загрузка...
Перескочить к меню

У истоков Черноморского флота России. Азовская флотилия Екатерины II в борьбе за Крым и в создании Черноморского флота (1768 — 1783 гг.) (fb2)

файл не оценён - У истоков Черноморского флота России. Азовская флотилия Екатерины II в борьбе за Крым и в создании Черноморского флота (1768 — 1783 гг.) 9739K, 1386с. (скачать fb2) - Алексей Анатольевич Лебедев

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



А.А. Лебедев У ИСТОКОВ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА РОССИИ. Азовская флотилия Екатерины II в борьбе за Крым и в создании Черноморского флота (1768-1783 гг.)

Введение

Государство, обладающее выходом к морям, развивается быстрее и гармоничнее, чем государство, не имеющее такого выхода.{1} История России изначально и неразрывно связана с мореплаванием и флотом. Уже Древнерусское государство имело прочные позиции на Балтийском и Черном морях. При этом значение последнего для Киевской Руси очень сложно переоценить: через него шли контакты с важнейшим политическим и культурным центром того времени — Византией. Однако затем наступили трудные времена: за право выхода на Балтийское море развернулась многовековая борьба, а выход на Черное море с XIII в. вообще был потерян. В конце XV в. это море превратилось во внутреннее для могущественной Османской империи, а для России наступил период изнурительной борьбы с набегами крымских татар на юге. В начале XVII в. был потерян выход и на Балтику. В результате, несмотря на ряд очевидных успехов в развитии государства, достигнутых на протяжении XVII столетия, к его концу Россия в экономическом и военном плане серьезно отставала от развитых стран Европы, где в то время были широко распространены мануфактурное производство, большие наемные армии и регулярные флоты. И борьбу за возвращение на моря Российское государство повело с черноморского направления.

Эта борьба оказалась долгой и кровавой, но в итоге при Екатерине II Россия вернулась на Черноморское побережье. Более того, она присоединила и Крым. Однако, несмотря на обилие и сложность событий, связанных с этой борьбой, в отечественной историографии были освещены лишь наиболее яркие из них. Правда, на этом фоне иногда кажется, что рассмотрено практически все, но, к сожалению, данное впечатление обманчиво. В частности, за подробным изучением Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. в таких аспектах, как действия войск на Дунае, Балтийского флота в Архипелаге и дипломатическая борьба вокруг условий мирного договора, скрываются существенные лакуны и в военной, и в дипломатической истории. Мы имеем в виду степень взаимодействия армии и флота на разных театрах войны, анализ военно-морского искусства и планов использования флота, наконец, историю военных действий на Азовском и Черном морях и в Северном Причерноморье. Так, история Азовской флотилии практически полностью обойдена вниманием.

Причем флотилии не повезло дважды: с одной стороны, в войне 1768–1774 гг. ее действия заслонили более крупные и яркие победы на других театрах, а с другой — история соединения в 1768–1783 гг. померкла на фоне событий, связанных с созданием и блестящими успехами уже формально учрежденного Черноморского флота в следующей Русско-турецкой войне 1787–1791 гг.[1] В итоге Азовская флотилия оказалась в значительной степени забытой.

Между тем, данная флотилия сыграла как в войне 1768–1774 гг., так и в истории русского флота весьма значимую роль. В кампании 1771 г. она внесла неоценимый вклад в операцию по овладению Крымом, что стало важнейшим событием всей войны. В 1772–1774 гг. Азовская флотилия успешно выдержала противостояние с турецким флотом на Черном море, отразив тем самым все попытки Турции вернуть Крым. В эти годы она фактически выполняла большинство функций флота, одержав верх во всех столкновениях с соединениями турецких линейных кораблей и заложив победные традиции Черноморского флота. Появившиеся в 1771–1774 гг. 32–58-пушечные фрегаты положили начало крупному российскому судостроению на Черном море. Наконец, в 1769–1771 гг. был решен вопрос о заведении на Черном море линейного флота. Созданная же в 1769–1774 гг. судостроительная база позволила продолжить развитие русской морской силы на Черном море и после войны, что впоследствии сыграло важную роль при фактическом перерастании флотилии в Черноморский флот.

Но вот парадокс — в целом историки отмечают значение Азовской флотилии, однако целостного и подробного исследования не проведено до сих пор, ни по вопросу создания флотилии, ни по ее боевой деятельности. В общем затрагиваются лишь отдельные наиболее красочные аспекты.

Приведем лишь два показательных примера. Обычно рассмотрение судостроения в интересах флотилии сводится к бесстрастной фиксации ее корабельного состава (и то с многочисленными ошибками), с приведением первых данных на 1771 г., при этом 1768–1770 гг. либо опускаются вовсе, либо даются в общем виде. А ведь в 1768 г. у России не было на Азовском и Черном морях ни кораблей, ни баз, ни верфей, ни даже выхода на подходящие участки побережья. Между тем, в 1771 г. флотилия имела в Таганроге боеспособную эскадру «новоизобретенных» кораблей, а на одной из верфей строились два 32-пушечных фрегата! Как это стало возможно и как это было создано? Каких стоило усилий? Ответа в литературе нет.

Не лучше ситуация и с изучением боевой деятельности флотилии. Здесь дело фактически ограничивается кратким перечислением ее успехов и разбором побед на нескольких строчках. Вот как, например, обычно описывается Балаклавский бой — первая победа флотилии на Черном море: «23 июня [1773 г.] Кинсберген с отрядом из двух новоизобретенных кораблей, находясь вблизи Балаклавы, усмотрел идущие к Крымскому берегу три 52-пушечных неприятельских корабля и 25-пушечную шебеку. Несмотря на огромное неравенство сил, Кинсберген атаковал турецкую эскадру и после шестичасового боя заставил ее отступить».{2} И все!

Похожая ситуация и с периодом так называемой мирной борьбы с Турцией в 1774–1783 гг. Здесь весьма подробно рассмотрены борьба на суше и дипломатическое противоборство, но опять-таки очень скупо и путано проанализирован морской фактор. Причина же банальна: историю Черноморского флота начинают вести с не обоснованной должным образом даты — 2 мая 1783 г. Соответственно получается, что морской фактор имел большое значение лишь в борьбе за сохранение достигнутых позиций в войне 1787–1791 гг.

Между тем, Азовская флотилия не только сыграла существенную роль в сохранении достигнутых в 1774 г. результатов, дважды способствовав отражению попыток Османской империи вернуть Крымский полуостров и подавлению спровоцированных на нем восстаний, но и стала важнейшей составной частью процесса появления на Черном море линейного флота.

Так о чем же эта книга? В целом — о рождении русского Черноморского флота и его влиянии на перипетии борьбы за Крым и Черное море в 1768–1783 гг., причем речь пойдет не просто о создании флота, а о его появлении и развитии в контексте общей морской и внешней политики России в данное время. Наконец, нами будет предпринята первая попытка тщательного анализа опыта использования морских сил в русско-турецкой борьбе XVI–XVIII вв., что позволит судить о степени эффективности военно-морской политики России на южных морях.

Читателю также предлагается знакомство со многими историческими фигурами, крупными и не очень, создавшими Черноморский флот и присоединившими Крым, приводится богатый опыт управленческих решений, как положительных, так и провальных, что позволяет понять их природу и особенности. А опыт действительно большой и ценный: создание и деятельность Азовской флотилии демонстрируют образец успешного создания морского соединения в тяжелейших условиях, поиск и нахождение, казалось бы, невозможных организационных решений при правильном использовании опыта и инициативы (и показательных провалов при косности и формализме ведения дел), а также яркий пример достижения больших успехов крайне ограниченной в силах флотилии в борьбе против военно-морского флота на морском театре военных действий. Ознакомиться со всем этим опытом управления полезно и в наши дни.

Наконец, не менее важны и приложения к данному исследованию. Здесь представлены полная галерея флагманов, стоявших у истоков Черноморского флота, и попытка сравнительного анализа состояния русского флота на фоне других европейских флотов середины XVIII в., что поможет, с одной стороны, понять и оценить тех, кто создавал Черноморский флот, а с другой — сориентироваться в положении флота Российского среди других военно-морских флотов середины XVIII столетия.

Хронологическими рамками исследования являются 1768–1783 гг. Однако, поскольку при создании флотилии широко использовался предшествующий опыт борьбы за Крым и южные моря, в первой главе нами проведен его анализ, особенно применительно к истории деятельности предшествующих Азовской флотилии морских соединений. Кроме того, была предпринята попытка и всестороннего изучения состояния как русского, так и турецкого флотов накануне войны. С турецким флотом Азовской флотилии предстояло воевать, а Балтийский флот должен был, с одной стороны, выделить моряков (с их взглядами, подготовкой, привычками), а с другой — сам принять участие в войне. Да и в целом Екатерина II с самого начала войны рассматривала действия и Балтийского флота в Архипелаге, и флотилии на Азовском и Черном морях как элементы единой политики борьбы против Турции.

Данная работа является первой в отечественной историографии попыткой целостного и подробного исследования истории Азовской флотилии как в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг., так и за весь период ее существования 1768–1783 гг. При этом в научный оборот впервые вводится большое число фактов, в частности, связанных с корабельным составом флотилии, финансированием судостроительных работ, созданием и развитием Таганрогского порта. Предпринимается попытка восстановить целостную картину хода военных действий в кампании 1771–1774 гг., анализируются сражения флотилии и ее вклад в военно-морское искусство, наконец, впервые рассматриваются вопросы комплектования флотилии личным составом. Приведенные в конце исследования выводы позволяют поставить вопрос о восстановлении исторической справедливости и начале отсчета истории Черноморского флота не с ничем не обоснованной даты 2 мая 1783 г., ас вполне реальной — 9 ноября 1768 г.

Наконец, необходимо учитывать следующее. В отечественной историографии флотилию называют то Азовской, то Донской, используя эти наименования как синонимы. Аналогичная картина наблюдается и в архивных материалах, в которых флотилия, после ее выхода на Черное море, нередко именуется флотом. В нашей работе будет использоваться название Азовская, по месту расположения главной базы, а также чтобы подчеркнуть ее морской статус, в отличие от «Донской» флотилии П.П. Бредаля, базировавшейся на Дон и являвшейся, сугубо речной.


Глава I. Канун Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.

Русско-турецкая война 1768–1774 гг. была для России неизбежной, но начало ее оказалось несвоевременным.{3} Неизбежной она была потому, что для Российского государства во второй половине XVIII в. стало уже жизненно необходимым добиться решения черноморской проблемы.

Такая необходимость диктовалась, во-первых, все более настоятельным требованием экономического развития южных регионов России (в том числе богатых плодородными почвами), а следовательно, и дальнейшего роста экономики всей страны в целом. Нужен был прямой сбыт российских товаров через Черное море и далее, через проливы, в Средиземное, иначе русский юг был обречен на застой, так как без гарантированной возможности сбыта через черноморские порты промышленники, дворяне, крестьяне и казаки не спешили экономически осваивать южные территории империи и заводить здесь свое хозяйство.{4} А возможности для торговли через Черное море были огромны. Ответы русского посла в Стамбуле А.А. Вешнякова в 1740–1750-х гг. на запросы Коммерц-коллегии показали, что русские товары (причем не только сельскохозяйственные, но и промышленные) с успехом найдут сбыт на рынках и Ближнего Востока, и Балкан. Более того, даже европейские купцы были заинтересованы в торговле с Россией через более удобное Черное море. Кроме того, упоминание А.А. Вешняковым о промышленных товарах свидетельствует, что выход на юг искали предприниматели Центральной России.

Теоретические соображения подтверждалась практикой. Заключение мира в 1739 г. привело к возникновению, пусть и небольшой, торговли между Россией и Турцией. Турецкие, армянские, венецианские и греческие купцы на судах под Османским флагом вели ее через Таганрог и устье Дона. Существование торговли вызвало появление в 1749 г. таможни в Черкасске. Но уже в декабре 1749 г. ее было решено перенести к речке Темерничке, где в 1750 г. она и начала действовать. Правда, А.А. Вешняков в 1749 г. указывал, что таможню лучше устроить в Таганроге, где уже есть застава, к которой приходят суда, но российское правительство не захотело нарушать нейтрального статуса этого пункта. Таким образом, хотя территория Таганрога была нейтральной, а крепость полностью разрушена, здесь все-таки существовала торговля и даже была застава! А в 1761 т. для укрепления позиций России в низовьях Дона была основана крепость Святого Дмитрия Ростовского.

Между тем, самые энергичные из русских купцов и сами пытались завести торговлю. В 1757 г., с разрешения Сената, была основана торговая компания купца В. Хостатова в Темернике. Правительство всячески поддерживало ее, но торговые операции представляли «одну только тень прямой коммерции». Причиной тому служил целый комплекс проблем: 1) возможность вести торговлю только на турецких судах; 2) неразвитость на территории самой России коммуникаций для подвоза товаров. Особенно сложной была первая проблема. Так, A.M. Обресков, проанализировав торговлю на турецких судах, пришел к выводу, что она практически невозможна: турецкие корабли малы и имеют плохие мореходные свойства; паруса на них не из льняных, а из хлопчатобумажных тканей, в дождь они промокают насквозь, становятся тяжелыми и с трудом поддаются управлению. Большинство шкиперов не ведали о компасе, корабли пробирались вдоль берегов, что удлиняло и удорожало плавание.{5} «Экспериентация доказывает, — сетовал A.M. Обресков, — по худой конструкции мореплаванных судов и по неискусству правящих оными всегда неминуемой опасности подвергнуты бывают».{6} Тем не менее компания просуществовала довольно долго. Она основала конторы в Москве, Константинополе и на Темернике, где мало-помалу были устроены кладовые, магазины и пакгаузы. Основными предметами вывоза являлись железо, чугун, холст, коровье масло, икра. Объемы торговли за 1758–1764 гг. представлены в приведенной ниже таблице.

Объемы южной торговли России через устье реки Дон в 1758–1764 гг.{7}
Год … Товару получено … Товару отправлено

1758 … 52 076 руб. 511/4 коп. … 34 913 руб. 55 коп.

1760 … 85 084 руб. 62 коп. … 42 283 руб. 20 коп.

1762 … 128 906 руб. 401/4 коп. … 41 314 руб. 88 коп.

1764 … 44 020 руб. 31 коп. … 59 096 руб. 95 коп.

Вскоре на Темерник стали приезжать и селиться там турецкие купцы. В 1762 г. эти переселенцы прибыли на 26 судах.

Однако отдаленность Темерника от моря стала крупным его недостатком. Карантин находился в Таганроге, но там не было ни погребов, ни магазинов, ни домов (только голый утес с заставой), поэтому люди вместе с товарами вынуждены были выдерживать карантин на воде, что часто вело к порче товара. Кроме того, до Темерниковской таможни далеко не все суда и не всегда могли приходить, а потому товары вынужденно перевозили на лодках донских казаков. В итоге на протяжении 1760-х гг. торговля постепенно сошла на нет.

Между тем, на заседании основанного в 1765 г. Вольного экономического общества был зачитан доклад, в котором утверждалось, что весь регион к югу от линии Смоленск — Кострома — Воронеж кровно заинтересован в сбыте своей продукции через Черное море: слишком трудно было торговать через замерзающее Балтийское море, а сухопутные перевозки тогда обходились в 50 раз дороже морских!{8}

Вследствие вышесказанного, на наш взгляд, нельзя согласиться с утверждением историка Г.А. Санина о том, что «не экономическая необходимость диктовала борьбу за Черное море, а, наоборот, отвоевание выхода в Черное море привело к развитию южной торговли России».{9} В действительности экономические факторы нельзя сбрасывать со счетов.

Екатерина II. Императрица России в 1762–1796 гг. 

Однако кроме экономической важности решение Черноморской проблемы было крайне важно и с точки зрения укрепления обороноспособности страны. Турция, владеющая Северным Причерноморьем и Крымом, имела очень удобный плацдарм для ударов по южным русским землям, а также достаточно сильного и верного вассала в лице крымских татар, которые и сами с начала XVI в. постоянно совершали разорительные набеги на русские и украинские земли. Безраздельное же господство на Азовском и Черном морях позволяло Османской империи оказывать постоянную помощь Крыму и высаживать десанты в любой точке побережья этих морей. Кроме того, эта причина была неразрывно связана с первой: постоянная угроза разорения южных земель серьезно мешала и экономическому развитию данных территорий. Поэтому нужно было положить конец самой угрозе набегов крымских татар и ликвидировать турецкий плацдарм в Северном Причерноморье. Также было необходимо лишить Оттоманскую Порту монополии на южные моря, создав здесь собственный военно-морской флот, без которого оборона южных русских рубежей не могла быть полноценной.

Таким образом, чтобы решить черноморскую проблему, следовало получить выход на Черное море с правом мореплавания через проливы Босфор и Дарданеллы и изменить положение Крымского ханства (то есть требовалось или его присоединение к России, или провозглашение независимости, но под контролем Российского государства). В достижении же этого краеугольным камнем был Крымский полуостров — сердце Крымского ханства. Только установление контроля над ним означало решение данной проблемы. Вся важность Крыма прекрасно сформулирована в докладе канцлера М.И. Воронцова Екатерине II 6 июля 1762 г. (буквально спустя неделю после прихода к власти самой Екатерины), где говорилось: «Полуостров Крым местоположением своим настолько важен, что действительно может почитаться ключом российских и турецких владений. Доколе он останется в турецком подданстве, то всегда страшен будет для России, а напротиву того, когда бы находился под Российскою державою или бы ни от кого зависим не был, то не токмо безопасность России надежно и прочно утверждена была, но тогда находилось бы Азовское и Черное море под ее властью…».{10} К этому нужно добавить, что фактически только обладая портами в Крыму можно было иметь военный флот на Черном море, о значении которого говорилось выше.

Однако монопольное господство на Азовском и, главное, Черном морях,[2] а также обладание Северным Причерноморьем и Крымом были важнейшими стратегическими ресурсами Турции.{11} Естественно, что Оттоманская Порта не собиралась уступать здесь ни пяди своих владений, что подтверждалось упорной борьбой России и Турции в конце XVII — первой половине XVIII в. Более того, Османская империя сама имела агрессивные замыслы: в Константинополе рассчитывали расширить свои владения в Польше, на Украине и на Кавказе.{12} Таким образом, новая война между Россией и Турцией оказывалась неизбежной. Ее начало было вопросом времени.

В России также готовились к предстоящей войне. Как мы видели, Екатерина II спустя неделю после прихода к власти уже рассматривала проблематику, связанную с черноморской проблемой, тем самым обозначив приоритетность ее решения. Исходя из этого, была начата и дипломатическая подготовка. Ставший во главе внешней политики России Н.И. Панин приступил к реализации проекта «Северной системы» («Северного аккорда»).[3] Речь, в частности, шла о том, чтобы достичь союзных соглашений с Англией, Пруссией, Данией, Швецией и Речью Посполитой, а также «с другими странами, которые удалось бы привлечь к союзу». Первые три страны должны были стать «активными» участниками системы, а вторые две — «пассивными». То есть первым полагалось защищать идеи союза, а от «пассивных» достаточно было благожелательного нейтралитета. Реализация проекта должна была, по словам самого Н.И. Панина, «единожды навсегда системой вывесть Россию из постоянной зависимости и поставить ее способом общего Северного союза на такой степени, чтоб она, как в общих делах знатную часть руководств иметь, так особливо на севере тишину и покой ненарушимо сохранять могла».{13} Кроме того, «Северная система» служила и важным ответом Франции и Австрии, ставшим противниками России после Семилетней войны. Опять же процитируем Н.И. Панина: «… Самое верное для поддержания в Европе равновесия против союза двух домов: австрийского и бурбонского, заключается в том, чтобы северные державы составляли между собою систему, совершенно независимую. Они гарантируют себя этим от вмешательства во внешние раздоры…».{14} Иными словами, опираясь на «Северную систему», Россия должна была обеспечить противовес Франции и Австрии, укрепить свое влияние в Польше и Швеции и подготовить почву для борьбы с Турцией. Как справедливо отмечает В.Н. Виноградов, Петербург явно стремился «обеспечить несколько лет спокойной жизни, чтобы прийти в себя после тягот Семилетней войны и гротескного правления Петра III, a затем приступить к сведению счетов с Высокой Портой…».{15}

Именно в рамках создания «Северной системы» и подготовки к войне с Турцией Россия заключила союзные договора с Пруссией (1764 г.) и Данией (1765 г.) и торговый договор с Англией (1766 г.). Но обширные дипломатические мероприятия были только частью этой подготовки. Большое внимание уделило правительство Екатерины II и состоянию армии и флота, на чем мы остановимся ниже.

К сожалению, несмотря на все принятые меры, начало войны оказалось для Российской империи несвоевременным: когда 25 сентября 1768 г. Турция объявила России войну, последняя еще не успела полностью закончить подготовку к ней.{16} Как позже Екатерина II писала Ф. Вольтеру: «Мустафа был к войне так же мало подготовлен, как и мы».{17} К тому же Российское государство в это время уже вело боевые действия в Польше, и начавшаяся война с Османской империей создавала для него, таким образом, второй фронт. Но Турция во многом и рассчитывала на возникавшие у России затруднения, надеясь на быстрое и победное окончание военных действий.{18} Причины же нападения Османской империи были следующими.

Во-первых, Турция, как уже было отмечено выше, имела планы захвата новых территорий, в том числе в Польше и на Украине, а сейчас появилась реальная возможность получить Волынь и Подолию, взамен помощи, которую просили оказать барские конфедераты против России (Османская империя согласилась помочь на данных условиях, и это позволило Константинополю выступить «защитником» суверенитета Польши), поэтому турки с нарастающей тревогой следили за усилением российского влияния в Речи Посполитой.{19}Верхушка духовенства, улемов, во главе с шейх-уль-исламом Пиризаде Сахиб-Моллой, особенно рьяно ратовавшим за возвращение Подолии, утраченной Турцией по Карловицкому миру 1699 г., и большинство везиров поддержали воинственно настроенного султана и оттеснили умеренных государственных деятелей. В результате, по инициативе участников Барской конфедерации, Мустафа III одобрил в конце 1768 г. секретное соглашение о передаче Подолии Порте, а части восточно-украинских земель — конфедератам.

Таким образом, одной из важнейших причин начала Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. было то, что Мустафа III, как и его ближайшие предшественники, стремился играть, по словам видного турецкого историка Акдеса Н. Курата, если не ключевую, то, по крайней мере, значительную роль в Центральной и Юго-восточной Европе.{20} Турецкие историки султанской эпохи также поддерживали тезис о защите Османской империей независимости и неделимости Польши как главной причине войны с Россией в 1768 г.

Вид на Босфор и Константинополь со стороны Мраморного моря 

Во-вторых, не меньше опасался Константинополь и дальнейшего усиления Российской империи в целом, видя в этом угрозу своим позициям в Северном Причерноморье и в Крыму (турки понимали важность для России черноморской проблемы).{21}

И, в-третьих, огромный вклад в объявление Турцией войны России внесло активное подталкивание ее к этому Францией.{22} В частности, немаловажную роль в сближении султана и польских конфедератов сыграло обещание Франции финансировать военные действия турецких войск против России.{23}

* * *

Столь важная роль третьего государства в развязывании русско-турецкой войны заставляет остановиться па международном положении России накануне этих событий. Самым последовательным ее противником на международной арене из числа великих держав на протяжении практически всего XVIII в. была Франция. Лейтмотивом политики Парижа в отношении России было противодействие решению Петербургом любой внешнеполитической задачи и стремление к максимальному ослаблению как российского влияния в европейских делах, так и самого Российского государства в целом. В идеале Взрсаль был не против низведения России к положению допетровской Московии.{24}Руководитель тайной дипломатии Франции де Бройль наставлял своих агентов, что желательно не давать России «возможность играть какую бы то ни было роль в Европе; раз так, то не следует заключать с этим двором никаких договоров. Нужно заставить его впасть в совершенно летаргический сон, и если извлекать его из этого сна, то лишь путем конвульсий, например внутренних волнений».{25} Сам же король выражался еще определеннее. В своем письме послу в Петербурге Л.О. Брейтелю он излагал свою стратегию так: «Вы знаете, и я повторяю совершенно четко, что целью моей политики в отношении России является устранение ее, насколько возможно, от дел в Европе…». Но и этого, видимо, показалось Людовику XV мало, и затем он добавил: «Все, что может ввергнуть этот народ в состояние хаоса и погрузить в мрак, служит моим интересам».{26}

Основными причинами такой политики Парижа были следующие: во-первых, Франция видела в России сильного и опасного конкурента в борьбе за гегемонию в европейских делах, а во-вторых, она крайне не желала выхода России в Черноморский регион и закрепления ее там, к чему Петербург все более активно стремился. Последнее вообще вызывало у Парижа острое недовольство, что объяснялось достаточно просто. Франция в XVIII в. продолжала занимать самое влиятельное положение как в левантийской торговле, так и в политике Османской империи, являясь самым старым союзником султанов. Торговля с Турцией была очень важна для Франции, особенно после потери позиций в Северной Америке и Индии.[4] Поэтому французские купцы и промышленники, а следовательно, и правительство смотрели на русское продвижение к Черному морю и на все угрозы турецким владениям как на прямую и серьезную опасность для экономических интересов Франции. А поскольку экономика неразрывно связана с политикой, то не только в полной гибели Турции, но даже в утрате ею тех или иных земель французы во второй половине XVIII в. видели также и подрыв своего политического престижа.{27}

Таким образом, толкая турок на превентивную войну против России, французская дипломатия рассчитывала достичь сразу нескольких целей. Главная из них заключалась в общем ослаблении Российской империи, находившейся, по мнению Парижа, пока не в самом блестящем состоянии, что сразу же парализовало бы ее активность в Европе. В частности, в инструкциях, направленных французскому послу в Константинополе Ш.Г. Верженну, присутствовали следующие слова: «На севере готовится Лига, могущая стать опасной для Франции. Самым надежным средством перечеркнуть этот проект, а может быть, и свалить с захваченного престола узурпаторшу Екатерину явилось бы вовлечение ее в войну. Лишь турки могут оказать нам эту услугу (курсив наш. — Авт.)»{28} и «Единственной целью ваших усилий должно быть вовлечение турок в войну».{29} За этим, но мнению Франции, неизбежно должны были разрешиться и остальные задачи: отказ ослабленной России как от выхода на Черное море, так и от позиций в Польше, которые она столь серьезно укрепила в 1760-х гг. После чего Париж просто неминуемо возвращает утраченные позиции в Варшаве.

Наконец, была и еще одна цель, преследование которой заставило Францию толкнуть турок на войну с Россией, несмотря на понимание серьезности проблем, вставших перед Османской империей. Речь идет о стремлении овладеть Египтом, находившимся в вассальной зависимости от Константинополя. По мнению герцога Э.-Ф. Шуазеля и его окружения, русско-турецкая война как раз и давала возможность Франции захватить Египет мирным путем. Война должна была истощить силы России и Турции, и турки, в благодарность за помощь, могли бы если не совсем передать Египет Людовику XV, то, по крайней мере, предоставить там большие привилегии французскому капиталу.{30}

Приобрести Египет или сделать его финансово зависимым от Франции стало вопросом престижа для Людовика XV с 1763 г. «В глазах версальского кабинета Египет был новым полем битвы против Англии; в случае занятия его нашими моряками или при организации прохождения через него наших караванов, Египет должен был компенсировать потерю Канады или, по крайней мере, открыть прямой путь в сорок восемь дней из Марселя в Бомбей»,{31} — писал Пэнго, биограф Э.-Ф. Шуазеля.

Вот почему Франция столь откровенно толкала Константинополь на войну с Россией, причем, что особенно важно, ни до, ни после ее начала совершенно не скрывала своей роли в организации этого конфликта. Так, еще в 1765 г. французскому послу в Константинополе Ш.Г. Верженну удалось добиться смены рейс-эфенди и великого везира, попавших под влияние русского резидента в Турции A.M. Обрескова. Затем Эннен, французский агент в Польше, открыто восторгался Ш.Г. Верженном, интриговавшим против России в Константинополе: «Доверие дивана не изменилось, и Ш.Г. Верженн, когда ему было дано разрешение ввести турок в игру, в войну, для которой подали повод польские дела, — выполнил полученные им приказы, не компрометируя себя, не беря на себя ручательства за события, которые оказались такими, как он и предвидел».{32} Ну и наконец, в 1772 г. во время беседы русского посла в Париже Н.К. Хотинского с новым главой французской дипломатии герцогом д'Эгильоном последовало признание последнего: «Как вы хотите, чтобы (мы. — Авт.) подали (Турции. — Авт.) такой совет (речь идет о совете туркам быть более склонными к примирению. — Авт.), когда ведь мы сами подтолкнули турок начать войну».{33}

Еще одним противником России в этот период являлась Австрия. Она также не желала выхода и утверждения Российской империи в Черноморском регионе и была не в восторге от усиления международного влияния России, но занимала более осторожную позицию, выжидая дальнейшего развития событий.{34},[5] Кроме того, Франция и Австрия еще с 1756 г. находились в союзнических отношениях, составив так называемый Южный союз.

Что касается Пруссии, то она была очень сильно ослаблена Семилетней войной, и Берлин теперь был заинтересован в поддержке Петербурга, видя в этом средство осуществления своих территориальных притязаний по отношению к Польше. К тому же в 1764 г. между Россией и Пруссией был заключен союзный договор, серьезно сковавший Австрию и Францию. Тем не менее, и Фридрих II был далеко не в восторге от войны России и Турции. Союзник поневоле, прусский король занимал двусмысленную позицию. Помогать Екатерине он не желал и писал своему брату Генриху: «Россия — страшное могущество, от которого через полвека будет трепетать вся Европа».{35} К тому же Фридрих откровенно опасался Екатерины II как искусного дипломата: «Боюсь, чтобы меня не стали доить как корову» в обмен «на изящный комплимент и соболью шубу».{36} Однако он был связан союзным договором, и поэтому, источая миролюбие, с самого начала предпринял активные шаги по прекращению начавшейся войны.

Главным же противовесом Франции для Петербурга были отношения с Англией, являвшейся в то время непримиримым врагом Парижа. Хотя с Лондоном удалось заключить только торговый договор (1766 г.), его позиция благоприятствовала России. Англия рассматривала Россию и как союзника против Франции, и как средство, с помощью которого британские политики хотели подорвать французские позиции на Ближнем Востоке и в Турции. Посланник в Петербурге лорд Каткарт писал в 1770 т.: «Она (Россия. — Авт.) должна зависеть от нас и держаться за нас. В случае успеха это лишь увеличит нашу силу, а в случае неуспеха — мы утратим лишь то, что не могли иметь».{37}

И хотя Англия благожелательно относилась к России, на позиции Лондона нужно остановиться несколько подробнее. С 1763 г. между Россией и Англией шли переговоры о заключении союзного договора, которые, однако, ни к чему не привели. Как отмечает в своей статье М. Андерсон, главным пунктом в переговорах был турецкий вопрос. И каждый раз, продолжает он, английские сановники отказывались заключать соглашение, если затрагивался данный вопрос. Дает автор и объяснение: «Обычно этот отказ объяснялся тем, что британская торговля в Леванте неизбежно пострадала бы, если бы Англия, согласившись на русские предложения, позволила показать туркам, что теперь она рассматривает ее в качестве врага».{38} При этом сам автор указывает, что упомянутая торговля была в то время крайне малозначительной. Отсюда следует вывод, что указанная причина являлась формальной. Главное же заключалось в том, что Англия не желала допустить усиления России в Турции, а кроме того, ей вообще была не нужна эта война — ее интересовала Россия как союзник против Франции. Фактически далее М. Андерсон об этом и говорит, когда замечает, что сразу после начала войны Англия бросилась мирить Россию и Турцию, так как заключение мира «означало бы высвобождение российских войск и ресурсов от довольно бесплодной, с британской точки зрения, борьбы России в Княжествах и на берегах Черного моря для использования их… в Центральной или Западной Европе против Франции и ее союзников».{39} Таким образом, позиция Англии была не такой уж простой.

