегда стоит на страже справедливости и карает тех, кто совершил прегрешения. Мотазилиты высоко ставят науку, сознание, разум. Они утверждают, что халифатом можно управлять, опираясь не только на религию, но и пользуясь научными познаниями, научными идеями. А религиозное мышление следует применять только в религии. Духовенство называет философию "опасной наукой", "наущением шайтана". Мотазилиты же, наоборот, высоко ставят философию, предпочитая ее даже логике. — Аль-Кинди умолк, надолго задумался. Потом отчего-то вдруг завел разговор о пророке Мухаммеде. — Понимаешь, пророк Мухаммед создал сильную религию. Мне кажется, что мотазилиты не смогут существенно повлиять на нее. Не смотри, что я и сам тоже помогаю мотазилитам. В настоящее время религиозные взгляды намного преобладают над политическими. Мусульмане истово поклоняются пророку Мухаммеду, наизусть знают коран. Ислам находится в отроческом возрасте. Отрочество и в жизни людей — бурное время. Как только ислам выйдет из этого отроческого периода, он проживет века. Тебе известно, я — христианин. И не очень-то расположен к исламу. Но надо всегда говорить правду, придерживаться истины. Сильнее истины в мире ничего нет. Молчишь? Видимо, не согласен со мной.

Бабек многозначительно улыбнулся, сдвинул брови и карими своими глазами обвел рябое лицо аль-Кинди. Его взгляд означал: "Говори, старик, говори, я готов выслушать тебя до конца".

Старый философ стремился показать себя знатоком и ценителем ислама. Казалось, будто он дает Бабеку урок по корану:

— Коран предписывает, чтобы человек учился с колыбели до могилы. Разве это не великое уважение к науке? Разве это не предоставляет широкое поле деятельности ученым? Коран предоставил всем мусульманам равные права. Это ли плохой закон? Коран даровал женщинам большие права. Насильно выдавать женщину за нелюбимого человека коран почитает грехом. Через четыре месяца и десять дней после смерти мужа, овдовевшая женщина может сама распорядиться своей дальнейшей судьбой, может выйти за кого пожелает. Шариатом запрещено жениться на родственниках по крови и по молоку. Когда такие родственники вступают в брак, порой производятся на свет уродцы. А это наносит ущерб наследственности. Разве все это не для счастья человека? В коране написано: "Кто в пятницу подровняет бороду, семьдесят болезней минует его". Вы, наверно, сами понимаете, что это означает. Большинство болезней происходит от нечистоплотности. По-моему, омовение перед каждой молитвой, пятикратный намаз сами по себе полезны. И тело человека очищается, и все его суставы пять раз в день двигаются. Человек избавляется от лени, обретает бодрость. У кого много детей, тот считается истинно божьим человеком. Чем больше младенцев появится на земле, тем полнее расцветает мир. Младенец — цветок человечества. Коран велит: "Пусть всегда среди вас царит единство". Там, где единство, человек избежит дурных помыслов. Без единства невозможно одержать победу в битве. Послушай, какое определение дает аллаху коран: "Аллах — само по себе самостоятельное, всесильное, всеведущее, всеобъемлющее, вечное, единое существо".

Вино развязало язык философу аль-Кинди. Он говорил все горячей и вдавался в вопросы все глубже. А Бабек не перебивал его, обдумывал и взвешивал каждое высказывание собеседника.

— Великий ученый, — Бабек наконец вступил в разговор. — Знай, что я никогда не был против ислама, против корана. Я против тех грабителей, палачей и торговцев людьми, которые используют коран в своих корыстных целях. Я всегда был против аббасидских халифов, которые, прикрываясь этим вероучением, вели захватнические войны, и готов предать мечу их всех. Я всегда был на стороне учения, которое защищает свободу, справедливость, и впредь буду его сторонником.

