загрузка...
Перескочить к меню

Анатолий Тарасов (fb2)

файл не оценён - Анатолий Тарасов (а.с. ЖЗЛ) (и.с. Жизнь замечательных людей-1560) 3073K, 563с. (скачать fb2) - Александр Аркадьевич Горбунов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



А. Горбунов
Анатолий Тарасов

Автор благодарит Татьяну Анатольевну Тарасову и Алексея Игоревича Тарасова за помощь в работе над книгой.

В книге использованы фото из семейного архива Тарасовых.

ПРЕДИСЛОВИЕ

После того как Тарасова фактически отлучили от хоккея — во всяком случае от того хоккея, в котором можно было каждодневно, как он это делал, творить, придумывать что-то новое, проверять точность задумок на практике, — образовался вакуум, не заполненный в России по сей день. И чем дальше отодвигается время, в котором он творил, тем мощнее выглядит его фигура — фигура великого Тренера.

Тарасов не превратился в брюзжащего старика, постоянно талдычащего о том, насколько лучше были хоккей вообще и хоккеисты в частности в те времена, когда он главенствовал в тренерском цехе. Он пристально следил за всем, что происходит в хоккее, старался, насколько позволяло здоровье, ездить на все крупные международные турниры и анализировать увиденное, вставая, как и прежде, ранним утром и занимая привычное место у письменного стола.

«Хоккей нынче стал совсем иным, — говорил он в начале 90-х. — Как же это можно не учитывать! Индивидуальное мастерство игроков растет, как и скорость. Пусть в этих компонентах нынешние ушли не на безмерное расстояние, да ведь безмерно выросла скорость мысли, принятия решений, скорость действия клюшкой, изменилась тактика, силовая борьба преобразила игру».

Сейчас в хоккее нет таких масштабных людей, как Тарасов, который каждую тренировку проводил, как последнюю, и от других требовал такой же отдачи. Он тонко чувствовал звучание каждого игрока, любого звена, выходившего по его воле на площадку, чувствовал так, как хороший дирижер чувствует инструмент своего оркестра. И нельзя не согласиться с его дочерью Татьяной Анатольевной Тарасовой: нет людей, которые «понимали бы его философию, досконально знали методику его работы и не только говорили бы о том, каким деспотичным он был, а были бы в состоянии оценить всё, что он создал».

Тарасов всегда подчеркивал: «Чего бы я стоил, если бы не было на свете Старшинова, Фирсова, моего друга Аркадия Ивановича Чернышева. Сколько еще фамилий можно было бы назвать…»

Преданность делу — на грани фанатизма, до рвоты после матчей, вне зависимости от того, выиграны они были или проиграны.

Беспримерная сосредоточенность в каждое мгновение тренировки, до нее и после.

Постоянная работа над собой.

Великий тренер всегда, каждодневно учился. Перечисление всех, кого он считал своими учителями, — в диапазоне от младшего сержанта Кирпичникова, приучавшего его в казарме к дисциплине, до такого гиганта, как Товаровский, — заполнит несколько страниц. Учился Тарасов у каждого, с кем сводила его судьба. Чему-нибудь, но — у каждого. Он всегда соответствовал переменам в деле, которому служил. Когда у Тарасова спрашивали, сколько нужно учиться, он отвечал: «Всегда». Стоит только перестать учиться — и моментально можно выпасть из процесса: примеров тому множество.

Тарасов — ярчайшее и редчайшее явление для мирового спорта еще и потому, что в нем соединены блистательный экспериментатор, выдающийся теоретик, успешный практик и поразительный психолог. «Уникальность его бесспорна», — считает известный отечественный хоккейный эксперт Юрий Королев, много лет работавший с Тарасовым бок о бок в качестве руководителя комплексной научной группы. Он создал команду-коллектив, в которой было много звездных хоккеистов, но все они были равны. Равны, как Тарасов и задумывал, в требовательности к себе, в стремлении крепить дисциплину, служить примером для молодых игроков. Все в его команде были бойцами. Без зазнайства и капризов.

Коэффициент неприязни советских спортивных начальников к Тарасову, неприязни, порой граничившей с ненавистью (и кто знает, сколько раз эту границу переходившей), зашкаливал до такой степени, что ему даже не удосужились сообщить об избрании его — первого европейца и первого тренера! — в 1974 году в хоккейный Зал славы. Не говоря уже о том, чтобы командировать великого тренера в Торонто для участия в торжественной церемонии. Организаторам в ответ на приглашение, поступившее в Спорткомитет, сообщили, что Тарасов болен. Перстень, причитающийся каждому обитателю самого престижного в мировом хоккее зала, вместе с именной дощечкой тогдашний канадский посол в СССР Роберт Артур Дуглас Форд привез Тарасову в его московскую квартиру.

Кто сейчас помнит имена этих начальников, не любивших Тарасова за неуступчивость, непокорность, жаждавших переделать его — человека, который никому не позволял вмешиваться в свою работу и который ни от кого не выслушивал руководящих указаний?..

В тарасовском доме никогда не обращали внимания на то, у кого какие награды и регалии. Вчерашний день Анатолий Владимирович требовал забыть. «Тебя вчера носили на руках, — говорил он дочери Татьяне, выдающемуся тренеру по фигурному катанию, самому титулованному в мире в этом виде спорта, — а ночью ты должна написать план завтрашней тренировки». Вперед и снова вперед — девиз тренера Тарасова.

Любой человек не может быть только плохим или только хорошим. Тарасов — не исключение. Он совершенно нормальный человек, со своими достоинствами и недостатками. Но остаются не слабости художника, а его творчество.

Глава первая КОРОТКОЕ ДЕТСТВО

10 декабря 1918 года в семье Екатерины и Владимира Тарасовых в Москве родился мальчик, которого родители назвали Анатолием. Он мог бы стать третьим ребенком в семье, но двое первых прожили совсем немного и умерли в младенчестве.

Владимир Тарасов был ломовым извозчиком, здоровье имел отменное. Екатерина Харитоновна превосходно шила. Происхождения она была простого, но отличалась утонченным вкусом и умением «всё сделать красиво». Среди ее постоянных клиенток некоторое время была известная актриса немого кино Вера Холодная. Согласно легенде Екатерина Тарасова сшила для Холодной, исполнявшей роль Ланиной в фильме Петра Чардынина «У камина», два-три платья.

Екатерина Харитоновна прожила долго и умерла в 1975 году. Ее кончина стала большим потрясением для Анатолия Владимировича. Он всегда гордился матерью, называл ее «Харитонной». По свидетельству супруги Тарасова Нины Григорьевны, мать была единственным человеком, способным повлиять на него: «Очень с ним строго держалась, могла приструнить. И характер у нее был, дай Боже, — властная женщина».

Об отце, одно время после революции занимавшемся бухгалтерским делом, известно мало. «Семейная история, — пишет друг Анатолия Владимировича выдающийся офтальмолог Владимир Акопян, — оставляет без ясного ответа вопрос о судьбе отца». В конце 20-х годов он «ушел по этапу» и уже никогда больше не возвращался. Внук Анатолия Владимировича Алексей Тарасов тоже не имеет о прадеде никакой информации: «Факт лишь, что они с прабабушкой внезапно разошлись, разошлись со страстями, и он был, очевидно, из жизни вычеркнут».

Произошло это, судя по всему, в 1927 году. К тому времени у Анатолия появился младший брат Юрий, родившийся 8 июня 1923 года. Екатерине Харитоновне выпала трудная доля: воспитание двух мальчишек. Она, прежде занимавшаяся в основном домашними делами, пошла работать на фабрику «Красная оборона»: надо было кормить семью, ставить Толю и Юру на ноги.

Детство у братьев Тарасовых, как и у многих их сверстников, было трудным. «Помню, — рассказывал Анатолий Владимирович, — когда выезжали по Савеловской дороге, обязательно брали с собой лукошко. Собирали грибы, ягоды, ландыши… Все это продавали, а вырученные деньги до копеечки отдавали маме».

Отправлялись братья в лес и за птицами. Ловили синиц, чижей, чечеток; в районе станции Лианозово — снегирей; в Марьиной роще — грачей; неподалеку от дома, на окраинной полянке Петровского парка, — снегирей и дроздов. Ловили птиц на специальных «точках». «Точка» представляла собой небольшое место, на котором ребята размещали приманок — обычно самку снегиря. Рядом, под сетью, рассыпали рябину или семена ясеня. Как только птицы слетались на «точку», мальчишки накрывали их сетью. Когда удавалось поймать много птиц, часть из них продавали на птичьем базаре возле Белорусского вокзала.

Одно время Толя и Юра принялись разводить кроликов. Сарая во дворе не было, живность держали в чулане. Запах, понятно, приятным назвать было нельзя, но соседи, зная, насколько трудно живут Тарасовы, не роптали. Кролики помогали: мясо мама готовила, а шкурки ребята продавали.

Екатерина Харитоновна, мастерица на все руки, готовила отменно. Кулинарный талант Анатолия Владимировича и его дочерей — Галины и Татьяны — от мамы. Патриотично и, нет сомнений, искренно упомянув в одном из интервью «школу и пионерию», Тарасов подчеркнул, что больше всего своим воспитанием обязан маме: «Она научила меня самому необходимому в жизни. Даже готовить. Стряпала она очень вкусно. Часто “из топора”. Да и вообще мама у нас с Юрой была мастерицей готовить из ничего».

Не было денег на покупку одежды. Екатерина Харитоновна кроила, штопала, перелицовывала, перешивала из старенького. Получалось — на загляденье. Благодаря маминым стараниям Толя и Юра всегда были одеты чистенько и аккуратно. Екатерина Харитоновна и потом всегда что-то собирала из кусочков, «одевала», вспоминала старшая дочь Анатолия Владимировича Галина, добавляя: «Кстати, первые Танины платья для фигурного катания шила тоже она».

Тарасов рассказывал, что в детстве не мечтал стать известным спортсменом или тем более профессиональным тренером. Спортсмены тогда не были столь популярными людьми, как в послевоенные годы, не говоря уже о днях сегодняшних. Жили Тарасовы на 2-й улице Бебеля, в районе нынешнего стадиона «Динамо». Петровский парк был тогда красивым лесом с большим прудом, и люди приходили сюда погулять и полюбоваться скользившими по глади водоема лебедями. По Масловке ходил трамвай, и маленький Толя Тарасов мечтал стать кондуктором. «Мне нравилась профессия мамы, — вспоминал Анатолий Владимирович. — Она работала швеей-мотористкой на фабрике “Красная оборона”». Ни отец Толи, ни мама никакого отношения к спорту не имели, и Тарасов, став уже тренером, задавался вопросом: от кого же он «унаследовал гены, хранящие предрасположенность к спорту».

Спорт был страстным увлечением братьев. Особенно — футбол и русский хоккей, то есть хоккей с мячом. В футбол мальчишки играли до занятий в школе, на переменах, иногда и после уроков. Место для игры, правда, было неудобное. Школа располагалась в тесном Петровско-Разумовском проезде, рядом находилась небольшая церковь, и прихожане неодобрительно поглядывали на резвившихся с мячом мальчуганов.

Тарасов говорил, что и на склоне лет помнил свою первую учительницу, Веру Ивановну — «ее аккуратно причесанные светлые и пышные волосы, блузку с жабо, черную юбку». С учениками она была в меру строга, но строгость эта «не была самоцелью — просто наша учительница стремилась к тому, чтобы и в те нелегкие времена мы стали людьми образованными и честными». Вера Ивановна на всю жизнь привила Тарасову вкус к литературе, любовь к Пушкину, Чехову, Горькому, Маяковскому.

К спорту учительница не имела никакого отношения, но Тарасов был убежден в том, что она оказала влияние и на его спортивную жизнь. Перерывы между уроками дети проводили на воздухе. Летом — футбол, зимой — хоккей с мячом. Многие без коньков — о коньках, да еще с ботинками, в те годы можно было только мечтать. Вера Ивановна присматривала за ребятами со стороны. Однажды она сказала Толе: «Играешь ты с азартом — это хорошо. Но азарт застит тебе глаза — это уже плохо. Ведь и в игре, наверное, в первую очередь думать нужно…» «И все годы в спорте, — говорил Тарасов, — я совет своей учительницы старался не забывать».

На одном хоккейном тренерском семинаре в середине 60-х годов разгорелся спор о том, сколько тренировок в день следует проводить во время подготовительного периода — две или три? «Мы, — с улыбкой поведал коллегам Тарасов, — будучи мальчишками, лет сорок назад сделали “открытие”, играя в футбол или — зимой — в хоккей с утра до вечера: только три».

О многоразовых тренировках в своих командах Тарасов говорил, что они «родом из детства», из 20-30-х годов, когда зимой на больших переменах они обязательно играли в хоккей, а после школы бежали на общественный каток или, быстро прикрутив коньки к валенкам, скользили по обледенелым мостовым. «Подсчитать бы, — прикидывал Тарасов, — сколько же мы проводили на льду времени! Наверное, не менее шести-семи часов в день. Во всяком случае, на катках, на замерзших прудах катались допоздна. Сами не уходили. Нас прогоняли дворники или уводили за руку потерявшие терпение родители».

Рассказывал Тарасов и о безотказном способе знакомства с девушками на катке. Кто-нибудь из ребят, будто бы случайно, толкал девушку, и, когда та уже думала, что падение неизбежно, «один из нас тут же подхватывал ее, увозил в сторону и сажал на скамейку. Кто из девчат в такой ситуации отказывался завязать знакомство со своим спасителем?».

У ребят была тогда своя команда. Ей дали название по имени улицы — «2-я улица Бебеля». Толя Тарасов играл нападающим. Постоянным состав держать не удавалось. «Иногда, — вспоминал Анатолий Владимирович, — нас было только трое — два брата Власовы и я — ветераны и костяк команды, а иногда и одиннадцать. Все определялось условиями матча и количеством уроков, заданных на завтра».

В 1928 году в Москве проводили первую Всесоюзную спартакиаду. На нее пригласили рабочие команды из-за рубежа. Футболисты играли на двух стадионах — том, который впоследствии стали называть стадионом Юных пионеров («Сюпке», как тогда говорили; именно там начинала заниматься потом фигурным катанием Таня Тарасова), или «Динамо». Щуплые мальчишки с легкостью «просачивались» между прутьями металлической ограды.

Однажды Толя заранее пробрался на «пионерский» стадион на матч советской команды с датчанами. Интерес к игре был огромный. Рано утром, только светало, он спрятался под трибуной и промучился там весь день. «Голод терзал меня, — рассказывал он спустя десятилетия, — а бутерброд взять я не сообразил. Цель моя была уже близка — вот-вот, по моим расчетам, должна была начаться игра. И тут я совершил непоправимую ошибку. Услышав голоса, я подумал, что трибуны уже заполнены, и поспешил выскочить из укрытия, чтобы занять место. Но голоса принадлежали милиционерам, совершавшим обход трибун. Они выдворили меня со стадиона. Слезы не помогли. Это было несправедливо. Все-таки им следовало понять чувства мальчишки». Обиду ту Тарасов запомнил на всю жизнь. И при первой же возможности проводил на матчи с участием ЦСКА детей и подростков.

Тарасов всегда говорил, что в детстве ему повезло. Например, в двенадцатилетнем возрасте он записался в детско-юношескую школу московского «Динамо». И очутился «в раю»: и настоящий тренер, и продуманность и увлекательность тренировок, и — главное — настоящая форма! «Это казалось сказкой, хрупкой мечтой, сном. Может быть, поэтому я до сих пор, — писал Тарасов в 1974 году, — храню динамовские футболку и гетры. Нам их предоставляли на вечное пользование. Тренеры, руководители школы были предельно внимательны к нам. Они ходили в школы, в которых мы учились, знали, где и как мы живем, искренне интересовались всеми нашими делами и житьем-бытьем. Конечно, тогда я не понимал, что взрослые беспокоятся о том, чтобы стали мальчишки не только хорошими футболистами и хоккеистами, но и хорошими, настоящими людьми».

В динамовской школе ребятам время от времени выдавали талоны на питание. На три рубля. («Знаешь, что это такое? — вопрошал Тарасов журналиста Геннадия Орлова, бравшего у тренера интервью для прозвучавшего в начале 90-х телефильма «Хоккей Анатолия Тарасова». — Это двадцать бутербродов можно было принести маме!») Иногда Толя отоваривал талоны не бутербродами, а пирожными — наполеоном или эклерами — и угощал маму.

Как знать, быть может, воспоминания о том периоде своего детства натолкнули Анатолия Владимировича в 1964 году на мысль о создании беспрецедентного для всего мирового спорта турнира детских хоккейных команд под названием «Золотая шайба».

В 1936 году «юным динамовцем» стал и Юрий Тарасов, которого привел в секцию брат. Примерно в те же дни в общество «Юный динамовец» приняли Борю Кулагина. Ребята познакомились и подружились. И оставались близкими друзьями до трагической гибели Юрия Тарасова, летевшего с командой ВВС на хоккейный матч в том самом самолете, который разбился под Свердловском.

Юрия и Бориса в состав хоккейной (с мячом) команды поставили рядом: Тарасова определили левым полусредним, Кулагина — центральным нападающим. Таким дружным дуэтом они прошли все динамовские команды: детские двух возрастов, юношескую, а зимой 1940/41 года играли и за молодежный состав. «Анатолий Тарасов, — вспоминал Борис Кулагин, — был старше нас на шесть лет и выступал в то время во второй мужской команде, тоже преодолев все ступени динамовского клуба. Он благосклонно опекал нас, помогал, учил, но всегда с такой страстью, с такой жесткой требовательностью, что замечаний его, разборов нашей игры мы всегда ждали с трепетом».

Братья, внешне похожие, характером отличались. Юрий был мягче, приветливее, добрее. Борис Кулагин говорил потом: «Наша верная детская дружба душевно обогащала нас». Однажды во время знаменитого матча команды мастеров «Динамо» с футболистами Басконии они подавали мячи участникам встречи.

«Анатолий в свои семнадцать лет, когда я увидел его впервые, уже держался самостоятельно, — вспоминал Борис Павлович, — в суждениях был независим и категоричен, решительно высказывал их не только нам, мальчишкам, но и взрослым, опытным игрокам, и, честное слово, его и тогда слушать было фантастически интересно».

Зимой и летом по пятницам Юра и Борис после уроков мчались на «Динамо», где раз в неделю заседал тренерский совет, определявший составы всех клубных команд на очередной матч чемпионата Москвы по хоккею или футболу. Потом вывешивались списки. Мальчишки лихорадочно искали свои фамилии в самом низу, находили, успокаивались и начинали не спеша просматривать все составы и на самом верху «с благоговением» читали: Якушин, Трофимов, Коротков, Поставнин, Чернышев. И, рядом с ними, имя старшего брата: Тарасов…

Но всё это, конечно, произошло не сразу. Одно время футболом и хоккеем с динамовскими мальчишками занимался Александр Квасников, основной вратарь футбольной команды мастеров «Динамо». Потом с ними стал работать Александр Ремин. Тарасов играл сначала за команду мальчиков. Сыграв воскресным утром матч, оставался на стадионе на весь день — смотрел с приятелями игры команд других возрастов.

Анатолий стал капитаном команды мальчиков. Ребята сами, без тренеров выбрали его. О таком понятии, как «лидерские качества», никто из них не ведал — но ребята сразу почуяли в нем вожака, который не подведет и на которого можно положиться.

В те времена спартакиады школьников для всей страны еще не проводились. Устраивали пробные соревнования. Тарасов попал в сборную школьников Москвы по хоккею с мячом — вместе с динамовцами и ребятами из «Буревестника». Играли на том самом стадионе Юных пионеров. Жила московская команда в старенькой гостинице возле Киевского вокзала. Там же ребят и кормили три раза в день. Настоящие сборы! Они чувствовали себя истинными спортсменами, «горели энтузиазмом». Мальчишки с гордостью щеголяли в новенькой форме — красной с белой полосой на груди и эмблемой Москвы. К турнирным матчам относились как к главному событию в жизни. Готовы были тренироваться круглые сутки — с короткими перерывами на еду и отдых. Тренеры сдерживали их порыв. Однажды команда даже отказалась поехать на концерт, запланированный организаторами для всех участников. «Трата времени, — вспоминал Тарасов, — казалась нам неразумной».

Тарасов очень хорошо запомнил первые в его жизни крупные соревнования: «Это была первая сборная, к которой я имел непосредственное отношение. И потому еще все происходившее на СЮПе врезалось в память, что мы выиграли и я тогда впервые понял, что это такое — счастье победы».

В юношеские годы он не пропускал не только ни одного футбольного или хоккейного матча, но и старался бывать на тренировках команд, приезжавших заниматься на стадион Юных пионеров. Особенно нравилось ему наблюдать за занятиями «Пищевика», из которого вырос потом «Спартак».

Толе и в голову не приходило тогда вести записи увиденного. Его феноменальная память, однако, зафиксировала работу братьев Старостиных (особенно он восхищался Андреем, с которым затем не раз встречался на футбольных и хоккейных площадках и на тренерских перекрестках), игру «профессора футбола» Петра Исакова, удары по воротам Павла Канунникова… «Не мне одному, — вспоминал он, — хотелось увидеть его фантастический удар, молва о котором пришла к нам, мальчишкам, в виде легенды — мы настойчиво уверяли друг друга, что с правой ноги бить ему запрещали, так как он мог сломать штангу ворот или даже убить человека». Футбольная молва в 20-е годы прошлого века приписывала немыслимой силы удар и ленинградскому форварду Михаилу Бутусову.

Став известным тренером, Анатолий Владимирович рассказывал, что в детстве был влюблен и в динамовца Василия Павлова, которого называли тогда «королем голов». Импонировал Тарасову Михаил Якушин — «своей оригинальностью, неповторимостью, стремлением к постоянному творчеству, к поиску». «Михаил Иосифович, — писал Тарасов, — никогда, кажется мне, не тренировался и не играл сегодня так, как вчера».

«Никто не заставлял их работать так истово, самозабвенно, с такой страстностью и преданностью спорту, — оценивал впоследствии Тарасов увиденное. — Имея несколько часов свободного времени, они целиком посвящали свой отдых любимому увлечению. Была какая-то внутренняя организованность и на тренировках, и в отношении спортсменов в команде, был строгий, даже суровый, однако никем не навязанный порядок. Спортом занимались лишь фанатики, которым не нужны были душеспасительные беседы или выговоры».

Быть может, именно тогда, в юношеские годы, у Тарасова и отложилось навсегда в сознании: неповторимость, разнообразие, самозабвенность, страстность, преданность, организованность, порядок — всё это должно быть поставлено во главу угла тренерской деятельности. Спустя годы он говорил своим подопечным: «Как бы вам тяжело ни было, всё делайте весело, с улыбкой». Борис Михайлов, выдающийся капитан ЦСКА и сборной СССР, не кривит душой, когда признаётся, что шел на тарасовские тренировки, выдержать которые, казалось, было невозможно, как на праздник: «Я не знал, чем сегодня мы будем заниматься, чем завтра. Ежедневно Тарасов придумывал что-то новое. Не подлежавшими изменениям оставались только требовательность Тарасова, высокий уровень самоотдачи, строжайшая дисциплина при выполнении каждого упражнения».

С ранних лет для Толи возникла настоятельная необходимость помогать маме. В возрасте четырнадцати лет, окончив семь классов обычной школы, он поступил в фабрично-заводское училище имени Калинина завода № 32. Оно располагалось на 1-й Миусской улице. В ФЗУ, как говорится в свидетельстве за номером 49, «тов. Тарасов А. В. окончил полный курс производственного и теоретического обучения». Постановлением квалификационной комиссии от 25 ноября 1934 года, то есть за полмесяца до шестнадцатилетия, ему была присвоена квалификация 3-го разряда по специальности слесаря. Под этим документом первой стоит подпись начальника школы Малеча. 12 месяцев учебы, и Толю направили учеником слесаря на авиационный завод. В книге «Путь к себе» Тарасов заметил об этом периоде своей жизни, что ему повезло. Прежде всего тем, что он попал под наставничество прекрасного педагога, «человека строгого и к себе, и к людям, рабочего высокой квалификации» Василия Игнатьевича Агеева. Тарасов считал, и считал не без оснований, что многим обязан ему. Мастер исподволь приучал подопечных к жесткой дисциплине, не терпел разгильдяйства, на собственном примере показывал, как следует относиться к работе, как следует трудиться и как следует жить в коллективе. «С помощью Агеева, под его опекой я стал настоящим рабочим, — убежден Тарасов. — Мои дела пошли в гору. Мне присвоили третий рабочий разряд (в ФЗУ он получил третий ученический), потом — четвертый, пятый, хотя в ту пору мне не было и восемнадцати лет».

Тарасов любил возиться с инструментами. Ножовка, напильник, молоток, зубило, отвертка всегда были под рукой. До конца жизни он неплохо мастерил своими руками. Очень любил чертить и чертил с поразительной точностью.

Особенно тяжелой становилась работа на заводе в третьей декаде месяца, «авральной», как ее называли, когда приходилось оставаться допоздна. На заработки Тарасов не жаловался. Жить стало полегче. В день получки Анатолий всегда покупал на обед шесть винегретов («бесподобной вкусноты!» — вспоминал он), в обычные дни позволял себе парочку. О разносолах даже не думал. Зарплату отдавал Екатерине Харитоновне. Себе оставлял копейки — на кино. «Фильм “Путевка в жизнь”, — можно обнаружить в записях Тарасова, — пересмотрел раз десять. И всегда с интересом».

Появилась возможность и продолжить учебу. Вариантов для этого было много. Его друг Володя Кочетков уговаривал пойти учиться на электрика. Любовь к спорту — Тарасов и во время учебы в ФЗУ, и во время работы на авиазаводе продолжал играть в футбол и хоккей — пересилила. В августе 1937 года восемнадцатилетний Анатолий Тарасов поступил в Высшую школу тренеров Центрального института физической культуры. Выбор этот в жизни Тарасова стал судьбоносным.

Поначалу, даже обучаясь в ВШТ, Тарасов и не думал о том, чтобы всерьез учить других, приняв на себя тренерские обязанности. Ему просто хотелось расширить познания в футболе и хоккее, стать, как он говорил, «достойным партнером или соперником» своих кумиров.

В институте были неплохие футбольная и хоккейная команды. В чемпионате Москвы они успешно играли против популярных клубов. Тарасов спустя годы признавался, что именно в институтских командах он «приобрел интерес к творческому построению матча и — что более важно — тренировки, научился контролировать и анализировать свои игровые решения, отношение к учебным занятиям, научился думать и искать, понимать спорт».

Сокурсники Тарасова перед каждым матчем и каждой тренировкой устраивали, как сейчас бы выразились, «мозговой штурм». Фонтанировали идеями, предлагали тактические варианты на игры и старались аргументированно защищать свои предложения, придумывали самые невероятные упражнения для занятий, в дискуссиях приходили к единому знаменателю, отсекая всё лишнее, и потом, на поле, старательно исполняли задуманное.

Учеба заставила Тарасова уйти с завода. Семье вновь стало сложно сводить концы с концами. «А я ведь, — вспоминал Тарасов, — должен был думать и о младшем брате». Друзья посоветовали ему в 1938 году совмещать учебу с тренерской работой и помогли найти место для приложения творческих сил — Загорскую рабочую футбольную команду. Именно с нее берет свое начало тренерская деятельность Анатолия Владимировича Тарасова.

Глава вторая ТОВАРОВСКИЙ

Прежде чем отправиться в Загорск, Тарасов, конечно же, испросил благословения у преподавателя ВШТ Михаила Давидовича Товаровского. До конца жизни Тарасов называл его своим «крестным отцом» в тренерском деле, наставившим его на «путь истинный» и открывшим все секреты хлопотной тренерской должности.

Товаровский — одна из самых недооцененных фигур отечественного спорта середины XX века. Его имени нет даже в самой объемной — трехтомной — футбольной энциклопедии, изданной в России в 2012-2013 годах.

Родом Товаровский из Орловца Киевской губернии. В год рождения Тарасова в пятнадцатилетием возрасте стал играть в Киеве в клубной команде КЛС. Потом — в «Желдоре» (что расшифровывалось как «Железнодорожник»), команде «Совторгслужащие», несколько месяцев в киевском «Динамо», входил в состав сборной города. Профессионалом, понятно, не был, работал счетоводом в киевском отделении Госбанка СССР. С юных лет увлекался теорией футбольной игры, тактикой и незаметно стал одним из самых крупных теоретиков в стране в этой сфере деятельности. Когда встал вопрос о том, кому возглавлять кафедру спортивных игр Института физкультуры в Москве, куда Товаровский перебрался из Киева, сомнений не возникло. К 1939 году Михаил Давидович успел вывести киевское «Динамо» на второе место в весеннем чемпионате СССР в 1936 году и на третье — в 1937-м.

Многие годы книги Товаровского о теории игры и методике подготовки футболистов входили в список обязательных учебников для студентов спортивных вузов и слушателей тренерских школ. Тарасов был убежден, что «сотни, если не тысячи сегодняшних тренеров обязаны своей счастливой судьбой Михаилу Давидовичу, давшему путевку в жизнь великому множеству спортивных педагогов». «Это счастье, что жизнь свела меня с великим Товаровским, — говорил он. — Профессором. Человеком редкостного таланта. Рафинированным интеллигентом. Его уважал сам Михей — знаменитый футбольный тренер Михаил Иосифович Якушин. Товаровский ценил в спортсменах мастерство, но практически никогда не работал с большими командами. Короткий отрезок времени, проведенный в киевском «Динамо» в конце 30-х годов, — исключение. В силу природной интеллигентности он не мог повысить голос и — тем более — стукнуть кулаком по столу, когда требовалось. Но педагогом Михаил Давидович был гениальным. Его я считаю своим учителем. Много ли вы знаете профессоров, которые в ответ на вопрос студента могли сказать: “Я не знаю, мне нужно подумать, приходите завтра”. Товаровский не стеснялся так говорить. Он все время учился у других».

По воспоминаниям Тарасова, Товаровский «расхаживал между рядами парт и не назойливо, но основательно вдалбливал в наши головы: это будет очень престижная профессия, о тренерах высокой квалификации будет знать вся страна, тренеры будут получать ордена…». Это он говорил, когда не только орденов на тренерских пиджаках не было, но и самого института тренеров фактически не существовало. В командах по игровым видам спорта в основном были играющие тренеры. Слова Товаровского падали, как оказалось, на благодатную почву. Во всяком случае, в отношении Тарасова.

В 1948 году Тарасова и Чернышева решили командировать на зимние Олимпийские игры в Санкт-Мориц — посмотреть на хоккейный турнир. За три дня до отъезда Тарасов получил заграничный паспорт с необходимыми для выезда отметками и позвонил Товаровскому: «Михаил Давидович, нас с Аркадием посылают на Олимпиаду!» — «Молодой человек, вы опять недодумали. Приезжайте ко мне», — услышал он после длительного молчания. Когда Товаровский был недоволен Тарасовым, он говорил ему «молодой человек» — голосом с вкраплением металлических ноток. (От Товаровского, надо полагать, Тарасов и перенял обращение «молодой человек» — совершенно безобидное на первый взгляд, от которого, однако, как говорил Владислав Третьяк, «кровь в жилах стыла».) Тарасов поехал к Товаровскому. «Он был настолько недоволен мною, — вспоминал Тарасов позднее, — что даже, кажется, не поздоровался. И не предложил мне сесть. Он умел подчеркнуть степень своего недовольства. Сказал мне: „Сегодня же поезжайте в комитет и сдайте паспорт и билет — еще успеете. Если вы сами не подумали о том, что не стоит вам никуда ехать, я вынужден вам подсказывать это. Сдайте и подумайте о причине, по которой вам надлежит сделать это“. Я смотрел на него и ничего не понимал. Знаю, что он абсолютно трезвый. И знаю также, что Михаил Давидович всегда прежде думает, все взвешивает, а только потом говорит. Мудрейший человек».

Прощаясь, Товаровский предложил Тарасову: «После того как сдадите документы, позвоните, пожалуйста, мне и сообщите, почему я предложил молодому тренеру сделать такой шаг». Паспорт и билет Тарасов сдал, пробормотав в Спорткомитете что-то о возникших на работе «сложностях». На него посмотрели как на чудака, решившего отказаться от крупного выигрыша — можно только представить, как тогда, в конце 40-х годов, в стране, отгородившейся от мира «железным занавесом», относились к возможности побывать в Швейцарии, да еще на Олимпийских играх и за казенный счет.

Чернышев, которому Тарасов сообщил о возникшей ситуации, изумился: «Толя, да ты что?! Нам же надо посмотреть, нам же, придет время, играть с канадцами!» Тарасов не стал в разговоре с Аркадием Ивановичем жаловаться на Товаровского, вообще на него не сослался. А вечером, позвонив и доложив о сдаче документов, услышал от Михаила Давидовича: «Как ты не поймешь? Или ты будешь сам все выдумывать — тренировочные упражнения, тактические построения, — или ты слижешь языком и будешь играть в канадский хоккей, и они тебя сто лет будут обыгрывать». Аркадий Иванович тогда в Санкт-Морице побывал, канадцев видел и по возвращении рассказал Тарасову, что его поразила организация игры команды в обороне.

Об этой ситуации Тарасов подробно поведал в трехчасовом телевизионном фильме «Хоккей Анатолия Тарасова», изящно сделанном Эмилем Мухиным и Геннадием Орловым. В вышедшей в 2015 году в Москве книге «Родоначальники и новички» эта же история преподносится Тарасовым в несколько ином виде:

«В Скандинавии гастролировал канадский любительский хоккейный клуб, и мне предложили собираться в дорогу, чтобы посмотреть его выступления. Радостный, окрыленный, я тут же сообщил по телефону эту чудесную новость Михаилу Давидовичу Товаровскому. Он попросил меня приехать к нему домой. Встретил удивительно холодно. “Так, куда это вы, молодой человек, собрались?” — спросил он меня в своей обычной ироничной манере. Я объяснил, что есть возможность увидеть на хоккейной площадке и шведов, и финнов, а главное — канадцев, о которых ходят легенды. “Вам не следует никуда ехать!” — огорошил меня мой наставник. “Почему?” — недоумевал я. “Вы не созрели смотреть зарубежный хоккей, — отвечал Товаровский. — Ведь если вы увидите иностранцев, сами уже ничего придумывать не будете — так человек устроен. А надо выдумывать, создавать свое. Когда твердо встанете на собственный путь — тогда и ездите, смотрите!”».

При всех видимых различиях (Олимпийские игры и турне канадского любительского клуба, Санкт-Мориц и Скандинавия) суть одна: Товаровский настоятельно рекомендовал Тарасову воздержаться от просмотра матчей и тренировок с участием канадских хоккеистов и неминуемого копирования увиденного. Товаровский призывал молодого специалиста «выдумывать, создавать свое». Для Тарасова, и без того вставшего в те годы на путь постоянного созидания, аргументированный совет мастера стал дополнительным мощным толчком в деле, которому он посвятил жизнь, — строительства своего хоккея, причем не только хоккея сиюминутного, сегодняшнего, но и — грядущего. Не предсказанного во время гадания на кофейной гуще, не основанного на теоретическом прогнозе, а вылущенного из контуров тренировок и игр — предвиденного.

«Добро» на просмотр канадцев Товаровский дал Тарасову в 1951 году. Заокеанская любительская команда играла в Швеции и Финляндии. Тарасов от канадцев не отрывал глаз, наблюдал за ними на тренировках, в матчах, в быту. «Мне казалось, — вспоминал он, — что я сумею подметить что-то необычное, очень важное для себя. Но мне не повезло. На тренировках тренер лишь изредка давал о себе знать — то свистком, то короткой недовольной репликой или гримасой. По ходу матча он, кажется, только и делал, что открывал “калитку”, контролируя смену игроков. И практически после каждой игры его, в стельку пьяного, хоккеисты уводили под руки в номер отеля».

Разница в возрасте — Товаровский старше Тарасова на 15 лет — не помешала двум гигантам подружиться. Татьяна Тарасова, отвечая на мой вопрос о друзьях отца, первым назвала Михаила Давидовича. Владимир Акопян, рассказывая о своем знакомстве с профессором Товаровским в квартире Тарасова ранней осенью 1968 года, за несколько месяцев до кончины выдающегося педагога (злокачественная форма заболевания крови унесла его жизнь 6 января 1969 года), отмечал, что Михаил Давидович «производил впечатление рафинированного, но жесткого интеллигента. В нем сразу чувствовались “профессорский” стиль общения, назидательная, хотя и сдержанная манера разговаривать».

Владимир Акопян помог уладить вопрос с неотложной госпитализацией Товаровского в гематологическое отделение госпиталя имени Бурденко. А незадолго до этого профессор вернулся из Голландии, где знакомился с работой тренеров в местных футбольных клубах. В 1968 году у «Аякса» и близко не было еще ни одного европейского титула. Сборная Голландии из турнира в турнир не проходила квалификационные раунды чемпионатов мира и Европы. Определение «тотальный футбол» покоилось тогда «на дне чернильниц». А Товаровский, по свидетельству Акопяна, на кухне тарасовской квартиры рассказывал: «Голландский футбол обязательно достигнет мировых высот, так как имеет фантастическую учебно-тренировочную базу. В стране несметное число футбольных полей высшего качества, которое не снилось даже нашим лучшим стадионам. Учебный процесс организован безукоризненно. Я видел немало очень талантливой молодежи. В недалеком будущем их национальная команда может стать чемпионом мира!»

Тарасов показал тогда Акопяну черно-белую фотографию Товаровского, подаренную ему профессором 20 лет назад. На оборотной стороне было написано:

«Анатолий! Поздравляю с успехом. Однако помните, что первый успех, особенно в нашем трудном деле, иногда “кружит” голову. Это очень опасно. Сумейте быть свободным от этого. Скромность, честность, упорство и культура в работе, твердая непримиримость ко всему тому, что тянет наш спорт вниз, — вот о чем хочется Вам напомнить в день, приятный для Вас и, по вполне понятным причинам, для меня. М. Товаровский. 22.09.46».

Это было поздравление с выходом футбольной команды ВВС в группу «А».

А тогда, в 1938-м, когда Тарасов попросил разрешения одновременно и учиться, и тренировать, Товаровский, подумав, посмотрел внимательно на ученика и твердо сказал:

«Я не только не возражаю, но и приветствую вашу идею. У вас много свободного времени, вот и потратьте его на практические занятия. У вас нет командного голоса, да и вообще много чего нет. Идите, работайте!»

И Тарасов стал без отрыва от учебы три-четыре раза в неделю ездить в Загорск и тренировать рабочую команду. Девятнадцатилетний тренер свято следовал совету Товаровского — «каждый день, на каждое занятие приходить с новыми упражнениями, с новым тренерским материалом», старался использовать в работе и кое-что из институтского опыта. Уже тогда он пришел к выводу о необходимости придумывать что-то новое, свое. С девятнадцати лет Тарасов стал заносить в специальную картотеку подсмотренные им или же придуманные самим упражнения и циклы упражнений, направленные на достижение тех или иных тренировочных целей. К повседневной работе с картотекой, занятию рутинному, но крайне необходимому, Тарасова приучил Товаровский, сам обладавший богатейшим досье тренировочных упражнений любой направленности.

Товаровский и педагогов в школу тренеров подбирал соответствовавших высокому уровню фактически созданного им учебного заведения. «У нас были высококвалифицированные педагоги, заинтересованные в том, чтобы мы приобретали глубокие знания. Да и сами мы были, очевидно, подходившим для этого материалом», — писал Тарасов. Вспоминал он и о том, какой дружной была их группа. Несмотря на то что вместе учились люди «разного возраста, с разными характерами и вкусами», всех их объединяло одно — фанатичная преданность спорту.

Скорость, сопровождавшая тогдашнюю жизнь Тарасова, поражает! 1 августа 1939 года утром двадцатилетний молодой человек сдал в школе тренеров последний экзамен — по химии, стал дипломированным специалистом. Днем того же дня он зарегистрировал брак с Ниной Забелиной, а вечером сел в поезд и отправился в Одессу.

С Ниной Григорьевной они познакомились в 1937 году в Институте физкультуры. Будущая жена Тарасова там училась, а он занимался на тренерских курсах у Товаровского. К институту Высшая школа тренеров имела самое непосредственное отношение. Студенты и «курсанты» ежегодно принимали участие в физкультурных парадах. В одном из них, проходившем на Красной площади под девизом «Если завтра война», Нина и Анатолий участвовали вместе. Она была гимнасткой, выступала в массовых гимнастических сценах. Тарасов и его друзья-игровики входили в так называемую «рабочую бригаду»: они становились плотной группой, над головами держали щиты, по которым, как по мосту, сооруженному на стороне ГУМа, проезжали спортсмены на мотоциклах. Тарасов вспоминал, как одному парню — из тех, кто держал щиты, — на репетиции оторвало ухо. То ли он занял неправильную позицию, наплевав на технику безопасности, то ли мотоцикл проехал слишком близко от края щита (шириной всего 80 сантиметров). Началась «забастовка» «щитовиков». Конечно же, необъявленная: попробуй тогда объяви забастовку… Все увиливали от того, чтобы становиться под щиты. «Тогда, — рассказывал Тарасов, — Женька Грингаут, немец по национальности, собрал нас и сказал: ребята, встаньте, я проеду, никого не задену. Встали, он проехал, больше не бастовали. Энтузиазмом — искренним, не показным — были переполнены».

Летом студенты и слушатели курсов выезжали в Серпухов, на Оку — готовиться к параду. «В одной палатке, — вспоминала Нина Григорьевна, — обитали парни, в другой — девчонки». Вечерами ребята из тренерской школы приходили в гости к девушкам. Пели под гитару, танцевали. Тогда Нина и Анатолий впервые обратили друг на друга внимание. Нине, кстати, показалось, что и Толя пел, но потом выяснилось, что пели другие, а у Анатолия слуха не было вовсе. И когда после свадьбы Тарасов иногда запевал, Нина просила его немедленно прекратить.

Когда Тарасов закончил обучение в ВШТ, Нина перешла на четвертый курс. Молодые люди ни с кем советоваться не стали, даже с самыми близкими родственниками, и решили пожениться. Всё произошло на редкость буднично: взяв в свидетели друга Толи — Васю Боголюбова, они пошли в загс Бауманского райисполкома; их тут же расписали, и они отправились в столовую Института физкультуры, где заказали себе блюдо, на которое в обычные дни расщедриться не могли, — бефстроганов. А еще — компот. Нина по торжественному случаю принарядилась: надела, как рассказывает Татьяна Анатольевна Тарасова, «единственное ситцевое платье и белые носочки. В институте все ходили в тренировочных штанах и парусиновых тапочках, которые бесплатно выдавали студентам». По пути из загса в институт Анатолий купил семь кустовых гвоздик и красивую вазу. Гвоздики с той поры стали цветами семьи Тарасовых. С цветами и вазой Нина после обеда, для пары торжественного, вернулась в общежитие, где проживала с подругами по институту, а Анатолий поехал в Одессу, где стал играть за местное «Динамо». Девчонки в общежитии заахали: «Что, замуж вышла?» — «Да», — ответила Нина Григорьевна. Вот и вся «свадьба-гулянка».

«Перед тем как отправиться на вокзал, — вспоминала Нина Григорьевна, — Толя заскочил к себе домой на Бебеля за вещами и оставил Екатерине Харитоновне — она была на работе — записку: “Мама, я, кажется, женился!”». Почти полгода новобрачные виделись урывками. В те дни, когда одесские динамовцы приезжали на игры в Москву, Тарасов всегда привозил жене из Одессы (иногда присылал с оказией) подарки. В основном туфли и босоножки — дефицит для столицы в то время.

По свидетельству Нины Григорьевны, Екатерина Харитоновна восприняла невестку поначалу «не очень хорошо» — ничего себе, сын внезапно женился в 20 лет! Но потом «относилась сказочно»: всегда, вспоминала Нина Григорьевна, она могла свекрови на Толю пожаловаться. «На 2-й улице Бебеля, — вспоминала Нина Григорьевна, — мы поначалу втроем жили, без всяких удобств, печку зимой растапливали… А как она потом дочек наших обожала! Те за бабушкой, как за каменной стеной были. Все им дозволяла…»

Почему Тарасов поехал именно в Одессу? Во время учебы в ВШТ им постоянно интересовались в московском «Динамо». В клубных динамовских командах Тарасов проходил практику, о его динамовском прошлом всем было известно. Решение уехать в Одессу он сам потом назвал «неверным и несправедливым» по отношению к московскому «Динамо» и спустя годы принес извинения давним своим товарищам по динамовской команде.

Но причина отъезда была в общем-то веской. Как говорил сам Тарасов, он «не мог оставаться в прославленном клубе, потому что там было слишком много известных мастеров футбола и хоккея» и ему трудно было рассчитывать на то, что он сразу получит место в основном составе. Испугался конкуренции? Возможно. Но в то же время нельзя не отдать должное жесткой и объективной тарасовской самооценке. Несмотря на молодость, он не витал в облаках, а уже твердо стоял на земле, прекрасно осознавал свои потенциальные возможности, знал свой уровень и игроцкий потолок. И — самое главное! — он хотел играть, а не прозябать в запасе у более квалифицированных и мастеровитых футболистов. «Да, — признавался Тарасов, — пошел по пути наименьшего сопротивления, но перешел в команду, где мне гарантировали включение в основной состав».

В Одессу Тарасов отправился со своим другом Сашей Афонькиным. В ВШТ они учились вместе. До Одессы Тарасов редко куда выезжал, тем более надолго. «Хорошо, что рядом был прекрасный друг, — вспоминал о том периоде Тарасов. — Молчаливый, скромный, беззаветно преданный футболу. Он мог тренироваться три-четыре раза в день. Ради спорта мог забыть об обеде, ужине и сне». Тарасов и сам был таким.

Играть в команде мастеров одесского «Динамо», выступавшей в чемпионате страны в группе «А», было интересно, о сделанном выборе Тарасов не жалел. Но вскоре он почувствовал, что в большей степени, нежели игровые проблемы или же проблемы, связанные с собственным мастерством, его начинают волновать вопросы, имеющие отношение к подготовке всей команды.

Примерно через полтора месяца после появления Тарасова в Одессе газета «Красный спорт» разразилась статьей «Команда или не команда?» (за авторством В. Хаселева), посвященной одесскому «Динамо». Из нее становится ясно, куда Тарасов на самом деле попал.

«Команда мастеров футбола одесского “Динамо”, — говорилось в статье, — по праву ранее считалась одной из сильнейших в стране. Она успешно выступала в первенстве СССР 1937 и 1938 гг., дважды играла в четвертьфинале Кубка Украины. За это время в команде окрепла дисциплина, систематически проводилась политико-воспитательная работа. Динамовцы были инициаторами социалистического соревнования среди футбольных коллективов. Много полезного дал команде коммунист Г. Бланк.

Началось первенство СССР 1939 г., и одесское “Динамо” на своем поле терпит подряд два поражения. Это было достаточным для того, чтобы незадачливые руководители ЦС “Динамо” Украины одним росчерком пера, не выслушав мнения футболистов и местных физкультурных организаций, без ведома физкультурного комитета сняли Бланка с работы. Против него было состряпано никем не проверенное дело по обвинению якобы в финансовой нечистоплотности. Тренировать динамовцев поручили игроку этой же команды Малхасову, который никакой пользы принести не мог… В команде фактически начался разброд. Упала дисциплина, забыли о политучебе, стала процветать семейственность (политрука нет еще в команде по сей день), участились случаи пьянства и хулиганства на поле. Коллектив начал терпеть поражение за поражением.

Ни Центральный совет Украины, ни ЦС “Динамо” не интересовались причинами поражений динамовцев. Выносится поспешное и неправильное решение об исключении команды из розыгрыша первенства страны… Это произошло в августе. Динамовцы приехали в Москву на игру с “Металлургом”. На вокзале их встретил представитель “Металлурга” и заявил: “Принять команду я, конечно, могу, но вообще мне кажется, что зря вы приехали. Вы уже не команда…” “Не команда” явилась на стадион “Динамо”, но в общежитии ее не приняли по тем же соображениям. Удрученные и усталые с дороги сидели на чемоданах одесские футболисты, дожидаясь, пока решится спор в ЦС — оставить или не оставить команду в розыгрыше. По настоянию Всесоюзного комитета физкультуры одесситы в розыгрыше остались. Но эти разговоры и переживания, естественно, отрицательно отразились на игроках команды. Одесские динамовские организации, плохо руководившие своим коллективом, поздно спохватились, приняв ряд оздоровительных мер. Несколько футболистов были правильно исключены из команды, но затем это исключение приняло огульный характер. Был также назначен новый (третий за год) тренер — Лапидус. К ответственному делу этот тренер отнесся без любви. Лапидус не пользуется авторитетом в команде, он не занимался исправлением ошибок динамовцев в игре, разработкой тактики и системы. За день до матча с ленинградским “Динамо” Лапидус назначил тренировку и обсуждение предстоящей игры. Напрасно ждали целый день футболисты своего тренера, он явился, весь обвешанный покупками из магазина. Лишь ночью, вспомнив о необходимости провести собрание, он предложил игрокам встать с постелей. Начальник команды запретил это. Тогда возмущенный Лапидус телеграфирует в Одессу об отказе от тренерства. Оставшись без тренера, команда выставила состав на матч с ленинградским “Динамо” сама, за… десять минут до начала игры. Бесспорно, что и это отразилось на игре. Совокупность всех этих фактов привела команду к поражениям. Команда потеряла веру в себя, в свои силы и выходит на поле не с желанием победить, а с целью проиграть с небольшим счетом…»

О происходящем в команде общественность информировала и местная пресса. В последних числах июля — начале августа 1939 года газета «Большевистское знамя» развернула кампанию по обновлению личного и руководящего состава: «В команде нет квалифицированного тренера, футболисты не соблюдают строгого режима и дисциплины. Надо обновить состав, усилить его молодыми способными игроками» (29 июля). Через неделю (4 августа) газета потребовала «немедленно заняться укреплением команды». После появления в команде Лапидуса и контрольного матча со сборной города в «Большевистском знамени» было отмечено: «Матч убедительно показал, что при усердной работе над собой и повседневной тренировке команда мастеров “Динамо” сможет исправить свое тяжелое положение в розыгрыше первенства страны… Нападение динамовцев сейчас значительно укрепили новыми игроками — Афонькин и Тарасов зарекомендовали себя с самой лучшей стороны».

Методы работы Лапидуса Тарасову не понравились сразу. Он не понимал, как можно в спортивной команде, где собраны футболисты с разными взглядами не только на игру, но и на жизнь, вести себя, словно заштатный лектор. «Отбарабанил — и до свидания, до следующей лекции, а что уяснили, что взяли для себя из его лекции слушатели — это уже неважно». Казалось, что тренер думает только об одном — лишь бы избежать перемен; страсть и рвение в его работе отсутствуют напрочь.

Спустя годы Тарасов, всегда старавшийся объективно разбирать работу любого коллеги, допускал, что был не прав в своих поспешных оценках Лапидуса: «Наверное, у нашего тогдашнего наставника были немалые достоинства, и я просто-напросто, в силу молодости и отсутствия должного опыта, не умел взять у него то хорошее, что составляло сильные стороны его педагогического мастерства».

Еще больше Тарасова поразило поведение следующего тренера одесского «Динамо» — Владимира Козырского. Тарасов хорошо его знал. Козырский учился вместе с ним и Афонькиным в ВШТ. В рядах лучших слушателей школы он никогда не числился, мастерством (а Козырский играл в воротах) не отличался. Если и брали его на товарищеские матчи, проводившиеся в провинциальных городах, то лишь по причине неплохих организаторских способностей. Администратор в чистом виде — гостиницей обеспечить студенческую команду, питанием, билетами на поезд и «выбить» из организаторов поездки небольшой гонорар для футболистов. По всей вероятности, организаторские качества и помогли Козырскому встать во главе одесского «Динамо».

Новая должность изменила Козырского моментально. Первым делом он отдалился от Тарасова и Афонькина — вместо того чтобы использовать недавних выпускников ВШТ в качестве квалифицированных помощников. «Не мог же он, — задавался вопросом Тарасов, — не понимать, что мы можем быть весьма полезны ему не просто как бывшие соученики, а как спортсмены, которые учились у тех же педагогов и которые, следовательно, исповедуют те же игровые принципы, придерживаются тех же взглядов на футбол, на его суть и смысл?» Отношения с игроками, в том числе с Тарасовым и Афонькиным, новый тренер представлял себе как отношения начальника и подчиненных, обязанных «брать под козырек» при появлении руководителя. И футболисты его не приняли.

Для Тарасова случай с Козырским стал хорошим уроком на всю жизнь. Впрочем, он учился на всех ситуациях, в которые его втягивала судьба. «У нас, тренеров, — записал он впоследствии, — большая, громадная власть: мы отвечаем не только за очки, но и за воспитание молодых людей. За их судьбы и характеры. Но как этой властью распорядиться? Как найти ту меру ответственности, что не позволяет злоупотреблять властью? Пожалуй, самые опасные подводные камни таятся именно здесь».

Тарасов на протяжении длинной тренерской жизни всегда стремился быть не только начальником, не только старшим тренером, но и другом своих подопечных. Ему хотелось, чтобы спортсмены полагались на него не только как на специалиста, но и как на товарища. Не всегда этого удавалось достичь. Но в большинстве случаев — а сколько поколений игроков работало с Тарасовым! — удавалось.

В Одессе Тарасов впервые столкнулся и с попытками влияния жен футболистов на тренировочный процесс и матчи. Потом, в хоккейном ЦСКА, он вспомнил об этом явлении и постарался направить его в «мирное русло». Тарасов организовал «женсовет» и стал использовать возможности матерей, жен, невест и подруг хоккеистов для необходимого тренеру воздействия на игроков. А в Одессе жены объединились стихийно и стали защищать своих мужей партизанскими методами. Однажды Тарасов с Афонькиным пришли на очередной матч. Их отозвала в сторонку жена кумира Одессы 29-летнего Ивана Борисевича и громко, чтобы слышали все стоявшие неподалеку футболисты, рассерженным голосом принялась отчитывать, словно нашкодивших мальчишек. «Мы, — подчеркивая местоимение, выговаривала она, — недовольны вами. Вся команда. Все недовольны. Вы тренируетесь слишком много. Хотите выделиться. Мы не поставим вас в основной состав, если вы не будете вести себя скромнее. Вы должны тренироваться, как все, — не три раза в день, а три раза в неделю. Скажите на милость, какие энтузиасты отыскались…»

Сразу после завершения чемпионата 1939 года, в котором динамовцы заняли последнее — четырнадцатое — место и покинули группу «А», Тарасов и Афонькин из Одессы уехали. Их пригласили в московскую команду «Крылья Советов». Предложение оба с удовольствием приняли. Появилась возможность жить дома и играть не только в футбол, но и — зимой — в хоккей с мячом. Поскольку из Одессы уехали поздней осенью, начинать пришлось с хоккея.

Тренером в хоккейных «Крыльях» был Матвей Гольдин. Тарасов и у него учился — умению увлечь спортсменов, разговаривать с ними темпераментно, эмоционально, но даже с самыми молодыми как с равными, не становясь в начальническую позу и не корча из себя всезнайку.

Тренировались зачастую на очень плохом, с трещинами льду, в несусветный холод (отогревали друг другу носы и уши, чтобы не обморозиться), но не роптали — только веселились, подтрунивая над партнерами и над Гольдиным, которого, казалось, не брал никакой мороз.

В «Крыльях» Тарасов встретил человека, который спустя годы стал одним из крупнейших в стране специалистов по хоккею с шайбой, — Владимира Кузьмича Егорова. В момент появления Тарасова в команде Егоров был ее капитаном — и футбольным, и хоккейным.

Тарасову казалось, что всё наконец-то определилось: он будет работать на заводе, играть за «Крылья Советов» — летом и зимой — и постепенно готовить себя к настоящей тренерской работе. Однако всё изменил призыв в армию: с 7 февраля 1940 года, так и не успев поиграть за «Крылья» в футбол, Тарасов приступил к военной службе в Московском авиационном училище связи.

«Юный динамовец», студенческая команда, одесское «Динамо», «Крылья Советов» — и вот цепочка оборвалась. Судьба привела Тарасова в армию и связала его с ней на три с половиной десятилетия.

Первое воинское звание Тарасова — рядовой. Он и тогда, пройдя от и до курс молодого бойца, и потом, облачившись в полковничью форму, называл «чудаками» тех, кто с неудовольствием шел на армейскую службу, считая время, проведенное на ней, потерянным, или — что гораздо хуже — старался от нее отлынить. «И дело не только в том, — говорил Тарасов, — что уровень технического оснащения войск сегодня настолько высок, что каждому молодому человеку — хочет он того или нет — приходится в армии повышать уровень своих знаний, учиться, но и в том, что воинская служба становится своего рода ускорителем совершенствования характера молодого человека».

Начальник физподготовки училища Борис Иннокентьевич Шангин, по всей вероятности, увидел в Тарасове нечто такое, что привело его к решению назначить солдата, только-только прошедшего курс молодого бойца, тренером футбольно-хоккейной команды учебного заведения. Тарасов рьяно взялся за дело. Сколотил вместе со слушателями коллектив, быстро превратившийся в лучший в Московском военном округе. Спустя несколько лет на базе команды училища были сформированы ставшие на какое-то время знаменитыми в стране футбольный и хоккейный клубы Военно-воздушных сил (ВВС).

В футбольной команде и в команде по хоккею с мячом Тарасов был не просто тренером, а тренером играющим. В таком совместительстве он видел крайнюю необходимость для себя — спортсмена, продолжающего активно играть в футбол и хоккей, но мечтающего при этом о тренерской стезе. А тренерское дело Тарасову уже тогда виделось основным делом жизни.

Приходилось нелегко. Нужно было соответствовать статусу играющего тренера, быть примером для остальных на площадке. У Тарасова никогда не было иллюзий относительно уровня своих игроцких способностей. Он видел, что в команде были хоккеисты и футболисты, которые играли лучше, чем он. «Им, — вспоминал Тарасов, — я мог дать только один урок — абсолютной преданности спорту. И потому я тренировался с особой страстью, при всех условиях, в любую погоду: в слякоть и мороз, в дождь и снег». Тарасов первым приходил на занятия, время на которые выделялось за счет часов, отведенных на физподготовку, последним их покидал. Много учился, много читал, вел записи всех тренировок, тщательно к ним готовился, анализировал матчи и разбирал их с партнерами. В училище и родился знаменитый призыв Тарасова: «Тренироваться азартно, весело, с улыбкой!»

Опыт работы с командой училища не был продолжительным. Весной 1940 года Тарасова перевели в ЦДКА. Он отправился на подготовительный сбор армейского клуба в Батуми, где поближе познакомился с Григорием Федотовым, признанным тогда мастером. Гриню, как называл Тарасов Федотова, он знал и раньше. В детстве Толю с Юрой мама почти каждое лето отвозила к знакомым в деревню — в район Ногинска и Глухова. В тех краях родился, вырос, научился играть в футбол Федотов. Местные мальчишки, и Федотов был среди них, иногда принимали Толю Тарасова в состав одной из «диких команд», бесконечно сражавшихся на пустырях. «Мог ли я догадываться, — вспоминал Тарасов, — что спустя несколько лет наш Гриня станет звездой первой величины и мне выпадет счастье изо дня в день тренироваться рядом с ним!» На юг тогда Федотов приехал позже других. Он восстанавливался в Москве после операции — ему, страдавшему от ангины, удалили гланды.

Тренируясь с классными мастерами, играя вместе с ними, Тарасов в очередной раз убедился, что из него футболист высокого уровня получиться не мог. Не хватало стартовой скорости. Но Тарасов все равно был счастлив: единицы получали приглашение в ведущий армейский клуб страны.

В то время армейцев тренировал «интереснейший человек, тонкий психолог и отличный педагог» Сергей Васильевич Бухтеев — фигура в отечественном спорте незаслуженно забытая. Бухтеев запомнился Тарасову редчайшим достоинством — умением находить подход к каждому футболисту, с которым ему доводилось общаться. «По собственному опыту, — отмечал Тарасов, — знаю, как невероятно трудно найти ключ к каждому хоккеисту — разный возраст, различная степень интеллекта, разные интересы спортсменов превращают эту задачу в почти неразрешимую».

Валентин Николаев, форвард знаменитой армейской «команды лейтенантов», отменный тренер, приводивший ЦСКА к титулу чемпиона СССР и дважды выигрывавший с молодежной сборной Советского Союза чемпионат Европы, убежден, что «своими новациями в организации учебно-тренировочного процесса Бухтеев значительно обогнал время, в теоретическом и практическом отношении шагнул далеко вперед». Разнообразие тренировок выделяло Бухтеева среди коллег. Он, например, снимая напряжение у игроков после изнурительных занятий, устраивал веселые соревнования между мини-командами: по волейболу — играть в мяч можно было только головой; по теннису — играли только ногами; организовывал заплывы на скорость в море и турниры по водному поло. Бухтеев первым в отечественном футболе стал привлекать к легкоатлетической части тренировок специалиста, имевшего отношение только к этому виду спорта. На батумском сборе кроссами и занятиями по бегу руководил чемпион армии в беге на 400 метров капитан Савельев. Он, по словам Валентина Николаева, «умело и беспощадно вырабатывал у нас помимо совершенно необходимых футболистам силы, ловкости и выносливости умение терпеть, работать до седьмого пота, и мы навсегда осознали банальную в общем-то истину, согласно которой труд и только труд делает человека человеком».

Дважды в неделю Бухтеев проводил занятия по тактике. Футболистов он в специальной комнате вызывал к доске, как школьников; вместе они чертили игровые схемы и обменивались мнениями по поводу того, как действовать в той или иной игровой ситуации.

В 1940 году в составе ЦДКА Тарасов сыграл в чемпионате Советского Союза по футболу шесть матчей (поражение от московского «Динамо» (2:4), победы над «Стахановцем» из Сталино (3:1) и сталинградским «Трактором» (2:0), ничьи с киевским «Динамо» (1:1), «Локомотивом» (2:2) и «Торпедо» (1:1)). Среди его партнеров были вратарь Владимир Никаноров, защитник Константин Лясковский, полузащитник Александр Виноградов, нападающие Алексей Гринин, Григорий Федотов и Валентин Николаев — будущие звезды послевоенной «команды лейтенантов». С Никаноровым и Николаевым Тарасов вместе пришел в ЦДКА. В конце 80-х годов Николаев вспоминал, что именно Тарасов настоял на том, чтобы он засел за мемуары. Они одновременно оказались на лечении в военном госпитале, и Тарасов «насел» на Николаева со свойственным ему напором: «Не пойму, Валентин, почему ты тянешь с книгой воспоминаний? Играть в такой команде, как ЦДКА, прожить в футболе большую жизнь и не рассказать об этом сегодняшней молодежи ты просто не имеешь права». «Он, — вспоминал Николаев, — был прав, мой старый товарищ. И я, едва вернувшись из госпиталя домой, взялся за воспоминания с удвоенной энергией».

В 1941 году ЦДКА стал называться ККА (Команда Красной армии). В первом московском матче она принимала 3 мая на переполненном стадионе «Динамо» динамовцев Ленинграда и проиграла со счетом 0:2. Запомнилась встреча не счетом, а набором грубых приемов. «Это было неприятное зрелище, — можно было прочитать 9 мая в «Правде». — Игроки били друг друга по ногам, толкали в спину, кричали, ругались. Все эти безобразия творились под носом у судьи Онищенко, который довольно спокойно реагировал на поведение грубиянов и хулиганов».

В заметке «Не церемониться с грубиянами!», опубликованной в спортивной газете и процитированной известным историком спорта Акселем Вартаняном в его футбольной летописи, было написано: «К сожалению, уже первые матчи… показали, что некоторые игроки и руководители команд забыли об известных постановлениях ЦК ВЛКСМ и Всесоюзного комитета физкультуры относительно дисциплины в командах и ослабили борьбу за культуру нашего футбола… Особенно возмутительная грубость произошла на календарном матче ленинградского “Динамо” с командой Красной армии. Зная, что у Федотова больная рука, ленинградцы (особенно Лемешев) грубили, и, в конце концов, Федотов покинул поле. Забелин и Щербаков откровенно били друг друга по ногам, грубили Гринин, Лясковский, Шапковский. В первом тайме москвич Тарасов головой ударил Викторова, и, наконец, во втором тайме ленинградец Николаев ударил по лицу москвича Щербатенко. За этот хулиганский поступок Николаев был удален с поля».

Тарасов тогда легко отделался. За удар соперника головой его даже не удалили с поля, хотя и дисквалифицировали. Но если удаленного с поля Николаева отлучили от футбола на год, то Тарасова — всего на шесть недель.

Весьма жестко поступили тогда футбольные органы по отношению к тренерам обеих команд. Им объявили строгий выговор и поставили перед соответствующими спортивными организациями вопрос о необходимости их увольнения. Ленинградское «Динамо», насколько известно, на этот призыв не среагировало, а вот военное ведомство с Бухтеевым расправилось сурово. По приказу начальника Центрального дома Красной армии его освободили от занимаемой должности и назначили на его место Петра Ежова.

Тарасов навсегда запомнил, как это было обставлено. Руководители ККА устроили собрание и в присутствии тренера стали рассказывать игрокам о его недостатках и промахах. Но больше всего Тарасов был поражен, когда Бухтеева стал поливать грязью только-только назначенный новый тренер. Сам же Сергей Васильевич, вспоминал Тарасов, «встал, с достоинством поклонился, попрощался с командой без ненужных слов оправдания и ушел». Никогда позже — а Тарасов с ним не раз встречался — Бухтеев не жаловался на несправедливость судьбы.

Начало войны застало Тарасова вместе с командой в Киеве. На 22 июня 1941 года был назначен матч с местным «Динамо». Игра, понятно, не состоялась. По радио тогда объявили, что билеты с датой «22 июня 1941 года» будут действительны на следующий матч киевского «Динамо». Редкие сохранившиеся на ту встречу билеты попали в музейные экспозиции. В середине 70-х годов один из киевских болельщиков подарил такой билет Валерию Лобановскому.

Армейцам приказали немедленно вернуться домой.

Во время войны Тарасовы жили в Москве. Нина занималась с ребятами в лыжной секции на стадионе «Динамо». «После каждой тренировки, — вспоминала она, — я по дороге домой заходила в брошенные мастерские и подбирала доски, чтобы было чем топить буржуйку».

В первые дни войны футболисты ЦДКА не сомневались в том, что их вот-вот отправят в действующую армию. Но начальство молчало. В команде, вспоминал об этом периоде Валентин Николаев, «началось брожение: как же так, враг рвется вглубь страны, наши сверстники проливают кровь, сражаясь за Родину, а мы, закаленные спортом бойцы, бездействуем в тылу?!».

Футболисты, и Тарасов в их числе, писали рапорты с просьбами отправить их на фронт. Обращались они к непосредственным начальникам — руководителям ЦДКА. Начальники, однако, объяснили: «наверху» принято решение: непременно сохранить лучших футболистов.

Некоторых игроков, имевших офицерское звание, специальным приказом командировали в тыл заниматься эвакуацией музея и библиотеки ЦДКА, Театра Красной армии. Кого-то оставили в Москве для несения дежурства. Рядовых, таких как Тарасов, отправили для прохождения службы в часть, дислоцировавшуюся на Колхозной площади. Личный состав части квартировал в Красноперекопских казармах. Охраняли Народный комиссариат обороны и Генштаб. Дисциплина — железная. Выполнение приказов и распоряжений — неукоснительное. Ежедневные хозяйственные работы и наряды. На наряды вне очереди — за малейшее неповиновение или нарушение — не скупился младший сержант Кирпичников, назначенный командиром «футбольного отделения». Николаев называет его «очень требовательным, даже суровым».

Не раз страдал от Кирпичникова и рядовой Тарасов, любивший поспать и с некоторым опозданием реагировавший на команду «Подъем!». «Кирпичников, — рассказывал Николаев, — подобного терпеть не мог, и потому наш умный, начитанный, но не слишком исполнительный товарищ чаще других с метлой в руках занимался приборкой казармы, включая места общего пользования. Но это не значит, что другим, в том числе и мне, не приходилось заниматься подобной работой — мы тоже на первых порах не были образцовыми солдатами».

К футбольному мячу, конечно, не притрагивались. Единственной редкой отдушиной был театр — солдат туда пускали бесплатно. Футболисты, проявляя солдатскую смекалку, уговаривали Кирпичникова, к театру равнодушного. Без него идти было нельзя. Шли всем отделением. Не ради спектаклей — ради встреч с родными и близкими.

В середине октября 1941-го, когда немцы подошли вплотную к столице, часть передислоцировали в Арзамас. Нине позвонили: «Команду отправляют из Москвы. Тебя муж ждет на Курском вокзале!» Трамваи уже не ходили, Нина с собранными теплыми вещами побежала на вокзал. На Курском — столпотворение. Мешанина из людей, чемоданов, котомок.

«Пробираюсь с трудом сквозь толпу — говорящий и кричащий муравейник, — вспоминала Нина Григорьевна, — и думаю: Господи, где же я тебя найду, Тарасов? Вдруг слышу: “Нина! Нина!” И вижу: Толя залез на фонарный столб и зовет меня оттуда. Мы обнялись. Я стала уговаривать, чтобы он взял меня и Галю с собой. А он мне уверенно так говорит: “Не волнуйся, Москву сдавать не будут! Береги дочку”. И я поверила, проводила его и домой пошла спокойно».

Команду футболистов в Москву вернули довольно скоро, через два месяца. Они вновь стали охранять важные объекты. На рапорты об отправке на фронт ответ был один: «Служите, где приказано!» «Утешало, — говорил Николаев, — что к тому времени мы уже знали: не только футболисты и другие спортсмены, но и большинство деятелей культуры, искусства и науки пребывали в таком же положении. Вполне возможно, что это было правильным шагом со стороны государственного руководства. Но нетрудно понять и нас, молодых и крепких людей, вынужденных прозябать в тылу».

В марте 42-го Тарасова и его сослуживцев по спортивному армейскому подразделению отправили на краткосрочные офицерские курсы, созданные на базе Института физкультуры. Три месяца изо дня в день Тарасов с товарищами учился приемам рукопашного боя, преодолению препятствий, лыжной подготовке, ряду чисто военных дисциплин. Приобретя необходимые навыки и получив офицерские звания, они стали преподавать рукопашный бой, стрелковое дело и отдельные виды боевой подготовки, обучали личный состав частей, отправлявшихся в Подмосковье на переформирование.

Любопытно, что именно тогда, в 1942 году, Тарасову было присвоено звание мастера спорта СССР по футболу. Удостоверение же за номером 111 было выдано ему 29 декабря 1943 года.

Видеться Нина и Анатолий стали чаще. Но проживали они раздельно: Нина с дочерью Галей и Екатериной Захаровной дома, Анатолий — в казарме. Иногда Нине с грудной Галей приходилось прятаться в бомбоубежище у метро «Динамо», в подвале дома, построенного для художников. Екатерина Захаровна помогала фронту как могла — стегала телогрейки.