Однако Екатерина II достаточно рано раскусила английскую позицию и, не согласившись на союз на английских условиях, тем не менее, выстроила свою линию поведения вплоть до конца 1774 г. так, чтобы не лишать британский Кабинет надежд на будущее использование «Северной системы» и в английских интересах, а пока пользоваться помощью Лондона. Заканчивая обзор дипломатической ситуации накануне русско-турецкой войны, нужно отметить, что в 1765 т. Россия заключила союзный договор с Данией.

Таким образом, хотя дипломатическая обстановка на момент начала войны была достаточно сложной, в целом она все же благоприятствовала Российской империи.{40} Противовесом открыто враждебной позиции Франции и скрытого недоброжелательства Австрии были достаточно хорошие отношения с Англией и союз с Пруссией (правда, очень скоро выяснится, что и последняя занимает враждебную позицию и лишь скована своей слабостью и союзными обязательствами).

* * *

Что же касается военно-экономических потенциалов сторон, то здесь ситуация была следующей. В целом, и в военном, и в экономическом отношениях Россия была уже значительно сильнее Турции, что позволяло ей рассчитывать на конечный успех.{41} Важными преимуществами Российской империи были:

1) экономическое превосходство над Османской империей;

2) лучшая боеспособность русской армии, имевшей опыт победоносных военных действий в Семилетней войне;

3) намного более высокий профессиональный уровень русского командного состава, среди которого было очень много талантливых и выдающихся людей.

Имела Россия и военно-морской флот, получивший свежую практику в уже упомянутой Семилетней войне 1756–1763 гг. Однако итоги ее получились весьма неоднозначными. С точки зрения военно-морского искусства Балтийский флот выполнял следующие виды действий: крейсерство вдоль побережья неприятельской страны с целью пресечения коммуникаций и торговли противника, борьбу с неприятельскими каперами, перевозку грузов для нужд армии, блокаду приморских крепостей, артиллерийский обстрел их и высадка тактических десантов, закрытие датских проливов на случай появления английского флота. Однако при этом серьезного противодействия он не встретил, поскольку Пруссия сколько-нибудь значимым флотом не располагала. Соответственно русский флот не получил ни опыта ведения морских сражений,[6] ни опыта действий в условиях противостояния с равным противником. Несмотря на легко доставшееся господство на море, не приобрел Балтийский флот и опыта масштабных действий против побережья противника, аналогичного хотя бы опыту ударов по территории Швеции в 1719–1721 гг. Невелики оказались и трофеи в лице торговых и транспортных судов, хотя Пруссия при Фридрихе II начала развивать торговый флот (было задержано и захвачено около 30 судов). Наконец, не меньшей проблемой было и то, что кроме Балтийского моря русские моряки практически не знали других морей. Средиземное море казалось чем-то недостижимым. «Гибралтар нашим кажется концом света!», — писала Екатерина А.Г. Орлову в начале Архипелагской экспедиции. Более того, за два месяца до выхода эскадры ГА. Спиридова из Кронштадта она просила русского посла в Лондоне И.Г. Чернышева тайно раздобыть у англичан морскую карту Средиземного моря и Архипелага. Да что там Архипелаг! Несмотря на недавнюю войну с Турцией в 1735–1739 гг., когда Донская флотилия П.П. Бредаля действовала на Азовском море, даже по нему не составили нормальных карт.{42} Про Черное море говорить уже не приходится. Таким образом, в целом, полученный русским флотом в Семилетней войне опыт оказался весьма ограниченным.

Справедливости ради нужно отметить, что для такого итога были и объективные причины: отсутствие флота у Пруссии, замкнутость театра военных действий и политика Конференции при высочайшем дворе, делавшей основную ставку на сухопутный театр военных действий[7] (хотя два наиболее значимых для России успеха — взятие Мемеля и Кольберга — принесли именно совместные действия русской армии и флота).

Однако для целого ряда других итогов войны оправданий у руководства отечественного флота быть уже не может. В частности, война практически не повлияла на основные (они же и застарелые) проблемы русского флота: низкое качество кораблей, острую нехватку личного состава (в 1762 г. некомплект достигал 6708 человек!), распространенность болезней и высокую смертность (в 1757 г. число больных на Кронштадтской и Ревельской эскадрах достигло 2 тыс. человек), формальное отношение к боевой подготовке. Созданная Петром III в 1762 г. Морская Комиссия далее не удосужилась скрыть последнего момента в своем докладе: «Еще ж ваше императорское величество повелели, чтоб матрозы и все нижние служители каждый в своем звании сведущи и научены были. На то всеподданнейше представляется по адмиралтейскому регламенту, должности коллежской по 112 артикулу, новелено флот не меньше половины, а иногда и весь, для экзерциции на море иметь. По содержанию сего артикула до военного случая из флота для экзерциции посылано было в море по нескольку караблей, а как военное время наступило, то и весь флот в употреблении был, чрез что матрозы и другие нижние служители каждый в своей должности и обучение получают (курсив наш. — Авт.)».{43} То есть с началом войны началась и боевая подготовка.[8]

Таким образом, фактически наиболее значимым результатом Семилетней войны для русского флота стало лишь выдвижение способных флагманов и офицеров: А.И. Полянского, Г.А. Спиридова, А.Н. Сенявина, И.М. Селиванова и других, которые затем и создали фундамент для дальнейшего развития флота при Екатерине II. С утверждением же Н.М. Коробкова, что война улучшила качество кораблей, соглашаться не приходится. Более того, Семилетняя война, к сожалению, наоборот, четко обозначила одну, закрепившуюся в дальнейшем, особенность русских кораблей: их, как правило, хватало лишь на несколько напряженных кампаний (то есть на одну войну!). В качестве подтверждения приведем следующие данные. В 1757 г. в составе Балтийского флота числился 21 линейный корабль. В 1758–1761 гг. в строй вошли еще 9 единиц, однако за это же время флот лишился 5 кораблей (2 разбились, а 3 были разобраны за ветхостью). Тем не менее, к началу 1762 г. Балтийский флот формально обладал 25 кораблями. Но из начавших войну линейных кораблей (за вычетом погибших и разобранных) 11 являлись совсем ветхими или в близком к этому состоянию (и 8 из них разобрали уже в 1763 г.). Получается, что реально имелись налицо лишь 14 кораблей, из которых 9 были построены в ходе войны. До 1768 г. в боеготовом состоянии сохранились из этих 14 только 4.

Между тем, Семилетняя война ясно продемонстрировала то огромное значение, которое к этому времени достигли войны на море. Не касаясь здесь уроков, которые извлекли или не извлекли другие страны, о русском флоте в послевоенные годы (и соответственно накануне Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.) можно сказать следующее.{44} Кампания 1761 г. стала последней кампанией Балтийского флота в Семилетней войне. В связи со смертью 25 декабря 1761 г. Елизаветы Петровны и приходом к власти императора Петра III Россия весной 1762 г, не только вышла из войны, но и практически заключила союз с Пруссией. Однако взамен Петр III начал готовить войну против Дании, в которой флот снова был необходим.

Здесь-то и выяснилось состояние флота. Об уровне проблем свидетельствовали как первая фраза указа Петра III от 16 февраля 1762 г. о создании комиссии по преобразованию флота, гласившая «Зная… что нынешнее состояние флота требует немалого поправления…»,{45} как и последовавшее вскоре высочайшее решение о немедленном строительстве еще 6, а лучше даже 9 линейных кораблей.{46} Что же касается комиссии, то перед ней была поставлена задача «сделать и во всегдашней исправности содержать такой флот, который бы надежно превосходил флоты прочих на Балтийском море владычествующих держав».{47} То есть речь шла о создании флота более сильного, чем соединенные флоты Дании и Швеции. Задача более чем сложная, особенно с учетом отношения ко флоту как руководителей морского ведомства, так и многих лиц в окружении Петра. В результате указ Петра III так и остался пожеланием, тем более что сам император человеком волевым не являлся. Проблемы Балтийского флота продолжали усугубляться.[9]

Но уже 28 июня 1762 г. в России произошел переворот, и к власти пришла Екатерина II. Женщина умная, волевая и амбициозная, она твердо намеревалась сделать Россию одной из ведущих держав и решить ее основные внешнеполитические задачи. «Время покажет, что мы ни за кем хвостом не тащимся», — из этой резолюции Екатерины на депеше посла в Берлине князя Долгорукова от 8 ноября 1763 г. вскоре выросла целостная система представлений о задачах внешней политики России,{48} представление о которых сложилось у Екатерины в то время, когда она была великой княгиней, и в основе которых лежала идея, направлявшая еще дипломатию Петра I — утверждение России на берегах Балтики и Черного моря. Уже в известном 36-м пункте «Собственноручных заметок великой княгини Екатерины Алексеевны», составленных в период до марта 1761 г., будущая императрица писала: «Соединить Черное море с Каспийским, и оба — с Северным; направить торговлю Китая и Восточной Индии через Татарию — значило бы возвысить Россию на степень могущества, высшего, чем прочие государства Европы и Азии (курсив наш. — Авт.)».{49} Естественно, что она сразу же обратила внимание на российский флот (впрочем, не обратить и не могла, поскольку сама же указывала по поводу начала своего царствования: «Флот в упущении, армия в расстройстве, крепости развалились»{50}). С одной стороны, флот демонстрировал мощь государства на международной арене, а с другой — был важнейшей военной «рукой». России же, как мы указывали выше, явно предстояла борьба с Турцией за Черное море, уступать позиции на котором Османская империя не собиралась.

В результате российское правительство разворачивает всестороннюю подготовку, включавшую в том числе и реформирование армии и флота, причем последнему впервые уделяется столько внимания. В 1762 г. Екатерина присутствует на спуске линейных кораблей и назначает своего сына (великого князя Павла Петровича, будущего Павла I) генерал-адмиралом русского флота. В 1763 г. собираются сведения о военно-морских флотах европейских держав и создается комиссия по реформированию флота. Но ведь Балтийский флот, вроде бы, никак нельзя применить против турок? А именно на подготовку к войне с ними ориентирована российская дипломатия!

Из письма графа Букингемского лорду Галифаксу. Петербург. 26 июля 1763 г.{51}

(Весьма секретно. Извлечение). В прошлую субботу я виделся с канцлером и вице-канцлером… Вице-канцлер упомянул, что Англия могла бы быть полезна России в турецкой войне…


Однако противоречия в этом нет: в том же 1763 г. в Грецию из России были направлены два «русских грека» — Мануил Capo и артиллерийский офицер Папазули.[10] Capo вернулся из командировки в мае 1765 г. и сообщил: «Спартанский народ христианского закона и греческого исповедания, и хотя живет в турецких владениях, но чуркам не подчинен и их не боится, а даже воюет с ними. Живет в горах и в таких малодоступных местах, что турки к нему подступиться не могут». Более того, далее он указал: «По моему усердию смею представить о том, чтоб отправить в Средиземное море против турок 10 российских военных кораблей и на них нагрузить пушек довольное число; завидевши их, греки бросились бы на соединение с русскими; у греков есть свои немалые суда, но их надобно снабдить пушками; сами же греки — народ смелый и храбрый»{52}.[11] Забегая вперед, отметим, что в 1764 г. в Средиземное море направился и фрегат Балтийского флота «Надежда Благополучия», снабженный предписанием по проведению обязательной, но максимально осторожной гидрографической описи всех встреченных портов и земель.{53},[12] Так что, видимо, как вполне обоснованно считают часть отечественных историков, идея Архипелагской экспедиции появилась еще до начала войны.

Между тем, в 1764 г. было сформулировано новое «рамочное» положение о корабельном составе Балтийского флота, которое гласило: «Держать на Балтийском море флот не только равносильный каждому из соседних флотов, Дацкому и Швецкому, но чтоб наш в числе линейных кораблей оные еще надежнее превосходить мог».{54},[13] На первый взгляд, оно носит вполне региональный характер. Однако просматривающаяся ставка на сильный линейный флот в свете ситуации начала 1760-х гг. и вкупе с принятыми под положение в 1764–1767 гг. конкретными регламентами (новым корабельным штатом флота и новым регламентом артиллерийского вооружения кораблей) выдает большие планы Екатерины II относительного Балтийского флота.[14] К чему же стремилась российская императрица?

Начнем с анализа корабельного штата, принятого в том же 1764 г. (а точнее, 21 марта), который оказался весьма нестандартным: в частности, он делился на три комплекта кораблей: мирного времени, малый и большой комплект военного времени, с числом линейных кораблей соответственно в 21, 32 и 40 единиц.

Сравнительные данные штатов Балтийского флота 1757 и 1764 гг.
Классы и ранги кораблей Штат 1757 г. Штат 1764 г. Комплект мирного времени Штат 1764 г. Малый комплект военного времени Штат 1764 г. Большой комплект военного времени
100-пушечные линейные корабли 1
80-пушечные линейные корабли 8 3 10 10
66-пушечные линейные корабли 15 18 22 30
54-пушечные линейные корабли 3
Всего линейных кораблей 27 21 32 40
32-пушечные фрегаты 6 4 8 8

Поскольку шведы за последние 20 лет ни разу не смогли выставить больше 16 линейных кораблей (а для датчан и эта цифра была огромной),[15] то становится совершенно очевидно, что 32, а тем более 40 линейных кораблей для Балтийского моря оказывались явно избыточными (особенно если учесть, что союз Дании и Швеции был практически невозможен). То есть для успешного противостояния флотам других балтийских стран оказывается вполне достаточно 21 линейного корабля, или комплекта мирного времени. Не случайно, когда в 1772 г. возникла угроза войны со Швецией, Екатерина II потребовала подготовить именно 20 линейных кораблей. Однако комплектов, как мы видели, было все-таки три!

Из письма английского посланника в Петербурге Р. Гуннинга графу Суфольку об отношении в Российских правящих кругах к военным силам Швеции. 14 сентября 1772 г.{55}

Я сейчас вернулся от г. Панина… (который. — Авт.) сказал, что в доказательство полного доверия ко мне и к моему двору сообщит мне с условием величайшей тайны намерение своего двора относительно Швеции, заключавшееся в том, чтобы в виду настоящего положения их флота и армии относиться в течение зимы будто бы с равнодушием к последней их революции; к наступлению же ранней весны он надеется иметь в Финляндии такую армию, которая бы придала вес их речам, в каком бы смысле они не заговорили. К тому времени будут вооружены двадцать линейных кораблей…

Таким образом, комплекты военного времени могут свидетельствовать только о программе создания большого наступательного флота, причем без привязки его, как было раньше, исключительно к бассейну Балтийского моря, для которого «мощным и наступательным» считался еще вариант штата Петра I из 27 линейных кораблей.[16] Именно со стремлением получить флот для действий вне Балтики, на наш взгляд, связан выход из пут столь долго державшегося штата в 27 линейных кораблей. А одной из причин этого, по всей видимости, вновь являлась подготовка к войне с Турцией, Косвенным подтверждением служат фигурирующие в уже упоминавшемся нами отчете М. Capo от 1765 г. 10 кораблей, с помощью которых можно было бы легко поднять греков на восстание. Получается, что при 21 линейном корабле для Балтийского моря и 10 для дальних действий мы получаем 31 корабль, тогда как малый комплект военного времени составлял 32 линейных корабля![17]

Интересен данный корабельный штат и еще двумя аспектами:

1) попыткой рационально использовать средства на развитие флота посредством стартовой оптимизации состава линейных сил мирного времени до реального уровня флотов Дании и Швеции и наращивания их по мере необходимости;

2) увеличением мощи линейного флота в целом за счет отказа от 54-пушеч-ных кораблей[18] и окончательного принятия на вооружение в качестве основного типа линейного корабля 66-пушечника, который по-прежнему продолжал рассматриваться как экономичный противовес 70-пушечникам.[19]

Здесь мы сделаем небольшое отступление. Историк Г.А. Гребенщикова считает, что тем самым в России была принята военно-морская доктрина, более того, утверждает, что именно она впервые ввела в научный оборот как само это понятие, так и цитату: «Принято за главное правило, чтоб флот Российский не токмо Дацкому и Швецкому равен был каждому, но и желательно, чтоб в числе линейных кораблей оные еще и превосходить мог». Но так ли это? Относительно последнего достаточно сказать, что приведенная нами выше практически идентичная цитата была опубликована Н.В. Новиковым еще в 1911 г., а затем использовалась рядом других исследователей, причем в книге М.В. Московенко, впервые изданной в 2003 г., еще и со ссылкой на материалы РГАВМФ,{56} Г.А. Гребенщикова же дала ее со ссылкой только в 2007 г., при этом ни словом не обмолвившись о работах предшественников.{57} Комментарии нам кажутся излишними.

Теперь что касается «военно-морской доктрины». Исследователь Брайан Танстолл во введении к своей книге «Морская война в век паруса. 1650–1815 гг. Сражения великих адмиралов», давая предварительные положения об особенностях морской войны XVII — начала XIX в., употребляет следующую формулировку: «Морская тактика — это обычное выражение тактической доктрины своего времени. Доктрина принимает официальную и систематическую форму в виде руководств и сборников инструкций, по которым офицеры флота учатся и в соответствии с которыми сражаются».{58} Мы видим использование того же термина — «доктрина». Далее: исследователь русского флота Н.Н. Петрухинцев в конце своей статьи «Два флота Петра I: технологические возможности России» пишет: «Анализ технологических аспектов строительства и использования “двух флотов” Петра I позволяет избежать типичной ошибки — недоучета специфики России как “периферийной” в мировой системе страны с ограниченными экономическими, бюджетными и техническими возможностями и с ярко выраженной географической спецификой, делающей почти невозможной и стратегически ненужной доктрину мощного наступательного флота на Балтике, уже выполнившего свою основную задачу при переделе балтийских владений Швеции и удержании их Россией за собой»{59}. Оставляя за скобками спорность последнего утверждения, мы опять видим термин «доктрина», да еще и применительно к стратегическим аспектам использования русского Балтийского флота.

Таким образом, термин «доктрина» по отношению к военно-морскому флоту XVIII в. употреблялся и до Г.А. Гребенщиковой. Но вот использовался он иначе, и, на наш взгляд, в двух указанных случаях вполне обоснованно. А вот с «военно-морской доктриной» России, принятой в 1764 г., придется разобраться.

Что же такое военно-морская доктрина? Е.Н. Шильдкнехт пишет об этом гак: «…Военно-морская доктрина есть практическое приложение данных военно-морской науки применительно к определенной войне (курсив наш. — Авт.)… Государство, создавая свою вооруженную силу, готовится не к войне вообще, а к некоторой вполне определенной войне… Для ведения определенной войны необходимо некоторое количество приемов, выбранных из военно-морской науки, которые бы наилучшим образом соответствовали данному плану войны, вооружению и силам своим и противника, условиям театра войны, государственным, национальным и экономическим условиям страны, т. е. все то, что мы условились называть военно-морской доктриной».{60}

Заметим, что Г.А. Гребенщикова не только не принимает в расчет предложенное Е.Н. Шильдкнехтом определение военно-морской доктрины, но и не дает собственного. Между тем, следуя вполне убедительной логике автора, можно предположить, что представленное в работе Г.А. Гребенщиковой в качестве формулировки военно-морской доктрины положение о необходимости обеспечить равенство сил и даже превосходство российского флота на Балтике над датским и шведским следует понимать как отражение мер по подготовке России к войне с этими государствами. Однако они вот-вот должны были стать членами «Северной системы», да и в союзе между собой, как мы отмечали, их выступление против России было практически невозможно.

Показательно, что Г.А. Гребенщикова даже не пытается обосновать свое утверждение анализом политических и военных планов Швеции и Дании, подтвердить наличие актуальной для России угрозы с их стороны, рассмотреть состояние и оценить возможности флотов этих государств, равно как не представляет убедительных аргументов в пользу своей интерпретации намерений российского правительства и не приводит конкретных планов войны против Швеции и Дании!

Так что же одобрила Екатерина II в 1764 г.? По-видимому, положение о корабельном составе Балтийского флота вкупе с новым корабельным штатом сформулировали, как мы и указали выше, лишь общую программу развития корабельного состава русского флота, позволившую наметить его численное развитие безотносительно к тем или иным военным планам. Такую программу можно назвать доктриной, но не военно-морской. Как гласит устоявшееся определение: «Доктрина — учение, научная или философская теоретическая система, руководящий теоретический или политический принцип».{61} Соответственно именно такую доктрину и утвердила Екатерина II в 1764 г., указав, что в качестве минимума русский флот должен в любом случае превосходить своих противников на Балтийском море, а в качестве максимума достигать двукратного превосходства над численным составом минимального штата, причем то, что курс был взят именно на доведение со временем размеров флота до обозначенной в 1764 г. максимальной численности и без всякой связи с флотами Дании и Швеции, явно показали дальнейшие события.

1772 год. При возникновении проблем со Швецией Адмиралтейств-коллегия получила предписание подготовить к кампании 1773 г. 20 линейных кораблей (то есть то число, которое и фигурирует в комплекте Балтийского флота мирного времени).

1776 год. После возвращения эскадр Балтийского флота из Архипелага и достижения численности его линейных кораблей 33 единиц Екатерина II ликвидирует комплект мирного времени образца 1764 г. и оставляет в качестве постоянной цифры 32 линейных корабля (хотя в соответствии со штатами 1764 г. требовалось провести их сокращение).

1782 год. Екатерина II приняла решение о дополнительной постройке 8 100-пушечников и увеличении штатного числа всех линейных кораблей Балтийского флота в мирное время до 40, а в военное до 48 единиц.{62},[20] И причина этого вновь крылась не в поведении Дании и Швеции, а в опыте Войны США за независимость, начале регулярных походов русских эскадр в Атлантику и Средиземное море и планах новой Архипелагской экспедиции против Турции. Более того, если мы вычтем намеченные для последней 15 линейных кораблей из комплекта в 40 единиц, то опять-таки получим для Балтики немногим больше 21 линейного корабля.

1796 год. В конце правления Екатерины II в качестве единственного варианта численности линейных кораблей в Балтийском флоте осталась цифра в 48 единиц, хотя флоты Швеции и Дании к этому времени в общей сложности едва набирали 16 боеспособных судов такого класса.

Таким образом, мы уже в 1764 г. наблюдаем появление проекта создания мощного военно-морского флота как рычага политического влияния, а затем видим постепенное осуществление этой доктрины.[21]

Подтверждением тому может служить и следующий факт. При организации «Морской комиссии» в 1763 г. задачи, связанные с разработкой плана развития Кронштадта, были сформулированы ею следующим образом: ((Полагаем, что прямое домостроительство того требует, чтобы сделать основательный план, который хотя бы и при самых поздних потомках в совершенство приведен быть мог (курсив наш. — Авт.)».{63}

Направление на создание большого флота подтверждает и усиление корабельной артиллерии русского флота, намеченное по новому артиллерийскому регламенту 1767 г., при этом оно вообще открыто опиралось на произошедшие по итогам Семилетней войны изменения вооружения британских и французских кораблей (т. е. ведущих флотов).{64},[22]

Изменение артиллерийского вооружения кораблей русского флота по штату 1767 г. в сравнении со штатом 1722 г.
Класс корабля Деки Калибр орудий по штату русского флота 1722 г. Калибр орудий по штату русского флота 1767 г.
100-пушечный Нижний дек 30-фунтовые 36-фунтовые
Средний дек 18-фунтовые 18-фунтовые
Верхний дек 8-фунтовые 8-фунтовые
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые
80-пушечный Нижний дек 24-фунтовые 30-фунтовые
Средний дек 16-фунтовые 18-фунтовые
Верхний дек 8-фунтовые 8-фунтовые
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые
66-пушечный (новый и недавно отстроенный) Нижний дек 24-фунтовые 30-фунтовые
Верхний дек 12-фунтовые 12-фунтовые
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые
66-пушечный (не столь надежный) Нижний дек   24-фунтовые
Верхний дек   12-фунтовые
Галф-дек   6-фунтовые
54-пушечный Нижний дек 18-фунтовые  
Верхний дек 8-фунтовые  
Галф-дек 4-фунтовые  
32-пушечный Верхний дек 12-фунтовые 16-фунтовые
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые

Сравнительные данные эволюции артиллерии британского флота{65}
Класс корабля Деки Штат 1716 г. Положение 1757 г. Положение 1762 г.
100-пушечный (обычный класс до 1757 г., с 1762 г. — малый) Нижний дек 42-фунтовые 42-фунтовые 42-фунтовые
Средний дек 24-фунтовые 24-фунтовые 24-фунтовые
Верхний дек 12-фунтовые 12-фунтовые 12-фунтовые
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые 6-фунтовые
100-пушечный (большой класс) Нижний дек     42-фунтовые
Средний дек     24-фунтовые
Верхний дек     12-фунтовые
Галф-дек     6-фунтовые
90-пушечный (обычный класс) Нижний дек 32-фунтовые 32-фунтовые 32-фунтовые
Средний дек 18-фунтовые 18-фунтовые 18-фунтовые
Верхний дек 9-фунтовые 12-фунтовые 12-фунтовые
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые 6-фунтовые
90-пушечный (большой класс) Нижний дек   32-фунтовые  
Средний дек   18-фунтовые  
Верхний дек   12-фунтовые  
Галф-дек   9-фунтовые  
80-пушечный (обычный класс) Нижний дек 32-фунтовые 32-фунтовые 32-фунтовые
Средний дек 12-фунтовые 12-фунтовые 18-фунтовые
Верхний дек 6-фунтовые 6-фунтовые 9-фунтовые
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые 6-фунтовые
80-пушечный (большой класс) Нижний дек   32-фунтовые  
Средний дек   18-фунтовые  
Верхний дек   9-фунтовые  
Галф-дек   6-фунтовые  
74-пушечный (обычный класс) Нижний дек   32-фунтовые  
Верхний дек   18-фунтовые  
Галф-дек   9-фунтовые  
74-пушечный (большой класс) Нижний дек   32-фунтовые 32-фунтовые
Верхний дек   24-фунтовые 24-фунтовые
Галф-дек   9-фунтовые 9-фунтовые
74-пушечный (малый класс) Нижний дек     32-фунтовые
Верхний дек     18-фунтовые
Галф-дек     9-фунтовые
70-пушечный Нижний дек 24-фунтовые 32-фунтовые  
Верхний дек 12-фунтовые 18-фунтовые  
Галф-дек 6-фунтовые 9-фунтовые  
64-пушечный (с 1743 г.) Нижний дек   24-фунтовые  
Верхний дек   12-фунтовые  
Галф-дек   6-фунтовые  
64-пушечный (малый класс) Нижний дек     24-фунтовые
Верхний дек     18-фунтовые
Галф-дек     9-фунтовые
60-пушечный (обычный класс) Нижний дек 24-фунтовые 24-фунтовые  
Верхний дек 9-фунтовые 12-фунтовые  
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые  
60-пушечный (большой класс) Нижний дек   24-фунтовые  
Верхний дек   12-фунтовые  
Галф-дек   6-фунтовые  
60-пушечный (малый класс) Нижний дек   24-фунтовые  
Верхний дек   9-фунтовые  
Галф-дек   6-фунтовые  
50-пушечный (обычный класс) Нижний дек 18-фунтовые 18-фунтовые  
Верхний дек 9-фунтовые 9-фунтовые  
Галф-дек 6-фунтовые 6-фунтовые  
50-пушечный (большой класс, с 1757 г.) Нижний дек   24-фунтовые  
Верхний дек   12-фунтовые  
Галф-дек   6-фунтовые  
50-пушечный (малый класс) Нижний дек     24-фунтовые
Верхний дек     12-фунтовые
Галф-дек     6-фунтовые
44-пушечный (обычный класс) Нижний дек   18-фунтовые  
Верхний дек   9-фунтовые  
Галф-дек   6-фунтовые  
44-пушечный (большой класс) Нижний дек   18-фунтовые  
Верхний дек   9-фунтовые  
Галф-дек   6-фунтовые  
44-пушечный (малый класс) Нижний дек     18-фунтовые
Верхний дек     9-фунтовые
Галф-дек     6-фунтовые
36-пушечный фрегат Верхний дек   12-фунтовые 12-фунтовые
Галф-дек   6-фунтовые 6-фунтовые
32-пушечный фрегат Верхний дек   12-фунтовые 12-фунтовые
Галф-дек   6-фунтовые 6-фунтовые
30-пушечный фрегат Верхний дек 9-фунтовые    
Галф-дек 6-фунтовые    
28-пушечный фрегат Верхний дек 9-фунтовые    
Галф-дек 3-фунтовые    

Правда, принятый в 1767 г. регламент, по российской традиции, сразу же оказался отягощенным существенными недостатками. Во-первых, пропуск единорогов, успешно примененных Балтийским флотом в 1761 г. и существенно повысивших его огневую мощь, не позволил создать полноценную систему вооружения русских кораблей. В частности, единороги даже исчезли из состава артиллерии линейных кораблей Балтийского флота, возвращению которых способствовала лишь подготовка к Архипелагской экспедиции. Однако отсутствие нормативов привело к тому, что ставить их стали по ситуации. Так, 13 марта 1769 г. по решению Адмиралтейств-коллегий на уходившей в Архипелаг эскадре Г.А. Спиридова было установлено по два единорога на линейный корабль. Такое же дополнительное усиление получили и корабли эскадры Д. Эльфинстона. А вот архипелагские эскадры, начиная с третьей, вооружались уже по принципу: 4 единорога на линейный корабль.

Во-вторых, формулировка «не столь надежный» для 66-пушечных кораблей позволила Адмиралтейств-коллегий продолжить сохранять пока 24-фунтовые орудия на их нижнем деке.

Наконец, в-третьих, при ориентировании на английский и французский флоты усиление артиллерии провели какое-то половинчатое, что не дало возможности достичь паритета с вооружением кораблей европейских флотов (хотя Г.А. Гребенщикова почему-то пишет об унификации корабельной артиллерии этих флотов{66}).