Аль-Кинди уже освоился и держался вполне свободно:

— Извините, — резко произнес он, — кого вы называете захватчиком, грабителем, работорговцем? Какая разница между приносящими человечеству неисчислимые бедствия полчищами халифа и вашим хуррамитским войском? И те, и другие проливают кровь, и те, и другие разрушают города и села, и те, и другие приносят людям слезы, страдания, несчастья. Халиф Мамун, прикрываясь исламом, желает укрепиться на троне, а вы, прикрываясь маздакидской религией, хотите утвердить свое владычество. По-моему, и халиф, и вы несете человечеству несчастия!

Философ не успел договорить, как Бабек резко поднялся с места и рывком сдвинул меч так, что зазвенела кольчуга. "Зубы, — крепость языка". Почему этот старый поп с гнилыми зубами распустил свой язык? В ставке хуррамитов словно бы молния разразилась.

Бабек сжал кулаки:

— Опомнись, старик! Ты ставишь грабителя-халифа в один ряд со мной?! Жаль, что ты — гость, к тому же человек ученый… Не то… Бабек Хуррамит не приносит несчастий человечеству! Он воюет за счастье человечества!..

Красное от вина лицо аль-Кинди мгновенно пожелтело с перепугу, словно его окунули в шафран. Философ ругал самого себя: "Не надо было мне разглагольствовать". Виновато опустив голову, аль-Кинди теребил увлажненную вином седую бороду. Он забыл, что находится в хаштадсарской ставке Бабека Хуррамита, а не в Золотом дворце Багдада, где привык открыто высказывать свое мнение.

Бабек раздосадованно шагал из угла в угол. Философ медленно, словно превозмогая навалившуюся тяжесть, поднялся и нерешительно подошел к нему: "В разговоре с этим пещерным человеком мне следовало быть благоразумней…" Собравшись с духом, он изобразил на дрожащем от страха лице подобие улыбки и, раскаянно мотнув головой, притворился пьяным:

— Прости меня, великий полководец. Я малость не в себе. Поверь, виновато муганское вино. Мудрым властителям, беседующим с такими, как я, пьяными стариками, подобает быть снисходительными.

Гнев Бабека остыл. Он пожалел о своей вспышке. Взяв философа под руку, он усадил его на прежнее место и сам, как и до этого, сел напротив:

— Если бы аль-Джахиз был здесь, сочинил бы о нас что-нибудь забавное, попытался пошутить Бабек. — Ничего! Если виновато муганское вино, продолжим его уничтожение, — и Бабек налил в глиняные кубки вина.

— Аль-Джахиз — кладезь мудрости, к тому же и златоуст. Да поди же, урод и ужасный. Не дай бог — приснится. Увы, и я сам рябой, не могу похвастаться красотой, — философ старательно переводил разговор на другое.

Бабек сказал:

— Был бы ум человека светлым. А то, что лицо уродливо, не беда. Я читал книгу аль-Джахиза "Риторика". По совести говоря, хорошо написал. Мне только одно не понравилось. Всех бедуинов он выставляет благородными воинами.

Бабек разворошил чадящие в очаге головешки, огонь вновь запылал. Лицо философа было краснее пламени, Он все еще переживал за свою недавнюю оплошность. Развязав веревку, которая заменяла ему пояс, он бросил ее на абу.

— Вы живете душа в душу с халифом Мамуном, — сказал Бабек, намекнув на веревку, которой подпоясывался старик. — До каких пор христиане и иудеи будут подвязываться веревкой вместо пояса? До каких пор их жены будут ездить не на конях, а на ослах? Почему не просите халифа Мамуна отменить этот оскорбительный указ, изданный его отцом, халифом Гаруном?!

— Великий полководец, хоть больной и торопится, груша все же поспеет в срок. Если халиф Мамун отменит этот закон своего отца, багдадская знать вновь возведет на престол "халифа" Ибрагима…

Оба замолчали. Бабек, охватив руками голову, глядел на священный огонь. "Торговцы людьми, клянусь этим огнем, пока не сотру вас с лица земли, мой меч не опустится в ножны". Бабек вновь устремил свои налитые кровью глаза на аль-Кинди.