Если в футбол в Москве во время войны не играли, то по хоккею с мячом в 1942 году был проведен розыгрыш Кубка города. В финале ЦДКА выиграл у «Спартака» (1:0). За армейцев, в числе прочих, играли Владимир Никаноров, Александр Виноградов, Евгений Бабич и Анатолий Тарасов.

Зимой 1945 года команда ЦДКА по хоккею с мячом выиграла все кубки: открытия сезона, столицы и СССР. В финале розыгрыша московского Кубка ЦДКА с «Динамо» играли три раза. В первом матче ничья, второй также не выявил победителя, и только в третьем, на 323-й минуте общего игрового времени Тарасов забил победный гол.

В конце мая 1945 года Тарасова командировали в Венгрию — понаблюдать за матчами чемпионата страны и познакомиться с тем, как поставлена клубная работа в одной из самых популярных венгерских команд — хорошо известном в Европе клубе «Ференцварош». Внезапно в венгерскую столицу поступило распоряжение главнокомандующего Центральной группы войск на территории Австрии и Верховного комиссара по Австрии маршала Ивана Конева — немедленно доставить Тарасова в Вену. Ему надлежало готовить команду советских войск к матчам с союзническими сборными — французской и английской. Тарасов провел в Вене полторы недели. Оба союзника при непосредственном участии играющего тренера Тарасова были обыграны с разгромными счетами: 8:1 — французы и 5:2 — англичане.

Глава третья С НУЛЕВОЙ ОТМЕТКИ

19 февраля 1946 года в «Советском спорте» была опубликована информация под заголовком «Показательный матч по канадскому хоккею»:

«Закончен матч (по хоккею с мячом. — А. Г.) “Динамо” — ЦДКА. Но тысячи зрителей не расходятся. Их внимание привлекают маленькие ворота, напоминающие ватерпольные. Поле небольших размеров со всех сторон окружено бортиками. На поле — судья с “милицейским свистком“ и две команды по 6 человек — “красные” и “белые”. На спинах у игроков номера, в руках необычные клюшки — длинные, легкие, с широким крюком почти под прямым углом. На льду — плотная черная резиновая “шайба”, увесистая и молниеносно скользящая по льду. Это — показательный матч, который провели студенты Института физкультуры. В Европе и Северной Америке канадский хоккей весьма популярен. Без сомнения, он может получить развитие и у нас в Советском Союзе».

Не впервые в стране делалась попытка ввести канадский хоккей. Первое упоминание о нем относится к 1927 году — в журнале «Известия физической культуры» была опубликована статья, рассказывавшая об этом виде спорта. Спустя три года была издана книга «Новые зимние спортивные игры» с описанием в ней хоккея с шайбой. В феврале 1932 года команда Москвы, составленная из мастеров по хоккею с мячом, легко выиграла встречу у команды германского рабочего спортивного союза «Фихте» со счетом 3:0. Журнал «Физкультура и спорт» охарактеризовал тогда новую игру так: «Она носит сугубо индивидуальный и примитивный характер, весьма бедна комбинациями и в этом смысле не выдерживает никакого сравнения с “бенди”. На вопрос, следует ли у нас культивировать канадский хоккей, можно ответить отрицательно».

…С чего вдруг решили устроить показательный матч по канадскому хоккею? Кому в голову пришла идея развивать этот вид спорта, совершенно новый для страны, давно играющей в пришедший в 20-е годы из Скандинавии хоккей с мячом, бенди?

В 1945 году руководство Советского государства приняло принципиальное решение о постепенном вхождении в состав международных федераций по различным видам спорта — прежде всего тем, которые входили в программы летних и зимних Олимпийских игр. Конечная цель — участие в Олимпиадах. Для этого следовало вступить в ряды Международного олимпийского комитета (МОК), а попасть в него было невозможно без членства в федерациях по видам спорта.

Председатель Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорту при Совете народных комиссаров СССР (с марта 1946 года при Совете министров СССР) Николай Романов получил от правительства поручение — определить виды спорта, на которые в первую очередь следовало обратить внимание. Для начала Романов вызвал возглавлявшего в его ведомстве отдел футбола и хоккея Сергея Савина и поручил ему проштудировать материалы, имеющие отношение к зимним Олимпиадам. Савин направил запросы в советские дипломатические представительства за рубежом и сам начал изучать иностранные журналы, в которых вылавливал крупицы необходимых сведений. (В МОК Советский Союз в то время не входил, бюллетеней из этой организации не получал.) Выяснилось, что наибольшей популярностью у зрителей и прессы, освещающей зимние Олимпиады, пользуется канадский хоккей. Вскоре на экземпляре савинского доклада появилась резолюция Романова: «Необходимо немедля ставить на русские рельсы этот канадский хоккей».

Савин стал искать тех, кто не понаслышке знал что-нибудь о канадском хоккее. В Москву в командировку приехал тогда из Риги известный футбольный арбитр Эдгар Клаве, бывший хоккеист, принимавший участие в Олимпиаде-36 и в чемпионатах мира. Клаве пригласил Савина в Ригу. «Едва я разместился в гостинице, — рассказывал Савин порталу offsport.ru, — как Клаве принес мне клюшку, перчатки, коньки, несколько шайб. На следующий день мне показали кадры довоенной кинохроники, где были запечатлены отдельные моменты чемпионата Латвии и нескольких международных встреч. А дня за два до моего отъезда Эдгар сделал мне самый дорогой подарок — принес переведенные с латышского на русский язык правила игры в канадский хоккей. Поверьте, ни к одной вещи я не относился так бережно, как к этим нескольким листкам, исписанным аккуратным почерком Клавса…»

Клюшку и шайбу, подаренные Клавсом, Сергей Савин долго хранил в своем кабинете в Спорткомитете и показывал всем посетителям как музейные экспонаты. Правила напечатали в виде брошюры и распространили по спортивным клубам и обществам для изучения.

Спортивные руководители решили проверить новую игру, провести эксперимент. Институту физкультуры поручили создать две команды и подготовить их к проведению показательного матча. Савин часто приезжал на тренировки, привозил фотографии и переводы статей из канадских, шведских, чехословацких газет и журналов. И вот в феврале 1946 года в полуфинальном матче розыгрыша Кубка СССР по хоккею с мячом встретились в Москве ЦДКА и «Динамо». Интерес к игре — огромный. Выиграли армейцы во главе с Всеволодом Бобровым, но зрители, которых время от времени по радио оповещали о том, что по завершении встречи состоится показательная игра в канадский хоккей, не расходились и увидели то, о чем на следующий день и написала газета «Советский спорт».

Через ознакомительные сборы-семинары по изучению канадского хоккея, организованные по инициативе Савина, прошли многие тренеры и судьи. Занимались по 6-8 часов в день. Изучали суть игры, теорию, практику и методику обучения.

«Если в комитете достаточно хорошо знали силу наших конькобежцев и лыжников и время, которое потребуется для их подготовки к зимним Олимпийским играм, то перспективы в хоккее с шайбой было трудно даже обсуждать, — писал в книге «Восхождение на Олимп» Николай Романов. — Надо было пробовать играть. Выяснять, что необходимо будет сделать, с чего начинать. Если начинать с освоения азов, уйдет много времени. Решили начинать сразу с проведения первенства СССР, а затем браться за развитие хоккея в стране, организовывать уже первенства городов и областей. В свое время мы примерно так же поступили, внедряя современное пятиборье и греблю».

Легко сказать — начинать сразу с чемпионата страны. С вершины пирамиды, основание которой достраивать на ходу. А как это сделать? Кто будет играть? Где взять соответствующую экипировку?

Тарасова командировали в Чехословакию. Посмотреть хоккей с шайбой. Дали денег на покупку образцов хоккейного инвентаря. В числе прочего Тарасов купил несколько клюшек. Привез. Делать решили сами. Для начала следовало разобрать на части образец. Разобрав же, поняли: такого дерева у нас нет. Можно было, конечно, для крепости «пятки» (то есть того места клюшки, где черенок переходит в крюк) использовать хорошую карельскую березу, но в разобранной клюшке обнаружили ильм. И Тарасов сказал: нужен только ильм. Дерево редкое, используется в строительстве и производстве дорогой мебели. Тарасов отправился на прием к заместителю наркома обороны — начальнику Главного управления тыла Красной армии Андрею Хрулёву. Где взять этот ильм, никто не знал. Один из помощников Хрулёва блеснул эрудицией: «С Дальнего Востока прежде для царской семьи привозили несколько кубометров ильма, мебель им делали». Тарасов попросил: «Узнайте, пожалуйста, может, там осталось? Нам и нужна-то ерунда для клюшек». Узнали, нашли, прислали.

Клюшки делал дед будущего представителя СССР в Международной лиге хоккея на льду (ИИХФ) Андрея Васильевича Старовойтова — «хороший мужик», по определению Тарасова. Ему кроме ильма привозили бук — высушенный, выдержанный. Клюшка стоила тогда три рубля. «Не брал дед с нас этот трешник, — вспоминал Тарасов. — Как-то отправили за клюшками администратора Сашку, наивного парня. Возвращается пустой: “Дед мне говорит: без бутылки не приходи”. Дали администратору денег, чтобы купил две пол-литры. Вновь возвращается пустой: “Дед заставляет меня выпить с ним, иначе, говорит, клюшек не получишь. А у нас же дисциплина, порядок — не имеем права на работе выпивать”. Я посоветовал Сашке: скажи, что ты не можешь сегодня. Дал ему дед двадцать клюшек на игру, но предупредил: “Если и в следующий раз не выпьешь со мной, делать клюшки не буду”».

Параллельно с клюшками решали проблему коньков. Коньки, в которых играли в хоккей с мячом, для хоккея с шайбой не годились. Должны быть уже, с заточенной пяткой, с желобом для лучшего торможения и входа в вираж. Договорились, опять с помощью начальства, со специалистами с военного завода. Те прилетели, справились, что нужно, сказали Тарасову: «Сделаем мы тебе коньки: раз наточишь — два года играть будешь». Лезвие подобрали такое, что ни один наждак не брал. «Но играли, — вспоминал Тарасов, — на морозе, понятия не имели, что есть искусственный лед. И вот на морозе 10-12 градусов, а то и ниже, когда шайба попадала в сделанный на заводе по нашему заказу конек, он — вдребезги. Срочно пришлось подбирать сталь повышенной прочности».

Применили привычный для страны метод жесткого административного давления. Руководителям спортивных обществ отправили директиву — незамедлительно рассмотреть вопрос о создании команд по хоккею с шайбой и готовиться к старту первого чемпионата Советского Союза зимой 1946 года. В разъяснении к директиве предлагалось использовать самых сильных игроков в хоккей с мячом (они же и лучшие футболисты в летнее время): переключить их на хоккей с шайбой. Уже тогда прозвучало: возможно участие в Олимпиадах. «Кое-кто, — вспоминал Романов, — пытался уйти от освоения новой игры, но схитрить им не удалось. Составы московских и ленинградских команд по хоккею с шайбой были рассмотрены при моем участии».

К первому чемпионату были допущены 12 команд. Четыре из них армейские: ЦДКА, ВВС, команды Ленинградского и Свердловского домов офицеров, четыре — динамовские: Москвы, Ленинграда, Риги и Таллина, а также московский «Спартак», архангельский «Водник», «Спартак» (Ужгород) и сборная Каунаса. Прибалтийские команды и ужгородская попали в список участников только потому, что до 1940 года в этих местах будто бы «немного играли» в хоккей с шайбой. Но и у них, как выяснилось, не было толковых специалистов, и, по словам Романова, «представление о том, что это за игра, они имели довольно туманное».

Хоккей с шайбой в СССР официально стартовал 22 декабря 1946 года в 13.00 матчем между ЦДКА и командой Свердловского дома офицеров, проходившем на стадионе «Динамо».

Инвентаря на первых порах не было никакого. Каждая команда обеспечивала себя сама. На матчи выходили, как партизаны, — кто в чем. Хоккеисты страдали от отсутствия защитного снаряжения. В Москве игры проходили на стадионе «Динамо», у Восточной трибуны. В морозы любой крепости на ней собиралось по 20-30 тысяч зрителей. Победителями первого чемпионата страны стали московские динамовцы.

«Первый чемпионат, — вспоминал Николай Романов, — несмотря на множество огрехов, оправдал себя. Однако возникла необходимость продолжить работу и летом. Но негде. Отсутствовали площадки с искусственным льдом. Неожиданно возникла еще одна проблема. Стала очевидной необходимость размежевания футбола и хоккея. Нам нужны были настоящие хоккеисты, а не совместители. Для подъема авторитета нового вида хоккея со второго чемпионата было введено награждение чемпионов страны золотыми медалями. Комитет не скрывал, даже особо подчеркивал, что развитию хоккея с шайбой будет оказана дополнительная помощь. Мне пришлось на длительное время стать шефом хоккея с шайбой».

Развитие «шайбы» постепенно набирало обороты. И вдруг 11 января 1948 года — взрыв! «Комсомольская правда» опубликовала статью «Законный вопрос». Спорткомитет и непосредственно Николай Романов обвинялись в том, что «в угоду развития какого-то канадского хоккея» разрушают «русский хоккей», что «недопустимо». Газета отразила позицию ЦК ВЛКСМ, занятую по отношению к хоккею с шайбой. Комсомольский комитет объявил войну комитету спортивному. Николай Романов вызов первого секретаря ЦК ВЛКСМ Николая Михайлова принял. Поначалу осторожно. «Мы считали, что это недоразумение, — вспоминал он. — Попытались найти выход, чтобы не противопоставлять один хоккей другому». Комсомольцы же противопоставляли, забыв о корректности. Хоккей с мячом они называли «русским», хотя он шведского происхождения. К тому же забыли упомянуть, что в «мяч» на тот период в Советском Союзе играли многие тысячи спортсменов, а в «шайбу» — меньше тысячи и ни о каком «разрушении» речи идти не могло.

Романов поручил «Советскому спорту» опубликовать в ответ редакционную статью в защиту «хоккея с шайбой». Она называлась «Ненужное противопоставление» и была опубликована 17 января, меньше чем через неделю после «комсомольской атаки».

«Комсомольская правда» среагировала тут же и напечатала новую статью — «Восстановить русский хоккей в своих правах». Романов понял: пора подключать «тяжелую артиллерию». Больше всего он опасался, что статьи в «Комсомольской правде» на местах воспримут как указание о свертывании хоккея с шайбой.

«Я, — рассказывал Романов, — доложил К. Е. Ворошилову суть критики “Комсомольской правды” и выразил наше с ней несогласие. Подробно рассказал, что хоккей с шайбой, который часто называют канадским, имеет много хороших качеств и полезен для молодежи. Кроме того, мы должны вести подготовку к будущему — Олимпийским играм».

Романов предложил Ворошилову, отвечавшему в Политбюро ЦК ВКП (б) за развитие физической культуры и спорта в стране, посмотреть хоккейный матч. Ворошилов согласился. Уже к концу первого периода Романов — по отдельным репликам и вопросам — понял, что Ворошилову игра нравится. Коньяк в перерыве — холодно все же! — сыграл в пользу Романова. Спортивный министр все сделал для того, чтобы на матче был и Николай Михайлов. Он сидел рядом с Ворошиловым. Комсомольскому секретарю и последовал вопрос раскрасневшегося Ворошилова: «Как называется этот хоккей?» Михайлов ответил: и канадским называется, и хоккеем с шайбой. «Ворошилов в шутку, — рассказывал Романов, — заметил, что так этот хоккей называть неправильно, а называть его надо “русским хоккеем”, потому что он очень подходит к характеру русского человека: требует храбрости, мгновенной реакции, находчивости, большой выносливости. А если надо, можно и подраться». «Все эти качества, — резюмировал Ворошилов, — нужно воспитывать у советской молодежи. И нужно всячески рекомендовать развивать этот хоккей в Советской армии». Романов и Михайлов при Ворошилове договорились, что больше вступать в полемику не будут. Секретарь ЦК ВЛКСМ пообещал, что «Комсомольская правда» опубликует статью, поддерживающую хоккей с шайбой.

Пригласив Ворошилова и Михайлова на матч, Романов в какой-то степени рисковал. Но в итоге сыграл безошибочно. Аргументы «полезен для молодежи» и «необходимо готовиться к Олимпиаде» автоматически должны были сработать в его пользу. Так и произошло. Романов считал, что «только перспектива участия в Олимпийских играх заставила форсировать внедрение в спортивную жизнь страны хоккея с шайбой».

В хоккей с шайбой десятки лет играли во многих странах. Доходить до всего самим, пытаясь изобрести велосипед, — бессмысленная трата времени. Руководитель Спорткомитета, болевший за порученное ему дело, считал, что необходимо было «посмотреть, изучить, узнать всё, что нам было еще неизвестно или мало понятно». «Мне, — рассказывал он, — надо было найти путь, как это сделать».

Во всех командах из наиболее опытных и склонных к творческим поискам игроков были созданы тренерские советы. Каждый хоккеист участвовал в обсуждении тактических вариантов и технических приемов. Но все «варились» лишь «в собственном соку».

В некоторых видах спорта советским спортивным властям разрешалось проводить совместные тренировочные сборы с зарубежными командами, набираться опыта и знаний. То же самое решили сделать в хоккее. В СССР тогда не знали, где имеются сильные хоккейные команды. На Олимпиаде в Санкт-Морице в 1948 году присутствовал Сергей Савин. Он увидел в деле сборную Чехословакии, которая котировалась очень высоко. Не проиграв ни одного матча, чехословаки только по разнице заброшенных и пропущенных шайб уступили первое место Канаде, которую представляла команда «РКАФ Флайерз». Савин отправился в гостиницу, в которой проживала чехословацкая команда, поздравил друзей, и один из тренеров сборной Чехословакии в шутку предложил: «Возьмите нас в учителя». Тут же в отеле Савин предварительно договорился о приезде чехословацких хоккеистов, позвонил в Москву начальству и получил в ответ указание лететь в Прагу и договариваться обо всем окончательно.

Чехословацкая сторона дала согласие только на проведение по завершении сезона совместных тренировок («мастер-класса», как сказали бы в XXI веке) с нашими спортсменами чемпиона Чехословакии 1948 года пражской команды ЛТЦ («Лаун Теннис Клаб»). В ряде статей о развитии советского хоккея утверждается, что Спортивный комитет во главе с Романовым боялся брать на себя ответственность за организацию матчей с зарубежными командами. «Должен сказать, — писал Романов по этому поводу, — что инициатива приглашения команды из Чехословакии для совместных тренировок исходила именно от комитета, хотя никто этого от меня не требовал. Сложилось, однако, мнение, будто за проведение этих игр ратовали тренеры и хоккеисты, а мы были против».

Чехословацкие гости рассчитывали провести в Москве легкие показательные уроки, совместные тренировки на стадионе «Динамо». На них пригласили несколько тысяч игроков в хоккей с шайбой, специалистов из спортивных обществ, болельщиков, успевших полюбить эту игру. Интерес к событию был колоссальный. «Мы, — вспоминал Романов, — получили в центральных органах разрешение на продажу билетов. На каждую тренировочную встречу их продавалось 30 тысяч. И стало ясно, что матчи при таком количестве зрителей чисто учебными быть не могут. Решили играть по три периода, строго по правилам».

На тренировочных матчах с ЛТЦ (играл фактически второй состав) тогда бы и остановились, если бы не решительность Тарасова. Именно он принялся обивать пороги начальников, дабы получить разрешение на проведение полноценных игр.

Сначала Тарасов отправился к генералу Аркадию Аполлонову, работавшему в то время председателем совета спортивного общества «Динамо», и предложил назначить первый матч уже на следующий день. Тот, однако, ответил, что чехи завтра уезжают. «Как уезжают? — изумился Тарасов. — Мы для чего их пригласили?» Тарасов тем не менее настаивал: «Мы должны проверить чехов на прочность. Я просто так не уйду». Аполлонов предложил Тарасову написать расписку в том, что все матчи с ЛТЦ наша команда не проиграет. Тарасов такую расписку дал. (Через 24 года, в преддверии Суперсерии-72 с канадскими профессионалами, секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов предложит написать подобную расписку председателю Спорткомитета СССР Сергею Павлову.) После чего он отправился в ЦК ВЛКСМ к Николаю Михайлову. У Михайлова находился Савин, который, собственно, и выступил инициатором приглашения чехословацкой команды. Тарасов вспоминал, что Савин «был напуган Аполлоновым и докладывал Михайлову, что мы проиграем чехам с большой разницей, опозоримся, товарищ Сталин против проигрышей». «Наверное, — рассказывал Анатолий Владимирович, — я невоспитанный человек, но я задал Савину вопрос на засыпку. Я должен был выиграть сражение. Я у него спросил: “Сергей Александрович, скажите, пожалуйста, а как чехи завершают атаку?” Он пять раз повторил этот вопрос, и Михайлов строго попросил его не повторять, а отвечать. Тот с испугу и говорит: “Чехи заезжают из-за ворот, потом — тик-так, и тама…”». И матчи состоялись. Михайлов помог.

Именно тогда был создан первый тренерский совет сборной. Она называлась не сборная СССР, а сборная Москвы. В совет вошли Аркадий Чернышев, Владимир Егоров, Павел Коротков, Александр Игумнов и Анатолий Тарасов. Тарасов стал представителем тренерского штаба на площадке. Он участвовал во всех трех матчах, первый из которых хозяева выиграли 6:3, второй проиграли 3:5, а третий завершили вничью 2:2.

ЛТЦ была базовой командой национальной сборной Чехословакии, выигравшей за год до этого чемпионат мира в Праге и через год — в Стокгольме и добывшей серебро Олимпиады-48 в Санкт-Морице. Однако до места проведения чемпионата мира 1950 года — до Лондона — чехословацкая команда не добралась. И — пускай и косвенным образом — это оказалось связано с результатами их «московского визита» 1948 года.

В Праге тогда практиковалось то же самое, что и в Москве при Сталине. Служба безопасности фабриковала высосанные из пальца обвинения и устраивала массовые аресты. Хоккеисты этой участи не избежали. 11 марта 1950 года они должны были вылететь в английскую столицу, но в аэропорту игрокам объявили, что они никуда не летят, поскольку чехословацким радиорепортерам не дали английские визы. «Пока они их не получат, останемся в Праге», — сообщили игрокам, которые сразу же вернулись в город. Знаменитый финский хоккейный статистик Том Рачунас подарил своему другу, известному отечественному историку хоккея Семену Вайханскому копию уникального документа — протокола стартового матча чемпионата мира в Лондоне. 13 марта 1950 года турнир должна была открыть встреча Чехословакия — Бельгия. В протокол были внесены имена чехословацких хоккеистов, но именно в тот день почти всех включенных в протокол официального матча мирового первенства игроков, спровоцировав на драку с сотрудниками госбезопасности, арестовали в ресторане «Золотой трактир». В октябре того же года Тайный государственный суд (своего рода «тройка») приговорил 12 человек к различным срокам тюремного заключения. Ни одному из них не были предъявлены обвинительные акты — до тех пор, пока они не поставили свои подписи под судебным разбирательством. Набор в те времена был одинаков в коммунистических странах: шпионаж, вредительство и государственная измена. Попутно же им инкриминировали «враждебное отношение к Советскому Союзу», а отягчающим обстоятельством стало то, что члены делегации ЛТЦ во время поездки в Москву якобы высмеивали советских граждан. «Заканчивалась поездка в СССР, — пишет чехословацкий журналист Роберт Бакаларж в книге «Потерянные годы» (в переводе Вайханского опубликована на страницах журнала «Спортивные игры»). — Игроки ЛТЦ перед отелем ожидали автобус, который запаздывал. Была зима, и Стибор достал мяч, купленный в Москве. Прямо на площадке началась игра. Неподалеку стоял милиционер и с таким интересом смотрел на них, что они пригласили его поиграть. Вот где пришлось новичку побегать! Смеху было много, особенно в тот момент, когда кто-то протолкнул ему мяч между ног (у спортсменов это называется “ясли” и всякий раз пробуждает необузданное веселье). Хохотали и над милиционером. И он смеялся вместе с ними. А потом в Праге, на суде, выяснилось, что они насмехались над советскими людьми, и это еще более ухудшило их положение…» Больше всех получил вратарь Богумил Модры — 15 лет. На год меньше присудили Густаву Бубнику, будущему известному в Европе хоккейному тренеру, работавшему, в частности, со сборной Финляндии. Остальным досталось от восьми месяцев до двенадцати лет.

Модры отсидел пять лет, потеряв в пяти тюрьмах, по которым его за годы заключения возили, здоровье, и умер в 1963 году в 47-летнем возрасте. «После выхода из заключения, — рассказывала его вдова Эрика, — Божа сторонился людей. Встречался лишь с теми, с кем был осужден. Не выказывал ни малейшего интереса к встречам с работниками Хоккейного союза. Это стало особенно очевидным в 1959 году, когда в Праге проходило очередное первенство мира. Никто из руководителей нашего хоккея не поинтересовался, хочет ли Божа посмотреть эти игры. Зато это сделали русские тренеры Тарасов и Чернышев. Они возили Божу на стадион своим автобусом и брали к себе на скамейку запасных. Они приходили к нам в гости и тогда, когда Божа уже лежал. Он был им страшно рад… Когда Божик умер, Тарасов с Чернышевым прислали письма с выражением соболезнований. Во время другого посещения — это было зимой 1963 года — мне позвонил Розиняк (нападающий ЛТЦ и сборной Чехословакии. — A. Г.) и сказал, что Тарасов хочет со мной встретиться. Я шла к нему в отель с благодарностью. В номере кроме Тарасова и Чернышева был и кое-кто из руководителей Хоккейного союза.

— Вы знаете ее? — спросил Тарасов. — Это госпожа Модры. Знаете, кто был Божа Модры? Он нас научил играть в хоккей, и мы этого не забудем до самой смерти.

Так два советских тренера дали моральный урок нашим людям!»

…Воображение первых зрителей матчей по хоккею с шайбой поражала «скамейка штрафников». Она располагалась в некотором отдалении от площадки и напоминала «загон» для домашних животных. Публика тут же окрестила ее «тюрьмой» и требовала «нести передачу» каждому удаленному.

Сергей Савин рассказывал, как он судил матч московского «Динамо» со «Спартаком» из Ужгорода. «Гости, — вспоминал Савин, — были экипированы в полную хоккейную форму, самую совершенную для того времени, присланную им чехословацкими друзьями. Такой формы никогда не видели не только московские болельщики, но и я — начальник отдела футбола и хоккея всесоюзного Спорткомитета (в Риге Клаве показывал мне лишь довоенные образцы). Все мы вместе с одинаковым удивлением и любопытством рассматривали гостей и с началом матча, помнится, изрядно подзадержались». Впрочем, гости явно уступали москвичам в конькобежной подготовке, скорости и выносливости и проиграли с разгромным счетом 0:23.

Сразу несколько моментов повлияли на развитие новой игры в Советском Союзе. Долгое отсутствие искусственного льда — первый дворец, на площадке которого можно было играть под крышей, построили в 1956 году, — как ни странно, пошло новому виду спорта на пользу. В СССР с самого начала стали практиковаться тренировки хоккеистов на земле, и с течением времени Тарасов, пионер в этом деле, их усовершенствовал, превратив в важнейший элемент подготовительного периода и закладки фундамента «физики» на значительную часть сезона.

Был в начале 50-х годов клочок искусственного льда в парке имени Дзержинского размером в 120 квадратных метров. ЦДКА отводили для тренировок шесть часов: с полуночи до шести утра. На площадке одновременно могли тренироваться в полную силу четыре-пять хоккеистов. Тарасов не понимал, каким образом его игроки добирались до этого «катка», причем никто никогда не опаздывал. Даже болельщики ночью собирались. И недовольных не было. «Не думали тогда об условиях, — говорил Тарасов. — Не помню ни единой жалобы. Не думали о том, что получим за хоккей, а думали, как овладеть им».

Тарасов иногда рассказывал потом канадцам об этом островке 10 на 12, на котором фактически зарождался хоккей с шайбой в стране. Те не верили, говорили, что выдумывает. Окончательно же Тарасов добивал их, когда упоминал в рассказе, где они мылись после тренировки. В бочке, стоявшей рядом! «Почему-то в бочке этой, — вспоминал Тарасов, — всегда была глина».

Плюсом для новой игры стало и то обстоятельство, что в первые годы в «шайбу» стали играть «русачи», летом к тому же переходившие на футбол. Они хорошо катались, владели навыками точного паса, а футбол способствовал развитию тактического мышления. «Игрок, прошедший через школу русского хоккея, — писал журналист Юрий Ваньят, — имеет все основания стать первоклассным игроком канадского хоккея».

Не только спортивная пресса освещала чемпионаты СССР по хоккею с шайбой. В одном из январских номеров журнала «Огонек» за 1950 год появился репортаж из раздевалки хоккейной команды — весьма редкий, надо сказать, жанр журналистики. Но Тарасов, бывший к тому времени уже тренером команды ЦДКА, дал журналисту «добро». Этот небольшой репортаж интересен деталями, отражающими то хоккейное время, и добавляет штрихи к характеру Тарасова:

«Мы в раздевалке хоккеистов ЦДКА. Сегодня им предстоит ответственная игра. До начала матча почти час, но игроки уже заняты своей экипировкой. Это — непростое дело, и отнимает оно у хоккеистов много времени. Нападающие и защитники надевают на себя плотные фетровые наплечники с фибровыми чашечками, предохраняющими от ударов шайбы, щитки-наколенники, шлемы, натягивают шерстяные рейтузы, трусы и свитеры, зашнуровывают ботинки с коньками. Еще больше длится процесс обмундирования у вратаря. Его “доспехи” состоят более чем из десятка предметов и весят без малого 12 килограммов. Вместе со всеми игроками одевается и заслуженный мастер спорта Анатолий Тарасов. Он тренер и центральный нападающий армейской команды.

За десять минут до начала матча хоккеисты проходят по тоннелю на лед. Короткая разминка: над площадкой ярко вспыхивают большие лампы, и по свистку судьи команды выезжают на середину катка. Матч начинается…»

Татьяна Тарасова рассказывает, что помнит себя очень рано — ей не было и двух лет. Помнит, как мама Нина Григорьевна водила ее на матчи. Татьяна запомнила лед на «Динамо», ужасный холод, людей вокруг в черном — в габардиновых пальто с каракулевыми воротниками. Мама прижимала дочку к себе, пыталась согреть и говорила: смотри, там на льду — папа, видишь, у него волосы светлые, вьются. «Представьте: залитый лед, и там, далеко внизу, крошечные люди. В шлемах! А мама любовалась его вьющимися волосами, — делится воспоминаниями Татьяна Анатольевна. — Да как это можно было увидеть с такой высоты? Конечно, она не видела. И я не видела. Но вот в памяти у меня это осталось».

Тысячи людей в любой мороз, под снегом, на ветру наблюдали за хоккейными матчами. Укутывались, как могли, ноги прятали в валенки и бурки, а те, кто приходил на трибуны в ботинках или сапогах, обертывали ноги старыми газетами — чтобы было теплее.

Но вернемся к «огоньковскому» репортажу. «Удар колокола извещает о завершении первого периода. Хоккеисты возвращаются в раздевалку. В их распоряжении всего десять минут. Усевшись в кресла, игроки расшнуровывают ботинки с коньками, чтобы дать отдых ногам.

— Товарищи, — обращается к хоккеистам Тарасов. — Несмотря на то, что первый период закончился 0:0, мы всё же уступаем противнику. Нападающие усложняют игру своей защиты, легко пропуская противника через нейтральную зону.

Тарасов никого не “распекает”, очень корректен с игроками, даже когда делает им замечание.

Он говорит вратарю Мкртчяну:

— В обороне держи защитников на привязи перед воротами…

— Да я уж и так кричу, кричу — не слушают…

Мкртчяну отвечает защитник Меньшиков:

— А ты, Гриша, погромче и, главное, порезче. В игре ведь иной раз так увлекаешься, что даже слух потеряешь.

Звонок из судейской комнаты вызывает команду на лед.

…Кончается второй период. На башне ЦДКА единица. Шайбу забросил Евгений Бабич. Едва хоккеисты заходят в раздевалку, как врач подносит каждому стакан, наполненный на треть темно-коричневой жидкостью — глюкозой, которая восстанавливает утраченные силы. Иные игроки отказываются от глюкозы. Они предпочитают ей стакан сладкого горячего чая.

Тарасов немногословен:

— Товарищи, если будем больше держать у себя шайбу, если защита будет помогать в атаках, тогда матч выиграем наверняка. Бабичу оставаться в нейтральной зоне на весь период.

Бабич пробует возразить:

— Не будет ли правильнее и мне оттянуться в защиту? Ведь нам сейчас наверняка придется сдерживать сильный натиск.

— Это ничего. “Дежурством” в нейтральной зоне ты будешь отвлекать защиту противника, сковывать ее игру. И главное, товарищи, наши игроки не должны больше попадать на штрафную скамейку: это слишком дорого обходится команде и не к лицу нашему коллективу.

…Усталые, но довольные возвращались в раздевалку после окончания матча хоккеисты ЦДКА. Победа одержана, взяты важные два очка. Тщательно протирают хоккеисты коньки, укладывают в чемоданчики всю свою боевую амуницию. Хорошо сейчас под горячим душем сбросить усталость, вновь ощутить свежесть и бодрость во всем теле.

А Тарасов уже предупреждает:

— Товарищи, завтра ровно в 14 часов тренировка».

Под репортажем подпись — Б. Ильин. Это — псевдоним Ильи Витальевича Бару, блестящего журналиста, писавшего не только о спорте и о людях спорта, военного корреспондента в годы войны, одного из немногих репортеров, освещавших подписание капитуляций и Германией, и Японией.

Бару и Тарасов познакомились почти сразу после войны. Друг друга величали по имени. Илья Витальевич называл Тарасова «злостным болельщиком хоккея», поясняя, что под словом «злостный» он подразумевает огромный вклад тренера в развитие и процветание этой игры в Советском Союзе. Тарасов тем не менее терпеть не мог тех, кто «магнетически» реагирует на победы сборной в крупных международных турнирах. «Он мне много раз повторял одну и ту же фразу, — вспоминал Бару. — “Если мы будем убеждены, что всего достигли, — грош нам цена. Золотые медали чемпионов мира или Олимпийских игр — это далеко не главное. Главное — что-то искать, находить, изобретать”».

Однажды Михаил Михайлович Яншин, большой ценитель и знаток спорта, в разговоре с Бару вспомнил слова Константина Сергеевича Станиславского: обязательность успеха — препятствие для творчества. Тарасов суждение Станиславского своей работой опровергал. У хоккейного мэтра, никогда об обязательности успеха не забывавшего, именно творчество всегда служило достижению главной в спорте цели — результата.

Тактические варианты Тарасов первое время разрабатывал… в неглубоком ящике. Предназначенных для тренеров железных коробок с магнитными фигурками хоккеистов внутри, не говоря уже о компьютерах со специальными программами, тогда не было. Тарасов рисовал хоккеистов на картоне, потом вырезал фигурки, пристраивал к ним кружочки-опоры и часами колдовал в ящике над тактикой, передвигая «игроков» так, как ему виделось.

Незадолго до начала второго чемпионата СССР по хоккею с шайбой спортивное начальство разослало по командам циркуляр: всем в обязательном порядке надлежало иметь в составе тренера, не важно, играющего или же занятого только тренерскими делами. Именно тогда Бобров, говорят, и назвал имя Тарасова, вернувшегося к тому времени в ЦДКА. Фигурируют две фразы Боброва на сей счет. Первая: «Пусть тренером будет Тарасов, он все равно не умеет играть в хоккей». И вторая: «Ты же у нас профессор! “Краткий курс истории ВКП(б)” читаешь!»

Сам же Бобров рассказывал журналисту Борису Левину, что в команде не было человека, который бы так, как Тарасов, «скрупулезно впитывал в себя игру, тренировки, тактику. Он где-то отыскал статью о канадском хоккее на английском языке и буквально “достал” переводчика, переспрашивая смысл каждой фразы и каждого слова».

После ухода из команды играющего тренера Павла Короткова руководители ЦДКА сделали предложение пятерым: Боброву, Бабичу, Виноградову, Старовойтову и Тарасову. Бобров, Бабич и Виноградов отказались, сославшись на то, что хотят только играть; у Старовойтова не было времени — он работал в Военно-политической академии. А Тарасов, которого фактически рекомендовал Бобров, принял предложение как дар судьбы.

В чемпионатах СССР Тарасов провел 100 матчей и забросил 106 шайб. В первом всесоюзном турнире, играя за ВВС, он стал лучшим бомбардиром первенства, забив 14 голов.

Из играющего тренера в просто тренера Тарасов окончательно и бесповоротно переквалифицировался по воле Савина, арбитра матча ЦДКА — «Динамо», ставшего для Тарасова-хоккеиста последним. В одном из эпизодов встречи Тарасов, недовольный решением Савина, жестко ему выговорил. Савин мгновенно произнес: «Две минуты!» И Тарасов, давно Савина знавший и в объективности этого арбитра не сомневавшийся, почему-то громко пригвоздил его: «Динамовец!» Савин удалил Тарасова на всю игру. Больше Анатолий Владимирович на площадке в роли игрока не появлялся.

Начинал же Тарасов в хоккее с шайбой играющим тренером команды ВВС. Он и футбольную команду ВВС тренировал, и хоккейную. При этом состоял в штате ЦДКА.

В хоккейную команду ВВС входили в основном солдаты-срочники, обслуживавшие летное училище. Они были приписаны к роте охраны, занимались всеми видами боевой и политической подготовки, стояли, когда требовалось, в карауле, тренировались в свободное время. Караульных Тарасов научил не тратить время попусту, а периодически, когда никто из офицеров не видит, бегать на месте или же, если позволяли условия, совершать короткие пробежки вправо и влево, вперед и назад, прямо, боком, спиной вперед.

«Жили, — вспоминал Тарасов, — дружно, по-спартански. Нас отличали организованность, веселый нрав и трудолюбие. Командование училища распорядилось добавлять к солдатскому пайку чуть больше жиров и углеводов. Мне нравилось наблюдать, с каким аппетитом ребята уничтожали всё то, что им давали на раздаче. Посуда после них казалась вымытой».

На предварительном этапе первого хоккейного чемпионата страны молодая солдатская команда заняла в своей подгруппе второе место вслед за ЦДКА, а в финальной пульке, сыграв вничью с динамовцами Риги и выиграв у клубов из Архангельска и Каунаса, разделила с рижанами четвертое-пятое места.

Весной 1948 года начальником Управления физической культуры и спорта Советской армии был назначен Герой Советского Союза генерал Глеб Бакланов. Со спортом друживший (в молодости был талантливым гимнастом), Глеб Владимирович активно занимался не только делами всего армейского спорта, но и продуктивно трудился «в масштабах всего советского физкультурного движения и спорта». Именно Бакланову Сталин доверил в 1948 году руководство советской делегации, отправленной в Лондон для наведения во время летней Олимпиады «олимпийских мостов» с Международным олимпийским комитетом. Его мнение стало решающим: СССР вступил в МОК, а советские олимпийцы в 1952 году поехали в Хельсинки на свою первую Олимпиаду.

Спустя небольшое время после назначения на должность начальника управления Глеб Владимирович пригласил Тарасова и предложил ему написать пособие по игре в хоккей с шайбой. «Анатолий Владимирович, — пишет сын Глеба Бакланова Андрей в книге «Самый молодой генерал», — не ожидал такого предложения и энергично начал отказываться, подчеркивая, что никакого опыта подготовки “письменных” документов и материалов он не имеет». Тогда генерал перешел на официальный тон и в приказном порядке обязал Тарасова подготовить учебное пособие. В начале апреля Тарасова командировали на армейскую спортивную базу в Леселидзе, куда в конце апреля приехал Глеб Владимирович. Тарасов предоставил первый вариант пособия. «По мнению отца, имевшего к тому времени большой опыт взаимодействия со специалистами в области физической культуры и спорта, — пишет Андрей Глебович, — материал был “слишком многословен” и композиционно слаб. Указав на эти недостатки, генерал сел вместе с Тарасовым за рукопись, вооружившись ножницами. Он безжалостно вырезал всё, что, по его мнению, не имело реального значения. На столе осталось около 10-12 вырезок. Заметно было, что Тарасов переживал, сидел, закусив губу, на скулах гуляли желваки». «В принципе для начала очень неплохо, — сказал генерал автору пособия. — Печка у нас есть. Теперь и танцуй от нее».

«Тарасов отреагировал: “Я же говорил, что писать не умею и ничего не получится”. Отец не согласился: “Теперь уже совершенно очевидно, что писать ты можешь, и все получится замечательно. А работать над материалом — это в порядке вещей. Здесь ничего обидного для автора нет. Даже у академиков при издании книг есть редакторы”».

Вечером Глеб Бакланов и Тарасов сыграли в теннис, Тарасов выиграл, настроение его заметно улучшилось, а весь следующий день они детально обсуждали план пособия, спорили по каждому пункту, пришли к общему знаменателю, и «через несколько недель, в конце мая 1948 года, Тарасов принес в кабинет отца готовую рукопись пособия. Оно было издано».

Спустя много лет после совместной работы над пособием в Леселидзе Тарасов подарил Бакланову очередную свою книгу с таким автографом: «Уважаемому Глебу Владимировичу, тому, без волевого приказа и поддержки которого ни первую, ни последующие книги написать бы не смог. Да что там книги. Жить, работать, правильно переживать невзгоды было бы просто тяжко, если бы не было рядом большой души человека. Спасибо за всё, Ваш Тарасов».

Глава четвертая ВО ГЛАВЕ КОМАНДЫ ВВС

Вскоре после войны выдающийся советский специалист Борис Андреевич Аркадьев порекомендовал Тарасова в тренеры вновь созданного футбольного клуба ВВС. Созданного, надо сказать, на базе команды авиационного училища, где перед войной Тарасов уже занимался тренерскими делами.

Тарасов подчеркивал, что всегда учился у Аркадьева, который, при всей его внешней мягкости, в принципиальных суждениях был непреклонен, так что никто не мог заставить его изменить свои взгляды.

В первых числах апреля 1946 года Тарасов поехал с командой в Кобулети на первый для себя — в тренерской роли — подготовительный сбор. Первые впечатления он впоследствии назвал «неутешительными». Тарасов не мог понять, что повлияло на изменение в худшую сторону отношения большинства игроков к футболу — недавняя война или что-то еще. Многие футболисты курили, выпивали, к тренировкам относились без энтузиазма.

Двадцатисемилетний Тарасов немедленно устроил собрание команды и жестко предупредил: за «развлечения» будет наказывать. Он резко увеличил нагрузки на сборе и постарался, как он говорил сам, «научить команду верно служить спорту, футболу», то есть тому, что составляло в его представлении «самую суть спортивной жизни».

Между тем тренерское предупреждение эффекта не возымело. Конфликты возникали каждодневно. За Тарасова горой стоял начальник команды Павел Васильевич Баранов, поддерживавший его во всех начинаниях. В Баранове Тарасов видел человека «отчаянной смелости, беззаветно преданного спорту, мудрого и спокойного, веселого, ценящего шутку добряка».

Тарасову, очень рано приступившему к полноценной тренерской работе, хотелось проверить свои возможности: способен ли он воспитать выдающихся игроков, создать коллектив с тем материалом, какой есть, — «коллектив, умеющий побеждать соперников классом повыше». Тарасов понимал, что многим футболистам предложенный им метод объемных тренировок не нравится и непривычен. Уже тогда он признавался в крутости своего характера и поблажек никому не предоставлял. И никого не жалел — ни себя, ни других. «Пусть меня снимут, — рассуждал Тарасов, — но зато мне будет ясно, что в ошибках, в промахах виноват только я сам. Значит, неверна моя идея и мне нужно пересмотреть свои принципы, свои взгляды на футбол, на спорт, на взаимоотношения тренера и спортсмена».

Первая весна самостоятельной работы на южных сборах с футбольной командой стала для Тарасова трудной, но вместе с тем и счастливой. Счастье — в самостоятельности, в возможности в полевых условиях проверить то, чему научился. Трудность же — в лавине нового, обрушившегося на неплохо подкованного теоретически молодого тренера, прошедшего основательный курс обучения у легендарного Товаровского. Тарасову казалось поначалу, что он тогда знал и умел всё, что было доступно старательному студенту. Но довольно быстро он понял, что, в сущности, «не знал и не умел ничего». «То, что представлялось очевидным теоретически, — размышлял Тарасов спустя годы, — являло собой на практике ворох загадок, проблем, решение которых я мог отыскать только сам — конспекты в такой ситуации помогали далеко не всегда».

Работа с ВВС внесла существенное дополнение в список основных «принципов Тарасова»: никакой, даже самый напряженный календарь соревнований не должен служить помехой нормальной учебно-тренировочной работе. Этим принципом Тарасов руководствовался на протяжении всей тренерской карьеры.

Команда ВВС росла как на дрожжах. С ней были вынуждены считаться все соперники. Для начала «летчики» выиграли турнир второй лиги в Южной зоне, где обошли ОДО (Тбилиси), «Шахтер» (Сталино), «Динамо» (Ростов), оба «Локомотива» — московский и харьковский. Финал, состоявший из двух игр, команде ВВС предстояло провести с московским «Пищевиком», победившим в турнире в Восточной зоне. С «Пищевиком» работал опытный тренер Константин Квашнин, Дважды — в 1936 и 1938 годах — выигрывавший с московским «Динамо» титул чемпиона СССР.

На кону стоял выход в высшую лигу. Подготовку к матчам сопровождала, по выражению Тарасова, «неслыханная нервотрепка». Способов «работы с соперником», направленных на достижение необходимого результата, в футболе придумано немало. Одним из них, как стало известно Тарасову, решил воспользоваться «Пищевик». Руководители клуба, зная о предстоявшей демобилизации, «подкатились» к некоторым игрокам ВВС и стали соблазнять их приглашением в свою команду, обещанием квартир. «Требовалось от “пятой колонны”, — рассказывал Тарасов, — немногое — сыграть слабее, чем обычно».

Тарасов узнал об этом от Павла Васильевича, которому, в свою очередь, донесла разведка — игроки, прознавшие о сделанных партнерам предложениях. Поначалу Тарасов понадеялся, что с ситуацией сможет разобраться Баранов, но начальник команды был вынужден внезапно улететь: у него тяжело заболела мать.

Пришлось искать помощь в другом месте. Тарасов позвонил в приемную маршала авиации главнокомандующего ВВС СССР Константина Андреевича Вершинина. Во время доклада маршалу Тарасова внимательно слушал незнакомый тренеру генерал авиации. Вершинин поручил этому генералу разобраться в происходящем. В книге «Путь к себе», изданной в 1974 году, Тарасов не называет имени этого генерала, поскольку в то время цензура не позволяла упоминать его в печати. Генералом этим был будущий создатель мощного клуба ВВС Василий Сталин, с которым в дальнейшем судьба сталкивала Тарасова не раз.

Сталин-младший и помог Тарасову определить фамилии тех футболистов, с которыми провели профилактические беседы. Одного из них, в ком Тарасов не был уверен до конца, от игры отстранили. «Пищевик» был обыгран (3:2 и 1:0), и команда ВВС получила место в высшей лиге. А «Советский спорт» вдогонку побежденным опубликовал зубодробительную реплику: «Возмущает закулисная сторона подготовки “Пищевика” к этим ответственным встречам. Не надеясь на успех, дельцы из “Пищевика” пошли на преступление, подражая худшим приемам буржуазного спорта».

В ВВС у тренера Тарасова начинал карьеру игрока один из самых известных советских футболистов 50-х годов Алексей Парамонов, много чего добившийся в составе «Спартака», а со сборной СССР выигравший в 1956 году в Мельбурне титул олимпийского чемпиона.

Как Парамонов попал в ВВС? Он учился в Малаховском физкультурном техникуме, который со временем превратился в Областной институт физкультуры. Перед войной Алексей успел окончить девять классов средней школы. В техникум поэтому его приняли без экзаменов. Директор техникума Николай Чаусов перспективных спортсменов выделял и помогал им. Под стать директору была и Галина Иосифовна Мазина, преподававшая на кафедре спортивных игр. Дисциплинированного студента Парамонова она сразу отметила: он никогда не отлынивал от занятий, не отказывался от участия в любых соревнованиях, помогал ей собирать сборные техникума по футболу, волейболу, легкой атлетике и ездил с этими командами на чемпионаты среди учебных заведений Москвы и Московской области. Галина Иосифовна приходилась сестрой (по матери) жене Тарасова Нине Григорьевне. Она и предложила своему родственнику, набиравшему игроков для оказавшегося в классе «А» клуба ВВС, кандидатуру Парамонова. Тарасов поначалу отнекивался, но затем согласился просмотреть новичка. Проверял он его по своей методике: бег, прыжки, координация движений, техника владения мячом, резкость, реакция на изменение ситуации. Парамонов был безупречен. И через полтора месяца работы в зале Тарасов включил его в состав команды, отправившейся в Польшу на тренировочные предсезонные сборы.

Раньше Парамонов видел Тарасова только в матчах за хоккейную и футбольную армейские команды. Алексею запомнилась агрессивность полузащитника, его активность не только в игре, но и в общении с партнерами. «Тарасов, — вспоминает Парамонов, — всё время подбадривал товарищей по команде, успокаивал, подсказывал, как действовать в той или иной ситуации. Его зычный голос был слышен даже на трибунах. Тарасов и в игре походил на тренера».

В Польше много тренировались. Условия для работы были отменные: два поля, гимнастический городок, волейбольная площадка. Занимались на воздухе. Тарасов часто устраивал кроссы — на 8 или 10 километров. Сам вставал на возвышенное место и контролировал бег: спрятаться от его глаза было невозможно. Парамонов частенько в кроссах приходил первым, и Тарасов ставил его остальным в пример. Жили по-спартански, на территории советской воинской части в Свиднице, по восемь человек в комнате. Кормили, по воспоминаниям Алексея Александровича, очень хорошо — в солдатской столовой, гораздо лучше, чем можно было питаться в Москве по послевоенным карточкам.

Парамонов отмечал открытость Тарасова, его прямоту и одинаковое отношение ко всем тридцати игрокам, взятым им на сборы. Парамонова удивляло, что с молодыми футболистами Тарасов разговаривал уважительно, по-взрослому, делился возникавшими идеями, которыми он просто фонтанировал, доходчиво объяснял каждому игроку его тактическое задание. «Тарасов, — говорит Парамонов, — хорошо знал футбол. Однако он был и требовательным руководителем. Как-то на разбор игры опоздал его брат Юрий. Анатолий Владимирович строгим голосом сделал ему замечание и на собрание команды не допустил. С той поры никто никогда не опаздывал. Дисциплина была законом».

Поначалу Тарасов разбил команду на четыре группы. Парамонов начинал в четвертой, потом перебрался в третью, а в Москву перед сезоном 1947 года вернулся запасным игроком основного состава. Разборы тренировок (а Тарасов уже тогда практиковал эту форму работы с командой) и контрольных матчей проходили в присутствии всех футболистов. Тарасовские замечания Парамонов называет «дельными, конкретными и полезными».

В первом для Тарасова-тренера матче чемпионата СССР в классе «А», проходившем в Тбилиси, соперником ВВС было местное «Динамо» с такими выдающимися игроками, как Борис Пайчадзе и Автандил Гогоберидзе в составе. ВВС выглядел достойно. Единственный гол Пайчадзе забил в конце матча.

А затем состоялся матч в Сталинграде с местным «Трактором», обернувшийся крупным скандалом. Арбитр встречи, причем местный, — Георгий Шляпин, потерял контроль над происходившим на поле. Сначала он распустил футболистов, а потом принялся выгонять их за грубую игру с поля.

Тарасов расположился за воротами ВВС и безостановочно сыпал подсказки вратарю, полевым игрокам, попутно объяснял судье, какую ошибку тот допустил в том или ином эпизоде. Прежде тренерам не возбранялось находиться за воротами своей команды. По новым же правилам — запрещалось. Тарасов их нарушил. И судья, и директор стадиона Рудин пытались отправить Тарасова на скамейку запасных — но ничего у них не вышло. Газета «Сталинградская правда», обнаруженная в архиве Акселем Вартаняном, так поведала об инциденте: «За несколько минут до конца игры, когда счет был 2:2, произошел возмутительный случай. Тренер команды ВВС Тарасов, вопреки новым правилам, стоял у ворот своей команды. Директор стадиона попросил тренера не нарушать установленных правил и уйти от ворот. В ответ на это Тарасов совершил хулиганский поступок по отношению к директору стадиона, а выбежавшие с поля футболисты ВВС набросились на него. Этот беспрецедентный случай вызвал законное возмущение всех зрителей».

История умалчивает о содержании «хулиганского поступка». Директору, однако, вряд ли стоило примерять на себя одежду рефери. По сути, он спровоцировал толпу на беспорядки. Зрители и без того чересчур беспокойно вели себя во время матча на трибунах, пытаясь камнями попасть в приезжих футболистов, «обижавших», как им казалось, «трактористов». Когда же они увидели стычку между Тарасовым и директором стадиона, то рванули на поле бить обидчиков, футболисты ВВС были вынуждены спасаться бегством в раздевалку. Заводская многотиражка «Даешь трактор!», номер которой от 18 мая 1947 года откопал в том же архиве въедливый Вартанян, почему-то назвала ринувшихся на поле болельщиков «юными», хотя на гостей мчались здоровенные мужики (и кое-кому из игроков крепко досталось), а потом резюмировала: «За семь минут до конца матча команда ВВС по указанию тренера покинула поле».

Тарасов указаний покинуть поле не давал. Матч во избежание трагедии остановил на 83-й минуте Шляпин, и он же отправил команды в раздевалки. Сегодняшние правила трактуют вмешательство публики в ход встречи однозначно: техническим поражением наказываются хозяева поля. Тогда же весь гнев советских спортивных чиновников обрушился на ВВС и Тарасова. «Летчикам» присудили проигрыш, «Трактору» же в таблице добавили два очка. Строгий выговор был объявлен Тарасову — как сказано в постановлении комитета, «за недостойное поведение». Его вывели из состава тренерского совета ВВС, но с командой он какое-то время работать продолжал. До тех пор, пока его не заменил Сергей Капелькин. Из игроков ВВС десятиматчевую дисквалификацию схлопотал защитник Кулагин — тот самый Борис Павлович Кулагин, который спустя годы будет ассистировать Тарасову в хоккейном ЦСКА. Он по ходу матча вырвал из земли длинную палку, за которую крепилась сетка за воротами, и стал размахивать ею, словно булавой. Потом, правда, по ходатайству ВВС, дисквалификацию сократили до трех игр.

Любопытна в постановлении строка, посвященная директору сталинградского стадиона «Трактор»: «Тов. Рудину за нетактичное поведение по отношению к старшему тренеру ВВС тов. Тарасову и за необеспечение должного порядка на стадионе объявлен выговор». Как видим, Тарасов никогда — ни в молодости, ни в зрелом возрасте — не давал спуску тем, кто пытался несправедливо поступить с его командой и оскорблять его самого.

В Москве «летчикам» предстояло сыграть с «Зенитом». На этот раз Тарасов поставил Парамонова в состав, и ВВС выиграл (3:1). На радостях — первая победа в чемпионате! — команду пригласили к начальнику политуправления Советской армии, и тот вручил каждому игроку в подарок немецкое автоматическое охотничье ружье «зауэр».

Считается, что Василий Сталин заменил Тарасова Капелькиным за инцидент в Сталинграде. Но это был лишь формальный повод избавиться от строптивого тренера, не желавшего следовать указаниям фактического хозяина команды. Сталин-младший постоянно пытался вмешиваться в кадровые вопросы, ему ничего не стоило продиктовать тренеру состав, который он хотел бы видеть в матче. Генералу казалось, что он разбирается в тактике, а потому вправе давать советы и в этой области.

После появления в ВВС Сергея Капелькина, привезшего с собой из Германии большую группу футболистов, Василий Сталин распорядился освободить из команды великовозрастных игроков, которые, как ему казалось, мешают становлению коллектива. Тарасов такому решению воспротивился. Воспротивился он и другому решению генерала. Василий Сталин начал собирать в ВВС сильнейших в стране спортсменов — баскетболистов, велогонщиков, ватерполистов, пловцов, хоккеистов, вознамерившись создать суперклуб, сформировав его из лучших кадров. И футбол не был им обойден стороной. Сталин предложил Тарасову целый список знаменитых футболистов, которые, по словам генерала, должны были «украсить ВВС». Тарасов список решительно отверг. Он с генералом постоянно спорил. Сталину-младшему, привыкшему к полному подчинению, несговорчивость тренера не нравилась. После московского матча с тбилисским «Динамо», проигранного ВВС с разгромным счетом 1:5, Василий Сталин вызвал Тарасова в свой особняк на Гоголевском бульваре. Крутой разговор завершился просьбой Тарасова освободить его от должности. «Нашла коса на камень, — рассказывал о той ситуации Тарасов. — Я вернулся в ЦДКА, к которому всё время оставался приписанным как офицер».

Когда Сталин сделал выбор не в пользу Тарасова, отчислили и Парамонова. Ему, можно сказать, повезло: Алексей, не успевший попасть в штат военнослужащих и остававшийся вольнонаемным, оказался свободным от службы в армии и армейского футбола и попал в «Спартак». Говорили, что Парамонова выгнали из ВВС из-за Тарасова: «добрые» люди, помня о том, как попал Парамонов в команду, доложили Сталину, будто центральный нападающий — родственник бывшего тренера. Молодой Парамонов внешне действительно был похож на Тарасова, и Сталин приказал подготовить документы на отчисление. Но это сомнительно, поскольку в футбольном ВВС (а потом и в хоккейном) продолжал играть настоящий родственник Анатолия Тарасова — его родной брат Юрий. Он, правда, сначала ушел в «Спартак», но потом вернулся в хоккейный ВВС — в составе спартаковской тройки вместе с Иваном Новиковым и Зденеком Зикмундом.

5 января 1950 года при посадке на свердловский аэродром «Кольцово» разбился самолет «Дуглас», приписанный к полку правительственной связи. На борту находились летевшие на игру в Челябинск 11 хоккеистов команды ВВС, их врач и массажист, а также шесть членов экипажа. Среди игроков был 26-летний Юрий Тарасов.

«За мной прислали машину, привезли на “Сокол”, там был штаб Василия Сталина, — вспоминал Николай Пучков. — В комнате увидел Шувалова, Стриганова, Афонькина, Чаплинского, еще кого-то. Собрали всех, кто оставался в Москве, даже тех, кто закончил или собирался закончить играть. Василий Сталин был черен, он рыдал. Нам всем было приказано тут же выехать на поезде в Челябинск. Календарные игры чемпионата продолжались. В Свердловске пошли в ангар, где они лежали. Были все. Родители, жены… Приехали из Москвы Анатолий Тарасов, Владимир Никаноров, Михаил Орехов — цеэсковцы…»

Юрий Тарасов до 1944 года воевал на фронтах Великой Отечественной войны, вернулся с орденом Красной Звезды на гимнастерке. За портретное сходство с полководцем в спортивных кругах его звали Багратионом. Смелый, быстрый левый крайний играл в спартаковской тройке, а затем в тройке ВВС. Свои лучшие матчи, как свидетельствуют очевидцы, он провел, когда приходилось играть против старшего брата. «Когда Тарасовы, — вспоминал Анатолий Кострюков, — становились соперниками, играя в разных командах, и сходились в поединках, это было захватывающее зрелище. Они буквально сражались друг против друга, не щадя сил».

Гибель брата и почти всей команды ВВС подкосила Анатолия Тарасова. Ему сообщили о трагедии в Челябинске, куда ЦДКА улетел из Москвы. Николай Пучков рассказывал потом Нине Григорьевне: когда Анатолий Владимирович увидел останки брата — полголовы было снесено, — он упал замертво: его часа полтора приводили в чувство. «Когда я бываю в Свердловске, — рассказывает Татьяна Тарасова, — обязательно иду на кладбище поклониться братской могиле, где лежит наш дядя Юра».

Василий Сталин не оставлял попыток вернуть Тарасова в ВВС. Тарасов, однако, был тверд. «Я был немножко удивлен, — вспоминал Анатолий Владимирович, — почему он меня не арестовал. Может быть, потому что я не у него в штате был… Он меня много раз уговаривал вернуться и предлагал дачу на окраине Москвы. Хоромы. Сказал: “У меня сейчас из Киева игроки, лучшие игроки Москвы. Приходи и скажи, кого взять. Всё будет!” Я сказал: “Не буду я, Василий Иосифович, не буду… Потому что вы не можете не вмешиваться. А я терпеть не могу, когда вмешиваются в мою работу. Вы же помогать мне не захотите…”».

Слово «нет» Сталин-младший слышал в исключительных случаях. Кроме Тарасова и Никиты Симоняна, отказавшегося переходить из «Спартака» в ВВС, никто ему, кажется, и не перечил.

Глава пятая ТАРАСОВ И БОБРОВ

Когда начинают говорить о взаимоотношениях между Тарасовым и Бобровым, частенько вспоминают поговорку о том, что двум медведям тесно в одной берлоге. Но в том-то и дело, что берлоги у Тарасова и Боброва на протяжении их жизни были разными. По-другому и быть не могло, поскольку один из них (Бобров) был великим игроком, другой (Тарасов) — великим тренером.

«Не складывались у Тарасова отношения с Всеволодом Бобровым», — писал Александр Гомельский. Выдающийся баскетбольный тренер дружил с обоими — жил с ними в одном доме. Любимая история Гомельского о Тарасове и Боброве такая.

Однажды он из окна своей квартиры увидел, как во двор дома собирается въехать с улицы Алабяна Бобров на своей «Волге», а Тарасов в это время на своей машине пытается выехать со двора на улицу. Двум машинам в узком проезде не разъехаться. Бобров и Тарасов долго стояли друг против друга. Молча, не сигналя. Никто не хотел уступать. Только соседям, желавшим тоже проехать во двор, спустя время удалось прекратить противостояние. Нина Григорьевна Тарасова, правда, считает, что этого не было. «Ты, Саша, сочиняешь, — говорила она Гомельскому, — для красного словца!»

Баскетбольный мэтр поведал также, как однажды он встретил в Лужниках Боброва, тогдашнего тренера сборной, и поздравил, расцеловав, с победой на чемпионате мира. Тарасов, со слов Гомельского, увидел «наше лобызание и три месяца со мной не разговаривал». По свидетельству Гомельского, Тарасов сказал ему: «Ты целуешь моего врага». Гомельский ответил: «Толя, я тебе не сватаю своих врагов и друзей. Это глупо».

Продюсер и сорежиссер документального фильма «Анатолий Тарасов и Всеволод Бобров. Великое противостояние» Валерий Савин считает: «Всю жизнь великий тренер Тарасов и великий игрок Бобров состязались друг с другом, так и не найдя компромисса в личных отношениях».

Но состязания не было. Если кто и состязался, то, пожалуй, лишь один Бобров. Тарасов никогда не претендовал на лавры Боброва-игрока, наоборот, всячески подчеркивал его величие и реально оценивал (тренерский взгляд!) свой потолок. Боброву же всегда, особенно после того как он закончил играть, не давали покоя лавры Тарасова-тренера.

Бобров полагал, что тренером высочайшего класса он способен стать с той же легкостью, с какой преуспевал на футбольном поле и хоккейной площадке. Он стремился и в тренерском деле оказаться выше Тарасова. Но ведь это совершенно иная профессия, требующая совершенно иных качеств, нежели игра в мяч или с шайбой.

Боброву не хватало специальных знаний. Тренерские знания иного рода, если сравнивать их со знаниями игроцкими, но Бобров не утруждал себя их приобретением. У него не было тяги к совершенствованию тренировочного процесса, чем резко отличался Тарасов от многих специалистов.

Боброву не хватало опыта. Тренерская профессия требует постоянной практики, а Бобров — что в хоккее, что в футболе — принимался за тренерство урывками, большей частью случайно. Самое же главное, Бобров в отличие от Тарасова, раз и навсегда определившего уровень своих игроцких способностей, так и не сумел (или не захотел) «убить» в себе игрока. Требование же это при переходе из одного качества в другое — первостепенное. У многих выдающихся хоккеистов и футболистов, выбиравших по завершении карьеры тренерскую стезю, ничего всерьез не сложилось только потому, что они продолжали «играть», осознавали себя звездами рядом с теми, кого готовили к матчам и турнирам, так и не избавились от игроцкого прошлого.

Вряд ли случайностью следует считать то, что из хоккеистов и футболистов высочайшего класса не вырастают — за редким исключением — высочайшего класса тренеры. Среди, например, тридцати с лишним лауреатов еженедельника «футбол» и сорока — европейского «Франс футбол» очень невысок процент игроков, выбравших по завершении карьеры тренерский путь. Выдающийся же вообще один — голландец Йоханн Кройф, многого добившийся с «Барселоной», но вынужденный по состоянию здоровья поработать тренером всего десять лет. Кройф как раз сумел «убить» в себе игрока. В отличие, скажем, от такого высококлассного футболиста, как Олег Блохин, который серьезным тренером так и не стал, постоянно рассказывая своим подопечным о том, как он сам играл, какие забивал голы, и сопровождая рассказы демонстрацией видеозаписей матчей, в которых в составе киевского «Динамо» и сборной СССР участвовал.

Когда подчеркивают высокий уровень Боброва-тренера, приводят обычно два примера, об этом уровне свидетельствующие.

Первый. Владимир Писаревский, известный радио- и телекомментатор, рассказывал о том, как Всеволод Михайлович Бобров начинал работать в хоккейном «Спартаке». На первой тренировке выстроились в линейку спартаковские знаменитости середины 60-х годов — братья Майоровы, Старшинов, их партнеры. Бобров проехал вдоль строя, принюхался и затормозил возле Фоменкова:

— По-моему, вы сегодня себе позволили?

Фоменков в ответ:

— Так ведь, Всеволод Михайлович, вы тоже, говорят, не святой были.

— Да, но ведь я же играл! — воскликнул задетый за живое Бобров. — Ну, ладно. Давайте так: Зингер встает в ворота, и кто ему забьет из десяти штрафных бросков хотя бы четыре гола, то, пожалуйста, я закрываю глаза, пусть такой игрок делает, что хочет.

Четыре буллита реализовал только Старшинов, к клану нарушителей режима, к слову, никогда не принадлежавший. Остальные — не больше двух. Некоторые и вовсе ни одного. А потом настала пора Боброва — семь голов! «Так, — сказал тренер, — все видели?» И завершил спич шуткой: «Теперь, думаю, всем ясно, кто может выпивать в нашей команде?»

Второй пример. Недовольный качеством бросков спартаковцев на тренировке, Бобров поставил в ворота фанерный щит так, что между ним и штангами остался маленький зазор, только чтобы шайба проникла. Затем провел серию бросков. После каждого из них шайба оказывалась в воротах. Попросил нападающих повторить. Ни у кого не получилось, хотя среди спартаковцев были и хоккеисты сборной страны.

Феноменально, ничего не скажешь. Вот только с необходимыми тренеру качествами это мало связано.

Будучи игроком, Бобров делал то, что он никогда не делал, оказавшись в роли тренера, — каждый день занимался повышением мастерства. Он с первых минут своего появления на площадке заметно выделялся среди партнеров. Он великолепно катался на коньках — это из хоккея с мячом. Но в отличие от других он сразу же привык к небольшим размерам поля, его обводка по-прежнему, как и в хоккее с мячом, была феноменальной. Чутье Боброва на шайбу, точный выбор позиции поражали. Он почти всегда оказывался там, где через долю секунды возникала шайба. Публике, ходившей «на Бобра», казалось, что в хоккей с шайбой он играет всю жизнь. «Бобровский прием», «бобровский финт», гол «по-бобровски» — в советском хоккее эти определения прижились с первых дней. Всё, включая скорость, которую Бобров умело, словно опытный автогонщик, регулировал, казалось врожденным. Но!.. Рассказывают, что когда у Боброва поначалу не получался бросок справа, он повторял это упражнение до трехсот раз каждый день. Это как футболист киевского «Динамо» Валерий Лобановский со своими знаменитыми угловыми — на тренировках, оставаясь после занятий, он подавал до тысячи корнеров в неделю.

Став тренером, Бобров не отвлекался на каждодневную рутинную работу и «тренерский бросок справа» больше не ставил.

Они — Тарасов и Бобров — и вопросы дисциплины решали по-разному. Тарасов спуску не давал никому. С диапазоном его наказаний, вплоть до отправки на гауптвахту, все хоккеисты ЦСКА знакомы были не понаслышке.

Бобров же старался разбираться с нарушителями по-свойски. Об этом было известно, и фоменковская реплика — «Вы тоже, говорят, не святой были» — не случайна. Ее, обращаясь к Боброву, можно было произносить без опасений вызвать его гнев. К соблюдению режима в своих командах он относился примерно так же, как сам к этому относился, когда играл.

В бытность Всеволода Михайловича главным тренером футбольного ЦСКА как-то раз, после очередной победы, два игрока, лейтенанты по званию, попали в милицию.

В парке Горького в Москве вахтер не пускал их в «стекляшку», посчитав гостей пьяными, и они, подхватив у мороженицы тележку, словно тараном разбили ею стеклянную дверь. Их, понятно, забрали, составили в милиции протокол, а когда узнали о воинской принадлежности, сдали в комендатуру. Оттуда доложили по инстанциям; обоих быстренько лишили звездочки, превратив в младших лейтенантов, и решили устроить в команде показательную порку — в присутствии какого-то крупного чина из Главного политического управления. Собрание вел Бобров. Он допрашивал провинившихся.

— Чего вы, скажите, праздновали?

— Так выиграли же, Всеволод Михайлович!

— Ясно. А что пили?

— Шампанское, Всеволод Михайлович.

— Неужели коньячком не лакирнули?

— Нет.

— Ну как же так? Зачем тогда шампанское пили? Или всё же лакирнули?

— Ну, было дело, Всеволод Михайлович.

(Чин из Главпура удовлетворенно кивал головой — всё, мол, правильно, надо из них все подробности вытащить — и быстро записывал.)

— Так, а потом, конечно, девочек вызвонили?

— Да нет, Всеволод Михайлович!

— Как нет? А зачем тогда шампанское пили и коньячком лакирнули?

— Ну да, вызвонили девчонок.

— Так, а в «стекляшку» потом отправились добавлять. Так?

— Так, Всеволод Михайлович.

— И вас забрали.

— Забрали, Всеволод Михайлович и протокол в милиции составили.

— Это понятно. Протокол я даже читать не буду. Я его сразу порву. Известно, что они пишут. Сам не раз попадал. Всё. Пошли на тренировку.

Главпуровский чин в изумлении поднял голову:

— Как — на тренировку?

— А так, — ответил Бобров. — У нас игра через два дня.

Даже при самом богатом воображении невозможно спроецировать подобную ситуацию на Тарасова!