Сравним приведенные выше таблицы «Изменение артиллерийского вооружения кораблей русского флота по штату 1767 г. в сравнении со штатом 1722 г.» и «Сравнительные данные эволюции артиллерии британского флота». 100-пушечный корабль английского флота продолжал по всем статьям превосходить русский корабль того же ранга. Линейные корабли 80-пушечного ранга английского и русского флотов действительно оказались примерно равны. Однако 74-пушечники британского флота, сменившие 70-пушечные корабли, в качестве вполне достаточного противовеса которым рассматривались русские 66-пушечные линейные корабли, вновь на голову превосходили последние. Да и британские 64-пушечники, даже при планируемых 30-фунтовых пушках гон-дека русских 66-пушечников, за счет 18- и 9-фунтовых орудий опер-дека и шканцев, имели все же более сбалансированную артиллерию.[23]

Сравнительные данные трех типовых кораблей русского и английского флотов на 1768 г{67}
Корабль/ранг Годы постройки Длина Ширина Глубина интрюма Вооружение
«Трех Святителей» / 66-пушечный 1763–1766 155 ф. 6 д. 41 ф. 6д. 18 ф. 26 24-фунтовых орудий, 24 12-фунтовых орудия, 16 6-фунтовых орудий
«Intrepid» / 64-пушечный 1765–1770 159 ф. 6 д. 44 ф. 5 д. 19 ф. 26 24-фунтовых орудий, 26 18-фунтовых орудий, 12 9-фунтовых орудий
«Egmont» / 74-пушечный 1765–1768 168 ф. 6 д. 46 ф. 11 д. 19 ф. 9 д. 28 32-фунтовых орудий, 28 18-фунтовых орудий, 18 9-фунтовых орудий

К тому же, несмотря на свою очевидную значимость, в войне 1768–1774 гг. серьезного распространения регламент 1767 г. еще и не получил. Так, 66-пушечные линейные корабли Балтийского флота по-прежнему несли на нижних деках 24-фунтовые пушки (хотя официально это распространялось только на «не совеем надежные» суда), а на 32-пушечных фрегатах продолжали стоять 12-фунтовые пушки. Однако, в любом случае, начало отхода от замершего с эпохи Петра I регламента уже само по себе можно признать шагом вперед, вновь направленным на вывод отечественного флота на уровень ведущих европейских флотов.

Между тем, реализация обозначенных нами планов Екатерины II не ограничилась указанными мерами. В частности, кроме перечисленного, в 1762–1768 гг. была реорганизована система управления флотом, изменена система производства в чины офицеров, введена новая форма для адмиралов, офицеров и нижних чинов, впервые позволившая четко определить по ее особенностям чин носителя (за исключением мичмана, лейтенанта и капитан-лейтенанта, имевших общие черты).


Особенности организации русского флота в 1760-х гг.

1. Изменения структуры Адмиралтейств-коллегий

В 1763 г. Адмиралтейств-коллегия претерпела очередную в XVIII столетии реорганизацию. По новому положению вместо прежних 10 контор было образовано пять экспедиций: Комиссариатская, Интендантская, Казначейская, Артиллерийская и Счетная. Начальники экспедиций, генерал-кригс-комиссар, генерал-интендант, генерал-казначей, генерал-цейхмейстер и генерал-контролер, все в чинах не ниже контр-адмирала, вошли в состав присутствия Адмиралтейств-коллегий. Вновь была введена должность вице-президента. Кроме обозначенных выше лиц, в состав коллегии были введены: прокурор, обер-секретарь и экзекутор. При коллегии для ведения судебных дел состояли генерал-аудитор-лейтенант, аудитор и три канцелярских служащих. Штат Канцелярии коллегии (включая обер-секретаря) насчитывал 35 человек. В экспедициях полагалось от двух до семи старших чиновников и от 8 до 35 чиновников и канцелярских служащих. Всего штатами экспедиций предусматривалась 121 должность, не считая начальников, входивших в состав присутствия коллегии.

24 августа 1765 г. был принят «Регламент о управлении адмиралтейств и флотов» Согласно ему, Адмиралтейств-коллегия имела «верховную дирекцию и власть над флотами». При этом, как следует из журналов заседаний Адмиралтейств-коллегий, последняя выражалась в том, что, как и ранее, она периодически привлекалась к решению задач стратегического руководства вооруженной борьбой на море, решая вопросы о создании временных группировок для действий в удаленных районах моря и на других морских театрах, принимая участие в разработке инструкций флагманам, рассматривая их донесения и отчеты, собирая и анализируя данные об обстановке в европейских морях.

И все же основная часть времени по-прежнему тратилась на чисто административные и хозяйственные дела. Комиссариатская экспедиция занималась снабжением личного состава флота и госпиталями. Интендантская экспедиция ведала вопросами заготовки леса, постройки и оснащения кораблей, содержания береговых сооружений, контроля состояния флотских магазинов, за исключением провиантских и артиллерийских. Казначейская экспедиция занималась распределением отпускавшихся на содержание флота денежных сумм. В компетенции Артиллерийской экспедиции находились морская артиллерия (материальная часть и личный состав), артиллерийские склады и морские крепости. Наконец, Счетная экспедиция производила ревизии прихода и расхода во всех экспедициях. Свои отчеты от имени Адмиралтейств-коллегий она предоставляла в Ревизион-коллегию.

Как и раньше, дела всех экспедиций коллегия рассматривала в отведенные для этого дни, иной порядок был предусмотрен только для решения срочных дел. Один из членов коллегии должен был находиться в ней в течение всего дня. Он подписывал указы по исполненным документам (за исключением дел о приходе и расходе денежной казны — их должны были подписывать все члены коллегии). В экстренных случаях он вызывал председательствующего в коллегии или собирал всех ее членов.

По «Регламенту» все бумаги должны были адресоваться в коллегию, однако, если не требовалось особого решения, они передавались непосредственно в экспедиции. В иных случаях на входящие документы в присутствии членов Адмиралтейств-коллегий сразу накладывалась резолюция или их рассмотрение откладывалось до получения справок из соответствующих инстанций. Резолюции коллегии подписывались всеми ее членами и вносились в журнал, который также заверялся их подписями. В экспедиции на исполнение передавались копии резолюций, заверенные обер-секретарем. В случае отсутствия правовой нормы, которой надлежало руководствоваться при наложении резолюции, коллегия составляла всеподданнейший доклад на имя императрицы, подписываемый всеми членами коллегии. По решенным делам в подчиненные инстанции рассылались указы, подписанные начальниками экспедиций, но от имени коллегии и с указанием, по какой экспедиции указ рассылается. Между собой экспедиции переписывались промемориями, от подчиненных им инстанций и лиц получали челобитные, доношения и рапорта.

Делопроизводство, несмотря на периодические попытки упрощения, по-прежнему оставалось сложным и было одним из главных препятствий для повышения эффективности управленческой деятельности. Исполнение любого документа сопровождалось его регистрацией в многочисленных реестрах и журналах. До решения вопроса дела проходили через двенадцать рук и более. Проблему пытались решать и путем увеличения штатов центральных органов управления. Так, решением от 2 ноября 1777 г. число служащих в Канцелярии Адмиралтейств-коллегий было доведено до 48 человек. При этом, хотя и незначительно, увеличилась штатная численность большинства экспедиций (до 129 служащих).

Флотский мундир образца 1764 г.: контр-адмирала (1), вице-адмирала (2), адмирала (3), генерал-адмирала (4)
Флотский мундир образца 1764 г.: оберофицера (1), капитан-лейтенанта (2), капитана 2 ранга (3) и капитана 1 ранга (4)

2. Изменения формы адмиралов, офицеров и матросов русского флота

В 1764 г. были приняты правила «Какой мундир во флоте и при адмиралтействе служащим иметь определено», на титульном листе которых рукой Екатерины II написано: «Быть по сему». Для офицерских чинов плавсостава вводился белый кафтан с зелеными лацканами, обшлагами и воротником. Камзол и штаны были из зеленого сукна. Для флагманов впервые вводились знаки различия в виде пуговиц, пришиваемых на обшлагах, при этом адмиралам полагалось пришивать три пуговицы, вице-адмиралам — две, а контр-адмиралам — одну.

Кафтаны и камзолы флагманов богато украшались золотым шитьем с массивными позолоченными пуговицами. Знаки различия вводились и для офицерского состава. По кромке камзола и на клапанах карманов капитаны 1 ранга нашивали широкий и узкий галуны, капитаны 2 ранга по кромке камзола нашивали один галун, а на карманных клапанах — два, камзол капитан-лейтенанта обшивался одним узким галуном. Капитаны генерал-майорского ранга имели такие же нашивки, как и капитаны 1 ранга, но на обшлагах они пришивали еще и одну адмиральскую пуговицу. Новыми правилами для корабельных офицеров на левое плечо вводился прообраз погона в виде сплетенной из шнура тесьмы с золотой или серебряной кисточкой. Узор тесьмы определял командир корабля.

Для чинов Корпуса морской артиллерии вводились такие же мундиры, как и для строевого состава, но воротники, обшлага и лацканы у них были из черного бархата, а также черный подбой кафтанов вместо зеленого. На черные шляпы вместо галуна нашивали золотой шнурок. Генерал-цейхмейстер носил адмиральский мундир, но воротник и обшлага у него были не зелеными, а из черного бархата.

Для чинов Корпуса флотских штурманов вводились зеленый кафтан с белым воротником и белыми обшлагами и зеленого сукна камзол и штаны. При этом штурманам полагалось на обшлагах пришивать галун в четыре ряда, подштурманам — в три ряда, а штурманским ученикам — в один ряд.

Боцманы нашивали на обшлагах узкий галун в три ряда змейкой, боцманматы — такой же галун в два ряда, а квартирмейстеры — в один ряд.

Матросская форма одежды состояла из епанчи, голландской рубахи с брюками, шляпы, голландского бострога с брюками зеленого сукна, камзола белого цвета с зелеными лацканами и обшлагами и камзола тикового полосатого.{68}

3. Изменение системы морских чинов при Екатерине II{69}

Класс Армейские и штурманские звания при Екатерине II Морские чины на 1764 г. Морские чины с 1764 г. Чины морской артиллерии на 1764 г. Чины морской артиллерии с 1764 г.
I Генерал-фельдмаршал Генерал-адмирал Генерал-адмирал    
II Генерал-аншеф Адмирал Адмирал    
III Генерал-поручик Вице-адмирал Вице-адмирал   Генерал-цейхмейстер
IV Генерал-майор Контр-адмирал Контр-адмирал; капитан генерал-майорского ранга Обер-цейхмейстер Обер-цейхмейстер
V Бригадир Капитан-командор Капитан бригадирского ранга Цейхмейстер Цейхмейстер
VI Полковник Капитан 1 ранга Капитан 1 ранга Капитан 1 ранга Советник; капитан 1 ранга
VII Подполковник Капитан 2 ранга Капитан 2 ранга Капитан 2 ранга Капитан 2. ранга
VIII Премьер-майор, секунд-майор Капитан 3 ранга Капитан-лейтенант Капитан 3 ранга Капитан 3 ранга
IX Капитан; штурман капитанского ранга Капитан-лейтенант Лейтенант Капитан-лейтенант; фейерверкер Капитан-лейтенант
X Капитан-поручик Лейтенант   Лейтенант; цейхмейстер Лейтенант
XI   Корабельный секретарь      
XII Поручик; штурман ранга поручика Унтер-лейтенант Мичман Унтер-лейтенант Унтер-лейтенант
XIII Подпоручик; штурман ранга подпоручика Мичман   Констапель; подконстапель Констапель
XIV Прапорщик; штурман ранга прапорщика        

4. Особенности парусного вооружения русского и европейского флотов в 1760-х гг.

Несмотря на удачные эксперименты С.К. Грейга по усовершенствованию парусного вооружения русских кораблей, вплоть до 1777 г. в России действовали штаты 1726 г., и только в 1777 г. были официально приняты новые штаты парусного вооружения. Характеристика последних приведена в VI главе данного исследования, а здесь мы проанализируем ситуацию с парусным вооружением русских и европейских линейных кораблей и фрегатов на конец 1760-х гг. А поскольку рассмотрение парусного вооружения невозможно без анализа рангоута парусных кораблей, то сначала остановимся на сравнении рангоута русского и европейских флотов на этот отрезок времени.

5. Расписание рангоута кораблей русского флота в 1760–1770-х гг.{70}

«Звание мачт, реев и прочего» По штату 1726 г. По эксперименту С.К. Грейга на корабле «Трех Иерархов» (1767–1768 гг.) Комментарии
длина, футы толщина, дюймы длина, футы толщина, дюймы
Бушприт 62 311/2 621/4 321/3  
Утлегарь 411/2 101/2 42 181/2  
Блинда-рей 60 15 571/3 131/4  
Бовен-блиндарей     411/2 81/4 Картины Я.Ф. Хаккерта указывают на наличие этой реи на русских кораблях в 1770–1772 гг., хотя это и не было предусмотрено штатом 1726 г.
Мартин-гик         Хотя ни по штату 1726 г., ни по эксперименту С.К. Грейга, ни по картинам Я.Ф. Хакккерта не отмечен на русских кораблях, ряд исследователей и художников указывают на его присутствие
Фок-мачта 90 29 893/4 31  
Фор-стеньга 54 171/2 53 181/2  
Фор-брамстеньга 27 71/2 351/2 9  
Фока-рей 84 21 80 197/8  
Фор-марса-рей 551/2 14 571/3 131/4  
Фор-брам-рей 301/2 71/2 37 71/2  
Фор-бом-брамрей     25 43/4 Художественные материалы войны 1768–1774 гг. ни разу не фиксируют ее использование
Грот-мачта 100 321/2 101 332/3  
Грот-стеньга 62 191/2 521/2 197/8  
Грот-брамстеньга 31 81/4 40 10  
Грота-рей 90 221/2 90 213/4  
Грот-марса-рей 60 15 641/2 142/3  
Грот-брам-рей 321/2 81/4 411/2 81/4  
Грот-бом-брам- рей     28 51/4 Художественные материалы войны 1768–1774 гг. ни разу не фиксируют ее использование
Бизань-мачта 89 211/2 89 221/2  
Крюйс-стеньга 42 93/4 40 131/3  
Крюйс-брамстеньга     261/2 7 Картины Я.Ф. Хаккерта указывают на наличие этой стеньги на русских кораблях в 1770–1772 гг., хотя это и не было предусмотрено штатом 1726 г.
Бизань-рю 89 15 75 14 На модели линейного корабля «Трех Иерархов», хранящейся в ЦВММ, ошибочно указаны гафель и гик, что подтверждается и картинами Я.Ф. Хаккерта
Бегин-рей 60 10 641/2 142/3  
Крюс-рей 36 9 42 91/2  
Крюйс-брам-рей     28 51/2 Картины Я.Ф. Хаккерта указывают на наличие этой реи на русских кораблях в 1770–1772 гг., хотя это и не было предусмотрено штатом 1726 г.

6. Расписание рангоута кораблей основных европейских флотов в XVIII в.{71} (Части рангоута … Комментарии)

Бушприт … Присутствует и на художественных изображениях

Утлегарь … То же

Блинда-рей … То же

Бовен-блинда-рей … То же

Выстрел бушприта или мартин-гик … По данным К.Х. Маквардта, появился в английском военно-морском флоте примерно в 1790-х гг. Тем не менее, модели многих европейских линейных кораблей и фрегатов, особенно французских и испанских, несут мартин-гик и в середине XVIII в.

Фок-мачта … Присутствует и на художественных изображениях

Фор-стеньга … То же

Фор-брам-стеньга … То же

Фор-бом-брам-стеньга … Использовалась нечасто и в художественном материале середины XVIII в. не отражена

Фок-рея … Присутствует и на художественных изображениях

Фор-марса-рея … То же

Фор-брам-рея … То же

Фор-бом-брам-рея … Активное применение замечено в последние 20 лет XVIII в. Употреблялся не слишком часто и предназначался для хорошей погоды

Грот-мачта … Присутствует и на художественных изображениях

Грот-стеньга … То же

Грот-брам-стеньга … То же

Грот-бом-брам-стеньга … Использовалась нечасто и в художественном материале середины XVIII в. не отражена

Грот-рея … Присутствует и на художественных изображениях

Грот-марса-рея … То же

Грот-брам-рея … То же

Грот-бом-брам-рея … Активное применение замечено в последние 20 лет XVIII в. Употреблялся не слишком часто и предназначался для хорошей погоды

Бизань-мачта … Присутствует и на художественных изображениях

Крюйс-стеньга … То же

Крюйс-брам-стеньга … То же

Крюйс-бом-брам-стеньга … Использовалась нечасто и в художественном материале середины XVIII в. не отражена

Бизань-рю … На линейных кораблях сохранялся достаточно долго и по данным К.Х. Маквардта вплоть до 1780-х гг. нес латинскую бизань

Бизань-гафель … Появился в 1760–1770 гг. Вначале им снабжали малые суда и иногда фрегаты. Кроме того, на чертеже парусов фрегата у Ф. Чапмана за 1768 г. также четко показан гафель, но без гика

Бизань-гик … Получил распространение примерно в 1790-х гг.

Бегин-рей … Присутствует и на художественных изображениях

Крюйс-рей … То же

Крюйс-брам-рей … То же

Крюйс-бом-брам-рей … Активное применение замечено в последние 20 лет XVIII в. Употреблялся не слишком часто и предназначался для хорошей погоды

7. Парусное вооружение кораблей русского флота по штатам 1726 г. и экспериментам С.К. Грейга 1765–1768 гг.{72}

Парусное вооружение по штатам 1726 г. Парусное вооружение по экспериментам С.К. Грейга 1765–1768 гг. Комментарии по кораблям Архипелагской экспедиции[24]
Блинд Блинд Изображен
  Бовен-блинд под утлегарем Изображен
Кливер Кливер  
Фор-стеньги-стаксель Фор-стеньги-стаксель  
Фок Фок Изображен
Фор-марсель Фор-марсель Изображен
Фор-брамсель Фор-брамсель Изображен
  Фор-бом-брамсель Отсутствуют свидетельства даже наличия соответствующей реи
Грот Грот Изображен
Грот-марсель Грот-марсель Изображен
Грот-брамсель Грот-брамсель Изображен
  Грот-бом-брамсель Отсутствуют свидетельства даже наличия соответствующей реи
  Грот-стаксель  
Грот-стеньги-стаксель Грот-стеньги-стаксель  
Мидель-стаксель Мидель-стаксель  
Бизань трапециевидная на наклонной рее (рю). Но нередко сохранялась латинская или четырехугольная бизань на рее (рю) Бизань трапециевидная на наклонной рее (рю); драйвер Судя по Я.Ф. Хаккерту бизань была трапециевидная на бизань-рю. Однако по ряду чертежей отмечена четырехугольная бизань на бизань-рю
Крюйсель Крюйсель Изображен
Крюйс-брамсель Крюйс-брамсель Изображен
Апсель Апсель  
Крюйс-стеньги-стаксель Крюйс-стеньги-стаксель  
  Крюйс-брам-стаксель  

8. Парусное вооружение кораблей европейских флотов в середине XVIII в.{73} (Парус … Примечания)

Блинд …

Бовен-бпинд …

Кливер … Появился с 1705 г.

Бом-кливер … Появился примерно в 1780-х гг.

Фор-стаксель … Введен в 1740-х гг. на военных судах

Фор-стеньги-стаксель …

Фок …

Фор-марсель …

Фор-брамсель …

Фор-бом-брамсель … Употреблялся не слишком часто. Он предназначался для парусов «хорошей погоды» и даже в конце XVIII в. не был постоянной частью вооружения крупного судна

Грот-стаксель … На больших военных кораблях использовался крайне редко

Грот-стеньги-стаксель …

Мидель-стаксель … Появился ориентировочно в 1773 г.

Грот-брам-стаксель … Появился около 1709 г.

Грот …

Грот-марсель …

Грот-брамсель …

Грот-бом-брамсель … Употреблялся не слишком часто. Он предназначался для парусов «хорошей погоды» и даже в конце XVIII в. не был постоянной частью вооружения крупного судна

Апсель …

Крюйс-стеньги-стаксель … Появился около 1709 г.

Крюйс-брам-стаксель … Появился около 1760 г.

Бизань (латинская и трапециевидная) … На континентальных судах — латинская треугольная рю-бизань. На английских судах — четырехугольная рю-бизань. Но с 1730-х гг. в первую очередь на малых судах стала присутствовать трапециевидная бизань на бизань-рю. А в 1760–1770-х гг. вводится гафель, правда, пока без гика, но преимущественно на малых судах

Крюйсель …

Крюйс-брамсель …

Крюйс-бом-брамсель … Употреблялся не слишком часто. Он предназначался для парусов «хорошей погоды» и даже в конце XVIII в. не был постоянной частью вооружения крупного судна


Восстановлена была при Екатерине II и система стажировки русских моряков за границей (в частности, на английском флоте), равно как и активизировались приглашения иностранцев на русский флот. Один из них, С.К. Грейг, даже успешно провел эксперименты с изменением парусного вооружения, сначала фрегата «Св. Сергий», а затем и линейного корабля «Трех Иерархов», вследствие которых их мореходные качества явно улучшились.{74}

Нельзя не отметить и стремление правительства усилить подготовку русских моряков включением в практические плавания эскадр Балтийского флота обязательных морских маневров. Подтверждением служит следующая таблица.

Из шканечных журналов кораблей Балтийского флота за 1764 г.{75}

30 июня. Е. И. В. из Ревеля прибыла на адмиральский корабль Св. Климент, для шествия со флотом к Балтийскому порту, при чем па корабле был поднят' штандарт и произведен со всего флота салют. В 11 часу по полуночи, флот стал сниматься с якоря и занимать места но данной диспозиции, чтобы идти в три колонны.


Практические плавания эскадр Балтийского флота в 1764–1768 гг.{76},[25]
Кампания Участвовавшие силы Примечания
линейные корабли фрегаты бомбардирские корабли
1764 года 17 3   3 июня в Кронштадт пришла Ревельская эскадра А. И. Полянского, после чего 15 июня Екатерина II произвела смотр флота в Кронштадте. Далее объединенная эскадра под командованием А.И. Полянского перешла из Кронштадта к Ревелю, расположившись полумесяцем. Здесь Екатерина II вновь прибыла на эскадру и вместе с ней перешла к Рогервику, где 2 июля на ее глазах «построившись в две колонны, корабли начали пушечное сражение корабль на корабль, паля из пушек, ружей со шканцев и марсов. Через 2 часа бой прекратился». После этого Екатерина II отбыла на берег, а эскадра вернулась к Ревелю, но вскоре вновь вышла в море и совершила поход до Готланда и обратно. Во второй половине июля Кронштадтская эскадра ушла в Кронштадт
1765 года   6 2 Кронштадтская эскадра в присутствии Екатерины II провела маневры и стрельбы у Гаривалдая
1766 года 2 3   Кронштадтская эскадра совершила поход к Балтийскому порту, провела парусные, пушечные и ружейные экзерциции, а также боевое маневрирование, после чего вернулась в Кронштадт. Кроме того, из Ревеля в Кронштадт совершила поход Ревельская эскадра
1767 года 6 2   Кронштадтская эскадра совершила поход к Ревелю «в ордере погони», после чего провела маневры у Дагерорта и Эзеля, а затем вернулась в Кронштадт
1768 года 7 2   Кронштадтская эскадра А.Н. Сенявина совершила практическое плавание по Финскому заливу, произведя пушечные и ружейные экзерциции. 16 июля на эскадру прибыла Екатерина II, и в ее присутствии эскадра совершила «примерное морское сражение в строе двух колонн корабль на корабль». Отдельное практическое плавание совершила Ревельская эскадра П. Андерсона

1 июля. Флот подошел к Рогервику и по воле Государыни лег в дрейф, за исключением адмиральского корабля, вошедшего в бухту, но вскоре и весь флот вошел в бухту и стал па якорь в фигуре полумесяца. Е. И. В. съехала на берег. Вечером флот снялся с якоря и стал выходить из бухты.

2 июля. Построясь в две колонны, корабли начали примерное сражение корабль на корабль, паля из пушек, ружей, со шканцев и марсов. Через 2 часа бой прекратился. Адмиральский корабль вошел в бухту Рогервика, а флоту велено лавировать перед Балтийским портом.

3 июля. Адмиральский корабль присоединился ко флоту, лавирующему против Суропа. Нашел густой туман, и все суда по сигналу стали на якорь…

Из шканечных журналов кораблей Балтийского флота за 1768 г.{77}

15 июля. Вечером [Кронштадтская эскадра] увидела идущие от Ost'a четыре яхты и при них 3 палубные бота и поворотила к идущим судам. В начале 12 часа ночи с яхты «Екатерина II» приехал на флагманский корабль командир яхты капитан-лейтенант Аничков и донес адмиралу, что на помянутой яхте имеет присутствие Е. И. В. Контр-адмирал Сспявин поехал на яхту с рапортом, и по возвращении его па корабль эскадра стала на верп.

16 июля. В 91/2 часа утра, Е. В. прибыла па адмиральский корабль, и во время прибытия команда стояла на вантах, штагах и реях, а солдаты отдавали честь битьем в барабаны и играя на трубах.

Все командиры судов были призваны па адмиральский корабль. В 101/2 часа утра Е. В. отбыла с адмиральского корабля на яхту, и при отбытии стоявшие на вантах, штагах и реях матросы кричали виват 11 раз, а с кораблей сделано было по залпу изо всех орудий. В 1 час дня эскадра, наполнив паруса, пошла к W, сопровождаемая всеми яхтами. В 3 часа дня произведено примерное морское сражение в строю двух колонн корабль па корабль. В 4 часа вечера яхты направились к Osl'y, а эскадра пошла к Красной Горке…

Кроме того, получили русские моряки и первый опыт дальнего плавания, в частности, в 1764–1765 гг. вояж; в Средиземное море совершил фрегат «Надежда Благополучия». Это был первый русский корабль, который появился в Средиземном море после смерти Петра I. Официальной целью этого похода стали торговые дела. В частности, была образована компания тульского купца Владимирова для непосредственной торговли с Италией через Средиземное море. Екатерина II предоставила ей фрегат (вооруженный пушками, с командиром и экипажем из военных моряков), который и отвез в Ливорно железо, юфть, парусное полотно, воск, канаты. Однако, как мы уже отмечали, ряд отечественных историков весьма обоснованно указывают также, что Петербург таким способом зондировал возможность действий в Средиземном море в предстоявшей войне с Турцией.

Несмотря на все указанное выше, реальное состояние флота России по-прежнему было еще весьма далеко от желаемого. Активизировавшиеся с 1764 г. практические плавания вновь подтверждали старые недостатки: низкое качество кораблей, некомплект и слабую подготовленность экипажей. Наиболее ярко все проблемы Балтийского флота проявились на учениях 1765 г., которые были начисто провалены. Речь идет о показательных маневрах в присутствии Екатерины II практической эскадры Балтийского флота под командованием адмирала СИ. Мордвинова близ Красной Горки у Гаривалдая.{78}

Затруднения возникли с самого начала. В связи с необходимостью в 1765 г. привести из Архангельска построенные там суда, за недостатком команд пришлось сократить практическую эскадру Балтийского моря, назначив в нее лишь 6 фрегатов и 13 малых судов. Далее выяснился крайне низкий уровень подготовки русских моряков. Посетив эскадру, Екатерина в своем письме к Н.И. Панину так описала горестную картину виденного ею: «Адмирал хотел, чтобы они (суда. — Авт.) выровнялись в линию, но ни один корабль не мог этого исполнить…».{79} Однако несмотря на неудачу с построением, желая показать императрице эффектную картинку, эскадра подошла к Гаривалдаю, около которого на берегу был построен «городок для бомбардирования». По сигналу русские корабли приблизились к нему на близкое расстояние, после чего стали на якоря и открыли огонь. Из городка также ответили артиллерийским огнем, но поскольку с эскадры никак не могли добиться его уничтожения, вскоре он был покинут «защитниками», предварительно зажегшими его. На этом «маневры» закончились.

Их итоги не обманули Екатерину II. Разочарованная увиденным, она писала Н.И. Панину: «…До 9 часов вечера стреляли бомбами и ядрами, которые не попадали в цель. Так как моей ушной перепонке надоел этот шум, столь же смешной, сколько и бесполезный, то я велела просить к себе адмирала, простилась с ним и просила не настаивать более на сожжении того, что оставалось от города, так как приняли предосторожность, прежде обстреливания его, привязать в разных местах его пороховые приводы, которые не преминули произвести свое действие гораздо лучше, чем ядра и бомбы. Эту пустейшую экспедицию только мы и видели. Сам адмирал был чрезвычайно огорчен таким ничтожеством, и он признается, что все, выставленное на смотр, было из рук вон плохо. Надобно сознаться, что корабли походили на флот, выходящий каждый год из Голландии для ловли сельдей, но не на военный, так как ни один корабль не умел держаться в линии».{80} Не менее жесткой была и ее итоговая оценка: «У нас в излишестве кораблей и людей, но нет ни флота, ни моряков…».{81}


Состав Кронштадтской эскадры в 1765 г.{82}
Класс корабля Название Командир
32-пушечный фрегат «Россия» А.Е. Шельтинг
32-пушечный фрегат «Св. Феодор» А.Ф. Баранов; флаг адмирала С.И. Мордвинова
32-пушечный фрегат «Св. Михаил» И.А. Корсаков
24-пушечный фрегат «Ульриксдаль» И. Рамбург
32-пушечный фрегат «Св. Сергий» С.К. Грейг
8-пушечный фрегат «Вестовой» С.А. Мартынов
12-пушечный пакетбот «Меркуриус» И.Л. Голенищев-Кутузов
12-пушечный пакетбот «Лебедь» Ф. Косливцев
12-пушечный пакетбот «Сокол» В.Ф. Лупандин
16-пушечный пакетбот «Курьер» И. Михнев
Бомбардирский корабль «Юпитер» Бунков
14-пушечный бомбардирский корабль «Самсон» П.А. Косливцев

Отдельно нужно сказать об офицерах и флагманах русского флота. Среди них были достаточно распространены невысокий уровень знаний, нежелание учиться, пассивность, стремление действовать только по инструкции. Процветало жесткое отношение к нижним чинам (суровость наказаний, рукоприкладство, использование труда нижних чинов в своих интересах).

Во многом такая установка закладывалась уже во время обучения в Морском корпусе и общим климатом, царившим в обществе, где дворянство было всем, а все остальные сословия, не говоря уже о «подлом народе», — ничем. В 1764 г. главный инспектор Морского корпуса Полетика писал, что «молодые дворяне к великому своему вреду не инако учителей почитают, как за должников и наемников своих и думают, что сие не малым оскорблением дворянства будет, если они в неприлежности, в своевольстве и предерзостях своих суду учителя подвержены будут».{83} Считая, что такая практика «мешает в успехах и прилежании», Полетика предлагал дать учителям разрешение «штрафовать кадетов» за незнание уроков, «за дерзость» и за другие проступки. Но начальник корпуса И.Л. Голенищев-Кутузов счел, что нельзя позволять разночинцам подвергать наказанию дворян-кадетов. Он разрешил учителям только стыдить своих учеников. Наказывать же могли одни строевые офицеры.

Среди начальства корпуса процветало барское пренебрежение к служебным обязанностям. Строевые офицеры, в основной своей массе не отличавшиеся широким кругом познаний, больше любили развлекаться, чем заниматься с кадетами. И.Ф. Крузенштерн в 1815 г. писал: «…Воспитание ныне точно такое, какое было лет тридцать тому назад… точно такая же необузданность, такие же мерзости делаются ныне, как прежде». Процветали карточные игры, пьянство. Если Д.Н. Сенявин во время обучения в корпусе умудрился попасть в число отстающих учеников, что уж говорить о других. Вспоминая о годах, проведенных в корпусе, Сенявин вспоминал, что «нравственности и присмотра за детьми не было никаких».{84} В результате формировались пренебрежительное отношение к обязанностям и леность, жестокость и распущенность. И только обладавшие сильным характером могли вырасти в достойных офицеров.