— В свое время мою мать Баруменд увезли на невольничий рынок Фенхаса… Бабек застонал. — Мать мою у Фенхаса выкупила одна старая иудейка… Правда, тут не обошлось без участия и Горбатого Мирзы, и Гаранфиль. Но если бы мне удалось разыскать ту старуху, привез бы ее в Базз и осчастливил бы.

Аль-Кинди замахал руками:

— О чем вы говорите? Та старая иудейка, о которой вы говорите, уже давно, наверно, в раю.

Философ встал, развязал свою шелковую суму и вывалил груду фолиантов в переплетах из красной и черной кожи. Горделиво передавая книги Бабеку, сказал:

— Великий полководец, подарок дервиша — листок базилика. Это — сказание "Бусайна и Джамиль", это — повесть "Лубна и Гейс", а это — "Лейли и Меджнун". А вот эта книга в черном переплете - "Калила и Димна". Она ценнее даже "Книги царей". Недавно переведена с индийского языка. Советую прочитать. Властителям полезно чтение ее.

— Эти книги для меня самое большое сокровище, — сказал Бабек и осторожно полистал "Калилу и Димну", — я их буду беречь как самый дорогой подарок на память о вас.

Бабек подумал, чем бы одарить ответно старого философа. Кроме меча, при себе нет ничего. А меч могу подарить только своему сыну Атару. Бабек полистал и другие книги, они были на персидском и арабском языках.

— Жаль, не переведены они на азербайджанский язык, — вздохнул Бабек удрученно. — Тогда бы эти книги незаменимыми стали для нас.

— Разве вы не владеете арабским и персидским? — удивился философ. — А я слыхал, что жрецы в атешгяхах обучили вас нескольким языкам… Наверно, они сами безграмотны, и вас…

Бабек ответил:

— Вы заблуждаетесь, — на лицо Бабека набежала горькая печаль, он поморщился, будто перец проглотил, глаза расширились. "Череп этого философа, как он говорит, совсем заполнился вином, опять язык распускает". С трудом сдержавшись, Бабек сказал:

— Все это время я разговаривал с вами по-арабски, но дошла ли до вас моя мысль? Хотите — перейдем на персидский. Да я вдобавок неплохо владею и армянским языком. Друг мой Сахль обучил меня сунукскому наречию армянского языка. С каждым пленным говорю на его родном языке. Я хочу, чтоб мой народ на своем исконном языке создал письменность. Чтобы эти ценные книги, подаренные мне вами, мои соплеменники прочитали на родном языке… В том-то и беда, что среди нас есть такие, которые забывают свой родной язык, изъясняясь на персидском, или на арабском. Аль-Кинди спросил:

— Кто же виноват — арабы, персы или вы сами?

Бабек, с сожалением покачав головой, ответил:

— Старик, виноваты сидящие наверху… В море большие рыбы не дают покоя малым! Ныне многие народы халифата почти забыли свой родной язык. Да, это истина! А в селах, где есть духовные школы — Мадраса, картина совсем неприглядна. Там даже пастушьи собаки и щенки, охотничьи борзые лаят чуть ли не на дворцовый лад. Я бы хотел, чтобы каждому народу была предоставлена возможность сохранить свой родной язык, свои обычаи и веру. И еще, вот вы, повидавший на своем веку мыслитель, хотели бы, чтобы на всей земле был только один язык, одна религия? По-моему, нет! — Бабек, опередив философа, сам ответил на свой вопрос.

Мысль Бабека пришлась по душе философу. Не хотел перебивать его. Кивал в подтверждение каждого его слова. А Бабек разгорячился:

— Да, да!.. Я сейчас докажу вам, — взяв в руки тамбур, Бабек коснулся одной из струн. — Слышите? Хорошо ли будет, если постоянно будет звенеть одна и та же струна?

— Слушать будет невозможно, всем надоест.

Бабек коснулся сразу двух струн:

— А теперь как?