Они всегда были разными. С тех времен, когда играли. С разными подходами к спорту, к себе, к жизни. На площадке Тарасов и Бобров играли в одной тройке. Вместе с Бабичем. По свидетельству очевидцев, на льду они были единым целым, маленьким коллективом. Эта тройка, благодаря высокому уровню командных взаимодействий, в чемпионате СССР 1948 года забросила 97 шайб, остальные нападающие ЦДКА — всего 11. А вне площадки дружбу не водили. Бобров и Бабич всегда были вместе, Тарасова же с собой не брали. Да он и не стремился к ним, резко отрицательно относясь к случавшимся похождениям обоих. Тарасов считал, и считал справедливо — особенно с тренерской колокольни, — что его партнеры понапрасну тратят силы и здоровье. Поведение партнеров его, мягко говоря, не радовало. Пользуясь талантом и вседозволенностью, зачастую поощряемой окружающими, они подавали плохой пример команде — чего уж тут радостного?

Высказывалось мнение, что Бобров как специалист хоккея не уступал Тарасову, но «целиком и полностью погрузиться в него не мог, поскольку периодически переключался на футбол». Так считает, например, журналист Леонид Трахтенберг.

Но вот другое мнение — известного советского футболиста, впоследствии тренера Владимира Федотова, сына легендарного Григория Федотова, вместе с которым в футбольном ЦДКА в разные годы играли и Тарасов, и Бобров. Вторым тренером в футбольном ЦСКА он работал при обоих. «Анатолий Владимирович посвятил спорту всю свою жизнь, тогда как Всеволод Михайлович видел в жизни немало других прелестей и не хотел себе в них отказывать, — полагает Федотов-младший. — Тарасов был Педагог с большой буквы. Говорят, он, подобно актеру, репетировал свои монологи у зеркала. Впрочем, с его мимикой и жестикуляцией достаточно было одного взгляда, чтобы всем всё стало ясно. Он постоянно что-то придумывал и изобретал. И результаты своих открытий и экспериментов не уставал заносить в тетрадь. Тарасову не хватало двадцати четырех часов в сутки, и поэтому на заре он уже был на ногах».

Вдова Боброва Елена Николаевна рассказывала районной газете «Сокол» о сохранившейся у нее фотографии, на которой Константин Симонов, Анатолий Тарасов со своим внуком и Всеволод Михайлович с маленьким сыном Мишкой на спортивной площадке дома вместе играли в хоккей: «Заслуженные пенсионеры нашего дома собирались за сеткой и смотрели, как это происходит — удивительное было зрелище». Но это, конечно, не значит, что выдающиеся мастера хоккея были добрыми соседями. Скорее всего, вместе их на площадке с детьми свел Симонов, приехавший к кому-то из них в гости и попросивший устроить дружеский матч.

«Со своим “недругом” и соседом по дому, — говорила в другом интервью Елена Боброва, — они почти не общались. А вот я дружу с Ниной Тарасовой и ее дочками».

Нина же Григорьевна высказывалась на этот счет уклончиво: «Тарасов считал, что режим для всех. Но в душе к Севе тепло относился, даже в книге так написал».

Деликатность Нины Григорьевны очевидна. В книге «Настоящие мужчины хоккея» Тарасов написал о Боброве очень тепло. Причем не только как об игроке («Игрок-легенда — это самая верная и емкая характеристика Всеволода Боброва, великого форварда и нашего футбола, и нашего хоккея…»), но и как о тренере.

…Еще будучи тренером ВВС, Тарасов набрался храбрости и написал письмо Сталину, которое передал «вождю народов» через его сына Василия. В письме Тарасов обосновал, почему советские хоккеисты должны участвовать в различных международных соревнованиях, чемпионатах мира и Европы. Читал ли тарасовское послание Сталин или нет, неизвестно, но вскоре в Спорткомитет поступило указание готовиться к чемпионату мира 1953 года.

Первым старшим тренером сборной СССР на первом для нее чемпионате мира должен был стать Анатолий Тарасов. Он возглавлял команду, которая под вывеской студенческой сборной страны ездила на Всемирную зимнюю универсиаду в Вену (и конечно же, выиграла у настоящих студентов). Тарасов настаивал на том, чтобы эту команду заявили на чемпионат мира 1953 года в Швейцарии. Зная расклад сил перед турниром, он был уверен в победе советских хоккеистов.

Годом раньше СССР вступил в Международную лигу хоккея на льду (ИИХФ). Международных препятствий для участия Советского Союза в первом чемпионате мира не было. Их создали дома.

«Вспоминается трагикомическая история, — писал Тарасов в своей книге «Совершеннолетие». — 1953 год. Наши хоккеисты приняты в Международную федерацию хоккея. Цюрих ждет участников предстоящего первенства мира. С особенным нетерпением ждут сборную СССР, новички всегда интересны. Тем более что совсем недавно, неделю назад, советские хоккеисты выиграли в Вене студенческие игры, победив сильные команды Чехословакии и Польши со счетом 8:1 и 15:0. Интерес к предстоящему чемпионату мира всё возрастал. Мы с волнением готовились к первым трудным испытаниям. И вдруг нам объявили, что в Цюрих команда не поедет: болен Всеволод Бобров. А без Боброва, были уверены руководители нашего хоккея, мы победить не сможем. В коллектив, в команду сильнейших хоккеистов страны не верили. Верили в одного хоккеиста. Обидно!

Я был потом в Цюрихе. Смотрел все игры. Турнир проходил в два круга. И тогда был уверен, и сейчас верю, что мы могли выступить успешно: команда была готова».

О степени готовности своей команды Тарасов мог судить лучше, чем кто-либо другой. Хотя ссылка на победы над чехословацкими и польскими студентами «не работала»: слишком уж неравными оказались силы соперников. Но состав участников чемпионата давал дополнительные возможности. В Швейцарии не было канадцев и американцев, только сборные хозяев турнира, Швеции, ФРГ и Чехословакии, которая, сыграв четыре матча из шести (при поражении в первом круге от шведов — 3:5), чемпионат ввиду объявленного дома траура покинула: 12 марта президент страны Клемент Готвальд вернулся из Москвы с похорон Сталина в плохом самочувствии и через два дня умер от разрыва аорты. (Чемпионат, к слову, стартовал 7 марта, и вовсе не исключено, что сборную СССР даже в том случае, если бы она была заявлена, могли на турнир не пустить из-за смерти Сталина и траура, объявленного в Советском Союзе с 6 по 9 марта.)

Так или иначе, тарасовская сборная на чемпионат мира 1953 года не поехала. Тарасов пытался убедить руководителя студенческой делегации Константина Андрианова, дозванивался до Москвы, отправлял из Вены телеграммы Николаю Романову. Бесполезно. Ему не сказали, что сроки подачи заявки, руководством ИИХФ — специально для СССР продленные на три недели, истекли еще до начала студенческих соревнований.

Решение не отправлять команду в Швейцарию было принято еще до выезда команды в Вену. Бобров действительно был травмирован: он перенес операцию на коленном суставе. В Австрию с командой Бобров ездил, но не играл. Не выступал он и в чемпионате страны, проходившем с 30 ноября 1952 года по 25 января 1953-го и выигранном его командой ВВС. Страх перед возможным поражением парализовал спортивное начальство. В памяти засела реакция Сталина на проигрыш сборной СССР олимпийского футбольного турнира в Финляндии югославской команде. Тогда с подачи Лаврентия Берии разогнали команду ЦДСА и фактически — саму сборную. Романов не хотел повторения той истории. Ни один спортсмен, на майке которого были начертаны буквы «СССР», ни одна команда, именовавшаяся «сборной СССР», не имели права кому-либо проигрывать и тем самым вредить имиджу советского спорта, а значит, и страны.

В изданных в Советском Союзе, а позже в России хоккейных энциклопедиях под первым номером в списке официально зарегистрированных матчей сборной СССР значится матч с финской командой (8:1), состоявшийся в Тампере 29 января 1954 года.

Формально так оно и есть. На самом же деле некоторые серьезные статистики, в частности доктор медицинских наук профессор Олег Беличенко, первым называют матч советской сборной с национальной командой Норвегии (6:0), проходивший 11 марта 1953 года в Москве. Согласно Беличенко, «для того чтобы матч приобрел статус официального, требуется, чтобы хоккейная федерация хотя бы одной из стран, команды которых встречались, признала его таковым». Федерация хоккея Норвегии сделала это в 1955 году.

Почему же ее примеру не последовала Всесоюзная секция хоккея, прародительница нынешней Федерации хоккея России? Ответа на этот вопрос не существует. Только — догадки и предположения. Считается, в частности, что к тому времени у нас привыкли к названию «сборная Москвы», под которым, стоит вспомнить, команда играла с ЛТЦ. Надо сказать, что матч с норвежцами висел, что называется, на волоске. Его собирались отменить из-за проходивших накануне траурных мероприятий после смерти Сталина. Но не решились, опасаясь международного скандала. К тому же на 20 марта была назначена ответная встреча в Осло. Ее пропускать тоже не хотелось — в силу состоявшихся договоренностей и финансовых выгод. Но матч в Осло (10:2) также не вошел в реестр официальных.

В начале 50-х годов, когда советские команды (сборная в том числе) стали ездить на тренировочные сборы в ГДР, где можно было плодотворно работать на единственном в послевоенной Восточной Европе катке с искусственным льдом, сборная страны под привычной вывеской «сборная Москвы» сыграла довольно много спарринговых матчей с восточногерманской командой. Победы с крупным счетом (гости забивали порой по полторы-две дюжины шайб) следовали одна за другой, но советские тренеры не обращали на эти «достижения» никакого внимания, осознавая уровень соперника. Эти матчи они превращали в тренировки, преследуя в них локальные цели по формированию связок и звеньев, взаимозаменяемости в них.

Тренировали неофициальную сборную Владимир Егоров, Аркадий Чернышев и Анатолий Тарасов. Тарасов в некоторых матчах выходил на площадку в качестве игрока в тройке Бабич — Тарасов — Елизаров и почти всегда забрасывал по нескольку шайб. В команде не было ни Боброва, ни Шувалова, которых не отпустил Василий Сталин, посчитавший, что они нужнее футбольному ВВС, вступавшему в очередной чемпионат СССР. А Бабича, в футбол не игравшего, — отпустил.

Тарасову гарантировали тогда, что в 1954 году советская команда поедет в Стокгольм на хоккейный чемпионат мира. Она и поехала. Вот только без Тарасова. Почему?

Осенью 1953 года сборная отправилась в ГДР на ставшие привычными тренировочные сборы. Тарасов впервые в истории советского хоккея начал проводить по два занятия в день (а если учитывать 40-минутную утреннюю зарядку на льду, то можно сказать, что и по три). В ГДР на берлинской арене «Вернер Зееленбиндер-халле» был искусственный лед. Тарасов, не желая терять драгоценное время, распорядился разместить команду не в городке Кинбаум, расположенном поблизости от Берлина, а непосредственно на арене. Немецкие друзья расставили в гимнастическом зале арены кровати для хоккеистов сборной СССР, и пошла предельно изнурительная работа. Тарасов, не имевший тогда опыта двух- или трехразовых тренировок, безусловно, переборщил. К сумасшедшим нагрузкам спокойно отнеслись лишь молодые игроки из армейского клуба, а вот игроки сборной из «Динамо» и «Крыльев», да и армейские ветераны, после вечернего занятия не могли от усталости расшнуровать ботинки с коньками. После же того как Тарасов еще больше увеличил нагрузки, перестали выдерживать даже самые крепкие спортсмены.

Могучий защитник ЦДКА Сологубов только приступил к тренировкам в новом для себя виде спорта — хоккее с шайбой. Его предупреждали о том, какие огромные физические нагрузки ждут хоккеистов. Первый для защитника тренировочный сбор с командой в Свердловске это подтвердил. Тарасов, выступавший в роли играющего тренера, убеждал всех, что только на основе отменной физической готовности можно успешно заниматься тактическими разработками и ставить перед командой задачи по их реализации. Он и себе не давал послаблений и работал наравне со всеми. Зачастую — больше других, появляясь на тренировках раньше всех и уходя с них последним. Злые языки утверждали, что делал все это Тарасов только для того, чтобы подняться над Бобровым, бесспорным лидером команды. Суждение ошибочное. Что бы кто ни говорил, уже в те годы Тарасов смотрел на Боброва глазами тренера.

Бобров язвил в адрес Тарасова, когда говорил, что тот «сам потел впустую и напрасно заставлял так же потеть других». В силу своего безмерного таланта Бобров, наверное, мог и не надрываться. Но он потел, бесконечно отрабатывая, шлифуя броски и прорывы в хоккее и удары по воротам в футболе. Большинству же его партнеров без предлагавшегося Тарасовым «потения» ничего серьезного в спорте не светило.

Можно предположить, что, окажись в то время в команде Бобров (он осенью был занят: оправившись от травмы, провел в 1953 году несколько матчей в первенстве СССР за «Спартак» и выиграл чемпионский титул вместе с Игорем Нетто, Борисом Татушиным, Алексеем Парамоновым, Никитой Симоняном, Николаем Дементьевым и другими), ропот в сборной, несомненно, перерос бы в бунт.

Сложно сказать, зачем Тарасов пошел на этот эксперимент — сразу же после летнего отдыха, когда готовность организма к серьезной работе находится на нулевой отметке. Быть может, он полагал, что быстрый выход на пик функционального состояния даст ему возможность в контрольных встречах опробовать давно разработанные им в теории игровые варианты, названные спустя годы «тотальным хоккеем», требовавшим высочайшего уровня физической готовности всех игроков в отдельности и команды в целом. Но ведь тогда еще не было никаких научно обоснованных, медицинских предпосылок, позволявших именно так выстраивать тренировочную работу, как это делал Тарасов в ГДР. Помощник Тарасова Владимир Егоров робко информировал старшего тренера о том, что все ведущие хоккеисты после двух недель сбора жалуются на непереносимую усталость. Тарасов и сам видел это и перевел команду из «тюремного заключения» на арене «Вернер Зееленбиндер-халле» в уютный Кинбаум. Но было уже поздно: в контрольных матчах в Чехословакии, куда сборная перебралась из ГДР, хоккеисты еле волочили ноги. Информация об этом тут же оказалась в Москве на столе у Романова, который поручил руководителю Федерации хоккея СССР Павлу Короткову и Александру Новокрещенову, занимавшему должность государственного тренера по хоккею, немедленно отправиться в Братиславу и разобраться в возникшей ситуации.

В Чехословакии Коротков и Новокрещенов увидели не боеспособную команду, какой она, казалось бы, должна была предстать после правильно проведенных тренировочных сборов, а разрозненную группу усталых молодых парней, мечтавших только об одном — об отдыхе. Итогом стала докладная записка на имя Романова.

Автор книги о Боброве Анатолий Салуцкий пишет: «Не только в 1953 году, но и сегодня в спортивных кругах очень часто можно услышать, что Тарасова, мол, снял с поста старшего тренера Всеволод Бобров, который пошел к Романову и сказал примерно следующее: “Или я, или Тарасов!”, — после чего председатель Спорткомитета сделал выбор в пользу выдающегося игрока, заменив тренера. Но это неправда. И никакая депутация хоккеистов во главе с Бобровым тоже не ходатайствовала перед Спорткомитетом о снятии Тарасова, как рассказывают другие “знающие” люди. Эти весьма устойчивые легенды ничего общего с действительностью не имеют и слишком упрощенно, искаженно представляют механизм принятия таких важных решений, как замена главного наставника сборной команды». Салуцкий совершенно прав, когда говорит, что «Всеволод Михайлович оказывал сильнейшее влияние на ход событий не какими-то конкретными действиями или демаршем перед спортивным руководством, а… самим фактом своего существования в хоккейном мире». «Поскольку Бобров был ведущим игроком, — рассказывал Анатолию Салуцкому Борис Мякиньков, возглавлявший в то время в Спорткомитете Управление спортивных игр и назначенный докладчиком на заседании коллегии спортивного ведомства, на которой обсуждался вопрос о старшем тренере хоккейной сборной, — от него, по существу, зависел успех нашего хоккея… На меня была возложена задача доказать необходимость замены старшего тренера. Я бывал всё время в команде и всё знал. Знал обстановку. У Тарасова были, может, и правильные, но более жесткие требования. Бобров считал, что больше инициативы надо давать игрокам…»

Бобров не воспринимал тарасовские тренировочные методы. С предлагавшимися тренером нагрузками он не соглашался и играл так, как хотел, не обращая внимания на установки. С капризами звездного игрока Тарасов был вынужден считаться.

Но однажды накануне отъезда команды в Ленинград Тарасов при всех накричал в раздевалке на Боброва. Тот в ответ: «Я в Ленинград не еду!» И ушел. Тарасов распорядился, чтобы хоккеисты собрали форму Боброва и привезли ее на вокзал. Собрали, привезли, ждали Боброва до отхода поезда, но он так и не появился. «Он отлично осознавал свою исключительную роль в команде», — говорил партнер Боброва по тройке Виктор Шувалов.

Нет ничего удивительного в том, что вчерашние партнеры-ровесники, а то и игроки постарше не всегда принимали Тарасова-тренера всерьез. Боброву, похоже, вообще доставляло удовольствие демонстрировать высокую степень своей исключительности, привитой не только талантом игрока, но и поощрявшейся Василием Сталиным вседозволенностью. Тарасов же с первых тренерских дней проявил себя рьяным сторонником коллективного хоккея. Он не желал допускать ситуации, когда бы его команда становилась зависимой только от одного игрока. А зависимость от Боброва была полная.

Ставил ли Тарасов перед собой задачу «подчинить» Боброва, у которого, по его словам, «всегда ощущался холод к коллективной игре»? Наверное, ставил, даже понимая, что сделать это практически невозможно. Но если и ставил, то делал это ради интересов команды.

На Боброве-игроке Тарасов отрабатывал взаимоотношения со звездными спортсменами вообще. Опыт, продолженный после расформирования ВВС и возвращения Боброва в ЦДКА, позволил ему на протяжении всей своей карьеры не встречаться больше с таким явлением, как «бобровозависимость». Изо дня в день проповедуя принципы коллективного хоккея, Тарасов превратил фигуру тренера в главную, и при его тренерской жизни сомневаться в главенстве этом никто и не пытался.

В разговоре с тренером молодежной сборной СССР Владимиром Васильевым 1 января 1987 года Анатолий Владимирович заметил, что «величие и огромный авторитет Боброва со временем стали мешать развитию других спортсменов»: «Дело в том, что многие стали копировать его. Подражать ему в игре и в быту. Некоторые даже клюшки стали делать “под Боброва”. Но они не были Бобровыми — это были другие люди, со своей техникой, со своими взглядами на хоккей, со своей индивидуальностью. Им не нужно было перестраиваться и терять свое, фамильное. Бобров был самобытен — в этом его величие. На него играла вся четверка, и он оправдывал это, много забивал. Но стоит представить на минуту: решающий матч, а Бобров вдруг заболел или получил травму. Это значит — вся пятерка недееспособна. Матч проигран. Кто виноват? Судьба? Невезение? Нет! Виноват тренер, который не предусмотрел этого варианта заранее. Команда не должна зависеть от одного-двух человек. Поэтому тренер не имеет права думать только о дне сегодняшнем, он должен смотреть в будущее, первым предугадывать дальнейшее развитие мирового хоккея. Вся пятерка, которая выходит на лед, все до единого игроки должны быть опасными в обороне и атаке».

«…Была еще одна, необычайно важная составная часть тренерского искусства, где Тарасов был выше Боброва, — отмечал Анатолий Салуцкий. — Речь идет о глобальных вопросах хоккея, затрагивающих саму суть этой игры, о ее теории. Интересно, что сам Всеволод Михайлович в этом отношении, безусловно, отдавал Тарасову пальму первенства. Однажды, когда в кругу друзей кто-то попытался неодобрительно высказаться об Анатолии Владимировиче, Бобров прервал и очень серьезно сказал: “Тарасов — великий теоретик хоккея!”».

Ну а тогда, в конце ноября 1953 года, Тарасова заменили Чернышевым. Вот и весь механизм. Боброву и ходить никуда не надо было. В его-то статусе игрока, от которого, как говорил один из руководителей Спорткомитета, «по существу зависел успех нашего хоккея» и который «оказывал сильнейшее влияние на ход событий… самим фактом своего существования в хоккейном мире». Игроки нажаловались в Братиславе проверяющим. По возвращении в Москву хоккеисты рассказали обо всем Боброву. Спортивные руководители, не приходится сомневаться, мнением Боброва перед коллегией не поинтересоваться не могли.

Тарасов никогда не отрицал, что у него с Бобровым перед чемпионатом мира 1954 года был конфликт. В феврале 1989 года, буквально накануне чемпионата мира, произошло резкое обострение ситуации в ЦСКА и сборной — из-за непримиримого, казалось, конфликта между тренером Виктором Тихоновым и ведущими хоккеистами, поддержавшими Вячеслава Фетисова. «У меня в свое время был конфликт с В. Бобровым накануне такого же ответственного выступления сборной СССР на международной арене, — вспоминал тогда Тарасов в газете «Социалистическая индустрия». — Я отправился к председателю Всесоюзного спорткомитета Н. Н. Романову, доложил о ситуации и заявил: Бобров важнее, чем мои амбиции, прошу назначить старшим тренером А. И. Чернышева…»

«Я знаю, — утверждал Николай Пучков, — что Бобров поставил вопрос о том, что он едет на чемпионат мира как игрок и как капитан команды, но тогда в роли старшего тренера не должен ехать Анатолий Владимирович».

По свидетельству Константина Андрианова, вопрос «Тарасов или Чернышев?» они с Романовым обсуждали предварительно, до заседания коллегии, и «из двух зол выбрали наименьшее, чтобы разрядить страсти и накаленную атмосферу в команде, возникшую в результате действий Тарасова».

Тарасов в те годы проживал период основательного тренерского становления. Всё, чем он длительное время занимался на ниве наставничества — в футболе и в хоккее, — шло, конечно же, в зачет, но гэдээровская история стала для Тарасова предметным уроком. И, как показали дальнейшие события, тренер этот урок хорошо усвоил. Он отметил для себя, что воспринимать новое способны только единомышленники, тренеру полностью доверяющие, готовые вместе с ним истово работать ради достижения общей цели и не занимающиеся закулисными дрязгами. Отметил Тарасов и необходимость более тщательного подхода к дозированию нагрузок на различных этапах подготовительной работы к сезону. Он признал приоритет медицинских показателей при разработке объемов тренировочной работы и уже тогда стал задумываться над возможностью привлечения науки к жизнедеятельности команды.

Почти сразу после замены тренера сборной начались матчи восьмого чемпионата СССР. Он продолжался недолго, всего 54 дня, завершился 21 января 1954 года и вновь — четвертый раз подряд! — стал неудачным для тарасовского ЦДСА. В трех чемпионатах армейский клуб проигрывал ВВС даже тогда, когда не играл Бобров. На сей раз Тарасова, который впервые не выступал в роли играющего тренера, опередил Чернышев с «Динамо». И это несмотря на то, что в ЦДСА из расформированного летом 1953 года ВВС перешли такие хоккеисты, как Григорий Мкртчян, Николай Пучков, Александр Виноградов, Павел Жибуртович, Евгений Бабич, Виктор Шувалов и, наконец, Всеволод Бобров. Все они той же весной в составе сборной СССР стали чемпионами мира.

Спустя 17 лет после победы в Стокгольме Всеволод Бобров в книге «Рыцари спорта» без всяких на то оснований обвинил Анатолия Тарасова в малодушии и отсутствии патриотизма. «История щепетильна, — писал он. — Она не терпит фальши и неправды. Она требует безусловной точности в оценке действия каждого из людей. Анатолий Владимирович Тарасов не очень верил в ту пору в команду и без Боброва, и с Бобровым. В Стокгольме он был представителем Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта. Именно он накануне матча с канадцами заявил: “Надо ‘сплавить’ матч. У канадцев нам ни за что не выиграть. Надо беречь силы для переигровки со шведами. Надо постараться выиграть хотя бы звание чемпиона Европы”… Единственным человеком, который от начала и до конца занимал непоколебимую, мужественную и решительную линию, был старший тренер нашей сборной, заслуженный мастер спорта, ныне заслуженный тренер СССР Аркадий Иванович Чернышев». (Турнирная ситуация в Стокгольме складывалась таким образом, что перед последним матчем с канадцами сборная СССР уступала им одно очко и в случае поражения должна была провести дополнительную встречу со шведами за второе место на чемпионате мира и за первое в первенстве Европы.)

Анатолий Салуцкий опросил в свое время большую группу людей, имевших в Стокгольме отношение к команде. Никто из них не смог припомнить, чтобы Тарасов говорил кому-нибудь нечто подобное. Разговоры на эту тему велись, но никто не слышал, чтобы Тарасов предлагал «сплавить» матч с канадцами. На желательность «сбережения сил» вроде бы намекал возглавлявший советскую делегацию Борис Мякиньков, и делал это он, будто бы ссылаясь на Тарасова. Но сам Мякиньков этого не подтвердил и сказал, что «Тарасов вовсе тут был ни при чем: к сборной команде его не допускали». Возглавлявший тогда сборную Аркадий Иванович Чернышев, на которого ссылается журналист Лев Лебедев, рассказывал, что «руководитель нашей делегации предложил провести срочное совещание. Идею он (то есть не Тарасов, а именно руководитель делегации! — А. Г.) выдвинул такую: в матче с канадцами поберечь силы до следующей встречи со шведами. Всё равно, мол, канадцев не одолеть, чемпионами мира не стать… А то ведь и тем и другим проиграть можно». Хоккеистов Чернышев, по его словам, собирать не стал. Об идее, выдвинутой руководителем, тут же забыл. 7 марта сборная СССР разгромила канадскую команду «Линдхерст Моторз», представлявшую на чемпионате свою страну, со счетом 7:2.

В Стокгольм Тарасов был командирован по линии Спорткомитета. Но к советской делегации он действительно не имел никакого отношения, был сам по себе, все время проводил на катке — на тренировках всех без исключения команд и на матчах. Его блокноты распухали от записей, которые он систематизировал перед сном. Не был он и консультантом сборной. Лишь два-три раза он принял участие в тренировках команды, для того чтобы поддержать вратаря Пучкова. «Я привык к Тарасову, — рассказывал Пучков, — а здесь оказался без него. Причем накануне такого крупного события. И тогда Анатолий Владимирович проявил инициативу. Подошел к Аркадию Ивановичу и спросил: “Можно я с ним немного поработаю?” И это не только для меня было важным психологическим фактором. И для других ребят-армейцев».

Между тем небылицы о мнимом участии Тарасова в «вечернем совете в Филях» множились. Евгений Рубин, например, утверждал, что «перед встречей с Канадой в раздевалке состоялось летучее совещание, на котором, помимо Чернышева, Егорова и Тарасова, был капитан команды Бобров, много позже передавший мне содержание происходившей там дискуссии». Тарасов якобы настаивал на том, что не следует попусту растрачивать энергию на борьбу с канадцами, которых все равно не одолеть; Чернышев и Бобров высказались против тарасовского проекта, Егоров смолчал.

Но Тарасов и в своих-то командах, в тех, которые он тренировал, никогда в подобные «игры» не играл — ни на заре тренерской деятельности, ни в лучшие свои годы. Надо совсем не знать Тарасова, чтобы утверждать, будто он, с детства ненавидевший проигрыши и никогда на сделки не шедший, призывал «заранее смириться с поражением». Или, наоборот, слишком хорошо знать его, а потому и навешивать на него — специально! — гирлянды домыслов.

По сведениям Салуцкого, Чернышев «наотрез отказался созывать бюро делегации для обсуждения проблемы сбережения сил». Выходит, чье-то предложение на сей счет всё же существовало. Скорее всего, Мякинькова, который мог предварительно обсудить этот вопрос с теми, кто входил в руководство делегации, — Павлом Коротковым, Сергеем Савиным (он, помимо всего прочего, на стокгольмском чемпионате мира реферировал вместе с Николаем Канунниковым некоторые матчи), Александром Новокрещеновым. Чернышев был непоколебим. Рассказывают, будто утром, в день матча с канадцами, он собрал в номере Мякинькова всю команду и прочитал трехстрочную заметку из свежего номера газеты «Правда», где кратко говорилось о том, что советские хоккеисты сыграли вничью со шведами 1:1 и что им предстоит матч с командой Канады. Салуцкий приводит слова Чернышева: «Видите, какая маленькая, осторожная заметка? Дома в нашу победу над канадцами, видимо, боятся верить. А мы выиграем».

Впрочем, вряд ли воскресным утром в Стокгольме тренер мог держать в руках воскресный же номер «Правды». Особенно если учесть, что по воскресеньям «Правда» не выходила.

А вот на слова тренера о том, что «дома в нашу победу над канадцами, видимо, боятся верить», обратить внимание стоит. По свидетельству Салуцкого, «на том собрании Аркадий Иванович Чернышев, обычно спокойный и невозмутимый, предстал перед своими подопечными в непривычно возбужденном состоянии. Не называя ни имен, ни фамилий, он сообщил им, что существует мнение “сберечь силы” в матче с канадцами, чтобы наверняка выиграть повторный матч со шведами и стать чемпионами Европы. Всеволод Бобров, а вслед за ним вся команда дружно возмутились, категорически заявив:

— Будем сражаться с канадцами только за победу!»

Наверное, нельзя исключать, что после предварительного обсуждения вопроса о «сбережении сил» с членами руководства делегации и вброса идеи Чернышеву Борис Мякиньков довел свои соображения до московских спортивных начальников и уже из Москвы последовала в адрес старшего тренера рекомендация. Отсюда, по всей вероятности, и произрастает Чернышевская реплика относительно того, что «дома в нашу победу над канадцами, видимо, боятся верить».

Не совсем корректно, думается, утверждение о том, что в Стокгольме, где Бобров был капитаном победившей на чемпионате мира сборной, а Тарасов — прилежным наблюдателем происходивших на турнире хоккейных событий, «решался их принципиальный спор о понимании коллективизма в спорте, о “солистах и статистах”, о том, в какой мере лучшему форварду следует принимать участие в обороне». «Красивой победой со счетом 7:2, — ставит точку Салуцкий, — Всеволод Бобров, признанный лучшим хоккеистом чемпионата, решил спор в свою пользу».

Но спора-то никакого, собственно, не было. Тарасов настаивал на соблюдении принципов коллективного, «колхозного», как он называл, хоккея, уже тогда предполагая, что в хоккее грядущего деления на статистов и солистов не будет, что надвигается время тотального хоккея, в котором все пятеро игроков, оказавшихся в тот или иной момент матча на льду, обязаны будут с максимально высокой степенью надежности и эффективности отрабатывать в атаке и обороне. Так оно в исполнении лучших клубов и сборных мира в XXI веке и происходит. Бобров же был убежден в том, что играть — и сборной, и ЦДСА — надо по простой тактической схеме: шайбу следовало отдавать ему, Боброву, а он, Бобров, с ней разберется. И действительно, довольно часто разбирался.

Тарасов видел хоккей завтрашний и послезавтрашний. Бобров — хоккей сегодняшний, понимая, кто он в этом хоккее есть. Это не конфликт. Это столкновение двух совершенно разных позиций.

Не только Бобров обыграл канадскую команду на том первом для советских хоккеистов чемпионате мира, но вся сборная СССР. Канадцам Бобров забросил одну шайбу из семи. Это, конечно, не умаляет заслуг капитана советской сборной, возглавившего на чемпионате мира список бомбардиров. Но свидетельствует о том, что даже в тех случаях, когда хоккеист получал полнейшую свободу действий от тренера и освобождался от оборонительных функций, когда на него целенаправленно, как на признанного солиста, работали партнеры, у него не всё получалось по основной, бомбардирской части.

Не получилось, в частности, в чемпионате страны 1953/54 года, когда в ЦДСА лихая тройка ВВС (Бобров — Шувалов — Бабич) оказалась в полном составе, продолжая играть так, как привыкла. Но результата при этом чемпионского команде не добыла. Считается, что тройка эта перебазировалась в армейский лагерь без соответствующего настроения, огорченная расформированием команды ВВС и тем обстоятельством, что работать придется под началом Тарасова. Если и так, то это говорит всего лишь об отсутствии у появившихся в ЦДСА игроков должного уровня надежности. Они ведь пришли в армейский клуб играть не за себя, а за коллектив, в котором помимо них еще полторы дюжины хоккеистов. Год спустя что-то, видимо, поменялось в их настроении, и они под руководством того же Тарасова убедительно выиграли чемпионат Советского Союза при одном поражении в восемнадцати турах.

В своей книге о Боброве Салуцкий приводит монолог Анатолия Владимировича, произнесенный три десятилетия спустя после событий, в которых Тарасов и Бобров отстаивали свои позиции:

«Мне говорили: ну пропусти ты, не делай ему замечаний. А я отвечал: не могу! Не могу! Тогда я не буду Тарасовым!.. Я считал, что понимаю кое-что в теории хоккея, я вот так понимаю хоккей, мне доверена команда — и я должен! Выигрывала она или нет, — это совершенно не важно. У меня была идея, своя, обязательная для тренера, идея, и Бобров в чем-то ее не выполнял… Бобров — это эпоха. Но у него есть один недостаток для современного хоккея: Бобров не любил работать на других. А мы делали команду наперед! С ним выигрывалось, да! С ним сложно жилось, но с ним выигрывалось. На него работали сначала Тарасов с Бабичем, а потом Шувалов с Бабичем. И всё выигрывалось. На него ра-бо-та-ли! А принцип, который стал после ухода Боброва, — иной: у нас были Фирсовы, Александровы, Майоровы, Старшиновы, и принцип игры друг на друга обязателен. Обязателен! Уважение друг к другу обязательно! Принцип колхозного хоккея! Это принцип, которым мы выиграли. Потому что если у нас будут “звезды” в понимании канадского хоккея, на которых все работают, мы ничего не выиграем. “Звезду” легко нейтрализовать. Когда Сологубов нейтрализовал Боброва, мы выиграли у ВВС. Значит, Бобров, или перестраивайся, или… Я ему говорил об этом: маленько, маленько, ведь идет разговор не о том, чтобы ты столько пасов давал своим партнерам, сколько они тебе. Это глупости, у тебя самое сильное — это забивание. Ну и забивай! Но будь благодарен, подойди к Женьке, похлопай по плечу: Макар (так звали в команде Бабича. — А. Г.), спасибо тебе, какой пас ты выдал! Будь благодарен за то, что на тебя работают. Будь благодарен, извинись иногда, что ты не отработал за кого-то в оборону, извинись! А он не мог… Он Шаляпин был! А я не мог смириться… Потому что я решил создать коллектив. Позже я убирал многих игроков, кто ставил себя выше. Это главное».

«Игрок-легенда» — так зафиксировал Тарасов статус Боброва, напомнив при этом, что успех сопутствовал ему и на «тренерском поприще». Но и близко не такой успех, какой сопутствовал Боброву-игроку, на которого ходили не только в Советском Союзе, но и за границей, на стокгольмском чемпионате мира, например, в 1954 году.

Если Тарасов посвятил Боброву восторженные страницы в книге «Настоящие мужчины хоккея», то Бобров в своей книге «Самый интересный матч» лишь дважды на 214 страницах упоминает фамилию Тарасова. Один раз, рассказывая о состоявшемся 25 января 1948 года матче ЦДКА со «Спартаком» («…то Бабич стремительно уходит налево, то я, то вдруг мы оба перемещаемся в центр, а Тарасов меняет нас…»), второй — в простом перечислении состава команды на матчи с ЛТЦ. И что еще поразительнее, ни слова о Тарасове-тренере. Даже для известного футболиста Игоря Нетто, в молодые годы баловавшегося хоккеем, Бобров нашел добрые слова. Но не для Тарасова.

Буквально накануне начинавшейся в 1963 году потрясающей победной серии сборной СССР Бобров писал, что «козырем, главным оружием» той команды, в которой он сам играл, была скорость. И констатировал: к сожалению, сейчас оно, это оружие, «заржавело» и «мы начали терять прежние позиции и то и дело уступать командам, побороть которые в недавние времена было нам под силу». «Одна из причин такого положения, — полагал Бобров, — кроется в том, что мы, как ни горько об этом говорить сегодня, предали забвению некоторые сугубо национальные черты нашего хоккея, черты чрезвычайно важные, дававшие нам ряд неоспоримых преимуществ в борьбе с самыми сильными и опытными соперниками».

Можно подумать, будто «в недавние времена» сборная СССР действительно пребывала на позициях, с которых свысока поглядывала на остальных. Но если обратиться к статистике, то позиции эти обнаружить не удастся. В восьми чемпионатах мира, в которых советская сборная участвовала до начала поразившей хоккейный мир победной серии тарасовско-чернышевской команды, выигрывала она лишь дважды, четыре раза (в том числе и в Москве в 1957 году с Бобровым в составе и в отсутствие не приехавших в советскую столицу из-за событий в Венгрии хоккеистов Канады и США) становилась второй и на двух турнирах — третьей.

Вряд ли у Боброва, регулярно в ту пору видевшего матчи чемпионата СССР с участием ЦСКА и московского «Динамо», были серьезные основания говорить об исчезновении «сугубо национальных черт» — скорости, скоростной выносливости, обманных движений при обводке, высокой точности передач, позволявшей затевать неожиданные для соперника многоходовые комбинации. Наоборот, именно эти качества Тарасов и Чернышев ставили в своих клубах во главу угла и совершенствовали. В сборной, в состав которой в основном входили армейцы и динамовцы, — тоже.

Победная десятилетка сборной СССР была бы невозможной без постоянного совершенствования Тарасовым и Чернышевым того, что Бобров называет «национальными чертами» отечественного хоккея, и вкрапления в них новых элементов, повышающих уровень коллективных действий. Этим коллективизмом был прежде всего славен отечественный хоккей той поры, когда сборная из года в год «выносила» соперников на чемпионатах мира и Олимпиадах.

Есть, наверное, частичка правды в том, что такие выдающиеся хоккеисты, как Бобров, Старшинов или Фетисов, могли состояться и при минимальном вмешательстве в их становление со стороны тренеров. Но только — частичка правды. Без каждодневного труда — под неусыпным взглядом Тарасова, без придуманных тренером сотен специальных упражнений, без жесткого тарасовского контроля — Фирсов не стал бы Фирсовым, Третьяк — Третьяком, Михайлов — Михайловым… Они сами, как и многие другие ученики Тарасова, об этом говорят.

Под разовую победу Боброва над Тарасовым-тренером («Спартак» в 1967 году стал чемпионом СССР) подводится теория: тренерское всевластие Тарасова настолько разожгло честолюбие Боброва, что он пошел в тренеры спартаковской команды для того, чтобы свергнуть надоевший всем ЦСКА и, самое главное, Тарасова с прочно занятых чемпионских позиций. Уход же его в том же 1967 году в футбольный ЦСКА сопровождала еще одна придуманная тарасовскими «доброжелателями» версия: Тарасов, дескать, дабы избавиться в хоккее от сильного тренера-конкурента, все уши прожужжал генералам: поставьте на футбол Боброва, разваливается ведь команда.

На самом деле причина резкого перемещения Боброва из хоккейной команды в футбольную прозаична. «В “Спартаке”, — рассказывал игравший в этой команде при Боброве нападающий Александр Мартынюк, — Всеволоду Михайловичу обещали вознаграждение за золотые медали, но обманули. Он обиделся. А у футбольного ЦСКА были плохие результаты. Боброва позвали исправлять положение, дали звание, и он ушел».

Валентин Бубукин был хорошо знаком и с Тарасовым, и с Бобровым. Боброва он называл «своим кумиром», «выдающимся» и просто «добрым человеком». «Об этом, — говорил Бубукин, — много написано. Собственно, бобровскую доброту в последнее время противопоставляют тарасовской жесткости и рисуют их чуть ли не врагами. Я был не просто близок с обоими, а даже дружен. Особенно это важно в случае с Анатолием Владимировичем, которого многие считают замкнутым, порою деспотичным человеком без чувства юмора. Он действительно тяжело шел на контакт, но в узком доверительном кругу позволял себе даже такие шутки:

— Анатолий Владимирович, как стать великим тренером?

— Очень просто. Не важно, с кем ты в постели — с женой или любовницей, — всё время думай о новом упражнении для спортсменов».

Шутка, надо сказать, разошлась по спортивному миру.

«Так вот, — продолжал Бубукин, — Тарасов прекрасно понимал гений Боброва, ценил его и восхищался им. Мы вместе хоронили Всеволода Михайловича, и на поминках Тарасов, не склонный к высокопарным фразам, сказал:

— Я не видел такого великого человека, который смог бы достичь подобных высот и в хоккее, и в футболе. И вряд ли страна увидит такого еще лет сто».

Тарасов, понятно, говорил о Боброве-игроке. Примерно то же самое Тарасов сказал о Боброве, произнеся тост в его память, на свадьбе приемной дочери Всеволода Михайловича, вышедшей замуж за сына хоккеиста Вениамина Александрова: «За выдающегося хоккеиста!»

…3 июля 1975 года на московском стадионе «Динамо» состоялся четвертьфинальный матч розыгрыша Кубка СССР между ЦСКА и алма-атинским «Кайратом». С одной стороны команда высшей лиги, находившаяся тогда в середине таблицы в чемпионате, с другой — клуб первой лиги, занимавший четвертую позицию во втором по значимости турнире.

Рядовой, казалось бы, во всех отношениях матч. Но он тем не менее вызвал огромный интерес зрителей — на трибунах собрались 15 тысяч болельщиков. Объяснение простое: ЦСКА тогда тренировал Тарасов, «Кайрат» — Бобров, освобожденный год назад от руководства сборной СССР по хоккею.

Кубковая футбольная игра оказалась последней, в которой противостояли друг другу давние соперники. В подобных встречах, несмотря на то что команды представляют разные лиги, шансы обычно расцениваются как равные. «Кайрат» равную игру предложить не сумел. ЦСКА крупно выиграл, не встретив даже мало-мальски серьезного сопротивления.

«Более подавленным, чем после этого матча, — вспоминал друг Всеволода Михайловича журналист Владимир Пахомов, — я Боброва никогда не видел».

Глава шестая ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОЕЗДКА

Руководители канадского хоккея долго не хотели приглашать на свои площадки советскую команду. Первое приглашение поступило в Москву лишь осенью 1957 года — на восемь товарищеских матчей с любительскими клубами. У Тарасова, возглавившего сборную после московского чемпионата мира, были сверстаны планы сборов, контрольных игр, и канадский вариант в них никак не вписывался. Узнав о приглашении и о принятом решении от приглашения этого не отказываться, Тарасов скорректировал планы. Приоритет был отдан поездке в Канаду. «Времени, — вспоминал Анатолий Владимирович, — было в обрез, а следовало сразу отбросить в сторону волнение и прочие эмоции, всё до мелочей наперед продумать и учесть».

Для начала, разумеется, необходимо было определить состав. Тарасов сделал ставку не на лучших — из них, как он говорил, «не всегда составишь боевую команду», а на нужных игроков. «Здесь, — писал тренер, — я не совершил ошибки, допущенной мною позже, в 1960 году, когда на зимние Олимпийские игры в Скво-Вэлли состав команды был, по сути, навязан мне Федерацией. Уж больно модно в то время было всё решать коллективно, голосованием. А мне не хватило твердости, да и аргументы мои были для членов Федерации недостаточно весомы. Вот и повез за океан состав, что мне навязали, в который мало верил сам».

Из ЦСКА у Тарасова в Скво-Вэлли оказалось игроков меньше, чем из «Крыльев Советов», которые тренировал его помощник по сборной Владимир Егоров. Армейцев было семеро, хоккеистов «Крыльев» — восемь. Внутренние разногласия между двумя группами созданию боеспособного коллектива не способствовали.

В конце 50-х — начале 60-х годов Тарасов четко осознал, что чем меньше в сборной игроков не из его клуба, тем лучше для всех. На Олимпиаде-60 в Скво-Вэлли армейскую группу в составе сборной представляли игроки, настроенные только на победную волну. Их коллеги из «Крыльев» серьезные цели перед собой в чемпионате страны не ставили, победа в 57-м — исключение. «А такую “привычку”, — говорил Константин Локтев, — изжить чрезвычайно трудно. Никаких трений между нами, естественно, не было, но и особой сплоченности тоже не наблюдалось».

С момента совместного появления в сборной Тарасова и Чернышева с клубным делением в команде было покончено. По распоряжению Тарасова на сборах дома и в зарубежных поездках вратарей расселяли с вратарями, защитники проживали парами, нападающие — тройками.

Но это — в Скво-Вэлли в 1960 году. А пока надо было формировать состав на поездку в Канаду. «Через призму предстоящих матчей, — рассуждал тогда Тарасов, — мы, тренеры, обязаны были по окончании турне четко определить, в каком направлении впредь развивать наш хоккей. Должны прояснить для себя, что в нашем хоккее легко разгадываемо канадцами, к чему соперники равнодушны. Что их задевает, что будет непривычно, труднопреодолимо для них в нашем хоккее. Каждый игрок, само собой, должен вложить в матчи все свое мастерство и силы, ярко проявить черты своего спортивного дарования».

Выбирая игроков для состава, Тарасов прислушивался к рекомендациям клубных тренеров, но исходил не только из них. Ему нужны были хоккеисты, способные побеждать по физическим качествам, двигательным навыкам, по характеру. «Это, возможно, — говорил Тарасов, — не совсем удобно для создания боевых звеньев, но для проверки канадского хоккея на прочность все это казалось мне кстати».

Понятно, что состав был почти полностью сформирован из игроков московских клубов. Из двадцати полетевших за океан хоккеистов таковых оказалось семнадцать: вратари Николай Пучков и Евгений Ёркин, защитники Иван Трегубов, Николай Сологубов, Генрих Сидоренков и Дмитрий Уколов, нападающие Константин Локтев, Вениамин Александров, Станислав Петухов, Владимир Елизаров, Алексей Гурышев, Юрий Пантюхов, Александр Черепанов, Николай Хлыстов, Юрий Копылов, Владимир Новожилов и Николай Снетков. К ним Тарасов добавил «физически одаренного» (тренерская характеристика) защитника Владимира Солодова из Горького, «техничного, но мягкого характером» нападающего из Ленинграда Валентина Быстрова и «творчески гибкого и сверхреактивного» форварда из Челябинска Анатолия Олькова.

Тарасов никогда не транжирил время, когда его можно было использовать для тренировок, и старался получать максимальную информацию о соперниках, их настроении и отношении к советской команде. Ни одна из европейских национальных хоккейных команд прежде за океан не летала. Историческая поездка сборной СССР (она играла под «вывеской» сборной Москвы) в ноябре-декабре 1957 года складывалась трудно.

В те времена о прямых перелетах и речи не было. Более того, у Советского Союза вообще не было тогда соглашений с Канадой и США о воздушных полетах. «Аэрофлот» доставил команду до Скандинавии, там она пересела на самолет компании «Эйр Кэнэда» и с большими приключениями добралась до Канады.

Промежуточными точками посадок были обозначены Дублин и Нью-Йорк. Но после вылета из Ирландии экипажу сообщили, что США отказывают приземлению самолета с нашими хоккеистами на своей территории. Маршрут пришлось спешно менять. Вместо Нью-Йорка приземлились в международном аэропорту Гандер, расположенном на острове Ньюфаундленд в канадской провинции Ньюфаундленд и Лабрадор. Принимающая сторона договорилась тем временем, что из Гандера советские хоккеисты полетят теперь уже не в Торонто, а в Монреаль несколькими самолетами местных авиалиний.

Времени до продолжения полетной эпопеи было много — около двух часов. Тарасов справился, нет ли рядом с аэропортом какого-нибудь стадиона или спортивного зала, и несказанно обрадовался, когда сдавший смену диспетчер аэродрома сообщил, что в двух шагах есть каток с искусственным льдом. Тарасов распорядился организовать для команды тренировку. Выгрузили из самолета баулы с хоккейным снаряжением, и за пять минут предоставленный команде автобус доставил ее к месту занятия. Прагматичные хозяева рассказали о том, что там-то и там-то через 40 минут начнет тренироваться сборная СССР по хоккею с шайбой, по местному радио. Тарасов был поражен, когда увидел постепенно заполнявшиеся зрителями простенькие трибуны, установленные в простейшем сооружении рядом с прекрасным по качеству льдом, и устроил показательное занятие для островитян.

После долгого пребывания в самолетных креслах хоккеисты «дорвались» до льда. Их приходилось даже сдерживать. По завершении тренировки команду отвели в ресторан, покормили. Попытку руководителя делегации Павла Короткова расплатиться пресекли в корне. Руководители и тренеры, разумеется, поблагодарили канадцев — за возможность потренироваться и за вкусный обед, вручили им припасенные сувениры и направились к самолету, но были остановлены неким господином, державшим в руках увесистый пакет. «Он, — вспоминал Тарасов, — сказал, что ему понравились наши ребята — веселые, удалые, крепко держатся на ногах, — но им трудно будет устоять против канадских хоккеистов там, на материке. Хоккей, мол, канадская игра, и невозможно представить, что есть соперники, способные хотя бы на равных играть с командами Канады. А дальше… Свою речь он завершил словами: “Мы весьма обязаны вам за эту тренировку. Вы, русские, какие-то не деловые люди. Видели зрителей на трибунах? Так вот, мы заработали на вас около трех тысяч долларов. А вы еще нас благодарите!” — и протянул Короткову пакет с деньгами: это, мол, ваша доля. Естественно, наш шеф от подарка отказался. В командировочной смете такого не было предусмотрено».

И после прилета в Монреаль Тарасов почти сразу — команда наскоро устроилась в гостинице и на ходу перекусила — попросил выделить время для работы в знаменитом «Форуме». Позднее он вспоминал, как после начала тренировки в зале появились хоккеисты и тренеры «Монреаль Канадиенс» и стали наблюдать за занятием незнакомцев. Тарасов тут же направил в их сторону переводчика послушать, о чем будут говорить постоянные в те годы победители Кубка Стэнли. За тренировкой советской команды профессионалы следили менее получаса, а потом стали покидать зал. Вернувшийся «разведчик» доложил: работа сборной СССР на канадцев впечатления не произвела, они, как вспоминал Тарасов, «отнюдь не безобидно посмеивались над обилием передач (а передачи в нашем хоккее являлись и являются основой тактического мастерства и потому часто используются в тренировках и матчах), называя такую игру пустопорожней затеей…». Сообщил переводчик Тарасову и о канадском резюме: «Бросать по воротам русские не умеют. Детский сад. Играть с ними неинтересно».

«На вопрос, кто же был прав: мы, советские тренеры, создававшие новую школу хоккея, или многоопытные канадцы, — написал Тарасов 30 лет спустя после исторической поездки, — ответ дало время. В наши дни все тренировки канадских, в том числе и профессиональных команд, очень напоминают — и по обилию передач тоже — ту самую тренировку сборной СССР в монреальском “Форуме”, над которой посмеивались асы “Монреаль Канадиенс”».

Реакция асов Тарасова разозлила. Будучи сильным психологом, он тут же поведал о «детском саде» игрокам, разозлив и их тоже. «Они стиснули зубы, — рассказывал Тарасов. — Самолюбие в спорте я только приветствую. В какие-то моменты тренер эту черту спортивного характера может использовать во благо».

Хоккеистам из Советского Союза поражения с крупным счетом предрекали не только организаторы тренировки в Гандере, но и самые авторитетные канадские специалисты и журналисты. Газеты встретили сборную заголовками: «Русские проиграют в Канаде все встречи». Тем более что первый матч 22 ноября в Торонто гостями был начисто проигран команде «Уитби Данлопс» со счетом 2:7. За «Уитби», стоит заметить, играл тогда Гарри Синден, ставший затем известным тренером и руководивший сборной Канады в Суперсерии-72.

Тарасов объяснял крупное поражение тем, что его ребята не сумели еще отойти от трудного перелета, а также разницей во времени и коротким периодом для акклиматизации. Из семи оставшихся встреч проиграна была только одна (2:4 от «Китченер Ватерлоо Датчмен»), еще одна завершилась вничью (5:5 с «Виндзор Булдогс»), в остальных одержаны победы: над «Садбери Вулвз» (7:4), «Норт-Бэй Трапперс» (6:3), «Халл-Оттава Канадиенс» (6:3), «Кингстон Сеньорс» (4:2) и над сборной, составленной из игроков «Халл-Оттава Канадиенс» и «Торонто Марлборо» (10:1).

На фоне канадского «игрового терроризма» (так определял Тарасов их манеру игры), тренер обнаружил у некоторых советских хоккеистов и главную слабость — «недостаток стойкости»: не у всех доставало выдержки, готовности терпеть жесткость соперника и при этом показывать те свои лучшие качества, на которые они были способны. Неприятным откровением для Тарасова стало то, что «некоторые игроки стали выпадать из обоймы коллективной игры, кое-кому оказались не по душе столкновения с соперником, пусть и не всегда действующим в рамках правил. Они или подолгу обиженно лежали на льду, выпрашивая «милостыню» у арбитров, или отмахивались клюшкой, по-детски стращая соперника, гневя судей и в итоге наказывая свою команду».

Сплошные перелеты и переезды (маршрут с 22 ноября по 6 декабря: Монреаль — Торонто — Виндзор — Китченер — Садбери — Норт-Бэй — Монреаль — Кингстон — Оттава — Монреаль), ни одного дня полноценного отдыха… Времени на тренировочную работу, в ходе которой можно было бы скорректировать недостатки, возникавшие в игре, не хватало. Для того чтобы хоть как-то мотивировать некоторых игроков, оказавшихся не готовыми противостоять «терроризму» канадцев, Тарасов предложил на совещании руководства делегации применить дифференцированный подход при выплате премиальных за матчи и был поддержан. Игроков, в состав не попадавших или же снимавшихся с матча из-за слабой игры, премий за победы лишали. Какую-то часть валюты благодаря этому для Спорткомитета сэкономили.

Во всех восьми матчах приняли участие Сологубов, Трегубов, Сидоренков, Уколов, Локтев, Александров, Елизаров и Копылов. В семи играли Хлыстов, Гурышев, Пантюхов и Ольков, в шести — Черепанов, в пяти — Быстров, Ёркин, Новожилов, в четырех — Снетков, в трех — Пучков, в двух — Петухов и Солодов.

Пары защитников выглядели неизменными (Сологубов — Трегубов, Сидоренков — Уколов). В двух встречах на подмену выходил Солодов. В нападении Тарасов проверил 12 сочетаний форвардов. Основными были тройки Хлыстов — Гурышев — Пантюхов (пять матчей), Локтев — Александров — Черепанов (четыре) и Елизаров — Копылов — Ольков (шесть).

Предложенный Тарасовым подход к выплате премиальных, надо сказать, стал палкой о двух концах. С одной стороны, вроде бы мощнее становится стимул: обязательно попасть в состав, сыграть изо всех сил для того, чтобы победить и попасть в состав на следующую игру. Но с другой в таких ситуациях неизбежно накапливается недовольство, проявляется чувство зависти к более удачливым партнерам — «фаворитам тренера»! В современном футболе, например, не так уж и редко встречается такая премиальная практика, при которой одинаковую сумму в случае победы получают те, кто играл, и те, кто весь матч находился на скамейке запасных. Тем самым удается избежать конфликтов «игрок — тренер» в условиях неизбежной ротации состава при напряженном внутреннем и международном календаре. Принцип прост: мы — одна команда, в любой момент каждый может выйти на поле и сыграть в интересах команды.

За примененное в Канаде финансовое «ноу-хау» Тарасову по возвращении в Москву едва не «надавали по шапке». Когда на коллегии Спорткомитета руководители делегации отчитывались о поездке, заместитель председателя Спорткомитета, женщина, по наблюдению Тарасова, «решительная и боевая», вдруг заявила о незаконных действиях тренера и потребовала провести разбирательство: куда делась валюта, отобранная у спортсменов? Однако Николай Романов, проводивший заседание коллегии, решительно отмел наговор: и действительно, излишки валюты руководители делегации сдали в кассу Спорткомитета, а за эксперимент с дифференцированной оплатой и за итоги турне по Канаде Тарасову, по его мнению, следовало объявить благодарность. Вступился за Тарасова и руководитель делегации Павел Коротков, бывший динамовец, с которым Тарасов играл в «Динамо» в чемпионате Москвы перед войной (между прочим, родной брат известного советского разведчика Александра Короткова).

Но попытка дать ход навету — сущий пустяк по сравнению с тем, что узнал Тарасов, вернувшись в Москву. Пока он ездил в Канаду и Швецию, серьезно заболела его жена Нина Григорьевна.

«Мне было тогда десять лет, — рассказывала об этом Татьяна Анатольевна Тарасова. — У мамы случился инфаркт при двустороннем воспалении легких. Я ничего не понимала в болезнях, но хорошо помню, что меня в те дни не пустили на соревнования, потому что мама умирала и неизвестно, смогут ли ее спасти. А папа в то время был в Канаде. И ему, конечно, ни о чем не говорили, никто туда не звонил, да и неизвестно, можно ли было дозвониться. А не говорили, как я понимаю, только потому, что он немедленно бы оставил команду на помощника и прилетел бы домой. Они жили в очень большой любви. Маму тогда с трудом выходили».

За матчами профессионалов в Канаде Тарасову удавалось следить с трибуны. Правда, изредка. Чаще, из-за напряженного графика турне, — по телевизору. Но в «Форуме» ему довелось увидеть игру «Монреаль Канадиенс» с «Торонто Мейпл Лифс», кое-что подсчитать, например количество и качество передач, обводок, завершающих бросков, силовых единоборств в поле и у бортов, а также длину маневра самых сильных форвардов и защитников — у Тарасова был свой метод таких подсчетов.

После матча команда пешком возвращалась по заснеженным улицам Монреаля в отель, и Тарасов спросил игроков: «Ну как, можем мы сразиться с ними?» Ответа не последовало. Вопрос свой он позже назвал «неправомерным», даже — «бестактным». «Отвечая на этот вопрос, — говорил Тарасов, — игроки должны были бы признаться, что победить профессионалов они сегодня не смогут. Сказать так — означало уронить свое спортивное достоинство, а ответить иначе — сфальшивить. Они выбрали третье — промолчали. Нужно было время, чтобы огромные впечатления, всё пережитое во время матча улеглось».

За игрой «Монреаля» с «Торонто» советская команда наблюдала с самых верхних рядов, «с высоты птичьего полета». Тарасов полагал, что «каждый игрок видел себя там, внизу, на площадке, где сражались профессионалы. И конечно, не сразу сквозь призму увиденного можно было соотнести хоккей профессионалов и тот, в который играли мы. Не так-то просто даже мысленно “наложить” модель нашей игры на действо, увиденное в “Форуме”». Для себя Тарасов после того турне задался вопросом: имеем ли мы право на встречи с профессионалами? И ответил самому себе: пока речь могла идти лишь о праве, а не о конкретной серии матчей.

Обратно сборная СССР возвращалась через Стокгольм. Остановилась в шведской столице на несколько дней. 10 и 12 декабря сыграли два товарищеских матча со сборной Швеции (7:3 и 2:1). Результаты Тарасова, по его признанию, удивили. Он полагал, что насыщенное событиями турне выхолостило его игроков, но был рад тому, что «силовая, страстная, порою жесткая борьба там, в Канаде, закалила наших ребят».

По прошествии лет над результатами той первой, исторической поездки в Канаду порой посмеивались: надо же, сборная огромной страны выиграла не все матчи у любительских команд, а в Москве их встречали как триумфаторов — с какой стати? Тарасов же, опровергая устоявшееся мнение о том, что любителей и профессионалов хоккея разделяла якобы «целая пропасть», приводит в книге «Родоначальники и новички» такие цифры: «Шесть профессиональных команд в 1957 году по 25 игроков в каждой — это 150, с ближайшим резервом — до 200 хоккеистов. Сегодня в НХЛ 21 команда. Это более 500 хоккеистов, а с резервом не менее 600. О чем говорят эти цифры? О том, что нам за океаном противостояли отнюдь не слабаки, а представители такого хоккейного слоя, из которого черпали свежие силы профессиональные клубы. Лучшие любители тех далеких лет были впоследствии призваны под их знамена. Многие из них составили костяк новых профессиональных клубов».

«Играть было непросто, — вспоминает о той поездке нападающий Станислав Петухов. — Любители канадские — ребята габаритные, масса у них большая, катаются классно. Смелые. Многие из них о профессиональной карьере мечтали, а поэтому старались с удвоенной энергией. Щелкали здорово, а мы тогда щелчки по-настоящему еще не освоили. Ну и конечно, силовая борьба. Чуть на лицевом борте притормозил, и тебя сразу же — “в тело”. Тарасов командовал: “У лицевых бортов не останавливайтесь, за воротами проезжайте!” Мы в те годы еще не все приемы силовой борьбы досконально изучили, еще было над чем нам в этом плане работать. Непривычно было играть и на их площадках малых размеров. Мы все-таки привыкли к размаху, а там было тесновато. Но привыкли мы быстро и польза была — всё же попробовали уже тогда поиграть на их площадках. В Монреале играли — огромный зал, а под потолком всего одна лампа, но мощности невероятной. Весь зал залит светом. Конечно, непривычно для нас, даже в диковинку. Акклиматизация давала первые дни о себе знать. Особенно на третий-четвертый день. Это запомнилось. Едем в автобусе, а спать хочется. Тарасов внушает: “Разминка, вертите головой в разные стороны. Не спать!”».

Итог турне по Канаде был признан достойным. И общественностью, и Тарасовым, просившим не забывать о двух немаловажных обстоятельствах. Во-первых, сильнейшие любительские команды Канады принимали гостей на своих площадках, а во-вторых, состав нашей сборной был экспериментальным. «В команду, — подчеркивал тренер, — были включены игроки самого различного плана. Хоккеисты небольшие, в “весе пера”, как Владимир Елизаров, например, и рослые, физически мощные вроде Станислава Петухова. Те, кто был склонен к индивидуальной игре, и те, одной из основных черт которых было стремление и умение сыграть в пас. Наконец, в нашей сборной были хоккеисты, предпочитавшие при разрушении атак соперников пользоваться лишь клюшкой и, наоборот, стремившиеся — уже в то время! — к хоккею контактному. В таких контактах, кстати, среди всех участников турне выделялся Николай Сологубов. Для чего был нужен этот эксперимент? Необходимо было проверить наших хоккеистов на сильнейших соперниках, выяснить, против игроков какого типа особо неудобно действовать родоначальникам хоккея и кто из наших хоккеистов способен принести им наибольшие неприятности. Эксперимент удался — он позволил сделать выводы, которые на долгие годы определили, каким быть нашему хоккею».

Глава седьмая УХОД ИЗ ЦСКА

На предварительном этапе чемпионата страны 1960/61 года ЦСКА проиграл четыре матча, занял в группе второе место и в финальной пульке оказался на последней, шестой позиции, поскольку учитывались лишь те очки, которые были набраны во встречах с вышедшими из группы командами. Дело закончилось увольнением Тарасова по ходу сезона.

Сведения о том периоде сохранились разные. Суть одна: команда взбунтовалась, обратилась к руководству с требованием заменить тренера. Это и по сей день кажется странным, поскольку тогда ЦСКА возглавляли два непререкаемых, казалось, авторитета — тренер Тарасов и капитан команды Сологубов, друг с другом ладившие и если и спорившие, то только по вопросам, касавшимся тактики игры защитников.

Сологубов, всегда помнивший о том, как он попал в хоккей и благодаря кому стал высококлассным мастером, поддерживал Тарасова даже в тех случаях, когда внутренне был не согласен с тренерскими решениями. Это касалось, например, отчисления хоккеистов, вместе с которыми Сологубов из сезона в сезон выходил на лед. Тренерская правда всегда выше. Почти все спортсмены по завершении карьеры со временем это осознают. Но пока они спортсмены действующие, им видятся несправедливыми шаги тренера по отношению к ним и их партнерам.

В короткий временной промежуток между предварительным и финальным турнирами на тренировочной базе ЦСКА (на Ленинских горах, прямо под трамплином) было назначено собрание хоккейной команды. Приехали армейские спортивные руководители во главе с полковником Аркадием Александровичем Новгородовым, за полтора года до этого назначенным на должность начальника ЦСК МО (так тогда назывался клуб). Новгородов и решил «привлечь» в хоккейный ЦСКА нового тренера. Для начала он и сопровождавшие его офицеры встретились с Тарасовым и ведущими игроками во главе с Сологубовым и объявили, что поскольку команда играет с перебоями, с таким положением дел ни в Министерстве обороны, ни в руководстве клуба мириться не собираются.

«Мы, молодые, — вспоминал Валентин Сенюшкин, — сидели в холле. Вдруг видим, Тарасов выскочил весь красный, взъерошенный, сел в свою “Победу”, дверью хлопнул и укатил. И вроде бы руководство армейское поставило ветеранам условие: если будете и дальше проигрывать, то вернем Тарасова!»

Имени нового тренера Новгородов не назвал. Сказал лишь, что подбирается приемлемая кандидатура, и предложил игрокам какое-то время поработать без тренера. Сологубов ответил, что решать такой вопрос, не оповестив всю команду, он не может. Капитан отправился в другое помещение базы, где в ожидании вердикта начальства пребывали все игроки, сообщил о предложении Новгородова. «Хоккеисты, — рассказывал через несколько лет журналист Владимир Пахомов, — единодушно заявили, что готовы обойтись без Тарасова. Чуть позже они дали, по сути, клятву жить, кто как пожелает: расходиться после матча по домам или приезжать на опостылевший сбор. Чем заниматься в свободное время, становилось личным делом каждого. Иначе говоря, можно соблюдать спортивный режим или нарушать его, но непременно быть по утрам в готовности тренироваться до седьмого пота, а потом играть, не жалея сил. И кто провинится, решили единогласно, пусть пеняет на себя. Никого из старших офицеров на собрание не пригласили. Не было на нем политработников, любивших наведываться в команду. Не велся протокол собрания. Принятием своеобразной клятвы заправлял Сологубов. Он ее и придумал».

Для Тарасова этот демарш игроков стал ударом. Вторым подряд за небольшой период времени. Сначала его отстранили от руководства сборной за третье место на Олимпиаде в Скво-Вэлли, а теперь — и от ЦСКА. В армейском спорте его оставили, назначив тренером Вооруженных сил — была тогда и такая должность.

Но Тарасов не мог без работы «в поле». Он позвонил генералу Глебу Бакланову, командующему Сибирским военным округом, и поведал о сложившейся ситуации. «Отец, — пишет в книге «Самый молодой генерал» Андрей Бакланов, — сказал буквально следующее: “Толя, нужно какое-то время переждать. Острота момента пройдет, а развитие ситуации само подведет к необходимости вновь задействовать твои знания и способности на соответствующем уровне”. Он предложил Тарасову на некоторое время приехать в Новосибирск и поработать с хоккейной командой Спортивного клуба Сибирского военного округа… Тарасов сразу согласился. Он приехал в Новосибирск и горячо взялся за дело».

Тарасов «проходил» в новосибирском СКА как тренер-консультант, но, конечно же, всем тренировочным процессом заправлял он, а работавшие вместе с ним официальные тренеры команды Игорь Пасынков, а затем Валентин Московцев учились у мэтра. СКА заиграл. Да так, что на него стал ходить весь город!

ЦСКА же без тренера просуществовал недолго. Новым тренером стал Александр Виноградов, в прошлом армейский хоккеист. Тренерской работой он до этого с серьезными командами не занимался. Только — с детьми и юношами. После предельно жесткого Тарасова мягкий Виноградов пришелся армейским хоккеистам по душе. Тренером он был, можно сказать, номинальным. Всем в команде заправлял Сологубов. На первых порах после замены тренера хоккеисты ЦСКА, казалось, летали по льду. Они выиграли все турниры, в которых участвовали, в том числе чемпионат СССР. Ближайший преследователь — горьковское «Торпедо» — отстал на шесть очков.

С горьковчанами, которых ЦСКА в трех матчах обыграл с общим счетом 24:4, приключилась тогда занимательная история. Они с тренером Дмитрием Богиновым во главе впервые в истории добрались до второго места в чемпионате. Но автозаводскому начальству этого показалось мало. Директор завода Иван Киселев и секретарь партийной организации, будущий секретарь ЦК КПСС Константин Катушев пригласили Богинова на разговор и фактически поставили перед ним новую задачу — выиграть «золото». «Мы тут с товарищами посоветовались и решили…» — традиционный вводный штамп в беседе сопровождался вопросом: «Что нужно для того, чтобы “Торпедо” стало чемпионом?»

Богинов начальников внимательно выслушал и сказал: «Нужен полный комплект новой хоккейной формы и амуниции». Тотчас снарядили в Москву экспедицию — директорскую «Чайку» и грузовичок ГАЗ-51 с тентом. Через три дня гонцы вернулись в Горький, доложились Киселеву и Катушеву, а те, в свою очередь, вновь пригласив Богинова, сказали: «Вот, Дмитрий Николаевич, сделали всё, как вы просили. Только не ясно нам пока, для чего вам понадобилась новая форма за несколько туров до конца чемпионата?» Богинов в ответ: «А она не для хоккеистов, форма эта. Она для вас. Надевайте и выигрывайте чемпионат у ЦСКА». А спустя короткое время Богинов со строгим выговором по партийной линии был вынужден «Торпедо» покинуть.

Еще одним победным турниром для ЦСКА, выступавшего под знаменами сборной Вооруженных сил СССР, стали в том сезоне соревнования, проходившие в Польше в рамках первой зимней Спартакиады дружественных армий десяти стран. Накануне отъезда из Польши нападающему Игорю Деконскому сообщили из Москвы о том, что у него родился сын. После того как поезд пересек границу и оказался на родной земле, это событие принялись основательно отмечать все, кто оказался рядом с Деконским, — партнеры, тренеры и даже заместитель Новгородова подполковник Николай Щитов, ездивший в Польшу в роли руководителя делегации. В Москве встречали команду с помпой: военный оркестр, девушки с букетами в руках, Аркадий Новгородов и дюжина его подчиненных из клуба ЦСКА. «Но церемониал встречи на Белорусском вокзале оказался скомканным», — рассказывал Владимир Пахомов. И понятно почему: игроки с большим трудом и далеко не сразу смогли выйти из вагона. А Виноградов решил уйти незаметно…

Оргвыводы последовали не сразу — команде оставалось еще доигрывать чемпионат и Кубок страны. Но всё же последовали — в начале лета. Виноградову, несмотря на все победы, не простили возвращения из командировки за границу в нетрезвом виде и уволили с поста старшего тренера. Заменив Евгением Бабичем, не без хлопот, говорят, за него Всеволода Боброва.

В чемпионате страны-1961/62 Бабич продержался у руля ЦСКА два месяца, а если точнее, то 63 дня. Ничего у него не получилось. И не могло получиться, при всем уважении к великолепному хоккеисту прошлого. Тренерским делом он не занимался (хоккей с мячом, где он тренировал до этого, не в счет: туда он попал случайно). Что такое предсезонная подготовка, по каким методикам ее проводить, Бабич не знал; одних призывов оказалось мало. Требовались специальные знания, а их не было. Команда не понимала шараханий при выборе состава. Если при Виноградове Сологубов ставил себя на одну доску с тренером, то Бабича лидер ЦСКА в тренерской роли не воспринимал. И руководителям прямо говорил, что с таким тренером ничего путного у ЦСКА не выйдет.