В воспитании царили суровость и произвол в телесных наказаниях. На развитие офицеров, поддержание в их среде любви к своему тяжелому ремеслу и на выработку в них необходимой самостоятельности не обращалось никакого внимания. Плавая в течение короткого лета на слабо выстроенных судах, офицеры не чувствовали ни любви, ни призвания к морскому делу. Практически отсутствовал боевой опыт. Все весеннее время проходило в тяжелом труде по вооружению кораблей, для того чтобы, пробыв в море лишь несколько недель, опять провести всю осень на работах по разоружению. Зимой же занимались чем хотели.

Дополнительные проблемы создавало отсутствие в это время на кораблях кают-кампаний и общего столования нижних чинов, что также не способствовало единению экипажей.

В целом же Ф.Ф. Веселаго оценивает состояние личного состава флота в 1760-х гг. так: «В числе морских офицеров того времени, за исключением весьма немногих единиц хорошо образованных, было также сравнительно немного способных, сведущих практиков, и затем остальная часть служащих представляла инертную массу, державшуюся привычной рутины и способную не к самостоятельной, но только к подчинительной деятельности, требующей разумного руководителя в лице взыскательного начальника. Нравы тогдашних морских офицеров, сходные впрочем, с нравами большинства современного им общества, поражали своей грубостью даже английских моряков, также не отличавшихся особенной мягкостью. На пьянство, называвшееся тогда официально “шумством”, и на кулачную расправу с нижними чинами начальство тогда смотрело снисходительно, как на явление обычное и неизбежное. Основанием судовой дисциплины служил деспотизм командира. Существование обязательных консилиумов и неуместные ссылки офицеров на статьи регламента поддерживали своевольство подчиненных. Продовольствие команды было возложено на командиров судов, из которых некоторые сильно злоупотребляли этим доверием, что, конечно, не оставалось без вредного влияния на дух экипажа корабля и дисциплину».{85} В общем, к 1760-м гг. вполне можно отнести высказывание того же Веселаго, сделанное по отношению к 1750-м гг.: «Хотя в строю и администрации было не мало людей сведущих и отличающихся честной служебной энергией, но это были только искры живого огня, тлевшие среди омертвелой массы. Все двигалось неохотно, рутинно, как будто под влиянием толчка какой-то давно исчезнувшей силы».{86} И начало первой Архипелагской экспедиции в 1769 г. полностью подтвердило наличие указанных проблем.

Деятельность русского флота регламентировалась Морским уставом 1720 г. Он подробно расписывал всю жизнь флота, в том числе обязанности командиров кораблей и эскадр. Разбирались здесь и их действия в морском бою, который строился согласно господствовавшему в то время шаблонному варианту линейной тактики. В частности, важнейшими положениями были: 1) расположение кораблей при появлении противника «…в своих местах добрым порядком, поданному им ордеру» с сохранением в последующем линии, чтобы неприятель не мот сквозь нее прорваться; 2) открытие огня по противнику только с близкого расстояния; 3) обязанность флагмана в начале боя попытаться выиграть ветер у флота противника, но при этом с сохранением «ордера баталии»; 4) запрещение кораблю покидать свое место в линии баталии без сигнала флагмана (кроме случаев тяжелого повреждения корабля) под страхом наказания командира вплоть до смертной казни; 5) запрещение стрелять в противника через свои корабли; 6) смертная казнь для командира корабля за выход из боя или бегство без разрешения; 7) разрешение покидать линию баталии для преследования неприятельских кораблей только по разрешению флагмана или в случае, когда линия противника полностью разбита.{87}

Данные положения играли, безусловно, важную роль в бою, однако, к сожалению, в русском флоте они к 1760-м гг. практически превратились в незыблемую догму, подлежавшую безоговорочному выполнению. Во многом это объяснялось тем, что в среде русских моряков существовало серьезное увлечение английским флотом, где к середине XVIII в. догматизм в проведении регулярного морского боя[26] также достиг своего расцвета. То, чем это обернулось для последнего и соответственно какими проблемами грозило для первых, очень хорошо видно на примере сражений Семилетней войны: у Менорки (1756 г.), при Куддалоре (1758 г.), у Негапатанама (1759 г.) и при Пондишери (1759 г.).[27]

Из инструкции С.И. Мордвинова П.П. Андерсону по проведению «примерного морского боя» во время практического плавания{88}

5. О баталии примерной. При благополучной погоде надлежит в силе регламента экзерциции ружьем и пушками, а притом иногда (курсив наш. — Авт.) для привычки людей, лежа в две линии, так как бы с неприятелем (курсив наш. — Авт.) производить пальбу из пушек и ружья, как в действительной баталии, и притом одной стороне, уступая, ретироваться, и потом иаки вступить в бой, а для оной пальбы в заряды пороху употреблять по малому числу, а пальбу производить на каждом судне, чтоб беспрерывна была, и люди были б действительно все в своих местах.

Отдельного упоминания требует укоренившаяся привычка собирать многочисленные консилиумы перед действиями и нежелание многих командиров рисковать, для чего часть из них не брезговала даже ложными сведениями о состоянии своих кораблей (это проявилось при походе эскадры Г.А. Спиридова и во флотилии А.Н. Сенявина).

Бой по правилам линейной тактики (изображен шаблонный вариант — линия против линии). Схема из труда П. Госта

Русский посланник в Копенгагене М.М. Философов так описывал эскадру Д. Эльфинстона после ее прихода в столицу Дании (то есть в самом начале Архипелагской экспедиции): «По несчастию, наши мореплаватели в таком невежестве и в таком слабом порядке, что контр-адмирал весьма большие трудности в негодованиях, роптаниях и беспрестанных ссылках от офицеров на регламент находит, а больше всего с огорчением видит, что желание большей части офицеров к возврату, а не к продолжению экспедиции клонится, и что беспрестанно делаемые ему в том представления о неточности судов и тому подобном единственно из сего предмета происходят».{89}

Таким образом, к началу Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. состояние офицерского корпуса в целом было не самым лучшим. Тем не менее, А.Н. Сенявину удалось добиться того, что практически все назначенные во флотилию старшие офицеры и большинство младших имели и практический мореходный, и боевой опыт. Дальнейшие же пополнения такого опыта уже не имели.

Действия флагманов и офицеров флотилии в ходе войны продемонстрировали как инициативу, находчивость и храбрость, так и пассивность («ленность»), лживость, неумение и нежелание действовать активно. И чем более напряженной была обстановка, тем больше подтверждалось как одно, так и другое. Такие вот контрасты.

Какой же итог вышесказанному можно подвести? Как видим, к началу Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. основные проблемы русского флота (низкое качество кораблей, нехватка личного состава, проблемы готовности офицерского состава), к сожалению, сохранялись. Однако, благодаря мерам, принятым Екатериной II с самого начала ее правления, 1763–1768 гг. уже не были периодом застоя. Организационные изменения, а главное, небывалое со времен Петра I внимание ко флоту правящего монарха вкупе с резкой активизацией боевой подготовки свидетельствовали о развитии Балтийского флота.[28] Кроме того, Екатерине II удалось даже большее — расшевелить российских моряков.[29] Не случайно она писала И.Г. Чернышеву в Лондон через три дня после решения Высочайшего Совета об отправке экспедиции в Средиземное море: «Я так расщекотала наших морских по их ремеслу, что они огневые стали, а для чего, завтра скажу; если хочешь, сам догадайся. Я на сей час сама за них взялася, и, если Бог велит, увидишь чудеса».{90} Кстати, отправкой кораблей в Архипелаг была решена проблема использования русского Балтийского флота в войне против Турции.

* * *

Теперь обратимся к состоянию Османской империи накануне Русско-турецкой войны 1768–1774 г. У нее также имелись как достоинства, так и недостатки. Правда, последние намного превосходили первые. Но сначала скажем о преимуществах Турции. Наиболее серьезными из них (и соответственно становившимися большой проблемой для России) являлись:

1) неограниченная возможность использования Крыма — прекрасного стратегического плацдарма для ударов по южным русским землям.{91},[30] К тому же в лице крымских татар турки имели здесь достаточно сильного союзника;

2) полное господство на Азовском и Черном морях турецкого флота, который мог оказывать необходимую помощь своим войскам, при нужде и Крыму, а также проводить десантные операции в любой точке побережья этих морей (Россия не имела кораблей ни на Азовском, ни на Черном морях, более того, она даже не располагала выходом к их берегам);{92}

3) удаленность собственной территории (метрополии) от театра военных действий с Россией, что защищало ее от разорения.{93} От театра войны были удалены и наиболее развитые турецкие провинции;

4) ведение боевых действий вблизи своих баз{94} и в более привычных условиях (русским войскам, а затем и флоту предстояло действовать в отдалении от своих опорных пунктов, при тяжелых для северных русских людей климатических условиях, в жару, среди выжженных бескрайних степей);{95}

5) наличие на пути к Константинополю через Балканы мощных крепостей, на которые могли опереться турецкие войска.{96}

Но по уровню боеспособности турецкие армия и флот уступали российским. Армия Османской империи не являлась регулярной и по своей боевой подготовке стояла значительно ниже русской армии.{97} Янычары, некогда грозная военная сила, в XVIII в. выродились в привилегированную касту и в известной мере утеряли боеспособность. Феодальное конное ополчение — сипахи — в XVIII в. также переживало процесс разложения. Помещики под любым видом старались уйти от службы. А ведь янычары и сипахи составляли основу турецкой армии. Тем не менее, включая войска провинциальных ополчений, общая численность турецкой армии могла достигать 600 тыс. человек, что, безусловно, имело большое значение.

Однако дисциплина турецких войск была слабой. Особенно это касалось янычаров, своеволие которых достигало крайней степени. Распространены были неподчинение, бунты и дезертирство.{98} А.Р. Миллер в своей фундаментальной работе «Мустафа-паша Баирактар» отмечает, что в 1768–1774 гг. на фронте произошло больше бунтов, чем сражений. Армия голодала, велика была смертность от эпидемий. С 1771 же году началось повальное дезертирство.{99} Н.Э. Клееман, наблюдавший турецкие войска в Крыму в начале войны 1768–1774 гг., также писал: «Их паши и аги принуждены делать им много потворства и даже в самых частых возмущениях стараться усмирить увещеваниями».{100} Подтверждают эту картину и турецкие источники.

Усугубляло состояние турецкой армии несовершенное вооружение. Армия была вооружена неоднородным и разнокалиберным оружием, артиллерия же вообще вызывала у современников только улыбки. Ружья турецкой пехоты отличались большой длиной ствола, тяжелым весом, медленностью заряжания и необходимостью применения сошек. Штыков не было. Не случайно главную ставку турки делали на холодное оружие, которым мастерски владели. Низкое же качество орудий и неподготовленность артиллеристов приводили к низкой эффективности артиллерийского огня. К тому же из-за практически полного отсутствия лафетов и чрезмерной тяжести орудий турки практически не могли маневрировать артиллерией на поле боя.{101} А вот боевые качества турецкой кавалерии современники оценивали высоко. Так, Н.И. Панин отмечал, наряду с ее многочисленностью, также способность к одиночным действиям, «легкость, проворство» людей, лошадей, «привычные наездничьи ухватки» каждого всадника.{102} В полной мере это касалось и крымских татар, войско которых практически полностью было конным.

Исходя из всех этих моментов строилась и тактика боя: поскольку огневое состязание с русскими войсками не имело перспективы для турок (их редкий неорганизованный огонь легко подавлялся массированным огнем пехоты и артиллерии противника), османские начальники делали ставку на массированные удары кавалерийских и пехотных масс и, отказавшись от линейных построений, образовывали из своей пехоты и кавалерии скопища значительной глубины («кучи», или «толстые фронты», как называл их генерал-аншеф П.И. Панин в инструкции 1770 г.).{103} В отличие от европейских армий, обученных искусству маневрирования, турецкая армия действовала на поле боя неупорядоченной массой.

Таким образом, «огромное превосходство турецких войск [по численности], большой процент конных воинов, а также специфические особенности турецкой тактики (стремительный натиск, рассчитанный на устрашение противника) требовали от русского командования и всего состава войск большого напряжения».{104}

Что же касается турецкого флота, то его состояние на момент начала войны, при ряде серьезных достоинств, также в целом оставляло желать много лучшего.

В наиболее сложной ситуации находился турецкий линейный флот. Основными его недостатками были невысокое качество турецких линейных судов, низкий уровень командного состава (поскольку должности командиров в своем большинстве покупались), слабость навыков ведения регулярных боевых действий силами подразделений флота, отсутствие слаженности и должной подготовки экипажей.{105} Последнее во многом было связано с тем, что турецкие корабли не имели строго определенных штатов экипажей, а сами экипажи не были постоянными: они набирались накануне похода в гораздо большем, чем нужно, количестве (это делалось потому, что при первой же возможности многие насильно взятые матросы бежали с кораблей) и, как правило, с помощью силы; постоянными на кораблях были, в основном, артиллеристы.{106} При этом артиллерийский огонь турецких кораблей также был малоэффективным, чему, помимо низкой выучки, способствовала установка на стрельбу по рангоуту и парусам (турки все время стремились захватить добычу в результате абордажного боя).{107}

Французский агент в Турции барон Ф. де Тотт дает такую характеристику турецкому флоту по состоянию на 1770 г.: «Корабли турецкие были высоки, при самом слабом ветре черпали воду нижними батареями и представляли неприятелю много дерева, но мало выбрасываемого металла; движения их были тяжелы и снасти и блоки лопались при всяком усилии; они не имели никакой правильности в нагрузке и никакого знания в морском деле… батареи были обыкновенно загромождены всяким хламом и повсюду орудия разнокалиберные. В таком материальном состоянии находилась тогда армада эта, и к довершению всего, управление ею поручаемо было людям в равной мере невежественным. Назначение в командиры судов было делом особой спекуляции, нисколько не казавшейся предосудительною. Так как многие искали этого назначения, то капудан-паша отдавал корабли тем, которые более платили за них, предоставляя им, в свою очередь, продавать многие свои должности на судах, и от этого управление дошло до такого беспорядка, что морские силы Турции готовы были уничтожиться сами собою, без помощи неприятеля. Ежегодно небольшая эскадра их выходила только в летние месяцы в Архипелаг для собрания податей с жителей и притеснения их или для крейсерства против пиратов в тех водах, и потому офицеры, не привыкшие к другого рода плаванию, чужды были всякой военной дисциплины, всяких правил и не имели никаких знаний и опытности».

Даже принимая в расчет некоторую тенденциозность данного текста (французу Ф. де Тотту было выгоднее принизить русские успехи и показать значимость начатых им преобразований), следует признать, что в целом картина показана близкой к истине. О серьезных изъянах турецких кораблей (таких, как «неуклюжий и медлительный руль, неповоротливость, плохая, устарелая артиллерия, неустойчивость из-за слишком высоких бортов») и безобразных порядках на османских кораблях, сильно усугублявшихся системой продажи командных должностей, пишет в своем знаменитом труде и Е. В. Тарле.{108},[31] В полной мере эту характеристику подтвердили и события на море 1770–1774 гг. Кроме того, дополнительные проблемы туркам создавали практически полное отсутствие компасов, слабое знание карт и низкий уровень состояния рангоута и парусов.{109},[32]

Подтвердила Русско-турецкая война 1768–1774 гг. и еще одно слабое место турок — большую уязвимость в ночное время. Этот момент был хорошо известен еще донским и запорожским казакам, которые постоянно использовали внезапные ночные атаки. Практика казаков даже нашла отражение в донской поговорке: «Месяц — казачье солнышко». Вот что писал историк М.А. Алекберли относительно «особенностей поведения турок в ночное время», даже в походе: «После вечерней молитвы — пятого намаза, очень плотно поевши, они ложились спать, как в обычное время. В Турции… издавна принято днем довольствоваться легкой пищей, а вечером есть тяжелые блюда. После еды мусульмане погружались в крепкий сон. Эта привычка из поколения в поколение превратилась в традицию».{110},[33]

Однако противник имел и сильные стороны, в первую очередь заключавшиеся в развитом гребном флоте. Здесь турки располагали достаточным многообразием типов судов при добротной, в целом, их постройке, большим опытом плаваний и не менее значительным опытом морского разбоя у экипажей этих судов.

Скампавея Балтийского флота. 1713 г. Построена «турецким маниром» (т.е. по «турецкой препорции»). Художник А.В. Карелов. Этот тип скампавей оказался очень удачным. В 1711-1714 гг. в России было построено 123 таких скампавей. Последнее позволяет сделать вывод о том, что турки в XVII в. достигли существенных успехов в развитии своего гребного флота. Этот рисунок дает возможность представить облик и турецких судов данного вида

К вопросу о турецком гребном флоте

Подтверждением высокого уровня конструкций турецких гребных судов могут служить факты их заимствований в других флотах. Так, в русском флоте при Петре I галеры «турецкого манира» строились настолько активно, что на ряде временных отрезков составляли подавляющее большинство в гребном Балтийском флоте, причем оценки их были неизменно высокими. Вот, что, например, писали опытные галерные капитаны С.М. Камер, А.П. Деопер, Л. Лиц и ряд других, сравнивая качества галер турецкого, французского и венецианского «маниров»: «…Для способности шхер имеют быть турецким маниром галеры способнее, понеже оные ходят в воде мелче и как на гребле, так и на парусах лехче».{111} Столь же лестные отзывы давал турецким гребным судам и Г.А. Потемкин, приказавший поднять со дна после победы у Очакова 1 июля 1788 г. 7 полугалер османского флота. В частности, в письме Екатерине II он писал: «Семь из них не трудно починить. Дерево и конструкция сих полугалер прекрасные…».{112}

Особую же склонность турок к использованию гребных судов отмечали английские военные моряки. Так, капитан С.Д. Гудолей, даже после Чесменского сражения, писал в своем отчете: «Их (турок. — Авт.) морские способности, кажется, направлены на одни галеры, в управлении которыми они смелы и ловки».{113}

К достоинствам турецких судов, как малых, так и линейных, относилось и упорное сопротивление противнику их команд: турецкий корабль легче было сжечь, чем заставить сдаться.{114} Однако в целом на флоте дисциплина держалась преимущественно на страхе, в результате чего в бою турецкие корабли храбро сражались лишь до тех пор, пока в строю находился флагман.

Знали на турецком флоте и основы морской тактики, хотя об этом отечественная историография почему-то умалчивает. Об ее основных положениях еще Петру I в начале XVIII в. сообщал П.А. Толстой.[34] Однако применение ее оставляло желать много лучшего, что и продемонстрировала Русско-турецкая война 1768–1774 гг. Использование турками таких приемов, как занятие оборонительной позиции в форме построения полумесяцем, применение шахматных построений, попытки взятия противника «в два огня» — все это, безусловно, говорило о знании ими основ морской тактики, но каждый раз все эти действия заканчивались полными неудачами из-за слабой подготовки командиров и экипажей, а также низкой дисциплины.

Не менее интересны и турецкие инструкции, созданные для управления флотом. Приведем основные положения из турецкой инструкции по действиям кораблей османского флота в бою и походе. П.А. Толстой озаглавил этот раздел так: «Порядок, надлежащий до бою, и описание урядов во время бою и в простом, шествии, как ходит флота морская турецкая».{115}

«Подобает корабль убрать к бою чисто, чтоб на все стороны свободно было с пушками обращатися, и чтоб все пеноны были изготовлены, также пушки, мушкеты и все, что к бою надлежит, всякая бы вещь была на своем месте в готовности».

«У всякой пушки во управлении повинно быть единому пушкарю, двум янычарам, двум маринарам: един их набивает, другой банит».

«Все бастименты таким способом к бою початок имеют, как им назначит капитанпаша, и всякое ево предложение имеет ото всех чиниться без нарушения, а ежели не будет в том покорения, то будет во время бою в бастиментах наших замешание».

«Бастименты все имеют поступать ко своему порядку, и подобает им смот-рить на дело капитан-паши и на его повеление».

«Когда един бастимент выступил ис своей шеренги, то мог бы учинить всей флоте великое зло…».

«В первой части капитан-паша с десятью бастиментами, или сколько будет; во второй реиз-капитан, имея, у себя столько ж бастиментов, которому надлежит стоять посреди бастиментов; в третьей части повинен стоять стражник, имея под собою ровную вышереченным двум частям бастиментов третию часть, на которых' не так тяжкое дело надлежит. А тот вышереченный стражник позади реиз-капитана стоять повинен, а для познания каждой части розные им потребно дать знаки».

«А когда совершенно к бою изготовятся, тогда потребно смотрить и всячески того искать, чтоб заехать от ветру или чтоб стать сверху ветра, и ежели так станут наши бастименты сверху ветру, а неприятел будет стоять под ветром, по тому может разуметися, что половина бою уже выиграно».

«А во время бою изо всех пушек вдруг с единого бастимента стрелять не велеть, чтоб неприятел[ь], то усматря, что на котором бастименту ружье все не набито, не подступил бы блиско со своим заправленным ружьем и без великого труда того бастимента не згубил».

«Всегда повинно быть в осторожности во время бою и стрелять ис половины пушек, а другая бы половина пушек всегда была готова, чтоб было чем боронитися от неприятеля».

«Когда бы капитан-паша намерение свое возимел иттить в порт, тогда ему должно поставить знак над пеноном от маистра по правую сторону, тогда за тем знаком все протчие бастименты за ним иттить повинни».

«И пришед на подобное место, надлежит учинить совет по окончании перваго боя».

«И паки по советовании могуг иттить внов[ь] на неприятеля и зачать битву, обаче по совету, на котором все началники что положат».

«На прочих на всех бастиментах должно тогда быть по единому засвеченному фанарю, чтоб все бастименты в ночном плавании един от другова был виден и един з другим блиско бы не сходились».

Из вышесказанного очевидно, что инструкция была достаточно подробной и затрагивала все основные вопросы управления. При этом подчеркивалась важность занятия наветренного положения и дисциплины в бою.

Интересно отметить следующую особенность: сами турки были слабыми моряками, но на их службе находились греки, берберы (выходцы из Алжира, Туниса и Триполи), жители Румелии, бывшие настоящими моряками и прекрасными пиратами.{116} Однако все они при этом не очень желали служить туркам, что отрицательно сказывалось на боеспособности турецкого линейного флота.

Самыми же важными преимуществами турецкого флота были его многочисленность,[35] действия вблизи своих баз и портов, и самое главное — отсутствие какой бы то ни было угрозы от русского флота. Нужно также отметить, что турецкий флот имел в своем составе линейные корабли даже самых крупных рангов, в том числе 100-, 96- и 84-пушечные, чем также не уступал русскому флоту.[36]

Завершая обзор турецкого флота, нужно остановиться на встречающейся в источниках турецкого, греческого и русского происхождения по теме нашего исследования классификации турецких кораблей, действовавших на Азовском и Черном море. Сначала обратимся к турецким и греческим источникам, поскольку они дают практически идентичные определения: галион, калион или корабль (трехмачтовый, двух- или трехдечныи корабль), фуркат, фаркат или фрегат (корабль класса фрегата), курвет или корвет, галера, кончебас, бригантина,, галиот.{117} Что же касается русских источников, то здесь речь идет о записях шканечных журналов кораблей Азовской флотилии и донесений и писем ее командиров. Здесь упоминаются такие классы, как корабль, фрегат, шебека,- галера, полугалера.{118}

Однако любые преимущества и достоинства вооруженных сил Османской империи в целом и ее флота в частности сводились на нет низким уровнем турецкого главного командования,[37] при том что главнокомандующим в турецкой армии являлся по должности великий везир, чуждый армии, а часто и совершенно некомпетентный в военных вопросах.{119} И хотя в среднем уровень турецкого генералитета (пашей) был сравнительно высок (но и он, тем не менее, в целом уступал подготовке русского командного состава), на ситуацию это влияло мало, так как большинство офицерских должностей просто покупалось.{120} Этот недостаток очень существенно сказался на действиях турок в годы войны. Достаточно сказать, что даже наиболее просвещенные из турецких сановников, в частности Ресми-эфенди, и после Чесмы продолжали говорить о хорошем состоянии турецкого флота и случайности его гибели в Чесменской бухте. «Но по закону успехов… с первого нападения флот из старого хлама… уничтожил… наш прекрасный флот (курсив наш. — Авт.), столкнувшись с ним в Чешме… Но примечательнее всего следующее обстоятельство. Для порядочного флота весьма трудно провести даже одну зиму в Архипелаге. Между тем, при особом покровительстве судьбы, неприятель три года сряду, зимой и летом шатался по этим опасным водам без малейшего труда и даже нашел средства запереть Дарданеллы своей эскадрой, так что ни один наш корабль не мог выйти из пролива. Все это одна из тех редкостей, которые у историков называются хо-дисе-и-кюбра, великим событием, потому что они выходят из порядку натуры судьбы и в три столетия раз случаются».{121} Про остальных же и говорить не приходится: количество ошибок, допущенных только в 1769–1770 гг., было таково, что его с избытком хватило бы на несколько проигранных войн. Дошло даже до того, что чурки предъявили Венеции претензию за пропуск ею русских судов в Средиземное море!{122} Все вышесказанное в полной мере относилось и к командованию турецким флотом.

Дополнительно усугубляло проблему управления турецким флотом отсутствие у него полноценного боевого (не пиратского[38]) опыта (турецкие армейские командиры хотя бы имели опыт участия в боях). Кроме того, и в тех войнах и кампаниях, в которых флот участвовал, он больше терпел неудач, чем одерживал побед. Регулярные морские действия вообще являлись ахиллесовой пятой турок. В 1571 г. их большой галерный флот был разбит испано-венецианским флотом при Лепанто. В войне 1645–1669 гг. с Венецией уже турецкий корабельный флот потерпел целый ряд крупных поражений. Так, в июне 1651 г. венецианская эскадра из 60 кораблей нанесла поражение туркам, имевшим более 100 кораблей. А в июле 1656 г. морские силы Венеции разгромили турецкий флот у самого входа в Дарданеллы.{123},[39] Более того, венецианцы даже блокировали Дарданеллы и захватили ряд важнейших островов: Тенедос, Лемнос, Самофракию. Не раз били турок на Черном море в XVI–XVII вв. донские и запорожские казаки, которым дважды удалось даже нанести серьезный ущерб Константинополю.

Правда, в конце XVII в. туркам удалось достичь некоторых успехов в развитии корабельного флота, о чем, кстати, и сообщал Петру I упоминаемый нами выше русский посол в Константинополе начала XVIII в. П.А. Толстой. В частности, он писал: «У турок морской флот [карабли и каторги] суть в Константинополе… и по иным местам, ныне числом вооруженных и невооруженных 30 караблей, в котором числе 2 карабля безмерного величества… (но при этом подчеркивал, что. — Авт.) не так способно могут у них строится карабли, как галеры…».{124} Далее же он указывал: «Суть еще из Константинополя зело искусные в поведениях и в строю морском, и глаголют, что нынешние начальные люди турецкого морского флота превзошли многим прежних в поведении свои флоты по морю и в бою на море с християны, прежде сего трепетали слышать имени християнского на море и боялись флоты их, а ныне не имеют той мысли, которую имели прежде по морю от християн…».{125}

Однако Русско-турецкая война 1735–1739 гг., ставшая последней до 1768 г. войной, в которой участвовал турецкий флот, показала, что его проблемы далеко не решены. И это при том, что многочисленный флот Османской империи боролся в ней с вооруженными лодками и ботами, а не с равным себе противником. Во-первых, четко проявились присущая туркам медлительность и необходимость значительного времени на раскачку, почему для достижения успеха в борьбе с ними на море нужны были быстрота и внезапность собственных действий. Так, если в 1737 г. турецкий флот появился в Азовском море, уже когда русская флотилия действовала у Арабатской стрелки, то в 1738 г. он не допустил перехода флотилии Бредаля к Геничи, а в 1739 г. заблокировал, наконец, как Таганрогский залив, так и место возможной переправы у Геничи.{126}Во-вторых, стала очевидной крайне низкая эффективность артиллерийского огня турецких кораблей.[40] И, наконец, в-третьих, турки продемонстрировали явные признаки нежелания или неумения проводить решительные операции. Как следствие, турецкий флот смог только парализовать действия Донской флотилии П.П. Бредаля, уничтожить же русские суда у турок так и не получилось.

Тем не менее, для победы туркам хватило и этого, причем добились они ее достаточно легко. Результатом стало самоуспокоение турецкого командования, полностью уверовавшего в свои силы, что сыграло с ним злую шутку в 1769–1771 гг.

Сводная характеристика главных достоинств и недостатков турецкого флота накануне Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.
Достоинства Недостатки
Многочисленность морских сил Безалаберность и беспечность
Стойкость в бою отдельных кораблей Слабый командный состав
Действия вблизи своих портов Слабость совместных действий
Отсутствие серьезного военного опыта
Низкий уровень артиллерийской стрельбы

В целом же, война 1768–1774 гг., начатая Турцией как превентивная, в борьбе с растущим влиянием России и ради решения внутриполитических проблем, оказалась столь неумело и слабо подготовленной, что до сих пор приводится в турецкой историографии как образец упадка и разложения в янычарских войсках и как «образец чистого безумия со стороны Мустафы III».{127} Султанский двор, переняв византийскую пышность, погряз в коррупции и разврате. На него тратились огромные суммы, при том что страна давно испытывала тяжелые финансовые проблемы. Во всех звеньях чиновничества и военного командования царили казнокрадство и взяточничество.{128} Описывая кризис Турции второй половины XVIII в., турецкие авторы «Тариха» — официальной кемалистской «Истории» — образно говорили, что порядки и обычаи управления пришли в расстройство как в центре, так и в эялетах (на местах). «Было достаточно денег и кинжала, чтобы все устроить, всего добиться. Тот кто обладал средствами или опирался на вооруженную силу янычар и сипахиев, действуя подкупом или угрозой, мог достичь самых высоких чинов, даже места великого везира и шейх уль-ислама».{129}

Все должности в империи продавались. Высокие посты стоили больших денег. Помимо этого, при каждом назначении обязательно требовалось раздать взятки. Султан и паши принимали «подарки» не только от своих пашей, но и от иностранных послов. Так, английский посол подкупом раздобыл копию одного архисекретного австро-турецкого соглашения (1771 г.) и сообщил ее русскому и прусскому дворам. На все это наслаивались некомпетентность и малообразованность подавляющего большинства османских сановников.

Венчало пирамиду серьезного кризиса турецкой государственной системы в данный период ничтожество султанов. Мустафа III, контролируемый различными придворными партиями, тем не менее, имел преувеличенное представление о могуществе Оттоманской империи и о значении своей особы. Придворный историограф Васыф сравнил его «по духу» с Александром Македонским!{130}

К этому остается добавить, что огромное влияние на руководство страной оказывало крайне консервативное и одновременно весьма агрессивное духовенство. Именно под его влиянием в 1768 г. был снят с должности великий везир Мухсин-заде, не желавший начинать войну с Россией.