— Теперь лучше.

— На моем тамбуре четыре струны. И у каждой — свое звучание. На индийской ситаре бывает и шестнадцать, и восемнадцать струн. По-моему, благодаря многострунности ситара нравится всем. И знаменитая восточная лютня многострунна. И уд имеет струны с прекрасным звучанием… Думаю, мысль моя понятна вам? Говорят, Исхак из Мосуда ныне пытается записывать музыку на бумаге. Будь он сейчас с нами, рассказал бы о богатстве благозвучия, о разнообразии тонов и тембров.

Аль-Кинди слушал с интересом и удивлением: "Действительно ли этот пещерный человек так умен?!" По правде говоря, философ наслышался о Бабеке много нелестного и не ожидал, что тот окажется столь рассудительным и волевым.

— Вы совершенно правы, — поддержал Бабека философ. — Если бы вы с детства воспитывались не в атешгяхе, а у меня в Мадрасе, теперь слыли бы великим философом.

— Нет, — покачал головой Бабек и смягчился. — Философы — это люди, способные трудиться в окружении книг. А я люблю скакать на коне, родился с мечом в руке и умру с мечом в руке.

— Ваши мысли ценны. Но философы…

— Это просто размышления… Вы в Золотом дворце слушали пение и Гаранфиль, и Арибы, и Снят, и Фариды. Ни один из этих, голосов не похож на другой, как и струны моего тамбура. Гаранфиль из Билалабада, Ариба, говорят, из Хутана, Снят — уроженка Тавриза, а Фарида — Ширвана. Все они из разных краев и каждая поет по-своему. Разве не лучше так? Если бы на всех пирах пела только одна из них, интерес к ней угас бы. Сколько можно слушать одну и ту же певицу?.. Тот, кто затрагивает языки и вероисповедания, совершает большую ошибку… И красота людей заключается в том, что их голоса не похожи один на другой.

— Понятно, Бабек, понятно. Недолговечны языки и религий, насаждаемые мечом.

Бабек воодушевленно продолжал:

— Народам лучше знать, на каком языке им говорить, какую веру исповедовать. Тут насилие не годится. Пусть арабы придерживаются ислама… А мы — приверженцы маздакидской веры. Наша вера создает условия для спокойной, обеспеченной жизни людей. Земля, имущество — все должно принадлежать общине, говорит наша вера. Ремесленники пусть работают сообща, доход делят поровну. Маздакидская вера учит, что женщины и мужчины равноправны; что не пристало взимать налоги с бедных крестьян… А халиф Мамун даже у попрошаек вымогает долю, будто сам нищий… Мы — сторонники свободной любви и даже вот этого красного вина.

Беседа в ставке продолжалась, никто не замечал, как летит время. Аль-Кинди пообещал Бабеку по возвращении из Китая прислать ему еще книги. И, в первую очередь, написанные им самим. Мало-помалу старого философа стало клонить ко сну. Телохранители Бабека постелили гостю в углу пещеры. Бабек сказал:

— Вижу, вам спать хочется… Ваша постель готова! Но прошу извинить, здесь не Золотой дворец, укроем вас овчиной. Аль-Кинди ответил:

— Очень хорошо. В этом — своя прелесть, ученый всегда должен быть со своим народом.

Старый философ лег в свою постель и, зевая, сказал:

— Рано утром мы должны пуститься в путь. Дадите ли нам пропуск, чтобы в пределах Азербайджана нас не трогали, и позволили беспрепятственно удалиться?

— Будьте покойны.

Вскоре старый философ заснул. Бабек подбросил в очаг сухих дров. Вокруг разлетелись искры. Во дворе завывал ветер. Бабек, не раздеваясь, прилег на войлок. Сон не шел к нему. Мысли устремлялись на поле предстоящего боя… Казалось, полководец Мухаммед ибн Гамид занес меч над его головой: "Халиф Мамун послал меня отрубить голову тебе, гяур!.."