«Погуляв» вместе с командой, надышавшись «воздухом вседозволенности» и познав «вольницу», в спортклубе ЦСКА пришли к решению, ожидавшемуся всеми мало-мальски интересующимися хоккеем людьми: вновь обратились к Тарасову, вспомнив о его жестком контроле игроков и о тренировках, проводившихся в полном соответствии с требованиями современного хоккея.

После того как 21 ноября 1961 года ЦСКА проиграл очередной матч чемпионата «Динамо» с невиданным до той поры счетом (5:14), Бабича отправили искать новое место работы. Поползли слухи о том, что хоккеисты ЦСКА специально проиграли так крупно, чтобы наконец-то избавиться от его присутствия на тренерском мостике. Но в это, признаться, сложно поверить, потому что опыт изгнания Анатолия Владимировича — по воле игроков, не пожелавших тогда, в 1960-м, усердно трудиться под его началом, — вполне можно было повторить и без позорного поражения. Достаточно было группе игроков пойти к начальству и снова в ультимативной форме потребовать замену тренера.

Поползли слухи и о том, что всё это, дескать, подстроил сам Тарасов. Ссылаясь на неких «неформальных историков ЦСКА», писатель Александр Нилин в своей книге «Век хоккея» пишет, что Тарасов «как-то предложил тем же Сологубову с Трегубовым поставить водки столько, сколько они захотят, накануне ответственной игры (чуть ли не с «Динамо») — и они не отказались, чем подставили то ли Виноградова, то ли Бабича…»

Ладно бы это говорилось в болелыцицкой среде, где-нибудь в пивной во время эмоционального обсуждения дел в любимой команде. Так нет же, в серьезном, казалось бы, исследовании. Правда, с обезоруживающей и многое объясняющей оговоркой автора: «За что купил — за то продаю».

Однажды, много лет спустя после этого матча Владимир Пахомов, оказавшись в зарубежной командировке с Игорем Ромишевским, пытался «разговорить» защитника, в той встрече участвовавшего. «Мой приятель, — вспоминал Пахомов, — заметив, что до меня у него уже много раз допытывались, а не было ли в ноябре 1961 года сдачи армейцами матча динамовцам, сказал, что результат той встречи не показателен — во всяком случае, он не соответствовал уровню игры хоккеистов “Динамо” и не свидетельствовал о начавшемся закате ЦСКА: “Мы проиграли так крупно случайно, игра не пошла, удивительно, но это факт”».

Примерно так же отвечали Пахомову и некоторые другие хоккеисты ЦСКА. Пожалуй, лишь вратарь Юрий Овчуков был чуть более конкретен, заметив, что его коллега голкипер Николай Пучков сыграл в тот вечер как никогда плохо: «Больше я его таким не видел». Но и Овчуков не преминул сослаться на «злой рок, витавший над командой». «Действительно, — делился своими впечатлениями Пахомов, на том матче присутствовавший, — со знаменитым вратарем творилось что-то невообразимое. Я вспоминаю, как он в одном из эпизодов, будто зомбированный, почему-то вдруг приподнял ногу надо льдом, когда динамовцы посылали шайбу низом, и она спокойно прошмыгнула в сетку. После первого периода Пучкова, пропустившего девять шайб, заменил Овчуков».

А динамовский защитник Виталий Давыдов рассказывал журналистам газеты «Спорт-экспресс» Юрию Голышаку и Александру Кружкову: «…Был сплав или нет, судить не берусь. У нас всё получалось… А Пучков в какой-то момент не выдержал и просто ушел с площадки». По свидетельству Давыдова, Пучков поведал динамовцам годы спустя: «Поражение было не случайным. Тарасов сумел склонить на свою сторону некоторых зачинщиков бунта, и они сдали игру…»

Так или иначе, но Тарасов, вернувшийся в ЦСКА спустя год с небольшим после своего изгнания, не стал менее жестким и требовательным, чем был прежде. Приступив к работе, он в первый же день, перед вылетом команды на несколько календарных матчей в Сибирь, призвал всех сосредоточиться на заключительном отрезке сезона (уже было ясно, что титул ЦСКА не выиграет: команда заняла в итоге всего лишь третье место вслед за «Спартаком» и «Динамо»), с максимальной ответственностью относиться к каждой тренировке и к каждому матчу и объявил, что будет беспощаден к нарушителям режима.

В ситуации, когда команде сначала позволили снять одного тренера, потом другого, а самой тем временем из серьезной боевой единицы превратиться в клуб, с которым соперники переставали считаться, Тарасов обязан был закручивать гайки до предела. И начал он с Ивана Трегубова, нарушившего режим в Омске. Второй раз за короткий отрезок времени. В тот же вечер Тарасов сообщил команде об отчислении Трегубова, а по возвращении в Москву армейский клуб поставил перед Федерацией хоккея вопрос о дисквалификации хоккеиста. Его и дисквалифицировали — на год.

Сологубов, с Трегубовым друживший, не возражал против тарасовского решения. Оба понимали, что для оздоровления коллектива без такого шага не обойтись: за Трегубовым уже стали тянуться — по части нарушения режима — игроки нового хоккейного поколения, из которых Тарасову предстояло строить новый ЦСКА.

«Я долго убеждал Ивана, что он не прав, — говорил Тарасов, — что, несмотря на возраст, звания, авторитет, титулы, положение, хоккеист всё равно должен по-прежнему много трудиться. Трегубов этого не понимал, он не верил мне. Не верил, что дальнейшее восхождение мастера, даже самого большого, связано с колоссальным трудолюбием, ничуть не меньшим, чем требовалось на первых порах становления спортсмена. Иван стоял на своем. И не стало великого и несравненного хоккеиста Трегубова, выдающегося защитника, того самого „Ивана Грозного”, который восхищал весь спортивный мир. Иван, к несчастью, не одинок».

Тарасов боролся за Трегубова, но самого Трегубова эта борьба раздражала. Он считал, что Тарасов насильно подбирал себе друзей, вот и его хотел сделать своим другом, используя присущие хоккеисту слабости. «Я видел, — говорил Трегубов, — он хотел доказать свою правоту. Он ведь всегда и во всем обязательно должен был быть прав».

В действиях Тарасова Трегубов усматривал посягательство на свою частную жизнь. Женившись, он переехал к жене в подвал на Неглинной улице, и застолья там случались всегда, когда он появлялся дома. «Ольга, — рассказывал Трегубов журналисту Сергею Шмитько о своей покойной жене, — спешила сама раньше меня поднять стакан». Тарасов в борьбе за игрока и человека шел своим путем. Однажды он пришел в подвал и предложил Ольге войти в женсовет команды ЦСКА. Тарасов наивно предполагал, что ее появление в группе жен армейских хоккеистов позволит ему если и не отвадить полностью Трегубова от водки, то хотя бы ограничить, сведя до минимума ее употребление. Откуда же Тарасову было знать о стакане, поднимавшемся ею раньше трегубовского?

Трегубов тогда сказал Тарасову, что терпеть не может показухи, всех этих вечерних школ, женсоветов, патриотических словес перед матчами. «Я — старший тренер!» — попробовал Тарасов отстоять свою правоту. «Но жена-то моя, — отвечал Трегубов. — В своем доме я хозяин! Как скажу, так и будет».

Тарасову вменяют в вину то, что он, зная, какую роль сыграл Иван Трегубов в его возвращении в ЦСКА, расправился с человеком, фактически отлучив его от хоккея. Но, во-первых, никакой особенной роли в деле возвращения Тарасова защитник не сыграл: мнением дважды бунтовщиков и тем более возрастных игроков, которым играть-то оставалось год-другой, никто тогда не интересовался. А во-вторых, никакой расправы не было и в помине. Тарасов расстался с хоккеистом, которого больше не видел в числе тех, кто достойно помогал бы ему возвращать ЦСКА привычный статус победителя.

«Знатоки» утверждают, что, расправившись с Трегубовым при попустительстве Сологубова, Тарасов затем расправился и с Сологубовым, убрав того «за ненадобностью». Ничего себе — расправился! 39-летнему Сологубову, весной 1963 года ставшему в Стокгольме чемпионом мира в команде Тарасова и Чернышева, осенью того же года устроили торжественные проводы: все-таки возраст. Так естественный процесс смены поколений подается как «зверство» Тарасова.

Что же касается хоккея, то Трегубов играть продолжил — сначала в куйбышевском СКА, который тренировал Александр Виноградов и где с вольницей всё было в порядке, а затем в воскресенском «Химике» у Николая Семеновича Эпштейна. «Я Ивана, — рассказывал Эпштейн, — взял к себе в “Химик” играть. Он уже к тому моменту был не тот, от “керосина” даже лечился. А я взял. Не из жалости, а из уважения к великому мастеру. Жалости он бы не потерпел. Да и знал я, что Трегубов будет выкладываться на все сто, коли к нему со всей душой, с доверием. Стараться будет. Кое-что он мог моим пацанам в команде еще показать».

Эпштейн, фактически пообещавший Трегубову щадящий режим, потом, надо полагать, об этом жалел, потому что частенько защитник приезжал на тренировки в разобранном состоянии. Николай Семенович пытался игрока урезонить, стыдил, объяснял, что регулярное нарушение режима разрушает здоровье. Трегубов обещал «завязать», но об обещании забывал если не через полчаса, то через час. Больше всего беспокоило Эпштейна то обстоятельство, что приглашенный им некогда великий игрок подает дурной пример молодым хоккеистам. И он Трегубова отчислил.

«Не щадил», «измывался», «подрывал здоровье игроков»… Всё это тоже из разряда мифов о Тарасове. Александр Пашков, до женитьбы, как он сам говорит, «выпивавший, а потом уже как-то не тянуло», точно определил природу «подорванного здоровья»: «Я, бывало, в отпуске кружку пива себе не позволял! Хотя кругом все прилично поддавали. Все — до поры до времени. Организм-то не железный. В игре у тебя пульс 200. После матча полночи пьянка, в шесть утра идешь в баню, паришься до изнеможения, выбивая алкоголь, в десять — на тренировку. Представляете, какая нагрузка на сердце, сосуды?! А у многих постоянно был такой режим. Не доживали до шестидесяти». Спартаковский защитник Виктор Блинов скончался на первой после отпуска тренировке, играя в баскетбол.

В середине 70-х годов Тарасов по приглашению спортивной редакции ТАСС выступал в актовом зале агентства, набитом болельщиками под завязку. Вопросы задавали разные. Тарасов отвечал на все. Когда речь зашла о нарушителях режима, Тарасов, с командами к тому времени уже не практиковавший, нахмурился и сказал: «Да, были у нас в ЦСКА, есть они и сейчас, “бойцы”, которые вспоминают о необходимости закусывать только после второго стакана. Были, есть и, наверное, будут. Хотя верю: наступят такие времена, когда местом в команде будут дорожить не так, как сейчас. А сейчас я этим бойцам” говорю, как говорил и “бойцам” в прошлом: “Смотрите! Водочка и не таких губила”».

Спорт Тарасов называл «запретной зоной» для алкоголя и табака, справедливо полагая, что эти «вольности ограничивают функциональные возможности организма, ослабляют психику. Сколько талантливых ребят буквально испарилось из спорта вместе с табачным дымом и алкогольным дурманом».

Не вина Тарасова, а беда: многие тренировавшиеся и игравшие под его началом хоккеисты преждевременно ушли из жизни по весьма прозаической причине, именуемой пьянством. Тарасова называют жестоким человеком. «Но великий тренер не может быть другим, — говорит в страстном монологе, обращенном к отцу, Татьяна Тарасова, выдающийся тренер, не понаслышке знающий, почем фунт лиха в этой профессии. — Тебе в руки попадали дремучие парни с четырехклассным образованием, с мутной историей, не способные связать двух слов. И ты должен был вложить в них всего себя, изменить их судьбу, сделать из них богов и героев, которым потом станет поклоняться весь мир. Это титанический труд, требовавший абсолютного и беспрекословного подчинения. Но ты умел этого добиваться».

В профессиональном спорте вообще и в хоккее в частности клуб и спортсмен защищены контрактными обязательствами. Их — десятки, иногда — сотни. Соглашение защищает игрока от возможного произвола клуба, но и клуб защищает при этом себя от возможных выкрутасов игрока.

В псевдолюбительском (он же — псевдопрофессиональный) хоккее в Советском Союзе фактическим надсмотрщиком за игроками был тренер. Никаких контрактов, договоров и соглашений с зафиксированными в них правами и обязанностями не существовало в природе. Защитить себя от Тарасова игрок мог, лишь соблюдая три пункта нигде не отмеченных и юристами не заверенных правил: добросовестная работа изо всех сил на тренировках, неукоснительное выполнение игровых заданий и дисциплинированное поведение в быту с непременным соблюдением режима. К тем, кто пункты эти соблюдал — а таких было большинство, — у Тарасова не возникало никаких серьезных претензий. Для постоянно эти правила «забывавших» Тарасов зачастую становился, как он сам себя называл, «мясником», «резавшим по живому» (это выражение он как-то употребил в разговоре с молодым тогда футбольным тренером Олегом Романцевым, и спартаковский наставник постоянно его вспоминал, когда наступала необходимость «резать»).

Планируя тренировочные нагрузки, Тарасов, как и все, впрочем, его коллеги, не «закладывал» возможную реакцию на предложенную тренером тяжелую работу организма, измученного отнюдь не нарзаном, а алкогольными напитками разной крепости.

Раньше срока закончил играть Александр Альметов. Вновь все претензии к Тарасову. «Александр, — говорил Тарасов, — долго жил своей громадной славой, он думал наивно, что она вечна, но всё проходит. Он ушел, стал историей, только историей — несравненный форвард, веселый, беззаботный человек».

Большой хоккей для Альметова закончился после чемпионата мира в Вене в 1967 году. Через двадцать с небольшим лет после этого он рассказал в интервью «Советскому спорту»: «Я и сам не заметил, как стал свадебным генералом. Правда, и раньше был не в ладах с режимом, но быстро восстанавливался и игру не портил. Но после победы на чемпионате мира в Вене слухи о моей веселой жизни дошли до руководства ЦСКА. А поскольку я полностью упустил летнюю подготовку, Тарасов постоянно говорил мне, что мало я тренируюсь, недорабатываю. Всё еще можно было поправить, но в меня словно бес вселился: “Всё, заканчиваю играть!” Сказал в сердцах, не подумав, ничего не взвесив. Уговоров от Тарасова не последовало, и чемпионат СССР 1968 года ЦСКА начал без меня. Когда увидел свою команду по телевизору (мне не стыдно в этом признаться), заплакал… Я никак не мог понять, что слава и популярность уже в прошлом и ты никому не нужен…»

Глава восьмая ТАРАСОВ И ЧЕРНЫШЕВ

Юрий Машин, назначенный в 1962 году председателем Центрального совета Союза спортивных обществ и организаций СССР (один из вариантов названия Министерства спорта в советские времена), подтверждает решимость Чернышева и Тарасова работать на равных и — в профессиональных вопросах — в режиме полной независимости от руководителей всевозможного ранга, в том числе от самого Машина. «Когда я возглавил Центральный совет, — вспоминал он, — ко мне пришли тренер ЦСКА Анатолий Тарасов и тренер “Динамо” Аркадий Чернышев. Пришли и с порога спрашивают: “Вы хотите, чтобы мы выиграли чемпионат мира?” — “Что за вопрос?” — отвечаю. “Мы два антипода, но мы готовы объединиться, чтобы вместе победить! Но у нас условия. Первое: как вы нас ни назовете, мы должны быть равны. Второе: мы принимаем решения, а вы их поддерживаете”».

Тарасов историю их совместного назначения в сборную помнит иначе. С 1948 по 1962 год они возглавляли команду Москвы и СССР по очереди. Сначала Тарасов, потом Чернышев, потом снова Тарасов, вновь Чернышев… Иногда ее доверяли Егорову. Статистика, стоит признать, беспощадна. За четыре года, что Чернышев возглавлял сборную (1954-1957), команда выиграла два чемпионата мира и Олимпиаду. И только в 1957 году стала второй на проводившемся в Москве первенстве мира, не проиграв ни одного матча, но сделав две ничьи с чехами и шведами. Три следующих сезона старшим был Тарасов: два серебра на чемпионатах мира и олимпийская бронза. В 1961 году сборную на чемпионат мира в Швейцарию вновь повез Чернышев — итог: всего лишь третье место.

«Трудно сказать, — пишет в своей книге «Совершеннолетие» Тарасов, — сколько бы продолжалась еще эта чехарда, если бы в один прекрасный день 1963 года нас обоих не пригласили в Центральный совет Союза спортивных обществ и организаций СССР к Леониду Сергеевичу Хоменкову. С первых же слов Леонид Сергеевич объяснил, что отныне мы будем вдвоем готовить сборную…»

И хотя дату Тарасов, судя по всему, называет неточно (сборная СССР с новыми тренерами уже в марте 1962 года должна была поехать на чемпионат мира в США, но не поехала туда по политическим мотивам), я склонен верить его версии. (Известный специалист по легкой атлетике, Хоменков занимал тогда должность заместителя председателя Центрального совета.) «Это не только просьба или совет, — продолжал Хоменков. — Это решение Центрального совета, и вы обязаны его выполнять. Приказ есть приказ. А разные характеры — это хорошо. Будете дополнять друг друга…»

У сына Чернышева, Бориса Аркадьевича, — своя версия появления тандема. «В 1962 году, — поведал он в интервью пресс-службе московского хоккейного клуба «Динамо», — председатель Спорткомитета СССР Николай Романов пригласил отца к себе: “Аркадий Иванович, все-таки вы с Тарасовым — два самых опытных и авторитетных тренера в нашей стране. Может быть, вам в интересах сборной поработать вместе?” Чернышев отвечает: “Конечно, поработать можно, но у нас настолько разные взгляды на хоккей, что нам трудно будет найти общий язык”. Но Романов стал настаивать. Тогда отец сказал: “Я могу согласиться на это только в том случае, если буду старшим тренером, а Тарасов станет мне помогать в качестве второго тренера”. Тарасов согласился на эти условия. Хотя когда Анатолий Владимирович работал четыре года старшим тренером в сборной, он неоднократно приглашал отца вторым тренером к себе, но тот отказывался. В сборной у Чернышева и Тарасова было своеобразное разделение труда: отец основное внимание уделял тактике и стратегии игры с будущим соперником, а Тарасов большей частью занимался тренировочным процессом. Хотя все принципиальные вопросы они обсуждали вместе».

И наконец, еще один вариант истории с назначением Тарасова и Чернышева. «Я уже вспоминал добрым словом руководителя спорта нашей страны в послевоенные годы, — пишет Анатолий Владимирович в книге «Хоккей. Родоначальники и новички». — Это ему в свое время принадлежала идея поставить нас с Аркадием Чернышевым в одну упряжку — во главе сборной команды СССР по хоккею, дав нам равную власть и права. Пригласив нас в кабинет и даже не позволив сесть (а это на моей памяти был единственный такой случай), он с ходу заявил: “С сего дня вы оба — старшие тренеры сборной. Идите и работайте!” И мы, слегка оробев и онемев от неожиданности, молча покинули кабинет, хотя нам было что сказать руководителю нашего спорта. До того дня мы долгие годы работали порознь и словно бы находились на разных полюсах. Это и понятно. У нас разные характеры, разное прочтение хоккея… Как это — работать на равных, делить всё пополам? Но странный тот приказ, объединив усилия двух непохожих тренеров, принес немало побед советскому хоккею, а нам, обоим тренерам, — полное удовлетворение. И еще кое-что, на мой взгляд, очень важное: обогатил нас. Да, в общении, взаимно учась друг у друга, мы стали богаче как личности, как специалисты. Мы как бы вступили в негласное соревнование: никому не хотелось хотя бы в глазах напарника выглядеть в чем-то слабее, менее компетентным. Вот и получился крепкий сплав».

Ситуация с назначением Тарасова и Чернышева развивалась, скорее всего, следующим образом. Третье место сборной СССР на чемпионате мира 1961 года (а до этого — третье место на Олимпиаде в Скво-Вэлли) заставило тогдашнего руководителя Центрального совета Николая Романова (дела Машину он передал в 1962 году) искать выход из превратившейся в рутинную истории с заменой Чернышева на Тарасова и наоборот. И мудрому Романову пришла в голову идея объединить двух специалистов. Идею он обкатывал в неофициальных разговорах с помощниками, хоккейными специалистами. Одобрения она не вызывала: уж слишком разными были взгляды на игру Тарасова и Чернышева.

Тем не менее Романов продолжал настаивать на своем. Оба тренера действительно побывали и у него, и у Хоменкова, и У Машина. Романов встречался с ними буквально накануне вселения в его кабинет Машина. У Хоменкова, заместителя Романова, а потом у Машина обсуждались организационные вопросы. У Машина — для того чтобы заручиться поддержкой нового спортивного руководителя при подготовке к чемпионату мира, на который советской команде поехать в итоге не довелось. Опытный аппаратчик, Машин обговорил на всякий случай кандидатуры тренеров у своего куратора в ЦК КПСС Шелепина. Только после этого он встретился с Тарасовым и Чернышевым и, стоит заметить, поступил дальновидно, признав право тренеров на самостоятельность в профессиональных вопросах. Назначение состоялось поздней осенью 1961 года.

С первых же дней совместной работы Тарасова и Чернышева Машин их поддерживал. Он рассказывал, например, как однажды, перед чемпионатом мира-63, в его кабинете появился Тарасов и сказал, что «Локтев не должен ехать на турнир». «Почему?» — удивился Машин. На его месте удивился бы любой, потому что Локтев в то время был одним из сильнейших советских хоккеистов, а тройка форвардов, в которую он входил с Альметовым и Александровым, считалась тройкой номер один в европейском хоккее. «Курит», — лаконично ответил Тарасов. «Решение окончательное?» — на всякий случай уточнил Машин. «И бесповоротное», — поставил точку Тарасов. «Вертушка», телефон правительственной связи, в кабинете Машина после обнародованного решения не включать в состав Локтева разрывалась от звонков, но спортивный руководитель, как и обещал тренерам, держал их сторону. Решение по Локтеву, понятно, принимал его тренер в ЦСКА — Тарасов, но с Чернышевым всё было обговорено.

Оба тренера, как они потом признавались друг другу, были, мягко говоря, удивлены решением об образовании тандема. Тарасову вообще казалось, что они не смогут работать вместе. «Уж очень мы разные», — говорил он, вспоминая тогдашнее назначение, ставшее судьбоносным для советского хоккея вообще и для сборной СССР в частности.

Но у них никогда не было ссор, они никогда не подрывали авторитет друг друга — «даже в те дни, когда одного из нас снимали с работы и заменяли другим». Тарасов не отрицает, что поначалу у них была «какая-то неприязнь друг к другу, что не так уж и трудно понять: мы ведь, в сущности, между собой конкурировали заочно». Поскольку их по очереди ставили во главе сборной, они твердо знали: если не один, то другой вновь станет старшим.

Привычная конструкция оказалась нарушенной. Тарасова и Чернышева, согласившихся с доводами спортивного (и партийного, разумеется) начальства, больше всего беспокоили присущие обоим разные взгляды на режим тренировок, занятий, дисциплину и — что особенно важно! — разное понимание общих принципов хоккея, разные взгляды на тактику игры в обороне и атаке.

Постоянные конфликты между Тарасовым и Чернышевым — еще один миф, призванный подчеркнуть «непереносимый» характер Анатолия Владимировича, его «необузданность», стремление подминать под себя всех, кто оказывался на его пути или рядом с ним. В действительности же Тарасов составлял с Чернышевым феноменальную не только для советского, но и для мирового спорта тренерскую пару. Девять победных чемпионатов мира и три золотые Олимпиады подряд — это уже никому и никогда не повторить. Но это — вершина айсберга тренерского искусства. Вне зоны видимости широкой публики оставалась напряженная совместная работа двух тренеров.

Без споров в тандеме, конечно же, не обходилось. Но до ссор дело не доходило. Спасало присущее обоим чувство самоиронии. «Я счастлив, что судьба нас соединила, — писал Анатолий Владимирович в опубликованном в издании «Мир хоккея» очерке о Чернышеве. — Но когда она и разводила нас (и кое-кто, бывало, рассчитывал на обострение отношений), ни разу не пробежала черная кошка».

Тарасов и Чернышев сразу же договорились о разделении полномочий в сборной. «Они научились, — вспоминает Борис Михайлов, — все проблемы решать исключительно между собой и выходили к команде с четко выработанным единым мнением. Поэтому и спорили хоккеисты с ними крайне редко, смысла не было. Случались, конечно, моменты, когда Володя Петров мог высказать свою позицию, скажем, Тарасову, но того тут же поддерживал Чернышев. С двумя гигантами справиться было невозможно!»

Любые кадровые перемены в стране (и хоккей не был исключением) утверждались в ЦК КПСС на Старой площади. Там им и объявили, что они «назначены на ответственный участок работы», и доходчиво объяснили, каких результатов от них ждут.

Вечером в квартире Тарасова, на просторной кухне (истины ради скажем, что без традиционного русского напитка всё же не обошлось), договорились они и о том, что штатное расписание, согласно которому Чернышев именовался «старшим тренером», а Тарасов — просто «тренером», для них — пустая формальность. Они взяли на себя одинаковые права и обязанности и — самое главное — одинаковую ответственность за стратегию, тактику, комплектование сборной, за качество ее подготовки, тренировочный процесс, за функциональное состояние игроков. Никто не знал, о чем и как они договаривались во время своих посиделок, от посторонних глаз и ушей тщательно оберегаемых. Договорившись, забывали о непринятых аргументах и выработанной позиции не меняли. И Тарасов, о своенравном характере которого не были наслышаны лишь те, кто вообще не интересовался хоккеем, никогда не выставлял себя неформальным лидером в тандеме, коим, безусловно, оставался.

На очень короткое время к тандему подключили Анатолия Кострюкова. Работал он с ними в сезоне 1961/62 года, но вскоре его отозвали в Спорткомитет, и он стал заниматься второй сборной. «При мне, — вспоминал Кострюков, — каких-то договоренностей не было. Мы всё делали коллегиально, но решения принимал Аркадий. Он и процессом в целом руководил».

Примерно за три месяца до отставки после Саппоро-72 Аркадий Иванович рассказал о том, как работал тандем с момента его появления: «На первых порах мы вместе вели тренировку, оба выходили на лед, он работал с нападающими, я — с защитниками. Теперь занятия проводит Тарасов, но всю подготовительную работу — составление плана тренировки, дозировку нагрузок ведем вместе. Так что практически разделения обязанностей у нас нет».

Частности — не в счет. К ним относились без взаимных обид, считая их неизбежными.

Борис Майоров вспоминает, что фантазиям и выдумкам Тарасова «не было предела». «И насколько эмоциональным был Анатолий Владимирович, — говорит многолетний капитан сборной, — настолько невозмутимым Аркадий Иванович. Тарасов был человеком творческим, изобретательным, но в случае неудачи мог сгоряча всё перевернуть с ног на голову. К счастью, рядом находился рассудительный Чернышев, который мастерски, как и подобает тонкому тактику, дирижировал игрой. Мне не приходилось встречать в спорте другого тренерского тандема, где бы люди столь естественно дополняли друг друга».

«Что касается руководства действиями команды во время игр, — вспоминает один из любимых игроков Чернышева Юрий Волков, — то тут первое слово принадлежало Чернышеву. Никакого двоевластия не было. Да и как иначе? Характер у Аркадия Ивановича был твердый, мужской, и уж если он что-то решал, то переубедить его было сложно. Для этого были нужны особые аргументы. И замечу, что, по моим наблюдениям, отношения между этими двумя выдающимися личностями были уважительные. Тарасов называл Чернышева Адиком, тот его по-дружески — Антоном». Хоккеисты называли Тарасова «кнутом», а Чернышева — «пряником».

«Но должен же быть спрос с кого-то одного? — говорили Тарасову и Чернышеву. — С кого из вас?» — «С обоих!» — отвечали мэтры.

Работать Тарасову с Чернышевым всегда было легко еще и потому, что Аркадий Иванович, по выражению Тарасова, «никогда не отфутболит от себя». «Допустим, — рассказывал Анатолий Владимирович, — договорились мы о чем-то таком, с чем Аркадий Иванович был поначалу не согласен. А потом — неудача. Нет, никому Чернышев не пожалуется, что лично он, дескать, думал иначе. Да и меня не попрекнет: “Ну что, мол, я тебе говорил?..” Стойкий он человечище, Чернышев. Стойкий во всем».

Чернышева непросто было убедить в целесообразности предложений; он всё тщательно взвешивал, но при этом интуиции Тарасова доверял. Тарасов отмечал отсутствие предубежденности у коллеги и знал: Чернышев никогда не скажет «Нет!» только из амбициозных соображений, из желания не согласиться с предложенными вариантами только потому, что они предложены не им. «А уж то, что ваши доводы он будет слушать недоверчиво и даже после того, как все его возражения будут исчерпаны, предпочтет отмерить не семь раз, а много больше, — что ж, такова его манера, и в первый период совместной работы она и мне казалась несколько странной. А потом я был ей лишь благодарен, ибо эта неторопливость, неспешность Чернышева в выработке принципиальных решений уравновешивала в нашем тандеме полюса».

В бернском отеле, в номере Тарасова, в один из дней швейцарского чемпионата мира 1971 года Тарасов и Чернышев дискутировали относительно функций Мальцева, игравшего в одной тройке с Фирсовым и Викуловым. Динамовец Мальцев в клубной команде резко выделялся среди рослых, крепких хоккеистов, способных вынести колоссальную физическую нагрузку, — отменной техникой, непредсказуемыми ходами, нежеланием откатываться глубоко назад ради конкретных оборонительных действий. Чернышев у себя в «Динамо» даже не пытался переломить Мальцева, переучивать его, поскольку понимал, что в атаке этот незаурядный форвард, не растрачивая понапрасну силы сзади, может принести гораздо больше пользы, — есть кому отрабатывать в защите и за него. В Швейцарии же слабой игрой этого звена в обороне были озабочены оба тренера. Не совсем ровно действовал и один из защитников пятерки Рагулин. Тарасов и Чернышев искали ответ на вопрос, за счет чего можно было бы укрепить оборону в этом звене. «Решение, — вспоминал Тарасов, — напрашивалось простое: обязать центрфорварда (то есть Мальцева) энергичнее помогать защитникам. Как мы говорим в таких случаях, быть в зоне нападения „третьим”, чтобы успевать вернуться назад».

На таком решении настаивал Тарасов. Чернышев был против. Он считал, что нет никакой необходимости делать из Мальцева защитника, потому что главным его достоинством было умение забрасывать шайбы. Чернышеву удалось убедить Тарасова оставить всё как есть. Тренеры, рискуя, конечно, пришли к выводу: пусть звено Мальцева пропускает больше других, но зато появится шанс, что больше других оно и забьет. Так и вышло. Фирсов, в четвертый раз добывший титул лучшего бомбардира чемпионата мира (11 шайб), Мальцев (10) и Викулов (6) забросили 27 (!) шайб. Причем, что важно, особенно результативно они сыграли в решающих матчах.

В Швейцарии сборная СССР выиграла девятый чемпионат мира подряд. Это был последний чемпионат, на котором командой руководили Тарасов и Чернышев. Недоброжелатели тренеров, вынужденные признать факт рекорда, пытались тем не менее принизить выдающийся результат, заявляя, что вместе с титулом чемпиона мира не был выигран титул чемпиона Европы. Для тандема был даже придуман термин — «везуны». С 1971 года международные хоккейные власти ввели правило, согласно которому очки, набранные европейскими командами в матчах с заокеанскими, в зачет континентального первенства не шли. Чехословацкая команда проиграла американской. Для европейской части турнира это поражение не имело никакого значения. Советская же команда со сборной Чехословакии один матч сыграла вничью (3:3), а один проиграла (2:5). У наших больше осечек не было, а чехословацкие хоккеисты, помимо американцев, проиграли еще и шведам. Так и получилось: в чемпионате мира они сборной СССР уступили, а вот в Европе ее опередили. Абсурдность формулы «чемпионат в чемпионате» очевидна. Чемпион мира на то и чемпион мира, чтобы считаться сильнейшим во всем мире, в том числе и в Европе. Однако таковы были на тот момент правила. Эта «бумажная неудача» на чемпионате Европы была выдвинута в качестве основного аргумента несостоятельности тренеров сборной.

Тарасов на тренировках практически всегда работал на льду. Чернышев — за бортиком. Считалось, что о таком распределении позиций во время занятий тренеры договорились заранее. Мало кто, однако, знал, что Чернышев из-за тяжелого хронического радикулита был лишен возможности руководить тренировочным процессом на коньках с клюшкой в руках. Когда летом Чернышев с детьми выезжал на отдых под Анапу в поселок Джемете, то он, по свидетельству его сына Бориса, «зарывался в песок и часами грел спину».

«Но при этом, — со знанием дела говорил Тарасов, — Аркадий, во всех деталях продумав и спланировав тренировку, проводил ее из-за борта не менее интересно и продуктивно, чем если бы находился на площадке».

Тарасов, стоит заметить, полагал, что «работать с командой несравненно проще, если ты на льду рядом со спортсменами и как бы пропускаешь ритм занятий сквозь себя». «Я видел многих тренеров — и отечественных, и зарубежных, — говорил он, — которые, предпочитая в принципе управление тренировкой “со льда”, вынуждены были по той или иной причине руководить ею из-за борта. И большего мастерства, чем у Чернышева, не видел ни разу».

Любопытно взглянуть на Чернышева глазами Тарасова. Сам Чернышев, надо сказать, никогда ничего не писал; известны лишь редкие его заметки-наблюдения о матчах или турнирах. В конце 60-х годов Тарасов предложил Чернышеву написать совместно книгу, но Чернышев отказался. «Ты писатель, — сказал он с привычной для их разговоров иронией, — ты и пиши».

Перу же Анатолия Владимировича принадлежит очерк о коллеге, опубликованный в первом номере журнала «Мир хоккея» в 1993 году и характеризующий не только Чернышева, но и самого Тарасова. «У всякого тренера, — пишет Тарасов, — интерес к другому тренеру зависит, наверное, в первую очередь от того, есть ли у коллеги свои собственные взгляды на вид спорта, которому они служат. Это — главное, но, пожалуй, не меньше меня всегда интересуют нравственный облик, этика, мораль человека. И всякий раз, когда я размышляю на эти темы не вообще, а применительно к тому виду спорта, которому отдана жизнь, первый, кто в таких случаях приходит на ум, — Аркадий Чернышев. Думаю я о нем и его жизни часто. И неизменно прихожу к выводу, что если жизнь Чернышева как спортсмена и педагога сложилась счастливо и даже завидно, то немалую роль сыграла тут вся обстановка его детства.

Семья, где он рос, была большая: кроме Аркадия еще четыре брата да три сестры. И спорт был любим и уважаем старшими. Более того, без него жизнь в семье Чернышевых даже не мыслилась. Старший брат и две сестры Аркадия Ивановича — одни из первых выпускников Института физкультуры. А к тому же одна из сестер, Раиса, стала женой Виталия Аркадьева, и они долгое время жили в семье Чернышевых. Можете себе представить — мальчишкой, уже влюбленным в спорт, жить под одной крышей с Виталием Аркадьевым, одним из эрудированнейших и, я бы сказал, идейнейших наших спортсменов! Одно это могло определить иную судьбу. А тут еще неподалеку от школы, где учился Аркадий, располагался Инфизкульт, студенты которого, естественно, проходили в этой школе практику. Инфизкультовцы той поры были все как на подбор не только завидными для ребят умельцами в разных видах спорта, но и страстными их пропагандистами.

Детских команд в пору его детства не было, ибо считалось почему-то, что спорт чуть ли не вредит детям. И Аркадий (благо мальчиком он был рослым) с четырнадцати лет прибавлял себе возраст: иначе кто позволил бы ему, например, играть в футбол за клуб имени Кухмистерова? А когда реальные его годы подошли к семнадцати, он был в 1931-м официально приглашен в “Металлург”, где играли оба брата Аркадьевы — Виталий, который впоследствии отдаст весь свой талант фехтованию, и Борис, с которым столько связано в истории отечественного футбола. Два года спустя Чернышев начнет выступать не только за первую футбольную команду “Металлурга”, но и за первую хоккейную (речь о русском хоккее) и первую баскетбольную…

Перед глазами Чернышев — хоккейный игрок. Зимой его амплуа резко менялось: на льду он был нападающим, правым крайним. И ведь с кем рядом играл — с самим Якушиным! Четыре раза в составе “Динамо” выигрывал Кубок СССР (чемпионаты страны в ту пору, за исключением 1936 года, не проводились), Чернышев был дьявольски изобретателен, хитер, работал, как говорят в таких случаях, не клюшкой, а головой…

Перед Чернышевым, заканчивавшим активные выступления в футболе и хоккее, возникла острая дилемма: футбол или хоккей? Я не берусь (да и кто возьмется?) моделировать по наитию неизбежную в таких случаях внутреннюю борьбу. Тем более что известно, чему, в конце концов, отдал предпочтение Чернышев.

Но вот вопрос: если в футболе больше славы, почему он выбрал хоккей с шайбой — игру новую, почти неизведанную? Не потому ли, что по стечению обстоятельств раньше других увидел ее за рубежом — и уже одним этим, следовательно, мог сослужить пользу дома? А может быть, его зажгли, воодушевили впечатления от игры канадцев? Она ведь и вправду производила в ту пору огромное, ни с чем не сравнимое впечатление. Канадцы казались виртуозами буквально во всем. Даже в умении драться. Характер у Аркадия Чернышева при всей его внешней сдержанности, невозмутимости — предельно боевой. Перед ним лежали две дороги, и он — в полном соответствии со своей натурой — решительно выбрал наименее укатанную.

В хоккей с шайбой Чернышев и сам успел поиграть — три сезона. И команда “Динамо”, играющим тренером которой он был, выиграла первый чемпионат страны. А вместе нам впервые пришлось поработать в 1948 году, когда сборная Москвы ждала встреч с командой ЛТЦ (Прага). В числе других тренеров готовили сборную Москвы к этим матчам и мы с Аркадием Ивановичем. И с тех пор, так или иначе, наши судьбы связаны».

Не припоминается что-то, чтобы один крупный тренер столь тепло писал о другом крупном специалисте, с которым пусть и составлял длительное время уникальный тандем в сборной СССР, но который внутри страны, возглавляя «Динамо», был прямым его конкурентом и яростным соперником. Очерк Тарасова так и озаглавлен — «Друг и соперник».

Не стоит забывать, что они были не освобожденными для работы в сборной тренерами, а продолжали трудиться в своих клубах. «Динамо» вчистую проигрывало ЦСКА чемпионаты. За те годы, что Тарасов и Чернышев тренировали армейскую и динамовскую команды, ЦСКА побеждал в первенстве СССР 18 раз, а «Динамо» только дважды. Считается, что селекционные возможности у ЦСКА были заметно выше, нежели у «Динамо». Отчасти это так, но только отчасти. Тарасов всё же жестче Чернышева работал с молодыми хоккеистами, превращая их из подающих надежды в высококвалифицированных мастеров, давал им нагрузки, какие в «Динамо» и не снились.

Иногда первым «Динамо» не становилось по совершенно необъяснимым причинам. Как, например, в 1962 году. Динамовский форвард Юрий Волков вспоминал, что в том сезоне команда была укомплектована «на все сто». Бороться за чемпионство выпало не с переживавшим не самые простые времена ЦСКА, а со «Спартаком», в котором блистательно играли братья Майоровы и Старшинов. В «Динамо» тон задавала созданная Чернышевым тройка Петухов — Юрзинов — Волков, но именно этих нападающих тренер почему-то не поставил вместе на игру с другим «Спартаком» — омским. «Динамо» сыграло всего лишь вничью (1:1) с командой, занявшей в итоге восемнадцатое место среди двадцати участников турнира. Волков считает, что именно это стоило «Динамо» золотых медалей: от «Спартака» они отстали лишь на очко. Впрочем, оба матча «Спартаку» динамовцы проиграли.

Юрзинов считает, что «Динамо» не удавалось стать чемпионом СССР прежде всего из-за Тарасова. «Это, безусловно, явление не только в хоккее, но в спорте вообще, — говорит Юрзинов. — Фантастический двигатель. Ведь нужно было не только собрать игроков в команду, но и заразить их общей идеей, управлять ими. Тарасову это удавалось. И у нас в “Динамо” была хорошая, я бы сказал, интеллигентная компания.

Сам Аркадий Иванович Чернышев — чудеснейший человек, образованный, мы все его любили, он в ответ любил нас. Словом, солнечный тренер! Не хватало нам спортивного нахальства, какой-то наглости, не могли многие из нас наступить себе на горло. Адик — красивый, интересный, настоящий русский барин в лучшем понимании. Он никогда нас не мучил, не давил на нас, не напрягал, да и ругаться по-настоящему, мне кажется, не умел. Если узнавал о нарушении кем-то из нас спортивного режима, то указывал на это как-то смущенно: говорят, тебя вчера вечером видели в таком-то ресторане, ты там выпивал, смотри, чтобы в последний раз».

Юрзинова, самого молодого в то время игрока «Динамо», в 21-летнем возрасте сделали капитаном команды. Почему? Только потому, что он был непьющим.

Упоминавшаяся уже история с отстранением Локтева от чемпионата мира 1963 года выглядит, признаться, странной. Сам Локтев, возвращенный спустя год в сборную, считал, со слов Евгения Рубина, что Тарасов не взял его в команду по причине совершенно иной, нежели курение. Сигаретами среди хоккеистов баловались многие, и тренеры об этом прекрасно знали. «Вызвал он (Тарасов) меня к себе, — цитирует Рубин Локтева в своей мемуарной книге «Пан или пропал!», — и спросил: знаю ли, за что изгнан из сборной. Я ответил, что знаю — за курение. “Вот и дурак, — говорит. — Вспомни прошлый год и Свердловск. Вспомнил? Тогда можешь идти. Ты прощен”. Конечно, я вспомнил. У меня в этом городе есть друзья — муж с женой. Я их пригласил на матч, провел на трибуну, а там ни одного свободного места. Я раздобыл два стула, поставил их за нашей скамейкой запасных и усадил гостей. Тарасов увидел, что рядом с командой посторонние, и начал на них кричать: мол, безобразие, подослали к нам местных шпионов. Я сказал что-то резкое. Он промолчал, но поглядел на меня косо. У меня и в мыслях не было, что он мне будет мстить».

Присутствие рядом со скамейкой запасных посторонних людей на приставных, словно в театре, стульях Тарасова возмутило. А кого бы из тренеров, всегда болезненно воспринимающих появление рядом с командой непонятных людей, не возмутило бы? Локтев, прекрасно знавший правила поведения игроков внутри команды, не только не испросил разрешения Тарасова на появление рядом со скамейкой запасных посторонних, но даже не поставил его в известность об этом. Тарасов в армейскую раздевалку даже генералов не допускал. До них быстро дошло, что лучше туда не соваться.

Локтеву, безусловно, было обидно, что он не играл на чемпионате мира. И не исключено, что только обида (надо полагать, прежде всего на себя самого) и заставила его связать в единое целое курение и «свердловскую историю».

Место Локтева на стокгольмском чемпионате мира 1963 года занял Виктор Якушев из московского «Локомотива». Знаменитый шведский нападающий Свен Юханссон-Тумба называет Виктора Якушева хоккеистом, тонко понимавшим игру, видевшим буквально всё, что происходит на площадке, и напоминавшим ему — по уровню хоккейного интеллекта — Всеволода Боброва. Беспредельной самоотверженностью Якушев, по словам шведа, «мог поделиться с целой командой: столько сил, энергии вкладывал он в игру». Борис Майоров называл Якушева «чернорабочим хоккея»: «Он делал на поле работу, которая большинству из нас была не по душе. Трудился за других в обороне, организовывал наступление, поддерживал партнеров в атаке. Роль “чернорабочего” неблагодарная, но Якушев брал ее на себя».

Юханссон, хорошо знавший систему установок и заданий, получаемых советскими игроками от Тарасова и Чернышева (швед всегда интересовался тарасовской методикой тренировочного процесса, старался по возможности бывать на тренировках ЦСКА и сборной СССР), был уверен, что «тренеры часто давали Якушеву задание играть против определенного противника, или, как говорят в таких случаях в Швеции, поручали “надеть пальто” на соперника. Чаще всего выбор падал на меня». Шведский форвард признавался, что «даже расстегнуть “пуговицы” надетого на тебя якушевского “пальто” — дело трудное». А «пальто», которое Якушев надевал на другого шведа — Ульфа Стернера, — было, по образному выражению Тарасова, «похуже смирительной рубашки».

Позднее, спустя годы, Юханссон помогал Виктору Якушеву, попавшему в тяжелую ситуацию, связанную со здоровьем. Якушева подстерег коксартроз — деформирующий артроз тазобедренного сустава. Передвигаться по квартире он мог только с палочкой, на улицу выходить практически перестал: жил в пятиэтажке без лифта, спускаться и подниматься с такой жестокой болезнью невозможно. Якушева спас приезд в Москву Тумбы. Швед посетил советскую столицу ради открытия гольф-клуба своего имени: он был основным совладельцем. Ему рассказали о приключившейся с Якушевым беде. Сразу по возвращении домой Юханссон через спортивный телеканал и хоккейный еженедельник объявил сбор средств, предназначенных на оплату операции Виктора Якушева. Чуть больше недели понадобилось для того, чтобы собрать необходимую сумму — помогла и Федерация хоккея Швеции. Операцию Якушеву сделали в феврале 1992 года в частной стокгольмской клинике. Изношенные части тазобедренного сустава заменили на легкие титановые.

Якушева, уже после его кончины, попытались представить очередной жертвой тарасовской «мстительности». «Анатолий Тарасов, — писал «Советский спорт», — выделял Якушева среди остальных, закрывая глаза на слабость железнодорожника к алкоголю. Но однажды сам Анатолий Владимирович Якушеву подобного не простил… В Стокгольме, на банкете по окончании чемпионата мира 1963 года, завершившегося победой сборной СССР, Якушев, достигший нужной кондиции, подошел к Тарасову и, ни слова не говоря, ущипнул его за нос… У гуру советского хоккея глаза на лоб полезли в прямом и переносном смысле».

После стокгольмского эпизода, полагают авторы, на попадание в состав на Олимпиаду-64 в Инсбруке у Якушева уже не было никаких шансов. И только после того как у Юрзинова случился приступ аппендицита и встал вопрос, кем его заменить, руководство Федерации хоккея предложило старшим тренерам команд высшей лиги выбрать между Виктором Якушевым из «Локомотива» и Юрием Дроздовым из ЦСКА. «Советский спорт» сообщает, что против Якушева проголосовал лишь один тренер. Фамилия тренера не названа, но подразумевается, что это, конечно же, мстительный Тарасов, решивший насолить Якушеву и протолкнуть в сборную еще одного хоккеиста ЦСКА.

Но тут всё неправда.

Дело даже не в том, что к Виктору Якушеву Тарасов всегда относился с уважением (была история с ущипнутым в Стокгольме носом или же она выдумана — не имеет значения). А в том, что с первой же секунды совместной работы в сборной Тарасов и Чернышев сами, без всевозможных плебисцитов, определяли тот состав, который был им нужен на чемпионате мира или на Олимпиаде. Инсбрук-64 — не исключение. В Чернышевском «Динамо» сформировалась весьма боеспособная тройка: Петухов — Юрзинов — Волков. На нее, а также на тройки Локтев — Альметов — Александров и братья Майоровы — Старшинов и рассчитывали на Олимпиаде тренеры. Разбивать эти тройки без веских на то причин Тарасов и Чернышев не собирались. Без звена в основном составе находился десятый форвард — Фирсов. Аппендицит игрока — веская причина для перемен. Именно Тарасов, после того как Юрзинов угодил в больницу, предложил следующий вариант пертурбаций, с которым Чернышев согласился: включить Виктора Якушева в тройку с Фирсовым и Волковым, но только не с динамовским Юрием, а с цээсковским Леонидом, а Петухова взять в Инсбрук десятым нападающим («пристяжным», как назвал свои функции в той ситуации сам Петухов). Новая тройка стала самой результативной в команде — 21 заброшенная шайба (у цээсковцев и спартаковцев — по 18).

«Когда накануне Олимпийских игр 1964 года перед самым нашим отъездом неожиданно заболел Владимир Юрзинов и динамовское трио распалось, — писал Тарасов, — то спешным порядком было создано новое звено: Леонид Волков — Виктор Якушев — Анатолий Фирсов. И хотя Якушев впервые играл с этими хоккеистами (“сыгрывались” они сутки), новое звено внесло заметный вклад в нашу победу на Олимпиаде… И позже, в Любляне, когда мы поставили в тройку к Старшинову нового хоккеиста — Виктора Якушева, и в Вене, когда тот же Якушев играл в тройке Альметова, получались великолепные звенья, хотя времени, чтобы сыграться, у них было очень мало».

По мнению газеты «Советский спорт», Тарасов всё же нашел способ «оставить с носом» оказавшегося в опале игрока «Локомотива». Тот в Инсбруке отыграл так, что у организаторов олимпийского хоккейного турнира не возникло ни тени сомнений насчет того, кто является лучшим нападающим соревнований: конечно же, Якушев, забросивший 9 шайб в восьми играх! Но Анатолий Владимирович якобы уговорил директорат не вручать приз лауреату, а просто «отдать его команде, которая, мол, сама разберется. В результате лучшим нападающим стал… защитник Эдуард Иванов».

Действительно — из ряда вон выходящий случай, никогда больше не повторявшийся. Но что же произошло на самом деле?

Еще в 1963 году, после того как команда выиграла чемпионат мира в Стокгольме, Тарасов и Чернышев столкнулись со странной ситуацией. Из директората турнира к тренерам не обратились с просьбой назвать лучшего хоккеиста команды в том амплуа, в котором директорат запланировал игрока именно из их сборной. Лучшим голкипером назвали представителя Канады, занявшей четвертое место и пропустившей 23 шайбы — на 4 шайбы больше, чем золотой и серебряный призеры; лучшего защитника попросили назвать шведских тренеров, а лучшего нападающего — чехословацких. Чемпионов мира среди лауреатов не оказалось. Глава Международной лиги хоккея на льду (ИИХФ) англичанин Джон Ахерн заметил, объясняя решение ИИХФ, что в советской команде нет «звезд», которые могли бы рассчитывать на первый приз. «Нас, — вспоминал Тарасов, — это здорово обидело. Господин Ахерн, уважаемый в мировом хоккее человек, допустил очевидную и грубую подмену понятий. У нас действительно не было в сборной солистов (и мы гордимся этим!). Но ведь в сборной СССР было немало игроков экстра-класса, по-настоящему выдающихся хоккеистов. Люди, решавшие судьбу трех призов лучшим игрокам турнира, просто не поняли, что у нас этот приз можно было вручать чуть ли не каждому спортсмену».

В Инсбруке в 1964-м мнением Тарасова и Чернышева относительно кандидатуры в лучшие нападающие директорат поинтересовался. И, не получив вовремя конкретного ответа, передал приз на церемонии награждения, состоявшейся после заключительного матча, в руки капитана сборной Бориса Майорова (именно поэтому, возможно, публика и пресса решили тогда, что форвард «Спартака» стал лауреатом турнира). Лучшим вратарем назвали Сета Мартина из Канады, лучшим защитником — Франтишека Тикала из Чехословакии. Нападающего оставили за сборной СССР. Якушева в списках директората не было. Он был включен журналистами в состав символической сборной, в которую, к слову, вошли сразу три игрока — половина сборной! — из команды Канады, вновь оказавшейся на четвертом месте.

«Отдали приз Майорову, — писал позже Тарасов, — чтобы он передал его в команду, и тогда мы сами решили, кто же у нас был сильнейшим. На общем собрании хоккеисты согласились с тренерами, что приз надо передать Эдуарду Иванову». И Тарасов объяснил почему: «Все играли самоотверженно, все до конца отдавали свои силы победе. Но даже в этой дружной и самоотверженной команде выделялся своим поразительным мужеством Эдуард Иванов. Он сам непрерывно искал возможность проявить свое мужество, самозабвенно, с эдаким ухарством, не жалея себя, бросался с открытым лицом под броски шайбы, не щадил себя в поисках жесткого единоборства. И все это делал с улыбкой. И тем самым вдохновлял своим энтузиазмом остальных».

Любопытно, что на следующий год, в Тампере, где советская команда стала чемпионом за тур до финиша чемпионата, директорат вновь обратился к Тарасову и Чернышеву с просьбой назвать лучшего нападающего — «квота» и в этом случае была отдана советской команде. Собрание тренеры не собирали. По оценкам, выставлявшимся ими на протяжении всего турнира, они определили трех реальных претендентов на звание лучшего форварда — Альметова, Локтева и Старшинова. «Всё обдумав и взвесив, — рассказывал Тарасов, — мы решили рекомендовать Старшинова, показавшего не только игру выдающегося мастера, но и проявившего себя замечательным товарищем. Он сделал всё, что от него зависело, чтобы помочь дебютанту первенства Анатолию Ионову войти в игровой ансамбль как равному, и тем самым дал Анатолию возможность играть в полную силу».

Тарасов в Тампере вполне мог настоять на том, чтобы лауреатский знак был отдан цээсковцам Альметову или Локтеву, причем с полным на это основанием — оба вошли в пятерку самых результативных игроков чемпионата и в символическую сборную. Но проявил объективность и лишил аргументов тех, кто всегда обвинял Тарасова в антиспартаковских кознях.

Глава девятая ПРОТЕКЦИЯ ГАГАРИНА

В феврале 1964 года в правительственном Доме приемов на Ленинских горах состоялась встреча советских руководителей во главе с Никитой Хрущевым с победителями и призерами зимних Олимпийских игр, проходивших в австрийском Инсбруке. Полуофициальный характер мероприятия подчеркивали накрытые столы с закусками и выпивкой на них.

Присутствовали все члены правительства. Хрущев, разумеется, не знал, что это его последняя встреча со спортсменами и тренерами: осенью того же года соратники по партии отправят его в отставку, и летних олимпийцев будет приветствовать уже другая группа руководителей во главе с Леонидом Брежневым.

А тогда, в феврале, Тарасов подбил Чернышева обратиться непосредственно к Хрущеву, чтобы заручиться его благословением на проведение матчей с канадскими профессионалами. В те времена существовали международные правила, согласно которым хоккеист, даже одну минуту сыгравший против профи, не имел потом права участвовать в чемпионатах мира и Олимпийских играх.

Запланировав поход к главе государства, Тарасов и Чернышев всё просчитали. Они были уверены, что в стране можно было создать две команды, одна из которых и играла бы на Олимпиадах. Зато другая, проведя матчи с профессионалами, продолжала бы выступления на чемпионатах мира. Оба тренера пребывали в твердом убеждении: пора выходить на профи.

«Договорились, что идем к Хрущеву, — вспоминал Тарасов. — Сами, конечно, выпили. Закуска хорошая. Игрокам тоже разрешили. Они — олимпийские чемпионы. И вдруг Никиту Сергеевича возмутило выступление Протопопова (знаменитого фигуриста. — А. Г.). Он сказал: “Никита Сергеевич, как же мы можем стать олимпийскими чемпионами, если у них — в Канаде, в других странах — столько-то катков, а у нас…” Тогда Никита не дал ему договорить — а он, видимо, шлепнул прилично, — и начал говорить сам: “Протопопов, ты считаешь, что я премьер по фигурному катанию? Народу жить негде! Народу кушать нечего! А он о своем фигурном катании…”».

Перепалка Протопопова с Хрущевым на этом не завершилась. Олег Протопопов со своей супругой и партнершей Людмилой Белоусовой, как и Тарасов с Чернышевым, заранее запланировали провести серьезный разговор с руководителем страны и по завершении протокольной части встречи сделали это. «Никита Сергеевич! — сказал фигурист. — В Ленинграде до сих пор нет катка с искусственным льдом. Когда же горожане смогут увидеть своих чемпионов? Говорят, есть какой-то ваш приказ, запрещающий это. Пожалуйста, отмените его». «Какой приказ? — взорвался Хрущев. — Кто вам это сказал?» — «Машин, председатель Спорткомитета». Хрущев нахмурился и направил палец на Машина: «Что? Я подписал такой приказ?! Вы — жулик!» Машин чуть не упал. По свидетельству Белоусовой и Протопопова, спортивный начальник схватил Олега за локоть, начал давить, да так, что рука онемела, и забормотал: «Ну что в такой замечательный день говорить о каком-то катке. Давайте лучше выпьем за наших олимпийских чемпионов». Надо сказать, что беспрецедентная настойчивость фигуристов все же привела к тому, что через три года, к 50-летнему юбилею Октябрьской революции, дворец «Юбилейный» был построен.

Ну а насчет «шлепнул прилично» зоркий глаз Тарасова не ошибся. По свидетельству известного телекомментатора Наума Дымарского, «самый главный человек на этом вечере был, мягко выражаясь, немного не в форме, и общаться с ним было позволено только избранным…». Тарасову удалось тогда в числе избранных оказаться.

Для начала он отправился к министру обороны маршалу Малиновскому, с которым, конечно, был знаком: «Родион Яковлевич, можно попросить, чтобы вы пошли со мной к Никите Сергеевичу?» «А что у тебя?» — поинтересовался Малиновский. Тарасов рассказал. «Приходи ко мне завтра, — предложил министр. — Мы с тобой всё обговорим».

«Я почувствовал, — рассказывал Тарасов, — что он не за меня. Такой день! Мы — олимпийские чемпионы! Принесли славу советскому оружию, хоккею! А тут…» Обведя зал глазами, Тарасов понял, кто может ему помочь. Гагарин! Первый космонавт бывал на тренировках хоккеистов, однажды провел с ними вечер, отмечая на снятой в Снегирях даче завершение сезона. Гагарин сразу сказал Тарасову: «Пошли». «Пошли-то пошли, — знакомил Тарасов на всякий случай Гагарина с реальной обстановкой, — но он там бушует, премьер». «Ну и что, что бушует», — ответил Гагарин. Он направился напрямик в сторону Хрущева, Тарасов за ним. По пути Анатолий Владимирович немного отстал и подошел к Брежневу: «Леонид Ильич, мы вот с Гагариным идем к Никите Сергеевичу. Пойдемте с нами. Очень важный большой вопрос. Вы же хоккей любите». «А какой вопрос?» — спросил Брежнев. Тарасов вкратце объяснил: с профессионалами, дескать, надо встречаться… «Ты иди…» — вспоминал Тарасов ответ Брежнева. И добавлял: «Дисциплина была. Боялись Хрущева».

К Хрущеву подошли вместе с Гагариным. Гагарин представил: «Вот Тарасов, Анатолий Владимирович, знаменитый хоккейный тренер». Хрущев поздоровался: «Юра, давай выпьем. Да ладно тебе с этим хоккеем…» Тарасов набрался смелости и выпалил: «Нет, нет, Никита Сергеевич. Мы подошли к вам ради хоккея. Давайте вперед решим, а потом выпьем». «Что у тебя?» — спросил Хрущев. «Я ему рассказываю, — вспоминал Тарасов, — мы хотим проверить свои силы. Наши хоккеисты — чемпионы мира, чемпионы Олимпийских игр. Хотим встретиться с канадскими профессионалами. Хрущев участливо: “Просрете, наверное?” И вдруг кричит: “Леня!” Леня бежит. Он ему говорит, Никита Сергеевич, сверху вниз: “Вот здесь Тарасов пришел, просит, чтобы…” Брежнев без секундной паузы: “Он мне докладывал, надо разрешить”. Хрущев махнул рукой: “Да играйте вы!” И повторил, добавив к “играйте вы!” хорошую русскую присказку…»

«Всё, — продолжал Тарасов, — мне больше ничего не надо. Вот теперь и выпьем. Чокнулись, выпили. И я пошел, а по ходу, пока шел, взял у них там бутылку, там много у них, лишние. Вернулся к Аркадию, и мы выпили за успех советского хоккея».

Александр Яковлев, находившийся в то время в руководстве Отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС, как никто иной был осведомлен о зарождении идеи проведения матчей с канадскими профессионалами. По его словам, идея пошла от спортивных деятелей. «В первую очередь от Анатолия Тарасова и Аркадия Чернышева, — говорил он в интервью обозревателю газеты «Спорт-экспресс» Елене Вайцеховской. — Оба были страшно честолюбивы, особенно Тарасов. И, видимо, никак не могли смириться с тем, что советские хоккеисты, с одной стороны, заслуженно считались сильнейшими, а с другой — сфера их господства была ограничена рамками Европы. И в какой-то момент любые хоккейные разговоры на руководящем уровне стали неизменно сводиться к тому, что пришел момент сразиться с канадцами».

Яковлев не стал подтверждать бродившие слухи о том, что Тарасов якобы довольно долго сам высказывался против этой затеи. Заметил лишь, основываясь на личных ощущениях, что Тарасов, как показалось ему, «побаивался — но не самих матчей, а того, что команда не успеет к ним должным образом подготовиться. Постоянно держал в напряжении руководство Спорткомитета, чтобы не оказалась упущена ни одна мелочь».

В ЦК КПСС тогда мнения разделились. Брежнев, по словам Яковлева, «колебался, поскольку очень боялся проигрыша». Сектор спорта, входивший в Отдел агитации и пропаганды, был против матчей. Против был и КГБ, в котором, как всегда в те годы, перестраховывались, опасаясь побегов и провокаций. На канадскую часть серии-72 отправили, например, огромное количество соглядатаев из КГБ. Получилось не меньше трех на каждого игрока.

В значительной степени на окончательное решение Политбюро ЦК КПСС, рассматривавшего записку Агитпропа, повлиял первый за всю историю существования Советского Союза визит в Канаду в 1971 году председателя Совета министров СССР Алексея Косыгина. Яковлев был тогда исполняющим обязанности заведующего отделом, и он приложил руку к составлению записки. После серии-72 он попал в опалу, опубликовав в «Литературной газете» статью «Против антиисторизма»; 1 июня 1973 года его отправили в «номенклатурную ссылку» — послом в Канаду, где хоккея он насмотрелся досыта.

Дмитрий Рыжков, советский хоккейный журналист из «первого ряда», писал — ничем, правда, свое мнение не подтверждая, — что «дуэт тренеров сборной СССР — Аркадий Чернышев и Анатолий Тарасов — в бой с профессионалами не рвался». При этом Рыжков утверждал, что «разговоры о встречах советской сборной с профессионалами стали возникать в начале 70-х годов».

Это ни в коей степени не соответствует истине. Однако временной ориентир — «начало 70-х годов» — вряд ли назван случайно, поскольку он плотно привязан к посылу о том, что Тарасов и Чернышев играть с профессионалами якобы не хотели. Цепочка событий выстраивается простая: разговоры о матчах с профи стали возникать в начале 70-х — Тарасов и Чернышев возможных игр убоялись и в бой не рвались — и дабы избежать встреч с канадскими профессионалами, спешно заявили после Олимпиады в Саппоро в феврале 1972 года об отставке.

Больше оснований, думается, говорить об обратном: это канадцы, узнав об уходе из сборной двух «тренеров-монстров» (особенно они опасались Тарасова), сразу же согласились на проведение долгожданных встреч и форсировали подписание соглашения. Почему бы не предположить, что канадская сторона затягивала ход переговоров, если не настаивая при этом, то намекая на необходимость перемен в тренерском штабе сборной СССР?

…Но вернемся в февраль 1964 года. После того как Хрущев и Брежнев дали на словах разрешение играть с профессионалами, Тарасов и Чернышев с женами подняли на продолжавшемся приеме тост за, как выразился Анатолий Владимирович, «новую веху в нашей хоккейной жизни». Оба тренера наивно полагали, что матчи не за горами — разрешение же получено! «Мы оказались плохими провидцами, — признавался позже Тарасов. — Понадобились долгие годы для того, чтобы такие встречи стали явью».

Тарасов убежден, что руководство НХЛ не горело желанием ускорить дело, пребывавшее в стадии бесконечных переписок, в которых ставились вопросы о финансовых условиях, правилах судейства, месте проведения матчей, их количестве. «Не то канадцам хотелось еще раз внимательнее присмотреться к нам, — размышлял Тарасов, — не то президенту НХЛ господину Кэмпбеллу не позволяли снизойти до матчей с советскими хоккеистами его политические взгляды».

В конце 1969 года советская сборная, совершавшая турне по Канаде и США, оказалась в Колорадо-Спрингс. В расположении команды появились представители клуба «Торонто Мейпл Лифс» и предложили провести три матча. Первое, что сделали Тарасов и Чернышев, собрали хоккеистов и спросили: «Как поступим?» Ответ был единогласным: «Играть!» Тренеры отправились к руководителю делегации, рассказали о поступившем предложении и о желании — тренеров и хоккеистов — матчи сыграть. Руководителю только и оставалось позвонить в Москву и попытаться убедить начальство дать согласие на эти игры. Но в Москву, рассказывал Тарасов, этот руководитель не позвонил, а нам соврал, что там «против»: «нас, мол, ждут дома, там свой календарь чемпионата, его ломать нельзя и тому подобное. Так мы упустили шанс уже тогда “скрестить шпаги” с одной из лучших профессиональных команд. Мы с Аркадием позже сожалели, что не связались с Москвой сами».

В январе 1970 года в газете «Комсомольская правда» Тарасов опубликовал статью «Разве это хоккей?», в которой критически отозвался о трактовке игры клубами НХЛ. Тренеру сразу приписали то, чего он не говорил: Тарасов, дескать, заявил, что советский хоккей вполне может успешно существовать и развиваться без матчей с командами заокеанской лиги; значит, он испугался играть с ними.

Судачили, впрочем, об этом и до появления статьи. Так, журналист Всеволод Кукушкин, часто сопровождавший в роли переводчика высокопоставленных советских хоккейных деятелей на международные «тусовки», в частности на конгрессы Международной лиги хоккея на льду, поведал о своем разговоре с Андреем Васильевичем Старовойтовым, входившим в состав совета ИИХФ. Летом 1969 года в швейцарском городке Кранс-Монтана во время конгресса Международной федерации Старовойтов на улице встретился с тогдашним президентом НХЛ Кларенсом Кэмпбеллом. Канадец пригласил в кофейню; за чашкой кофе пришли к тому, что надо устанавливать контакты и надо играть друг с другом. Правда, в ходе разговора, рассказывал Кукушкин, Старовойтов обмолвился, что «один из тогдашних тренеров нашей сборной» (понятно, что речь шла о Тарасове) «хотя и говорил “да мы этих профессионалов!..”, но на самом деле их очень боялся».

Тарасов считал, что ход переговоров о матчах с профессионалами тормозили канадцы. Но вовсе не исключено, что не самым большим сторонником возможных игр был главный переговорщик с нашей стороны — Андрей Старовойтов. По двум причинам. Во-первых, ему советовали не торопиться в ЦК КПСС. А во-вторых, могла сказаться личная неприязнь к Тарасову: уж очень Андрею Васильевичу не хотелось делать Анатолию Владимировичу подарок, о котором Тарасов мечтал много лет. Старовойтов не скрывал радости, когда поздравлял журналистов, пришедших на заседание президиума Федерации хоккея СССР в феврале 1972 года, сразу после Олимпиады в Саппоро: «Мы не знали, как от него (Тарасова. — А. Г.) избавиться, а тут сам заявление положил».

Пятилетняя пауза между устным разрешением Хрущева и фактическим началом переговоров вызвана и периодом неопределенности, связанной со сменой руководства страны. Новым руководителям долгое время было не до спорта. Потом маховик интереса к нему постепенно стал раскручиваться.

Переговоры, официальные и неофициальные, как говорил в интервью журналисту Всеволоду Кукушкину исполнительный директор Ассоциации игроков НХЛ Алан Иглсон, начались весной 69-го. Они продолжались три года. После 69-го, когда, казалось, возникло какое-то движение на пути к организации матчей с профессионалами, всё неожиданно заглохло. Рассказывают, что всегда против был секретарь ЦК КПСС по идеологии Михаил Суслов. Его аргумент не был лишен логики: играть с клубами и проиграть — это позор, играть надо только со сборной, да и то подумать, прежде чем такое мероприятие организовывать.

15 декабря 1965 года состоялся матч советской сборной с молодежной командой «Монреаль Канадиенс», усиленной пятеркой из основного состава и легендарным вратарем Жаком Плантом. «В то время, — писал Тарасов, — у нас появилась уверенность в том, что мы можем бросить вызов профессионалам». У ворот Планта советские хоккеисты создали дюжину хороших голевых моментов, но пробить Планта не сумели. И хотя матч был нашими хоккеистами проигран — 1:2, Тарасов и Чернышев попросили игроков не расстраиваться: «Проиграли матч мы, тренеры!» На невезение ссылаться не стали. «Опытный Жак Плант, — отметил Тарасов, — в единоборствах оказался сильнее наших форвардов». Тренерская вина, по словам Тарасова, заключалась в том, что «мы не изучили манеру игры Планта, не знали, как действует канадский вратарь на выходах, не подсказали, не наиграли на тренировках новые решения, с помощью которых можно было усложнить задачу Планту, не успокоили ребят перед матчем, не вдохнули в них уверенность в том, что им, умелым форвардам, в этой игре и сам Плант нипочем».

А вот иное мнение. «Думаю, — говорил журналист Аркадий Ратнер, четыре с лишним десятилетия работавший в спортивной редакции Центрального телевидения, — что Анатолий Тарасов, возглавлявший тогда сборную, не горел желанием играть с энхаэловцами. Он прекрасно понимал соотношение сил, потому что летал за океан и записывал наблюдения».

Вот так: «думаю, что не горел», и всё! А то, что в каждой своей поездке в США и Канаду Тарасов всё свободное время отводил для наблюдений за занятиями профессионалов, за матчами клубов НХЛ, подбирал материалы, записывал — и только для того, чтобы во всеоружии встретить сильного соперника, когда настанет желанный день встречи, — это не считается? Все тарасовские эксперименты со звеньями, с тактикой были подчинены главному — подготовке к будущим встречам с профессионалами.

«Как же надо не знать Тарасова, чтобы говорить: он боялся играть с канадскими профессионалами, — удивляется Александр Гусев. — Ничего он не боялся. Ерунда всё это. Бобров Всеволод Михайлович в нас уверенность вселял, да и человек он был великолепный. Что там говорить. Но если бы Тарасов был тогда тренером сборной, то мы этих канадцев на части разорвали бы. В любом случае с Тарасовым мы последний матч в Москве не проиграли бы. Мы тогда еще не привыкли к их психологии — играть до последней секунды».