И, тем не менее, подводя итог, нельзя не согласиться с мнением известного историка Е.И. Дружининой о том, что «было бы ошибкой считать, что начавшаяся борьба могла окончиться для России легкой и быстрой победой».{131} Раскрыть же эту мысль помогает следующая цитата В.И. Шеремета: «Для России это был грозный противник, благодаря многовековым навыкам массированного применения кавалерии и высокой приспособленности к климатическим и географическим условиям как Дунайского, так и Кавказского театра военных действий (курсив наш. — Авт.)».{132} Остается лишь добавить, что и Крымского толке.

Последний на тот момент исторический опыт отнюдь не свидетельствовал о возможности быстрого поражения Турции: в войне 1735–1739 гг. османы отразили натиск русских войск и разгромили австрийцев. Да и в Прутском походе 1711 г. армия Петра I потерпела поражение.

Таковы были «материальные» преимущества и недостатки сторон. Но сверх того следует отметить еще один очень важный момент: Россия обладала значительным опытом борьбы с Турцией за решение черноморской проблемы. Борьба эта, продолжавшаяся со второй трети XVII в. и закончившаяся, несмотря на отдельные успехи, в итоге неудачно, тем не менее, позволила накопить большой материал для анализа.

* * *

Безусловно, сам по себе опыт ничего не дает, но в умелых руках — это важное дополнительное преимущество. И как справедливо отметил известный историк флота Ф.Ф. Веселаго, Россия в этой войне успешно использовала накопленный опыт. В частности, Ф.Ф. Веселаго писал: «Все попытки, предпринимаемые для достижения той же цели (выхода на Черное море. — Авт.) предшественниками Великой Екатерины, несмотря на безуспешность каждой из них отдельно, в общей сложности имели то важное значение, что постепенно разъясняя вопрос, способствовали его созреванию; с другой стороны, те же попытки, знакомя деятелей с разнородными препятствиями вредившими успеху дела, дали возможность выработать, применяясь к местным обстоятельствам многие приемы, способствовавшие впоследствии к дальнейшему решению задачи… Наконец, Великая Екатерина, воспользовавшись благоприятными политическими обстоятельствами овладела Азовским морем и частью берегов Черного…».{133},[41]

Надо сказать, что опыт, полученный Российским государством в борьбе с Турцией, был действительно большим. Он включал крымские походы В.В. Голицына 1687 и 1689 гг., борьбу Петра I с Турцией в 1695–1696 гг. и 1711 г., Русско-турецкую войну 1735–1739 гг. Кроме того, как показала война, русские вельможи обращались даже к опыту борьбы с Турцией донских и запорожских казаков в XVI–XVII вв., который также был весьма полезным. Однако наиболее многосторонним и свежим стал опыт Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., почему его активно использовало правительство Екатерины II в начале Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.{134}

К каким же основным положениям приводили выводы из столь обширного опыта русско-турецкой борьбы? Главным театром военных действий против Турции должен был стать дунайский. Именно здесь находились главные силы турецкой армии, не уничтожив или хотя бы не связав которые, вести другие действия в Северном Причерноморье было крайне затруднительно: свободный противник мог наносить удары по русским и украинским землям, а также перебрасывать десанты на Кавказ, в Крым или под Азов. Кроме того, через Балканы проходил путь на Константинополь, создав угрозу которому (или вообще захватив его), можно было одним ударом завершить войну и добиться максимально полного выполнения турками своих требований. Не случайно именно наступлением на дунайском направлении в 1711 г. Петр I хотел в кратчайшие сроки нанести туркам поражение и заставить их выйти из войны. К необходимости сосредоточить усилия на дунайском театре пришел в 1739 г. и Б.Х. Миних, который, кстати, добившись победы под Ставучанами, сразу обеспечил быстрое продвижение вперед. Наконец, великий русский полководец А.В. Суворов, создавая в 1792 г. свой план войны с Османской империей, рассчитывал именно на совместный удар армии и флота через дунайское направление прямо на Константинополь, чтобы тем самым в кратчайшие сроки закончить войну и продиктовать свои условия мира.{135}

Что же касается проведения Крымской операции, то оно требовало самой тщательной проработки всех ее этапов. Необходимо было, во-первых, определить маршрут выдвижения войск к Крыму, разработать меры их снабжения во время пути через безводные степи Северного Причерноморья, выбрать оптимальное время подхода к полуострову (в июле на Крымском полуострове устанавливалась сильная жара); во-вторых, определить направления действий войск в самом Крыму для скорейшего занятия его основных пунктов и столь же детально проработать вопросы их снабжения там. Все это имело огромное значение, поскольку основные проблемы русским войскам в Северном Причерноморье и в Крыму доставляли: нехватка продовольствия, воды, фуража и нестерпимая жара.{136} Особо здесь нужно отметить, что действия русских войск Б.Х. Миниха и П.П. Ласси против Крыма в Русско-турецкой войне 1735–1739 гг. открыли возможность прорыва на полуостров тремя путями: через Перекопский перешеек (обычный путь), форсированием Сиваша во время сгона воды и переправой через Сиваш на Арабатскую стрелку у Геничи, с помощью наплавного моста. Кроме того, успешный штурм Минихом Перекопской линии в 1736 г. стал хорошим примером овладения этим важным укреплением.

Б.Х. Миних. Генерал-фельдмаршал русской армии
П.П. Ласси. Генерал-фельдмаршал русской армии

Не менее поучительным был и тактический опыт, полученный в борьбе России за Черное море в конце XVII — первой половине XVIII в. Так, действия в больших и громоздких боевых порядках были обречены на провал, свидетельством чему стали и крымские походы В.В. Голицына, и походы русских войск в войне 1735–1739 гг. Два характерных примера последней войны мы и приведем. Первый из них — поход Б.Х. Миниха в Крым в 1736 г. Несмотря на взятие Перекопа, Гезлева и Бахчисарая,

в итоге русские войска были вынуждены с громадными потерями оставить полуостров. Одной из важнейших причин этого стали особенности вождения Минихом своих войск. Сотни верст армия шла в сплошном каре, солдаты тащили на себе длинные пики и рогатки, которые выставляли при появлении противника. Каре формировалось с раннего утра, и лишь к полудню начиналось движение, причем превышавший всякие разумные размеры гигантский обоз внутри каре постоянно останавливался из-за поломок и неразберихи, обрекая войска на бесчисленные остановки под палящим солнцем.{137} Вместе с недостатком воды и провианта, такие действия полностью измотали вверенные Б.Х. Миниху части. Участник этого похода Манштейн вспоминал, например, что из-за маршей, почти всегда проходящих в жаркое время суток, истощенные воины иногда падали буквально «мертвые на ходу».{138}

Однако Б.Х. Миних уроки извлекал медленно, в результате чего 1738 г. стал худшим повторением 1736 г. Только на этот раз русская армия под его командованием пыталась выдвинуться к Бендерам. Подойдя к Днестру и столкнувшись, с одной стороны, с турецкой армией на противоположном берегу реки, а с другой — с собственными все возрастающими потерями, вновь вызванными длительными переходами при неудовлетворительном питании и тяжелой жаре, Б.Х. Миних решительно повернул назад.{139} Поход, таким образом, полностью провалился. Фактически это было возвращение, по словам А.А. Керсновского, к «допетровскому полкохождению», когда армия движется одной сплошной массой.{140} О том, насколько печальной была миниховская организация походов, свидетельствует австрийский военный агент при русской армии, капитан Парадиз. О походе 1738 г. он, в частности, писал: «Русские пренебрегают порядочным походом и затрудняют себя огромным и лишним обозом: майоры имеют до 30 телег, кроме заводных лошадей… есть такие сержанты в гвардии, у которых было 16 возов. Неслыханно большой обоз эту знатную армию сделал неподвижною…».{141} Далее он продолжал: «…Русская армия употребляет более 30 часов на такой переход, на который всякая другая армия употребляет 4 часа. Всякая телега хочет обогнать идущую впереди, отчего сцепляются и перепутываются; скот, находящейся в тесноте, без пищи, беспрестанно погоняемый, падает мертвым, а который и придет в лагерь, то такой слабый и измученный, что даже при траве и воде (что, однако, редко случается) не может в несколько дней поправиться. Извозчики так измучены и выбиты из сил, что не могут иметь надлежащего попечения о скоте; их желудок не переваривает и сухарей с водою; то же можно сказать и о всех солдатах, страдающих постоянным расстройством желудка; при моем отъезде из армии было более 10 000 больных: их перевозили на телегах как попало, складывая по 4, и по 5 человек на такую повозку, где может лечь едва двое. Уход за больными невелик; нет искусных хирургов, всякий ученик, приезжающий сюда, тотчас определяется полковым лекарем…».{142}

Частично такая организация действий объяснялась слабостью русской кавалерии при постоянной угрозе со стороны мобильного и многочисленного противника. Русская же регулярная кавалерия, которая принимала участие во всех операциях войны, действовала, как правило, будучи… спешенной! Драгуны, например, на лошадях делали только переходы, а воевали в пешем строю, так как в ряде столкновений показали полную свою неспособность вести конный бой с феодальной конницей турок и крымских татар и победить их. Во многом это стало следствием политики экономии в мирное время, когда те же драгуны получали фураж только на б месяцев в году, а в остальное время сами косили траву для своих лошадей. Естественно, что кое-как подготовленные в мирные дни драгуны не могли стать в военное время боеспособной и маневренной кавалерией. А ведь именно они составляли ее основу. В результате разведку местности, поиск на коммуникациях противника, сопровождение обозов попытались было возложить на казаков, но они не справились.{143} Поэтому совместное движение частей армии становилось единственной надежной гарантией от неожиданных действий противника.

Между тем, была у русских войск и еще одна причина для действий в компактных боевых порядках. Так, уже упомянутый нами Парадиз указал на недостаток дисциплины в русской армии, на «некоторое застарелое нерадение в русских офицерах». В частности, он писал, что Б.Х. Миних «может заставить себя бояться, но такой рабский страх заставляет трудиться только в его присутствии».{144} К сожалению, эта «болезнь» вооруженных сил России имела отнюдь не временный характер. Господство формального отношения к делу в русской армии мы регулярно видим и до, и после указанных событий.[42] Так, например, И.Т. Посошков писало русской поместной коннице конца XVII в.: «…На конницу смотреть стыдно: лошади негодные, сабли тупые, сами скудны, безодежны, ружьем владеть не умеют; иной дворянин и зарядить пищали не умеет, не только, что выстрелить в цель; убьют двоих или троих татар и дивятся, ставят большим успехом, а своих хотя сотню положили — ничего… Многие говорят: “Дай Бог великому государю служить, а саблю из ножен не вынимать”».{145}

Но все это было лишь дополнением к главному. Среди русского командования господствовало убеждение в варварстве противника и полном преимуществе правильных европейским форм ведения как боя, так и войны в целом. Однако именно ведение боя с турками и татарами по европейским тактическим правилам и не годилось. Особенно мешала делу исключительная ставка на огонь как решающий тактический элемент, вследствие чего войска отказывались от маневра и, ограждая себя рогатками, вели главным образом оборонительные действия.{146} Именно такая пассивность в бою против мобильного противника, с одной стороны, сильно изматывала войска, а с другой — не давала им покончить с армией противника, что, в свою очередь, заставляло держать всю армию сосредоточенной на случай новых сражений. Таким образом, опыт войны 1735–1739 гг. настоятельно требовал изменения боевых порядков и образа действий русской армии: первые должны были быть более гибкими, а вторые — более стремительными. В противном случае рассчитывать на успех просто не приходилось.

Огромное значение в предстоящей войне должна была играть и морская составляющая, о чем так убедительно и разносторонне свидетельствовал весь предшествующий опыт русско-турецкой борьбы. Проанализировать его тем более полезно, поскольку известный исследователь Н.Н. Петрухинцев, рассматривая события отечественной военной истории первой половины XVIII в., высказал обратное утверждение о второстепенности поддержки с моря в борьбе за овладение Крымом и Северным Причерноморьем. В частности, он пишет: «Провал второй “азовской” программы доказал, что принятая Петром I стратегия войны с Турцией в опоре на базирующийся на Азовском море линейный корабельный флот по целому ряду технических и географических факторов оказалась ошибочной, и основную роль в войнах с Турцией до захвата черноморского побережья будет играть сухопутная армия, несмотря на колоссальные трудности ее использования в степях. К такому же выводу фактически пришли в последующем и правительства Анны Иоанновны и Екатерины II, отказавшиеся, по совету флотских специалистов, от строительства сколько-нибудь существенного линейного флота на Азовском море».{147} Однако многовековой опыт борьбы за Крым как раз свидетельствует об огромной роли морских действий. Рассмотрим же его.

Уже при Иване IV во время крымских походов 1556–1559 гг. использовались суда казаков. Так, в 1559 г. войско окольничьего Д.Ф. Адашева с помощью запорожских судов спустилось сначала в Днепровско-Бугский лиман, а затем оттуда внезапно высадилось в Крыму. Внимание крымского хана было отвлечено появлением в низовьях Дона отряда Вишневецкого, разбившего под Азовом небольшой отряд крымцев. В результате, не встречая серьезного сопротивления, Адашев около трех недель воевал в Крыму, захватил и разграбил города Козлов, Карасев, Бахчисарай, после чего благополучно вернулся в устье Днепра.{148} Исследователь В.А. Волков особо отмечает, насколько неожиданными были действия Д.Ф. Адашева для турок и крымских татар. В частности, он пишет: «Главным событием 1559 г. стал Крымский поход окольничьего Данилы Адашева… Рать была сосредоточена в новом Псельском городе, откуда, спустившись вниз по Днепру, вышла в Черное море. Внезапной атакой (курсив наш. — Авт.) московским воеводам удалось захватить под Очаковом большой турецкий корабль, еще один был взят на “Чюлю-острове”. Нападение русской речной флотилии застало врасплох крымского хана (курсив наш. — Авт.). Высадившись на западном побережье Крыма, Адашев разгромил посланные против него татарские отряды и, освободив множество русских и литовских полоняников, благополучно вернулся к Монастырскому острову».{149}

Набег казаков на Стамбул (Константинополь). С офорта Ромейн де-Хооге
Морской бой казаков с турками на Черном море в XVII в.

А далее донские и запорожские казаки развернули настоящую войну на Азовском и Черном морях. И ведь при этом они имели в своем распоряжении исключительно небольшие суда с весьма ограниченными мореходными качествами и слабым вооружением.{150} Тем не менее, в XVI–XVII вв. ударам казаков неоднократно подвергались Кафа, Гезлев, Судак, Синоп, Самсун, Трапезунд, Варна, Очаков и даже сам Константинополь.

В этой связи уместно сделать небольшое отступление и рассказать о тактике казаков в XVI–XVII вв. Г.Л. де Боплан в своих мемуарах приводит описание тактических приемов морского боя запорожских казаков. Увидав вдали вражеский корабль, они немедленно складывали мачты, замечали направление ветра и маневрировали таким образом, чтобы к вечеру солнце было у них за спиной. За час до захода солнца они на всех веслах плыли к кораблю и останавливались примерно за милю от него, чтобы не упустить неприятеля из виду. Наконец, в полночь по сигналу устремлялись на врага: половина казаков, готовых к бою, с нетерпением ждали абордажа и, сцепившись с турецким судном, в одно мгновение взбирались на него. В бою с казаками, особенно при штиле, галеры были менее поворотливы и служили хорошим объектом атаки для более подвижных казацких судов. Но если казакам не удавалось подойти к галерам для рукопашного боя, то пушки последних разгоняли их, по выражению де Боплана, «как стаю скворцов».{151} Иногда в подобных случаях казаки теряли до двух третей своих сил, однако большинство побед все же оставалось за ними.

Более того, как справедливо отметил В.Н. Королев, дерзость казаков все время возрастала, а решимость дать им отпор и моральное состояние экипажей османских кораблей падали. «На море, — констатировал в 1634 г. д'Асколи, — они [казаки] завладевали сначала маленькими судами и, поощряемые удачей в своих предприятиях, с каждым годом стали забирать все большие суда и в большем количестве… ни один корабль, как бы он ни был велик и хорошо вооружен, не находится в безопасности, если, к несчастью, встретится с ними, особенно в тихую погоду. Казаки стали так отважны, что не только при равных силах, но и 20 чаек не побоятся 30-ти галер падишаха, как это видно ежегодно на деле…».{152}

В результате современники так оценивали ситуацию, сложившуюся в XVII в. на Черном море. Французский посол в Константинополе Филипп де Арле де Сези в 1625 г. называл казаков «хозяевами Черного моря (выделено нами. — Авт.)», а тайный советник шведского короля и его посол в Польше Жак Руссель в 1631 г. обращался к ним как к «властелинам Днепра и Черного моря (выделено нами. — Авт.)».{153}

На основании подобных свидетельств современников многие историки XVIII–XIX вв. не сомневались, что казаки временами захватывали господство на море. Так, французская «Всеобщая история о мореходстве» указывает, что в 1614 и 1625 гг. они «учинялись» «обладателями» и «совершенными обладателями» Черного моря и прекращали там свободу плавания для турецких судов. К близким выводам приходят и историки XX столетия. Д.С. Наливайко, например, считает, что «в период с 1614 по 1634 г. казаки фактически господствовали на Черном море», что в 1610–1620-х гг. они «почти полностью завладели… морем, и турки были бессильны защитить от них свои владения». Ю.П. Тушин же пишет, что «в XVII в. турецкий флот на Черном море вынужден был перейти к оборонительным действиям. Он уже не был в состоянии полностью контролировать мореходство и часто с трудом защищал собственные торговые суда и прибрежные города. Подчас хозяевами моря становились донские и запорожские казаки».{154} Наконец, В. П. Загоровский полагает, что на протяжении 1650-х гг. донской казачий флот «был в полном смысле слова хозяином в Азовском море и в северной части Черного моря».{155}

Не менее интересна и тактика казаков, применяемая ими для ударов по прибрежным городам. Здесь основой являлись внезапное нападение мощным, энергичным ударом и быстрота действий. При этом нападение оказывалось неожиданным лишь для противника. «Внезапное нападение, — пишет С.Ф. Номикосов, — только по наружности казалось таковым; в действительности оно было плодом глубоких и серьезных размышлений, основанных на точных сведениях о положении противника».{156} Иными словами, не подлежит никакому сомнению, что набеги казаков на Босфор и прибрежные города бассейна Черного моря отнюдь не являлись стихийными, неорганизованными, сумбурными налетами, но, напротив, были операциями, тщательно продуманными казачьим командованием.

Тактика действий во многом зависела от состава нападавших флотилий, которые бывали разными — от нескольких судов до многих десятков. В первом случае казаки поочередно обрушивались единым отрядом на города и поселения, во втором случае делились на группы, нападали на несколько населенных пунктов сразу и таким образом создавали широкий фронт разгрома.{157}

Несомненно, казачье командование в ходе набегов предусматривало возможность разных осложнений и способы взаимодействия и взаимовыручки отдельных отрядов, о чем ясно говорит участие во втором набеге на Босфор 1624 г. своеобразной «резервной», «засадной» флотилии.

Совершив морской переход, казачьи суда, по данным В.Д. Сухорукова, приставали к берегу «для нападения на город или селение. Вы подумаете, что там уже проведали о казаках и приготовились к обороне: нет, удальцы останавливаются в местах самых скрытных и почти неприступных и, вышед из судов, бегут опрометью до назначенного места, застают неприятеля в беспечности и побеждают его». Обычная тактика нападений донцев, подтверждает С.З. Щелкунов, «заключалась в том, что в сумерки казаки приставали в пустынном месте недалеко от намеченного города и, высадившись, “бежали наспех пеши”, чтоб ночью ударить на город “безвестно”». Тот же автор указывает, что когда в походе 1646 г. они оказались в виду крымских берегов до сумерек, то, чтобы не быть замеченными раньше времени, донским судам пришлось стать вдали в море на якоря и дожидаться ночи.{158}

Атакуя же поселения в Босфорском районе, где нельзя было долго находиться на якорях, казаки стремились появиться у селения внезапно, иногда из-за характера берегов подходили даже «в лоб», прямо к пристани. В других же районах, в частности в Крыму, казаки перед налетом успешно преодолевали горные кручи и лесные массивы.

Таким образом, внезапность удара и быстрота действий были основными слагаемыми для достижения успеха при захвате городов. Отсюда самое широкое использование ночного времени. По свидетельству Э. Челеби, «неверные» атаковали побережье Черного моря по ночам, Синоп взяли в результате внезапного налета ночью, в Балчик ворвались сразу после полуночи. Эта обычная практика казаков, как отмечалось выше, нашла отражение в донской поговорке: «Месяц — казачье солнышко».{159}

Использование ночного времени- кроме стремления достичь внезапности было вызвано еще одним обстоятельством. Оно заключалось в особенностях поведения турок в ночное время. «После вечерней молитвы — пятого намаза, очень плотно поевши, они, — писал историк М.А. Алекберли об османских воинах, — ложились спать, как в обычное время. В Турции… издавна принято днем довольствоваться легкой пищей, а вечером есть тяжелые блюда. После вечерней еды мусульмане погружались в крепкий сон. Эта привычка из поколения в поколение превратилась в традицию». В результате сонный турецкий караул казаки очень часто успевали вырезать раньше, чем тот успевал схватиться за оружие или поднять тревогу. То обстоятельство, что турки по ночам мало боеспособны, не раз подтверждали и позднейшие события, в частности, XVIII в. Наиболее яркими примерами можно назвать уничтожение турецкого флота при Чесме в 1770 г., осмотр Д.П. Джонсом турецких кораблей в Днепровско-Бугском лимане в одну из ночей июня 1788 г.{160} и пребывание в течение всей ночи с 28 на 29 августа 1790 г. среди турецкого флота русского фрегата «Св. Амвросий Медиоланский», который турки так и не обнаружили.

Казаки атаковали селения, применяясь к конкретным условиям, не допуская шаблона, всегда неукротимо и яростно, и остановить этот порыв было почти невозможно.{161} Разгром казаками неприятельских поселений обыкновенно осуществлялся быстро, в короткий срок, исходя из необходимости безопасного отхода. Н.-Л. Писсо писал, что «грабят и разоряют они с присущей им поспешностью не столько из-за наживы, которую они получают, сколько из-за безопасности отступления, которую они себе обеспечивают: это быстрота грома, предупреждаемого вспышками молнии, которые, когда затихнут, дают картину полного разгрома».{162} В итоге, исчезали казаки в большинстве случаев так же внезапно, как и появлялись, до того как неприятель успевал опомниться.

При отходе с преследованием казаки могли применять различные хитрости, вроде того, как это произошло у Мангупа: Э. Дортелли свидетельствовал, что казаки «по примеру предусмотрительных охотников на тигров», отходя, бросали добычу, в результате чего «многие из преследовавших разбогатели», а отступавшим удалось уйти в леса.

Все вышесказанное свидетельствует, что казаки великолепно знали своего противника, его слабые и сильные стороны, чем умело пользовались. Но именно всего этого и не хватало русскому командованию в войне 1735–1739 гг.

Вот так, даже с ограниченными силами, казаки добивались замечательных успехов. Это прекрасный пример того, как освобожденное от пут формализма военное искусство позволяет использовать для достижения цели всевозможные средства. В частности, указанная выше тактика казаков вытекала непосредственно из условий и особенностей своих и вражеских судов. В чужом враждебном море, побережье которого целиком принадлежало неприятелю, не обладая на этом побережье постоянными базами, оставляя в тылу у себя вражеские крепости, казаки могли надеяться лишь на быстроту и внезапность действий, ведя, по сути, корсарскую войну.{163} И она была полностью оправдана. К сожалению, долгое время эти успехи оставались забытыми, а следовательно, практически не использовался и богатейший опыт.

В частности, во время правления царевны Софьи В. В. Голицын попытался захватить Крым исключительно ударом армии через степи Северного Причерноморья. Так, в 1687 и 1689 гг. были предприняты два крымских похода, закончившихся одинаково неудачно. В первый раз русско-украинское войско даже не дошло до Крыма, а во второй раз Голицыну хоть и удалось дойти до Перекопа, но оттуда пришлось повернуть обратно: взять эту крепость было непросто, да это ничего и не решало, так как для дальнейших действий в Крыму уже не было сил. Таким образом, достичь победы в условиях степной местности над мобильными крымскими татарами русская армия оказалось не в состоянии. Но она получила отличный урок.

Далее борьбу с Турцией возобновил уже Петр I, проведя в 1695–1696 гг. азовские походы. Они знаменовали новое направление в традиционной борьбе с Крымским ханством и Османской империей. Крымские походы В. В. Голицына показали, что русские войска, двигаясь в знойные месяцы по выжженной степи без налаженной системы снабжения и постоянно атакуемые татарами, достигали Крыма обессиленными и не могли выполнить поставленной задачи. На этот раз войска двигались не только по суше, но и по рекам — Дону и Волге.

Летом 1695 г. русские войска под командованием Головина, Лефорта и Гордона подошли к Азову и осадили его. Вначале дела шли успешно: были взяты две «каланчи», мешавшие подходу к Азову со стороны Дона. Однако овладеть Азовом так и не удалось: турки отбили оба штурма, и осаду пришлось снять. Причины неудачи заключались в отсутствии единоначалия в осаждавших русских войсках и в невозможности заблокировать Азов с моря из-за отсутствия флота.

Петр I быстро сделал нужные выводы, и ко второму походу русские войска тщательно подготовились. Кроме того, всю зиму шло строительство судов, и к весне 1696 г. Азовский флот имел два 36-пушечных корабля «Апостол Павел» и «Апостол Петр», 23 галеры, 1300 стругов и 4 брандера. Это позволило Петру I предпринять новый поход к Азову.

Между тем, 20 мая 1696 г. казаки одержали первую победу на море под Азовом: они напали на шедшие к крепости от турецкой эскадры 13 транспортных судов и в результате боя 10 из них захватили. Увидев это, турецкая эскадра стала отходить в море, но два корабля замешкались с подъемом парусов и сразу же были атакованы казаками. В результате один корабль они сожгли, а другой потопили сами турки.{164}

С 27 мая была установлена морская блокада Азова, а 28 мая его осадила русская армия под общим командованием А.Б. Шеина. 17 июля отряд казаков атаковал один из бастионов крепости и, преследуя отступавших турок, прорвался в крепость. 18 июля 1696 г. Азов капитулировал. Взятие Азова стало первой крупной победой в борьбе за выход к морям, одержанной Россией в результате тесного взаимодействия армии и флота.

Взятие Азова еще раз наглядно продемонстрировало важность военного флота. Для развития успеха он был еще более необходим. В итоге 20 октября 1696 г. появляется знаменитый указ Боярской Думы: «морским судам быть», положивший официальное начало русскому военно-морскому флоту. Однако Азов в качестве базы этого флота явно не годился. Ею стал Таганрог, основанный в 1698 г. Работы по обустройству Таганрога продвигались стремительно. Этого требовали как военные соображения, так и активно создававшийся Азовский флот.

Вначале Петр I рассчитывал использовать его для удара по Турции, но когда в 1698 г. начались мирные переговоры с Портой, он решил продемонстрировать с помощью боевых кораблей возросшую силу Российского государства для заключения мира на более выгодных условиях. В 1699 г. эскадра Азовского флота вышла из Воронежа в свое первое плавание. В нее входили корабли «Скорпион», «Благословенное начало», «Цвет войны», «Растворенные врата», «Святой Апостол Петр», «Сила», «Безбоянство», «Благое соединение», «Меркуриус», «Крепость», галеры «Перинная тягота» и «Заячий бег». Командовал эскадрой адмирал ФА. Головин. В пути к ней присоединились яхта, галиот и четыре казацкие лодки. Экипажи состояли из нанятых на русскую службу иностранцев, солдат Семеновского и Преображенского полков и обучившихся морскому делу за границей стольников. Петр I находился на корабле «Растворенные врата».

24 мая 1699 г. корабли эскадры подошли к Азову. Отсюда Петр на легких судах совершил плавание к Таганрогу, на рейде которого была устроена «примерная баталия» — первые в истории России учения частей боевого флота! После этого Азовский флот проследовал к Керченскому проливу, куда и прибыл 18 августа.

Появление русских кораблей, да еще в таком количестве, произвело сильное впечатление на турок. Между тем, Петр I пошел еще дальше. В конце августа 1699 г. корабль «Крепость» с дипломатом Е. И. Украинцевым направился в Константинополь для заключения мирного договора. Это был небывалый для русско-турецких дипломатических отношений ход. В 1700 г. состоялось подписание нужного России мира. Правда, выхода на Черное море Россия так и не получила, но Азов и Таганрог остались за ней. А это должно было явиться отличным плацдармом для будущих предприятий против Турции. Кроме того, Россия наконец-таки избавилась от пресловутых «поминок» Крымскому ханству, которые платила с XVI в.!

В 1700–1710 гг. Азовский военно-морской флот и Таганрогская крепость выполняли роль стража пограничных рубежей в бассейне Азовского моря, содействовали сохранению мирного состояния между Россией и Турцией. В частности, маневры Азовского флота в 1709 г. способствовали удержанию турок от новой агрессии.

Но появление в Османской империи шведского короля Карла XII, бежавшего на ее территорию после разгромного для шведов Полтавского сражения, резко изменило обстановку. Подогреваемая Карлом XII, а также французами, Турция, мечтавшая вернуть потерянные в 1700 г. земли, развязала в 1710 г. новую войну против России. Русское правительство оказалось перед необходимостью вести одновременно борьбу против шведов на северо-западе, турок и татар — на юге. В ходе русско-турецкой войны одним из театров боевых действий вновь стало Приазовье. В 1711 г. в Азовское море вошла крупная турецкая эскадра с десантными войсками, предназначенными для захвата Таганрога и Азова. В июле русскому флоту и гарнизону Таганрогской крепости впервые пришлось выдержать бой. Испытание прошло вполне успешно: русские военные корабли не допустили турецкий флот к таганрогской гавани, а сухопутные части разгромили турецкий десант под Таганрогом в районе Петрушиной косы. Между тем, на основном театре военных действий — реке Пруте — Россия потерпела крупную неудачу. Русские войска, возглавляемые Петром, были окружены превосходящими силами турок. По условиям заключенного вслед за этим Прутского мирного договора Россия обязалась возвратить Турции Азов и разрушить Таганрог, а также не содержать впредь военно-морского флота на Азовском море.

Говоря об Азовском флоте Петра I, нужно иметь в виду два момента: 1) большинство проблем развития Азовского флота и Таганрога связаны с отвлечением с 1700 г. на север основного внимания Петра I, а в результате — отвлечением финансовых и людских ресурсов, ведь в условиях российской действительности устремления монарха являлись ключевым фактором (сосредоточил Петр I внимание и силы на создании Балтийского флота и Петербурга — и они были построены); 2) создание Азовского флота и Таганрога стало фактически первым опытом Петра I и его окружения по организации как военного флота, так и порта. И здесь не могло не возникнуть осложнений, тем более что и сам район, где создавались Азовский флот и Таганрог, служил источником множества дополнительных проблем. Стоит также добавить, что взятый Петром I курс на создание морской силы как главного средства для борьбы с Турцией за Крым являлся совершенно логичным, равно как и заблаговременная подготовка порта для военного флота и для будущей торговли. Повторимся, волей обстоятельств России при Петре I основную борьбу суждено было вести со Швецией. На юг же сил и средств просто не хватило.