XXXIV ССЫЛКА НА ХАШТАДСАР

Злоумышленник пуглив бывает.

Пословица

В Золотом дворце отец на сына, а сын на отца не могли положиться. Халиф Мамун совсем потерял голову. Он никому, кроме матери — Мараджиль хатун, не доверял. Халиф сомневался даже в своей красавице-жене, которую на свадьбе осыпали жемчугами: "Наместника Савадской области Гасана я заточил в дом умалишенных и сжил со свету. Могу ли довериться его дочери?.." Во время трапезы казан открывала не Боран хатун, а Мараджиль хатун. Это было давним обычаем Аббасидов, так было и во времена халифа Гаруна. Мараджиль хатун собственноручно поднимала крышку казана, первый черпак дымящейся еды давала повару, а второй Боран хатун: "Если вошли в заговор, подмешали в пищу яд, пусть сами и отравятся".

Нынешние интриги в Золотом дворце были пострашнее интриг времен халифа Гаруна. Тогда распри между Зубейдой хатун и главным визирем Гаджи Джафаром происходили из-за наследника престола. А теперь причина заключалась в другом: шла схватка между религиозным мышлением и политическим. И не известно было, кто победит. Ученые Дома мудрости пересматривали коран, с согласия халифа Мамуна. И все равно это было опасной затеей. В Золотом дворце никто не надеялся дожить до завтрашнего дня. Как и во времена халифа Гаруна, ныне придворные в потайных карманах[128] носили яд и толченый алмаз. Каждый месяц во дворце несколько аристократов и священнослужителей умирали не своей смертью. Глава врачей Джебраил был подавлен. Он не чаял вырваться из Золотого дворца, представляющегося ему кровавой чашей: "Врач, будь больной даже его врагом, должен лечить его. А я вынужден совершать преступление. Каждый божий день кого-то отравляют, а я не смею дать ему лекарства. Вынужден говорить, дескать, этот умер от сердца, а тот — от почек… Аллах не потерпит этого".

По Золотому дворцу поползли глухие слухи, что духовенство замыслило отравить халифа Мамуна. Мараджиль хатун была более осмотрительной, чем даже Айзурана хатун, ее покойная свекровь. Она прослышала о возможном покушении и предотвратила его. Персы хотели свалить вину на Зубейду хатун. Однако недаром сказано: "Ложь встанет на ноги, но пойти не сможет". Во время происшествия Зубейда хатун находилась на эйлаге Анбар.

У халифа Мамуна было так много противников, что он не мог разобраться, чьих рук это дело. Однако нутром чувствовал, что зачинщиками являются духовные деятели. Но они были такими хитрыми и увертливыми, что, подобно акуле, не так-то легко было словить их в сети. Подозреваемых Мамун вынужден был под предлогом необходимости помочь в священной войне удалять из дворца и посылать одних на границу с Византией, а других на Хаштадсар: "Ступайте защищать ислам от врагов, а управлять государством мы и сами можем".

Халиф Мамун и самого любимого, наиболее надежного отцовского врача Джебраила, и главного палача Масрура послал вместе с шейхом Исмаилом на Хаштадсар: "Отправляйтесь на войну, там для вас много дел найдется. Один из вас пусть облегчает страдания раненых, другой рубит головы мятежным хуррамитам, а шейх пусть хоронит борцов за веру, павших в священной войне".

Главный палач Масрур и на Хаштадсаре не расставался с надеждой. Когда-то он был одержим мечтой отрубить голову Шахракову сыну Джавидану и получить вольную. А после прибытия на Хаштадсар все его мысли были о голове Бабека. "Только бы привели его со связанными руками ко мне. Только бы дожить до этого дня. Только бы обрушить меч на шею этого гяура, никаких забот не осталось бы у меня. Может, тогда Мамун смилостивится и отпустит меня на волю…"

А главу врачей Джебраила обуревала другая мечта. Он страстно желал, чтоб Бабек взял Багдад, и он смог бы спокойно служить этому игиду.