Тарасов, к слову, никогда не допустил бы празднования побед в канадской части Суперсерии, устроенного группой игроков сборной в Москве по возвращении. Он в обязательном порядке сделал бы то, на что не рискнул Бобров, — посадил бы хоккеистов на сборы и не отпускал бы их до завершения последнего периода последнего матча.

А тогда англичанин Джон Ахерн, возглавлявший Международную лигу хоккея на льду, не скрывал своей позиции по поводу матчей хоккеистов-любителей с профессионалами: он — против. «Наш любительский хоккей, — говорил он весной 1969 года в интервью еженедельнику «Футбол-хоккей», — не имеет ничего общего с профессиональным — ни по духу, ни по целям. Говорить о встречах любителей и профессионалов — это примерно то же, что рекомендовать командам стран, входящих в нашу лигу, соревноваться с командами, играющими в хоккей с мячом».

Но в то же время Ахерн готов был подчиниться решению исполкома ИИХФ, некоторые члены которого не возражали против подобных встреч. Он лишь просил, чтобы в том случае, если какие-то из входящих в организацию стран, скажем, Советский Союз, договорятся об играх с канадцами, ИИХФ была бы оповещена о месте и условиях проведения матчей. Санкциями Ахерн никого не пугал, в прогнозах предпочтений никому не отдавал. Если игры пройдут строго по правилам любительского хоккея, полагал он, то победит советская команда, а если по правилам профессионалов — то канадцы.

Тарасов же старался использовать любую ситуацию для того, чтобы его мечта сыграть с профессионалами НХЛ стала явью. В середине 1971 года в Москву, несколько неожиданно для Тарасова, как он сам говорил, приехал тренер сборной США Мюррей Уильямсон. Тарасов не раз встречался с ним на различных международных турнирах. У них сложились нормальные отношения профессионалов. В советскую столицу Уильямсон прилетел по рекомендации бывшего президента Международной лиги хоккея на льду Уильяма Татта, посоветовавшего соотечественнику своими глазами взглянуть на то, как в Советском Союзе развивается хоккей. Тарасов во время чемпионата мира в Швейцарии в 1971 году посещал тренировки американской команды, Уильямсон в работе ему приглянулся — творческой жилкой, умением интенсивно и разнообразно проводить занятия. В Москве Тарасов пригласил американца на тренировки ЦСКА — он обещал ему это в Швейцарии.

Пытливый Уильямсон не меньше недели провел в армейском Дворце, где работали хоккеисты ЦСКА, записывал упражнения, их очередность, скорость выполнения — шел один из этапов подготовки к сезону. Перед тем как уехать из Москвы, Тарасов и Уильямсон (с переводчиком, разумеется: Анатолий Владимирович иностранными языками не владел и всю жизнь себя корил за то, что не удосужился выучить английский) пообщались. Как всегда гостеприимный и хлебосольный Тарасов в неформальной обстановке рассказал американцу о своем давнем желании сразиться с энхаэловскими хоккеистами и попросил коллегу «использовать связи и влияние господина Татта, чтобы организовать встречи с американскими профессионалами». «Мы готовы, — говорил Тарасов, — проводить матчи с любыми соперниками, на любом поле, с любыми судьями» — то есть без каких-либо предварительных условий.

С Таттом Тарасов познакомился и подружился еще в конце 50-х годов, когда сборная проводила товарищеские матчи в США. Именно Татт организовал ставший весьма популярным международный турнир «Мемориал Брауна» в Колорадо-Спрингс. Тарасов в том числе и через Татта продавливал идею встреч советской сборной с клубами НХЛ.

Ни о какой «боязни» встреч с профессионалами, как видим, и речи не было.

Глава десятая МЕТОДЫ КОМПЛЕКТОВАНИЯ

Нередко приходится сталкиваться с мнением, что в ЦСКА всегда приходили уже готовые лучшие кадры страны, ведь «красно-синие» через армию могли, мол, «завербовать кого угодно».

Более чем спорное суждение. А ведь когда ЦСКА вообще и Тарасову в частности приписывают беспредел в вопросах комплектования, зачастую доходит до абсурда. В некоторых статистических выкладках даже Вячеславу Фетисову отказывают в праве считаться воспитанником армейского клуба, называя его первой командой… «ЖЭК-19»!

Никто не спорит, возможностей для получения новых хоккеистов у ЦСКА (как, к слову, и у «Динамо») было гораздо больше, нежели у профсоюзных клубов и клубов, представлявших какое-либо предприятие или отрасль народного хозяйства. Но невозможно при этом отрицать, что в подавляющем большинстве случаев игроки сами стремились попасть в армейскую команду. При должном отношении к себе по завершении карьеры можно было, имея воинское звание (а новыми званиями после удачно проведенных сезонов в том же ЦСКА награждали, как машинами и квартирами), получить неплохую работу. А потом — неплохую пенсию. Таковы были реалии. Никуда от них не деться.

И еще стремились попасть в эти клубы из-за тренеров — Тарасов и Чернышев по праву считались лучшими хоккейными специалистами. Показав себя в тренировочной работе под их началом и доказав игроцкую состоятельность, проще было попасть в сборную. И это тоже — из разряда реалий.

Известный тренер Юрий Баулин считает, что Тарасов в вопросах комплектования команды никогда не был «собакой на сене» и не тащил в ЦСКА всех подряд. Брал только тех, кто действительно подходил стилю, годами вырабатывавшемуся им в клубе.

Плохо знакомой с точными деталями публике рассказывали леденящие душу истории о том, что Тарасов, пользуясь широкими возможностями армейского клуба в комплектовании, взял в свое время из «Спартака» Локтева и создал звено Локтев — Альметов — Александров. Потом взял Фирсова, и тоже из «Спартака», — под молодых Викулова и Полупанова. И наконец, ради создания знаменитой тройки Михайлов — Петров — Харламов «выдернул» Михайлова из «Локомотива», а Петрова — из «Крыльев Советов».

Одно из старейших пишущих о хоккее изданий — «The Hockey news» — составило любопытный рейтинг. В него вошли советские хоккеисты, в НХЛ, к сожалению для самой НХЛ, не игравшие. На первом месте — Анатолий Фирсов. Далее в десятке: Владислав Третьяк, Валерий Харламов, Всеволод Бобров, Александр Мальцев, Валерий Васильев, Александр Якушев, Борис Михайлов, Вячеслав Старшинов, Александр Рагулин. Так вот пятеро из десяти — ученики Тарасова.

Тарасов занимался только точечной селекцией. Во всяком случае, старался ее вести. Очень многие его новички в момент перехода в ЦСКА были игроками безвестными или почти безвестными, но становились выдающимися хоккеистами. И далеко не все, кстати, из приглашавшихся Тарасовым в ЦСКА переходили. Два Виктора — Коноваленко из горьковского «Торпедо» и Якушев из московского «Локомотива» — убедительные тому примеры. Не говоря уже о лучших игроках «Спартака». И знатный бомбардир начала 60-х годов Юрий Парамошкин отказал ЦСКА, заявив, что из Электростали уезжать не намерен.

Парамошкина в 1963 году включили в состав сборной на чемпионат мира. Ни одной игры ему, правда, сыграть не пришлось. В заявку на матч тогда включали 15 человек (из семнадцати ездивших на чемпионат): двух вратарей, две пары защитников и три тройки нападающих. Вне заявки оставались пятый защитник Сологубов и десятый форвард Парамошкин. В Москве он за месяц до начала чемпионата мира в товарищеских матчах с американцами играл (в тройках с Юрзиновым и Волковым и с Альметовым и Александровым) и забросил в двух встречах шесть шайб. В Швеции же Локтева в армейском звене во всех матчах заменял Виктор Якушев. Парамошкин так и оставался до конца чемпионата на скамейке. Он убежден, что, оставляя вне игры, Тарасов его «воспитывал», надеялся, что он придет и сам попросится к нему в ЦСКА.

Весной следующего года, когда «Электросталь» вылетела из высшей лиги, Парамошкин решился на переход в ЦСКА. Он договорился с Тарасовым о встрече в Спорткомитете. Тарасов в назначенное время не появился, а проходивший по коридору Чернышев убедил Парамошкина тут же написать заявление в «Динамо».

Когда Парамошкин закончил играть, Тарасов при встречах с ним всегда тепло здоровался и лестно отзывался о нем в хоккейных кругах. В 1989 году в Электростали проводила товарищеский матч какая-то канадская команда. На игру приехал Тарасов. В холле местного Дворца, увидев Парамошкина с женой, Тарасов подошел к ним. Юрия заключил в объятия, жене поцеловал руку со словами: «Простите меня за то, что загубил великого хоккеиста». «Анатолий Владимирович, — вспоминал Парамошкин тот эпизод, — умел быть отличным актером, сыграть на публику. Но всё равно нам с женой было приятно от его слов».

О том, что всё оставалось в памяти Тарасова, свидетельствует такая история. В конце апреля 1962 года Тарасов вызвал к себе в кабинет молодого хоккеиста ЦСКА Владимира Васильева, будущего известного тренера, посадил его на стул, положил руку на плечо («Верный признак, что ничего хорошего ждать не следует», — говорил потом Васильев) и сказал: «Вовка, ты классный игрок, ты имеешь обалденную технику катания, но не подходишь под мою концепцию игры. Давай сделаем так: команда первой лиги МВО (Калинин), наш фарм-клуб, нуждается в хорошем нападающем. Помоги им, а я буду следить за твоей игрой, и, возможно, мы еще поработаем вместе». Васильев был рядовым, служба продолжалась, приказу он подчинился.

Двадцать пять лет спустя Владимир Васильев повез молодежную сборную СССР на чемпионат мира в Чехословакию, второй в своей тренерской карьере. Первый годом раньше был выигран. 1 января 1987 года его команда должна была проводить очередной матч, а 31 декабря в вестибюле гостиницы Васильев встретил Тарасова. Анатолий Владимирович поинтересовался, где Васильев намерен встречать Новый год, и сказал: «В 22.00 жду у себя в номере всё руководство». Стол, по воспоминаниям Васильева, был накрыт по-тарасовски — аппетитно и вкусно. Два часа за разговорами, шутками, обсуждением «завтрашних» соперников пролетели незаметно. Когда, встретив Новый год шампанским, стали расходиться по номерам, Тарасов попросил Васильева задержаться.

«Ты на меня обиделся?» — спросил он, когда все из тарасовского номера вышли. — «За что, Анатолий Владимирович?» — изумился Васильев. — «За то, что убрал тебя из команды».

Васильев, пораженный предметом разговора — 25 лет прошло! — стал уверять Анатолия Владимировича, что давно уже об этом забыл. «Нет, — не согласился Тарасов. — Когда тебя выгоняют из команды, особенно несправедливо, помнишь всю жизнь… Но в твоем случае это нужно было для победы ЦСКА». — «Я был не хуже других», — возразил Васильев. «Да, — согласился Тарасов, — но ты был и не лучше других. Ты хотел всё сделать сам, а на поле есть партнеры».

Лозунгом — «Всё в интересах сборной!» — Тарасов между тем не размахивал. Лозунг этот в советском хоккее появился позже, спустя несколько лет после ухода Тарасова из сборной и ЦСКА, когда оказавшийся по воле властей у руля этих команд Виктор Тихонов принялся рекрутировать в армейский клуб состоявшихся лидеров других команд.

Тарасов же настолько заполнял собой всё пространство, что публика ошибочно полагала: в сборной представлены только хоккеисты ЦСКА, «разбавленные» одним-двумя спартаковцами и динамовцами. Но на самом деле в советской команде при Тарасове, случалось, играли меньше двух пятерок из ЦСКА.

Анатолий Фирсов не соглашался с теми, кто говорил, что и до прихода в ЦСКА он пребывал в статусе уже признанного хоккеиста. «Я был одним из многих, — подчеркивал он. — Из тех, о ком принято говорить как о подающих надежды. Такие ребята всегда были и есть. Вот только далеко не каждый находит свое место в большом хоккее. Мне помог найти такое место Анатолий Владимирович Тарасов». Тарасов пригласил Фирсова, а не призвал в армию по линии ЦСКА. И приглашение это Фирсов назвал «новым этапом» в своей биографии. «Я попал к Тарасову вовремя, — говорил он. — Мне было уже двадцать лет. Если бы я опоздал еще на два-три сезона, то вряд ли успел бы наверстать то, что не успел приобрести в юношеских командах».

Конечно, и до прихода в ЦСКА в 1961 году Фирсов, начинавший в «Спартаке», кое-что умел делать. Но это были знания и умения поступавшего в институт школьника. К тому же Фирсов был неважно подготовлен физически, быстро уставал на тренировках, и Тарасову пришлось придумывать для новичка комплекс специальных упражнений. Тарасов убедил Фирсова в том, что поможет ему наверстать упущенное. Когда новобранец охал и стонал, выполняя разнообразные упражнения по атлетизму, Тарасов жужжал игроку на ухо: «Хочешь стать большим мастером? Терпи!..»

Фирсов, надо отдать ему должное, безоговорочно тренеру поверил и доверял всегда. Поверил он Тарасову, когда тренер определил его, центрфорварда, на другую позицию. Тарасов часами отрабатывал с Фирсовым скрытый бросок, ставший со временем фирменным, «фирсовским». Отдельно занимался тренер со всей тройкой. Обучал игре и трудолюбию.

Авторство феноменального для такой высокоскоростной игры, как хоккей с шайбой, финта «клюшка — конек — клюшка» долгое время приписывали, да и продолжают приписывать Анатолию Фирсову. Его на самом деле придумал шведский форвард Ульф Стернер. Фирсов увидел этот финт в исполнении шведа и никогда не претендовал на то, чтобы выступать в роли автора. «Не знаю, случайным или продуманным был этот прием у Стернера, — писал Фирсов в своей книге, — но однажды он показал его в матче со сборной СССР. Было это в 1963 году на чемпионате мира. Я смотрел эту игру в Москве по телевизору и, увидев финт Стернера, поразился, но потом, под влиянием событий, происходящих на хоккейном поле, забыл обо всем. Наши проиграли 1:2, и огорчен я был ужасно. Однако трюк Стернера увидел не только я, но и, конечно же, Анатолий Тарасов. Он-то и предложил мне попробовать освоить этот финт. Сначала я работал с ним, стоя на месте. Потом начал пытаться применять его в движении, правда, двигался я не на самой высокой скорости. Затем постепенно стал катиться всё быстрее и быстрее. Интересно, что вначале Анатолий Владимирович выполнял этот прием лучше, чем я. Тарасов торопил меня, и вскоре я рискнул обыграть в ходе матча своего опекуна таким вот финтом». Потом, надо сказать, обыгрывал и автора — Стернера.

Вице-президент ФХР Игорь Тузик, много наблюдавший за тренировками Фирсова, убежден, что он стал тем самым Фирсовым, которым восторгался весь хоккейный мир, только потому, что попал в руки Тарасова. «Под требовательным оком Анатолия Владимировича, — говорит Тузик, — Фирсов вкалывал до изнеможения, что окупилось сторицей. Феномен Фирсова зиждился на фундаменте титанической работы».

Однажды, когда, по словам Фирсова, «терпеть было уже совсем нельзя», он спросил у Тарасова: «Вот вы ругаете меня да ругаете, говорите, что всё не так. Что же, по-вашему, я совсем не гожусь для хоккея?» — «Ну что ты! Годишься, конечно, — ответил Тарасов. — Спортсмен ты способный. Но у тебя пока есть один, по моим понятиям — принципиальный, недостаток: ты играешь в современный хоккей, а настоящий спортсмен должен опережать свое время. Ты должен уже сегодня стремиться играть так, как будто живешь не в шестьдесят третьем году, а, скажем, в семидесятом…» И Фирсов тренировался у Тарасова так, что однажды к нему в зале атлетики подошел великий штангист Юрий Власов и спросил: «Ты живой?»

Как-то Фирсов сдавал Тарасову экзамен в ВШТ. Он правильно ответил не только на все вопросы из билета, но и на дополнительные. Высшего балла, однако, не удостоился. А на вопрос: «В чем моя ошибка?» — услышал: «Ты, Анатолий, отвечал безошибочно. Но, понимаешь ли, я сам хоккей на “пятерку” не знаю…»

«Говорят, — размышлял Тарасов, — что тренер много дает игроку. Наверное. Но есть такие спортсмены, и среди них Фирсов, которые сами дарят тренеру неповторимое искусство. Наблюдая за Толей в матчах и на тренировках, общаясь с ним, я открывал для себя новое в тактике и технике хоккея».

Тарасов изо дня в день убеждал своих хоккеистов — и давно у него игравших, и новичков — в том, что любая тактическая идея, любой тактический прием, который он им предлагает, — «всё это должно быть чуточку больше, выше, чем сегодняшние возможности игрока». Он заставлял верить в нерастраченный полностью потенциал, в наличие в организме дополнительных ресурсов, начинающих «работать» в экстремальных ситуациях.

Принято считать, будто Тарасов переманивал способных игроков со всей страны, суля им неимоверные блага и райские кущи. Ничего общего с истиной это распространенное мнение не имеет.

Хоккеисты сами, даже будучи прекрасно осведомлены о том, что их ждет на знаменитых тарасовских тренировках, стремились попасть в ЦСКА. «Без Тарасова я бы остался середнячком, как и многие другие», — говорил Владимир Петров. И это при том, что за глаза он, как, впрочем, и многие другие, называл тренера не иначе как «деспот», «тиран», «диктатор», «душегуб», «Сталин» или «Троцкий» (весьма странное, надо сказать, сочетание).

Тему «златых гор», которые будто бы сулил Тарасов каждому завербованному им новобранцу, наглядно иллюстрирует пример появления в ЦСКА Бориса Михайлова. Он был не последним форвардом в «Локомотиве». Его друг детства и тоже бывший игрок «Локомотива» Евгений Мишаков, обосновавшийся к тому времени в армейском клубе, порекомендовал его ассистенту Тарасова Борису Кулагину. После матча ЦСКА — «Локомотив» Кулагин передал Михайлову: «С тобой хочет встретиться Анатолий Владимирович, приезжай к бензоколонке у метро “Аэропорт”». Тарасов всегда заправлял там свою машину, тогдашнюю 21-ю «Волгу» с оленем на капоте. «Приехал, — вспоминает Михайлов, — жду. Подкатывает машина, выходит Кулагин и говорит: “Садись”. Забрался на заднее сиденье, поздоровался с Тарасовым. “У тебя есть характер, настырность, желание играть, — сказал он. — Но ты в хоккее ничего не умеешь. Если хочешь, чтобы я из тебя сделал человека, думай все 24 часа о хоккее, спи на клюшках…” Потом узнал, сколько я получаю, и сказал: “У меня будешь получать меньше — 120 рублей”. Гарантий, понятно, никаких не дал. Я выскочил из машины красный, как помидор. Вроде бы два года за команду мастеров отыграл, а здесь — ничего не умею».

Михайлов опасался перехода в ЦСКА. О крутом нраве Тарасова был, как и все, наслышан. Понимал, что для комплекта держать его в ЦСКА не станут. Не пойдет игра — отправят в какой-нибудь армейский фарм-клуб. Жена Татьяна сказала Борису: «Решай всё сам». Основным для Михайлова стал вердикт Виктора Якушева. «Он, — вспоминает Михайлов, — был не только игроком с мировым именем, но и человеком, тонко чувствовавшим, что может произойти в той или иной жизненной ситуации. Думаю, он понимал, что я подойду ЦСКА. И сказал очень аккуратно: “Борис, в ЦСКА приглашают далеко не каждого. Тарасов просто так ничего не делает”».

«Бориса Михайлова, — писал, в свою очередь, Тарасов, — мы пригласили в ЦСКА по рекомендации его друга, уже известного в то время хоккеиста Евгения Мишакова. “Силен, задирист, команде будет полезен…” — так звучала эта рекомендация. Устроили смотрины — претендент был трудолюбив, с подходящей скоростью, в единоборствах не тушевался, но не блистал. Нужен ли был такой вроде бы рядовой игрок столь именитой команде, как ЦСКА? Проще всего, конечно, было отказать, тем более что Михайлову уже двадцать четвертый год шел. Играл до тех пор он в клубах невысокого полета и даже там особенно себя не проявил. Однако, проверив еще раз Бориса в сложных, многоплановых тренировках, мы, тренеры, убедились — этот парень выдюжит всё, трудиться будет без устали и, что особенно важно, без показухи. Так Борис Михайлов заставил поверить в себя. Изо дня в день новичок ЦСКА подтверждал справедливость главного закона нашего хоккея: право на игру имеет лишь тот, кто терпеливо тренируется. А уж Борис тренировался так, что не припомню случая, чтобы мне или какому-нибудь другому тренеру приходилось делать ему замечания на сей счет. Как бы наверстывая упущенное в детстве и юности, Михайлов дорожил каждой секундой тренировки, не жаловался на трудности, на боли — а синяков и шишек у него всегда было свыше нормы — и потому чрезвычайно быстро овладел секретами мастерства. В течение многих лет в трудолюбии, в стремлении действовать через “не могу” Борису Михайлову не было у нас равных. Он не делил матчи на главные и второстепенные, никогда не экономил силы и в каждом игровом отрезке действовал во всю силушку. А ее, этой силушки, приобретенной в тренировках сложных и объемных, у Бориса было хоть отбавляй. Не случайно наиболее успешно Михайлов действовал, когда накал матча достигал предела — со второй половины второго периода. Своим взрывным маневрированием Борис к этому времени так изматывал левых защитников соперника, что те, поначалу сильные и грозные, становились малоподвижными, допускали технические осечки, которыми тот пользовался. Что до силовых приемов противника, то, казалось, они Михайлову нипочем. Больше того, он, пожалуй, стал первым нашим форвардом, кто так охотно сам постоянно предлагал соперникам помериться силой. И особенно упорно Борис бился в зоне у чужих ворот. Он так умело и дерзко действовал при добивании (благо руки у него были “быстрыми” и сильными), создавал столько помех вратарям соперников, что те зачастую теряли выдержку и грубили. А за грубость Борис Михайлов наказывал — наказывал голами».

Можно подумать, будто звездным игроком попал в ЦСКА Геннадий Цыганков, многократный чемпион мира, Европы и Олимпийских игр. Вовсе нет. Цыганкова, «служившего в армии» в хабаровском СКА, Борис Кулагин приехал посмотреть в матчах чемпионата Вооруженных сил в 1969 году. Защитник был травмирован, выходить на лед не собирался. Но Кулагин упросил Цыганкова сыграть хотя бы в одном матче. Он сыграл и после турнира вместе с Кулагиным вылетел в Москву, в ЦСКА — на стажировку. Спустя месяц Тарасов сказал: «Испытание ты выдержал. Будем теперь работать».

Цыганков появился в ЦСКА в 22-летнем возрасте. Он не знал и не мог делать на льду многое из того, что знали и с легкостью исполняли на площадке шестнадцати-семнадцатилетние хоккеисты. «И если я чего и добился в хоккее, — вспоминает Цыганков, — то в первую очередь благодаря Тарасову, который не только поверил в меня, но и не жалел времени на мое обучение».

Вот бы сейчас отыскать тренера ведущего клуба, не важно какого, российского, европейского или заокеанского, решившего вдруг поверить в совершенно безвестного игрока и потратить на его обучение силы и время, постепенно доводя его до уровня победителя чемпионатов мира и Олимпиад! Как бы не так! Ни в одном тренерском контракте пункта с подобной задачей нет и быть не может.

Первый раз всерьез о молодежной тройке ЦСКА Викулов — Полупанов — Еремин заговорили еще зимой 1964-го, а год спустя она стала появляться в играх чемпионата в составе первой команды. Журналист Евгений Рубин, матчи с участием армейского клуба посещавший регулярно, вспоминает, что «тройка и в самом деле была хороша», но уточняет при этом: «Лишь два из трех выглядели игроками незаурядного дарования, много обещающими в будущем» — это неутомимый и неугомонный, исполненный какого-то веселого азарта румяный здоровяк Виктор Полупанов и внешне полная его противоположность бледнолицый, никогда не улыбающийся Виктор Еремин, обладавший не по годам зрелой, изящной и непринужденной техникой. Третий, Владимир Викулов, на их фоне, считалось, блек. Когда Рубин поинтересовался мнением Тарасова об этой тройке восемнадцатилетних, последовал ответ: «Интересные мальчишки, с будущим. Но великий спортсмен среди них один — Викулов. Следи за ним».

Журналист подумал, что Тарасов просто решил ошарашить собеседника парадоксальным суждением. Но время подтвердило точность его оценки.

Викулову же казалось, что тренер его почти не замечает. Если и обращался Тарасов к Викулову, то не иначе как «молодой человек». В хоккейном клубе ЦСКА, да и за его пределами всем было известно: «молодой человек» — предвестник разноса. «Быстро взрослеют, медленно набираются ума», — бурчал Тарасов. Так и случалось.

«Тарасов, — рассказывал Викулов, — всегда брал строгостью, был резок и придирчив. Но своего добивался. Лично я ему многим обязан. Он приучил меня, да и большинство из нас, игроков ЦСКА, не бояться никакого труда, привил сознание, что человек, чего бы ни достиг, не имеет права сказать себе: “Всё!”, что он сразу же обязан идти дальше».

Тройка Викулов — Полупанов — Еремин, видя, что в состав ей пробиться тяжело, решила было податься в другой клуб. Но в последний момент Викулов объявил, что остается. Его поддержал Полупанов. Еремин ушел.

Викулова же и Полупанова Тарасов неожиданно для всех осенью 1965 года подключил к Фирсову и предложил включить новую тройку в состав сборной на чемпионат мира в Любляне. Особенно настраивал Тарасов своих ребят на матчи против московского «Динамо» и выставлял их против звена Юрзинова. Вопрос стоял так: брать на чемпионат юрзиновскую тройку или полупановскую. И в последнем перед выездом на чемпионат мира матче ЦСКА — «Динамо» тройка Полупанова выиграла свои отрезки с результатом 5:0, в том числе 3:0 — у звена Юрзинова.

Почему, например, Мальцев, один из самых одаренных отечественных хоккеистов, не оказался в ЦСКА? Мальцев в четырнадцатилетием возрасте заиграл в составе кирово-чепецкой команды мастеров «Олимпия», но играл только в домашних матчах, поскольку на выезды его не отпускали из школы. Как-то во время каникул (ему уже было пятнадцать) он участвовал в зональном турнире в Новосибирске. Тарасов прилетел туда присмотреть способных молодых хоккеистов. Мальцев ему приглянулся сразу. «Тарасов приветил меня, — вспоминал Мальцев, — но озадачил перспективой. Парень ты, сказал, толковый, но физики у тебя маловато. Через год, пожалуй, заберу тебя в ЦСКА: подкачаем — и будешь играть. Я опешил слегка: какая физика у мальчишки, откуда? Да и зачем мне качаться, если я, против мужиков играя, свою пару-тройку шайб любой команде “отвожу”? Так меня Тарасов тогда против ЦСКА подсознательно и настроил».

Ошибся ли Тарасов, не взяв Мальцева сразу? Наверное, да. Но, с другой стороны, он видел, что если сразу запустить кирово-чепецкого вундеркинда в серьезную мужскую бригаду, парня можно испортить. Тарасов видел Мальцева всего-ничего и потому не мог догадываться, что «чебаркульское испытание» у этого нападающего уже позади.

Первым, говорят, «положил глаз» на Мальцева Николай Семенович Эпштейн, настоявший на том, чтобы спортивные начальники не противились включению парня, которому еще и семнадцати не исполнилось, в состав сборной Российской Федерации на поездку в Швецию. Но еще до этого и тем более до того, как Аркадий Иванович Чернышев отправил в Кирово-Чепецк своего помощника Виктора Тихонова с заданием привезти Мальцева в «Динамо», нападающего мог забрать к себе Тарасов. Но — не забрал, объяснив самому хоккеисту, почему он этого не делает.

Мог — теоретически — оказаться в ЦСКА и брат Александра Рагулина Анатолий, вратарь воскресенской команды. Тарасов вызывал его иногда в сборную как дублера Виктора Коноваленко. Но резервистом Рагулин-голкипер быть не хотел, а после эпизода, случившегося во время матча в Лужниках, Тарасов от мысли включить Анатолия в число вратарей ЦСКА отказался.

Рагулин увлекался аутотренингом. Во время матча мог на скамейке запасных абстрагироваться от происходящего на площадке. Тарасов случайно бросил взгляд на запасного вратаря и обомлел: вратарь-то спит!

Каких только историй о «кражах» игроков из «Химика», о происках ЦСКА, например, «умыкнувшего» из Воскресенска Александра Рагулина, не рассказывали! Но всегда лучше послушать людей знающих, получить информацию из первых уст.

«Нам, — говорил по этому поводу известный хоккеист, капитан воскресенской команды Юрий Морозов в марте 1969 года, — напрасно сочувствуют, когда из “Химика” уходит кто-то из игроков. За тринадцать лет, я считаю, мы понесли одну-единственную серьезную потерю. Разве это так уж много? Я говорю о Саше Рагулине. Мы и тогда, семь лет назад, понимали, кого теряем. Но мы не обижались на Рагулина, понимали, что он перерос “Химик” на две головы. И он это понимал, хотя никогда об этом не заикался. Он пришел к ребятам и рассказал, что его приглашают в ЦСКА. Спросил, что мы об этом думаем. И все ему сказали: “Конечно, иди”. А прежде чем уйти, он сказал спасибо и тренеру, и всем, с кем играл. Я знаю Рагулина, он сказал это не для красного словца».

На последнем этапе Тарасов уговаривал Рагулина сам. Он тогда готовился к возвращению в ЦСКА, всё шло к тому, что он как тренер заменит Бабича. Как вспоминал Рагулин, Тарасов говорил ему: «Мы делаем новую команду. Берем новых игроков. Скажи прямо, что тебе надо: квартиру, машину…» Рагулин, с детства, надо сказать, мечтавший играть за армейцев, ответил, что ничего ему не нужно. Было, где жить. О машине в свои 20 лет не задумывался. Хоккеист рассказывал, что Тарасов тогда пустил в ход последний аргумент: у тебя, сказал, пенсия будет профессорская. О пенсии двадцатилетнему парню? Сильно!

Во всех советских командах в ходу были реальные (или на будущее) посулы игрокам при их приглашении. Когда Александр Мартынюк провел два сезона в «Крыльях» — его взяли туда на полставки, — к нему подошел Бобров и предложил перейти в «Спартак»: «Тебе нужно расти, повышать класс — “Спартак” борется за чемпионство, решая более серьезные задачи, чем “Крылья”». Бобров, по словам Мартынюка, здорово помогал в житейских вопросах — позвал в команду семь молодых игроков и каждому выбил по отдельной квартире.

«С Тарасовым, — говорил Рагулин, — я достиг заоблачных высот. Он же меня и задвинул, как я считаю, раньше времени. В тридцать три. Я мог бы еще лет пять играть, а Тарасов узрел, что тренируюсь не так старательно, как прежде. Перестал выпускать на лед. Я тогда попросился в “Химик”, но он отказал. «Хочешь, — говорит, — в СКА иди, а в “Химик” не пущу».

С Рагулиным Тарасов поступил, что и говорить, жестко. Защитник стал хрестоматийным примером того, что принято называть «резать по живому». «Я сам по себе был тренер-мясник, мог отрубить, — говорил Тарасов, вспоминая о том, как расставался с Николаем Пучковым. — Я тогда даже не ставил перед собой вопроса: прав я или не прав. Я считал, что он меня больше не устроит». С Пучковым у Тарасова вообще всё складывалось сложно. Он убедил себя однажды (произошло это в конце 50-х — начале 60-х годов) в том, что Пучков боится канадцев. Тарасову казалось, что вратарь, проштудировав много книг о канадском хоккее, настолько в него влюбился, «так поверил в его силу и непогрешимость, что не мог объективно оценивать даже свои собственные возможности. Всё у канадцев — и тактические построения, и подготовка игроков — представлялось ему почти идеальным». Такие настроения Пучкова расстраивали Тарасова и стали основной причиной расставания тренера с вратарем.

Весной 1973-го Рагулин стал в очередной раз чемпионом мира, в сборной позиции у него были крепкие. Летом ЦСКА играл матчи на призы «Советского спорта» в Минске. В одной из игр защитники грубо ошиблись в каком-то эпизоде. «Тренер, — вспоминал Рагулин, — разозлился. И спустя минуту-другую набросился на меня, когда я сидел на скамейке. Признаюсь, я ничего не понял. Вроде бы я и не присутствовал на площадке, когда у наших ворот возник тот опасный момент. Сказал тренеру об этом. Он вскипел: “Ах, ты так считаешь?!” Ну, слово за слово… Тарасов и снял меня с игры. А потом вызывает и говорит, что я не готов к сезону».

Рагулин признавался, что та пред сезонка складывалась для него «тяжело»: «Ноги начинали побаливать». Он пришел к выводу, что сам знает, как набрать оптимальную форму, а нагрузки ему лично не нужны, как не нужны в его возрасте и некоторые упражнения. После того как Рагулин выложил Тарасову свои соображения относительно того, как ему желательно было бы тренироваться, Анатолий Владимирович, прежде всего ставивший во главу угла работу, и сказал хоккеисту: «Давай, уезжай в Москву. И готовься сам». В Москве Рагулин, полагавший, что Тарасов возвращать его в команду не собирался, к играм не готовился. «Настроения не было», — объяснял он. Через два-три месяца к Рагулину подошел Локтев, второй в то время тренер: «Палыч, пора возвращаться». Ясно, что подходил Локтев не по своей инициативе. Рагулин, однако, был полностью к тому времени растренирован.

Разговоры о переходе в «Химик» с сохранением звания (военпредом при воскресенском заводе) к положительному для Рагулина итогу не привели. Играть за ленинградский СКА он отказался сам. К тому же Александр Палыч, по его собственному признанию, «попивал». Ему стали предрекать судьбу Альметова. Но Тарасов бросил его сначала на поиски способных мальчишек, а потом сделал тренером молодежной команды. Среди воспитанников Рагулина — Вячеслав Фетисов.

«В командах, — рассказывал о Рагулине Тарасов, — игроки друг друга по отчеству почти никогда не называют. Но к этому богатырю, к этому красивому и сердечному человеку иначе как “Александр Палыч” не обращались. Никто — в том числе и сверстники. Он был честью и совестью команды. К Рагулину шли, когда возникали споры, конфликты. За ним же было последнее слово, когда возникал вопрос о наказании проштрафившегося… Нашел и воспитал Рагулина Николай Семенович Эпштейн. Человеческая доброта первого тренера, видимо, сказалась и на хоккейном характере его ученика. Часто от любителей хоккея можно услышать уважительное: “…Александра Рагулина даже канадцы боялись”. Но это не так — побаивались канадцы других, Александра же они, по-моему, уважали. Как человека, для коего солидарность и благородство в спортивной борьбе были законом жизни. И мы, тренеры, когда на льду возникали конфликтные ситуации, когда отношения выяснялись и силой и, что греха таить, злобой, Александра на площадку старались не выпускать. Лишь раз, в Инсбруке, Рагулина противник вынудил изменить себе. Но и тут грубияна, разбившего ему лицо, Александр наказывал по-своему, по-рагулински. Не бил, а взял его в могучие объятия, стиснул разок-другой, будто приговаривая при этом: “Не смей хулиганить, не смей!” У Александра Рагулина мужество, высокое мастерство не зависели ни от ситуации, ни от важности матча, ни от силы противника. Умение закрыть телом ворота, своевременно пойти на столкновение, не позволить себя обыграть он демонстрировал с первой минуты и до последней и в клубе, и в сборной. Причем делал это удивительно просто и рационально. Александр не был быстр, особенно с места, но в маневре, в действиях клюшкой никто не мог с ним соперничать. Не было равных ему и по интуиции. Вот почему пройти Рагулина, обыграть его один на один не могли ни противники в матчах, ни даже выдающиеся армейские форварды на тренировках. Определяя загодя намерения, не поддаваясь на финты соперника, его ложные маневры, Александр выбивал шайбу или, войдя в столкновение, овладевал ею. А овладев, великолепно, что очень важно, этой шайбой распоряжался — пасом создавал партнеру максимум удобств для развития атаки. Предвидение, интуиция, подобные рагулинской, — ценнейшие для хоккеиста качества. Обладают ими немногие».

Ошибки великих тренеров ценны тем, что они запоминаются. О них говорят. Их называют, когда возникает желание уязвить великих специалистов, выставить их в роли неумех, не знающих толк в игроках.

Тарасовская история с Харламовым и пресловутыми «коньками-горбунками» стоит в одном ряду с неприятием поначалу Виктором Александровичем Масловым, выдающимся тренером отечественного футбола, Олега Блохина в киевском «Динамо» и историей появления гениального футболиста Федора Черенкова в «Спартаке» при другом выдающемся отечественном специалисте — Константине Ивановиче Бескове. Но величие Тарасова, как и Маслова и Бескова, в том и состоит, что они, ошибившись при первом, возможно поверхностном взгляде, ошибку свою впоследствии признали и с особой заботой, не жалея времени и сил, стали опекать будущих великих спортсменов — Харламова, Блохина и Черенкова.

Константин Локтев между тем называл легенды о том, будто Тарасов ставил барьеры на пути Харламова в ЦСКА, «мягко говоря, неточными». «Не был Валера, — говорил Локтев, — “номером 1” в молодежной команде ЦСКА. Анатолий Владимирович Тарасов ему места в команде мастеров не находил и лишь потому отправил Харламова во вторую лигу в Чебаркуль, в “Звезду”. А вот там-то тренер Владимир Филиппович Альфер — поклониться ему должен за мудрость наш хоккей — и сказал Валерию: “В школе ЦСКА тебя всему, что полагается, обучили, а теперь — играй. Ограничивать тебя тактическими установками не буду…”». Играя не «по заданию» (Тарасов никогда бы не позволил ему так играть), Харламов в считанные недели «показал свой талант» и без проблем потом заиграл и в ЦСКА, и — сразу после возвращения из Чебаркуля — в сборной.

Могло ли случиться так, что Харламов остановился бы на «Звезде» или, может быть, переместился бы потом из нее в «Трактор» и это стало бы его потолком? Наверное, могло. Но у Харламова помимо таланта был еще крепкий характер, на что Тарасов, конечно же, обратил внимание. А потому тренера не удивило скорое появление Харламова в роли одного из лидеров его клуба и сборной. И кто знает, как сложилась бы судьба Харламова, не «оббейся» он в Чебаркуле, не прояви там волю. Будь Тарасов упрямцем непрошибаемым, не прислушивайся он к окружающим — никогда бы не вернул Харламова.

Локтев, надо сказать, сам побывал в роли Харламова. Он не принадлежит к разряду игроков, будто бы призванных в ряды Вооруженных сил, но на самом деле к службе в армии не имевших никакого отношения, а защищавших армейские цвета на стадионах. Нет, Локтев отслужил срочную как обычный советский человек — в воинской части. Потом отправился в Ленинград, в команду Дома офицеров, из которой переправился в молодежный состав ЦСКА. В таланте Локтева никто не сомневался. Тарасов же на первых порах задумался: не мелковат ли для хоккея? Евгений Бабич, один из тогдашних форвардов армейцев, советовал Локтеву вернуться в русский хоккей. Именно Бабича спустя время заменил Локтев на правом краю первой тройки армейской команды и стал, по мнению Бориса Майорова, «лучшим правым крайним за всю историю отечественного хоккея». Несмотря на молодость, Локтев сразу превратился в одного из самых авторитетных хоккеистов ЦСКА и самым непосредственным образом участвовал в создании феноменальной тройки Локтев — Альметов — Александров. Локтев, рассказывают, только раз увидев игру Альметова в составе молодежной команды, предложил Тарасову (не сам, а через вратаря Николая Пучкова) проверить вариант с ним. Тарасов, всегда принимавший новые идеи и сам ими фонтанировавший, пошел на эксперимент. Завершился он образованием звена форвардов, не знавшего себе равных на протяжении семи лет. Тарасов вывел из существовавшей до этого тройки (Локтев — Александров — Черепанов) Черепанова, на его место поставил Александрова, а центральным нападающим определил Альметова.

Тарасов никогда не настаивал на том, что решение отправить Харламова в Чебаркуль было единственно правильным. Он не скрывал, что, командируя способного игрока на Урал, волновался и не был до конца уверен в том, что не совершает ошибку. Больше всего он опасался упустить время. «В спорте, — считал Тарасов, — эта потеря чаще всего невосполнима».

Но это рискованное решение оказалось вполне оправданным. Главный тренер ЦСКА старался наблюдать за тренировками и игроками команд всех возрастов. «Я видел, — говорил Тарасов о Харламове, — что он — человек способный, незаурядный, но выпускать его на площадку с мастерами было еще рановато, не хватало у парня умения, опыта. А где же набраться практических навыков, как не в играх — регулярных, важных, ответственных? Чтобы Харламов смог развивать в себе игровую самостоятельность, усовершенствоваться в обводке, разучить новые финты и опробовать их на реальных соперниках, я предложил ему один сезон поиграть в одной из наших армейских команд среднего класса».

«Предложил» — сказано, конечно, сильно. Тарасов резко смягчает формулу отданного приказа: военнослужащему Харламову надлежит отправиться в расположение армейской команды «Звезда» (Чебаркуль). Не предложил, а распорядился, настоял. И был, как он потом признавался, удивлен тем, что Харламов воспринял его решение «до будничного просто». Хоккеист поинтересовался лишь, «предоставят ли ему в Чебаркуле время и условия для самостоятельных тренировок».

«Тарасов, — говорил отец хоккеиста Борис Сергеевич, — далеко видел. Харламова совсем со счетов не сбрасывал — простого игрока отправил бы в другой клуб и забыл о нем». Тарасов переслал Альферу, с которым находился в доверительных отношениях, указания: «Харламов должен не менее 70 процентов игрового времени проводить на льду и тренироваться три раза в день, усовершенствоваться в обводке, изучить новые финты». Он же разработал план индивидуальных занятий и постоянно контролировал, получая доклады от местных коллег, работу Харламова.

Представляя Тарасова «монстром», вознамерившимся загубить талант «конька-горбунка», умышленно забывают о том, как главный тренер главной армейской команды на протяжении 121 дня (в сумме — четыре полных месяца) фактически продолжал тренировать Харламова. Тарасов не выпускал его из вида, и работа и поведение Харламова в Чебаркуле его радовали. Иначе не было бы и внезапного возвращения его в Москву.

Сам Харламов в интервью еженедельнику «Футбол-хоккей», которое подготовил для издания журналист Александр Колодный, о своей командировке в Чебаркуль говорил только как о положительном в его спортивной жизни событии: «Я был тогда физически слабо развит, многого не умел. Страдал, думал, что окончилась, даже не начавшись, моя хоккейная карьера. Но армейские тренеры помнили обо мне, следили за моей игрой, а потом вновь пригласили в свой клуб».

Харламов бы убежден, что главная роль в формировании игрока принадлежит тренеру, который, во-первых, должен увидеть, заметить игрока, а во-вторых, не разувериться в нем, невзирая ни на какие спады и срывы. «Я и сейчас, — говорил он в марте 1972 года, — не устаю удивляться терпению Анатолия Владимировича Тарасова. Он всегда был придирчив ко мне, находил много слабых мест в игре. Но в то же время умел и умеет вовремя поддержать, найти добрые слова, заставить поверить в свои силы. Он видит во мне то, чего не умею разглядеть я сам».

Тарасову пеняют за то, что среди армейской молодежи он выделял Александра Смолина, которого ставил выше Харламова, но в итоге ошибся. Смолина вообще считали гораздо более перспективным игроком. («Да это же артист был, с ним даже рядом никто не стоял. Такое на льду выделывал, просто фантастика!» — вспоминает Александр Гусев.) Но далеко в хоккее он не продвинулся — не выдержал психологически: напряжения тренировок, матчей, необходимости постоянно держать себя на высоком уровне, держать удары, порой сокрушительные. Если и была ошибка Тарасова применительно к Смолину, то, может быть, только в том, что он не организовал для талантливого парня свой «Чебаркуль».

Старательно вспоминая историю с отправкой Харламова в Чебаркуль и обвиняя Тарасова в отсутствии чутья на игроков, столь же старательно забывают о том, как появился в ЦСКА и в сборной Владислав Третьяк, называющий тренера своим «хоккейным отцом». «У Анатолия Владимировича, — говорит Третьяк, — было много потрясающих качеств. Одно из них — чутье на талант».

Тарасов увидел в Третьяке будущее советского хоккея. Он так и говорил, в том числе на заседании исполкома Федерации хоккея, утверждавшего состав команды на чемпионат мира в Стокгольме. А ведь Третьяку было всего 17 лет.

Его в 11 лет привела в школу ЦСКА мама. Было это в 1963 году. Вратарем, к слову, Владик стал случайно — в наличии осталась только вратарская форма. Тарасов обратил внимание на юного вратаря, когда тому исполнилось 15 лет, и после глаз с него, что называется, не спускал.1 И пахать заставлял до умопомрачения. В день знакомства сказал: «Ну, что, полуфабрикат, будем работать. Выживешь — станешь великим. Не выживешь — извини, дорога тебе в шахту». «Да я только в девятом классе учусь», — попытался было защищаться Третьяк. Но тренер в момент пресек всякие прения: «Вам 17 лет, молодой человек? А я хочу, чтобы вам уже сейчас было 25. Для этого будете играть каждый день. За все составы ЦСКА — взрослый, молодежный и юниорский — и за все сборные».

Третьяк перевелся в школу рабочей молодежи и баула с хоккейным снаряжением между тренировками и играми из рук фактически не выпускал.

Тарасов сам каждодневно работал с Третьяком. Юный вратарь приходил в зал ЦСКА к восьми утра, когда на льду занимались фигуристы из группы Ирины Люляковой. В девять приходил Тарасов. Иногда он вставал на одном колене за воротами, которые обстреливали партнеры Третьяка, и давал тому отрывистые команды.

Вот штрихи к одной из тысяч тренировок Третьяка, начавшейся за час с небольшим до занятия всей команды.

Третьяк в воротах, на льду два игрока. За воротами Тарасов: в стеганых штанах, валенках, телогрейке, нахлобученной на голову огромной меховой шапке. Тарасов улегся на лед и корректирует действия вратаря: «Влево! Вправо! Ногой! Клюшкой! Выкатывайся, сокращай угол обстрела! Не отбивать перед собой! Только в угол! Атакующий тебе мешает? Пощекочи его клюшкой! Много падаешь! Вратарь должен стоять!..» Попутно Тарасов корректирует и действия хоккеистов: «Бросай! С ходу! Верхом! В угол! Сериями! Закройте ему видимость!..»

И так — три серии по 20 минут каждая с небольшими перерывами.

Третьяк, заигравший в мужской хоккей в составе ЦСКА раньше, чем закон позволят ему голосовать на выборах, находился под постоянным контролем Тарасова. Тарасову советовали подобрать ветерана-голкипера и поручить ему пестовать начинающего вратаря, но с Третьяком тренер занимался сам, никому не передоверял процесс огранки оказавшегося у него в руках необработанного алмаза.

С первых своих тренерских шагов Тарасов лично, никого не привлекая, уделял огромное внимание подготовке голкиперов. Института «тренеров по работе с вратарями» в те времена не существовало. Но даже если бы он был, Тарасов затеял бы обучение тех, кто призван был обучать сам.

По чьим лекалам работал Тарасов с вратарями? По своим. В годы становления советского хоккея мы еще не сталкивались с канадскими профессионалами. Вратарское направление было задано первым увиденным в СССР голкипером мирового класса Модры из ЛТЦ. «Играл он, — вспоминал Николай Пучков, — на линии ворот. Роста был небольшого. Руки и ноги — словно на шарнирах. И при всем том — первый вратарь Европы. Естественно, мы стали перенимать его манеру. Высоким вратарям дали от ворот поворот, а небольшим, подвижным и быстрым, наоборот, — привилегии».

На Модры на первых порах ориентировался и Тарасов. Потом, по крупицам собирая информацию о канадском профессиональном хоккее вообще и об игре вратарей в частности, Тарасов синтезировал для себя все направления и выработал собственные подходы к тренировке голкиперов.

Тарасов с самого начала поставил перед собой задачу сделать Третьяка лучшим вратарем. И сказал ему об этом. «Лучшим в стране?» — спросил тот. «Лучшим в мире! И запомни это раз и навсегда!» Тренер заставлял мальчишку работать даже в столовой. «Молодой человек, где ваш теннисный мяч?» — грозно нависал Тарасов над Третьяком во время обеда на тренировочной базе. Третьяк демонстрировал «алиби» — ложку: ем, мол, а Тарасов ему: «Одной рукой вы должны есть лапшу, а другой в это время — мячом играть».

В 1969 году Тарасов первый раз взял Третьяка на южный подготовительный сбор. После тренировки все хоккеисты пошли купаться в море. Стоило только Третьяку войти в воду, как Тарасов к нему — с тем же вопросом: «Молодой человек, а где ваш мяч?» Пришлось Третьяку пришивать к трусам карманчик, и мяч всегда находился при нем. Каждое утро Третьяк подходил перед зарядкой к стенке и выполнял специально разработанные для него Тарасовым упражнения — жонглировал двумя руками с использованием отскоков от стенки: динамичная эмоциональная тренировка реакции.

Историю с мячом — в столовой, в море, вообще везде — Мишаков и Фирсов как-то раз использовали для забавной и безобидной подначки Третьяка. Они поехали в Институт физкультуры сдавать экзамен по анатомии. Преподаватель попался строгий. Сдать с первого раза не вышло. Мишаков и Фирсов отправились на базу в Архангельское, прихватив с собой с разрешения преподавателя скелет — якобы позаниматься. Вернувшись в свою комнату из кинозала, Третьяк обнаружил на кровати скелет с нахлобученной на череп шапочкой вратаря и с теннисным мячом в костлявой ладони.

Третьяк опровергает утверждение, будто Тарасов заставлял его отражать по дюжине шайб, одновременно посланных в ворота. Но подтверждает, что одним из важнейших на тренировках было испытание частыми бросками с сокращающимся по команде тренера временным интервалом: из правой зоны площадки, из левой, по центру, справа, слева… В некоторых случаях Тарасов сам становился перед Третьяком и старался закрывать вратарю обзор, маячил перед его глазами, клюшкой пытался помешать ловить шайбу. Иногда Тарасов выставлял на «пятачке» двух защитников. Они мешали Третьяку, которого в это время обстреливали с разных точек. Всё это — моделирование игровой ситуации. Тарасовские занятия Третьяк спустя годы использовал в работе с вратарями «Чикаго Блэк Хоукс», куда легендарного голкипера руководители клуба призвали на помощь.

Тарасов приучил Третьяка играть «по глазам». Это самое сложное во вратарской науке. Со стороны кажется, что голкипер обладает даром предвидения и заранее знает, куда полетит шайба. «Это приходит с опытом, молодой вряд ли так сможет, — говорит Третьяк. — Сколько я ни учил вратарей, от силы один-два переняли такое. Для большинства это слишком сложно».

Летом 1967 года Тарасов пригласил юношу на занятия мастеров. В распоряжении тренера было три вратаря — Виктор Толмачев, Николай Толстиков и Владимир Полупанов. Для специальных поточных тренировок понадобился четвертый. Пятнадцатилетний Третьяк в отведенные ему две недели тренировочных занятий вместе с теми, на кого он смотрел, словно на иконы, — Локтевым, Альметовым, Александровым, Фирсовым — из кожи вон лез, стараясь выполнять каждое упражнение. «Я привозил своим новым друзьям яблоки из нашего сада, — вспоминает Третьяк. — Начал нарочно косолапить, подражая Евгению Мишакову. В разговоре норовил ввернуть любимые словечки своих кумиров, носил за ними клюшки. Гордился тем, что живу вместе с ними в пансионате ЦСКА возле стадиона на Песчаной улице». «Не слушай похвал, — предупреждал Третьяка Тарасов. — Когда тебя хвалят, тебя обкрадывают. А если я тебе делаю замечание, значит, ты мне нужен».

Тарасов втолковывал своим подопечным, что играть в хоккей несложно — тяжело тренироваться. «Если сможешь 1350 часов в год тренироваться так, чтобы тебя подташнивало от нагрузок, — говорил Тарасов Третьяку, — тогда чего-нибудь добьешься». Суть не в цифрах — Тарасов, конечно, преувеличивал. Суть в постоянном тяжком труде, только благодаря которому можно достигать вершин.

Однажды приехавший на тренировку на только-только купленных «Жигулях» восемнадцатилетний Третьяк поставил машину рядом с тарасовской «Волгой». «Молодой человек, вы машину приобрели?» — удивился Тарасов. — «Да. Вы же сами мне разрешение подписали». — «Подписать-то подписал, а вот насчет ездить я вам, молодой человек, ничего не говорил. Раза два в неделю — пожалуйста. Но в остальные дни, будьте добры, в метро. Больше вам, молодой человек, пешочком следует ходить. Да и в метро потолкаться полезно…» Третьяк совет выслушал, но в метро «толкаться» не стал. Просто оставлял машину подальше от ледового дворца и пешочком являлся на тренировку.

Третьяку, по его признанию, требовательность Тарасова никогда не казалась чрезмерной. Он понимал тогда и особенно хорошо стал осознавать это после завершения карьеры: максимализм Тарасова продиктован желанием сделать наш хоккей лучшим в мире. Тарасов был весьма строг по отношению к самому себе, о высоком уровне его личной организованности и целеустремленности говорят по сей день. Он на дух не переносил даже малейших проявлений разгильдяйства, лукавства и — особенно — лени. «Иди щей солдатских похлебай, сравни, где лучше» — любимое напутствие Тарасова нарушителям внутрикомандной дисциплины, отправленным в спортивную роту на перевоспитание при помощи кирзовых сапог и метлы. Охоту продолжать эксперименты с расхлябанностью отбивала даже неделя, проведенная в спортроте под надзором прапорщика, которому всё равно, кого ставить на место — обычного рядового или хоккеиста из ЦСКА.

«Я многим обязан Тарасову, — говорит Третьяк. — И даже то, что некоторые склонны выдавать за его причуды, я отношу к своеобразию методов тарасовской педагогики».

«Мы, тренеры, — рассказывал Тарасов, — предложили Владиславу совершенствовать мастерство не только на зрительном, но и на так называемом интуитивном восприятии тех ситуаций, в которых вратарь оказывается в ходе матча. Элементарный расчет показывал, что полет шайбы после броска с каждым годом все убыстряется и среагировать на нее при дистанции 7-8 метров не в состоянии даже самый “быстрый” страж ворот. Помочь в этой ситуации могло только предвидение, но воспитать, развить это чувство непросто. Нужен был пытливый, с высокой культурой, способный к самоанализу спортсмен. Таким и оказался Владислав Третьяк.

Конечно, новые задачи потребовали нового содержания тренировок, подбора новых, чрезвычайно сложных упражнений. На все это Владислав шел без оглядки, не сомневаясь в конечном успехе и не жалея себя.

Ни разу за 20 лет служения хоккею Третьяк не опоздал на тренировку. Ни разу я не видел у него перед занятиями кислую физиономию. Владислав всегда был бодр. Всегда весел. С ним приятно было тренироваться. С ним уютно жилось команде.

Сейчас, вспоминая прожитые в хоккее годы, считаю за счастье, что мне довелось работать с таким спортсменом, как Владислав Третьяк. Нам, тренерам, не приходилось тратить свою нервную энергию на административно-воспитательные меры. Мы могли с полной отдачей передавать таким хоккеистам, как Владислав, свои знания. Мы, тренеры, от таких спортсменов получаем не только радость, но и много поучительного для себя. И успеху этих выдающихся игроков мы радовались по-особому — знали, были уверены, что такой спортсмен будет долго верой и правдой на любом — и не только хоккейном — поприще служить Родине.

В нашем активном, атакующем хоккее мы главную роль зачастую отводим форвардам, ценим активных защитников. Все это в принципе правильно. Однако начало всех тактических начал, в этом я убежден, — мастерство вратаря.

Несколько лет назад осенью встречаю Владислава, вернувшегося после серии матчей за рубежом. Спрашиваю:

— Как дела?

— Трудными матчи оказались… Оборона наша с провалами играла…

— Чудак ты! — говорю. — Твои тренеры поступили мудро — дали тебе по осени возможность вдоволь наиграться, укрепить мастерство, уверенность в себе. А если бы защитники не ошибались…

Я привык к тому, что меня считают человеком крайностей. Однако мои крайности просто конечное звено логической цепи, большую часть которой я зачастую, признаюсь, опускаю. На этот же раз продолжу недосказанное в разговоре с Третьяком.

Так вот, если защитники не ошибаются и оборона очень надежна, вратарь принимает небольшое участие в игре и, как следствие, не растет. Убежден, часть оборонительной работы страж ворот должен принять на свои плечи — тогда с форвардов и защитников можно снять часть их оборонительных функций, тогда можно воплощать в жизнь истинный атакующий стиль. Именно это и помогал мне делать Владислав.

Впрочем, Третьяк был опорой тренеров во всем. В сознательной дисциплине, в постоянном совершенствовании знаний, в умении настроить ребят на каждый матч.

Да что говорить, без таких честолюбивых, преданных хоккею, знающих цену коллективному труду спортсменов ни одному тренеру не под силу создать действительно классную команду, не под силу безболезненно проводить омоложение.

Владислав Третьяк очень помогал и мне, и позже, верю, Виктору Тихонову смело вводить в состав молодежь. Пару-тройку лет назад в составе армейцев появлялись целые группы молодых, и хотя под рукой тренера была пятерка Ларионова — выдающиеся форварды и защитники, палочкой-выручалочкой в трудные минуты становился все же Владислав Третьяк.

Не случайно и сейчас, когда Третьяк уже не выступает, по нему всё равно сверяют мастерство и игроки и тренеры…»

Третьяк рассказывал, как Тарасов однажды сразил его «наповал». После победы в одном из ключевых для ЦСКА матчей в чемпионате страны Тарасов вызвал вратаря, едва успевшего принять душ и переодеться, в тренерскую комнату.

— Молодой человек, что вы думаете о сегодняшней игре?

— Как что? Команда здорово сыграла. И я вроде не подвел. Все нормально.

— Вижу, не разобрались, что к чему. Идите и подумайте. Жду через десять минут.

Третьяк пытался догадаться, на что намекает мэтр, но тщетно.

— Анатолий Владимирович, мы же вчистую их переиграли. Какие еще могут быть вопросы?

— А у вас, молодой человек, в матче я заметил техническую погрешность, совершенно недопустимую для вратаря ЦСКА. Так что будьте любезны явиться завтра утром в зал и повторить два упражнения для этого элемента — по 500 раз. Ясно?

— Ясно.

На следующий день, когда команда не тренировалась, Третьяк приехал в зал и проделал все названные Тарасовым упражнения. При том что никто за ним не следил.

Рассказывают, что какому-то провинившемуся игроку Тарасов «выписал» 50 кругов по площадке с отягощениями. В пустом Дворце спорта хоккеист принялся выполнять указание тренера. На следующий день Тарасов спрашивает: «Ну как?» — «Все выполнил, Анатолий Владимирович» — «Все, говоришь? А почему самовольно задание на два круга сократил?..»

Тарасов и Чернышев стали постепенно подпускать Третьяка к сборной в конце 1969 года. На известинском турнире в Москве семнадцатилетний вратарь дебютировал в игре с финнами. До 1972 года первым голкипером сборной он не был. Иногда проводил матчи полностью, иногда выходил на подмену. После 1972 года он стал «номер 1» в сборной, но Тарасов продолжал гонять его, как прежде.

…В переполненном горьковском Дворце спорта в 1972 году провожали из хоккея Виктора Коноваленко, которого Тарасов называл «человеком без нервов». Коноваленко не играл за ЦСКА, но Тарасов считал, что без него не было бы и Третьяка. Объяснение этому простое: Владик около трех лет был у Коноваленко в запасе в сборной и наблюдал за ним: видел, что тому никогда не было больно, никогда не было трудно, никогда рядом с ним не возникала паника. Коноваленко любого мог поставить на место, прибегая иногда к последнему аргументу — тяжеленной клюшке.

Третьяк знал: если Коноваленко тренируется два-три раза в день, то ему нужно тренироваться четыре-пять раз. Он и тренировался, взяв у Коноваленко всё лучшее. Никаких уроков Коноваленко Третьяку не давал. Малоразговорчивый по натуре, он секретами мастерства не делился. Но Третьяк сам у него многое подсмотрел.

Мало кто знает, но на первой их встрече в 1957 году Тарасов отнесся к Коноваленко, мягко говоря, прохладно. Дмитрий Богинов, тренировавший горьковскую команду, однажды привез на тренировку ЦСКА молодого парня, из которого, по его словам, мог получиться неплохой вратарь. Тарасов лично проводил просмотр, бросал шайбу по воротам. «Я, конечно, волновался, — вспоминал ту тренировку Коноваленко. — Был, помню, такой момент: он сильно замахнулся, а я “нырнул” — вроде как испугался. Тогда еще такие вот инстинктивные движения самосохранения я не изжил, сами собой получались эти “нырки” от шайбы. И Тарасов говорит: “Никогда из тебя вратаря не получится — шайбы боишься”. А я тогда только-только начал чувствовать какую-то уверенность. Конечно, очень расстроился и думал: “Лишь бы Богинов ему не поверил!”».

Это был один из излюбленных педагогических приемов Тарасова — из «жесткого арсенала». Зародил сомнение в парне, неверие — выплывет или не выплывет? Прием опасный, что и говорить. Может сломать неуверенного в себе молодого человека. Но хоккей — не для слабых духом, не для тех, кто после первой же неудачи опускает руки и без борьбы становится пленником обстоятельств. Тарасов признавал жесткость приема, но считал, что только так можно выяснить, насколько человек готов превозмочь невзгоды, тем более такие простые, по мнению Тарасова, как словесный щелчок по носу. Богинову же он тогда сказал: «Получится. К работе готов».

Через несколько лет, на одном из чемпионатов мира, Коноваленко напомнил Тарасову о тех смотринах. Тарасов сделал вид, будто не помнит этого эпизода: «Не могло быть такого». — «Как не могло? — удивился Коноваленко. — Было. Хорошо помню».

Первый раз Тарасов настоял на вызове Коноваленко в сборную в ноябре 1960 года — в Москве команда играла с канадским клубом. Вызвали срочно: горьковское «Торпедо» играло тогда в Сибири, и Коноваленко спешно вылетел в Москву — из одного часового пояса в другой. Тарасов сразу же спросил: «А что если завтра мы поставим тебя на матч? Или, может, отдохнуть хочешь, устал с дороги?» Коноваленко, конечно, устал — многочасовое ожидание самолета в аэропорту, перелет, другое время. Но попробуй скажи Тарасову «устал», тем более когда речь идет о дебюте в сборной! «Если поставите, буду играть… А чего не сыграть?» — вроде бы даже удивился Коноваленко.

«Меня, — написал Тарасов в книге «Совершеннолетие», — поразил тон ответа, какое-то необыкновенное спокойствие Коноваленко. Это, в общем-то, было странно. В то время мы с глубоким опасением относились к канадцам, ибо побеждали тогда лишь в редких случаях… Я никак не мог уразуметь, почему Коноваленко так спокоен — то ли это спокойствие напускное, то ли ему кто-то сказал о твердом решении тренеров поставить его на предстоящий матч. Чтобы проверить свои впечатления, я через 15-20 минут направился в комнату, где разместился Виктор. Он уже… спал. И тогда я понял, что у нас, наконец, появился вратарь, которого мы долго ждали, — вратарь с крепкими нервами, бесстрашный».

После того как Коноваленко, на день опоздавшего на тренировку сборной, не взяли на чемпионат мира в Стокгольм-69, была еще одна примечательная история.

В разгар чемпионата страны в Горький из Москвы пришел на Коноваленко вызов в сборную. В назначенный день горьковчанин появился в Лужниках.

— Ты зачем приехал? — спросил Тарасов.

Коноваленко не нашелся что ответить:

— Вызвали же меня.

— Ах, вызвали… Тогда завтра иди с утра в ЦК ВЛКСМ. А там посмотрим, как с тобой поступить.

Коноваленко побывал у комсомольцев, потом отправился в Спорткомитет. Встретившийся там Старовойтов удивился: «Ты чего здесь? Тебе давно на тренировке надо быть». В ЦСКА команда была уже на льду.

— Можно раздеваться, Анатолий Владимирович? — обратился Коноваленко к Тарасову.

— Нет!

Ответ вратаря ошеломил. Он взял баул с амуницией и пошел куда глаза глядят. По дороге решил вообще завязать со спортом. Вдруг — крик: «Виктор, остановись!» Подбежал массажист ЦСКА: «Виктор, тебя Анатолий Владимирович зовет». — «Нет, — ответил Коноваленко. — Не пойду. Он же меня прогнал». — «Виктор, но ты же знаешь его, — проникновенно сказал массажист. — Он хотел, чтобы ты прочувствовал… Если я без тебя вернусь, он мне этого никогда не простит».

«Вот каков был Тарасов! — вспоминал потом Коноваленко, в очередной раз в 70-м выигравший в составе сборной чемпионат мира. — Умел балансировать с нами “на грани фола” и добивался своей педагогической цели: нельзя было лучше прочувствовать наказание — лучше некуда!»

Тарасова привлекало в Коноваленко редкое качество: Виктор не умел врать. «Это большое счастье для тренера, — говорил Тарасов, — если его окружают спортсмены, не умеющие врать». Как-то раз Коноваленко отпустили из сборной домой только на два дня. Он вернулся на четвертый. «Мы, — говорил Тарасов, — догадывались, где он был. В Горьком есть такое местечко — Канавино. Кто бывал там, знает, что это». Коноваленко скрывать не стал: «Анатолий Владимирович, виноват. Хотите — накажите, хотите — отчислите. Задержали в Канавине». — «Ну а дома-то как?» — «А дома… Дома я так и не успел побывать». Вот таким людям, рассуждал Тарасов, «хочется прощать».

О нетерпимости Тарасова к любым проявлениям недисциплинированности знали все, кто с ним работал. Истории переходили от одного поколения хоккеистов к другому. Даже с Харламовым, на которого тренер, несмотря на свой крутой нрав, ни разу за все годы работы с ним не повышал голос, вышел один, как говорил сам тренер, «досадный случай, который, как ни парадоксально, только укрепил мое к нему уважение».

Харламов и его партнер по команде нарушили режим. За руку их не поймали, но у Тарасова не было никаких сомнений в произошедшем. Он отдал приказ о наказании обоих. Харламовский товарищ, имени которого Тарасов не назвал, отпирался и, как вспоминал тренер, «канючил до последнего». Харламов молчал. Тарасов спросил у него: «Может быть, ты тоже считаешь себя невиновным?» Харламов ответил, что наказан по делу и вопросов у него нет.

Однажды на предсезонных сборах в Кудепсте после дневной тренировки Тарасов распорядился: «Всем спать два часа». Ветераны Вениамин Александров и Владимир Брежнев зазвали новичков команды — Бориса Михайлова и Владимира Петрова — на пляж. Поиграть вместо сна в преферанс. «Устроились, — вспоминает Михайлов, — за столиком под тентом — красота. Вдруг смотрим, Анатолий Владимирович купаться идет. Нас, конечно, как ветром сдуло. Но Тарасов “засек”. И потом на собрании снимал с меня и Володи Петро ва стружку: мол, если вы не выполняете мои указания, значит, я плохой тренер». Про Александрова и Брежнева не вспомнил, отношения с ветеранами старался не портить. Впрочем, он их по-настоящему уважал. Тарасов при всем его таланте прекрасно понимал, что не только он создал команду, но и она играет и, как говорят, «кормит его».

Глава одиннадцатая КАПИТАН МАЙОРОВ

Конечно же, Тарасов не любил «Спартак». С чего бы ему любить? Точно так же не любят ЦСКА связанные со «Спартаком» тренеры и игроки. Акопян со своим другом юности Борисом Растрепаевым, болевшим за «Спартак», часто ходил по бесплатным пропускам на матчи с участием ЦСКА, и Тарасов в шутку корил Бориса: «И не стыдно тебе? Ходишь на матчи с помощью ЦСКА, а болеешь за “Спартак”».

Но при этом Тарасов считал спартаковскую тройку мощной силой. Один только ее вклад в победу на Олимпиаде-64 в Инсбруке чего стоит! Евгений Майоров сравнял счет в важном матче с канадцами, который советская команда довела до победы, а всего на счету спартаковцев — треть заброшенных олимпийскими чемпионами шайб: 18 из 54. В Борисе Майорове Тарасов видел идеального капитана сборной. Армейско-динамовская «бригада» в сборной с одобрения Тарасова и Чернышева еще в 1962 году признала Бориса своим капитаном. Лишь однажды капитанский знак переходил к Виктору Кузькину — в 1966 году, а потом вновь возвращался к Майорову: капитанствовал он в сборной в общей сложности шесть сезонов. И это не выдумка: в критический момент одного из турниров Тарасов говорил капитану сборной Майорову — негромко, по пути в раздевалку: «Ну, Борис, давай, поднимай народ!» Это не домашняя заготовка, это из разряда тарасовских импровизаций, коих было множество. Он и сам обращался в тот раз к хоккеистам с пламенной речью: «Не все из вас еще вылезли из окопов!..»

Майоров у Тарасова безоговорочно проходил по разряду «настоящих мужчин хоккея». «В сборной, — вспоминал Тарасов, — всегда шло этакое рабочее соревнование между звеньями — по числу голов, количеству и качеству передач, силовых единоборств, приемов обводки… И никто так ревностно, побалуй, не следил за точностью в подведении итогов этого соревнования, как Борис Майоров. И “болел” он не за себя — за спартаковское звено. Крепко переживал, когда они, спартаковцы, уступали — а в те годы в сборной было немало сильных звеньев, укомплектованных именитыми хоккеистами, и, не скрывая, гордился, если удача приходила к ним, если в каком-нибудь матче звено форвардов из “Спартака” становилось сильнейшим. Замечательным игроком был Борис. И, как говорится, ко времени пришелся. В начале 60-х годов мы, тренеры сборной, круто повысили ответственность спортсменов за самодисциплину, добиваясь абсолютно честного выполнения ими долга. И такой игрок-вожак, как Майоров — а мы со временем рекомендовали ребятам избрать его капитаном, — был необходим: спорт, как и сама жизнь, нуждается в живых примерах. Тем более что кроме качеств вожака у Бориса было немало и других чисто человеческих достоинств.