Таким образом, при малой эффективности результатов, достигнутых в направлении создания Азовского флота и Таганрогского военного порта, ряд полезных моментов этот процесс все-таки принес: во-первых, Петру I удалось приобрести опыт крупномасштабного военного кораблестроения; во-вторых, на Азовском флоте удалось частично подготовить кадры моряков и судостроителей для флота Балтийского; в-третьих, на практике были выявлены все ошибки, препятствующие успешному существованию и деятельности флота. Правда, к сожалению, многие из них стали хроническими: слабая предварительная проработка решений, увлечение крайностями, забвение опыта, недостаточная обустроенность военно-морских баз, низкий уровень судостроения.

Нельзя не отметить и то, что, в целом, действия Азовского флота Петра I вновь подтвердили значимость морской составляющей: взятие Азова в 1696 г. и защита Дона в 1711 г. были бы проблематичными без корабельных сил. Да и создание таких сил на Дону, равно как и их действия на Азовском море, впервые продемонстрировал именно Азовский флот: в 1699 г. его эскадра совершила поход от Азова до Керчи. Так что проблема заключалась в качестве постройки судов, а не в их ненужности. Не случайно при подготовке к борьбе с Турцией Петр I в 1723 г. возобновил судостроение на Дону.

Наконец, Русско-турецкая война 1735–1739 гг. также показала огромное значение морской составляющей в борьбе с Портой. Готовясь к этой войне, Петербург решил начать ее с занятия Азова, который с 1711 г. вновь находился у турок. Для этого с 1733 г. было восстановлено строительство судов на Дону и его притоках. Речь шла о достройке корпусов, заложенных еще при Петре I в 1723–1724 гг., в частности, 15 прамов, 15 галер,[43] 59 ботов и шлюпок, а также о постройке вновь еще 20 галер,[44] лесоматериалы для которых также уже были заготовлены. Иными словами, Петербург просто решил реализовать то, что наметил Петр I. При соответствующей организации работ и качестве постройки указанные суда представляли отнюдь не малую силу.

Выписка из указа правительствующего Сената от 27 декабря 1733 г.{165}

…По приложенной спецификации по сношению с военной коллегией учинить, а именно: судам быть такому числу сколько указом блаженной и вечно достойной памяти Е. И. В. Петра Великого определено и сделано, и указом Ея. И. В. сентября 1 числа доделать велено, а именно: прамов больших 9, малых 6, галер 35, каек 30, ботов итальянских 23, шлюпок 6, будар 400, да к тем бударам вновь сделать по одной лодке.

Однако с уровнем организации мероприятий деятелям Анны Иоанновны до Петра I было ой как далеко. События 1733–1735 гг. на Дону это хорошо показали. В частности, Петербург в это время просто задергал флотилию противоречивыми приказами. Сначала в апреле 1734 г. последовало распоряжение находящиеся на верфях Дона галеры и прамы спустить на воду и вооружить.{166} Однако людей на Дону не хватало, и в 1734 г. осуществить это не удалось. Но в марте 1735 г. М.Х. Змаевич доложил в Адмиралтейств-коллегию, что апрельский указ практически выполнен. В ответ ему сообщили, что Кабинет министров решил пока галеры и ирамы не спускать на воду, а оставить на стапелях. В результате часть галер осталась на береху, а кайки и малые ирамы вообще вытянули обратно на берег. Но уже 27 июня 1735 г. последовал указ того же кабинета министров, который гласил: «Построенные в Таврове и в прочих по реке Дону местах прамы и галеры и прочие суда, которые достроены, выконопатить, спустить на воду, и оснастив имеющиеся в Павловске, содержать к походу в готовности, а из Таврова и из прочих мест, кои выше Павловска готовые, определив на оные морских и артиллерийских служителей надлежащее число, немедленно отправить в Павловск».{167} Но время большой воды на Дону было уже упущено, и 20 построенных в 1733–1734 гг. галер спустить ранее весны 1736 г. не представлялось возможным. Об этом, как и в целом о сложившейся на Донской флотилии ситуации, М.Х. Змаевич написал в Петербург 10 июля: «Прамов больших 9 и 15 галер в Павловске имеется и на них такелаж и артиллерийские припасы, кроме пороха, в готовности, а 20 галер новопостроенных в Таврове никоим образом спускать ныне невозможно, ибо вешняя вода давно ушла, а малые прамы и Кайки, хотя были расконопачены и вытянуты из воды на берег под сарай, по силе указа приказ паки конопатить и трудиться будем, чтоб спустить… А которые и имеются в Павловске, и те не далеко пройти могут за упущением вешней воды, понеже по Дону ход тамошней воде в апреле и мае месяцах, и ежели оные суда спустить, то надлежит ожидать будущей вешней воды».{168} Так Россия осталась в 1735 г. без содействия морской силы.

Между тем, именно осенью 1735 г, началась Русско-турецкая война. Поводом к ней послужили продолжавшиеся в 1735 г. набеги крымских татар на Украину и поход хана Каплан-Гирея в мае через русские земли на Кавказ для захвата прикаспийских владений Персии. В ответ Б.Х. Миних получил в июле 1735 г. распоряжение кабинета министров о движении с войском к Дону для осады и взятия Азова. «Повеление об Азовской осаде принимаю с тем большей радостию, — писал он, — что уже давно, как В. В. известно, я усердно желал покорения этой крепости».{169} Однако Миних смог добраться только до Павловска. Здесь он получил новое распоряжение, которое гласило: хотя за поздним временем вопрос о начале осады Азова Миних должен решить сам, однако установить блокаду крепости он обязан уже зимой 1735/1736 г.{170} В ответ Б.Х. Миних решил провести Крымскую экспедицию, объяснив это тем, что надо воспользоваться уходом татар в Персию (при этом Азов оказался «забытым»).{171} А поскольку сам он заболел, то поручил операцию генералу Леонтьеву, корпус которого осенью 1735 г. и был направлен в Крым, но из-за ранней зимы и больших потерь в армии от заболеваний войска вынуждены были вернуться, даже не дойдя до Перекопа. Таким образом, перед нами классический пример столь постоянно встречающихся в истории России организационных провалов и стратегических шараханий.

Между тем, Б.Х. Миних составил чрезвычайно масштабный план дальнейших военных действий. В частности, война, по Миниху, должна была пройти четыре следующих этапа:

«Год 1736. Азов будет наш; мы овладеем Доном, Днепром, Перекопом, землями ногайцев между Доном и Днепром вдоль Черного моря, и, если будет угодно Богу, сам Крым отойдет к нам.

Год 1737. Е. И. В. полностью подчинит себе Крым, Кубань и присоединит Кабарду. Она станет владычицей Азовского моря и гирл от Крыма до Кубани.

Год 1738. Е. И. В. без малейшего риска подчинит себе Белгородскую и Буджакскую орды за Днепром, Молдавию и Валахию, стонущие под турецким игом. Греки спасутся под крылами Российского орла.

Год 1739. Знамена и штандарты Е. И. В. будут водружены… где? — В Константинополе. В самой первой, древнейшей Греко-христианской церкви, в знаменитом восточном храме Святой Софии в Константинополе, она будет коронована как императрица греческая и дарует мир… кому? — Бесконечной вселенной, нет — бесчисленным народам. Вот — слава! Вот — Владычица! И кто тогда спросит, чей по праву императорский титул? Того, кто коронован и помазан во Франкфурте или в Стамбуле?».{172}

Б.Х. Миних был абсолютно уверен в реальности выполнения данного плана, считая, что «турки от российского войска не в малом страхе состоят». Кстати, Б.Х. Миних составляя этот план, рассчитывал на необходимое обеспечение действий своей армии со стороны создаваемой Донской флотилии.

Насколько указанный план был реален? Несмотря на ряд явных просчетов, в целом он был вполне выполним при соответствующем уровне организации действий и тактическом мастерстве войск. А вот как с тем, так и с другим Россия времен Анны Иоанновны имела серьезные проблемы. Кроме того, ошибочный расчет на то, что турки трясутся от страха, предвидя войну, только усугублял проблемы организации.

В действительности неудача похода генерала Леонтьева вызвала торжество в Константинополе и Бахчисарае. После поражения Петра I в Прутском походе 1711 г. в обеих столицах силу России оценивали весьма низко. События же 1735 г., по мнению татар и турок, только подтвердили правоту таких оценок. Таким образом, страха противник явно не испытывал.

Однако вначале все, казалось, шло по плану. Уже в марте 1736 г. часть войск Донской армии приступила к блокаде Азова. В конце апреля сюда подошли и главные силы этой армии под командованием П.П. Ласси. В начале мая к Азову стали прибывать и суда донской флотилии П.П. Бредаля (он заменил в сентябре 1735 г. умершего М.Х. Змаевича) с осадной артиллерией. 8 мая начались осадные работы, а береговые батареи и прамы начали обстрел крепости. Многократные вылазки турок были отбиты. Между тем, в июне под Азовом было сосредоточено уже около 28 тыс. русских войск и 146 орудий. Флотилия П.П. Бредаля насчитывала 9 больших прамов (44-пушечных), 6 малых (8-пушечных), 35 галер и 29 небольших судов.

Не сидела сложа руки и Турция. К Азову была направлена эскадра капитан-паши Джаним-кадия, включавшая линейные корабли, фрегаты и галеры. Однако из-за мелководья турецкие корабли не смогли войти в устье Дона. Донская флотилия, занимавшая выгодные позиции в устье, не допустила перевозки подкреплений в крепость на гребных судах. Турецкой эскадре пришлось уйти, не выполнив своей задачи: Азов так и не получил подкреплений. К сожалению, не использовали стесненность турецкого флота на мелководье Таганрогского залива и русские моряки. Между тем, опыт событий 1696 г. в дельте Дона показал, что даже с помощью малых судов туркам вполне можно нанести существенный вред.[45] Но это пока посчитали не столь уж важным: главное — турок не пустили к Азову.

Тем временем занятие русскими войсками ретраншемента на подступах к крепости и разрушения, причиненные городу бомбардировкой, вынудили гарнизон Азова 19 июня 1736 г, капитулировать. Выход в Азовское море был открыт. Взятие Азова в очередной раз продемонстрировало все значение совместных действий сухопутных и морских сил для овладения приморскими крепостями противника.

Между тем, днепровская армия Б.Х. Миниха предприняла в мае — июле 1736 г. поход в Крым, закончившийся полным провалом. Хотя Миниху и удалось захватить Перекоп, Козлов и Бахчисарай, полуостров пришлось оставить с очень большими потерями: отсутствие провианта и фуража, сильная летняя жара, недостаток воды окончательно изнурили армию. В частности, если боевые потери за время Крымского похода составили всего 1791 человек убитыми, то от болезней умерло почти 30 тыс. солдат и офицеров.

Среди причин неудач Б.Х. Миних указал и на отсутствие ожидаемой поддержки Донской флотилии. Но тут же получил отповедь П.П. Ласси: галеры флотилии оказалось невозможным вывести из Дона, при том что сам Миних действовал в Крыму далеко от побережья Азовского моря. К тому же Миних недостаточно информировал П.П. Ласси о своих действиях. Все это показало, с одной стороны, разумность планов Б.Х. Миниха по использованию морской поддержки для действий в Крыму, а с другой — полный авантюризм реальных действий полководца на полуострове.

Таким образом, как показано выше, после участия Донской флотилии во взятии Азова ее дальнейшее использование в кампании оказалось невозможным. Прамы для действий на море не годились, галеры вывести так и не смогли, а 29 каиков какой-либо ощутимой силы не представляли. Кампания для флотилии П.П. Бредаля оказалась законченной. Встал вопрос: что делать дальше?

Обсуждения затянулись. Первым позицию сформулировал Сенат: 23 июля он прислал в Адмиралтейств-коллегию указ о постройке в Таврове 40 галер, 20 шмаков, а также ботов и каиков, сколько укажет Б.Х. Миних.{173} Между тем, последний в начале августа высказал только желание иметь на Днепре и Дону по 500 судов, вмещающих по 40–50 человек и по две полковые пушки.{174} В этой ситуации Адмиралтейств-коллегия, согласившись с необходимостью строительства указанных галер[46] и шмаков, предложила в качестве образца для постройки на Дону предполагаемых 500 судов островские лодки.{175} О преимуществе последних коллегия писала так: «К безопасности, ежели б какое нападение в море приключилось, в таком случае будут благонадежны, ибо по мелководности могут ретираду имеет к таким местам, куда кораблями и другими военными судами идти не возможно, ибо и в прошедшую со шведами войну такие островские лодки во употреблении на здешнем море были с немалою пользою…».{176} В результате посланному в Тавров капитану Лунину повелели приготовиться к строительству 40 галер, 20 шмаков и 500 островских лодок, но с обязательным подтверждением строительства последних от Миниха.{177} А Миних, тянувший с решением до октября, затем высказал желание иметь 40 галер и 20 шмаков, но указал в качестве типа малых судов дубель-шлюпку,{178} причем все 500 дубель-шлюпок он непременно хотел получить к весне 1737 г.! Но немного погодя Миних передал право окончательного решения по судостроению на Донских верфях П.П. Бредалю и старшим офицерам флотилии, которые после совещания с командирами флотилии решили построить 24-весельные казачьи лодки, «а галер, шмаков, ботов, шхерботов, кончебасов и дубель-шлюпок не строить вовсе».{179} Каждая такая лодка должна была иметь длину 60 футов, ширину 11 футов и глубину интрюма 3 фута.{180},[47] Но решили это только в конце октября 1736 г.! Соответственно время на заготовку и доставку лесов на донские верфи осталось в обрез.

Выписка из журнала Адмиралтейств-коллегий от 20 декабря 1736 г.{181}

…Ноября от 10 числа получен в Адмиралтейств-коллегий от контр-адмирала Бредаля рапорт, что получил [он] от генерал-фельдмаршала графа фон Миниха ордер с таким определением, что на Дону суда строить какие наиспособнейше надлежит по рассуждению его с статским советником Козиным и с прочими, и по силе того ордера определили вместо дубель-шлюпок 500 казачьих лодок, а галеры, шмаки, шхерботы, боты и кончебасы не строить…

Тем не менее, все 500 лодок к весне 1737 г. были построены на Тавровской и Икорецкой верфях. Однако сил этих лодок для успешных действий на море оказалось недостаточно, особенно при том, что использовались они далеко не самым лучшим образом. В итоге, пока на Азовском море не было турок, П.П. Бредаль с помощью лодок успешно обеспечивал армию П.П. Лас-си и дважды наводил для нее мосты. Но как только турецкий флот, хоть и с опозданием, но появился, он сразу же парализовал деятельность флотилии П.П. Бредаля. Правда, турки ни у Арабатской косы, ни у Федотовой косы так и не смогли нанести поражение лодкам русской флотилии, личный состав которой при серьезной угрозе вытаскивал их на берег. Тем не менее, лишившись поддержки с моря, столь блестяще проникшая в Крым армия П.П. Ласси была вынуждена отойти с полуострова.

Таким образом, вопрос о корабельном составе флотилии опять стал острым. Вновь началось его обсуждение. Последовал соответствующий запрос П.П. Бредаля. Ответ не заставил себя ждать: «Как через бытность его в Азове приметить мог, что старый в Азовское море фарватер уже ни к чему не годен и надежды никакой нет, а в новом гирле из устья реки Кугюрьмы, на банке вода пред прежним не умаляется и может быть, ежели зима будет студена и глубже и тако ежели вода прибудет, то и галерам в море пройти будет можно, которые ныне тамо есть… только ежели будет на Азовском море турецкий флот, который в нынешнюю кампанию видели, [то] оным как галерам, так и прочим судам за их силою в бой вступить будет не в состоянии, а ретирады будет некуда, ибо для таких судов гавани нигде, начиная от Таганрога и до Геничи подле Крымского берега около 500 верст, не имеется, також и о Кубанской стороне слышал, что и там мелко… Да кроме неприятеля' в великие ветры в безопасность судов на якоре стоять негде ж… Буде ж на Азовском море такие лодки как ныне были иметь, то они служить могут только до Кальмиуса… и то не в оборону против неприятеля; а большие же суда, которые могут против неприятеля стоять, за мелкостью тамошних мест не пройдут, а мелкие, которые пройдут, против неприятеля не действительны.

И за вышеписанными резонами какие для будущих операций суда, которые б служили как к транспортированию людей, провианта и других тягостей и к военному действию потребны, точно положить ему не можно, ибо ежели по его одному предложению суда строить будут, которые станут не в малую сумму денег и будут без действия или от вышеписанных резонов какое бесчестие потерпят, в то время от него требовать будут о том ответа».{182} Таким образом, помимо уже отмеченных проблем, отсюда следовал еще один не менее важный вывод: подчиненным нужно было дать возможность проявить инициативу (и поощрить за нее), чего явно не было в войне 1735–1739 гг., когда командиры просто не хотели брать ответственность на себя.

Таким образом, и после неудачи флотилии в кампанию 1737 г. П.П. Бредаль в вопросе о судах донской флотилии мнения не поменял: «Так как иметь такой флот, который можно бы было противопоставить турецкому, не возможно, то следует остановиться на постройке таких же лодок, какие употреблялись в предыдущую кампанию».{183} В целом это мнение было поддержано и Адмиралтейств-коллегией. Такая позиция оказалась столь удобной, что предпринимать что-либо в морском ведомстве просто не хотели. Более того, когда вопрос о строительстве 20 галер «по турецкому маниру» все же был поднят, приехавший в Петербург П.П. Бредаль настоял на отказе от этого решения, предложив взамен указанных галер, а заодно и намеченных уже к строительству 300 лодок, построить 50 каек и 12 ботов. По своей конструкции и оснастке кайки предполагались похожими на кончебасы, а вмещать должны были 50–60 человек, то есть фактически столько же, сколько помещалось в прежних лодках. Среди объяснений этого предложения Бредаля фигурировали неожиданно пришедшее к нему осознание предпочтительности каиков и «большая свобода» их постройки («кои все, нежели 20 галер и 300 лодок к весне сего 1738 года построить можно свободнее»), Адмиралтейств-коллегия согласилась с П.П. Бредалем, хотя лодок осталось во флотилии всего 216 единиц.{184}

Из донесения Адмиралтейств-коллегий от 20 января 1738 г.{185}

По силе полученного из Кабинета Ея. И. В. за подписанием господ кабинетных министров сего января от 17 дня сообщения о строении в Таврове для объявленных от вице-адмирала Бредаля резонов вместо галер и каиков, с некоторою отменою против прежних, да 12 корабельных ботов и об отправлении его вице-адмирала в Азов Адмиралтейств-коллегия обще с ним вице-адмиралом имела рассуждение, и при том он, вице-адмирал, словесно представлял, что те де кайки на Азовском море ежели будут по данному от него генорал-фельдмаршала Ласси доношению построены маниром, чтоб галерных носов, какие на прежних были, не было, а были б отделаны носы в подобие как при турецких кончебасах и оснастка и паруса были как на кончебасах же, о 2-х мачтах и о 2-х спринтезейлях, ибо де к той оснастке морские служители заобычайнее; и можно на них посадить от 50 до 60 человек, то будут, как он видел Азовское море, для всяких нужд, по рассуждению его, способнее, нежели другие суда; а сколько числом возможно будет построить, точно объявить не может; и по тому общему рассуждению оная коллегия определила следующее: 1) по прежним определениям строение галер и лодок оставить и па них припасов и артиллерии не заготовлять и не отправлять; 2) для строения каек имеющемуся в Таврове галерному мастеру Алатчанинову учинить подлежащий указ.

Среди причин отказа от постройки галер была приведена даже такая: «Наши люди к галерам не так заобычайны, как мы в прошлых кампаниях видели заобычайность на турецких галерах». И это говорилось про русских людей, добившихся великолепных успехов с галерным флотом на Балтийском море, в совсем недавно закончившейся Северной войне 1700–1721 гт.![48]

Кроме того, отказался П.П. Бредаль в начале 1738 г. и от предложений Дебриньи о восстановлении Таганрога: работы очень много, а для чего? («Если решено не строить больших судов, то и в гавани для них не представляется особенной надобности, так как мелкие суда, то есть такие какие обыкновенно составляли донскую флотилию и какие решено строить и теперь, всегда могут зимовать при Азове и Черкасском.»){186}

В результате весной 1738 г. для флотилии было построено 50 каек и 12 ботов, но на море П.П. Бредаль продолжал действовать исключительно военными лодками. И кампания 1738 г. снова закончилась неудачей для флотилии, причем на этот раз еще быстрее. Турки даже не пустили П.П. Бредаля к Геничи, заблокировав у Федотовой косы. Тому вновь пришлось занять позицию на берегу. И снова все «атаки» турок закончились безрезультатно.

Вот как, например, развивались события 16–18 июня 1738 г., когда турецкий флот, имевший линейные корабли, фрегаты и множество гребных судов, пытался атаковать береговую позицию Донской флотилии П.П. Бредаля в заливе у Федотовой косы. 16 июня турки предприняли первую атаку флотилии. П.П. Бредаль писал об этом: «И того ж числа пополудни в третьем часу с кораблем капитан-паша и при нем два фрегата, тож галеры и прочие их суда пошли к нам и, не дошед до нас верст с девять, стали на якорь, а один корабль и несколько их судов пошли к Федотовой косе, а пополудни в пятом часу их флота 30 полугалер и скампавей подле берега пошли к нам ближе и с половины седьмого часа стали по нас палить из пушек с ядрами и шли в самой близи берега к нам ближе и до половины девятого часа беспрестанно палили, точию нам вреда не сделали и возвратились паки к своему флоту».{187} Таким образом, турецкая атака в который уже раз закончилась ничем, причем турки явно действовали по шаблону, а их артиллерийский огонь просто никуда не годился.

Но 17 июня уже все турецкие корабли, согласно Бредалю, начали сближение с позицией флотилии. Далее мы опять воспользуемся донесением Бредаля: «..Два фрегата и один сетти и прочих их однопушечных судов с 40 в исходе шестого часа подошли к нам в расстоянии пушечного выстрела, начали по нас палить из пушек с ядрами, а сами еще ближе подходили, и оба фрегата и сетти, миновав наш правый фланг, пошли к левому флангу, а от левого возвращались к правому, и тако три раза и беспрестанно палили, и когда были они в расстоянии наших пушек, начали с седьмого часа, и мы по них изо всех пушек, а больше из восьми- и шестифунтовых с ядрами начали палить, от чего Пришедшие их к нам 40 судов пришли в великое замешательство, то тогда ж 15 их больших галер подошли к нам и сделали жестокую пальбу, которых ядра как через нас, так и к нам множество приходило, и от нас по них бесперерывно сделалась пальба и продолжалась до половины восьмого часа; в половине восьмого часа их галеры отгребли, фрегаты и сетти отошли далее расстояния наших пушек с правого фланга, атакировав нас, стали на якоря, а прочие их суда стали ближе к берегу, а корабль, на котором капитан-паша, не дошед до нас верст с шесть, стоял на якоре, а пополудни в шестом часу подошел к нам и, ходя под парусами, а потом став у своих галер на якорь, палил по нас из пушек, и ядра его до нас доносило, точию вреда не сделал и в ту пальбу, хотя и жестокая от них по нас была пальба, однако милостию Божескою у нас никого не убило и не ранило, а у них уповательно быть от нашей пальбы немалому вреду, ибо видели в нашу пальбу великое было у них замешательство».{188} Иными словами, 17 июня стало просто более масштабным повторением событий 16 июня.

Однако турки не успокоились. На следующий день в подкрепление к действующим против флотилии Бредаля судам из-за Федотовой косы подошли еще три турецких корабля. С их появлением капитан-паша решил предпринять еще одну атаку. Вновь цитируем донесение Бредаля: «Пополуночи в 12-м часу корабль, на котором капитан-паша, и оба фрегата и сетти под парусами да из пришедших один корабль пошли к нам ближе и в начале первого часа, пришед в меру, начали по нас стрелять из пушек с ядрами и, идучи, выпаля с одной стороны всеми пушками, делали оверштаг и, тако поворачиваясь восемь раз, палили, и была от них жестокая пальба, коих ядра, как и выше, в прежних от них пальбах, доносило множество к нам и через нас в степь переносило, и та великая от них пальба пополудни до пяти часов продолжалась, а мы по них, высматривая близость их, палили три часа. А пополудни в пятом часу, отошед от наших пушек, стали на якорь, и хотя от них так жестокая пальба и была, однако никакого нам вреда не сделали и никого не убили и не ранили, от нас же по них была пальба им не без вреда, понеже по окончанию пальбы в глазах противу нас принужден был один их фрегат себя кренговать, и в ночь слышали мы исправляли они испорченное у них нашими ядрами».{189} Таким образом, и третья подряд атака турок завершилась для них безрезультатно. И это при том, что они вели огонь в достаточно благоприятных условиях, имея орудия самых крупных калибров против мелких пушек флотилии!

Однако, несмотря на отражение турецких атак, командование Донской флотилии в итоге уничтожило все заблокированные суда (144 лодки), а личный состав по берегу вернулся в Азов. Теперь во флотилии оставались лишь 9 полусгнивших больших прамов, 20 ветхих галер, 69 лодок и 50 каиков.

Как следствие, началось очередное обсуждение того, какие суда нужно строить для Донской флотилии. Кабинет министров вновь потребовал построить галеры. Но П.П. Бредаль (на этот раз совместно с П.П. Ласси) опять выступил против, используя прежний довод о непригодности галер для действий на Азовском море, «как потому, что они не могли быть противопоставляемы более сильным турецким судам, так и потому, что в случае ретирады не могли бы найти себе нигде убежища».{190} Но для обороны Азова П.П. Бредаль просил разрешения построить 9 больших двухпалубных и 4 однопалубных прама. Адмиралтейств-коллегия согласилась, что прамы могли бы быть весьма полезны для защиты Азова.{191}

Описанная выше полемика вызывает ряд вопросов:

1. Если в дельте Дона мелководье, а оно было таким, что через бар реки не проходили галеры, то зачем тогда столько прамов для защиты, ведь в устье реки и без того практически никто не мог попасть с моря?

2. Почему турки априори признавались непобедимыми на море, и перед ними нужно было сразу же отступать, если при обстрелах позиций русских лодок в 1737–1738 гг. они ни разу не смогли причинить даже минимальных потерь? Ответ очевиден: таким способом проще всего было уйти от ответственности.

Однако Кабинет министров на этот раз все же настоял на строительстве к 1739 г. еще и галер. Кабинет-министры «несмотря на неоднократные неудачные опыты, были убеждены, что если галеры раннею весной подойдут к Азову, то проводка их через бар при высокой весенней воде не может встретить никаких затруднений. А ежели паче чаяния и в море б не вышли, то и при Азове для обороны потребны».{192} Причина такого решения заключалась в желании Кабинета министров все же попытаться перейти к серьезным действиям на Азовском море в 1739 г., что было сложно сделать только с помощью военных лодок и ботов. В результате было построено 20 16-баночных галер «турецкого манира», но участия в военных действиях они так и не приняли.

Таким образом, в 1736–1739 гг. Донская флотилия имела для действий на море только кайки, вооруженные лодки и боты. Кстати, еще одним аргументом П.П. Бредаля и командиров Донской флотилии в пользу каек и вооруженных лодок, было то, что они «могут идти вблизи берега и их неприятельский флот увидит не так скоро как галеры, понеже пред каиками и лодками галеры высоки и за своим глубоким ходом должны идти вдали от берегов».{193} Довод, кстати, логичный. Как мы увидим далее, этим преимуществом малых судов великолепно пользовались донские и запорожские казаки в XVI–XVII вв. Однако флотилия П.П. Бредаля так и оставила его лишь на бумаге, хотя кампания 1739 г. подтвердила большие возможности малой заметности вооруженных лодок.

Кстати, военные действия Донской флотилии в 1739 г. вообще получились весьма показательными. Вплоть до конца августа Донская флотилия бездействовала: с одной стороны, у нее не хватало судов (следствие потерь 1738 г. и вялого судостроения зимой 1737/1738 гг.) и людей (следствие эпидемии чумы), с другой — турецкий флот с самого начала прибыл на Азовское море в больших силах. Но затем, в середине июля 1739 г., турецкие корабли появились практически у дельты Дона. Более того, один из них даже встал на якорь в Кутюрлинском гирле. Такая активность турок заставила, наконец, отреагировать и командование флотилии, тем более что она к этому времени уже получила пополнение судового состава. 8 августа 1739 г. Совет, в лице генерал-лейтенантов Левашева и Дебриньи, а также вице-адмирала Бредаля, пришел к выводу о необходимости организации экспедиции на Кубанскую сторону, «последствием чего должно было быть отвлечение части неприятельского флота от Азова».{194}

В результате 26 августа 1739 г. отряд под командованием Дебриньи, имевший в своем составе только лодки и кайки, на которых разместили часть войск и казаков, вышел из Азова в море. Но практически сразу же возникло затруднение: уровень воды в дельте Дона настолько упал, что лодки через бар пришлось «перетаскивать на людях». Операция продлилась около 10 часов и завершилась успешно: все суда были выведены в море.

Уже 29 августа Дебриньи добрался до Долгой косы на границе Таганрогского залива и Азовского моря. Здесь вперед был направлен дозорный отряд, который, вернувшись 3 сентября, сообщил, что турок нигде нет. Тогда Дебриньи направился к Ачуеву, куда благополучно и добрался. Более того, он произвел даже его бомбардировку, но из-за повреждений и гибели части лодок (что происходило по донесениям Дебриньи из-за частых штормов) взять его так и не смог. В результате Дебриньи пустился обратный путь, причем часть войск вынуждена была возвращаться по берегу, почему он просил выслать достаточное количество подвод.

Таким образом, с одной стороны, военные (островские) лодки вновь доказали свою ценность, лишний раз подтвердив опыт донских казаков и русского флота в Северной войне и Каспийском походе Петра I. Не случайно к их постройке вернется в 1769 г. и А.Н. Сенявин. Тем самым стало очевидно, какой ресурс не был использован П.П. Бредалем в войне 1735–1739 гг. Иными словами, грамотная организация, разумный риск и желание добиться успеха могли принести флотилии П.П. Бредаля успехи даже со столь ограниченными силами, как лодки и кайки. С другой стороны, та же экспедиция Дебриньи показала, что без постройки судна, способного как выдерживать шторма, так и впрямую бороться с турецким флотом, невозможно добиться овладения морем: слишком ограничены возможности лодок, слишком нуждаются они в поддержке настоящих боевых кораблей.

Вообще же, подводя итог истории Донской флотилии П.П. Бредаля, нельзя не остановиться на искусственно созданном в 1735–1739 гг. вокруг нее замкнутом круге следующих противоречий: большие суда строить нельзя, а с малыми побеждать невозможно. Галерам отступить от неприятеля некуда, но воссоздавать Таганрог не будем, так как мореходный флот не строим. Из Дона практически не выйти, но нужны 9 больших 44-пушечных и 4 малых 8-пушечных прама для его защиты. В реальности же за всем этим, как обычно, стояли низкий уровень компетентности сановных лиц, отсутствие у них государственного мышления, следствием чего стали пассивность, стремление распределить ответственность (при избытке «ответственных» всегда имеет место безответственность),[49] бесконечные обсуждения, нескончаемая переписка, разгильдяйство, бесхозяйственность и отвратительное качество судостроения.