И Джебраил, и Масрур, и шейх Исмаил жаловались на свою судьбу. Они прибыли на Хаштадсар в пору пробуждения природы. Всюду распускались цветы, слышался птичий щебет. Зима миновала. Ее следы остались только на вершине Хаштадсара. Остатки снежного покрова на горе блестели под лучами солнца.

У подножья Хаштадсара только-только расцветали фиалки. Нарциссы украшали склоны. Эта весна была особенной. Казалось, земля вовсе не знала морозной, метельной зимы. Солнце находилось в созвездии Льва — символа мощи и доблести. Белевший на вершине Хаштадсара снег таял, речки взбухали, в глубоких ущельях грохотали потоки. Теплое дыхание природы придавало земле тысячу оттенков. Там и сям прорастали маки.

Во вражеском стане, расположенном на западном склоне Хаштадсара, было, на удивление, много шатров. Над ними раззевались черные знамена. Воспрявшие от тепла халифские ратники день и ночь проводили в учениях: "Пустите нас в бой, чтоб до наступления следующей зимы размозжить голову этому гяуру!" Муджахиды шипели подобно змеям и искали, кого бы ужалить. Жажда мести в них была так сильна, что они и во сне нападали на Бабека, разрушали его крепость Базз.

Положение в крепости действительно было напряженным. Ибо феодалы, пообещавшие зимой прислать Бабеку необходимое количество живой силы, не сдержали слова. Если бы не это, Бабек, как, и было задумано, зимой покончил бы с кровожадными захватчиками. Увы, решающее сражение было отложено.

Халифский полководец Мухаммед ибн Гамид красовался на коне. После того, как он, заковав в кандалы, отправил в Багдад халифу Мамуну друга Бабека Зирака ибн Али Садагу, Мухаммед. очень возомнил о себе. Зирак ибн Али Садага поднял восстание в Исфагани. Отойдя в горы, он поддерживал связь с Бабеком и расправлялся с чиновниками халифа Мамуна. Мухаммед ибн Гамид исполняя повеление халифа Мамуна, двинул войска против Зирака и взял его в плен. В награду халиф даровал Мухаммеду города Казвин и Марагу, а сверх того многие азербайджанские земли. Теперь Мухаммед ибн Гамид держался крайне заносчиво: "На этот раз голову гяура Бабека пошлю в подарок халифу", — похвалялся он. Мамун обещал подарить ему остальную часть Азербайджана, если он разрушит Базз и уничтожит Бабека. Мухаммед ибн Гамид спал и во сне видел Азербайджан. Страсть к обогащению все больше распаляла его. И поэтому халифскому полководцу не сиделось на месте.

Свалянные волосы Мухаммеда ибн Гамида, скрутившись, подобно космам дервишей, рогульками торчали из-под стального колпака. На бородатом, мясистом, внушительном лице выдавался горбатый нос. Концы широких усов доходили до волосатых ушей. Из-под бровей, сросшихся на переносице, горели местью черные глаза. Бабеку назвали некоторые приметы неприятельского полководца, он узнал бы его, если встретил в бою.

На душе у Мухаммеда ибн Гамида было неспокойно. Когда астрологи составляли его гороскоп, Марс предстал кровавым. И в Книге царей не находил утешительного. Будто бы звезду его счастья — Юпитер — Бабек сбил с небосклона. И все-таки Мухаммед умел внешне держаться, как ни в чем не бывало.

Большие надежды халиф Мамун возлагал на предстоящее Хаштадсарское сражение. Ни приезд главы врачей, ни приезд главы палачей, а приезд в Хаштадсар шейха обрадовал Мухаммеда. В этих отдаленных, чужих местах он искал существенную опору. Уже несколько дней Мухаммед вместе с шейхом Исмаилом обходил военные станы. Шейх обольщал халифских воинов райскими кущами… Влияние шейха было велико и ратники верили ему больше, чем полководцу. Они слышали, что этот самый шейх Исмаил, что сидел у смертного ложа халифа Гаруна ар-Рашида и собственноручно записал его завещание.