Надо сказать, сначала приобщение к сборной давалось Майорову и другим спартаковцам нелегко. Они привыкли у себя в клубе играть только на импровизационной основе, а здесь понадобилось еще и точное выполнение тренерских заданий. Такая перестройка плюс огромные физические нагрузки на тренировках — было трудно. Однако, уверовав в необходимость этого, Борис не только усердно трудился сам, но и стал примером для многих. Хоккей он любил истово. Никогда не сидел на скамейке спокойно — постоянно рвался в горнило борьбы. А когда выпускали мы его на лед, не выходил — вылетал как на крыльях. Был азартен и самолюбив — уступать ни в чем не хотел никому. В том числе и арбитрам — хоть удаляли Бориса довольно редко, но, по-моему, ни разу в жизни он с их решением не согласился…»

Борис Майоров признаётся, что лично у него «сложились с Анатолием Владимировичем не самые простые отношения». «У него, — говорит он, — был, скажу откровенно, сложный и подчас противоречивый характер; у меня натура — тоже не подарок. Однако это не мешало нам делать все возможное ради побед сборной СССР: ему — как тренеру, мне — как капитану команды. И в то время мне было ясно, что это выдающийся специалист. Впоследствии мне довелось подолгу работать и тренером, и функционером — величие фигуры Тарасова я оценил еще в большей степени».

Однажды Борис Александрович был выбран Тарасовым, не терпевшим благодушия в коллективе, «жертвой», на примере которой тренер повышал «тонус» остальных игроков. Утром перед одним из матчей канадского турне сборной была назначена тренировка. На 9.00. Борис Майоров выехал на лед минута в минуту, и вдруг под сводами хоккейного зала загремел тарасовский голос — акустика при пустых трибунах была что надо: «Молодой человек, вы опоздали на тренировку».

Майоров показал на часы, висевшие над одной из трибун. На них было ровно 9 часов: «Я вовремя явился». — «А я говорю — опоздали! Уйдите со льда и попросите разрешения участвовать в занятии». Майоров покинул лед, но никакого разрешения просить не стал, а молча ушел в раздевалку. Специально спровоцированный Тарасовым конфликт, понятно, быстро был улажен (да и Чернышев, рассказывали хоккеисты сборной, вступился за Майорова). Но, вспоминает Майоров, «игроки после этого старались являться на тренировку заблаговременно, да и вообще не давать Тарасову малейшего повода для придирок». Тарасов и в клубе всегда требовал, чтобы на тренировку игроки являлись заранее и за пять минут до ее начала были на льду.

Константин Локтев, уже побывавший в тренерской шкуре, считал некоторые Тарасовские приемы сомнительными. Но понимал: Тарасов хотел сбить с них «спесь, появившееся чувство незаменимости, чувство постоянного превосходства». По мысли писателя Александра Нилина, «лишал их иллюзии неуправляемости, догадываясь, конечно, что таких больших игроков от этой иллюзии вряд ли надолго излечишь…».

Борис Майоров всегда был для Тарасова желанным игроком. Комментируя в новейшие времена возможное возвращение на лед ветерана, генерального менеджера клуба Сергея Федорова в качестве игрока ЦСКА и предупреждая бывшего хоккеиста о жестоком разочаровании, которое ждет фанатов ЦСКА («В таком возрасте полтора года без тренировок — бездна. Даже выдающимся талантом ее не покроешь»), Майоров рассказал, как однажды сам оказался перед таким же выбором. Закончил карьеру, не играл два года. И вдруг Тарасов предлагает вернуться. Говорит: «Очень нужен левый крайний. Знаю, что ты человек добросовестный, подготовишься. А я гарантирую место в сборной на Олимпиаде-72 в Саппоро». Майоров даже раздумывать не стал: «Анатолий Владимирович, я закончил». «Что б он и не надеялся, — объяснял потом Борис Александрович. — Надо же быть честным по отношению к себе».

С годами Борис Майоров, как он сам признаётся, понял, что с прекращением игроцкой карьеры поспешил. Эмоции тогда — загорелось стать тренером — перебили все разумные чувства. «Спартак» лихорадило. Травма не давала Борису возможности помочь любимой команде. Майоров ушел со льда спокойно. Он свыкся с фактом: травма правой ноги не позволит ему играть в полную силу. Из-за травмы он решил отказаться от участия в чемпионате мира 1969 года в Швеции, о чем заранее уведомил Тарасова и Чернышева. После чемпионата мира, правда, Майоров сыграл несколько матчей внутрисоюзного первенства, но они фактически стали прощальными в карьере игрока.

Начальники из общества «Спартак» и профсоюзные деятели в один голос уговаривали: «Место главного тренера мы для тебя приготовили». Майоров согласился, и его кандидатуру быстро утвердили во всех инстанциях, в том числе в самой главной — горкоме КПСС. Морально он к таким переменам готов не был, но понял это гораздо позже. На второй год работы Майорова в «Спартаке», когда игра у команды не очень-то и клеилась, вокруг тренера, как это частенько бывает, завертелись интриги. Тогда-то Тарасов и выступил в «Литературной России» со статьей «В защиту Бориса Майорова». «Тарасов, — говорит Майоров, — захотел, видимо, объяснить всем, что у меня есть необходимые для тренера качества. А чтобы они проявились в полной мере, нужно время».

А ведь о взаимоотношениях Тарасова с Майоровым ходили порой небылицы. Непростые характеры обоих время от времени становились причиной конфликтов, один из которых привел к отчислению из сборной брата Бориса — Евгения.

Впервые в истории «Спартак» выиграл чемпионат СССР в 1962 году. В решающем матче с ЦСКА за четыре минуты до конца встречи Евгений Майоров сравнял счет — 4:4. Удачный кистевой бросок спартаковца недоброжелатели Тарасова и стали спустя годы называть веским основанием для тарасовской мести.

«Евгений Майоров, — писал, например, журналист Владимир Дворцов, — заброшенной шайбой превратил тренера армейцев из высокомерного недоброжелателя во врага…» «Зная Анатолия Владимировича, — вторит Дворцову историк хоккея журналист Семен Вайханский, — можно удивиться лишь тому, что ему потребовалось целых два сезона, чтобы расквитаться с “обидчиком”».

Так и видится: не спит Тарасов два сезона, не ест, а всё думает: как же отомстить спартаковскому нападающему за заброшенную в ворота ЦСКА шайбу… Но если бы Тарасов мстил всем хоккеистам, забрасывавшим шайбы и забивавшим голы в ворота команд, которые с 28-летнего возраста тренировал, он бы попросту сошел с ума. Что же до той неудачи в 1962 году, то причину Тарасов, как практически всегда он делал при поражениях, искал только в себе и своих игроках. Гол Евгения Майорова был для него всего лишь досадным эпизодом, без которых не обходится ни один турнир. А кроме того, как раз тогда, возглавив вместе с Чернышевым сборную, Тарасов неизменно, и в 1962-м, и в 1963-м, и в 1964 годах вызывал в национальную сборную спартаковскую тройку — братьев Майоровых и Старшинова.

На чемпионат мира 1962 года сборная по политическим причинам не ездила. Через год началось ее триумфальное десятилетие, и Евгений Майоров, в числе прочих, дважды становился чемпионом мира и один раз — олимпийским чемпионом. В общей сложности он провел в составе сборной пять сезонов, сыграл 45 матчей и забросил 19 шайб. Ну а потом, начиная с чемпионата мира 1965 года в Тампере, Евгений в сборной больше не появлялся.

Евгений Рубин в книге «Пан или пропал!» утверждал, будто «тренеры сборной» (Тарасов, а вместе с ним, выходит, и Чернышев) «отводят кандидатуры игроков чужих клубов по корыстным соображениям». Обвинение, что и говорить, серьезное! «Обычно после обеда, — ссылается Рубин на рассказ тарасовского ассистента в ЦСКА Бориса Кулагина, — мы отдыхали на своих койках и беседовали. Верней, Анатолий проверял на мне свои идеи. Однажды во время такого вот послеобеденного возлежания он спросил: “Как считаешь, при наших трех тройках нападения обязаны мы победить в Любляне (на чемпионате мира 1966 года. — А. Г.)?”- “Да, — отвечаю, — обязаны”. — “А двух — альметовской и фирсовской — хватило бы?” — “Думаю, да”. — “И я так думаю. А раз так, на кой ляд мне в сборной готовить противников для ЦСКА? Женьку я отцеплю“. — “А кого вместо него возьмешь?” — “Не все ли равно? Кого-нибудь подберем”».

Этот же рассказ повторяет и Семен Вайханский в «Золотой книге сборной СССР по хоккею». Только у него речь идет о чемпионате мира в Тампере 1965 года, да еще и Кулагина он почему-то называет «свояком» Тарасова, утверждая, что два тренера «были женаты на родных сестрах» (это чистой воды вымысел!).

Спартаковского форварда не было на чемпионате мира в Тампере. На его место взяли Ионова, а в Любляне тройку с Борисом Майоровым и Вячеславом Старшиновым составил Виктор Якушев.

Ну и что из этого следует?

Когда Бобров не берет в Прагу-72 Фирсова и проигрывает там — это, получается, нормально. Когда Кулагин не берет в Катовице-76 Петрова — это тоже в порядке вещей. Когда же Тарасов (вместе с Чернышевым) не берет в Тампере-65 Евгения Майорова с его хроническим вывихом плеча, тренер — деспот и даже, по определению Е. Рубина, «злодей».

Любители домыслов могут сочинять всё что угодно — от нелепой «мести Тарасова» за шайбу, заброшенную в ворота ЦСКА, до «избавления в сборной от ненавистного Тарасову спартаковского духа». Но стоит всё же, думается, придерживаться версии, изложенной братом Евгения Борисом в книге «Я смотрю хоккей». Борис Александрович подробно рассказывает о том, что произошло во время традиционного новогоднего турнира — Мемориала Брауна, проходившего в хоккейном зале американского курорта Колорадо-Спрингс:

«Турнир выдался очень тяжелым. Сборные СССР, Чехословакии и Канады играли между собой в два круга. Сначала мы обыграли и тех и других, а потом потерпели поражение от Чехословакии. Чтобы завоевать первый приз, мы обязательно должны были победить канадцев. А накануне получили довольно серьезные травмы Александров и мы с братом. Положение Женьки осложнилось тем, что он уже страдал одной тяжелой и хронической травмой — привычным вывихом плечевого сустава. При всяком резком столкновении с противником, если плечо не удавалось уберечь, Женька надолго выходил из строя, причем любое движение сопровождалось мучительной болью. А тут, как назло, он повредил другое плечо. Это означало, что на поле он должен был выйти практически безоружным, ведь в нынешнем хоккее беспрерывное силовое единоборство неизбежно, а тем более, когда играешь с канадцами».

Борис Майоров называет характер своего брата «скверным»: «Он вскипает моментально. И тогда его язык намного опережает мысли. Чаще всего он сам потом жалеет о сказанном. Но слово не воробей… Так было и на собрании команды перед тем матчем с канадцами. Александров объяснил ясно, толково и спокойно, почему он не может выйти на поле, и был освобожден. А когда настала очередь Женьки и от него потребовали, чтобы он принял участие в игре, он тут же распалился и вместо того, чтобы рассказать всё, как есть, брякнул:

— Ну вот, буду я еще перед публикой позориться!

Тогда же, на собрании, тренеры обвинили его в эгоизме, пренебрежении интересами коллектива и прочих семи смертных грехах. А он не нашел ничего лучшего, как в ответ нагрубить, да еще и хлопнуть дверью».

Несдержанным, горячим и азартным был и Борис Майоров. Слыл неуступчивым в любом деле. Даже проигрыши в простейшей карточной игре с женой выводили его из себя. Он постоянно спорил на площадке с судьями и сам потом признавался, что за две, как минимум, сотни попыток воздействовать на арбитров ему лишь однажды удалось переубедить рефери.

Из-за семейной несдержанности у братьев порой возникали сложности во взаимоотношениях. «Мы же двойня, — рассказывал Борис, — в детстве дело часто доходило до драки. Да и в командах мастеров тоже случались эксцессы. Однажды мы даже в сборной сцепились, начали друг на друга кулаками замахиваться на скамейке запасных. Дело было на чемпионате мира 1961 года в Швейцарии. Играли против сборной ГДР, и нашему звену во главе с центрфорвардом Вячеславом Старшиновым никак не удавалось отличиться. После одной из смен Женька вдруг попер на меня, я ответил. В итоге чуть не подрались. Наставник сборной Аркадий Чернышев был вынужден отправить нас в раздевалку. Сидим, дышим тяжело, друг на друга не смотрим, — а матч-то идет! Говорю: “Пошли, надо извиниться”. Но Женька уперся и ни в какую: мол, он не виноват. Насилу его уломал…»

Ни Тарасов, ни Чернышев не могли примириться с таким поведением игрока сборной. Они уже тогда, в Колорадо-Спрингс, приняли решение заменить Евгения Майорова, и Тарасов сумел настоять на кандидатуре Ионова. Ничего удивительного в этом нет. Ионова он хорошо знал, видел в нем игрока исключительно надежного, исполнительного, обладающего несомненными бойцовскими качествами, мужественного.

К игрокам мужественным Тарасов питал особые чувства. Однажды сборная играла в Москве на известинском турнире с чехословацкой командой. В концовке второго периода при счете 2:2 в атаке на ворота соперника Виктор Полупанов получил от Сухи удар в лицо — бил защитник наотмашь. Полупанов, несмотря на кровь, хлынувшую из носа и рассеченной надбровной дуги, из эпизода не выключился, продолжал атаковать, получил от партнера шайбу и забросил ее в ворота. Все сидевшие на скамейке сборной вскочили на ноги. Встал и Тарасов, сидевший у бортика. Встал и громко сказал: «Спасибо, Витька!» И — после паузы: «Не за то, что забил каким-то чехам, а за то, что мужество проявил!» После такой шайбы и таких слов сборная взялась за дело и не оставила соперникам ни малейших шансов.

В одном из первых матчей на Олимпиаде-72 в Саппоро Борис Михайлов травмировал колено. Возникли проблемы с внутренним мениском и боковой связкой. Огромная гематома, колено вздулось. Олег Белаковский, легендарный врач советской команды, созвал коллег из других команд, благо жили все рядом, в Олимпийской деревне, — на консилиум. Осмотрев Михайлова, коллеги вынесли вердикт: «Это — на полтора месяца». В спортивных разделах газет всех стран, участвующих в хоккейном турнире Олимпиады, тотчас появились сообщения с том, что Советский Союз потерял лучшего игрока. Михайлов же, передвигавшийся на костылях, сказал Белаковскому: «Делайте что угодно. Но я должен играть. Хочу и буду». «Мы сделали ему, — вспоминает Белаковский, — новокаиновую блокаду, надели на колено фиксирующую повязку. Тарасов и Чернышев выпустили Бориса в третьем периоде матча с поляками. В третьем все обычно устают, меньше силовых приемов. Борю мучили чудовищные боли, но он вышел на решающую игру с Чехословакией и забросил в победном матче шайбу. После Саппоро Михайлов почти месяц провел в больнице».

Тарасов от всех хоккеистов, игравших под его началом, ждал таких проявлений мужества. Ничего хорошего в том, что игрок, вместо того чтобы проходить планомерный и целенаправленный курс лечения в госпитале, под уколами, на фоне нестерпимой боли выходит на лед, а потом на месяц отправляется в больницу, для здоровья нет. Неизвестно, какими могли бы стать для Михайлова последствия произошедшего в Саппоро. Но так уж он воспитан — хоккеем, Тарасовым, партнерами по ЦСКА.

По словам Белаковского, Тарасова «жутко раздражало, когда врачи пытались по медицинским показателям освободить игроков от тренировки». «Реакция, — вспоминает Белаковский, — была примерно такой: “Подумаешь! У меня тоже была такая травма — и ничего, терпел!”» Он не переносил, когда кто-то пропускал тренировки. «Не превращайте команду в госпиталь!» — говорил он Белаковскому. Тот выработал свою тактику. Как-то Харламов получил тяжелую травму бедра. Доктор — к Тарасову: «Хочу с вами посоветоваться. Валерке тренироваться нельзя. Утром он пропустит, а вечером в костюме немного покатается». — «Знаешь, Алик, — ответил Тарасов. — Ты не совсем прав. Команда должна знать, что в строю — все. Поэтому во время утренней раскатки пусть он постоит около тебя, а вечером покатается».

Спортивным врачом Олега Марковича Белаковского фактически сделал Бобров. Он настоял, чтобы его друг, с которым он учился в одной школе в Сестрорецке, был назначен доктором футбольно-хоккейной команды ВВС в 1951 году, когда Белаковский приехал в Москву на медицинские курсы и поселился, как всегда, у Боброва. Тарасов в 1970 году уговорил Белаковского, офицера, работавшего в армейском диспансере, перейти из футбольной сборной в хоккейную. Тарасову всегда хотелось, чтобы в сборной было как можно больше обслуживающего персонала из ЦСКА. Да и врач ему срочно понадобился. До Белаковского с хоккеистами работал врач Алексей Васильев. Его превратили в невыездного после того, как он в присутствии сопровождавшего сборную сотрудника КГБ похвалил в Финляндии местные молочные продукты, сказав, что они гораздо лучше, чем в СССР. «Честно говоря, — вспоминал Белаковский, — перспективе трудиться бок о бок с Тарасовым я не слишком обрадовался. Конечно, тренер гениальный, но знающие люди не скрывали, что работать с ним — все равно что с тигром целоваться».

Тарасов становился невыносимым, когда доктора настаивали на освобождении травмированных или больных хоккеистов от тренировок. Таких, как он, в спортивном мире немало. Они как личную обиду воспринимали появление врачей, принимавшихся объяснять, по каким причинам тот или иной игрок не должен принимать участие в тренировке. Точно так же как Тарасов, бурчали на врачей, а порой раздражались на них и вскипали Константин Иванович Бесков и Валерий Васильевич Лобановский — знаменитые футбольные специалисты. Один из учеников Лобановского Владимир Бессонов, сам, к слову, будучи игроком, выходивший на занятия и принимавший участие в матчах даже травмированный, любил повторять, став тренером, когда-то услышанное от учителя: «Для меня существует только одна травма — перелом. Желательно открытый, чтобы я мог видеть». И с присущим ему юмором добавлял: «От тренировки футболиста могу освободить только при наличии справки. Из морга».

Тренеру Владимиру Плющеву запомнилось, как Анатолий Владимирович, строго отчитывая одного игрока, сказал ему: «Даже если тебе больно, ты не имеешь права показывать это ни соперникам, ни трибунам. В раздевалке сиди и скули, если больно, и разговаривай с врачом. А здесь ты не должен показывать свою слабость. Игрок — это боец».

Белаковскому понадобилось время на то, чтобы найти к Тарасову подход. Поначалу же между ними возникали конфликты. «В 1971 году, — рассказывал Белаковский, — накануне чемпионата мира в Швейцарии сборная проводила товарищеский матч с местным клубом и выигрывала с крупным счетом, то ли 12:1, то ли 14:1. В начале второго периода Владимиру Шадрину черенком клюшки нанесли удар в область почки. Я сообщил об этом тренерам. Чернышев ответил: “Ладно, пусть отдыхает”. Тарасов промолчал. В этот момент травмировался еще кто-то из наших, я поспешил на помощь, а вернувшись на скамейку запасных, обнаружил, что Шадрин снова на льду». После матча Белаковский, попытавшийся узнать, зачем выпускали играть Шадрина, в ответ услышал: «Не ваше дело». Но когда врач на следующее утро собрался отправиться с Шадриным в клинику на обследование, Тарасов прилюдно отчитал Белаковского за то, что тот устроил в команде лазарет и мешает готовиться к чемпионату мира. Белаковский — не робкого десятка, воевал, был ранен, свое дело знал отменно. Вернувшись из клиники, он поднялся в номер к тренерам и сказал: «Если не доверяете, можете сегодня же отправить меня в Москву». Чернышев, которого на зарядке не было, поинтересовался: «Что случилось?» Белаковский рассказал. «И тогда, — вспоминал Олег Маркович, — тихий, интеллигентный Аркадий Иванович благим матом стал орать на Тарасова». Тарасов неделю не разговаривал с Белаковским.

Шадрин же, поставленный к началу турнира врачом на ноги, забросил в Швейцарии 6 шайб и выиграл вместе с партнерами чемпионат. Тарасов извинился перед Белаковским и прилюдно благодарил его. «До последних дней жизни Анатолия Владимировича, — вспоминал Белаковский, — мы сохранили добрые отношения».

Всё тот же журналист В. Дворцов назвал Евгения Майорова «бунтарем». Но это слово здесь никак не подходит. «Бунт» могли бы устроить Борис Майоров и Старшинов, в ультимативной форме отказавшись ехать на чемпионат мира без Евгения. Их, однако, хватило лишь на то, чтобы отправиться на прием к председателю Центрального совета Союза спортивных обществ и организаций СССР Юрию Машину, рассказать ему о своих сомнениях по поводу нового партнера в тройке. Визитеры попросили Машина поговорить с тренерами сборной и уговорить их вернуть Евгения в звено. Машин обещал. Возможно, что действительно поговорил. Но тренеры были непреклонны. И не только из-за демарша в Колорадо-Спрингс. По причине хронической травмы Евгения Майорова тоже. Он из хоккея ушел рано — не было и тридцати. «Сказалась старая травма, которая с годами давала знать о себе все сильнее, — считает Борис Майоров. — Но не последнюю роль сыграло и уязвленное самолюбие… Женька, чувствуя себя ничем не хуже нас со Старшиновым и продолжая играть вместе с нами в “Спартаке”, должен был на время мировых чемпионатов и международных турниров отходить в сторону и уступать свое законное (так считали и он, и мы) место кому-то другому». Борис Александрович, правда, допускает, что в его суждениях можно усмотреть признаки пристрастности, поскольку речь идет о его брате: «И все же я настаиваю не своем: судьбу моего брата решили соображения не деловые».

«У нас, — отмечал Борис Майоров, — был авторитет игроков, а состав определяли авторитетные тренеры, которые объясняли нам, что играть в тройке, по их мнению, должен Ионов, а не Евгений Майоров. И точка. И что после этого мне со Старшиновым оставалось делать — голодовку или забастовку объявлять? Хотя в душе мы, конечно, переживали, что с нами на чемпионате нет Жени, с которым нам играть, понятно, легче, чем с новобранцем тройки».

И еще одна цитата. «Никогда не шел против тренеров, — говорит Борис Майоров. — Состав на турнир определяют наставники, это закон. Но если бы вместо Евгения поставили игрока, который был явно сильнее, никаких вопросов бы не было. Ионов замечательный человек, но не смог заменить брата. На том чемпионате мира он мучился с нами, а мы с ним. Старшинов его так задергал, что Ионов прямо на скамейке запасных заплакал. Анатолию Семеновичу нужны были подходящие партнеры. Ведь выиграл он олимпийское золото в 1968 году вместе с Евгением Мишаковым и Юрой Моисеевым. Не могу понять, чем тогда руководствовался тренерский штаб. Да, наставники не должны объяснять хоккеистам свои решения. Но со мной и Старшиновым могли бы посоветоваться. Хотя бы объяснить причину. Более того, в СССР, если ты выпадал из обоймы первой сборной, тебе давали шанс реабилитироваться во второй команде. Брат сыграл одну встречу, стал лучшим хоккеистом по ее итогам. Но его отцепили и от второй сборной. Видимо, боялись, что он и дальше будет играть в том же духе. Придется брать обратно, а не хотелось».

У Тарасова своя точка зрения и своя правда: «…Расскажу, как Анатолий Ионов попал в сборную страны в 1965 году. Перед началом первенства мира по хоккею, которое проходило в небольшом финском городке Тампере, стало ясно, что в сборной открылась вакансия: Евгений Майоров не может выступать в ее составе. В то время как все его товарищи, непрерывно совершенствуя свое мастерство, с каждым годом играли всё надежнее и увереннее, Евгений не рос как хоккеист. Он и раньше был значительно слабее своих партнеров по звену, но мы вынуждены были мириться с этим: не было более сильной замены. Но вот несколько хоккеистов по классу своей игры достали Евгения. Кроме того, и это очень важно, изменился характер нашей игры: современный хоккей требует, чтобы каждый спортсмен был бойцом. А Евгению не всегда хватало силенки и выдержки.

Были выдвинуты два кандидата — Анатолий Ионов и Юрий Моисеев. Оба они играют в одной тройке ЦСКА. Я не раскрою, видимо, большой тайны, если расскажу, что вначале тренерский совет склонялся в пользу Моисеева. Юрий — талантливый, очень быстрый хоккеист. Прирожденный крайний нападающий. Необыкновенно устойчивый на коньках, он после самых резких столкновений с защитниками все-таки умудряется не потерять шайбу, может эффективно обойти нескольких соперников и создать голевую ситуацию. Своей подвижностью Моисеев буквально вымучивает соперников.

Всеми качествами опасного нападающего обладает и Анатолий Ионов. Правда, проявляются они у него менее эффектно. И поэтому, играя в одном звене с Моисеевым, Анатолий как-то теряется на фоне бурной, темпераментной, искрометной игры Юрия. Создается зрительное впечатление, что Моисеев играет просто лучше. И потому на его долю так часто достаются аплодисменты зрителей.

Однако все эти хорошие качества Юрия Моисеева подчас мешают ему. Увлекаясь индивидуальной игрой, он может порой и забыть о товарищах, передержать шайбу, опоздать с пасом. Нам же в сборной команде нужен был спортсмен, который, играя рядом с Вячеславом Старшиновым, хоккеистом, как нам подсказывало чутье, “среднего и ближнего боя”, то есть с хоккеистом, особенно опасным вблизи ворот соперника, был бы в состоянии постоянно создавать Старшинову условия для взятия ворот, сам оставаясь как бы в тени.

И потому звено это усилилось не только оттого, что Ионов заменил Евгения Майорова, но и оттого, что в новом амплуа еще ярче засверкал талант Старшинова. Я сомневался, что Юрий Моисеев сможет до конца подчиниться такому тренерскому замыслу. Но был уверен, что Ионов при его скромности и необыкновенной доброжелательности к людям, при его внимательнейшем отношении к товарищам, при его искреннем желании всегда играть так, как это нужно коллективу, с этой задачей справится.

Так и получилось. Анатолий успешно дебютировал в чемпионате мира и играл, прямо скажем, здорово».

Ионов рассказывал, что Старшинов и Борис Майоров, огорченные тем, что в тройке нет больше Евгения Майорова, доводили его «до слез». «То пас не дадут, то пробросят шайбу специально мимо, — вспоминал он. — Вне катка вообще не разговаривали». Ионов хотел даже отказаться от поездки на чемпионат мира. Когда сказал об этом Тарасову, у того брови взлетели: «Что-о-о-о?» Тарасов и Чернышев поговорили со спартаковцами, и тройка эта на чемпионате мира сыграла классно.

Вопрос о том, кому играть в спартаковской тройке, возник и перед чемпионатом мира 1966 года в Любляне. Решился он не сразу. Борис Майоров и Старшинов «нацелились» на Фирсова. Тарасов и Чернышев сошлись на том, что пусть решает команда. Но Фирсова при этом Тарасов уже видел только вместе с Викуловым и Полупановым. Анатолий Владимирович попросил Локтева переговорить со спартаковцами. Локтеву удалось убедить их в том, что Фирсов им не нужен, поскольку они оба, как и Фирсов, любят играть впереди. А кто же тогда сзади? «Лучше Виктора Якушева не найти, — сказал Локтев. — Он и сзади сыграет, и впереди». Локтев вспоминал, что на собрании команды идею о Якушеве озвучил Борис Майоров.

…На центральной аллее Ваганьковского кладбища Тарасов и Евгений Майоров лежат неподалеку друг от друга. У Тарасова 10 декабря день рождения, для Евгения Майорова это дата смерти. Борис Майоров навещает обоих.

«Анатолий Владимирович, — говорит Борис Александрович, — внес огромный вклад в становление и развитие нашего хоккея. Он велик хотя бы потому, что оставил после себя наследство. Например, печатные труды, хотя сейчас они могут показаться спорными. В России были и другие знаменитые тренеры — Эпштейн, Пучков, Бобров, но никто из них после себя такого наследства не оставил.

Единственный, кто, достигнув высочайших результатов и совершив революционные преобразования в тренерских подходах к “канадскому хоккею”, уделил повышенное внимание популяризации любимого вида спорта в стране и тому, чтобы собственные наработки остались в целости и сохранности, послужив будущим поколениям. Тарасов был очень творческим человеком, он не давал покоя ни себе, ни подопечным. Под его руководством хоккеисты переживали интересную трансформацию. Пока играли, костерили его, как могли: мол, диктатор, паразит. Но стоило ребятам закончить карьеру, как отношение к тренеру тут же менялось. Все к нему обращались за помощью, и ко всем он относился по-доброму, старался помочь. “Да нет, это великий человек!” — звучало теперь в его адрес».

Глава двенадцатая ЗА ПОМОЩЬЮ К НАУКЕ

До прихода науки в хоккей — частичного, как во второй половине 60-х — первой половине 70-х годов, или всеобъемлющего, как сегодня, — необходимо было понять, как создать систему упражнений, которая за полтора тренировочных часа даст оптимальный эффект. Это как раз то, что сумел сделать Тарасов. Он намного опередил время. Придуманная им система тренировок определила значительную часть успеха его команд и вывела хоккей на иной уровень.

Еще в середине 60-х годов, первым в мировом хоккее, Тарасов уловил наиболее характерную тенденцию развития игры — ее интенсификацию. Расшифровывается термин просто: выполнение большего количества технико-тактических элементов в единицу времени по сравнению с недавним прошлым. Ускоряются бег, быстрота мышления, быстрота выполнения тактических приемов. Тарасов первым обосновал теоретически и применил на практике поточный метод тренировки, представляющий, по мнению Вячеслава Колоскова, «наибольшие возможности в увеличении плотности тренировочного занятия».

И Тарасов пришел к выводу: настала пора серьезно вовлечь в тренировочный процесс науку. Время он, бесспорно, всегда опережал и опередил настолько, что его и в первые десятилетия нового века все еще догоняют. Знания, опыт, подвижнический образ жизни, беззаветное служение хоккею, интуиция, основанная на поразительном понимании законов развития спорта, — всё это позволило Тарасову практиковать такие вещи, которые начали постепенно осознавать лишь спустя несколько десятилетий.

Интерес Тарасова к спортивной науке поддержал Михаил Давидович Товаровский. Он помог тогда определиться с темой диссертации Колоскову, будущему руководителю советского, а затем российского футбола. Окончив Институт физкультуры, Колосков остался на кафедре футбола и хоккея преподавателем и задумался о теме диссертации. Выбрал футбол. Однажды его пригласил к себе Товаровский и сказал: «У нас все о футболе пишут. Сто диссертаций уже защитили. Ваша будет сто первой. А между прочим, один мой друг ждет не дождется толковых научных работ по хоккею». — «А кто этот ваш друг и что конкретно ему надо?» — поинтересовался Колосков. Товаровский хитро сощурился: «Он у нас в школе тренеров учился и сейчас вроде кого-то тренирует. Тарасов его фамилия, Анатолий Владимирович. Слышали о таком?»

«Он встал и пошел к трезвонившему телефону, — вспоминал Колосков, — а я еще долго стоял с раскрытым ртом. Слышал ли я о Тарасове? Это почти то же самое, что спросить, слышал ли я о Пушкине». Колосков, с Тарасовым не знакомый, постоянно бывал на матчах ЦСКА, следил за этой командой, симпатизировал ей и тренеру, хорошо знал несколько тарасовских методических пособий, одно из которых, «Поточный метод тренировки в хоккее», стало настольной книгой для многих тренеров. «Неужели этот умный, фанатично преданный своему делу человек чего-то в деле этом не знает? Неужели ему нужна какая-то помощь?»

Через полмесяца Товаровский вновь пригласил Колоскова к себе. «Захожу, — вспоминает Вячеслав Иванович, — и вижу в его кабинете великого Тарасова! Он пожал мне руку. Не садясь, прохаживался по диагонали кабинета, как вдоль бортика. Заговорил, обращаясь ко мне на “ты”, но в этом не было ничего обидного. Мне это даже импонировало. Я чувствовал, что он хотел вести наш разговор как бы на равных».

Тарасова интересовала роль биологических ритмов в жизни человека вообще и спортсмена в частности. «Вот команда: играет, на взлете, равных ей нет, — рассуждал он. — А потом — бац, и сдыхает! И обиднее всего, когда это случается в конце самых ответственных матчей». — «У производственников, — заметил Товаровский, — есть такой термин — усталость металла». — «Понимаю, к чему ты это говоришь, — живо откликнулся Тарасов. — Мы не боги, мы не всесильны. Но можно ли управлять… — Тарасов прокрутил пальцем по воздуху синусоиду — …вот этими самыми всплесками спада и активности? Можно ли делать так, чтобы пик формы отдельных игроков и команды в целом пришелся на тот период, который нам нужен?»

Постановка вопроса оказалась для Колоскова неожиданной. Он замешкался с ответом и тут же услышал от Тарасова: «Не люблю молчунов! Говори четко и ясно, берешься за эту тему или же я буду искать кого-то другого?» Под таким напором у Колоскова вырвалось, как он говорит, помимо его воли: «Молчание — знак согласия». Тарасов засмеялся: «Ну и хорошо. По рукам».

У Тарасова была собрана «кое-какая статистика», имелись некоторые наработки, сделанные в процессе многочисленных тренировочных занятий. Осталось, как он сказал, «всё это систематизировать и вычленить закономерность». Всё также стоя допил чай, распрощался и быстро вышел из кабинета Товаровского, бросив уже в дверях: «Детали тут сами уточняйте. У меня на них времени совсем нет».

В те времена в Московском институте физкультуры работала большая группа талантливых ученых — биофизиков, кибернетиков, математиков, биохимиков. Лев Матвеев известен как автор монографии о тренировочном процессе в подготовительный, соревновательный и переходный периоды, его методиками пользовался Юрий Власов. На кафедре физиологии трудился профессор А. Гуминский, рядом с которым заметными работами выделялся В. Михайлов. Математическими формами исследования в теории спорта занимался профессор В. Зациорский, исследованиями скоростно-силовой подготовки спортсменов — Ю. Верхошанский. Украшением кафедры биохимии был ученый с мировым именем Н. Волков. Вез боязни ошибиться можно сказать, что подобного созвездия светил и близко не было ни в одном научном центре исследования спорта в мире.

«К сожалению, — говорит Колосков, — в конце 80-х — начале 90-х годов знания этих и многих других ученых оказались невостребованными, попросту говоря, никому не нужными в возникших новых общественно-политических условиях. И многие из них, желая остаться в профессии, были вынуждены покинуть Россию. Их с радостью приняли в странах, достижениям которых в спорте мы вынуждены сегодня смотреть в спину».

На труды именно этих ученых в 70-е годы опирались тренер амстердамского «Аякса» Штефан Ковач, а также Валерий Лобановский, Олег Базилевич и Анатолий Зеленцов, упорядочившие тренировочный процесс в киевском «Динамо». Имена Матвеева, Верхошанского, Волкова, Зациорского вспоминают при случае выдающиеся западноевропейские футбольные тренеры Арриго Сакки, Жозе Моуриньо, Марчелло Липпи…

Верхошанский полтора десятилетия работал в Италии. Его постоянно приглашали читать лекции тренерам Испании, Франции, Португалии… А тех, кому он читал лекции и кого учил, стали звать в Россию, чтобы они учили российских специалистов. Воистину, нет пророка в своем отечестве.

Жозе Моуриньо, творчески подходящий ко всем научным рекомендациям, рассказал в дни первого появления в «Челси» журналисту российского журнала «PROспорт» Дмитрию Навоше: «Я хочу что-то оставить в футболе после себя, сделать его лучше. У вас в России был великий методолог — Матвеев, и его наработки были прорывом в области подготовки спортсменов. Спросите у других европейских тренеров, его все знают. Какое-то время и я работал по Матвееву, потому что его идеи были правдой. Но сейчас я знаю другую правду, я сам ее открыл и готовлю команду иначе. К примеру, Матвеев утверждал, что нельзя начинать предсезонную подготовку на высоком уровне интенсивности, — а я начинаю».

По просьбе Товаровского Матвеев стал научным руководителем у Колоскова, назвавшего диссертацию — без влияния Тарасова не обошлось — «Исследование условий сохранения высокой игровой работоспособности в длительном соревновательном периоде на примере хоккея». «Матвеев, — вспоминает Вячеслав Иванович, — сказал мне примерно следующее. Хоккеисты играют восемь месяцев в году — соревновательный период. Восемь месяцев держать пик формы невозможно. Задача твоя как ученого, методиста подобрать такую методику тренировки, которая если бы и допускала колебания (без них не обойтись), то с минимальной динамикой. С подъемами, рассчитанными на самые важные матчи и турниры сезона, со спадами, конечно, но без провалов». И по договоренности с Тарасовым в качестве экспериментальной базы был выбран ЦСКА.

Это сейчас спорт вообще и футбол с хоккеем в частности без науки немыслимы. В те же времена Тарасов фактически стал в мировом хоккее первым тренером, решившим прибегнуть к помощи научных достижений. Тарасов понимал, и в этом понимании опередив коллег, что за наукой в спорте, развивающемся с предельной интенсивностью, будущее. Самое время — вторая половина 60-х годов — завязывать с ней дружеские отношения. Откладывать нельзя. Потом будет поздно.

Юрий Королев, соратник Тарасова, называет тренера аналитиком от Бога. Вместе они работали с 1962 года, когда по инициативе Анатолия Владимировича была создана комплексная научная группа при сборной СССР, и возглавил ее Королев. Тарасов еще в середине 50-х годов пришел к выводу, что одних визуальных наблюдений за матчами, на основе которых специалист вправе выстраивать умозаключения по игре, ее характеру, направленности, качественным характеристикам игроков, уже маловато. Необходимы дополнительные объективные количественные показатели, то есть сухие, беспристрастные цифры. Историческая поездка в Канаду подтвердила тарасовские выводы. Он привез из-за океана целую сумку протоколов матчей с хозяевами, справочных данных, дополнительных материалов по каждому игроку НХЛ. От показателей, зафиксированных в послеигровых протоколах, разбегались глаза. Постепенно набор этих показателей, регулярно дополняемых другими, Тарасов стал внедрять в работу со своей командой.

«Мы искали те самые количественные параметры, которые могли бы помочь проанализировать игровые действия хоккеистов, — рассказывает Королев. — Искали, пробовали, ошибались и в конце концов находили то, что улучшало качественные характеристики». Тарасов называл эти пробы «педагогическими наблюдениями».

Как-то раз Тарасов попросил Королева посчитать количество бросков за матч у форвардов первой тройки ЦСКА и сборной — Михайлова, Петрова и Харламова. «Собранная информация, — вспоминает Королев, — озадачила: Петров крайне редко сам угрожал воротам. На разборе игры Тарасов обратился к нему:

— Ну что, Володя, совсем нет у тебя бросков. Это не годится!..

Но потом Тарасов и Королев пришли к выводу: невозможно оценивать эффективность действий нападающего только по количеству бросков, ведь они друг от друга отличаются по степени опасности для ворот соперника. И от подсчета индивидуальных бросков отказались, потому что, по словам Королева, «такая информация искажала реальную картину игры и снижала качество тренерского анализа проведенного матча». Количество, помноженное на качество, — вот что Тарасов ставил во главу угла при анализе всевозможных показателей — командных и индивидуальных.

Нападающий может два раза за матч бросить по воротам, забить один гол, получить от репортеров высокие оценки за результативность, но при этом никто не вспоминает, что его звено ни разу не реализовало численный перевес, проиграло свой микроматч, а у самого форварда отрицательный показатель полезности по системе «плюс-минус». «Пустые, ничем не подкрепленные рассуждения Тарасов не воспринимал, — говорит Королев. — Процесс его исследования хоккея никогда не прекращался. На достигнутом не успокаивался и не позволял этого своим помощникам и своим игрокам».

Тарасов привез Колоскова в Архангельское, где располагалась тренировочная база клуба, собрал в зале команду и сказал, представляя гостя: «Это свой человек. Признаюсь, чистых теоретиков не жалую. У Колоскова ноги поломаны на футбольном поле, по шайбе он бить умеет, а главное — есть свежие идеи в голове. Я с ними ознакомился, согласился. Будем эти идеи совместно воплощать в жизнь. Считайте Колоскова одним из нас. Думаю, споемся». На летних сборах в Кудепсте хоккеисты попытались было взять 26-летнего диссертанта в оборот. Рагулин, Кузькин, Брежнев несколько раз предлагали ему: давай, мол, наука, сбегай за винцом. «Я понимал, — говорит Колосков, — что поддаваться нельзя, что это провокация — втянуть меня, а потом сделать заложником ситуации. Я отказался раз, два, а потом они от меня отстали как от бесперспективного в этом отношении помощника». Тарасову, понятно, Колосков ничего не сказал.

Изо дня в день — в течение двух лет! — Тарасов заставлял своих подопечных выполнять указания Колоскова, выяснявшего, какие энергозатраты несет спортсмен при той или иной физической нагрузке, как они согласуются с предельными возможностями организма. Предстояло оценить около 400 упражнений по атлетизму вне льда и более 200 — на льду. Под неумолимое тарасовское «надо!» хоккеистам надевали маски, вешали специальные мешки за спину. При помощи газоанализатора выясняли, с какой интенсивностью «сгорает» кислород, сколько килокалорий затрачивается на выполнение того или иного упражнения. Прикрепленные на тело игроков датчики фиксировали работу сердца, состояние давления.

«Нагрузки, — вспоминает Колосков, — придумывались Тарасовым на тренировках нешуточные. Хоккеисты брали тяжелые металлические «клюшки» (грифы от штанг), гоняли по настилу двадцатикилограммовые “шайбы” — блины от штанги, бегали вверх-вниз по скамьям пустующих трибун. Мне надо было определить оптимальность дозировок, темпа, рассчитать время пауз, необходимых для восстановления сил».

Две ситуации, в которых Тарасов предстал потрясающим психологом, поразили Колоскова.

Тарасов никогда не опаздывал на тренировки. Напротив, приезжал во Дворец спорта за 30-40 минут до их начала и к такому же графику призывал игроков. «Однажды, — вспоминает Колосков, — оставалось минут пятнадцать, а его — неслыханное дело! — нет. Помощники начинают подготовку к занятиям сами, я, как и положено, прикрепляю датчики к груди Толи Фирсова, настраиваю аппаратуру. За десять минут до начала тренировки появляется Тарасов. Губы сжаты, брови сдвинуты. Яростно оглядывает всех, решая, видимо, к чему придраться. Потом начинает срывать с Фирсова присоски и кричит в мой адрес: “Вы (обращение на “вы”! — высшая степень проявления недовольства) тут затерроризировали всех — цифры, графики! Наука должна живой работой заниматься, понятно? Чтобы отдачу видно было!”» Настроение у Колоскова — хуже некуда. За всё время тренировки Тарасов ни разу не взглянул в его сторону, а после занятия буркнул: «Зайди ко мне». И там, в своем кабинете, весело: «Ну, задержался, случилось такое. А ты что, хотел, чтобы игроки об этом опоздании судачили? Нет, пусть лучше о тебе говорят».

Колосков, не скрывая обиды, спросил у Тарасова: «Может, мне уйти из команды, заниматься исследованиями где-нибудь в другом месте?..» Тарасов оборвал его на полуслове: «Ты ничего не понял. Иди за мной». И они пошли в раздевалку, где хоккеисты ждали Тарасова для подведения итогов тренировки. «Я сейчас Колоскову, — сказал Тарасов, — всыпал по первое число! Он с вами, как с балеринами работает. Жалеет! Вон Фирсову поставил датчики, а тот катается вдоль бортика, прохлаждается. Сачковать не позволено никому! В общем, так: слушать науку беспрекословно, выполнять все его рекомендации и выкладываться на сто процентов! А теперь — по тренировке…»

Энергетика, магия Тарасова были мощнейшими. Спустя час после тренировки к Колоскову подошел Фирсов: «Тарасов прав. Мы действительно иногда сачкуем. Вот и я сегодня. Ты не стесняйся, пожестче с нами будь». Наслушавшись Тарасова, Фирсов совершенно забыл о том, что перед занятием задержавшийся тренер сорвал с него датчики и тренировался он без аппаратуры. «Тарасову, — резюмировал Колосков, — хоккеисты верили больше, чем самому себе».

Тонкий психолог, Тарасов мог при всей команде всыпать по первое число и сильнейшим игрокам. Когда Юрий Королев удивился, почему тренер публично, причем частенько без весомого повода, распекает лидеров ЦСКА, Тарасов ответил: «А что ж ты хочешь, чтоб я игрока третьего звена призвал к порядку? Вот я одернул Фирсова, и считай, что это сигнал для остальных ребят, для тех, кто значительно уступает ему в мастерстве».

Второй эпизод из психологического арсенала Тарасова, свидетелем которого стал Колосков, произошел на базе в Архангельском. Тренер позвал его на разговор в преддверии матча с основным соперником ЦСКА — «Спартаком». «Вячеслав, — начал Тарасов, — если исходить из результатов четырех последних игр, как думаешь, победим мы завтра или нет?» Четыре матча кряду ЦСКА с легкостью выиграл с общим счетом 22:1, причем единственную, ни на что не влиявшую шайбу пропустил в последней встрече. По мнению Колоскова, результаты эти не имели никакого отношения к предстоявшему матчу — слишком уж разнился уровень соперников. Об этом он и сказал Тарасову. «Вот! — воскликнул Тарасов. — И ты ничего не понимаешь! А я тебе так скажу: мы можем завтра проиграть именно потому, что выдалась такая удачная результативная серия. Игроки будут спать на поле, они психологически не готовы к драке, они уже чувствуют себя великими. А если игра сразу не заладится и они потеряют кураж — всё! Тогда ни кнутом, ни пряником ситуацию не переломить. Команде немедленно нужна встряска, внутренний конфликт. Вздрючить надо моих самых-самых. Уловил?» — «Как — вздрючить? — удивился Колосков. — За что?» Он и не предполагал, что можно устроить встряску после четырех подряд выигранных матчей.

«А вот смотри за что!» — произнес Тарасов и на глазах изумленного Колоскова принялся священнодействовать. Разворачивалось настоящее представление. Услышав чьи-то шаги по коридору — а время было послеобеденное, тихий час, — Тарасов поднял палец вверх и полушепотом вымолвил: «Капитан наш. Виктор Кузькин. Он-то мне и нужен для начала». Тарасов открыл дверь, в проеме действительно появилась фигура Кузькина. Колосков признавался, что ни до, не после он никогда не сталкивался с тем, что тренер по звуку шагов узнаёт своих игроков.

«Ты куда?» — спросил Тарасов. «Бутылку воды взять, Анатолий Владимирович». — «Зайди на минутку». Тарасов подвел Кузькина к макету хоккейной площадки: «Как так получилось, что из-за тебя, прославленного нашего капитана, шайбу пропустили? Почему ты под нее не лег?» Тарасов говорил о единственной шайбе, пропущенной ЦСКА в четырех победных матчах, так, словно гол этот по меньшей мере решил судьбу чемпионата страны. «А я-то при чем? — искренне удивился Кузькин. — Тут Брежнев должен был сыграть — его зона». Позвали Брежнева. «Анатолий Владимирович, — сказал он, услышав обвинения в свой адрес, — Полупанов же на нападающего шел, я принял правее, чтобы ему не помешать». Позвали Полупанова… «Минут через десять, — вспоминает Колосков, — в кабинете Тарасова стоял невообразимый гвалт: полкоманды яростно обсуждало, как могло получиться, что шайба влетела в их ворота. Споры продолжались и после ухода игроков из кабинета тренера — доносились из коридора. Когда мы остались одни, Тарасов с удовлетворением сказал: “Всё. ‘Спартак’ завтра ‘порвем’”». И действительно — «порвали».

Буквально накануне Олимпиады-64 в Инсбруке советская сборная проводила контрольный матч с рядовым австрийским клубом. После двух периодов чемпионы мира проигрывали 2:5. Хоккеисты ожидали разгона в перерыве, но Тарасов с Чернышевым в раздевалку даже не зашли. Разгон игроки устроили себе сами. Слов и выражений не выбирали. Третий период играли на уязвленном самолюбии. Выиграли, конечно, но и урок запомнили.

Во время турне сборной по Канаде в конце 1967 года слабо и даже как-то безвольно играла тройка Полупанова. Тарасов не шумел на них, но «подзадорил» Фирсова и его молодых партнеров простыми словами: «Вы слишком рано уверовали, что едете на Олимпиаду в Гренобль». Подействовало.

Тарасов всегда очень тонко чувствовал психологическое состояние спортсмена, а во время игры — особенно. В игровых ситуациях состояние каждого хоккеиста меняется в зависимости от того, как действует команда, звено, сам игрок. Тарасов, обладая феноменальной интуицией, никогда не убирал палец с «пульса» этого состояния. Иногда он создавал искусственные микроконфликты. «Боря, — говорил он Кулагину, — что-то у нас команда стала спокойная. Не нравится мне эта ситуация». — «А ты, — отвечал ему Борис Павлович, — отпусти завтра игроков домой, и всё будет нормально». Анатолий Владимирович отпускал хоккеистов по домам, кто-то обязательно попадался на нарушении режима, и Тарасов удовлетворенно «подкручивал гаечки», назначая дополнительные тренировки и будоража команду. Организация подобных искусственных конфликтных ситуаций — дело тонкое. В командных видах спорта без них, видимо, не обойтись. Они позволяют в максимально возможной степени управлять коллективом, особенно — лидерами, на которых, помимо прочего, возлагается обязанность по управлению остальными игроками.

Работа, проводившаяся Колосковым, Тарасова полностью устраивала. Он получил дополнительные — объективные — данные и полезные методические наработки. У них сложились неплохие личные отношения. Они не раз обсуждали дела после парной, за рюмкой отменных, собственноручно приготовленных Тарасовым настоек на черноплодке, клюкве, лимоне и на смородиновых почках.

Как-то раз оказались вместе в Саратове. После бани, устроенной тогдашним тренером местной хоккейной команды Робертом Черенковым, Колосков затеял с Тарасовым разговор о своей научной работе, к которому давно готовился. «Я тогда, — рассказывает Колосков, — впервые высказал сомнение в том, что эффективность разработанных мною методик для хоккея в целом можно доказать, экспериментируя только с одной, причем самой продвинутой командой. Для чистоты эксперимента необходимо провести исследования с клубом, идущим где-то в середине турнирной таблицы».

Провести Тарасова было невозможно. Он подозрительно, из-под бровей посмотрел на Колоскова и спросил в лоб: «Куда намылился? Уж не в “Крылышки” ли?» «Крылья Советов» к тому времени возглавлял Борис Кулагин, ушедший из ЦСКА (Тарасов предлагал ему остаться вторым, но Борис Павлович не захотел) и мечтавший о чемпионском титуле с новой командой. Колосков, предвкушая взрыв со стороны Тарасова, ответил честно: «В “Крылышки”». Тарасов же спокойно сказал: «Что же, по большому счету ты прав. Иди к Кулагину. Но в баню будем продолжать ездить!»

Когда коллеги спрашивали Тарасова, как быть, если тренер чего-либо не знает, Тарасов отвечал: «Узнать. Проконсультироваться. Всерьез заняться самообразованием, стараться постигать буквально всё, что имеет отношение к профессии».

Однажды Тарасов обнаружил, что его новая тактическая идея, внедренная в систему командных действий, вошла в противоречие с физическими возможностями игроков. Тренер тогда разрабатывал варианты, которые намеревался использовать во встречах с канадскими профессионалами. О проведении таких встреч он думал постоянно. Тарасов задумался о том, как повысить занятость игроков в единицу времени. Он придумал систему игры, предусматривавшую активные, скоростные, челночные действия звена с шайбой и без шайбы с участием всех игроков пятерки, в том числе и защитников. «Готовились мы к этому последовательно, — писал он. — Довели скоростной режим игры ведущих звеньев до 25-30 секунд. Высоки были и пульсовые обороты у хоккеистов: 160-200 ударов в минуту». ЦСКА стал действовать по-новому и всегда побеждать. «И вдруг, — вспоминал Тарасов, — у хоккеистов уже во втором периоде стал проявляться игровой спад. Врач докладывает — игроки не восстанавливаются, им нужен более продолжительный отдых».

Тарасов отправился на кафедру физиологии Института физкультуры, предварительно договорившись с профессором Владимиром Фарфелем. Тарасов знал, к кому обращаться за помощью. Владимир Соломонович, один из основоположников отечественной физиологии спорта, выдающийся специалист в области физиологии труда, основатель и руководитель разветвленной научной школы спортивной физиологии, постоянно работал со сборными страны. Им было разработано немало теоретических рекомендаций, внедренных в спортивную практику. Профессор на встречу с Тарасовым пригласил коллегу — Александра Гуминского. «Они внимательно меня выслушали, — вспоминал Тарасов, — и предложили ввести в тренировочный процесс хоккеистов виды спорта, усиливающие МПК — максимальное потребление кислорода спортсменом. Рекомендовали гладкий бег, велосипед при средних пульсовых оборотах». За рекомендацию Тарасов поблагодарил, но «с предложенными лекарствами согласиться не мог». Тарасов практически не признавал средств, мало связанных с игрой, и попросил Гуминского помочь ему поставить эксперимент по усилению МПК, но не за счет гладкого бега или велосипеда, а в игровых рамках тренировочного процесса. Поставили и получили эффект, решивший проблему усиления работоспособности и восстановления хоккеистов.

«Шанс ошибиться, назвав ЦСКА чемпионом страны 1972 года, практически равен нулю», — еще в декабре 71-го писал еженедельник «Футбол-хоккей». За 19 туров ЦСКА не потерпел ни одного поражения. Тарасов сумел так подготовить команду, что для нее не составило заметного труда — внешне, во всяком случае, — победно пройти с августа по декабрь сквозь исключительно насыщенный календарь, вместивший в себя сразу несколько турниров.

Тренер ленинградского СКА Николай Пучков констатировал, что произошло это «благодаря тому, что московские армейцы всю свою хоккейную жизнь привыкли много и интенсивно тренироваться. Каждое тренировочное занятие А. Тарасова сродни самому напряженному матчу чемпионата. Игра ЦСКА еще раз показывает, насколько велика нагрузка у хоккеистов этого клуба, и, честно говоря, было бы совсем недурно, если бы тренеры других команд, в том числе и нашей, подумали над увеличением нагрузок для своих хоккеистов».

Пучков практически повторил то, что отмечал шведский тренер Арне Стремберг, побывавший по приглашению Тарасова на тренировках ЦСКА (они с Тарасовым дружили и бывали друг у друга в гостях в Стокгольме и Москве). «Меня нелегко удивить, — рассказывал швед об увиденном, — но такое случилось, когда я наблюдал за подготовкой советской клубной команды к сезону. Темп, смена ритма, обилие разнообразных упражнений. А ведь это происходило перед началом сезона. Я, конечно, понимал, что Тарасов до этого подготовил команду физически, но как бы то ни было, за десять дней он ввел ее в форму». Когда Стремберг начинал стыдить игроков шведской сборной за недостаток скоростных качеств и выносливости, они со смехом отвечали ему: «Арне, если хочешь, чтобы мы тренировались по тарасовским конспектам, плати нам дополнительно — за каждую тренировку! У русских тренировочные нагрузки выше, чем в игре».

«Ты знаешь, — говорил швед Вернер Перссон журналисту Николаю Вуколову, — у наших менталитет особый. Даже Анатолий Тарасов, этот новатор игры, общепризнанный гигант, при всем его авторитете не смог бы работать с нашими хоккеистами. Тарасов был слишком суров, требователен, даже жесток. Он мог разъяриться, наорать, устроить разнос. А с нашими такое не пройдет. Они никогда не смогут смириться с неограниченным тренерским диктатом».

Работавшего в стокгольмском бюро АПН Перссона, считавшего Тарасова своим хоккейным учителем, переводившего статьи и книги тренера на шведский язык, с легкой руки Анатолия Владимировича все советские хоккеисты и тренеры, приезжавшие в Швецию, звали «Володей». Учителем же Вернер считал Тарасова потому, что учил — в свободное от основной работы время — шведских мальчишек из клуба АИК играть по-тарасовски: коллективно, технично, на высоких скоростях, тренируя с ними быстрый и неожиданный, всё более забываемый ныне, и не только в Швеции, скрытый пас.

Перссон, скорее всего, прав. Не смог бы, думается, Тарасов, привыкший к беспрекословному подчинению и диктаторству, работать и в совершенно изменившихся условиях в своей стране — в условиях «тоталитарной демократии». Не для его натуры и отношения, построенные только на циркуляции денег. Не принял бы он их.

Нагрузки, которые задавал Тарасов, Александр Рагулин всегда вспоминал с содроганием: «Работали до седьмого пота, хотя и знал главный, что все ребята и без того матерыми были. Но он только приговаривал: „А вы как думали? Талант — это наказание“. И в то же время Анатолий Владимирович часто всех собирал на своеобразные посиделки, интересовался, как живем, какие проблемы. На этих встречах все обиды забывались, о трениях вспоминали с улыбкой».

Тарасовскую систему тренировок, основанную на простом принципе: уроки следует выполнять ежедневно и не по разу в день, выдерживали не все. Происходил вполне нормальный для спорта высших достижений естественный отбор. Михайлов на первом же подготовительном сборе, не выдерживая тарасовских экзекуций (а чем не экзекуция таскать на себе Петрова, весившего на 15 килограммов больше Михайлова, и приседая при этом по 10-15 раз?), пришел к Кулагину и сказал, что больше не может и готов отправиться в любую армейскую команду, хоть в хабаровскую. «Держись, — ответил Кулагин. — Выживешь — будешь играть, а нет — мы тебя и так отчислим».

Даже двужильному Мишакову было очень трудно, когда приходилось заниматься в атлетическом зале со штангой, гирями и утяжеленными — до 20 килограммов — поясами. Не говоря уже о знаменитой лестнице в Кудепсте, которую все тарасовские питомцы ненавидели лютой ненавистью. А еще Тарасов запускал игроков в лес, издавая боевой клич: «Бей канадцев!» — и настраивая хоккеистов на жесткую силовую борьбу. Они с разбега втыкались плечом в сосну, с которой, как рассказывал Мишаков, «слетало столько шишек, что их можно было собирать корзинами».

В 1968 году Федерация хоккея СССР организовала тренерские курсы, пригласив на учебу 66 человек. Основными лекторами стали Тарасов и Чернышев. После тарасовского выступления, как всегда яркого, аргументированного, заставляющего думать, недовольные рассуждали: «Нам бы что-нибудь попроще. Где уж нам учиться у ЦСКА». По мнению Анатолия Кострюкова, «в тренерской среде постоянную прописку получила теория, быстро ставшая популярной. Победы ЦСКА объяснялись только наличием “своего льда” и концентрацией в этой команде одаренных хоккеистов». Отговорки, что называется, на все случаи жизни! Учиться же у Тарасова следовало, как предлагал Пучков, методам тренировок, позволяющих отменно готовить хоккеистов в подготовительный период.

Тарасов с его гиперболизированной требовательностью к качеству занятий тонко чувствовал, когда на тренировке следует смягчить, сбавить обороты, дать игрокам перевести дух. Он никогда не объявлял об этом, не произносил ожидавшееся хоккеистами указание: «А теперь — пауза!» Устраивал передышку иными способами. Как только в разгар сверхинтенсивной тренировки Тарасов видел, что пора несколько сбавить темп, он мог, проезжая мимо стоявшего у бортика Юрия Королева, полушепотом бросить: «Юра, уйди с катка, вернись через пять минут и скажи громко: “Анатолий Владимирович, вас к телефону…”». Королев так и поступал. Тарасов со льда уходил, игроки в присутствии оставшегося ассистента главного тренера позволяли «себе передышку — сокращали количество повторений или выполняли упражнения менее добросовестно». Тарасов через несколько минут возвращался, делал недовольное лицо и с напускным удивлением обращался к хоккеистам: «В чем дело, Александр Павлович?! Толя, Толя Фирсов, где огонек в глазах?!» «То был, — говорит Королев, — один из тарасовских приемов, позволявших разрядить обстановку и дать игрокам передышку».

Глава тринадцатая ДЕМАРШ В ЛУЖНИКАХ

11 мая 1969 года произошло событие, для советского спорта невероятное, никогда не случавшееся — ни до этой даты, ни после нее. Во время решающего матча чемпионата страны по хоккею между ЦСКА и «Спартаком» армейский тренер Тарасов увел команду в раздевалку и готов был вообще прекратить игру. И это в присутствии на трибунах многочисленных начальников во главе с генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Брежневым, известным болельщиком хоккейного ЦСКА.

Что же произошло?

В том сезоне внутренний чемпионат проходил по странной формуле. Сначала 12 команд сыграли друг с другом в два круга, а потом первая шестерка, с учетом набранных на предварительном этапе очков, сражалась за титул и призовые места. ЦСКА в «турнир шести» вошел в роли лидера. Единственным серьезным конкурентом в том чемпионате у ЦСКА был «Спартак», который в 1968 году возглавил Николай Карпов — после четырехлетнего пребывания на посту главного тренера этой команды Всеволода Боброва и короткого отрезка, когда спартаковцев тренировал Евгений Майоров. В предварительном турнире сначала победил ЦСКА (4:1) — спустя некоторое время после выигрыша у спартаковцев в финале традиционного тогда предсезонного турнира на призы газеты «Советский спорт» (6:5), затем — «Спартак» (5:4). Для «Спартака», да и не только для него, каждая победа над ЦСКА становилась незабываемым событием, о котором вспоминали годами.

К проигранному (4:5) матчу у ЦСКА, к «великому сожалению» Тарасова, не было возможности подготовиться по-настоящему. Дефицит времени не позволил команде хотя бы немного отойти от выезда в Новосибирск, Свердловск, Уфу и Горький — за 11 дней ЦСКА провел семь матчей. На изменении расписания матчей армейский клуб настоял сам — предстояло турне в Японию, и встречу со «Спартаком», по словам Тарасова, хоккеисты ЦСКА «в какой-то степени проиграли, еще не выходя на лед». Сказались и неготовность физическая, и психологический фон. Команда в поездке с исключительно жестким графиком матчей с соперниками так измоталась, что играть со «Спартаком» по-настоящему не могла. «Даже в те моменты, когда мы вели в счете, — признавал Тарасов, — спартаковцы переигрывали нас. Для того чтобы стратегия была воплощена на поле, нужно свежее войско и большое воодушевление. На сей раз у нас не было ни того ни другого. Я не собираюсь оправдываться, но думаю, что игра сложилась бы по-иному, если бы нам дали как следует отдохнуть после поездки». Тарасов нисколько не лукавил, когда называл «Спартак» «великой командой», которая не всегда играет стабильно, не всегда показывает высокий класс, но всегда демонстрирует готовность сражаться до последней секунды. «Я никогда не видел спартаковцев потерявшими волю к победе», — говорил Тарасов.

Перед заключительным этапом чемпионата спартаковцы отставали от ЦСКА на два очка. А накануне того самого решающего матча уже опережали соперника — на одно очко. В игре, фактически оказавшейся финальной, «Спартаку» достаточно было для выигрыша титула сыграть вничью.

Незадолго до скандальной встречи, 5 мая, ЦСКА выиграл в исключительно напряженном матче с «Динамо» Кубок СССР. «Спартак» в полуфинале был остановлен динамовцами. Карпов не скрывал, что поражение его совершенно не расстроило. За Кубок, конечно, побороться хотелось, но еще больше хотелось получить достаточное время для подготовки к главному матчу сезона — с ЦСКА.

Начало скандальной встречи было за «Спартаком». Еще в первом периоде Валерий Фоменков и Вячеслав Старшинов забросили две шайбы, оставшиеся без ответа. Во втором периоде ничья (0:0), а в третьем с самого начала, с гола Владимира Викулова, ЦСКА принялся «рвать» «Спартак». За мгновение до сигнала о смене ворот (согласно тогдашним правилам, в третьем периоде команды через 10 минут менялись воротами) Владимир Петров счет сравнял. По поводу этой шайбы и разгорелся скандал. Заброшена она была по всем правилам, когда на табло до смены ворот оставалась секунда игрового времени. Можно предположить, конечно, что кем-то была поставлена задача спровоцировать Тарасова. Если так, то задача эта была успешно решена. Но более вероятно, что всё произошло случайно, и уже постфактум тарасовские враги воспользовались оказавшимся в их руках подарком.

Николай Карпов утверждал, что «табло, как потом выяснилось, управлял болельщик ЦСКА», но не привел ни одного факта, подтверждавшего это. Когда главный арбитр встречи Юрий Карандин подъехал к судейскому столику, для того чтобы внести в официальный протокол имя хоккеиста, забившего гол, ему, как вспоминал он спустя годы, «неожиданно сообщили, что табло показывает неправильное время и что уже был дан сигнал на перерыв, причем сигнал был дан по контрольному секундомеру». Гол Карандину пришлось отменить. Арбитр на льду не имеет права оспаривать решения судей-хронометристов. Никто до матча и во время его не предупредил команды о том, что часы на табло неисправны. Когда же после игры их проверили, оказалось, что вся система отсчета времени работала, как и прежде, до ситуации с незасчитанным голом, безупречно.

Борис Майоров, игравший в том матче, первопричиной тарасовского демарша называет чрезмерные эмоции тренера. Даже не задумываясь о возможных санкциях, Тарасов забыл тогда обо всем на свете — о зрителях, о телезрителях, о присутствии на игре Брежнева и — самое главное! — о том, что имело непосредственное отношение к хоккейной игре. Мысль о несправедливости, совершенной по отношению к его команде, не позволила тренеру предвидеть дальнейшее развитие событий на площадке.

Между тем возникшая на полчаса с лишним пауза была как воздух необходима спартаковцам, уже — это все видели — проседавшим под серьезным давлением ЦСКА. «Спартак» в третьем периоде оказался прижатым к своим воротам. «На ребятах не было лица, — вспоминал Николай Карпов. — Их просто колотило. Даже мою надежду и опору Бориса Майорова. ЦСКА постоянно давил, мы из последних сил судорожно отбивались. Счет стал 2:1. Дотянуть бы до смены ворот…»

«Перерыв пришелся нам очень кстати, — подтверждает Борис Майоров. — Мы неспешно катались по льду, отдыхали, а у бортика в это время кипели разбирательства между Тарасовым и судейской бригадой. Вердикт арбитра оставили в силе. Матч продолжился. Но атакующий порыв армейцев уже потух, и мы без особого труда довели матч до победы». Не стоит забывать и о том, что ЦСКА наказали двумя минутами штрафа за немотивированную остановку матча. На соблюдении этого правила рьяно настаивал Карпов.

По свидетельству вратаря Александра Пашкова, находившегося тогда в запасе и готового в любой момент заменить Владислава Третьяка, после матча Тарасов в раздевалке сокрушался: «Ребята, матч проиграл я. Мы бы их дожали, но я дал им передышку».

Как признавался Николай Карпов, победы над ЦСКА были для него вдвойне приятны, ведь именно у Тарасова в ЦСКА он начинал свой путь в большой хоккей. В 1951 году спартаковский воспитанник Карпов был призван в армию, попал в ЦДСА, но задержался там ненадолго. Тарасов был тогда играющим тренером. Когда однажды перед вторым карповским сезоном в армейском клубе команда переезжала с тренировочной базы на основной каток, Карпову как молодому игроку поручили нести инвентарь. «По пути, — вспоминал Карпов, — пристал Мухортов — не знаю, помнит ли кто такого игрока? Дай ему клюшку и дай. У тебя, мол, целая охапка, куда тебе столько. Так он меня достал, что я выдернул первую попавшуюся и отдал — только бы он отвязался. И надо же такому случиться — это была клюшка Тарасова! Когда он обнаружил пропажу, выстроил всю команду и рыком: “Куда делась моя клюшка?” Все молчат. Я понял, что лучше признаться по-хорошему. Говорю: “Я взял”, — “Десять дней гауптвахты, — мгновенно назначил Анатолий Владимирович и добавил: — И чтобы духу твоего здесь не было!”» Карпов оказался в Ленинградском ОДО. У него там стало получаться. Спустя время он заиграл во второй сборной в паре с Сологубовым. Тарасова, по словам Карпова, вызывали к руководству: «Ну как же ты упустил такого?» — «Да, — признался Тарасов, — променял масло на маргарин».

Спустя годы после демарша тогдашний капитан ЦСКА Виктор Кузькин говорил, что, окажись он на месте Тарасова, поступил бы точно так же. Он рассказал, что Николай Озеров, который довольно часто вел репортажи с матчей прямо от бортика, подозвал к себе во время возникшего перерыва его и Вячеслава Старшинова и, протянув микрофон, спросил: «Вы слышали объявление диктора о том, что время берется по контрольному секундомеру?» Старшинов сразу же ответил: «Конечно, слышал!» А Кузькин: «Да никто, кроме Славы, этого объявления не слышал». «Мы были в шоке, — вспоминал Кузькин. — А можете себе представить состояние Тарасова? В раздевалке он стоял мрачнее тучи, считал, что произошла вопиющая несправедливость. И в эмоциональном порыве совершил такое, что в обычной игровой ситуации никогда бы себе не позволил. Кстати, Локтев в середине 70-х сделал то же самое, что и Тарасов. В Филадельфии за Харламовым устроили настоящую охоту, да и других не щадили. Судья же делал вид, что ничего не происходит. Локтев дал указание игрокам покинуть площадку». (Стоит заметить, что по возвращении ЦСКА в Москву Тарасов отчитал Локтева за неверное, по его мнению, решение.)

Нина Григорьевна вспоминала, что когда увидела по телевизору, как ее муж уводит команду с площадки, встала перед телевизором на колени. Режиссер телетрансляции часто показывал крупно лицо негодовавшего Тарасова, и жена обратилась к нему буквально с мольбой: «Толя, пойми, ты же задерживаешь главу нашего государства». «Очень тогда испугалась», — повторяла она.

Татьяна Тарасова была на матче со своей подругой Надеждой Крыловой, балериной Большого театра. По ее словам, отец подчинился лишь после того, как в раздевалку Дворца спорта пришел порученец от министра обороны Андрея Гречко. Подчинился потому, что носил форму, — приказ есть приказ. «Был страшный момент, — пишет Татьяна Анатольевна в сборнике «Всё о моем отце», мысленно обращаясь к отцу, — когда ты вышел из служебного подъезда стадиона, где у входа собралась огромная толпа болельщиков. Они хотели растерзать тебя. А ты шел напролом, словно танкер, рассекающий волны. Люди свистели, галдели, хватали тебя за волосы (я видела это!), рвали одежду, а ты продолжал идти, мрачно уставившись в одну точку и даже никак не отбиваясь от рук, норовивших сделать тебе больно. Мне впервые стало страшно за тебя, и одновременно я испытывала какую-то необъяснимую гордость, что ты вот так идешь напролом, прорывая чужую ненависть и злобу своей силой, своей мощью, одним мускульным движением, как будто не замечая всех криков и оскорблений. Ты только сказал: “Дайте детям сесть в машину. И я отвечу на все интересующие вас вопросы”. Нам дали протиснуться в “Волгу”. Толпа отпрянула, потом снова обступила машину и подняла ее вместе с нами. А потом как-то враз отпустила, и мы тихонечко поехали. Это сейчас на бумаге выглядит, будто я кино по кадрам рассказываю, а в тот момент было по-настоящему страшно».