Так, уже в конце 1736 г. стало ясно, что имевшиеся во флотилии галеры и без выхода в море практически непригодны для службы. Согласно выписке из журнала Адмиралтейств-коллегий за 24 сентября 1736 г., в отвоеванном Азове, по заключению галерного подмастерья П. Харламова, находились 15 вышедших из строя галер; далее там говорилось: «…На 20 новых галерах райны (реи. — Авт.) тонки… а кайки явились весьма к морскому хождению безнадежны». Контр-адмирал П.П. Бредаль, в свою очередь, сообщал, что на каждой из новых галер вместо 22 сделано по 24 банки, «оттого в гребле затруднение имеется». К тому же данные галеры оказались достаточно валкими. В результате 15 галер, заложенных в 1723–1724 гг., было решено разломать не прибегая к исправлениям.{195} В 1737 же году из строя выйдут практически и все прамы, а кроме того, П.П. Бредаль признает практически небоеспособными оставшиеся к концу того года военные лодки.

Много интересного содержал опыт создания и использования Днепровской флотилии. Ее организацию можно отнести к лету 1736 г., когда Б.Х. Миних неожиданно решил обзавестись еще одной флотилией. В результате было принято решение возобновить судостроение на Днепре, прерванное еще в 1727 г. Для этого в Брянске возобновили деятельность верфи, на которой было предписано достроить сохранившиеся там прамы и галеры. Кроме того, Миних высказал намерение построить до 500 малых судов.

Однако уже в начале сентября 1736 г., по настоянию того же Б.Х. Миниха, судостроительные работы в Брянске были заморожены.{196} Но месяц спустя Миних вновь меняет решение: он просит Сенат издать указ о срочном возобновлении судостроения, что и было сделано 9 октября. В экстракте журнала Адмиралтейств-коллегий записано: «…Указом же оного Сената октября от 9-го числа по представлению графа Миниха велено показанные прамы и галеры, которые наималейшей достройки требуют, достроить немедленно и по достройке отправить к Киеву…».{197} Но много времени было потеряно. К тому же, организационные проволочки еще не закончились.

Только 4. января 1737 г. появилось следующее решение Сената: Брянская верфь должна была построить к марту месяцу 70 мостовых плашкоутов, 3 малых прама, 4 плоскодонных галеры и 500 дубель-шлюпок, способных пройти Днепровские пороги и действовать в лимане.{198},[50] Дубель-шлюпки вмещали 40 человек и вооружались 6 2-фунтовыми фальконетами. Для руководства был направлен контр-адмирал В.А. Дмитриев-Мамонов. Естественно, сразу же выяснилось, что решить задачу невозможно (спрашивается, почему об этом не подумали в 1735–1736 гг.?), поскольку предстояло, во-первых, заготовить лес; во-вторых, доставить его на верфь; в-третьих, построить суда, при том что качество постройки при спешке, да еще и из сырого леса, неминуемо оказалось бы низким; наконец, в-четвертых, спустив суда на воду, провести их от Брянска к Черному морю через Днепровские пороги, для чего нужна была «большая вода», обычно бывавшая весной! Тогда в апреле 1737 г. вышел новый указ Сената, обязывавший Дмитриева-Мамонова доставить к низовьям Днепра 3 малых прама, 4 галеры, 200 дубель-шлюпок, 20 конных кончебасов, 20 плашкоутов и 58 прочих судов. Эта задача также оказалась малореальной. Тем не менее, с 22 апреля по 1 июня 1737 г. из Брянска к Переволочне было отправлено 355 судов.

Между тем, 2 июля 1737 г. Б.Х. Миних взял крепость Очаков, а вместе с ней и 18 турецких галер. Взятие Очакова стало важным событием кампании, а могло иметь решающее значение и для всей войны. Вот что писал Миних: «Я считаю Очаков наиважнейшим местом, какое Россия когда-либо завоевать могла и которое водою защитить можно: Очаков пересекает всякое судоходное сообщение между турками и татарами, крымскими и буджакскими, и притом держит в узде диких запорожцев; из Очакова можно в два дня добрым ветром в Дунай, а в три или четыре в Константинополь поспеть, а из Азова нельзя. Поэтому слава и интерес ее величества требуют не медлить ни часу, чтоб такое важное место утвердить за собою… В Брянске суда надобно достраивать и послать туда искусного и прилежного флагмана и мастеров; взять в службу старых морских офицеров из греков, которым Черное море известно; на порогах при низкой осенней воде большие каменья подорвать, чему я велю сделать пробу. От состояния флотилии и от указа ее величества только будет зависеть, и я в будущем году пойду прямо в устье Днестра, Дуная и далее в Константинополь».{199}

Миниха часто справедливо упрекают в отсутствии стратегии. Но здесь впервые он достаточно точно сформулировал возможности, открывавшиеся со взятием Очакова. И это не было химерой. Дело в том, что отечественные историки часто впадают в крайности, утверждая, что важны действия только армии или только флота. Говоря об этой войне, исследователи практически единогласно вынесли вердикт: на лодках не воюют. Действительно, сражаться на Черном море с турецким флотом на лодках было бы безумием. Но достаточно вспомнить действия донских и запорожских казаков в XVI–XVII вв., их морские экспедиции на стругах и чайках против Кафы, Гезлева, Синопа, Трапезунда, Очакова, Константинополя, использование казачьих судов для десантных операций против Крыма во время крымских походов Ивана IV, и становятся очевидными большие потенциальные возможности такого рода операций.

Безусловно, риск при действиях дубель-шлюпок на Черном море был большим, но теперь имелся защищенный порт, имелось место для строительства и более мореходных судов. Во всяком случае, можно было попытаться пресечь морские сообщения противника, а заодно и нанести удар с тыла по Крыму. Кроме того, внимание турок автоматически отвлекалось от Азовского моря, где, таким образом, большей свободы могла достичь Донская флотилия П.П. Бредаля. Так что Очаков действительно открывал большие перспективы.

Однако дальше нарисованных перспектив дело не пошло. Случилось это по следующим причинам. Сперва моряки Днепровской флотилии в 1737 г. убедили Б.Х. Миниха в небоеспособности своих судов. Затем, со смертью в 1738 г. нового командующего флотилией Н.А. Сенявина, рухнул и задуманный им план превращения этого соединения в силу, способную действовать на Черном море. Наконец, в 1739 г. Днепровская флотилия перестала интересовать самого Миниха.

Рассмотрим этот вопрос подробнее. Первые суда Днепровской флотилии из-за трудности плавания по Днепру пришли к Очакову лишь 19 июля 1737 г. Флотилия доставила продовольствие и боеприпасы гарнизону крепости и армии, продвигавшейся вдоль реки Буг. Однако практически все суда флотилии нуждались в ремонте. Тем не менее, используя их, часть войск Очаковского гарнизона все же заняла оставленную противником крепость Кинбурн. Таким образом, Днепровско-Бугский лиман оказался под контролем русских войск, а у России появлялась возможность построить мореходные корабли. И Миних, видимо, действительно очень заинтересовался открывшимися перспективами. В конце августа 1737 г. он посетил Очаков и Кинбурн для осмотра этих крепостей и проведения совета с морскими офицерами, находившимися на прибывших судах. Однако состояние Днепровской флотилии даже у Миниха вызвало оторопь: контр-адмирал Дмитриев-Мамонов пока не появился в Очакове, морских служителей было явно недостаточно, особенно остро не хватало офицеров. Так, флотилия имела всего 6 офицеров и 70 матросов. Остальной же личный состав представляли совершенно случайные люди из разных гарнизонных и полевых полков, откуда же были назначены и многие командиры. В том, что сложилась такая ситуация, безусловно, была виновата Адмиралтейств-коллегия. Однако часть ответственности остается и на Минихе: создание флотилии — это не приготовление обеда, оно требует времени.

Знакомство Миниха с флотилией закончилось так: старший морской начальник капитан Брант оказался болен, а другие офицеры на его требование, чтобы были готовы на своих судах к морскому походу, отвечали, что их флот в море показаться никак не может, суда годны только на Днепре и в Лимане. «И понеже, — писал Б.Х. Миних, — по моему рассуждению, благополучное произведение будущей кампании и все авантажи зависят от того, кто на море сильнее быть может, того ради всеподданнейше прошу указать о строении довольного числа годного флота, а понеже ныне уже время позднее, а расстояние от границ немалое, того ради я и с достальным войском следую к границам, куда прибыть надеюсь поздно».{200}

В результате с 3 сентября Днепровскую флотилию возглавил опытный моряк, вице-адмирал Н.А. Сенявин. Тем временем построенные в Брянске суда продолжали прибывать к Очакову, и к 1 октября Днепровская флотилия уже имела в Лимане 76 кончебасов и дубель-шлюпок. При грамотном использовании это была немалая сила (тем более что у турок уже были взяты 18 галер). Судьба же остальных 279 построенных в Брянске судов оказалась печальной: около 150 из них было оставлено у днепровских порогов по причине невозможности перевести их через пороги, а еще около 129 судов из-за мелководья и вовсе не дошли до порогов.

В начале октября к Очакову подошли турецкие галеры, но, обнаружив в лимане русскую флотилию, ушли. Во второй половине октября, когда стало известно об уходе русской армии из Очакова, турецкие войска (40 тыс. человек) осадили крепость. Но после неудачной попытки 28 октября взять ее штурмом они отступили к Бендерам. Стоит отметить, что даже с тем небольшим числом судов, которые были в ее составе у Очакова, Днепровская флотилия сумела оказать значимую помощь защитникам крепости: турки не решились на атаку с моря, а русские дубель-шлюпки постоянно обстреливали позиции противника вблизи крепостных укреплений.

Однако увиденное Б.Х. Минихом в Очакове ясно показало, что Днепровская флотилия остро нуждается как в судах, так и, еще больше, в профессиональных моряках. Те же, что имелись, к активным действиям явно не стремились. Впрочем, такая же картина была и в армии. Да и не только в ней: проявлять инициативу при Анне Иоанновне было невыгодно и даже опасно. По этой причине многое в реализации задуманных Минихом планов зависело теперь от него самого. Но он, похоже, играть первую скрипку не собирался. Кампания 1738 г. это наглядно подтвердила.

Тем не менее, осенью 1738 г. Б.Х. Миних в Полтаве встретился с Н.А. Сенявиным. В результате была достигнута договоренность о новом месте для верфи. В частности, Н.А. Сенявин выбрал в 64 км ниже порогов остров Верхний Хортицкий. Там была заложена Ново-Запорожская верфь, где должны были собираться построенные в Брянске крупные суда. Кроме того, военачальники договорились и о количестве и типах судов, требующихся для 1738 г. Так, по предложению Н.А. Сенявина, было определено построить только в качестве главных сил 3 прама, подобных трофейному «Элефанту»,[51] 70 галер (50 обычных и 20 конных) и 50 бригантин.{201} Это должна была быть весьма мощная сила, сопоставимая с галерным флотом Петра I на Балтике в годы Северной войны. Во всяком случае, планируемый галерный флот мог вполне обеспечить выполнение плана Б.Х. Миниха по нанесении удара по Константинополю. Не случайно генерал-фельдмаршал восторженно писал в Петербург: «…На вице-адмирала крепкую надежду иметь можно, что он порученное ему дело исправит, от приготовления же нового надежного флота зависит возможность принудить турок к миру, потому что я тогда могу за неприятельским флотом следовать и брать турецкие корабли, как крепости».{202}

И Наум Акимович Сенявин действительно заслуживал такой оценки. Предложенный им план был первым продуманным и обоснованным планом создания морского соединения в годы Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. Фактически речь шла о превращении Днепровской флотилии в галерный Черноморский флот, вполне пригодный как для переброски крупных соединений войск, так и, с учетом специфики турецкого флота в эти годы (он также в основном был гребным), для противодействия ему в прибрежных районах. Это подтверждалось и историческим опытом: в Северной войне 1700–1721 гг. галерный флот Петра I сыграл огромную роль не только в перевозках войск и нанесении ударов по территории самой Швеции, но и в победах как над гребными (Гангут, 1714 г.), так и над парусными (Гренгам, 1720 г.) эскадрами шведского флота.[52] Правда, для борьбы за море данные силы, безусловно, годились мало, да и в перспективе парусный флот был более предпочтителен, но с точки зрения решения текущей задачи предполагаемая сила являлась отнюдь не досужей затеей.[53] К тому же после Петра I в России уже не было столь масштабно мыслящего правителя.

Нельзя не отметить и роль самого Б.Х. Миниха в появлении этого плана развития Днепровской флотилии, С занятием Очакова генерал-фельдмаршал явно стал лучше понимать значение морской силы в борьбе с турками, высказав намерение совершить бросок на Константинополь. Правда, он, к сожалению, одновременно подтвердил и свои главные «болезни»: отсутствие заблаговременной подготовки операций, нежелание лично вкладываться в тот или иной проект, постоянную расплывчатость планов. В частности, уже осенью 1737 г. после формулирования плана удара по столице Османской империи Миних пишет о желании активно бороться с турецким флотом!

Экстракт из донесения Миниха Анне Иоанновне из Полтавы от 15 октября 1737 г.{203}

Сего октября 4 числа вице-адмирал Сенявин сюда прибыл, с которым, что касается до строения удобных к будущим операциям судов имели мы общее рассуждение, которое при сем всеподданнейше для всемилостивейшей апробации прилагаю: а потом он, вице-адмирал, отправлен для осмотра по указу В. В. места под строение верфи ниже порогов обще с генерал-квартирмистром Дебринем. И понеже на него вице-адмирала крепкую надежду иметь возможно, что он порученное ему дело исправит, а по моему мнению от единого приготовления сего нового надежного флота до окончания войны сильное неприятелю принуждение зависит, того для В. И. В. прошу ежели помянутое рассуждение от В. В. апробовано будет, всемилостивейше повелеть, дабы все к тому надлежащее по требованиям его, вице-адмирала, от коллегии Адмиралтейской отпускаемо было…

А что до повреждения при спуске через пороги малых, а паче больших галер и прочих судов касается, то в тех дубель-шлюпках и кончебасах, коих с 70 с бригадиром князем Барятинским и с полковником Хрипуновым в Буг прибыло, как я сам видел повреждения не было и от морских офицеров не объявлено, яко же оные хотя и при большой воде спущены, однако лежащие на фарватере каменья в то время еще очищены не были, а егда таковые мелкие суда будут построены заблаговременно и к порогам приведены, то без сомнения полою водой чрез оные будуг без повреждения, а паче по очищении ныне фарватера разжиганием каменьев спущены.

А большие суда при разборе на плоскодонных судах могут спущены быть… однако сколько возможно по указу В. И. В. верфь ниже порогов заложена, укреплена и леса приготовляемы и суда строены будут…

Рассуждение Б.Х. Миниха и вице-адмирала Н.А. Сенявина. Октябрь 1737 г.{204}

О строении к будущей кампании судов приняли в рассуждении следующее: 1) Что касается до прамов. то оные потребно строить: первое для постановления ко очищению крепостей Очаковской и Кинбурнской на фарватере и непропуску неприятеля в Лиман; второе, ради защищения флотилии от неприятельского флота, едва оная в море выйдет; а построить оных 3 прама такие, как взятый в 1714 году при Гангуте у шведов, на котором как вице-адмирал Сенявин представил от Гельсингфорса не только способным ветром, но и лавирами до Кронштадта он прибыл, который ныне стоит при Санкт-Петербурге вытащенный на берег в Кронверке а понеже оных прамов еще по указу… Петра I построено в Брянске 2 больших и 3 малых, из которых до порогов препровождено 3, а 2 больших имеются в Брянске, токмо оные суть плоскодонные и ко употреблению на море не способны, а способны для постановления на фарватере между Очакова и Кинбурна, из которых один хотя и велено как возможно препроводить ныне ниже порогов и отправить к Очакову, а другие препроводить будущей весной; того для помянутые 3 прама строить по мнению вице-адмирала Сенявина, а пропорциею по довольному рассмотрению Адмиралтейств-коллегий такие, кои б не только для защиты флотилии на море могли быть годны, но и для случающихся разных таковых обстоятельств, яко то случаются те обстоятельства, что может иногда случиться с флотилией идти в какую реку, а там найдутся неприятельские батареи, или в реку когда флотилия войдет, а сильный неприятельский флот пропустит и похочет отнять возвратный путь, то б можно оными и батареи сбить и неприятельский флот отбить.

Что касается до строения галер и прочих к транспорту войск морских судов, то ежели положить по числу войск от 15 до 20 человек, потребно по мнению вице-адмирала Сенявина построить галер 50 меньших 16-баночных, да 20 галер конных, таких как имеются в Санкт-Петербурге, да бригантинов русских 5.0, какие прежде строились в 1704 и в 1705 годах на реке Луге мастерами Меншиковым [и] шпаком и употреблялись в Остзее, и в действах на море безопасны, понеже на оных имеются палубы и гребли, и ходить могут не только способным, но и противным ветром лавируют, на которых всех морских судах как поварня, так и для возки пресной воды места, не так как на дубель-шлюпках имеется и провианта с довольствием на 2 месяца на имеющееся на оных войско положить можно; да к вышеписанным галерам и бригантинам на каждой сделать по одной 6-ти весельной шлюпке или ялботу; да при тех же галерах иметь для перевоза людей на берег 30 ботов таким манером, каковы сделаны были при 2 галерах, которые отправлены через Остзею в Мемель, как о всем том во мнении его вице-адмирала показано; и тако по вышеписанному на 50 галерах ежели положить по 250 будет 12.500 человек, а на 20 конных, полагая по тому ж числу, 5000 и несколько сот лошадей, на 50 бригантинах, полагая по 50, будет 2500, итого кроме морских служителей 20.000 человек, да несколько сот лошадей; а ежели по мнению вице-адмирала Сенявина построить еще транспортных судов на первое время хотя 100, таких в коих можно б было поставить лошадей по 12, то имеет быть еще в транспорте 1200 лошадей.

А хотя во Брянске по указу… Петра I 7 галер построено, из которых 4 и к порогам днепровским спущено, а 3 при Брянске имеются, токмо как известно, что оные плоскодонные и уже давно построены и к действию на море не способны, и для того вышепомянутое число оных не почитается… А к строению вышеписанных судов, показанных во мнении вице-адмирала Сенявина и по рассмотрению Адмиралтейств-коллегий число морских служителей и мастеровых работных людей надлежит выслать без всякого замедления, понеже и известно есть какое судов строение на Дону быть может, а морских служителей и мастеровых людей имеется там довольное число, а наипаче галерный мастер и галерные офицеры, кои к здешнему строению весьма потребны; имеющиеся там галеры до ныне стоят без употребления и впредь, по известию, за мелкостью тамошнего фарватера в море проходить не могут, того для требовать оных и прочих морских служителей об отпуске к здешнему строению, к чему употребить и контр-адмирала Дмитриева-Мамонова с прочими морскими служителями из Очакова…

А помянутую флотилию по общему нашему мнению большей частью строить в Брянске, где верфь имеется, готовый лес заготовляется и довольно по Десне оного и мастеровых и работных людей содержать способнее. А что по именному Е. И. В. указу велено для строения оной приискать удобное место ниже порогов, которое и велено изыскивать и осмотреть вице-адмиралу Сенявину обще с генерал-квартирмистром Дебринем немедленно, токмо оное к строению судов впредь будет угодно, а к будущей кампании всей флотилии строение производить там ради разных неудобностей не возможно…

Правда, вскоре стало ясно, что обеспечить Днепровскую флотилию нужным числом работников Петербургу не удастся.{205} Соответственно столь малого срока зимой 1737/1738 г, становилось просто недостаточно для выполнения такого объема работ. В результате последовало решение разделить постройку указанных судов на две партии: первая, в составе 2 прамов, 30 галер, 20 бригантин и 40 транспортных судов должна была быть закончена уже к весне 1738 г., а вторая — из одного прама, 40 галер, 30 бригантин, 10 транспортных судов — к осени того же года.{206} Такой поворот только подтвердил нереальность осуществления масштабных проектов с наскока и необходимость подготовки к ним. Тем не менее, на этот раз отсрочка должна была полностью окупиться, но события развернулись по-другому.

Кампания 1738 г. вместо приближения радужных перспектив вообще поставила крест на развитии Днепровской флотилии. Вначале все шло успешно: в январе — апреле 1738 г. для флотилии были построены 2 прама, 30 галер, 20 бригантин и до 660 прочих судов. В результате в районе Очакова — Кинбурна удалось сосредоточить 254 дубель-шлюпки и кончебаса, 40 казачьих лодок и около 300 прочих судов.{207} Однако эпидемия чумы, вспыхнувшая в этом районе, и провал наступления Б.Х. Миниха похоронили всякие планы использования флотилии. Кроме того, 24 мая 1738 г. умер и сам командующий флотилией Н.А. Сенявин, по праву бывший главным «двигателем» ее развития. В командование вновь вступил В.А. Дмитриев-Мамонов, который в сентябре 1738 г. отвел на своих судах гарнизоны Очакова и Кинбурна к Хортицкому острову и Усть-Самаре на Днепре.[54] Выход в Черное море по Днепру был вновь потерян Россией. Так печально закончилась попытка создания на Черном море галерного флота.

Состояние флотилии на Днепре для кампании 1738 г.{208}

1) Ниже порогов при Очакове, Кинбурне и других на Днепре постах находятся: 254 дубель-шлюпки и кончебаса, из которых несколько от штормов повреждены, однако ж оные починиваются… 40 запорожских лодок или больших ботов; 250 байдаков или барков, которые все на казармы и прочее строение в Очакове и Кинбурне разбираются; 50 шлюпок ординарных, дельялов и мелких ботов.

2) Ниже порогов, при Усть Самаре имеется судов, которые по вскрытии весною воды вниз спущены быть могут: 186 дубель-шлюпок и кончебасов, 2 малые галеры, 2 прама, 56 ординарных шлюпок, дельялов или ботиков.

3) При Переволочне и Мишурном Роге имеется для мостов на Днепре: 35 плашхоугов, 38 больших покрытых барок, 80 малых покрытых же барок, итого 153 судна.

4) У Брянска еще имеется: 5 больших галер, 2 больших прама, которые? судов ветхи и токмо под Киевом для прикрытия обеих крепостей со свободной стороны употреблены быть могут…

5) Сей зимы надобно из предложенной уже флотилии при Брянске построить… 2 прама по проекту господина вице-адмирала Сенявина, 10 галер для перевоза лошадей, 10 галер для транспорта войск и провианта, 100 шлюпок или гекботов. При вышеписанных судах 10 венецианских ботов и 50 запорожских ботов по той пропорции, что у казаков имеются.

6) Остальное число предложенной флотилии в предбудущем лете с лучшею свободностью построено быть может, а именно: 1 прам, 10 галер для транспорта лошадей, 30 галер о 16-ти банках, 30 бригантин, 60 ластовых судов, 20 венецианских ботов. При вышеписанных судах 500 байдаков с прочими ластовыми судами для транспорта лошадей и провианта.

Кампания же 1739 г. в судьбе Днепровской флотилии вообще стала примером грандиозного провала всех действий морских сил России в этой войне. Кроме того, ее итог можно смело сопоставить и с общим итогом всей Русско-турецкой войны 1735–1739 гг.: огромные затраты при отсутствии результата. Вначале флотилия продолжала нести потери от чумы и прочих заболеваний. В частности, в январе 1739 г. от чумы умер сменивший Н.А. Сенявина контр-адмирал В.А. Дмитриев-Мамонов. В командование вступил капитан полковничьего ранга Я.С. Барш, произведенный вскоре в контр-адмиралы. Между тем, суда флотилии, построенные из сырого леса, гнили. Экипаж испытывал острую нужду практически во всем. Правда, до своей кончины В.А. Дмитриев-Мамонов в январе 1739 г. распорядился выдавать матросам бесполезно гниющий под дождями на берегу морской провиант из расчета половинной дневной его порции. Но 1 июня последовало распоряжение Миниха вычитать у них из жалованья его стоимость, и выдачу морского провианта пришлось прекратить. Следствием стал новый рост заболеваемости среди моряков: к августу 1739 г. из 1303 морских чинов флотилии Я.С. Барша 562 были больны. Естественно, что в такой ситуации поддерживать боеготовность флотилии, к тому же разбросанной по 12 пунктам, было уже невозможно.

Между тем, в августе Б.Х. Миних неожиданно распорядился провести силами флотилии экспедицию на Аккерман. Неподготовленная, да еще и совпавшая со штормовой погодой на Черном море, она естественно закончилась провалом. Как только отобранные для экспедиции суда с десантниками на борту 24 августа вышли из Очаковского лимана, они попали в сильный шторм и из-за открывшихся сильных течей вынуждены были повернуть обратно.

Далее Днепровская флотилия начала агонизировать. Вот что писал по этому поводу Я.С. Барш: «…Оная флотилия в немалом числе судов состоит, точию для самых нужнейших случаев, яко то есть атаки неприятельских эскадр или каких при море лежащих крепостей весьма безнадежна…». Далее шло перечисление пришедших в негодность судов. Кроме того, Барш четко указывал и на то, что после оставления Очакова в 1738 г. базироваться его флотилии просто негде. Однако увлеченный победами на суше Миних просто забыл о ней.

Агонию теперь уже полностью небоеспособной и соответственно бесполезной флотилии решился прекратить генерал-фельдмаршал П.П. Ласси, принявший командование войсками в этом районе после своего возвращения к Днепру от Перекопа. Он посоветовал просто ликвидировать флотилию, не имевшую места для базирования, еле державшуюся на воде и уже неспособную вернуться через пороги. Фактически это и было предписано последовавшим после заключения мира с Турцией императорским указом от 15 октября 1739 г., говорившем об упразднении Днепровской флотилии.

В заключение нельзя не отметить один эпизод. 2 сентября 1739 г. две шлюпки с запорожскими казаками, посланные из устья Днепра в Днепровско-Бугский лиман для разведки неприятельских сил при реке Березани, захватили турецкий кончебас и 25 пленных. Таким образом, казаки оставались верными себе, показав, что даже со шлюпками можно добиться успеха. Нужны лишь соответствующие подготовка и желание. Однако очень часто российским военным и историкам проще сослаться на трудности, объясняя очередную неудачу в ходе военных действий.

Таким образом, вся история Днепровской флотилии в 1736–1739 гг. свелась, к сожалению, к излишне частой в России формуле организации всевозможных мероприятий: подготовка в последнюю минуту, значительные затраты, ничтожный результат. Иными словами, ошибок при создании Днепровской флотилии было еще больше, чем на Дону.

Какой же итог попытке морских действий в войне 1735–1739 гг. можно подвести? Война, несмотря на все неудачи Донской и Днепровской флотилий, тем не менее весьма показательно продемонстрировала значение морской составляющей для победы над Турцией, заодно раскрыв новые горизонты. Во всяком случае необходимость морской поддержки хотя бы на Азовском море стала совершенно очевидной.[55] Без нее было очень сложно занять и оборонять Азов и дельту Дона (опыт кампаний 1736 и 1739 гг.), владение которыми означало выход на Азовское море и прикрытие десантоопасного направления. Еще сложнее без содействия с моря было занять и удержать Крым (опыт кампаний 1736–1738 гг.). Здесь наличие флотилии позволяло в значительной степени решить вопрос обеспечения войск в Крыму и открывало возможности для прорыва в Крым не только через Перекоп с его внушительными укреплениями. Так, в 1737 г. Донская флотилия П.П. Бредаля, занимаясь снабжением армии П.П. Ласси продовольствием и водой, также обеспечила ее переправу через Сиваш на Арабатскую стрелку, что стало абсолютно неожиданно для крымских татар. Лишение такой поддержки во многом предрешило неудачу этого похода П.П. Ласси в Крым.{209} Наконец, наличие морских сил позволяло провести экспедицию и против Константинополя.

Однако тот же опыт обозначил и ряд серьезных проблем. Во-первых, для успешной организации и использования морских соединений обязательно нужна была яркая, самостоятельная личность, способная действовать нестандартно; во-вторых, этой личности крайне важно было предоставить возможность действовать свободно; в-третьих, нужно было найти тип судов, способных противостоять на Азовском и Черном морях турецкому флоту, использовавшему как гребные суда, так и линейные корабли. Последняя проблема настолько остро доминирует во всех материалах войны 1735–1739 гг., что создается впечатление ее непреодолимости. С одной стороны, военные лодки и боты имели весьма ограниченные возможности, а с другой — построить сколько-нибудь крупные суда, как казалось, не позволяли гидрографические условия Дона (особенно его дельты) и Таганрогского залива. Даже галеры, по мнению П.П. Бредаля и офицеров его флотилии, было очень сложно вывести из Дона в Азовское море. Проблемой являлось и определение места базирования судов на Азовском море.

Так что успешный опыт борьбы против Турции на море имелся, причем немалый. Более того, турок пока удавалось бить фактически только при стремительных и внезапных ударах с моря или при совместных действиях с суши и моря. Сугубо сухопутные мероприятия терпели неудачу: походы В.В. Голицына, первый Азовский поход Петра I в 1695 г. и его же Прутский поход 1711 г., наконец, походы Б.Х. Миниха и П.П. Ласси в 1736–1738 гг. Ну а то, что Азовский флот Петра I в итоге оказался дорогим и использовался недостаточно, еще не дает повода делать вывод о второстепенности морской силы.

* * *

Вернемся к событиям осени 1768 г. Итак, 25 сентября Турция объявила России войну. В свою очередь, Российский императорский двор 8 ноября (сразу по получении известий) обратился с декларацией ко всем европейским державам в связи с арестом своего министра в Константинополе A.M. Обрескова (Турция объявила войну этим действием). В ней, в частности, говорилось, что Екатерина II «противу истинной склонности своей» намерена употребить дарованные ей «от Бога силы в отмщение» и в доставление России «полного и публичного удовлетворения», чем было подчеркнуто, что Российское государство стало жертвой агрессии.{210} А 18 ноября того же года был обнародован уже манифест Екатерины II о начале войны с Оттоманской Портой.{211},[56] На этом юридические формальности закончились.

Хотя, как мы отмечали выше, для России война оказалась несвоевременной, Екатерина II восприняла ее не только абсолютно спокойно, но и с большим оптимизмом. Более того, она, несмотря на сложное положение страны, с самого начала решила вести войну до победного конца, то есть до решения черноморской проблемы. Об этом говорит целый ряд фактов. Уже 4 ноября 1768 г. был создан Совет при высочайшем дворе. В его первый состав вошли генерал-аншеф князь A.M. Голицын, глава Коллегии иностранных дел граф Н.И. Панин, глава Военной коллегии граф З.Г. Чернышев, генерал-аншеф граф П.И. Панин, генерал-аншеф князь М.Н. Волконский, генерал-фельдцейхмейстер граф Г.Г. Орлов, генерал-прокурор князь А.А. Вяземский и генерал-фельдмаршал граф К.Г. Разумовский. Уже на первом заседании З.Г. Чернышев зачитал основные выводы из Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. и было принято решение вести войну против Турции только наступательную.{212} Более того, Г.Г. Орлов поднял вопрос о том, «не можно ли послать, под видом вояжа, в Средиземное море несколько судов и оттуда учинить диверсию неприятелю (курсив наш. — Авт.)».{213} Правда, как мы указывали выше, данный проект, скорее всего, начал рассматриваться еще в 1763–1765 гг., когда с разведывательными целями в Средиземное море совершил плавание фрегат «Надежда Благополучия», а греки на русской службе ездили в Грецию.{214} Но и в этом случае он нуждался в официальном оформлении, которое при любом раскладе и сделал Г.Г. Орлов 4 ноября, внеся указанное выше предложение на рассмотрение Совета. В результате проект был поддержан и правительство приступило к его реализации.