Шейх Исмаил несмотря на годы, был еще бодр. Который день Мухаммед ибн Гамид не давал ему передохнуть. Шейх не мог похвалиться ростом. Если бы не высокий тайласан на голове, его можно было бы спутать с горбатым Мирзой. Казалось, борода шейха от того и поредела, что изрядную часть ее выдрал и развеял ветер Хаштадсара. Во рту не было зубов, из-за этого и щеки запали. Говорил он с присвистом. Только маленькие черные глаза перекатывались, как две капли ртути. Украшенные самоцветами четки стоили дороже четок самой Айзураны хатун. Длинные жилистые пальцы его пощелкивали сверкающими косточками четок. Коран в черном переплете он так прижимал к себе, будто кто-то из хуррамитов вот-вот отнимет у него священную книгу.

Шейх Исмаил прочел столько проповедей, что охрип. Когда говорил, жила на шее вздувалась, того и гляди, лопнет. Халифские воины повсюду обступали этого невзрачного, тщедушного шейха. А он важно внушал:

— Братья мои по вере, шайтаны, подобные попу аль-Кинди, столкнувшись с мотазилитами, зындыгами и суфиями, стремятся поссорить халифа Мамуна с истинно мусульманскими богословами. Всем вам, как божий день ясно, что аль-Кинди христианин, а мы, мусульмане, — враги христиан. Я уверен, что сам аллах просветит и наставит халифа Мамуна и он рано или поздно перейдет на нашу сторону… Всему свой срок, свое время. Когда халиф Мамун находился в Хорасане, шииты объявили государственным знаменем зеленое полотнище Али. Вы, наверно, помните. И чем все это закончилось? Халиф Мамун возвратился в Багдад и встал под черное знамя ислама. И вновь, дай бог, крепко будет держаться за это знамя. Ныне халиф Мамун — самый преданный аллаху человек на всем белом свете. Вы, мусульмане, должны повиноваться на небе аллаху, а на земле халифу. Повинующийся халифу сподобится божественной истины. Если бы не халиф Мамун, то приспешник гяура Бабека, Зирак, ни одного мужчину не оставил бы в Исфагани, за одну ночь всех перерезал бы. Если бы не халиф Мамун, Бабек давно бы захватил Хорасан. Но халиф вовремя принял меры предосторожности. Пока Бабек собирал силы, халиф двинул к Хорасану мощное войско, и хуррамиты расстались даже с мыслью о Хорасане. Потеряй мы Хорасан — потеряли бы и Багдад, лишились бы и восточных провинций.

Шейх Исмаил, говоря о халифе, лез из кожи вон, думая: "пусть это дойдет до его ушей". Шейх время от времени высоко поднимал коран и потрясал им.

— Кто усомнится в этой священной книге, попадет в ад, — восклицал он, и, поцеловав коран, прикладывал его к глазам. — Рано или поздно коран ослепит Бабека.

Шейх обвинял Бабека во всех смертных грехах, халифские воины будто бы сказку слушали:

— Дети мои! Принимаясь за какое-либо дело, запаситесь терпением. Знайте, что одно из имен аллаха единого Сабир-терпеливый. Торопливость от лукавого, умеренность же от аллаха терпеливого. Однако сам аллах позволяет в борьбе с огнепоклонниками забыть терпение и осторожность. Если замешкаетесь, шайтан может закрасться в ваши души. Знайте, кто падет в этой войне, тому уготован рай… Халиф Мамун, да пребудет с ним аллах, восхищен подвигами вашего главного полководца Мухаммеда ибн Гамида. Мухаммед ибн Гамид — мудрый и прозорливый полководец! Он с помощью аллаха сумеет разгромить крепость Бабека Базз. Вас поведет в сражение главный полководец Мухаммед ибн Гамид. Во имя святой веры не страшитесь ничего. У кого на лбу что начертано аллахом, то и сбу