О том, что происходило во время длительного перерыва в матче, журналисту и писателю Николаю Долгополову рассказывали работники «Лужников»:

«Брежнев был в гневе. Вызвали кого-то из спортивных руководителей. Члены Политбюро с аппетитом и от нечего делать истощали заготовленные съестные и прочие запасы, и тут срочно потребовалось подкрепление официантов, уборщиц посуды. Нервничала охрана: в ложе появились новые люди. Приносили съестное, а ведь “не положено”. На столе генсека всё должно было быть заранее проверенным, апробированным».

Спортивные власти с подачи властей партийных отреагировали моментально. «Это что же, Павлов в своем хозяйстве порядок не в силах навести?» — передали слова Брежнева бывшему комсомольскому секретарю, брошенному на спорт. А быть может, и не было этих слов и Павлов сам решил выслужиться. Ни для кого не было секретом, что Брежнев Павлова недолюбливал.

Для начала Павлов подключил газету своего ведомства — «Советский спорт». Евгений Рубин, возглавлявший тогда в издании отдел спортивных игр, в своих мемуарах не решился прямо сказать, что газета получила указание из Комитета по физкультуре и спорту «размазать» Тарасова. «Прессе, — дипломатично написал Рубин, — положено на такие ЧП реагировать. Но как? Мы знали: связываться с Тарасовым — себе дороже стоит. Наутро выяснилось, что коллеги из других газет сочли за лучшее промолчать». Но следующий день пришелся на понедельник, а по понедельникам в советские времена выходила только одна газета — «Правда». Так что «других газет» попросту не было. Но вот поразительное совпадение: в тот понедельник, 12 мая 1969 года, на последней полосе «Правды» была напечатана давно подготовленная антитарасовская статья трех журналистов (в том числе и Рубина). Об этой статье — отдельный разговор. Стоит отметить лишь, что в текст статьи была заверстана короткая информация о воскресном инциденте.

Евгений Рубин фактически признался, что испугался подготовить обличительный в отношении Тарасова текст для «Советского спорта» за своей подписью: «Я тоже не решился побрить этого влиятельного и мстительного человека от своего имени, а избрал обходной маневр». «Мстительным» Тарасов назван для красного словца. Хорошо знавшие Анатолия Владимировича люди, в частности Вячеслав Колосков, убеждены: в чем в чем, а в мстительности Тарасова обвинять — последнее дело. Он был вспыльчивым, порой до невыносимости, чрезмерно эмоциональным, но — не злопамятным, быстро отходил. «Обходным» же «маневром» стала написанная Евгением Рубиным заметка под рубрикой «Реплика» и под заголовком «…И сохранить достоинство» — за подписью Николая Сологубова (который, по словам журналиста, говорил о случившемся «матерными словами»). «Инцидента, подобного тому, который произошел во время воскресного матча ЦСКА — “Спартак”, — говорилось в опубликованной во вторник 13 мая заметке, — кажется мне, не знает история нашего хоккея. И мне, человеку, вся жизнь которого связана с командой ЦСКА, который около десятка лет был ее капитаном, особенно больно, что виновником случившегося стали мои одноклубники. Но я не хочу упрекать команду и ее хоккеистов: они выполняли указание своего старшего тренера. И мне тем более горько, что имя этого старшего тренера — Анатолий Тарасов, тот самый Тарасов, который столько раз вел и приводил ЦСКА и сборную страны к выдающимся победам».

Рубин пишет, что Сологубов, уйдя из хоккея и с воинской службы, «перестал скрывать ненависть к своему первому учителю». «Ненависти» в словах защитника, ставшего выдающимся игроком во многом благодаря Тарасову, не обнаружить даже с помощью мощного увеличительного стекла. Перевод, сделанный журналистом с «матерного», вполне вписывался в рамки задания, полученного газетой от Сергея Павлова. Тем более что дополнением к тексту Сологубова стала редакционная заметка. Коэффициент смелости и на этот раз оказался очень «высоким» — подписать заметку побоялись.

Она между тем легла в основу спорткомитетовского пресс-релиза. Именно «Советский спорт» фактически предложил отобрать у Тарасова звание заслуженного тренера СССР. «Это звание, — резюмировал безымянный автор (не исключено, что им, как и в случае с Сологубовым, был тот же Евгений Рубин), — присваивают лишь людям, которые не только высоко эрудированы в своем виде спорта, но и являются подлинными педагогами, воспитывающими в своих питомцах лучшие качества советского человека, в том числе и своим собственным примером. В связи с этим возникает вопрос: достоин ли этого высокого и обязывающего звания тренер А. В. Тарасов?»

Вопрос поставлен после того, как в редакционной заметке на него уже был дан ответ: «…В печати, на заседаниях президиума Всесоюзной федерации, в руководящих физкультурных органах А. Тарасову неоднократно указывали на факты пренебрежительного отношения к хоккеистам, судьям, зрителям. Однако А. Тарасов не считался с критическими замечаниями в свой адрес, расценивал каждое из них едва ли не как личное оскорбление. Таким образом, его поведение во время воскресного матча — отнюдь не случайность. Только на этот раз оно больно ударило по интересам 14 тысяч зрителей и миллионов телезрителей, смотревших матч. Кстати, 35-минутная непредвиденная задержка в игре нарушила программу Центрального телевидения на целый день. Не подействовало на А. Тарасова и вмешательство руководителей отдела хоккея Всесоюзного комитета и Федерации хоккея СССР, которые терпеливо объясняли ему, что судьи действуют в полном соответствии с правилами, и приглашали лично посмотреть на показания контрольного секундомера.

Заслуживает осуждения грубость и бестактность А. Тарасова по отношению к судьям матча — молодым людям, один из которых является инженером, а другой — рабочим, отдающим свое свободное время тому самому делу, которому посвятил себя и тренер Тарасов…»

Павлов сообщил в ЦК КПСС, что «в последнее время т. Тарасов уверовал в свою непогрешимость и безнаказанность, все чаще проявляет заносчивость и высокомерие, пренебрежительное, а подчас и оскорбительное отношение к спортсменам, тренерам и судьям, нетерпимость в любой форме критики своих действий».

А затем на заседании коллегии Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР Тарасов был лишен звания «Заслуженный тренер СССР». Спорткомитет выпустил пресс-релиз с обязательной публикацией в спортивной прессе. Газета «Советский спорт» опубликовала спорт-комитетовскую депешу (привезенную в редакцию курьером) 16 мая, еженедельник «Футбол-хоккей» — 18 мая.

«11 мая с. г., — говорилось в выпущенном из стен Спорткомитета информационном сообщении под заголовком «За нарушение спортивной этики», — во время заключительного матча на первенство страны по хоккею между командами ЦСКА и “Спартак” старший тренер команды ЦСКА А. В. Тарасов грубо нарушил нормы спортивной этики. Оспаривая решение судейской коллегии, не засчитавшей шайбу, заброшенную игроком ЦСКА, А. В. Тарасов запретил команде выходить на поле для продолжения встречи.

Матч был прерван на 35 минут, что, естественно, не могло не вызвать самой резкой отрицательной реакции со стороны миллионов поклонников хоккея, следивших за ходом игры.

Таким образом, последний матч первенства страны, который должен был стать подлинным праздником для всех любителей спорта, был омрачен. Тщательное рассмотрение всех обстоятельств, в том числе изучение видеомагнитофонной записи матча, неопровержимо доказывает, что судейская коллегия, не засчитав шайбу, заброшенную командой ЦСКА после истечения времени первой половины третьего периода, приняла правильное решение.

А. В. Тарасов, несомненно, внес большой вклад в развитие хоккея в стране. С его именем связаны многие победы на чемпионатах мира, Европы и Олимпийских играх. Однако за последнее время А. В. Тарасов, уверовав в свою непогрешимость, стал проявлять нетерпимость к критике своих неправильных действий, заносчивость и высокомерие, он неоднократно оскорблял судей, пренебрегал советами своих коллег-тренеров.

Федерация хоккея СССР терпеливо разъясняла А. В. Тарасову недопустимость такого поведения и неоднократно осуждала его неправильные действия.

На заседании коллегии Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР А. В. Тарасову не хватило принципиальности и мужества для того, чтобы дать правильную оценку своим действиям, несовместимым с нормами поведения советского тренера-педагога.

Учитывая все эти обстоятельства, коллегия Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР приняла решение лишить А. В. Тарасова почетного звания “Заслуженный тренер СССР”».

Это звание Тарасову было присвоено (удостоверение № 44, выдано 29 апреля 1957 года) приказом председателя Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР Николаем Романовым (№ 302 от 4 августа 1956 года).

Сразу же заговорили о том, что Тарасов воспринял наказание на удивление хладнокровно. Это не так. Выдающийся тренер был ошеломлен. Татьяна Тарасова вспоминает, что она дважды в жизни видела отца плачущим. Первый раз это было тогда, когда во время автомобильной аварии, случившейся во время поездки на юг, маленькой Тане дверной ручкой автомашины пробило голову. Второй — когда Тарасов вернулся домой после заседания коллегии. Он всем телом рухнул на кровать и заплакал.

Тарасов отправился в Скатертный переулок, не сомневаясь в том, что будет наказан. Но он и представить не мог, какое наказание придумал для него Павлов. Тарасов, называющий в телефильме о себе свой лужниковский демарш «безобразным поступком», предполагал, что получит строгий выговор, что его оштрафуют (о штрафе Анатолий Владимирович говорил в 1991 году, но в советские времена системы финансовых штрафов не существовало). Снимут с работы, наконец, размышлял тренер.

Но Павлов, сославшись на указание сверху и показав при этом многозначительно глазами на потолок, нанес жестокий удар. Тарасов был уверен в том, что никакого указания сверху не было — просто Павлов хотел выслужиться перед Брежневым. «Не имеете права, — ответил Тарасов. — Я воспитал пятьдесят чемпионов мира, а заслуженного давали даже за одного». А уже после принятого решения, уходя, сказал возмущенный: «Принесете мне на блюдечке с голубой каемочкой. А я работать не буду».

Рассказывают, что Павлов вызвал после заседания коллегии Аркадия Чернышева и сообщил ему, что Тарасов в сборной работать больше не будет. Ответ Чернышева был лаконичным: если Тарасову не вернут звание и отлучат от сборной, то он, Чернышев, на чемпионат мира команду не повезет. Павлова, затеявшего большую интригу против Тарасова, такой ответ не мог не напугать: сборная была на ходу, выигрывала один чемпионат мира за другим, в скором времени предстояли Олимпийские игры, фиаско на которых Павлову бы не простили.

В фильме «Хоккей Анатолия Тарасова» сам Тарасов, вспоминая этот эпизод, обратился к Чернышеву со словами благодарности: «Аркадий, спасибо тебе, конечно, что ты был солидарен со мной. Ты тоже отказался от работы в сборной команде. Потом кто-то уговорил меня вернуться в сборную. Наверное, тот же Аркадий и сказал: ладно, шут с ними!»

Со всем этим совершенно не стыкуется еще одна история, поведанная Евгением Рубиным в мемуарной книге «Пан или пропал!». Встреча Рубина с Чернышевым состоялась, по словам журналиста, через несколько дней после той скандальной игры. «Мы побеседовали, — пишет Рубин, — и он пригласил меня перекусить в ресторане “Динамо”. К обеду заказали графинчик водки. Выпив первую рюмку, Чернышев сказал: “Ну до чего же вы, журналисты, трусливая публика! Всё готовы Тарасову простить”. — “А вы ‘Советский спорт’ разве не читаете? — возразил я. — Там всё поставлено на свои места”. — “Ты о заметке Сологубова? Да она такая маленькая, что ее и не заметишь. Про эту сволочь полагалось целую страницу написать. И дать заголовок похлеще”.

Старая газетная дисциплина сохранилась у меня и поныне, — продолжает Рубин. — Оттого и употребляю тут эпитет “сволочь” вместо куда более сочного, но из “заборного жанра”, который использовал обычно хладнокровный Аркадий Иванович. Его тон не вызывал сомнений: есть у «первого сокола» немало претензий ко “второму”».

В одном доме с Тарасовым жил начальник канцелярии министра обороны Советского Союза генерал-лейтенант Калинин. После инцидента в Лужниках Александр Гомельский, будучи хорошо с генералом знакомым, поднялся к нему в квартиру и подробно рассказал о том, что произошло. Гомельский упирал на стремление Тарасова биться за ЦСКА, за честь клуба, унижать который хоккейный тренер никому не собирался позволять. И — тем более — прощать унижение.

Калинин, по всей вероятности, уже утром следующего дня доложил министру обороны Гречко. Тот, публично поступок Тарасова не одобряя — история произошла все-таки в присутствии Леонида Брежнева, тайно наградил Тарасова именным оружием — охотничьим ружьем ИЖ-58 — за преданность армейскому спорту (с гравировкой: «Полковнику Тарасову от министра обороны»). Довольно скоро, в октябре, восстановили и звание заслуженного тренера СССР. После восстановления Тарасов сказал: «Понимаю, за что отобрали. Не понимаю, за что вернули».

На протяжении пяти месяцев в ЦСКА была любопытная картина: старший тренер заслуженным не был, а его ассистент Кулагин, получивший высокое звание после чемпионата мира 1969 года за воспитание армейских хоккеистов, — был.

О снятии звания оповестили шумно, проведя артподготовку по травле тренера на страницах «Советского спорта». О восстановлении сообщили скупо, в короткой информации, размещенной в еженедельнике «Футбол-хоккей» под заголовком «Хроника»:

«Решением коллегии Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР от 30 октября старшему тренеру хоккейной команды ЦСКА, заслуженному мастеру спорта А. В. Тарасову восстановлено звание заслуженного тренера СССР».

Подаренное же Гречко ружье однажды чуть не пригодилось. Какие-то негодяи разорвали обивку двери квартиры Рахили Моисеевны, мамы выдающегося пианиста Владимира Крайнева, мужа Татьяны Тарасовой, и написали несмываемой краской «Жиды». Анатолий Владимирович обожал сватью. Врач по профессии, она всю войну провела на передовой, одна вырастила гениального сына. Узнав об антисемитской выходке, Тарасов пообещал Иле (так звали Рахиль Моисеевну в семье): «У меня есть ружье, подаренное министром обороны. Я перееду к тебе и буду отстреливаться».

Возвращаясь же к скандальному матчу, стоит привести мнение одного из лучших арбитров мирового хоккея Юрия Карандина. Карандин, надо сказать, познакомился с Тарасовым при весьма любопытных обстоятельствах. Арбитр вместе с коллегой и земляком из Новосибирска Борисом Литвиновым реферировал в Ленинграде матч СКА с ЦСКА. Это было почти в самом начале судейской карьеры Карандина на таком высоком уровне. Игру организовали на открытом воздухе, соорудив хоккейную коробку перед одной из трибун стадиона имени Кирова — прямо как в годы зарождения хоккея с шайбой в СССР, на футбольном поле. То, как матч складывался, Тарасова не устраивало, он нервничал, а когда Карандин в сложнейшей ситуации засчитал четвертую заброшенную в ворота ЦСКА шайбу (один из ленинградских хоккеистов в этот момент находился в площади ворот, куда его затолкал московский защитник), Тарасов обрушился на Карандина.

«Молодой человек!» — вспоминал Карандин громогласное обращение к нему тренера. Карандин был осведомлен о том, что «такое обращение свидетельствует о крайней степени тарасовского негодования». «Молодой человек! — повторил Тарасов. — Непозволительно шутить с такой командой, как ЦСКА! В этой команде выступают выдающиеся игроки советского хоккея. Вам оказано большое доверие, высокая честь судить игру такой команды, а вы допускаете разные штучки…»

Матч в итоге завершился ничьей (4:4). Огорченный результатом Тарасов не стал возвращаться в Москву вместе с командой, отправил ее поездом, а сам поехал в аэропорт. Там-то они и встретились — Тарасов и Карандин с Литвиновым, ожидавшие рейс до Новосибирска. «Тарасов, — вспоминает Карандин, — как ни в чем не бывало, подошел ко мне и, улыбаясь, сказал: “Я немного погорячился” (это к вопросу о мстительности и злопамятстве, приписываемых Тарасову. — А. Г.). А потом, как бы оправдываясь, добавил про свою команду: “Мерзавцы, такой день мне испортили”. Смысл этих слов я понял позже. Оказалось, что у него был день рождения! Но тогда я этого не знал. Можно представить мое состояние: сам Тарасов чуть ли не извиняется передо мной, юнцом! И я пустился в объяснения: как затолкали ленинградца в ворота, где находились московские защитники, когда влетела шайба… Но это Тарасова уже не интересовало. С тем мы и расстались».

Тарасовские недоброжелатели непременно назовут этот короткий разговор очередным проявлением артистизма со стороны тренера: матч-то уже, дескать, состоялся, вспять события не повернуть, а на будущее неплохо привлечь молодого судью на свою сторону. Но так истолковывать поведение Тарасова могут лишь те, кто заведомо предвзято относится к тренеру. Между тем Тарасов никогда не юлил и всем — от высокого начальника до начинающего арбитра — говорил в лицо всё, что думал. Если бы он был убежден в неправоте Карандина, тот получил бы в аэропорту сполна. Но в том-то и дело, что отходчивый Тарасов знал: судья в этом эпизоде сработал верно.

Так вот, о матче в «Лужниках». Карандин рассказывает, что он «долго размышлял о том, почему Тарасов так поступил. Ведь он знал, что высшее руководство страны не простит ему этого поступка. Ведь формально судейская бригада была права. Формально…».

И по прошествии времени Карандин делает вывод, во многом объясняющий последующие действия властей — партийных и спортивных:

«Тарасов, теперь я в этом уверен, был 11 мая стопроцентно прав. Судья чистого времени должен был давать сигнал о перерыве не по контрольному секундомеру, а по времени на табло. Если бы табло сломалось — тогда другое дело. Но, как позже выяснилось, табло было абсолютно исправным. Я уверен, что гол бы, в конце концов, засчитали. Если бы не вмешались люди, которые ненавидели Тарасова и мечтали хоть как-то ему “насолить”. Уверен, что на судей-хронометристов тогда было оказано давление. Все знали, что он уведет команду в знак протеста, несмотря на то что на матче присутствует сам Брежнев. И все знали, что за этим последует».

В фильме «Хоккей Анатолия Тарасова» Анатолий Владимирович, вспоминая тот матч, назвал судью «жуликом». Вряд ли он имел в виду Карандина. Говорил, скорее всего, вообще о «судейском жульничестве» в той встрече, приведшем по вине арбитра-хронометриста к незасчитанному голу в спартаковские ворота, забитому честно, без нарушений правил и в отведенные регламентом секунды. «Понимал, что жульничество, — признавался позже Тарасов, — но это понимание не давало мне, как тренеру, права так поступать. Сейчас мне стыдно за тот поступок».

Карандин тогда никак не мог повлиять на решение судьи-хронометриста. Шайбу после сигнала с судейской лавочки нельзя было засчитывать. «И мы, судьи, — говорил позже Карандин, — были правы, и Тарасов был по-своему прав. У него ведь были враги, которые воспользовались моментом, чтобы ему отомстить. И они успешно это сделали. Добились желаемого».

В конце 1974-го — начале 1975 года в Канаде и США проходил второй неофициальный молодежный чемпионат мира. Тарасов был приглашен на турнир — почетным гостем. Карандин был выбран Международной федерацией хоккея одним из рефери турнира. Тарасов и Карандин летели вместе. В самолете они вспомнили майский лужниковский матч 1969 года. Тарасов, по словам Карандина, признал его — арбитра на площадке — правоту в том скандальном эпизоде, но всё равно был недоволен. Любопытен рассказ Карандина о том, как они по прилете в Канаду оказались в одном номере отеля:

«“Есть небольшие проблемы с размещением, — сказал встречавший нас Агги Кукулович, считавшийся в Канаде специалистом по советскому хоккею. — Временно вам придется пожить не так комфортно. Через день-два на каждого будет отдельный номер. А пока — только один на двоих”. И выпало мне жить вместе с Тарасовым. Представляете?! Я — на седьмом небе! Хоть какое-то время побыть вместе с таким человеком, пообщаться с ним! Он столько знает! Я был по-мальчишески счастлив.

Получили ключ. Поднялись в номер.

— Ну что, сибиряк? Посмотрим, какой ты есть, когда не судишь. Не храпишь?

— Не-ет, что вы!

— Уже хорошо.

Время позднее. К тому же долгий и утомительный перелет, разница во времени. А меня предупредили, что завтра буду судить товарищеский матч.

Разобрались, расположились, приняли душ. Я быстренько в постель, чтобы отдохнуть с дороги. И, откровенно говоря, не хотелось мешать Анатолию Владимировичу, который тут же уселся за стол, разложил бумаги и что-то пишет.

Не успел я закрыть глаза — толчок в бок.

— Ты что, спать сюда приехал? Давай-ка вставай.

Я взмолился:

— Анатолий Владимирович! Мне же завтра судить!

— Правильно! Садись и изучай правила. Не у себя дома — в Канаде. Их правила нужно знать. А отдыхать тебе еще рано — молодой.

Поднял меня. Поговорили немного, он опять уткнулся в свои бумаги. Пишет. Я незаметно в постель и сразу отключился. Но спал, наверное, считанные минуты. Тарасов снова растормошил. Так мы с ним ночь и скоротали. Утихомирился он под утро, а мне оставалось поспать часа три, не больше. Как мне хотелось переселиться в другой номер! И я не вспоминал с своем телячьем восторге.

Когда же нас расселили, Анатолий Владимирович сказал:

— А мне жаль с тобой расставаться. Ты хороший собеседник».

В Канаде Тарасов ни разу не заговорил с Карандиным о скандале-69.

Глава четырнадцатая ИСКРЕННОСТЬ ВОСПРИЯТИЯ

Тарасова постфактум обвиняли в конформизме, использовании советских методов в воспитательной работе, смеялись над семинарами для хоккеистов — для изучения трудов классиков марксизма-ленинизма, материалов партийных съездов.

В искренности Тарасова, верившего в справедливость общества, в котором он, родившийся через год после революции, вырос, в котором получил возможность заниматься любимым делом, добился огромных успехов, стал выдающимся тренером, его хулители сомневались. Между тем поводов для таких сомнений Тарасов не давал. Те, кто писал о нем с пренебрежением, как правило, мерили по себе, подгоняя свои публичные поступки и деяния под запросы тогдашней идеологии, а на кухнях смеялись над системой, охаивая ее и отказывая другим быть искренними при восприятии происходившего. Такими, как Тарасов.

О кружках, лекциях, боевых листках и коллективных походах в театр Тарасов, по словам Евгения Рубина, докладывал «в публичных выступлениях, призывал перенимать опыт, как он выражался, “партийно-политической работы в ЦСКА”, объяснял ими успехи команды. Слушатели внимали докладчику в почтительном молчании, не решаясь выдать своего подлинного отношения к его словам. Никто не сомневался в том, что Анатолий Владимирович и сам отлично знает им цену».

Тарасов, однако, никогда и никому не объяснял успехи хоккейного ЦСКА «партийно-политической работой». Выдумка, легко опровергаемая: достаточно почитать стенограммы всевозможных собраний, совещаний и заседаний, имевших отношение к хоккею. Успехи команды Тарасов объяснял только неистовой работой на каждодневных тренировках и безжалостным отношением к себе игроков в матчах. Но он был уверен также, что совместные занятия в кружках и семинарах — без начетничества и формализма — способствуют взаимопониманию в огромном коллективе, в состав которого входят люди с разным интеллектуальным уровнем и с разной степенью способности воспринимать услышанное от лекторов, в том числе от него самого. И нет ничего плохого в том, что Тарасов исключительно серьезно задавался для себя вопросом: как сделать так, чтобы увлечение хоккеем стало для тех, кто начал им заниматься, «прямой дорогой к честности и порядочности, успехам в учении, к активности в общественных делах, к дружбе, товариществу, к умению сочетать личные устремления с интересами коллектива».

Да, в интервью «Советскому спорту» в марте 1950 года Тарасов утверждал в духе времени, что «главное условие подъема класса игры наших команд есть постановка надлежащей политико-воспитательной работы… В течение сезона игроки ЦДКА изучали “Краткий курс истории ВКП (б)” и прослушали ряд лекций и докладов о текущих политических событиях». В духе того же времени Тарасову вторил, например, Бобров, отмечая в 1951 году, что успех ВВС — результат «систематической политико-воспитательной работы».

Тарасов действительно всегда отлично знал цену своим словам. Только не в том смысле, какой Е. Рубин вкладывал в собственную оценку его поведения.

Татьяна Анатольевна Тарасова, называющая отца «убежденным коммунистом», рассказала замечательную историю о том, как однажды она приехала к отцу на дачу в Загорянку со своей подругой выдающейся актрисой Мариной Неёловой.

«Папа принял нас, как всегда, хлебосольно, накрыл стол, шутил, ухаживал за дамами. Когда Марина вышла из комнаты, поинтересовался:

— Кто она?

— Актриса, играет в “Современнике”.

Марина вернулась, веселье продолжилось. И вдруг папа спрашивает Неёлову:

— А ты Зою Космодемьянскую играла?

— Нет, Анатолий Владимирович.

— А хочешь сыграть?

— Да боже упаси!

Что тут началось…

— У вас нет ничего святого! Антисоветчицы! — кричал папа. — Убирайтесь из моего дома!

Мы похватали дубленки и, выскочив на улицу, сели в мой “жигуленок”. А он не заводится ни в какую — мороз был градусов тридцать. Потыркались-потыркались, вдруг из дома вылетает отец, рвет дверцу.

— Выходите! — садится за руль, с полоборота заводит машину, прогревает и… глушит мотор. — Ладно, антисоветчицы, пошли допивать».

Спустя время Тарасов выкроил несколько свободных часов, прочитал в библиотеке всё, что нашел о Неёловой, — рецензии на спектакли и кинофильмы, интервью, — а потом позвонил Марине:

— Ну, здравствуй, великая актриса современности.

— Кто это? — растерялась Марина.

— Это Толя Тарасов.

У Марины, как потом она рассказывала Татьяне, чуть сердце из груди не вырвалось. А Тарасов, прибегнув к такой форме извинений за инцидент с «Космодемьянской», с тех пор только так к Неёловой и обращался — «великая актриса современности».

«Толя Тарасов, — пишет Татьяна Анатольевна в сборнике «Всё о моем отце». — Тебе так остро захотелось хотя бы на минуту снова почувствовать себя молодым, снова пофлиртовать с красивой женщиной, чтобы она смеялась твоим шуткам, краснела от твоих комплиментов и называла тебя Толей, чего, кстати, Марина никогда себе не позволяла».

«Внутренне Тарасов, как мне кажется, ограничивал свое всемогущество только одним, — говорил в беседе со мной журналист Юрий Цыбанев, — его хоккей обязан был быть в полном смысле социалистическим, как он выражался, “колхозным”. Не раз имел счастливую возможность разговаривать с Анатолием Владимировичем в непринужденной обстановке и обнаружил: на уровне убеждений ценности социализма были для него почти святыми. Неутомимо вешая чертей на проклятых капиталистов, он лишь изредка позволял себе вслух усомниться: “А может, нам действительно не всю правду рассказывают?” Пропитав свой самодержавный хоккей колхозными идеями, никому и нигде за границей, понятно, не приходившими в голову, вытягивая из игроков жилы вместе с талантами, Тарасов вывел хоккей в глазах советской общественности в явление планетарного масштаба». Он даже в ответственные игровые моменты, перемещаясь вдоль скамейки, громко, случалось, призывал: «Пас только на советский крючок!»

В том, что Тарасов был человеком непокорным, сомнений нет. Но непокорность его не носила политическую окраску, была не диссидентской, а обыкновенной, присущей сильному человеку, уверенному в том, что делает. «Он, — и Татьяна Тарасова подчеркивает это, — считал себя советским человеком, патриотом. Когда началась перестройка, отец страшно переживал, мучился. Галя (сестра. — А. Г.) ему подсовывала тогдашние “передовые” журналы типа “Огонька”, а он ими швырялся, кричал: “Антисоветчицы!” Только под конец жизни немного смирился с переменами, которые произошли в стране».

Советская власть в его представлении — это было нечто непогрешимое. И оттого ему пришлось очень тяжело, когда в печати стали появляться страшные разоблачения — Сталина, Ленина и других большевистских вождей. Галина и Татьяна давали ему, как бы невзначай, почитать появлявшиеся в прессе статьи Солженицына. Он прочитывал, чихвостил их, называя «отпетыми антисоветчицами». «Но все-таки, — вспоминала Галина, — читал, и видно было, что переживает очень сильно…»

За глаза отпуская в адрес Тарасова язвительные реплики, его противники пытались сражаться с ним, используя силу коммунистической печати, прежде всего газеты «Правда». А ведь слово, произнесенное «Правдой», становилось законом.

В мае 1969 года недоброжелатели Тарасова из числа журналистов вознамерились при содействии «Правды» убрать Тарасова, а заодно и его коллегу Чернышева из сборной. Инициатором написания статьи «Прощай, хоккей, в начале мая», опубликованной «Правдой» 12 мая 1969 года, стал корреспондент ТАСС Владимир Дворцов — страстный болельщик «Спартака», на дух не переваривавший ни ЦСКА, ни Тарасова. Дворцов чрезвычайно гордился статьей, называл ее «одной из самых заметных статей, появившихся в главной газете страны». «Таких статей о хоккее — заметьте, сверхблагополучном виде спорта в нашей стране, — говорил он, — до сих пор не появлялось ни в одной отечественной газете».

Дворцов раскрыл механизм подготовки в Советском Союзе материалов конкретной направленности. В перерыве одного из матчей чемпионата страны Дворцов предложил своему близкому приятелю, известному телекомментатору Николаю Озерову, еще одному поклоннику «Спартака», а также работавшему в «Советском спорте» Евгению Рубину втроем написать статью против Тарасова. Сам он брался пристроить статью в «Правду».

Лев Лебедев, ответственный в газете за спортивную тематику, охотно согласился с задумкой Дворцова, сказав, правда, что будет достаточно и двух подписей — Дворцова и Озерова. Но автор идеи настоял на «тройке».

Как проходил процесс создания «одной из самых заметных статей»? Дворцов сначала ездил к Озерову и обговаривал с ним тезисы. Потом отправлялся к Рубину, и они на пишущей машинке перекладывали устный текст на бумагу. Затем Озеров, прочитав статью, отправил ее с Дворцовым в ЦК КПСС к Александру Николаевичу Яковлеву, своему давнему знакомому, занимавшему в «инстанции» (как называли ЦК) исключительно важный пост — заместителя заведующего Отделом агитации и пропаганды. «Озеров, — вспоминал Дворцов, — очень активно поддерживал мою идею — написать не куда-нибудь, а именно в главную газету страны… “Уж ударить, так ударить!” — восклицал он. И в свою очередь обещал заручиться поддержкой ответственного за идеологию в ЦК партии Александра Яковлева. А это уже был большой плюс. Одно дело — будет Лебедев сдавать статью, хоть и именитых авторов, а другое дело — ее “лоббировал” сам Яковлев. Хотя как на это посмотрит главный редактор “Правды” Михаил Зимянин? Может, у них с Яковлевым какие-то сложные отношения. Но потом все оказалось очень хорошо: я принес статью Лебедеву, и буквально в этот момент ему позвонили от Зимянина, чтобы он дал ему почитать материал. Лебедев еще сам не читал статью, а откуда же Зимянин мог узнать про нее?..»

Это была та самая статья (о которой мы вскользь упомянули выше), вышедшая в газете «Правда» в понедельник 12 мая 1969 года, на следующий день после того самого матча, когда Тарасов увел свою команду с площадки. Сообщение об этом инциденте, небывалом для советского хоккея, было заверстано прямо в статью, и весь ее пафос и антитарасовская направленность потеряли смысл. Обличители поначалу обрадовались удачному совпадению, но потом поняли, что события в Лужниках приземлили их идею. Казавшиеся авторам важными для судеб отечественного хоккея рассуждения превратились в банальность. Рассуждали же они о том, что тренеры сборной ориентируются в основном на хоккеистов из своих клубов и не предоставляют возможность проявить себя «высококлассным» (по мнению авторов или людей, соображениями которых они руководствовались) игрокам из других клубов. При этом назывались имена В. Жидкова из Горького, В. Кузьмина из «Спартака», В. Никитина и Ю. Ляпкина из Воскресенска.

Тема, давно уже набившая оскомину у специалистов. Если говорить о ЦСКА, то Тарасов готовил для сборной игроков, которые, по словам Бориса Михайлова, «выдерживали конкуренцию с ведущими мастерами из других клубов». Постоянно споривший с Тарасовым партнер Михайлова Владимир Петров, отвечая однажды на вопрос знаменитого баскетбольного тренера Александра Яковлевича Гомельского: «Что отличало Тарасова от остальных тренеров, чем он был велик?» — сказал: «Он опережал время, его идеи двигали хоккей вперед, он был творцом, смотревшим на много лет вперед. Да, он брал подающих надежды, умел разглядеть талант, гранил его, заставлял много трудиться, подчас был жесток, но доводил человека до совершенства. Скажу честно, без Тарасова я бы не стал чемпионом Олимпийских игр, мира, СССР, а остался бы середнячком, как и многие другие».

Михайлов и Петров знают, о чем говорят. Их, как и других не слишком известных хоккеистов, приглашали в ЦСКА для того, чтобы сделать из них форвардов, способных стать лидерами атаки не только ЦСКА, но и сборной. Верхом нелепости выглядела бы ситуация, в которой Тарасов лишь для того, чтобы угодить неким радетелям равного представительства в сборной игроков из различных клубов, оставил бы дома Михайлова и Петрова, а в состав наигранного звена включил новых игроков, неизвестно, способных ли сыграть на самом высоком уровне.

Спустя годы после публикации статьи в «Правде» о ней помнили только Дворцов и Рубин. Рубин, например, был убежден, что Тарасов отыгрался на нем одном, заставив газетное руководство отлучить его, Рубина, от хоккея; соавторы же его были защищены от тарасовского гнева — Центральным телевидением (Озеров) и ТАСС (Дворцов).

Тарасова Рубин называл «злодеем». «Я понимал, — утверждал он, — что удар должен быть нанесен по мне. Он, этот удар, вскоре и последовал. По какому-то поводу сборная проводила товарищеский матч в Лужниках. В нем впервые сыграл одаренный ленинградский вратарь Владимир Шеповалов. Сыграл прилично, но однажды сплоховал: выставил перчатку навстречу летящей шайбе, но промахнулся и пропустил гол. Я упомянул об этом в репортаже, оговорившись, что ошибку следует объяснить естественным волнением человека, первый раз в жизни надевшего форму национальной команды страны. На следующее утро меня вызвал главный редактор Киселев.

— Я только что из комитета, — грустно сообщил он. — Там в кабинете председателя бушевал Тарасов. Он кричал, что игроки боятся открывать “Советский спорт”, чтобы не наткнуться на наши разносы. Что у Шаповалова была истерика, когда он увидел ваш репортаж. Что тренеры сборной не ручаются за ее успехи, если вас не остановить… Я попросил вас зайти, — продолжал Киселев, — чтобы вы имели в виду разговор в комитете и были поосторожней.

Хотя мне тогда уже стукнуло сорок, я еще не поборол в себе привычку возмущаться несправедливостью обвинений и перестал здороваться с Тарасовым. Недели через две после вызова к редактору управление кадров комитета приказало сместить меня с должности и. о. зав. отделом».

В интервью «Огоньку» Рубин поведал иную историю своего смещения с должности в «Советском спорте». «В брежневские времена царил дикий антисемитизм, — говорил он. — Я лет семь был “и. о.” редактора крупного отдела в “Советском спорте”. Как-то подошел к главному редактору Владимиру Новоскольцеву: “Почему не уберете эти буквы — и. о.? Почему я не член редколлегии?” Тот усмехнулся: “Женя, вам нужны шашечки или ехать? Зарплата у вас как у члена редколлегии…” Мы посмеялись и разошлись. Но вскоре его тестя сместили из секретарей ЦК. Новоскольцева отправили на понижение, в журнал “Спортивные игры” (тестем Новоскольцева был секретарь ЦК КПСС Петр Поспелов: из секретарей его попросили в мае 1960 года, а до октября 1961-го он оставался кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС; потом его перебросили на директорскую должность в Институте марксизма-ленинизма, но Новоскольцев редакторствовал в «Советском спорте» до июля 1968 года. — А. Г.). Новый главный редактор сразу отобрал у меня и буквы “и. о.”, и отдел. Я перебрался в еженедельник “Футбол-хоккей”, где работал до эмиграции».

Какое отношение ко всему этому имеет Тарасов? И что означает временная привязка: «сразу отобрал»? Николай Киселев возглавил «Советский спорт» в июле 1968 года. Его перевели в газету из спортивной редакции ТАСС. Статья в «Правде» за подписью трех авторов появилась в мае 1969-го. В системе «Советского спорта» (после газеты в ее приложении — еженедельнике «Футбол-хоккей») Рубин проработал до 1978 года.

Легче всего списать всё на Тарасова. И вот уже после кончины мэтра продолжают гулять истории о кознях Тарасова по отношению к несчастным журналистам. «Он мог и по головке погладить, — писал в «Советском спорте» Геннадий Ларчиков, — а мог через час публично оскорбить, а при случае даже подложить свинью. Как это было, например, в 1967 году, когда по инициативе Тарасова был лишен права освещать чемпионат мира в Вене хоккейный журналист номер один, редактор отдела спортивных игр “Советского спорта” Евгений Рубин».

Тарасову многие советовали перестать ссориться с журналистами и сделать их своими союзниками. Как делали это и продолжают делать многие тарасовские коллеги, ублажая представителей СМИ заграничными поездками вместе с командой, безоговорочным доступом к ведущим игрокам и пропусками в ВИП-ложу. Но Тарасов не мог переступить через себя. Он небезосновательно считал подавляющее большинство пишущих о хоккее дилетантами, не способными донести до публики суть происходящего на площадке.

Александр Гомельский рассказывал, что Тарасов частенько называл журналистов «щелкоперами». Великий баскетбольный тренер на правах друга пытался урезонить его, объяснял, что своим неприятием журналистов он только плодит врагов, потирающих руки и повторяющих: «Чернил у нас в авторучках на всех хватит». В ответ Тарасов интересовался: «А ты не такой?» Не такой, конечно. Гомельский гибче. «Я, — говорил он, — понимал, что без помощи журналистов прославлять спорт, игроков, тренеров нельзя. Пресса создает популярность виду спорта». Тарасов отвечал: «Мне они не помогают, а мешают. Пишут не то, что я говорю». «В этом, — резюмировал Гомельский, — был весь Тарасов. Он считал, что все должны думать так, как он». Тарасов, однако, не настаивал на том, чтобы все думали под его «гребенку». Он всего лишь хотел точности в оценках, притом точности, основанной на таких знаниях хоккея, каких у журналистов не было и в помине. Идеалистическое желание.

До его оценочного уровня подниматься и не стремились. Зачем? Это какие же усилия следовало приложить, чтобы достичь хотя бы первого, самого нижнего уровня понимания тарасовского хоккея, особенностей его тренировочных методов, имеющих обязательную направленность — в преддверии ближайшего конкретного матча или же предстоящего через несколько недель важного турнира. И не через байки понять, не через услышанные из третьих- пятых уст леденящие душу истории об истязаниях несчастных игроков на занятиях, не через сплетни, окутывавшие хоккейный мирок и служившие для антитарасовцев лучшей пищей.

Иногда, впрочем, Тарасов похваливал, выдавая своего рода аванс. «Журналисты немало делают для популяризации хоккея», — отмечал он в статье «Клюшки на лед…», опубликованной в еженедельнике «Футбол-хоккей» в преддверии сезона 15 сентября 1968 года. Редчайший случай, когда Тарасов публично заговорил о журналистах. И — в положительном ключе: «Хоккей не только отлично смотрится, он, по-моему, и очень здорово “читается”. Мы, тренеры и хоккеисты, в заметках, в отчетах находим оценку своей деятельности. Пользу журналистских рецензий я вижу в том случае, если написано и “как было в матче”, и — это главное — “как должно быть”».

Тарасов сам был человеком пишущим. Статьям его, опубликованным за сорок с лишним лет в спортивных и общеполитических изданиях, нет числа. Его книги о хоккее в советское время издавались и переиздавались. Лев Иванович Филатов, мэтр советского журналистского цеха, говорил, что «если бы Тарасов только писал о хоккее, то одно это поставило бы автора в число ведущих специалистов». А известный советский спортивный журналист Юрий Ильич Ваньят рассказывал, что еще в 40-х годах привлекал Анатолия Тарасова к сотрудничеству в газете «Красный спорт», где будущий выдающийся хоккейный тренер выступал «с очень интересными футбольными обзорами, показывая большое понимание тактических и психологических задач этой игры».

В репортаже из Стокгольма-63 корреспондент «Комсомольской правды» Павел Михалев обвинил одного хоккеиста в том, что тот избегал силовой борьбы (обвинил, как он рассказывал, по просьбе коллег из других изданий, считавших, что в их газетах этот пассаж не пройдет). Речь шла о Вениамине Александрове, одном из самых ярких игроков той поры.

(Год спустя, после Олимпиады в Гренобле, Александрову хотели вручить приз «За мужество», но он отказался, сказав, что рассчитывал на приз «За трусость».) После чемпионата в Отделе агитации и пропаганды ЦК КПСС прошло традиционное для того времени совещание, на котором обсуждалась работа газет, радио и телевидения по освещению стокгольмского турнира. Тарасов припомнил комсомольской газете критику игрока своего клуба и, как всегда, жестко заявил, что «автора отчета нельзя на пушечный выстрел подпускать к хоккею, да и вообще к спорту». Тарасов никогда не позволял обижать хоккеистов ЦСКА. Даже если был согласен с критиками.

В середине 60-х годов Михалев возглавил Федерацию баскетбола СССР. Он познакомился с Тарасовым — по всей вероятности, через перебравшегося в Москву из Риги Александра Гомельского, и они наладили нормальные отношения. Анатолий Владимирович нашел для Михалева теплые слова в своей книге «Совершеннолетие».

В начале 1977 года генеральный директор ТАСС Леонид Митрофанович Замятин вызвал к себе руководителей спортивной редакции агентства и поручил подготовить список высококлассных специалистов с известными всей стране именами, которые могли бы стать обозревателями ТАСС по самым популярным видам спорта. Список он попросил принести ему на следующий день. Фамилию одного потенциального обозревателя Замятин назвал сам: «В хоккее пусть им будет Тарасов».

Идея, что и говорить, здравая. Не только по Тарасову, но и вообще по созданию института профессиональных обозревателей. Кто кроме них досконально разбирается в том или ином виде спорта, знает футбол, хоккей, баскетбол, фигурное катание, шахматы изнутри, в состоянии изложить свои мысли и грамотно просветить болельщиков? Анатолий Владимирович на предложение откликнулся с удовольствием. Он был рад получить такую дополнительную аудиторию, как читатели материалов ТАСС, моментально расходившихся по всей стране и публиковавшихся в центральных, республиканских, областных, городских и районных газетах.

Леонид Замятин встретился с Анатолием Тарасовым в своем кабинете на шестом этаже тассовского здания на Тверском бульваре. Заведующий спортивной редакцией Александр Ермаков рассказывал, что Тарасов во время встречи интересовался тассовской технологией и был готов работать по любому из трех предложенных вариантов: либо диктовать свои обозрения стенографистке агентства по телефону, либо писать тексты дома и отправлять их потом с курьером, либо встречаться с репортером из спортивной редакции, наговаривать ему свои мысли, а затем править перепечатанную статью. Замятин поинтересовался, какие крупные хоккейные соревнования ожидаются в ближайшее время. Когда услышал, что в 20-х числах апреля в Вене стартует очередной чемпионат мира, спросил: «Анатолий Владимирович, как вы посмотрите на то, если ТАСС командирует вас на этот чемпионат?» Тарасов поблагодарил Замятина и сказал, что готов поработать на телеграфное агентство в интересах хоккея. Генеральный директор тут же по телефону отдал распоряжение соответствующим службам ТАСС заняться вопросами оформления Тарасова в командировку в Вену.

В Вену Тарасов прилетел 29 апреля. В аэропорту его встречал заведующий отделением ТАСС в Австрии Игорь Маслов, опытный журналист-международник, хоккеем интересовавшийся постольку-поскольку, но о том, кто такой Тарасов, конечно же, знавший.

От ТАСС в Вене был также специальный корреспондент из спортивной редакции Александр Левинсон, знакомый с Тарасовым с давних времен, еще когда он работал в «Московском комсомольце». Тогда почти сразу по приходе в газету ему дали задание взять у Тарасова интервью. Левинсон нашел тарасовский телефон, но, дозвонившись, услышал в ответ: «Молодой человек, я даю интервью в крайне редких случаях. Сейчас этот случай не наступил». Интервью Саша все-таки взял. «Хорошо, — сказал Тарасов. — Завтра в 6 утра жду вас в бане». И назвал адрес, куда следовало приехать. Парилка, высокая температура, веники, бассейн с холодной водой, снова парилка, веники… «Ну что, молодой человек, — подвел итог первой встречи Анатолий Владимирович, — проверку вы выдержали. Теперь можно и к интервью приступить».

Не выдержать проверку Левинсон — выпускник Института физкультуры, обладавший отменным здоровьем, игравший в футбол в командах класса «Б», — не мог. Спустя десятилетие в Вене Левинсон и Тарасов вспоминали об этом интервью.

Левинсон жил в гостинице, Тарасов — в отделении ТАСС. Только что не сдувавшие с гостя пылинки телетайпистки отделения вызвались готовить для него завтраки, но Тарасов, как и дома, вставал рано, в 5 утра, работал за письменным столом, завтракал, пока все спали, снова работал, и как только дежурная телетайпистка появлялась на рабочем месте, сдавал ей написанный от руки комментарий. Потом Тарасов вычитывал набранный текст, вносил поправки, ставил на листочках визу, и обозрение из Вены уходило в спортивную редакцию ТАСС. Там править Тарасова практически не приходилось. Разве что косметически. На утренних планерках, когда дело доходило до доклада руководителя спортивной редакции, Замятин неизменно интересовался: «От Тарасова что-то уже поступило? Интересно? Пришлите мне почитать…»

Маслов и Тарасов ежедневно заезжали за Левинсоном, на котором лежала оперативная информация с чемпионата, и они отправлялись во Дворец спорта. Иногда Тарасов просил свозить его с утра на тренировку какой-либо сборной. Маслов рассекал по Вене на черной «Волге». Всякий раз пешеходы смотрели на этот автомобиль, как на чудо.

Обзоры, как и планировалось, Тарасов передавал каждый день. Всего их было ровно десять. Александр Левинсон вспоминал, что когда они общались с Тарасовым в отделении ТАСС, Анатолий Владимирович много говорил о дочери Татьяне, которой гордился. Разговаривали не только о хоккее, о котором Левинсон, как он говорит, за это время узнал больше, чем за всю жизнь, — о политике, театре, кино. Тарасов любил такие фильмы, как «Летят журавли» и «Сорок первый». «Мне, — говорит Левинсон, — он всегда казался суровым человеком, но, ежедневно общаясь с ним, я понял, насколько он сентиментален в душе, хотя никогда не показывал это на людях».

Это был не первый случай, когда Тарасов передавал корреспонденции из-за границы. В качестве репортера он дебютировал в начале 50-х годов. Его репортажи о матчах сборной на искусственном льду в ГДР печатались в московских газетах.

В пресс-центре венской арены Тарасов был нарасхват. Просьбам об интервью не было конца. Тарасов никому не отказывал. В разговорах с зарубежными журналистами с переводом помогал Игорь Маслов.

Тарасов был очень огорчен и результатами сборной СССР на венском чемпионате, и ее игрой. Наша команда заняла третье место вслед за чехами и шведами. Шведам мы проиграли оба матча.

На Тверской бульвар в Москву корреспонденция от Тарасова поступала по телетайпу с такими выходными данными: «Вена, 30 апреля. (Спец. корр. ТАСС)». Под текстом стояли скромные буквы — Т или А. Т. В редакции начало комментария оформляли так: «Вена, 30 апреля. Хоккейный обозреватель ТАСС, заслуженный тренер СССР Анатолий Тарасов передает с чемпионата мира…» И далее, с абзаца, весь текст.

В первом же материале, датированном как раз 30 апреля, Тарасов рассказывает читателям о том, как прямо с аэродрома отправился со встречавшим его Игорем Масловым на хоккейную арену. «Увидели наших хоккеистов, закончивших тренировку, — пишет Тарасов, — успели, пусть накоротке, потолковать со многими. И я хочу доложить нашим хоккейным любителям: хоккеисты прекрасно понимают, что каждая встреча для них — финал, хотя они и вырвались в лидеры. Увидели и шведов — они тренировались на запасном катке. Тоже серьезно, деловито готовят себя».

Вечером в день приезда Тарасов просмотрел два матча. Уровень первой встречи, Финляндия — Румыния, «просто обидел». «У всех, кто входит в обойму сильнейших в мировом хоккее, всегда есть, чему поучиться. Но зачем же, — недоумевал Тарасов, — румынам и финнам брать с канадцев пример по части невоспитанности и человеческой жестокости? Эту бы силенку, энергию, энтузиазм, — а у спортсменов обеих сборных всего этого хоть отбавляй — направить бы на тактическую разумность».

За две недели до поездки на чемпионат мира Тарасов побывал в Финляндии с детской челябинской командой «Звездочка», представлявшей в Суоми турнир «Золотая шайба». Тарасов еще раз убедился, как в этой стране любят хоккей, как публика обожает своих кумиров и какое там огромное количество площадок, на которых увлеченно играют дети и юноши. Но количество в качество тогда, в 70-е годы, так и не перешло, несмотря на то, что работать в Финляндию приезжали чехословацкие и канадские тренеры. «Сильной национальной команды как не было, так по сей день и нет», — констатировал Тарасов в Вене, наблюдая за игрой сборной Финляндии.

Вторым матчем, просмотренным Тарасовым в Вене «живьем» («Хотя телевизор с интересными комментариями многое дает для восприятия происходящего на льду, все равно это не идет ни в какое сравнение, когда ты рядом с хоккеем», — говорил Анатолий Владимирович), был матч ФРГ — Канада. Основное внимание он, конечно же, уделил канадцам. По его мнению, разминались они перед игрой точно так же, как и 20 лет назад, в 1957-м, когда сборная СССР первый раз съездила в Канаду, — «много работы вратарю и никаких признаков технико-тактической увертюры ни игроков, ни звеньев». Оговорившись, что «сравнивать было бы куда проще и интереснее, если бы Канада играла с достойным, равным по классу противником», Тарасов заметил: «Но все равно, сквозь призму понимания игроками хоккея в главных, прежде всего, фазах, можно судить о многом».

Заняться этим Тарасову помешал Фил Эспозито — игрок, ставший для него олицетворением «бандитизма, неуважительного отношения к противнику, судьям, зрителям». Вот несколько приведенных Тарасовым примеров «низкой культуры профессионалов».

Будучи играющим тренером и одновременно капитаном команды, Эспозито перед матчем, вместо приветствия судей, как это делается во всем цивилизованном «хоккейном мире», решил, проезжая мимо, залихватски постучать им концом клюшки по «мягкому месту». В совершенно безобидной ситуации, не требовавшей никакого силового вмешательства, он вдруг, обхватив соперника руками и повалив на лед, принялся колошматить его, за что справедливо получил двухминутный штраф. «И на этом фоне, — замечает Тарасов, — этот хоккеист с громким именем и богатейшим опытом не в состоянии реализовать выход на ворота противника “три в два”, а в другом эпизоде не может забросить шайбу в пустые ворота». Фактически проигнорировав разминку, он несколько раз самоуверенно выходил играть в меньшинстве, и все могли видеть, что сил ему недостает.

А удар, нанесенный Эспозито клюшкой в лицо капитану немецкой команды Шлодеру, когда хоккеисты обеих команд покидали лед и отправлялись на перерыв!?..

«Для меня, — подводил Тарасов итог своим наблюдениям за матчем Канада — ФРГ, — выдающийся игрок прошлого и настоящего всегда — наинтереснейшая фигура. Он задает тон в тренировке, в сложном матче, всеми своими действиями делится секретами мастерства с молодежью. Его обязанность — доставлять любителям хоккея как можно больше счастливых мгновений».

Ничего подобного в том матче Эспозито не продемонстрировал.

Тарасов признавался после матча, что «так и чешутся руки — проучить бы канадских профессионалов, как мы это делали в свое время с канадскими любителями, дать бы им настоящую острастку». Наверное, мэтру вспомнилась знаменитая игра в Калинине (о которой речь пойдет в следующей главе).

Высокопрофессиональные, точные, емкие комментарии Тарасова печатали сотни газет на всей территории Советского Союза, даже там, где в хоккей никогда не играли и знали о нем понаслышке, скажем в Таджикистане и Туркмении. После венского турнира в спортивную редакцию ТАСС поступали из специальной справочной службы огромные пакеты с вырезками тарасовских статей, опубликованных во всех городах страны — от Калининграда до Владивостока и от Мурманска до Кушки.

Это был настоящий хоккейный ликбез. В апрельские и майские дни 1977 года своими обозрениями Тарасов заставил многих людей взглянуть на хоккей другими глазами. Глазами мастера, тонко подмечавшего малейшие нюансы игры и умевшего в доступной форме рассказать о сложном.

В корреспонденции, датированной 1 мая, Тарасов сообщает: «…Сегодня у чехословацких и советских хоккеистов первомайский праздник. Они участвовали в демонстрации, организованной коммунистической партией Австрии». После праздника, собственно, все проблемы у лидеров и начались: три поражения (два от шведов, одно от чехов) в четырех остававшихся до завершения чемпионата матчах.

Тогда в Вене команда заранее почувствовала себя чемпионом. Просьбу общества дружбы «СССР — Австрия» принять участие в организованной коммунистами демонстрации большая группа хоккеистов восприняла как завуалированное разрешение расслабиться. Тарасов, разумеется, не знал об этом, как, впрочем, не знал об этом и руководитель советской делегации в Вене Валентин Сыч, вмешивавшийся в тренерские решения по составу и игре, но не заметивший (а уж это руководитель делегации обязан был замечать!), как хоккеисты заранее приступили к празднованию чемпионских титулов. О нарушениях режима в Вене Сычу спустя несколько лет поведал Владимир Шадрин, выступавший вместе с ним на встрече с болельщиками.

…В начале 90-х годов режиссер Эмиль Мухин задумал снять документальный фильм об Анатолии Владимировиче Тарасове. Он нашел средства на съемку, что сделать было тогда непросто, договорился с Тарасовым и обратился к своему приятелю, известному телекомментатору Геннадию Орлову.

«Обратился сначала как бы за советом, — вспоминает Геннадий Сергеевич. — Потом вдруг говорит: хочу, чтобы и ты поучаствовал. У меня такого желания, если честно, не было. Тогда Мухин составил список из пяти комментаторов, очень представительный, с Евгением Майоровым во главе — на согласование Тарасову. Потом звонит мне из Москвы: мол, Анатолий Владимирович сказал, пусть Генка Орлов будет. Хотя знакомы мы были шапочно. Брал у него, конечно, интервью, но не более того. Большой дружбы не было. Конечно, я относился к Тарасову с уважением и пиететом, даже в бане с ним довелось попариться, но так, чтоб разговаривать по душам… В общем, я выдвинул одно условие: соглашусь, если Тарасов расскажет всю правду про отношения с Бобровым и Пучковым, своими главными антагонистами».

Тарасов пообещал быть предельно откровенным и, по словам Орлова, сдержал обещание. В трех сериях, названных авторами «Дилетанты», «Любители» и «Профессионалы», он подробно отвечает на вопросы Геннадия Сергеевича — на самые разные темы. «Мы, — рассказывает Орлов, — заранее к интервью не готовились, он не знал наперед, о чем будем говорить. Что касается Пучкова, была такая история. Николай Георгиевич в фильме очень высоко отозвался о Тарасове, назвал его гением тренировки. Анатолий Владимирович эту серию не просматривал: он заранее видел только первую, а остальные мы уже гнали с колес. И вот Тарасов, посмотрев фильм, набирает мой номер и буквально рыдает в трубку. Старик был растроган: ты, говорит, Генка, сделал для меня самый большой подарок. Для него те слова Пучкова оказались очень важны. Ну и для меня это была радость автора. Не буду врать, я этой работой горжусь».

Пучков, с которым у Тарасова сложились непростые отношения, сказал в фильме, что принадлежит к категории учеников Тарасова: «Я просто горжусь этим. Он своим отношением к делу, своей великой творческой заряженностью заряжал других, причем заряжал не только на какой-то матч, на какую-то игру. Он заряжал на всю жизнь».

Орлов, проговоривший с Тарасовым в общей сложности почти сутки и называющий его «гигантом», сравнивает Анатолия Владимировича с Сергеем Королевым: «Тот — отец космонавтики, этот — нашего хоккея».

Сравнение на первый взгляд несопоставимое. Сравнивать хоккей и космонавтику некорректно. Но характеры гигантов, совершивших коренные перевороты в областях своей деятельности, действительно схожи.

Тарасов, как и Королев, обладал характером полководца, способного принимать важное и верное решение в считаные секунды, без предварительной обработки информации, на основе сумасшедшей интуиции, потрясающего чутья. А сражения, как известно, выигрывают не те, кто раздает советы, а те, кто принимает решения.

Академик Борис Раушенбах так вспоминал о Королеве, с которым вместе работал:

«Он нередко играл, как на сцене. Он был великий артист, и надо было суметь различить, когда его гнев настоящий, а когда — напускной».

А Тарасов? О его артистизме в хоккейном мире знали все.

«Однажды, — вспоминал Раушенбах, — говоря о главной черте ученого-организатора, Сергей Павлович сказал: “Главное — целеустремленность”. И объяснил: ум, талант, эрудиция — это предполагается, это само собой разумеется для всякого ученого. Однако только человек, обладающий огромной целеустремленностью, который умеет не разбрасываться, не отвлекаться каждой новой интересной идеей, но выбрать подлинно высокую цель и найти пути для ее достижения, — может стать ученым-организатором».

У Тарасова — предельная целеустремленность. Для него главным было соревнование с Канадой, для Королева — с Америкой. Оба стремились опередить соперников в этом соревновании.

Раушенбах называет Королева «человеком, для которого принципы были дороже приятельских отношений». Хотя довелось академику в 60-е годы услышать от Сергея Павловича и брошенное им в сердцах парадоксальное высказывание: «Я понял, что главный конструктор должен быть сволочью…»

Глава пятнадцатая КАНАДСКАЯ ДОМИНАНТА

Канада для Тарасова была всё равно что Гамбург начала XX века для борцов — проверкой по самому высокому, «гамбургскому» счету. Выражение это ввел в оборот Виктор Шкловский: «Гамбургский счет — чрезвычайно важное понятие. Все борцы, когда борются, жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера. Раз в году в гамбургском трактире собираются борцы. Они борются при закрытых дверях и завешенных окнах. Долго, некрасиво и тяжело. Здесь устанавливаются истинные классы борцов — чтобы не исхалтуриться. Гамбургский счет, — полагал Шкловский, — необходим в литературе». И пусть это выдумка писателя, смысл выражения действительно чрезвычайно важен. Не только в литературе, в любом деле. Хоккей не исключение.

Глобальной идеей Тарасова было участие его команды в турнире НХЛ. Команда могла бы называться «Москва» или «ЦСКА», быть, по сути, сборной СССР и пройти настоящую проверку в энхаэловском пекле. Тарасов легко нашел в календаре Национальной хоккейной лиги «окна», в которые могли бы поместиться матчи команды из Советского Союза. В случае реализации тарасовской идеи на его команду, несомненно, обрушилась бы вся мощь НХЛ. На «клуб Тарасова» все энхаэловские команды настраивались бы как на самого важного соперника.

«Ну что, мальчишки, — говорил Тарасов перед каждой поездкой за океан, — едем в Канаду на товарищеские матчи. Посмотрим, кто из вас мужики. Там бьют. Больно. А где больно, там проявляется характер».

Третьяк однажды сказал, что знает «нескольких знаменитых хоккеистов, которые испытание канадцами не выдержали, потому что были трусами. В Канаде сразу видно “кто есть ху”. Если, например, Скворцов, Михайлов с Харламовым лезли на чужие ворота, не щадя живота, то некоторые «звезды» предпочитали идти, как говорил Тарасов, “вкругаля”».

В январе 1966 года в Советский Союз приехала лучшая любительская команда Канады, выигравшая Кубок Аллана. Тарасов пришел к Юрию Машину и твердо сказал: «Первый матч надо сыграть в Калинине». — «Почему?» — «Нам надо подраться. Они должны понять, что мы тоже можем и умеем это делать. В Москве как-то неудобно, а в Калинине — в самый раз». «Давай», — согласился Машин.

В фильме «Хоккей Анатолия Тарасова» Анатолий Владимирович подробно рассказывает о состоявшейся в Калинине встрече:

«Я давал своим хоккеистам возможность подраться. Мы загодя готовились к профессионалам. Здорово готовились. Канадцы чувствовали, что мы боксом не особенно владеем. И принялись в каждый наш приезд туда устраивать заварухи. И вот настала их очередь приехать к нам. Поначалу мало кто знал, почему мы на первый матч завлекли их в Калинин. Я пришел к товарищу Павлову (Анатолий Владимирович, по-видимому, запамятовал: Сергей Павлов возглавил Спорткомитет в 1968 году, после того как Юрию Машину не простили общекомандного поражения от Норвегии на зимней Олимпиаде-68 в Гренобле. — А. Г.). Говорю: в Москве не будем проводить. Нельзя. И вам не надо ехать в Калинин. И руководители хоккейные там на этой игре не нужны. Нам нужно так сыграть матч, чтобы канадцы долго его помнили.

Судья был выбран нами. Наш. Ему было сказано: не свисти, фолов сегодня не будет, не должно быть. А у меня в составе было семь настоящих бойцов. К тому же в последние недели перед матчем я проводил очень жестокие тренировки: следовало отучить канадцев поднимать на нас кулак. Условия в Калинине были подходящие. Площадка для игры располагалась посередине футбольного поля городского стадиона. Драка была восемь на восемь. Потрясающее зрелище. Через две минуты все мои уже сидели на них, и кто за уши держит, кто дубасит, кто… И вдруг милицейско-солдатский кордон прорвали. Народ с трибун побежал. Могло случиться неприятное. Я дал команду, и наши отпустили канадцев. У Жени Мишакова было персональное задание — играющий канадский тренер Джордж Рой. Мишаков, отпустив канадца после моей команды, отправился на скамейку, по пути бросая взгляд назад. Рой оставался на льду. Около борта. Появились санитары, забрали его. Привели в порядок, и он вместе с врачом пришел в нашу раздевалку. Играющий тренер — хороший мужик, коллега. По прошествии двух десятков лет я ему говорю: “Извини, но так получилось. Вы же нас били, но никогда не извинялись. Гордились”. Я прихожу в раздевалку, а Рой спрашивает: “Что, и сейчас советские газеты напишут, что драку начали мы?” Я ему: “Какая разница, кто начал! Самое главное — великолепный матч, зрители хотели поближе подойти, посмотреть, что там творится. Драка нашему зрителю, оказывается, понравилась”. Играющий тренер говорит: “Но как она может понравиться нам, если двоих уже отправили в госпиталь и я сейчас вынужден туда поехать? Я-то больше играть в такой хоккей не буду”. Спрашиваю его: “Что я должен сделать?” — “Анатолий, — говорит, — давай играть в нормальный хоккей”. “Хорошо, — отвечаю. — Но ты расскажешь всё, как было? Интервью канадским и американским газетам дашь?” — “Да!” — “Становись на колени, крестись”. Встал на колени, перекрестился. Всё. Договорились.

В американских и канадских газетах всё, как и обещал Рой, было рассказано. Нашей прессе я в то время такое поведать не мог. Меня могли бы не понять. И — результат: никогда больше, когда я привозил свои команды за океан, в матчах с нами никто драк не устраивал, не дотрагивались до нас. Силовая борьба — да, без нее хоккей невозможен, пресен. Драки — нет».

Матч в Калинине Тарасов по прошествии времени назвал «нехорошим», а хоккей, в нем показанный, — «грязным». Но всегда объяснял, что «мы оказались вынуждены провести этот эксперимент, чтобы канадцы не застали нас врасплох».

Экспериментом Тарасов остался доволен. И дело, конечно же, не в победе с разгромным счетом 15:4, а в проявленном умении дать основательную острастку соперникам, привыкшим играть грубо и видевшим в грубости свое превосходство. Тарасов исключительно серьезно готовился к калининской встрече. На всякий случай, дабы уберечь ведущих хоккеистов от возможных травм, не поставил на игру Локтева, Александрова, Альметова, Кузькина, Брежнева, других лидеров команды. «Их места, — вспоминал Тарасов, — заняли молодые, чуточку безрассудные ребята, из тех, кому безразлично, с какого этажа прыгать — с первого или четвертого, если это в интересах дела. В конечном итоге мужество, все поведение спортсмена на поле должно быть подчинено одной цели — победе. А идти к победе можно разными путями».

«Игра, завершившаяся со счетом 15:4 (6:0, 7:2, 2:2), — писал «Советский спорт» в отчете о калининском матче, — не заслуживает того, чтобы о ее ходе рассказывать подробно. Слишком уж очевидным было превосходство наших хоккеистов. Отсутствие лидеров — ведущих игроков ЦСКА — не ощущалось: и без них чемпион страны выглядел уверенно и мощно… Матч длился дольше обычных двух часов. То и дело игра останавливалась. И надолго. Всякий раз в моменты силовых схваток канадцы всей шестеркой пускались врукопашную. Был момент, когда канадский вратарь ринулся с кулаками на судью Л. Гусева… Судя по всему, проведение таких крупных соревнований еще рано поручать спортивным организациям Калинина».

Последняя фраза газетного отчета — наглядное свидетельство того, что Тарасову удалось сохранить в тайне свою задумку. Он называл акцию «укрощение канадцев». Всё взял на себя. Никогда не понимал тренеров, которые говорили ему, что игроки его команды проявили недисциплинированность, ввязались в драку, а он, тренер, дескать, ни при чем. «В команде, — отвечал Тарасов, — всё должно делаться с ведома тренера. И если хоккеист — пусть и в малом — допускает отсебятину, он способен и крупно подвести команду и тренера».

По прошествии времени Тарасов рассказывал и о том, как он спланировал калининский матч: «Очень мощное, в галоп, начало, в первом периоде звенья добиваются результата. Далее продолжаем наращивать темп и в конце второго периода, когда соперники чуть подустанут, бросаем вызов канадцам». «Я, — рассказывает Юрий Королев, — был на том знаменательном матче ЦСКА с канадским клубом в Калинине, о котором Анатолий Владимирович так подробно и правдиво рассказывает в книге. Помню, как он попросил моего коллегу, сотрудника кафедры хоккея Института физкультуры Льва Гусева: “Ты у нас судья международной категории. Так вот, у меня к тебе большущая просьба: свистни два раза — в начале матча и в конце матча. А в остальном мы разберемся с канадцами сами”».

Даже не с суперсерии-72, а с пришедшихся на более позднее время матчей ЦСКА в Канаде, в частности с «Монреаль Канадиенс», началось взаимопроникновение двух хоккейных школ и стилей. Канадской, подавляющее большинство учеников которой с детских, юношеских лет изо дня в день привыкали к игре индивидуальной, жесткой, порой чрезмерно грязной. И созданной им, Тарасовым, отечественной школы хоккея, созданной, к месту будет сказано, с нулевой отметки и предъявившей миру игру высокоскоростную, атлетичную, с необходимым набором силовых приемов, но в то же время умную, основательно базировавшуюся на принципах коллективизма, «колхозную», как любил говорить сам Тарасов.

«Однако при таком хоккее, при игре в одно касание, спортсмен, отдающий пас, часто остается в тени (особенно в глазах неквалифицированных зрителей), и потому на такую манеру игры могут идти не все спортсмены, а только те, кто ради общего успеха согласен быть как бы на втором плане, только те, у кого хороший, добрый характер. Кто, перефразируя Константина Сергеевича Станиславского, любит не себя в хоккее, а хоккей в себе.

Я твердо убежден, что подлинный коллективизм в современной классной хоккейной команде возможен только в том случае, когда в ней, в этой команде, играют добрые, умные, хорошие и скромные люди, умеющие уважать и любить своих товарищей, люди, которые всегда готовы бескорыстно прийти на помощь другу».

Последний абзац — не набор идеалистических штампов, а твердое убеждение Тарасова.

Он не верил в саму возможность ревизии методов ведения игры в Северной Америке и в появление в клубах НХЛ советских хоккеистов. Тарасов считал, что в Канаде и США будут следовать раз и навсегда выбранной игровой модели, а хоккеисты из советских команд не сумеют в эту модель вписаться. И в обратную сторону — из Северной Америки в СССР — дороги у заокеанских хоккеистов, полагал Тарасов, нет. Он, разумеется, имел в виду не уровень оплаты труда игроков, в те времена несопоставимый, а способность канадских игроков адаптироваться к невероятным для себя физическим нагрузкам, наступить на горло индивидуальной песне и согласиться с принципами коллективного хоккея, подчиняющими личность команде, но в то же время — парадокс! — позволяющими реализовать себя, продемонстрировать свои самые сильные игроцкие качества и спрятать слабые.

На определенном этапе тренерской деятельности Тарасов не верил в возможность встреч с канадскими профессионалами. Но мечтал об этом всегда, рассуждая о самой возможности таких встреч: «Они будут беспроигрышны: выиграет мировой хоккей… Хоккей обогатится — две далекие друг от друга школы сблизятся и позаимствуют друг у друга наиболее привлекательные черты. Два хоккея станут двумя ускорителями друг друга».

Взаимопроникновение двух школ — традиционной канадской и тарасовской — пошло на пользу только родоначальникам хоккея. Они действительно взяли на вооружение всё лучшее, добавили к своему, убрав из него лишнее (грязь и жестокость), и принялись развивать новое направление в своем хоккее. В СССР же, а потом и в России, особенно в новейшей ее истории, в хоккейном развитии остановились, замерли на одной точке, предав почти полному забвению фундаментальные тарасовские наработки и взяв из заокеанского опыта лишь примитивные методы ведения игры, от которых там со временем отказались. Крупнейшие турниры, и в первую очередь Олимпийские игры, ради которых в НХЛ устраивались перерывы, с пронзительной наглядностью продемонстрировали, кто есть кто в современном хоккее, кто чем дышит и где пребывает Россия, фактически отказавшаяся от заданного Тарасовым направления.

Призывы копировать Тарасова нелепы. Он сам всегда резко выступал против попыток копирования. Но забвение тарасовских идей, отказ от их развития уже аукнулись на международной хоккейной сцене. В наш — тарасовский! — хоккей, на более высоком, понятно, качественном уровне, заиграли канадцы, американцы, финны и шведы.

Коммуникабельный, когда дело касалось любимого хоккея, Тарасов легко сходился с людьми, вне зависимости от их статуса в обществе. С одинаковой легкостью и непринужденностью общался он с обыкновенными болельщиками, в частности со знаменитой армейской поклонницей Машкой, и с министрами обороны. Но мир хоккея был для Тарасова особым миром. Все струны в нем напрягались, если появлялась возможность для общения, причем плотного, с представителями хоккея Канады и США.

В сентябре 1968 года Федерация хоккея Финляндии, проведав о проблемах, возникших в отношениях между Федерацией хоккея Швеции и ЦСКА, пригласила армейский клуб к себе в гости на товарищеский матч с командой ХИФК. Шведы, к сожалению для Тарасова, нарушили договоренности о совместном проведении тренировочного сбора и товарищеских игр, и финны оперативно заменили соседей по региону.

ЦСКА необходимо было в преддверии чемпионата страны, после напряженных матчей турнира на призы «Советского спорта» сменить обстановку, перевести дух и расслабиться. ХИФК в простеньком матче был обыгран 12:3. Финны создали для ЦСКА все условия для тренировок и отдыха. Безупречность организации сбора Тарасова поражала. Гостей поселили в уютном загородном мотеле. Тренеры и игроки вволю попарились в бане, желающие покатались на катерах по озеру, для любителей рыбной ловли нашлись необходимые снасти, а грибников Тарасов сам повел в лес. «За шестьдесят минут чистого хоккейного времени, — вспоминал потом Тарасов, — собрали три корзины отборных белых грибов». Вместе с тогдашним врачом ЦСКА Алексеем Васильевым Тарасов приготовил ужин. Работники мотеля, попробовавшие блюдо вместе с хоккеистами, назвали его «грибами по-русски».

Тарасов и грибы — история отдельная. Как, впрочем, и Тарасов и баня. А сейчас о другом. Тогда, во время короткой поездки в Финляндию, у Тарасова состоялась «необыкновенная и интересная» встреча с известным канадским хоккеистом Карлом Брюером (в советской прессе и в хоккейной энциклопедии, изданной в Москве в 1990 году, он именовался «Бревером», так его звал и Тарасов). У Брюера завершился контракт в НХЛ, и он работал в Финляндии играющим тренером ХИФКа.

Брюер — защитник с мировым именем. Играл он за «Торонто Мэйпл Лифс». Тарасов считал его одной из самых ярких фигур профессионального хоккея в первой половине 60-х годов. В 1962 и 1965 годах он входил во второй состав «Всех звезд НХЛ», а в 1963-м — в первый. Выступал он и в составе сборной Канады на чемпионате мира в Вене в 1967 году. Тогда канадцам удалось сформировать очень сильную команду. Брюер и Дэк Боунэсс, дабы соблюсти правила, запрещающие профессионалам играть на чемпионате мира, на некоторое время — чистая формальность — расторгли контракты со своими клубами. Тарасов не скрывал, что перед решающим матчем с канадцами в Вене дал задание не церемониться с Брюером, поручив вести с ним предельно жесткую силовую борьбу, в зависимости от зоны столкновений, Рагулину и Полупанову. До соприкосновений с Рагулиным защитник Брюер добирался редко. Когда же добирался, «свое» получал. Правда, как вспоминал Тарасов, «Саша бил его неумело, по-русски». А вот Полупанову, никогда и ни перед кем страха не ведавшему, удалось на какое-то время вывести канадца из строя. Над Брюером колдовали канадские врачи, сводя к минимуму последствия сильного ушиба. Как уточнил со знанием дела известный офтальмолог Владимир Акопян, ушиб «в области левой глазной орбиты был осложнен массивным кровоподтеком и отеком глазницы».

Тогда, в Вене, победа со счетом 2:1 привела сборную СССР к очередному чемпионству, завоеванному досрочно. Брюер же вместе с Рагулиным составил в Вене пару защитников в символической сборной чемпионата.

В Финляндии, в матче с ХИФКом, Тарасов обратил внимание на быстроту Брюера, профессиональную страстность и, что для тренера всегда было самым главным, — «высокую культуру его игры: каждую шайбу он пасовал с интересным логическим продолжением, с замыслом, а отбирал ее самоотверженно». Тарасов пригласил Брюера на занятие ЦСКА. Не как тренера, а как игрока — уж очень хотелось Анатолию Владимировичу «подержать в руках» канадского профессионала, пусть и вчерашнего, но не возрастного — Брюеру на тот момент было 29 лет. «Впервые я как тренер смогу увидеть на своем занятии канадского профессионала, — пребывал в предвкушении тренировки Тарасов, — заставлять его выполнять упражнения, видеть его действия, познакомиться с манерой игры и сравнить его с нашими хоккеистами».

Тренировка ЦСКА с участием Брюера стала для Тарасова, по его признанию, «большим представлением, нежели накануне сыгранный матч».

Тарасов рано утром составил программу занятия и предложил своим ребятам тренировочные упражнения, в которые входили основные технико-тактические компоненты хоккея — скорость и обводка, пас и завершающий бросок, отбор шайбы с силовым единоборством и интуитивное восприятие происходящих событий. Включил он в тренировку и сложные упражнения, когда звенья должны играть сразу несколькими шайбами. Продумал Тарасов и состав тех, кто должен был находиться рядом с Брюером во время занятия. В подготовительной части занятия к Брюеру тренер приставил Александрова и Фирсова. Тарасов считал, что и канадцу будет приятно такое соседство и что легче будет сравнить техническую оснащенность, культуру игры больших мастеров. В упражнениях на единоборства Тарасов решил испытать Брюера на хоккеистах, разных по стилю, а в двусторонней игре предложил канадцу занять привычное место в обороне, но сыграть при этом роль защитника активного, как принято в тарасовских командах.

Задание канадцу Тарасов давал с помощью Игоря Ромишевского, говорившего по-английски. И частично — на пальцах.

«Во время разминки, — вспоминал Тарасов, — канадец в компании с Александровым и Фирсовым должен был вальсировать, одновременно выполняя гимнастические упражнения, прыгая, приседая, то работая сразу с двумя шайбами и делая ими передачи, то занимаясь обводкой, то отбирая шайбу у партнеров. Наши, возможно, из-за хорошего знакомства с этим упражнением, выполняли все элементы куда легче, игривее. Гость ЦСКА с трудом и не очень охотно делал гимнастику. Она, видно, не принята у канадцев. У них на тренировке занимаются одним хоккеем».

В тактическом же упражнении, где трое нападающих действуют против двух защитников, Брюер чувствовал себя как рыба в воде. Вначале Тарасов никому из своих не делал никаких замечаний. Хоккеисты ЦСКА, владея шайбой, старались обыграть канадца индивидуально, двигаясь по большой дуге.

Брюер загонял их в угол поля и там, по выражению Тарасова, «безжалостно с ними расправлялся». Тарасов предложил армейцам сначала «потанцевать» около канадца, сыграть на смене ритма, потом внезапно и решительно пойти в него, не ждать, когда он ударит, а самим нанести первый силовой толчок. Брюер несколько растерялся, но и в эти минуты был, по свидетельству Тарасова, «блестящ». «Он, — рассказывал Тарасов, — сполна показал свой непреклонный, самолюбивый характер бойца, выдумку и хладнокровие при отборе шайбы. Наши ребята, сблизившись с ним, попадали в этакий капкан — не только их клюшки захватывались канадцем, часто руки, а то и голова оказывались под мышкой Брюера и клюшка зажималась между ног. Он мог вдруг обхватить противника, но делал это в такой артистической манере, что со стороны можно было подумать, что не Брюер захватывает недозволенным приемом соперника, а атакующий сам напросился к нему в объятия».

В двусторонней игре Тарасов проверил на Брюере Фирсова, Мишакова и юного тогда Харламова. Фирсов устремлялся на канадца с каскадом финтов, и выяснилось, что Брюер недолюбливает быстроту и скрытность замысла. Мишаков навязывал канадцу жаркую, агрессивную борьбу и не раз выходил из нее победителем. Харламову Тарасов давал задание идти на Брюера в ближнем бою, себя не жалеть, а потеряв шайбу, тут же вступать в единоборство с защитником.

В дневниковых записях, опубликованных в еженедельнике «Футбол-хоккей» под заголовком «Бревер — собеседник и партнер», Тарасов приводит содержание разговора с Брюером на официальном приеме, устроенном финнами после матча ХИФК — ЦСКА. Разговор этот очень важен для понимания того, как Тарасов в то время — в 1968 году — оценивал состояние советского и канадского хоккея.

Тарасов и Брюер сидели друг против друга и с помощью переводчика непринужденно беседовали. Вспомнили, разумеется, венский чемпионат. Брюер, высоко оценивший игру Полупанова, Викулова, Майорова, Рагулина, Давыдова и особенно Старшинова, Александрова и Фирсова, которых назвал хоккеистами мирового класса, при слове «Вена» шутливо приложил ладонь к левой стороне лица и страдальчески заохал.

— Какую свою команду, венскую или гренобльскую, вы считаете сильнее? — поинтересовался Тарасов.

— По-моему, на Олимпиаде наша команда была более мощной и лучше подготовленной, — ответил Брюер, которого в составе сборной Канады на Олимпиаде в Гренобле (1968 год) не было.

— Как сыграли бы лучшие профессиональные клубы — «Монреаль Канадиенс», «Торонто Мэйпл Лифс», «Бостон Брюинс» — с советскими командами?

— Если бы вы приехали на серию матчей в Канаду, то в первых встречах победили бы канадцев, а позже канадцы побеждали бы вас.

Этот ответ Брюера Тарасов записал слово в слово и попросил собеседника пояснить свою мысль. (Заметим, что разговор состоялся за четыре года до Суперсерии-72, в которой сначала, в Канаде, действительно побеждала сборная СССР, а потом стали выигрывать канадцы.)

— Профессионалы, — сказал Брюер, — пока не будут побиты, никого из любителей не считают за стоящего противника. Значит, вероятна их неполная мобилизация. Но главное в другом. Ваша тактика, ваша манера игры пока неизвестна профессионалам. Но, проиграв матч, они смогут перестроиться, принять контрмеры, и тогда ваши сильные игровые козыри будут биты. Вы сможете победить канадцев вначале за счет необычной игры. Вы действительно играете в какой-то иной хоккей.

Тарасову захотелось поспорить. Он взял с тарелки четыре сэндвича и положил их между собой и Брюером. Затем пояснил: хоккей складывается из четырех главных компонентов — атлетизма, индивидуального мастерства, тактических построений и волевой заряженности игроков. И предложил Брюеру обсудить, кому, по каким компонентам следует отдать предпочтение.

Начали с атлетической подготовки. Тарасов выразил убеждение, что у советских хоккеистов более развиты быстрота и ловкость: «У наших игроков достаточно силы, хотя они не всегда умело направляют ее в единоборстве — не хватает навыка, а иногда и характера». «Брюер в ответ стал убеждать меня, — вспоминал он, — что профессионалы физически очень развитые люди. Они могут без устали кататься, всегда готовы к жесткому единоборству. Он уже протянул было руку за сэндвичем, желая превосходство в атлетизме взять себе. Я не уступал:

— Разве ваши так называемые любители во многом уступают профессионалам в атлетической подготовке? Ведь все канадские хоккеисты из одного материала, у вас единая методика воспитания игроков высокого класса!»

Брюер, подумав, ответил, что действительно физически любители и профессионалы примерно равны, хотя у последних лучшие условия для подготовки.

— Вот скажите, — продолжил Тарасов, — против наших ребят в Вене в прошлом году легко было играть или трудно?

— Тяжко. Они быстры и назойливы.

— Так можно сэндвич атлетизма я возьму себе?

Брюер соглашается. Итак, 1:0.

Тарасов поинтересовался мнением оппонента об индивидуальном мастерстве.

— Мне очень импонирует ваша легкость в обращении с шайбой, — отвечал Брюер. — Пасы ваших ребят всегда точны и неожиданны. Обводка сложна и скрытна. И не является самоцелью — чувствуется широта ориентирования хоккеистов. Я считаю, что лучшие ваши игроки могли бы играть в лучших профессиональных командах…

«То ли поколебленный моей настойчивостью в споре об атлетизме (а я, должен признаться, ни за что не хотел это бесценное качество нашего хоккея отдавать профессионалам), то ли по собственному разумению, но вдруг канадец второй сэндвич тоже стал отдавать мне, — вспоминал Тарасов. — Я отказался его принять, сказав, что у меня на сей счет другое мнение. Звезды канадского хоккея, такие как Халл, Микита, Бельвью, Хоу, Пилот и некоторые другие, пока превосходят наших игроков в сумме технических приемов. В частности, в силовой обводке, нацеленной на ворота, в постоянной заряженности для броска, в приемах добивания, подправления шайбы, в создании помех вратарю, в силовых приемах у бортов канадские профессионалы сильнее. Все это они исполняют надежнее, с этаким — нелишним — оттенком артистизма. Безусловно, сказывается столетняя история канадского хоккея, большое количество искусственных катков, обучение игре с раннего возраста. Сказав это, я предложил индивидуальное мастерство считать за канадскими профессионалами. Мой собеседник не без удовольствия придвинул сэндвич к себе».

Третий компонент — тактика.

Тут сразу заговорил Брюер. Он сказал, что у всех канадских команд единая тактика. Она лишь может изменяться за счет индивидуальных действий игроков, их вдохновения. Тарасова такая трактовка удивила. Он сам не раз подмечал у канадцев тактический трафарет, а теперь это свое наблюдение услышал как теоретическую догму из уст человека, хорошо канадский профессиональный хоккей знающего.

Уступать превосходство в тактике Тарасову не хотелось. Он напомнил Брюеру историю официальных советско-канадских встреч на чемпионатах мира. Сказал, что известные эксперты зачастую высоко оценивали тактическое содержание игры советской сборной, отмечали тактические новинки в решающих турнирных матчах. Брюер выслушал Тарасова, внимательно посмотрел ему в глаза, что-то прикидывая в уме, и, хотя и без особой охоты, вручил сэндвич Тарасову.

Оставался последний компонент — волевая заряженность.

Брюер почему-то молчал. По-видимому, он хотел узнать сначала мнение Тарасова. Тарасову всегда импонировала боевитость канадцев, их игровой настрой, хоккейный патриотизм, беспощадность к себе и к противнику. Любительские сборные Канады выходили на матчи с советской командой не играть, но сражаться. Тарасова привлекало в канадцах отсутствие жалости к себе.

Однако Тарасов полагал, что понятия о высоком уровне волевой заряженности у советских и канадских хоккеистов и тренеров принципиально разные. «Когда мы, советские тренеры, говорим о волевом воспитании, — утверждал он, — то нам и в голову не приходят такие вещи, как драки (матч в Калинине — действительно исключение. — А. Г.), чувство мести, жестокость. Наше воспитание в спорте основывается на морали советских людей, на нашей этике и культуре. Но канадцы, по-видимому, для достижения побед не станут задумываться о таких вещах и будут пользоваться своими приемами и методами, выходящими за рамки правил и не укладывающимися в наши понятия о спортивной чести и солидарности».

Искренние рассуждения Тарасова о «морали советских людей» и «наших понятиях о спортивной чести и солидарности» с головой выдавали его идеализм. Столь же искренними всегда были суждения Тарасова о том, что дело его жизни — воспитание людей коммунистического завтра, а спорт вообще и хоккей в частности — средство достижения цели, причем очень важное, поскольку затрагивает самые разные возрастные группы.

Последний сэндвич Тарасов предложил канадцу. Но, отдавая собеседнику этот, по мнению Тарасова, «важный хоккейный козырь», он не преминул напомнить, не без пафоса, что «советские хоккеисты — отважные рыцари, способные дать острастку, сдачу любому противнику и драчуну». Брюер согласился, сказав, что помнит поединки в Вене: «Мне нравилось мужество ваших ребят» Так счет по сэндвичам в забавной игре, предложенной Тарасовым, сравнялся — 2:2.

«Если эти мои заметки когда-нибудь прочтет Карл, — писал Тарасов, — пусть он не обижается, что я на нем провел тренерский эксперимент. Мы благодарны ему за интересное занятие. В конце концов, в хоккее никто не знает всего, а учиться всем нужно».

Брюер не только прочел тарасовские заметки (в переводе с русского на английский, разумеется), но и опубликовал о Тарасове и о встрече с ним в Финляндии объемную колонку в самой значимой финской газете «Хельсингин Саномат». И наблюдения канадского хоккеиста не менее любопытны, нежели рассказ Тарасова.

«Думаю, не ошибусь, — писал Брюер, — если назову Тарасова архитектором советского хоккея, создателем особого стиля игры русских хоккеистов. Своим высоким мастерством тренера он поставил боссов хоккейных рынков мира в положение должников.

После матча ХИФК — ЦСКА финские тренеры, хоккеисты и советские гости встретились за столом. Это был и дружеский ужин, и семинар одновременно. Было приятно видеть, с каким уважением советские хоккеисты относились к своему руководителю. Впрочем, он на этот раз вообще был в центре внимания переполненного зала. Собравшиеся с нетерпением ожидали, когда из его уст побежит золотая цепочка слов. И они не обманулись. Жаль только, что шероховатый голос Тарасова, его смех, чуть с хрипотцой, и чрезвычайно выразительные жесты не поддаются описанию.

После обычного обмена приветствиями Тарасов открыл встречу. С этого момента и до конца он руководил всем, не проявив при этом какой-либо нетактичности. И его никто не перебивал.

Тарасов, несомненно, много сделал для развития мирового хоккея. Сейчас советские хоккеисты собираются играть с профессионалами (это еще раз к вопросу о том, кто и когда в Советском Союзе первым заговорил о необходимости таких встреч; колонка написана Брюером осенью 1968 года. — А. Г.) и полны решимости развенчать мифические представления об их силе. Многие считают, что это будут интереснейшие матчи. Организовать их непросто, но это не непосильное дело…

Любопытство и гордость руководят советским тренером в его планах замахнуться на мировое первенство. Многие годы советские хоккеисты учились у канадских. Эталоном для них были игроки команд НХЛ. Однако известно, что ученики часто обгоняют своих учителей. Тарасов, этот неуемный человек, сказал, что в матчах с лучшими канадскими профессионалами сборная СССР вначале может и проиграть, потом будет сражаться на равных, а затем выйдет на первые роли.

Даже мне, бывшему игроку “Торонто”, трудно подыскать аргументы, чтобы не согласиться с советским тренером. И все-таки, когда Тарасов говорил на эту животрепещущую тему — о предстоящих встречах с профессионалами, — в его голосе проскальзывали нотки озабоченности. Сам он уже немолодой человек (Тарасову на момент встречи с Брюером было всего 49 лет. — А. Г.), дает себя знать сердце. Завершается карьера Александрова, Майорова, немного лет осталось играть Фирсову, Старшинову, Рагулину и другим парням из сборной, так много сделавшим для побед советского хоккея. Кто придет им на смену? С нынешней сборной Тарасов рвется в бой против профессионалов. А какова будет расстановка сил через пару лет?»

Ни «страха», ни даже «затаенной робости» Брюер у Тарасова не обнаружил. Причину «озабоченности» канадец назвал сам. Он хорошо запомнил игру, предложенную ему Тарасовым, и обмен мнениями на тему «Кто сильнее?». В изложении Брюера она проходила так:

«Тарасов взял четыре кусочка европейского черного ржаного хлеба и положил на ладонь.

— Во-первых, — он отложил один кусочек на стол возле себя, — атлетическая подготовка. Наши ребята сильнее.

Я ничего не мог сказать.

— Во-вторых, — и второй кусочек Тарасов забрал себе, — тактически советские хоккеисты играют лучше.

Что я мог возразить?..

— В-третьих, — продолжал Тарасов, — индивидуальное мастерство, в-четвертых, — волевая заряженность… Это — за канадцами.

Наша дискуссия завершилась вничью — 2:2. Так что без куска хлеба я не остался».

Суперсерия-72 и последующие серии матчей с хоккеистами НХЛ заставили вспомнить тарасовскую дележку сэндвичей. Канадцы убедились в превосходстве советских игроков в атлетизме и тактике и принялись догонять их в этих компонентах. Всеволод Бобров, Борис Кулагин и Валерий Харламов, побывавшие в мае 1973 года в Канаде, увидели то, чего не видели никогда: в одном из тренировочных залов «Монреаль Канадиенс» появились специальные приспособления и станки для работы по атлетизму. Через некоторое время после Суперсерии-72 в Канаде были изданы исследования по тактике хоккея, в которых подчеркивалась первопроходческая роль Тарасова в этом игровом компоненте. Советская же сторона стала усваивать уроки по части индивидуального мастерства и волевой заряженности.

Диалог Тарасова с Брюером в Канаде был прочитан.

«Есть одна вещь, которую мне очень интересно понять, — говорит выдающийся канадский тренер Майк Кинэн, который через 20 лет после выигрыша в 1994 году с «Нью-Йорк Рейнджерс» «Кубка Стэнли» придумал себе новый вызов — работу в России и взял «Кубок Гагарина» с магнитогорским «Металлургом». — Анатолий Тарасов, изучая канадский хоккей, сформулировал четыре компонента, на которых он зиждется. Трем — физической подготовке, тактике и индивидуальной технике — можно научить. Но есть пункт № 4, который учебе не поддается, и Тарасов это признавал. Страсть. Именно она позволяла Канаде во многие решающие моменты побеждать Советский Союз. Вы не представляете, как много это значит для канадских хоккеистов — соревноваться и выигрывать. Считаю, что исход Кубка Канады-87, то, что мы смогли отыграться с 0:3 в решающем матче, — из-за уровня страсти. Для них — канадских хоккеистов — это что-то глубоко личное, когда они проигрывают».

Вспомнив о победе в Кубке Канады, Кинэн скромно умолчал о том, что он тогда придумал феноменальный тактический ход — объединил в одном звене Уэйна Гретцки и Марио Лемье, никому, как подметил журналист «Спорт-экспресса» Игорь Рабинер, до финала об этой задумке не рассказав. Эта пара, собственно, и сделала игру. Вернее, во многом благодаря ей счет 0:3 превратился в 6:5. Не поведал, впрочем, Кинэн и о том, что его команду в тогдашнем третьем финальном матче в концовке встречи вытянул за уши арбитр Дон Кохарски, умышленно не среагировавший на нарушение правил Дэйлом Хаверчуком по отношению к Вячеславу Быкову, благодаря чему Лемье удалось забросить решающую шайбу. Тренерский штаб сборной СССР во главе с Виктором Тихоновым публично пообещал поколотить Кохарски, и их сторону принял тогда даже исполнительный директор ассоциации североамериканских хоккеистов Алан Иглсон.

Но касательно страсти Кинэн прав. Тарасов и этот пункт всегда брал в расчет. Вот только называл по-своему.

17 января 1969 года сборная СССР, в состав которой вошли не только олимпийские чемпионы Гренобля, но и молодые игроки, отправилась в Канаду на серию матчей с национальной сборной этой страны. Лучшего спарринг-партнера перед чемпионатом мира-69 Канада выдумать не могла. Канадцы проверили 42 игрока, несколько тактических вариантов; специалисты после серии выдали тренерам многостраничное исследование по действиям каждого хоккеиста сборной СССР и команды в целом. Игры стали для канадцев школой. «Когда-то нас называли учителями, — сказал канадский тренер Маклеод. — Времена переменились. Теперь вы учителя, а мы — студенты».

Кроме того, сборы от встреч должны были пойти на оплату поездки канадских хоккеистов на чемпионат мира в Стокгольм. Советская команда выигрывала в турне матч за матчем, и в «Торонто стар» появился комментарий к этим встречам:

«Мы заявляем, что канадцы начинают уставать от побед НХЛ над русскими, одерживаемых на бумаге, в то время как наши отважные, но недостаточно сильные любители из национальной сборной продолжают проигрывать им на льду.

НХЛ пора выступить против русских или замолчать. Поскольку русские проявляют желание, то нет никаких оправданий для дальнейших оттяжек встречи между нашими и их лучшими хоккеистами. НХЛ должна предложить им матч против звезд из большой шестерки, пока русские находятся здесь, в Канаде.

Уклонение НХЛ от встреч с командой СССР трудно понять. Доминирующим стимулом профессионального хоккея являются деньги, и серия игр с русскими для НХЛ — подлинное золотое дно. Для того чтобы выбить побольше прибыли, растянули хоккейный сезон с ранней осени до поздней весны. Почему же, когда на карту поставлен престиж, а горшки, набитые золотом, гарантированы для НХЛ, она не может организовать серию встреч с Советским Союзом?»

Для советской же сборной эти матчи оказались настоящим испытанием. По пути в Канаду из-за нелетной погоды во Франции пришлось сделать непредвиденную остановку в Брюсселе. Из-за этого команда опоздала на самолет из Парижа за океан, а в итоге — и на первый матч. Канадцы нашли опозданию оригинальное объяснение. (Тем более что наших не устроили и первоначально предложенные условия проживания, размещения и расписание тренировочных занятий — словно речь шла о заштатной команде, а не о сборной страны, шесть раз подряд выигрывавшей чемпионаты мира и дважды — олимпийские турниры!) «Не связано ли это, — поинтересовались репортеры на пресс-конференции в монреальском аэропорту, — с тем, что вы направили вызов профессионалам, а потому контакты с любительской хоккейной ассоциацией Канады русских больше не интересуют?»

За 16 дней было проведено девять матчей со сборной Канады и еще один со «звездами» провинции Квебек, наши налетали 12 тысяч километров. Итог: десять побед в десяти матчах с разницей 73-28. Тарасов и Чернышев проверили не только тактические варианты, которые готовили к чемпионату мира (на каждый матч в Канаде тренеры выдавали новое тактическое задание), но и новичков сборной — Александра Якушева и Поладьева из «Спартака», Мальцева и Мотовилова из «Динамо» и армейцев Михайлова, Петрова и Харламова. Почти все представители новой волны одаренной молодежи сыграли на подобающем уровне. Как, впрочем, и старожилы. Тоже, правда, с уточняющим «почти». «Нет ничего удивительного в определенном спаде у старшиновского звена, — констатировал Аркадий Чернышев после турне. — Перед отъездом в Канаду Борис Майоров в течение двух недель проходил курс лечения и в тренировках не участвовал. Старшинов, Якушев и Поладьев тренировались без особого плана и без тех нагрузок, которые обеспечивают поддержание отменной спортивной формы. Вполне естественно, что, попав в жесткий регламент канадского турне, спартаковское звено оказалось без необходимой физической закалки. Примерно в таком же положении был и Фирсов. Перед отъездом в Канаду он две недели провел в госпитале».

Тренеров разочаровал вратарь Коноваленко. Причина лежала на поверхности. Горьковское «Торпедо» в чемпионате страны в первую шестерку, составленную после предварительного этапа, не попало, и голкипер, как потом выяснили тренеры сборной, неправильно отнесся как к командным занятиям, так и к личной подготовке. В турне Коноваленко с Зингером играл «в очередь», и спартаковец выглядел намного сильнее. На чемпионат мира Коноваленко не взяли. Основным вратарем в Стокгольме был Зингер.

Все, однако, выдержали испытание необъективным судейством и драками, постоянно затевавшимися канадцами. Когда канадские журналисты, шокированные откровенным подсуживанием в матче в Виннипеге, попросили Тарасова высказаться о работе рефери, он сказал, что знает этих арбитров уже лет пять, считает их судьями мирового класса, и поблагодарил за то, что они помогают росту советского хоккея. «Тем, что дают нашим хоккеистам учиться играть втроем и вчетвером против сильного противника», — пояснил Тарасов изумленным репортерам.

После первых же матчей канадцы поняли, что безнаказанно бить русских не получится. В одном из матчей канадцы попросили судей проверить локти у Александра Рагулина, нет ли под свитером железа. Никакого железа, конечно, не нашли, но жалобщики после этого старались держаться от нашего защитника подальше.

В начале 70-х Тарасова пригласили на две недели в Ванкувер, на тренерский симпозиум. С тематикой, предложенной для обсуждения, его познакомили лишь на месте. Одна из тем Тарасова озадачила: «Как победить русских?» Сначала он хотел даже протестовать, но потом передумал: против чего протестовать-то? «Надо принять вызов, — решил Тарасов. — Активно участвовать в споре, стать адвокатом советского хоккея, попытаться убедительно доказать — хотя бы словесными аргументами, — что не слабей он канадского профессионального».

Уровень симпозиума, которым руководил большой знаток хоккея, заведующий кафедрой Ванкуверского университета Боб Хайдмаршал, Тарасов оценил высоко. Ему импонировали активность участников, откровения тренеров, разумно подобранный круг выступавших. «Хайдмаршал, — вспоминал Тарасов, — сумел, к примеру, пригласить в качестве докладчика по теме совершенствования атлетизма спортсменов одного из крупнейших специалистов, готовивших к полетам американских космонавтов… Особый интерес вызвали тренажеры для космонавтов. Занимаясь на них ежедневно, будущие исследователи космоса пробуждали к активной деятельности так называемые “спящие” мышцы — глубокие мышцы ног и туловища».

По «русской» теме основным докладчиком был патер Бауэр, тренер, руководивший канадской сборной на нескольких чемпионатах мира во второй половине 60-х годов. Бауэр предупредил коллег из профессиональных клубов, что легких побед у них не будет. Его слушали вполуха, скорее из вежливости, снисходительно улыбаясь и даже в мыслях не допуская, что может найтись кто-то сильнее профессионалов. Во время доклада Бауэра участники симпозиума отвлекались на разговоры и, по наблюдению Тарасова, ничего (в отличие от советского тренера) не записывали.

Потом Тарасову разъяснили, что в Канаде не желают прислушиваться к неудачникам (а патера Бауэра, регулярно советским командам проигрывавшего, считали таковым), поскольку видят в них прежде всего позор для канадского хоккея. «Зря, — пожимал плечами Тарасов. — Известно ведь, что за одного битого двух небитых дают».

Свое выступление Тарасов обозначил для себя так: «Как побеждать канадских профессионалов?» Он решил провести его в непринужденной манере, используя заранее приготовленный лист бумаги, разграфленный, по давней тарасовской привычке, пополам, — с выписанными в одной части простейшей таблицы достоинствами канадцев и с перечислением средств, с помощью которых достоинства эти можно локализовать, — в другой. «Постарался, — вспоминал Анатолий Владимирович, — исключить из тембра голоса всякое подобие металла, при всей серьезности содержания использовал шутки, прибаутки, русские присказки». Но не смог удержаться от того, чтобы сказать: как не правы специалисты и журналисты, заведомо пугающие представителей советского хоккея последствиями возможных матчей с профессионалами! Русские, дескать, не выдержат игры в стиле профессионалов, в которой возможно всё, в том числе и жестокость! «Эти оракулы, очевидно, не знакомы с особенностями русского характера, — говорил Тарасов. — Мы за добрые, открытые отношения, за честную игру, но не рекомендовали бы выводить из себя наших игроков — они могут за себя постоять».

Патер Бауэр согласно кивал, остальные вежливо поаплодировали.

На стыке 1971/72 года в США был запланирован турнир, который его организаторы громко назвали розыгрышем «Межконтинентального кубка». Если исходить из того, что должны были играть хоккеисты из Европы и Северной Америки, представители двух континентов, то название вполне оправданное. Но состав участников — весьма разношерстный и вряд ли такому названию соответствовал: ЦСКА — обладатель Кубка европейских чемпионов, сборная США, к клубному хоккею отношения не имеющая, пражская «Дукла» как еще один представитель Старого Света и сильнейшая канадская любительская команда. В последний момент канадцы от поездки в Америку отказались, и турнир переименовали в «Турнир трех».

Этот турнир был необходим Тарасову как один из важнейших этапов для подготовки армейских сборников к Олимпиаде в Саппоро. Команда вылетела из Москвы 22 декабря, через два дня после завершения выигранного в Москве известинского турнира — выигранного, надо отметить, с большим трудом, только по разнице заброшенных и пропущенных шайб (по очкам было равенство с чехами и финнами), и на следующий день после проигранного чехословацкой сборной товарищеского матча — 1:3. Короткая остановка в Лондоне и — Нью-Йорк. Из Нью-Йорка на следующее утро вылет в Колорадо-Спрингс с пересадкой в Чикаго. Четыре часа ожидания — и трехчасовой полет на «Боинге-747» с кинозалом и баром на втором этаже самолета. В Денвере еще одна пересадка. Потом — двадцать минут до Колорадо-Спрингс, летчики даже высоту толком не набирали, держали самолет чуть ниже облаков. «Посадку, — записал в дневнике Тарасов, — произвели ухарски, с невероятно крутого виража».

В Колорадо-Спрингс Тарасов был не первый раз. Приезжал на турниры со сборной СССР. Знал, что акклиматизация проходит не безболезненно: головные боли, головокружение, а то и тошнота — расположен город на высоте 1800 метров над уровнем моря. В первые два дня проблемы были даже у такого физически крепкого игрока, как Геннадий Цыганков, — он был освобожден от товарищеского матча.

В первом матче — против сборной США, которую тренировал хороший тарасовский знакомец Уильямсон, приезжавший на недельную стажировку в ЦСКА летом 1971 года (Тарасов всё американцу рассказывал и всё показывал), — Тарасов поставил перед своими игроками конкретную задачу: выиграть в первом же периоде. «Нам, — говорил Тарасов, — важно было сразу не только добиться превосходства, но и сломить соперника морально, лишив его надежды на победы в будущих встречах». Так и вышло — уже в первом периоде 7:1. В перерыве между кругами турнира ЦСКА сыграл с командой США товарищеский матч. И снова — 7:1.

С таким же счетом армейцы повели в первом периоде матча с американцами во втором круге. В этой встрече случился инцидент: сразу два хоккеиста сборной США набросились с кулаками на Юрия Блохина. Тарасов был противником рукопашных битв. Но его терпение не беспредельно. Он был категорически против того, чтобы безропотно подставлять левую щеку, когда тебе заехали по правой, — сносить запрещенные толчки, удары клюшкой, тычки в лицо локтями, причем при попустительстве судей. «Да и надо же и самим пройти через это испытание», — говорил себе Тарасов, разрешая своим дать острастку. В Миннеаполисе ЦСКА фактически повторил то, что в Калинине армейцы сделали с командой «Шербрук Биверс». На сей раз в схватке, в которой к обеим сторонам подоспела подмога, участвовали по восемь хоккеистов от каждой команды. Длилась она почти пять минут. «По истечении этого времени, — с удовлетворением констатировал Тарасов, — восемь американцев лежали на льду, прижатые сверху нашими ребятами».

Тарасова порадовала тогда реакция публики, заполнявшей трибуны на матчах с участием советской команды в Сент-Луисе, Филадельфии, Миннеаполисе, Нью-Йорке. Сначала она, понятно, поддерживала своих, потом, когда у своих возникли проблемы, притихла, а на заключительном этапе потасовки аплодировала победителям.

Уже в ранге победителей турнира ЦСКА крупно проиграл чехословацкой команде — 1:6 (в первом круге «Дукла» была обыграна 8:3). Тарасов рвал и метал. Он было огорчен действиями некоторых опытных хоккеистов, давших себе послабление, и крепко им всыпал. Но еще больше Тарасова — в преддверии Саппоро! — расстроил слабо сыгравший против «Дуклы» Третьяк.

5 января 1972 года ЦСКА был приглашен на проходивший в Нью-Йорке матч энхаэловских клубов «Нью-Йорк Рейнджерс» — «Сент-Луис Блюз». Силы оказались неравными. «Рейнджеры» выиграли с крупным счетом 9:1. Большого профессионального интереса матч у Тарасова не вызвал, но он, как всегда, добросовестно вносил в блокнот наблюдения — хозяева площадки были достойны того, чтобы с их помощью попытаться понять, каков уровень хоккея НХЛ на тот период времени, когда там оказался Тарасов со своим клубом.

В графе «плюсы» тренер пометил и подчеркнул:

— умело, по всему полю, борются телом, подбирая шайбу клюшкой;

— в завершающих фазах атаки и обороны умеют становиться беспощадными;

— в завершающей фазе атаки быстрота берет верх над расчетливостью, хоккеисты действуют страстно, с риском, с удалью;

— вратари активно реагируют на всё происходящее: умело подхватывают шайбу у своего лицевого борта и хорошо ею распоряжаются, быстро заменяются в ходе игры во время штрафов противника;

— игроки в ближнем бою умеют не обращать внимания на удары противника. Удивительно живучи (что это — навык или признак хорошего волевого воспитания?);

— интересны кистевые передачи и броски;

— большой набор технических средств для ведения индивидуальной игры;

— особенно хорошо исполняется прием шайбы, обводка и добивание шайбы в ближнем бою с противником;

— ловля шайбы на себя.

В соседней графе — «минусы» — Тарасов написал:

— удивительно слабо, временами инертно катаются без шайбы;

— в ближнем бою довольно часто борьба ведется не туловищем, а руками и клюшкой — с нарушением правил;

— высокая техническая оснащенность игроков и тактический примитив команды;

— защитники часто даже не стремятся активно поддерживать атаку, рано раскрывают зону противнику, зато подолгу возятся с шайбой у себя в зоне;

— невелика у хоккеистов сумма скоростей в единицу времени.

Делая эти записи ровно за месяц до начала Олимпиады-72 в Саппоро, Тарасов, всегда державший в уме предстоявшие матчи с канадскими профессионалами, говорил, что не собирается ни склонять голову перед профи, ни критиковать их.

Самым главным для него было «сфотографировать» игру, «чтобы знать, что делать, если придется встретиться с ними лицом к лицу, чем нейтрализовать их сильные стороны, как учесть бреши и слабости».

Записи эти Тарасов делал не для кого-нибудь, а для себя, постоянно надеясь на положительное решение вопроса об организации матчей СССР — Канада. Разумеется, в роли тренеров советской сборной он видел себя и Чернышева.

Бывая в Северной Америке, Тарасов всегда старался посещать тренировки клубов НХЛ. Так было и в конце 1971-го — начале 1972 года. Организаторы «Турнира трех» шли навстречу пожеланиям Тарасова и договаривались на этот счет с тренерами профессиональных клубов. И проблем не возникало: имя Тарасова служило пропуском.

Тарасова поражали однообразие и монотонность тренировок в командах НХЛ. «Ничего не изменилось, — сокрушался он, — с того дня, когда в ноябре 1957 года мы впервые попали в Канаду и “завидущими глазами” смотрели тренировки и особенно матчи профессионалов». И в то же время Тарасов никак не мог совместить «упрощенные тренировки» с «исключительно высоким индивидуальным мастерством», а «высокую техническую оснащенность игроков» с «внутренним содержанием игры, лишенной того творчества, того искусства, что характерно для лучших европейских команд, для советской хоккейной школы».

Оценивая в начале 1972 года уровень команд НХЛ, Тарасов подчеркивал: раньше, когда в НХЛ было только шесть клубов, в каждом из них было много настоящих, выдающихся мастеров. Теперь, когда клубов стало в два с половиной раза больше, количество выдающихся хоккеистов — в лучшем случае — осталось таким же.

«И еще убежден я в том, — говорил после возвращения из Америки Тарасов, — что однообразие — результат того, что профессионалы варятся в своем соку, что не встречаются с противником, играющим в иной манере, исповедующим иные идеи. Нет борьбы мнений, не с кем богатому канадо-американскому хоккею сравнивать себя, не с кем по-настоящему помериться силенкой».

Советскому хоккею, надо сказать, тоже не с кем было сравнивать себя в сложившейся тогда ситуации. Но хоккей продолжал интенсивно развиваться, поскольку оставался молодым видом спорта. За короткий отрезок времени наш хоккей добился многих международных побед и быстро превратился в стране во второй — после футбола — по популярности вид спорта.

Тарасов всегда был уверен в том, что в истинно коллективной игре советский хоккей опережал зарубежный, прежде всего канадский. Да, игра везде ведется посредством паса. Но взаимосвязь, взаимопонимание между игроками одного звена — в советском хоккее всё это отработано почти до автоматизма в тренировочном процессе. Плюс — весомое дополнение в виде взаимовыручки, заложенной на генетическом уровне.

Тарасова обвиняли в том, что его команды превращаются в машины, механизмы, предназначение которых — загнать как можно больше шайб в ворота соперника, что это запрограммировано тренером, запрещающим, дескать, даже малейшие попытки игроков импровизировать на площадке. С истиной подобное обвинение даже не соседствует. Время в хоккейной игре измеряется долями секунд. Тарасов, добиваясь на тренировках слаженности и синхронности в действиях каждого звена, выкраивал тем самым дополнительные доли секунд для импровизации игроков, которым не требовалось ломать голову над тем, как поступить в простейших, стандартных ситуациях. Стереотипы для их реализации были заложены многочисленными повторениями на тренировках, и тем самым высвобождалось время для ярких, неожиданных ходов, хоккей Тарасова всегда украшавших.

Любое импровизационное движение хоккеиста в матче, опускающее гирьку на командные весы, Тарасов приветствовал и выговаривал игрокам лишь в тех случаях, когда их попытка сыграть неожиданно, нестандартно, оборачивалась неприятностями у собственных ворот. «Вы что, роботы? — мог возмущаться Тарасов действиями тройки, только-только вернувшейся со льда. — Вы же кудесники, артисты! Вы всё знаете. Вносите в игру свои краски. Больше хитрости!»

Тарасов, сам великий артист, умевший сыграть так, что все его действия принимались за чистую монету, приветствовал лукавство, ложный маневр и хитрость на спортивной площадке. Одна из его любимых историй — из довоенного футбола, когда он еще играл сам: за ЦДКА в 1940 году и за ККА в 1941-м. В 40-м армейский клуб проводил матч в Киеве с местным «Динамо». Григория Федотова «взял в оборот» центральный защитник киевлян Иосиф Лифшиц. Он не отходил от армейца ни на шаг. Играл против него на грани фола, а то и переступая эту грань. Во втором тайме, пытаясь перехватить адресованный Федотову мяч, Лифщиц сбивает московского футболиста с ног. Судья не реагирует. Федотов с трудом поднимается с газона, поднимает вылетевший после столкновения из-под его гетры щиток и… протягивает его Лифшицу, что-то при этом говоря. Киевский футболист недоуменно берет щиток, начинает оправдываться. «И в этот момент, — делал акцент в своем рассказе Тарасов, — мяч попадает к нашему инсайду Петру Щербатенко, а он длинной передачей посылает его на ход Федотову. Тот, убежав от продолжавшего что-то объяснять Лифшица, устремляется к мячу, выходит один на один с вратарем киевлян Издковским и забивает гол. А Лифшиц как стоял, так и остался стоять как вкопанный. С федотовским щитком в руках. Обнаружив это, он, вне себя от ярости, бросает его в сторону трибун, что-то бормочет и грозит рукой Григорию Ивановичу…»

Глава шестнадцатая АКАДЕМИЧЕСКИЙ ОТПУСК

По завершении сезона 1969/70 года Тарасов отправился в «академический отпуск». Необходимо было немного передохнуть, для того чтобы подготовить диссертацию и сдать кандидатский минимум. Никто не собирался ставить Тарасову оценки и принимать от него незавершенную работу, что называется, за «красивые глаза». Да и сам тренер, привыкший каждодневно пахать по 24 часа в сутки, не так был воспитан, чтобы выпрашивать для себя поблажки, организовывать через кого-то послабления и что-то получать без приложения усилий. К тому же на переходе Тарасова на работу, где меньше нервотрепки, в тот момент настаивали врачи. Остановились на годичном варианте под названием «академический отпуск».

Неправда, что Тарасов никак не обозначил вероятность своего возвращения в ЦСКА. Об «отпуске» он заранее договорился со всеми, кто имел тогда отношение к руководству армейского клуба вообще и хоккейного в частности. Тарасов согласовал все условия своего отсутствия в команде. Разумеется, возник кадровый вопрос: кто заменит Тарасова? Анатолий Владимирович назвал имя единственного кандидата, способного, на его взгляд, без замешательства и шараханий из стороны в сторону, продолжить присущую хоккейному ЦСКА планомерную, годами налаженную работу, — Борис Павлович Кулагин. С Кулагиным, своим бессменным помощником, с которым они проработали десять лет, Тарасов тоже обо всем договорился.

В опубликованной в начале сентября 1970 года заявке команды старшим тренером ЦСКА впервые за многие годы значился не Тарасов, а другой специалист. Заслуженный тренер СССР, Кулагин получил это звание — редчайший для советского спорта случай! — пребывая постоянно в роли ассистента.

В первых матчах с новым тренером ЦСКА выиграл у горьковского «Торпедо» (6:2) и «Крыльев Советов» (4:3). Результат приемлемый. Настораживало лишь одно: в обеих встречах армейцы проиграли третьи периоды. То же самое случилось и в первом полуфинальном матче Кубка европейских чемпионов с «Лександом» в Швеции. «Лександ» дважды был обыгран — 6:2 и 6:1, и Кулагин впервые в карьере вывел свою команду в финал еврокубкового турнира. В соперники армейцам достался «Спартак», и афиша решающих игр за чемпионский Кубок ожиданий не обманула.

В чемпионате СССР тем временем ЦСКА проиграл динамовцам (1:4), которые и возглавили таблицу. Тарасов, нет сомнений, получал самую полную информацию о том, что происходило в команде. И по должности — он занял пост главного тренера Вооруженных сил СССР по хоккею и обязан был контролировать работу всех армейских клубов. И — по зову сердца. «Не знаю, — вспоминал он, — можно ли вообще говорить о том, что я уходил из ЦСКА. Я часто видел ребят, не пропускал, если был здоров, их игры, тренировки, заглядывал изредка и в раздевалку. Хоккеисты обращались ко мне за советом, консультацией, и я помогал им как мог».

После седьмого тура, в котором ЦСКА с огромным трудом выиграл у ленинградского СКА (2:0), еженедельник «Футбол-хоккей» заметил, что «ЦСКА переживает сейчас трудный период — смену поколений, процесс этот всегда болезнен и сопряжен с потерями», воздал должное Кулагину за то, что «человек выдерживает напряжение борьбы, неся минимальные потери и одновременно закаляя свой резерв», и назвал стратегию армейского клуба «осторожной, дальновидной и гибкой».

Первый, слабенький пока, сигнал о том, что «академический отпуск», возможно, придется прервать досрочно, поступил Тарасову, надо полагать, в ходе стартового матча Кубка чемпионов. 8 октября, поведя в счете (2:0), ЦСКА проиграл (2:3), провалив третий период и ничего путного не сумев противопоставить спартаковскому командному движению, умному и целенаправленному. Второй же европейский матч со «Спартаком», состоявшийся 10 октября, заставил бить тревогу.

В объемном, на две с половиной полосы, отчете об этой встрече, написанном Владимиром Пахомовым и опубликованном в «Футболе-хоккее», автор ни словом не обмолвился о событии, поразившем всех, кто наблюдал за игрой, и в значительной степени повлиявшем на ход встречи и на последовавшие в скором времени кадровые перемены в хоккейном ЦСКА. Журналист заметил лишь, что в заключительном периоде «неукротимый дух, страсть к победе проявили хоккеисты ЦСКА. Давно уже мы не видели команду такой неудержимой, сметающей все препятствия, единой в порыве к победе».

Свидетелями же произошедшего стали посетившие в тот вечер Лужники болельщики и миллионы телезрителей.

ЦСКА поначалу выигрывал (2:0), потом принялся проигрывать, словно школьная команда, напоровшаяся на мастеров. Армейские форварды, а ими, на минуточку, были Михайлов — Петров — Харламов, Викулов — Фирсов — Полупанов, Блинов, Мишаков, Моисеев, выглядели уставшими, будто гири на себя нацепили. Защитники ЦСКА, сплошь мировые и олимпийские чемпионы (Рагулин, Ромишевский, Цыганков, Лутченко, Гусев, Кузькин), предстали перед публикой расслабленными донельзя, пропускающими атаки соперника раз за разом. И когда счет стал 5:3 в пользу «Спартака», за спинами армейских хоккеистов, сидевших на скамейке ЦСКА, возникла знакомая фигура. Тарасов, занимавший место в ложе «А», был не в силах наблюдать за процессом «избиения младенцев». Он всегда страстно подчеркивал, даже выпячивал роль тренера в управлении командой в экстремальных ситуациях. В Лужниках возникла именно такая ситуация, потребовавшая немедленного тренерского вмешательства. И это заставило его спуститься вниз сразу после того, как в начале третьего периода, на 44-й минуте, Старшинов забросил пятую шайбу.

Тарасов рассказывал, как в 1965 году в Тампере, когда стало ясно, что основным соперником советской сборной на чемпионате мира будет команда Чехословакии, он отправился смотреть игру чехов с канадцами. 8:0 в пользу Чехословакии. Легкая, казалось бы, расправа. Но Тарасов в отличие от большинства наблюдателей обратил внимание на немаловажное, по его мнению, обстоятельство, такой разгром предопределившее. «Никакого тренерского руководства игрой Канады, — вспоминал он. — Всё пущено по воле волн. Игроки злятся, ругают друг друга, судей. А где тренеры? Они стоят, опершись о борт, как посторонние наблюдатели, каждый, конечно, по-своему переживая неудачу. Ни одного слова игрокам, никаких мер, которые как-то могли бы спасти канадцев от разгрома».

«Всё выглядело так, — вспоминает появление Тарасова в игровой зоне писатель Александр Нилин, — что не выдержал он — бросился к скамейке игроков, вмешался, дал мудрейшие указания и спас. А уж Кулагина отодвинул ненароком, не задумываясь о ритуале — ведь на выручку тонущих бросился. И действительно выручил — победили 8:5».

В том-то и дело, что никуда Тарасов не бросался, не перепрыгивал через ступеньки Дворца, устремляясь вниз, а спускался медленно, можно даже сказать, степенно. И будучи, как точно подметил Владимир Акопян, «наделенным от природы удивительным внутренним тактом — таким неподдельным, что иногда даже высшие профессиональные интересы не позволяли ему переступить некий нравственный этический барьер», на скамейку к игрокам не проходил, Кулагина не отодвигал, оставался за спинами хоккеистов. Они даже не оборачивались к нему — только слушали его монологи-внушения, обращенные к каждому и, судя по тому, как заиграла после этого команда, правильно услышанные.

Тарасов не кричал, говорил негромко, но так, чтобы слова его не потерялись за шумом стадиона, а доходили до сознания каждого. Говорил всё, что он думает об игроках. Словосочетания, характеристики и эпитеты не подбирал, о самолюбии хоккеистов не заботился.

Сначала ЦСКА сравнял счет, а потом Петров, Викулов и Фирсов за четыре минуты забросили еще три шайбы. После последней, фирсовской, влетевшей в спартаковские ворота на 56-й минуте, Тарасов столь же неспешно, как и спускался, поднялся к своему постоянному месту в ложе «А» и досматривал матч сидя.

Потом, после награждения ЦСКА, Тарасов спустился на лед и сфотографировался с командой. Алексей Хомич, легендарный в прошлом футбольный вратарь, ставший фотокором, запечатлел победителей Кубка европейских чемпионов. На опубликованном в еженедельнике «Футбол-хоккей» фото Тарасов стоит не в группе тренеров, расположившихся на снимке слева, а справа, рядом с игроками, между Виктором Полупановым и Владимиром Викуловым.

Автор отчета, Тарасова во всей этой истории «не заметивший», объяснил внезапную метаморфозу просто: «Архитрудная ситуация сыграла для ЦСКА роль пружины, которая действует тем сильнее, чем больше ее сдавливают. Тренерам ЦСКА удалось воодушевить игроков, поднять их настроение. Особо мне хочется сказать о Б. Кулагине… Тот перелом, который создала армейская команда в повторной встрече Кубка чемпионов, то воодушевление, с которым хоккеисты ЦСКА вели штурм в заключительной 20-минутке, говорит о том, что армейцами руководила твердая рука тренера».

Вот так. Кулагин был: воодушевил, руководил… Тарасова — не было…

На момент второго европейского матча со «Спартаком» ЦСКА сыграл в чемпионате СССР семь туров и проиграл всего одну встречу. Потом он без проблем расправился в гостях с аутсайдерами — «Трактором» и «Сибирью», но по возвращении в Москву был крепко бит армейцами Ленинграда (2:7). Из девяти следующих матчей ЦСКА проиграл четыре, в том числе дважды «Химику». И в день домашней игры с горьковским «Торпедо», 16 ноября 1970 года, Тарасов был вызван к заместителю министра обороны, который объявил ему о назначении начальником и старшим тренером хоккейного клуба ЦСКА. Сообщить об этом публике уполномочили ТАСС, что агентство и сделало с телеграфным лаконизмом: «Старшим тренером хоккейной команды ЦСКА вновь назначен А. В. Тарасов».

Тарасов понимал, что за сложившуюся ситуацию — отсутствие внятной игры и десятиочковое отставание от «Динамо» — ответственность прежде других несет он сам. Это он, уходя, рекомендовал Кулагина, специалиста хорошего (Борис Павлович подтвердил потом свою квалификацию, работая в «Крыльях Советов»), но с ЦСКА в отсутствие Тарасова справиться не сумевшего.

Кулагин был хорошим помощником Тарасову. «Мы находили с ним общий язык, — говорил Анатолий Владимирович, — и сотрудничество наше было плодотворным. Большую часть времени руководил командой я, а он мне помогал». Когда Тарасову приходилось на какое-то время ложиться в госпиталь, он нисколько не опасался за качество работы в команде без него. Хоккеистам и в голову не приходило снижать к себе требования, филонить, халтурить — каждый из них был осведомлен о том, что Тарасов вот-вот появится на тренировочной площадке.

Ошибся ли Тарасов, рекомендуя в качестве преемника, пусть даже всего на год, своего многолетнего помощника, которому он всецело доверял? Скорее да, чем нет. Тарасов, надо полагать, недооценил важный фактор: отсутствие у Кулагина навыков самостоятельной работы. Не стоит, впрочем, забывать о том, что, рекомендуя Кулагина, Тарасов настоятельно просил Бориса Павловича «обязательно сохранять традиции команды, бережно относиться к ветеранам, учиться у “стариков”, как это и делали мы с ним многие годы».

Вернувшись летом 1970-го из отпуска и придя на тренировку ЦСКА, Тарасов был поражен. Он увидел, что «меняется, по существу, весь тренировочный процесс». Тарасов немедленно собрал тренеров. По должности он имел право наблюдать за занятиями всех армейских команд и давать — при необходимости — корректирующие рекомендации. «Я, — вспоминал Тарасов, — сказал им, что напрасно они сразу же пошли на столь решительную перестройку. Смена руководства команды — процесс непростой, спортсменам требуется какой-то срок, чтобы привыкнуть к новым тренерам, и поэтому рискованно резко менять курс движения — на повороте может занести».

Кулагин с этим не согласился. «Встал вопрос, — говорил он, — копировать Анатолия Владимировича или нет? Пришли к единодушному выводу: копировать не стоит! В противном случае никто не понял бы нас». Кулагин настаивал на том, что обязан придумать что-то свое, а не работать по старым лекалам. Доля истины в его упорстве есть. Тарасов и сам всегда выступал против слепого, бездумного копирования. Но ошибка Кулагина — первая ошибка — заключалась в том, что он нарушил один из основополагающих принципов — принцип постепенности при переходе к новым формам тренировочного процесса. Во многом отказавшись от прежних методов, привычных для подавляющего большинства хоккеистов, прошедших школу Тарасова, Борис Павлович не сумел убедить подопечных в жизнестойкости предложенного им «нового тренировочного курса». Он, как подметил Тарасов после разговора с игроками, «не увлек их, не заинтересовал, опытные мастера не приняли его… и команда была обречена на неизбежные неудачи».

Вторая ошибка нового тренера (а быть может, и первая) — его твердая решимость избавиться от большой группы игроков. «У нас сейчас в ЦСКА, — сказал Кулагин в интервью еженедельнику «Футбол-хоккей», опубликованном 8 ноября, за восемь дней до возвращения Тарасова, — пришла пора, когда нужно одну группу игроков сменить другой… В нашей команде требуется замена сразу нескольким хоккеистам. Да каким! Многократным чемпионам страны и мира!» Не исключено, что интервью это легло на ту чашу весов, на которой разместились проигрыши команды и ее невнятная игра.

Заявив о необходимости замены сразу нескольких ведущих игроков, Кулагин, сам того не ведая, присоединился к голосам тех, кто с первых же минут после появления информации об уходе Тарасова в «академический отпуск» принялся обвинять тренера в хитрости и малодушии. Прикинул, дескать, Тарасов, что основные хоккеисты сдают, что команда нуждается в срочных кадровых переменах, и быстренько «слинял» под надуманным предлогом. «Разговоры такие велись, я о них знал, — признавался позже Тарасов. — И чувствовал отвратительное бессилие — разве объяснишь каждому, что армейцы по-прежнему полны энергии, что команда у нас перспективная, что мне, наконец, и в самом деле было трудно тогда — по состоянию здоровья — проводить матчи чемпионата страны. И я ведь не уходил из ЦСКА навсегда».

Объяснил Тарасов и бессмысленность затеи Кулагина, связанной с обновлением пятерок осенью 70-го.

В первой пятерке играли тогда Михайлов (26 лет), Петров (23), Харламов (22), Гусев (23), Кузькин (30). Кузькин еще многие годы после этого — до 1976-го — оставался одним из лучших защитников страны.

Во втором звене были задействованы Викулов (24), Полупанов (24), Фирсов (29), Лутченко (21), Рагулин (29). В этой пятерке, по предположению Тарасова, «под подозрением были, видимо, Фирсов и Рагулин. И не только под подозрением. С Рагулиным, насколько я знаю, тоже хотели проститься. Фирсова Кулагин готов был отпустить, — продолжал Тарасов, — он никак не поддерживал его и при первой же неудаче снимал с игры, и Фирсов терял веру в свои силы». Спустя небольшое время после возвращения Тарасова Рагулин и Фирсов заиграли так, что «молодые и в мыслях не могли себя равнять с ними».

Третья пятерка, судя по интервью, вызывала наибольшее беспокойство Кулагина: Мишаков (29), Моисеев (30), Блинов (21), Цыганков (23), Ромишевский (29). Да, эта пятерка уступала в мастерстве другим звеньям, но ее можно было не перегружать, наигрывая четвертое — молодежное — звено. Средний возраст хоккеистов трех пятерок — 25 с половиной лет. Это золотой возраст, с хорошей перспективой.

Неудачи, однако, привели к панике. Она была облечена в дипломатичную формулу «поиска оптимального состава третьего звена». Поиски эти Тарасов назвал «бесконечными». Иного определения и не подобрать. «Доходило до того, — отмечал он, — что в одном матче, в одном, подчеркиваю, матче ЦСКА пробовал пять (!) различных сочетаний игроков в третьем звене». Естественно, ни о каком взаимопонимании хоккеистов, ни о каком боеспособном коллективе не могло быть и речи.

Утраченную веру в игроков Тарасов называл «самым большим тренерским грехом. Когда это происходит, — писал он, — в качестве оправдания возникает старый, как спортивный мир, аргумент — “необходима смена поколений”».

Ошибки Кулагина — вполне объяснимые ошибки человека, впервые в тренерской жизни получившего в руки классную команду и собиравшегося доказать, что резкими переменами — в тренировочном процессе и в составе — он в состоянии сделать ее сильнее. Но спрессовать время Кулагину не удалось. Он был отставлен, потом сам уволился из армии и принял предложение «Крыльев Советов», с которыми в сезоне 1973/74 года преуспел, взяв чемпионский титул. С десятком примерно игроков, прошедших школу ЦСКА. В том числе с тройкой Лебедев — Анисин — Бодунов, от которой фактически отказался Тарасов. Когда Кулагина позвали в «Крылья», он пришел к Тарасову посоветоваться. Тарасов сказал: «Надо браться».

Выиграв с «Крыльями» в один год чемпионат и Кубок СССР, Кулагин продолжал пребывать в убежденности, что в ЦСКА в 70-м ему «просто не дали довершить начатое». Он считал, что имел право вносить что-то новое, что-то свое в подготовку команды, руководство которой ему доверили, и настаивал, что работал тогда на перспективу.

Оказавшись же в «Крыльях», Кулагин до основания перестроил тренировочный процесс и сделал то, что в ЦСКА, как ни странно, делал далеко не всегда — резко увеличил объем нагрузок, перейдя на режим трехразовых занятий и заставив своих игроков работать больше, чем работали армейцы. В день знакомства с «Крыльями» Кулагин сказал хоккеистам, что опередить ЦСКА можно лишь в том случае, если превзойти этот клуб в организации учебно-тренировочного процесса.

Два клуба впервые встретились в полуфинале турнира на призы «Советского спорта» в начале сентября 1971 года. Для Кулагина, равно как и для молодых форвардов, только-только перешедших из ЦСКА (Лебедев, Анисин, Бодунов), встреча была сверхпринципиальной. Им было что доказывать. И — кому. В первую очередь — Тарасову.

Счет 3:1 в пользу ЦСКА в середине второго периода рушил, казалось, все доказательства. Но если прежние «Крылья» выбросили бы на лед полотенце, то «Крылья» кулагинские заставили ЦСКА в конце третьего периода удерживать изо всех сил ничью, а в дополнительное время, когда армейцы снова добились разрыва в две шайбы (5:3), едва не вырвали победу. Спасибо Третьяку. Он без устали отбивался от осаждавших его ворота хоккеистов «Крыльев» и пропустил лишь одну шайбу.

Не следует, впрочем, забывать: с 26 августа по 7 сентября того года армейцы сыграли 15 матчей, причем встреча с «Крыльями» пришлась на следующий день после первой финальной игры за Кубок европейских чемпионов с «Дуклой». В Москве чехи были разгромлены (7:0). Матч с «Крыльями» завершился в одиннадцать вечера, в пять утра хоккеисты ЦСКА собрались в своем дворце и через два часа вылетели в Чехословакию, где на следующий день сыграли ответный финал вничью (3:3) и привезли домой чемпионский Кубок.

Главное, что Кулагин вынес для себя за несколько месяцев работы без Тарасова, — это то, что он может работать старшим тренером команды мастеров. Тарасов в ЦСКА выделял своему помощнику «лабораторию», полностью доверив ему молодежную команду. Кулагин ставил в ней эксперименты, набирался опыта самостоятельной работы, руководил хоккеистами во время матчей, рекомендовал тех, кого он готовил, в первую команду.

На первой же встрече с командой после своего возвращения Тарасов взял прежнего тренера под защиту. «Да, — сказал он, — Борис Павлович уходит. Руководство клуба решило, что шесть поражений — это слишком много. Но справедливо ли укорять в неудачах тренера? Не поставили ли тренера в трудное положение сами хоккеисты? Я не хочу, чтобы кто-то валил вину на Кулагина». Это очень важный момент, потому что вокруг внезапной (стоит подчеркнуть это слово) замены тренера ЦСКА сразу же пошли досужие разговоры: «Подсидел!», «Выгнал!», «Расправился!»

Тарасов дал команде сутки на размышление, предложив всем подумать над тем, как жить и трудиться дальше. Он попросил забыть о вчерашних неудачах, а заглянуть в будущее. Потом Тарасов отдельно встретился с ветеранами и задал им один вопрос: «Есть ли в команде нарушения спортивного режима?» В переводе на понятный хоккеистам язык вопрос звучит так: «Пьют?» Рагулин, Фирсов и Ромишевский, вызванные Тарасовым в его новый старый кабинет, замялись и переглянулись: неписаные правила поведения игроков в коллективе не позволяли им называть какие-либо фамилии. Тарасов об этих правилах, разумеется, знал. И когда опытные хоккеисты, помявшись немного, сказали ему, что всё в порядке, он спросил: «А Гусев?..»

«Физическая подготовка хоккеистов ЦСКА, — говорил Борис Кулагин за неделю с небольшим до увольнения, — не вызывает тревоги. Об этом говорят медицинские исследования, об этом свидетельствует практика». Тарасов же одной из причин неудач команды назвал ее «плохую физическую подготовку». Проведя ряд оперативных, в том числе индивидуальных бесед с игроками, он пришел к неутешительному выводу: «После моего ухода некоторые мастера решили, что теперь будут сделаны послабления в тренировочной работе, и поспешили сделать себе их… сами. А Борис Павлович, видимо, вовремя не одернул этих хоккеистов, а возможно, не решился идти на конфликт».

Говорили о «черной кошке», пробежавшей тогда, в ноябре 70-го, между Тарасовым и Кулагиным. О возникшей когда-то замечательных, даже дружеских отношениях между ними некой напряженности. Источником этой напряженности называли Тарасова. О том, что Тарасов в 70-м якобы «выжил» Кулагина из ЦСКА. Так, в частности, считал хоккейный тренер Владимир Васильев. «Конечно, — говорил он, — когда Кулагина убирали из ЦСКА, то Тарасов к этому делу руку приложил».

И наконец, о том даже, что, уходя в «академический отпуск», Тарасов якобы подговаривал основных игроков, которым особенно доверял, не выкладываться в полной мере и не забывать, что он, Тарасов, скоро вернется. Желал, мол, неудач своему преемнику, способствовал им и заранее для себя решил вернуться на «белом коне», наладить игру и заблистать на фоне неудачника.

Чушь несусветная! ЦСКА времен небольшого периода тренерства в нем Кулагина — детище Тарасова, и Анатолий Владимирович переживал каждую неудачу коллеги, как свою собственную.

«Кто из известных тренеров и спортсменов оказал наибольшее влияние на формирование ваших тренерских взглядов?» — поинтересовался журналист Аркадий Ратнер, бравший для еженедельника «Футбол-хоккей» интервью у Бориса Павловича накануне его пятидесятилетия в конце 1974 года.

«У меня, — отвечал Кулагин, — и в футболе, и в хоккее был только один тренер — Анатолий Тарасов… У Тарасова я старался взять всё хорошее, что у него есть. Хотя должен оговориться сразу, что в вопросах воспитательной работы мы придерживались во многом разных точек зрения».

Наверное, некое напряжение в отношениях между уволенным и назначенным на его место тренером не могло не возникнуть. Но не до такой же степени, чтобы начались выпады в прессе, нападки за кулисами. Ничего подобного не было. Будь иначе, не пришел бы Кулагин к Тарасову за советом — принимать «Крылья» или не принимать. И почему-то совершенно не вспоминают о том, что Кулагину было предложено вернуться к роли тарасовского ассистента. Тарасов был только «за», но сам Кулагин не захотел вступать в знакомую реку еще раз.

В 1982 году Борис Павлович Кулагин начал писать книгу. Незаконченную и нигде не публиковавшуюся рукопись (только небольшие отрывки появились в журнале «Спортивные игры» в литературной записи Аркадия Ратнера) дочь Кулагина Нина Борисовна передала журналисту Николаю Вуколову, который вместе с тренером Игорем Тузиком включил ее в сборник «Хоккейные “звезды” Бориса Павловича». Вот что Кулагин написал о Тарасове:

«Мне скоро шестьдесят. Я старый тренер. Но говорю так не о прожитых годах, а о сумме пережитого. Помню, как лет пятнадцать назад услышал эти слова от Анатолия Владимировича Тарасова. Был он тогда моложе, чем я сейчас, и, говоря о себе “старый тренер”, вкладывал в это множество оттенков: опытный, мудрый, уставший — всё что угодно, но только не признаки физической старости. В пятьдесят три года (прекрасный для тренера возраст) после десяти лет непрерывных побед Тарасов ушел из сборной, а в пятьдесят пять, передав ЦСКА Константину Локтеву, навсегда расстался с практической хоккейной работой. И хитрил сам с собой, выдавая за старость накопившуюся с годами усталость.

И это Тарасов, великий тренер, почти не знавший поражений! Но мне-то известно, сколько трудов, бессонных ночей, сердечных приступов стояло за самой благополучной тренерской биографией.

Как же много не доработал Анатолий Тарасов! Какую бездну планов, тренерских идей, которыми всегда был переполнен, так и не сумел осуществить. Как крепко держал в руках свою азартную, честолюбивую натуру. Жаждал реванша, готов был вернуться, но приглашения не дождался. Так уж случилось…»

О ком еще, если не о хорошем товарище, всегда готовом подставить плечо, можно было так написать?

Вячеслав Колосков, поработавший и с Тарасовым, и с Кулагиным, считает досужими разговоры о том, что Тарасов недолюбливал Кулагина, строил ему козни. «Это, по-моему, от лукавого, — говорит Колосков. — Да, близки они не были, компании водили разные. Но отношение к Тарасову — это я видел собственными глазами в течение многих лет — было очень уважительное. Я бы сказал так: у них были товарищеские отношения вне площадки и партнерские отношения в тренировочном процессе и вообще — в профессии».

Тарасов прав: при Кулагине команда почувствовала вольницу, игроки стали выискивать для себя послабления. К Кулагину — в том-то и фокус — хоккеисты продолжали относиться как ко второму тренеру. Его воспринимали прежде всего как человека, гасившего гнев «отца родного» (так с легкой руки Евгения Мишакова, обратившегося на собрании к тренеру стали называть Тарасова). «У Тарасова, — вспоминал Мишаков, — разговор был простой. Стоило кому-нибудь начать выпендриваться, Тарасов тут же переходил на “вы” и делал жесткий вывод: “А от вас, молодой человек, что-то говнецом стало попахивать”».

«Хоккеисты, — признавался сам Кулагин, — привыкли, что я отвечаю прежде всего за воспитательную работу, учебно-тренировочные занятия мне приходилось вести только с юниорами, а в команде мастеров занимался лишь с хоккеистами, не попадавшими в сборную».

Сказать, будто Кулагин — человек мягкотелый, было бы неправдой. Крутостью характера он не отмечен, но жестким, случалось, бывал. Правда, жесткость его в среде хоккеистов оставалась незамеченной и считалась искусственной.

Возвращение Тарасова соперники, прежде всего динамовцы, уверовавшие в победу в чемпионате, прозевали. Рывок ЦСКА, предпринятый с низкого старта, стал для них неожиданным и вверг в стояние ступора.

Непривычной оказалась фора, «выделенная» «Динамо» армейцами. Никогда прежде ЦСКА так слабо не начинал. Догонять пытались обычно его. Подводя итоги чемпионата 1970/71 года, говорили, что Тарасову ничего не надо было менять — ни игровые концепции, ни отношение к игре. Наблюдатели ссылались на опыт десятилетней работы Кулагина с Тарасовым и настаивали на том, что в общем и на тренировках, и в играх ЦСКА при Кулагине был прежним. Всего-то и обращали внимание на некоторую реконструкцию состава: Блинов был переведен Кулагиным в звено к Полупанову и Викулову, а Фирсов, «в полном соответствии с традициями ЦСКА, — как отмечал обозреватель Дмитрий Рыжков, — был приставлен поначалу в роли няньки к молодым Анисину и Бодунову».

Закономерным было названо и увольнение Кулагиным защитника Брежнева (Тарасов переживал потом, что не сумел помешать этому; «Брежнев, — говорил Мишаков, — в свои 35 играл лучше молодых. Но — ветеран. И его списали. А я уверен, что будь в это время в команде Тарасов, уж этот сезон Володя бы точно доиграл»), и фактическое отлучение от