Граф Г.Г. Орлов. Генерал-фельдцейхмейстер. Мраморный бюст работы Ф.И. Шубина

Члены Совета при Высочайшем дворе в 1768–1774 гг.
Член Совета Основная должность Время участия в работе Совета
Граф Н.И. Панин Глава Коллегии иностранных дел 1768–1774 гг.
Граф Г.Г. Орлов Генерал-фельдцейхмейстер 1768–1774 гг.
Князь А.А. Вяземский Генерал-прокурор 1768–1774 гг.
Граф З.Г. Чернышев Глава Военной коллегии 1768–1774 гг.
Граф К.Г. Разумовский Генерал-фельдмаршал 1768–1774 гг.
Князь A.M. Голицын Генерал-аншеф, с 1769 г. генерал-фельдмаршал 1768–1774 гг.
Князь М.Н. Волконский Генерал-аншеф 1768–1769,1771–1774 гг.
Граф П.И. Панин Генерал-аншеф 1768–1769 гг.
Граф И.Г. Чернышев Вице-президент Адмиралтейств-коллегий 1770–1774 гг.
Г.А. Потемкин Генерал-аншеф, вице-президент Военной коллегии 1774 г.

Для справки. Коснувшись вопросов организации Архипелагской экспедиции, нельзя не затронуть и проблему добросовестности современных историков, пытающихся «ввести в научный оборот» хорошо известные факты. Так, в книге «Балтийский флот в период правления Екатерины II» доктор исторических наук Г.А. Гребенщикова, чтобы обосновать свои претензии на введение в научный оборот того факта, что идею послать эскадру с Балтики в Архипелаг подал Григорий Григорьевич Орлов, вместо тщательного историографического анализа ограничивается полемикой с одним лишь Г.А. Саниным, приписывавшим данную идею Алексею Григорьевичу Орлову. Но есть ли у Г.А. Гребенщиковой основания для таких претензий?

Справедливости ради заметим, что публикация архивных материалов сама по себе является введением их в научный оборот, между тем «Архив Государственного Совета»,{215} на страницах которого фигурирует сделанное Григорием Григорьевичем Орловым предложение, был опубликован в 1869 г. и находится в целом ряде библиотек. Более того, данный факт как со ссылками на «Архив…», так и без них достаточно широко использовался отечественными историками. На него указывал крупный дореволюционный историк А.Г. Брикнер. В его книге «История Екатерины Второй», изданной в 1885 г., сказано: «Тотчас после разрыва с Турцией возникла мысль об архипелагской экспедиции. Григорий Орлов первый заговорил об этом проекте в Государственном Совете, настаивая на том, чтобы целью войны было свободное мореплавание на Черном море».{216}

А вот что писал об этом в 1900 г. видный историк флота В.Ф. Головачев: «Так же как многие другие смелые современные планы, мысль “Морейской экспедиции” всецело принадлежала нашему тогдашнему генерал-фельдцейхмейстеру графу Григорию Григорьевичу Орлову, — об этом очень определенно свидетельствует нам “Архив” нашего Государственного Совета».{217}

Указывают на данный факт и наши современники. П.В. Перминов в книге «Посол III класса» пишет: «4 ноября в десятом часу утра во дворец начали съезжаться вызванные специальными повестками члены Совета. Никита Иванович Панин вошел в приемный зал, когда все уже были в сборе. Ждали только Григория Григорьевича Орлова… Довольный тем, что последнее слово осталось за ним, Никита Иванович впоследствии и припомнить не мог, когда Орлов начал разговор о посылке российских судов в Средиземное море. Мысль о том, чтобы учинить туркам диверсию с островов греческого Архипелага, показалась ему настолько вздорной, что он только хмыкнул про себя: “Авантюрист” — и думать про орловское чудачество забыл. Однако уже через два дня, когда Совет собрался вновь, оказалось, что предложение Орлова о направлении экспедиции в Архипелаги было занесено в журнал прошедшего заседания…».{218}

В 1996 г. вышла в свет книга И.А. Заичкинаи И.Н. Почкаева «Екатерининские орлы»,{219} в которой на страницах главы, посвященной ГГ. Орлову, сказано: «В первую войну с Турцией Григорий Орлов не принимал непосредственного участия в военных действиях, но имел определенное влияние на весь ход кампании, находясь безотлучно при императрице. У него была определенная самостоятельная точка зрения о политике на Востоке, и по широте замыслов он был достойным предшественником князя Тавриды — Григория Потемкина. 18 ноября 1768 г. вышел манифест о войне с Турцией. Незадолго перед этим был утвержден Совет, в который вошел и Григорий Орлов. На первом же заседании под председательством самой императрицы Орлов предложил Совету: “Не можно ли послать, под видом вояжа, в Средиземное море несколько судов и оттуда учинить диверсию неприятелю, но чтоб сие сделано было с согласия английского двора”.{220} Императрица одобрила это предложение и разрешила составить план действия…».{221}

Наконец, в своей книге «Георгиевские кавалеры под Андреевским флагом», изданной в 2002 г., Н.В. Скрицкий пишет: «В России 4 ноября 1768 года на первом заседании Государственного Совета, созданного с началом войны, граф Г.Г. Орлов предложил послать отряд судов на Средиземное море, чтобы провести диверсию в тыл Турции».{222}

В завершение сравним цитируемый ГА. Гребенщиковой по архивным материалам текст, касающийся предложения Г.Г. Орлова, и опубликованный в «Архиве Государственного Совета» и «Рассказах по Русской истории». У ГА. Гребенщиковой, со ссылкой на РГИА, говорится: «не нужно ли послать под видом вояжа в Средиземное море несколько судов, а оттуда учинить диверсию неприятелю, но чтоб сие сделано было с согласия английского Двора». Между тем, как в «Архиве Государственного Совета» и «Рассказах по Русской истории» фигурирует: «не можно ли послать под видом вояжа в Средиземное море несколько судов и оттуда учинить диверсию неприятелю, но чтоб сие сделано было с согласия английского Двора».{223} Заслуживающих комментария смысловых отличий нет. Нам представляется, что тот путь, на который встала Г.А. Гребенщикова, не упомянувшая ни одной из вышеперечисленных работ, чтобы создать видимость собственного открытия, едва ли заслуживает положительной оценки.

О том, насколько решительными были шаги Екатерины II, ярко свидетельствуют ее письма сановникам. Вот что она, например, писала П.С. Салтыкову, сообщая о начале войны: «Возвратись первого числа ноября из Царского Села, где я имела оспу, во время которой запрещено было производить дела, нашла я здесь полученное известие о заарестовании моего резидента Обрескова в Цареграде, каковой поступок не инако мог принят быть как объявление войны; итак, нашла я за необходимое приказать нашему войску собираться в назначенные места, команды же я поручила двум старшим генералам, т. е. главной армии князю Голицыну, а другой графу Румянцеву; дай Боже первому счастье отцовское, а другому также всякое благополучие! Если б я турок боялась, так мой выбор пал на покрытого лаврами фельдмаршала Салтыкова; но в рассуждении великих беспокойствий сей войны я рассудила от обременения по беречь лета сего именитого воина, без того довольно имеющего славы. Я совершенно уверена, что на кого из моих генералов ни пал бы мой выбор, всякий бы лучше был соперника визиря, которого неприятель нарядил. На начинающего Бог! Бог же видит, что не я зачала; не первый раз России побеждать врагов; опасных побеждала и не в таких обстоятельствах, как ныне находится (курсив наш. — Авт.)…».{224}

Еще более грозными были слова императрицы в письмах И.Г. Чернышеву — русскому послу в Лондоне. Так, в письме от 14 декабря 1768 г. значилось: «Туркам с французами заблагорассудилось разбудить кота, который спал; я сей кот, который им обещает дать себя знать, дабы память не скоро исчезла». А буквально через несколько дней (20 декабря) Екатерина II добавила: «Я нахожу, что, порешив с мирным трактатом, чувствуешь себя свободно от большой тяжести, которая давит собою воображение… Теперь же я спокойна, могу делать что хочу, а Россия, вы знаете, может в значительной степени, а Екатерина II также иногда воображает себе всякого рода испанские замки, и вот ничто ея не стесняет, и вот разбудили спавшего кота, и вот кошка бросилась на мышей, и вот смотрите, что вы увидите, и вот о нас заговорят, и вот мы зададим такого звону, какого от нас не ожидали, и вот турки побиты… и вот много болтовни, прощайте милостивый государь».{225} Наконец, известному французскому мыслителю Ф. Вольтеру она писала: «Не знаю, есть ли у Мустафы (султана. — Авт.) ум, но имею основание думать, что он говорит: Магомет, закрой глаза! Когда он хочет предпринять против соседей несправедливые войны, не имея к тому никакого повода. Если эта война будет успешна для нас, то я буду многим обязана Мустафе и его приверженцам, потому что они мне доставят славу, о которой я не помышляла».{226} Кстати, столь уверенное поведение Екатерины II, видимо, имело еще одну точку опоры — проведенные в 1762–1768 гг. реформы вооруженных сил.

Однако военные действия в 1768 г. так и не начались. Со стороны России это имело объективное объяснение: страна не была полностью подготовлена, только начинались сосредоточение сил и разработка планов. Этим же занималась и Турция, хотя она сама объявила войну и желала воспользоваться неготовностью России, чтобы достичь быстрых успехов. На деле же турки оказались не готовыми к открытию военных действий в 1768 г.{227} В итоге боевые действия открыл новый набег крымских татар в январе-феврале 1769 г. Он стал и последним их набегом на русские земли.

Таким образом, осень 1768 г. ушла на выработку планов на кампанию 1769 г. Турция планировала ярко выраженные наступательные действия. Турецкое командование, рассчитывая на помощь польских конфедератов, решило нанести главный удар из района Хотина на Варшаву, после чего действовать на Киев и Смоленск. Войскам крымского хана нужно было сковать русские войска, расположенные на Украине, а еще одна турецкая армия должна была нанести удар через Северный Кавказ на Астрахань. Для этого намечался десант в районе Азова.{228}

Россия также планировала наступательные действия, но пока более ограниченные по масштабу. Первая армия A.M. Голицына должна была овладеть Хотином и сорвать турецкое наступление. Второй же армии ПА- Румянцева предписывалось оказывать ей содействие. При этом Румянцев должен был как можно быстрее обеспечить занятие Азова (это было крайне важно для получения выхода из Дона и прикрытия фланга от возможного турецкого десанта). Оказывать ему содействие в этом предстояло создаваемой на Дону флотилии. Решение о необходимости занять Азов и участии в этом флотилии приняли еще 12 ноября 1768 г. А 9 января 1769 г. на Совете рассмотрели вопрос и об овладении Таганрогом.{229} Таким образом, при разработке своих планов Российское правительство с самого начала полностью использовало положения, вытекавшие из накопленного опыта русско-турецкой борьбы (здесь нужно отметить, что опыт Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. пристально рассматривался на целом ряде заседаний Высочайшего Совета в ноябре 1768 г.). Во-первых, главным театром военных действий против Турции для русской армии сразу же определили Балканский (Дунайский), а во-вторых, учредили Донскую экспедицию (Азовскую флотилию), первой и главной задачей которой стало содействие русским войскам в овладении Азовским побережьем и Крымом.{230} Последнее, таким образом, свидетельствует о постановке Россией цели занять Крым с самого начала войны, хотя в 1768 г. это и не было открыто сформулировано.

Кроме того, в это же время было принято еще одно очень важное решение, рассчитанное на будущие наступательные действия и принесшее России значительную пользу: речь идет о высказанном еще 4 ноября предложении графа Г.Г. Орлова, трансформировавшемся в решение направить эскадру Балтийского флота в Средиземное море для диверсии в тылу Османской империи и отвлечения ее сил с Дуная и Черного моря.{231} Была проведена проработка проекта; и 5 марта 1769 г. определен состав Архипелагской эскадры, а 20 марта 1769 г. командование ею поручено Г.А. Спиридову.

Указ Екатерины II Адмиралтейств-коллегий от 20 марта 1769 г.{232}

Мы поручили Нашему вице-адмиралу Спиридову некоторую экспедицию, чего ради Адмиралтейская коллегия имеет к споспешествованию оной чинить ему по его требованиям всевозможные вспоможения.

Определилась в ноябре 1768 г. Россия и с первыми политическими целями войны. Они были сформулированы уже на втором (состоявшемся 6 ноября 1768 г.) заседании созданного Совета при высочайшем дворе и в самом общем виде пока выглядели так: Россия должна была «…удержать свободное мореплавание на Черном море, а для того еще во время войны стараться о учреждении порта и крепости».{233} Иными словами, здесь речь шла только о получении выхода на Черное море — это была своеобразная программа-минимум: в Петербурге прекрасно понимали всю сложность предстоящей войны и, помня неудачи прошлых кампаний, пока не спешили открыто ставить большие задачи. Фактически же получение доступа в Черное море могло означать тот или иной вариант контроля над Крымом и его портами или хотя бы одним портом.

О том, насколько важна была Азовская флотилия для Петербургского кабинета (а следовательно, и о том, какое значение сразу же придавалось занятию Крымского полуострова, к овладению которым Петербург, как видим, стал готовиться с самого начала войны, на первых порах скрытно), хорошо говорит тот факт, что ее создание было начато еще до ответного объявления войны Турции. 6 ноября 1768 г., уже на упомянутом выше втором заседании Высочайшего Совета, когда был решен вопрос о первых официальных целях войны, Г.Г. Орлов выдвинул идею заведения мореходных судов, после чего зачитал описание о лесах, на что Екатерина II «благоволила объявить свое соизволение об учреждении экспедиции».{234} Фактически это было решение об учреждении донской экспедиции. Однако сразу же встал вопрос о том, кому это дело поручить. Ведь создавать морскую силу на южных морях предстояло в крайне сложных условиях. Здесь требовался опытный и достаточно молодой (чтобы выдержать большие нагрузки и непростые климатические условия) руководитель в адмиральском чине.

Выбор был невелик. В русском флоте в это время числились следующие флагманы: адмирал С.И. Мордвинов, вице-адмиралы А.И. Нагаев и Г.А. Спиридов, контр-адмиралы И.П. Зиновьев, П.П. Андерсон и А.Н. Сенявин и капитан генерал-майорского ранга А.В. Елманов.{235}

С.И. Мордвинов отпадал сразу же, по возрасту, чину и положению. Вице-адмирал А.И. Нагаев и контр-адмирал И.П. Зиновьев также были уже в почтенном возрасте: первый начал служить в 1715, второй — в 1716 гг.! Г.А. Спиридова собирались использовать для других целей. Оставались П.П. Андерсон и А.Н. Сенявин. Екатерина остановилась на Сенявине. Он был сравнительно молод (1716 года рождения), имел большой опыт, в том числе плавания в южных морях, и был в звании контр-адмирала. В 1768 г. Екатерина посетила возглавляемую им Кронштадтскую эскадру и, очевидно, осталась довольна увиденным. Имел А.Н. Сенявин и связи при дворе. Ну и, кроме того, он был сыном НА. Сенявина — знаменитого петровского адмирала, стоявшего у истоков Балтийского флота и одержавшего первую победу русского корабельного флота при Эзеле 24 мая 1719 г. Екатерина же, стремясь быть последовательницей Петра I, решила и в заведении на южных морях русских морских сил проявить преемственность, отдав руководство сыну петровского адмирала.

Уже 7 ноября 1768 г. Екатерина II повелела контр-адмиралу А.Н. Сенявину провести в Адмиралтейств-коллегий совет по организации донской экспедиции, а 9 ноября своим указом официально поручила ее ему (эта экспедиция и стала Азовской флотилией). В высочайшем указе Адмиралтейств-коллегий от 9 ноября 1768 г., в частности, значилось: «Повелеваем контр-адмиралу Сенявину давать из оной коллегии все сведения и справки, каких он требовать будет и сверх того о порученной от нас ему Донской экспедиции иметь коллегии обще с ним рассуждения (курсив наш. — Авт.)».{236} Таким образом, 9 ноября 1768 г. стало днем рождения Азовской флотилии.

Для полноты картины учреждения этой флотилии укажем на основные документы, связанные с ее организацией. 18 ноября 1768 г. Екатерина II подписала два документа, адресованных Адмиралтейств-коллегий. В первом говорилось: «Находящиеся в Павловске (здесь ошибка: речь идет об Икорце) зачатые 5 прамов повелеваем Нашей коллегии не упуская времени окончить, построя к ним потребное число мелких судов; да сверх того весною доставить до Черкасска до 60 вооруженных лодок».{237}Фактически это был первый корабельный штат флотилии. Что же касается второго документа, то в нем, во-первых, предписывалось «отправить генерал-кригс-комиссара Селиванова в Тавров и прочие тамошние адмиралтейства для приготовления там лесов к строению судов разной величины и для возобновления как нужных магазинов, так и прочих потребных строений», а во-вторых, «употребить оной коллегии всевозможное старание примыслить род вооруженных военных судов, коими бы против тамошних морских судов с пользою действовать могли».{238} То есть указывалось, что первый штат промежуточный, и нужны корабли для действий на море. А поскольку «тамошние морские суда» — это линейные корабли, фрегаты и галеры турецкого флота, то и для действий против них требовались достаточно сильные суда. А это уже шаг к полноценному флоту!

Д.Н. Сенявин. Адмирал русского флота. Художник Ф. Рокотов

Исходя из первого штата кораблей, А.Н. Сенявин уже 27 ноября 1768 г. представил в Адмиралтейств-коллегию список личного состава, необходимого для укомплектования 5 прамов и 60 лодок. В нем значилось 908 служителей, в том числе 424 морских и 271 артиллерийский служитель на прамы и 213 морских служителей на лодки.{239} 29 ноября список был высочайше утвержден с увеличением до 943 служителя. Кроме того, в состав флотилии откомандировывались 5 рот морских батальонных служителей. Как значилось в указе Екатерины II, «людей командировать по ведомости контр-адмирала Сенявина, которых ныне же отдать в ево команду».{240} Таким образом, первый штат личного состава флотилии насчитывал 1697 человек.

Наконец, 7 января 1769 г. Екатерина II подписала еще один указ А.Н. Сенявину: «Как уже Мы предприняли будущею весной занять Азов, и к тому все сухопутные распоряжения нами учинены и поручены под ведение нашему генералу графу Румянцеву, то и по морской порученной уже от нас вам экспедиции повелеваем вам действовать по его же графа Румянцева требованию или кто от него главным над всею сею экспедициею определен будет. Вам же поручаем в команду и генерала кригскомиссара Селиванова с его комиссиею. Чего ради имеете вы сию морскую экспедицию так распорядить, чтоб к будущей весне все к предписанному месту притти могло…».{241} Как видим, здесь формулируются первая боевая задача флотилии, подчиненность ее в вопросах боевой деятельности П.А. Румянцеву, а также подчинение самому Сенявину судостроения в рамках флотилии.

Однако решение о получении одного из портов на Черном море и о поиске для Азовской флотилии типа кораблей, способных противостоять на море турецким линейным кораблям и фрегатам (а также ясно отмеченные в письмах А.Н. Сенявина в первой половине 1769 г. планы относительно Крымского полуострова), позволяют указать и вторую задачу Азовской флотилии — помощь армии в овладении Крымом.

Позднее, 10 ноября 1769 г., Екатерина II отдаст в распоряжение А.Н. Сенявина и восстановление Таганрогской гавани. Таковы были основные организационные документы по Азовской флотилии.

Нужно сказать еще об одном: поскольку создание данной флотилии стало первым этапом в истории русского Черноморского флота, фактически эта дата является и днем рождения этого флота. Да и первые проекты корабельных штатов флотилии, включавшие до 10 фрегатов, а также разработку проекта «новоизобретенных» кораблей, получивших, хоть и с приставкой, но наименование кораблей, присваивавшееся тогда мощнейшим боевым единицам флотов, позволяют говорить о желании правительства России изначально видеть в экспедиции нечто большее, чем флотилия.

И первой задачей организовываемой флотилии, как сказано выше, стало содействие войскам в занятии Азова и Крыма. Между тем, создавать Азовскую флотилию предстояло в очень сложных условиях: у России в это время не было на южных морях ни кораблей, ни баз, ни верфей, ни даже выхода к побережью. Имелись лишь полуразрушенные Тавровская, Павловская и Икорецкая верфи на Дону и его притоках, да 5 недостроенных с 1739 г. 44-пушечных прамов на последней. К этому добавлялись сложнейшие гидрографические и природно-климатические условия данного региона. Кроме того, мелководность Дона, и особенно его дельты, как вполне обоснованно считалось в 1768 г. исходя из опыта Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., не позволяли строить здесь сколько-нибудь крупные суда. А с одними вооруженными лодками и палубными ботами серьезно воевать на море было крайне трудно. Тем не менее, несмотря на все указанные трудности, задача состояла в как можно более быстрой подготовке флотилии к выполнению первой и главной задачи ее создания. Время шло, и затягивать с исполнением было невозможно. Так началась эпопея строительства и деятельности Азовской флотилии в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг.

При рассмотрении всех указанных выше мер, принятых Екатериной II, четко вырисовывается масштабность скрытого пока за скромной официальной формулировкой конечной цели плана войны. О нем императрица так написала И.Г. Чернышеву 17 апреля 1769 г.: «Много мне пушек надобно, я турецкую империю подпаливаю с четырех углов; не знаю, загорится ли и сгорит ли, но то ведаю, что со времени начатия их не было еще употреблено противу их толиких хлопот и забот…».{242} Речь, таким образом, шла об ударе по Турции с нескольких направлений, одним из которых четко прослеживается Азовское.

В заключение необходимо хотя бы кратко остановиться на гидрографических и климатических условиях создания Азовской флотилии, поскольку их роль была достаточно велика. Сначала рассмотрим гидрографические.{243} От них зависело и то, какими кораблями могла располагать Азовская флотилия, и условия их строительства до введения в строй. Такая роль данного фактора обусловливалась тем, что районом, где велось строительство судов флотилии А.Н. Сенявина во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., являлись река Дон с притоками и Таганрогский залив. В 1768 г. это был единственный район, где Россия могла выйти на южные моря, в частности Азовское. (Могла — потому что в это время прямого выхода из Дона на Азовское море у нее еще не было. Для этого нужно было занять Азов и Таганрог. Однако в том, что вопрос выхода на это море будет быстро и успешно решен, в Петербурге не сомневались. Так оно и получилось в начале 1769 г.)

Вначале остановимся на характеристике Дона. Эта река берет свое начало на восточных склонах Среднерусской возвышенности и впадает в Таганрогский залив. В верховьях Дона русло реки извилистое с многочисленными перекатами. В этой его части еще с петровских времен находилась Тавровская верфь, непосредственно расположенная в месте впадения реки Тавровки в реку Воронеж, которая, в свою очередь, является левым притоком Дона (данную верфь восстановили в 1769 г., но в конце того же года закрыли в связи с выяснившейся сложностью проводки отсюда даже не нагруженных вооруженных лодок). Если в верховьях Дон течет в довольно узкой долине, то в его среднем течении долина значительно расширяется. Здесь в Дон впадает значительное число небольших притоков, на двух из которых располагались верфи Азовской флотилии: Икорецкая на реке Икорец (эта река впадает в Дон практически на границе его верхнего и среднего течений) и Новохоперская на реке Хо-пер. (Хопер — крупный приток Дона, впадает в него слева. Русло реки очень извилистое и образует множество излучин, затонов и стариц. Течение у нее достаточно медленное; на реке много перекатов.) Первая из этих верфей была восстановлена в 1769 г., фактически же прекратила существование в 1770 г.; что касается второй, то она была воссоздана в 1770 г. согласно решению о постройке фрегатов на Дону и функционировала после Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.

В среднем течении Дона находилась еще одна верфь — Новопавловская, но располагалась она уже непосредственно на берегу этой реки. Эта верфь находилась в городе Павловск, и о ее существовании было известно еще с петровских времен, но к 1769 г. она пребывала в полуразрушенном состоянии. Была воссоздана в 1769 г. (почему и стала называться Новопавловской) для нужд строительства «новоизобретенных» кораблей, после того как выяснилась опасность для спуска судов даже со средней осадкой на Икорецкой верфи. Функционировала и после 1774 г.

Таким образом, три важнейшие верфи Азовской флотилии располагались в среднем течении Дона. Оттуда до Азовского моря кораблям предстоял длинный и трудный путь. Так, только от Новопавловской верфи до крепости Святого Дмитрия Ростовского (теперь Ростов-на-Дону) около 1095 верст, но до Азовского моря им нужно было еще пройти дельту Дона!{244}

С точки зрения гидрографии Дон являлся сложной рекой. Малые уклоны обусловливали очень медленное течение. Но не только оно представляло серьезную проблему для проводки судов. На этой реке, при ее мелководности, были еще и многочисленные перекаты и отмели. Практически даже суда с небольшим водоизмещением могли пройти по Дону только в течение весны — начала лета, то есть при «большой воде» — половодье, образовывавшемся в результате таяния снегов (у Дона преимущественно снеговое питание). В рассматриваемый нами период Дон в своем среднем течении вскрывался обычно во второй половине марта (так, в 1769 г., в районе Икорца — Павловска он вскрылся 28 марта{245}).

Но довести, даже с такими трудностями, построенные суда до крепости Святого Дмитрия Ростовского составляло только половину дела. Впереди была еще дельта Дона, а она создавала еще большие сложности. Такая же мелководная, с проходом для судов к Азовскому морю только по реке Кутюрьме (одному из рукавов дельты Дона), которая заканчивалась очень мелководным баром, преграждавшим путь в Таганрогский залив, она являлась серьезным испытанием для моряков. Поданным 1738 г. (более свежих сведений в 1768 г. не было, но проведенные в 1769–1770 гг. исследования практически полностью подтвердили указанные данные, даже с отклонением в худшую сторону), глубина в районе бара при обычном уровне воды составляла 5–2,5 футов.{246} Промеры 1769 г. дали еще более удручающие результаты — обычная глубина на баре составляла всего 3,5 фута.{247}

Далее уже начинались сложности, связанные с гидрографическими условиями Таганрогского залива. По данным того же 1738 г., от бара в устье Дона на протяжении 20 верст в Таганрогском заливе (до самого Таганрога) также тянулось мелководье с глубинами от 5 до 7 футов.{248} Что касается Таганрогской гавани, а для действий флотилии АН. Сенявина на Азовском море другой гавани быть не могло (это Сенявин понял еще находясь в Петербурге, и по прибытии к флотилии при первой же возможности совершил поездку для ее осмотра), поскольку дельта Дона в этом качестве абсолютно не годилась из-за своей мелководности и бара, — то, по данным 1738 г., глубина в ней самой была 4,5–5 футов, а входа — 7 футов.{249} К тому же при ее осмотре в феврале 1769 г. выяснилось, что «гавань была близ крепости разоренная, засыпанная землей, а с моря занесена всяким дрязгом».{250} Таким образом, чтобы использовать Таганрогскую гавань, ее нужно было практически заново воссоздать. Но такая задача была вполне разрешимой.

Дальше в море от Таганрога, по данным все того же 1738 г., также тянулись небольшие глубины. От входа в Таганрогскую гавань на две версты в море шла глубина от 7 до 11 футов, а от района глубин в 11 футов до глубин в 25 футов расстояние достигало 30 верст.{251}

И такая мелководность этой части Таганрогского залива и Таганрогской гавани создала немало проблем для Азовской флотилии: из-за малых глубин гавани, которую не успели углубить к 1771 г., «новоизобретенные» корабли в начале кампании пришлось вооружать, оснащать и снаряжать прямо на рейде, что осложнило эти работы; на рейде пришлось достраивать и фрегаты, по мере увеличения нагрузки все более удаляя их от берега.

Итак, рассмотренные выше гидрографические условия, во-первых, свидетельствуют о всей сложности постройки вообще любых судов для Азовской флотилии, а во-вторых, демонстрируют невозможность строительства здесь крупных кораблей. То, что во время этой войны на Дону будут построены даже 58-пушечные фрегаты (хотя и плоскодонные), стало заслугой Г.А. Спиридова, И. Афанасьева и особенно А.Н. Сенявина, благодаря которым были найдены необходимые решения, а также всех моряков флотилии, сумевших блестяще справиться с такой сложнейшей задачей. На 1768 же год данные условия вполне обоснованно считались противоречащими возможности строительства сколько-нибудь крупных судов.

Что же касается природно-климатических условий района, где создавалась флотилия А.Н. Сенявина, а они также играли определенную роль, поскольку в них морякам и мастеровым флотилии надо было работать, то нужно отметить следующее.{252} Условия района, где располагались верфи флотилии, были в целом близкими к привычным для большинства русских моряков и мастеровых, а потому не создавали больших проблем. К тому же этот район был частью Воронежской губернии России. А это была хоть и окраина Российской империи, но место не столь труднодоступное и малоосвоенное, как район устья Дона — побережья Азовского моря. Условия же последнего и являлись наиболее тяжелыми для русских людей. Это был район малопривычных для обычного русского человека степей. Наибольшими проблемами здесь оказывались:.1) большой недостаток пресной воды («Воды, которым дают названия рек, по большей части ручьи, впадающие в… Гнилое и Азовское море», — писал, побывавший в тех краях в XVIII в. немецкий исследователь Тунманн.{253} «Где их нет, — продолжал он далее, — обходятся колодезной водой, которая, однако, часто тоже плоха».{254}); 2) непривычность климата: ветреная, прохладная и затяжная весна,{255} дождливое и ветреное с частыми шквалами и ливнями начало лета{256} и очень знойная вторая его половина (при этом, несмотря на жару, ночи с начала августа устанавливаются холодные) с песчаными бурями в степи, непродолжительная и переменчивая зима (в целом она была более сырая, чем морозная, но на несколько недель устанавливались очень суровые холода, причем начинаться сильные морозы могли уже в октябре-ноябре).

Несколько слов нужно сказать и о путях сообщения. Основными путями доставки грузов в то время были реки, и данный район не был исключением: здесь главной артерией являлся Дон, а вспомогательными — его притоки. Это накладывало на транспортировку грузов все указанные выше проблемы, связанные со сложным гидрографическим режимом данной реки: сложность проводки судов по мелководной реке, полной карчей (плавающих деревьев с подмытых берегов) и перекатов, и необходимость уложиться с проходом по ней в ограниченное время половодья. Сухопутных же дорог, даже плохого качества, здесь почти не было. Да и использовать немногие имевшиеся можно было в основном во время зимнего санного пути и в период летней засухи. Весной и осенью передвижение по ним становилось практически невозможным.

О том, насколько проблемными были сухопутные перевозки, свидетельствует только одна весна 1770 г., когда аномально раннее потепление уже в конце февраля закрыло санный путь. А.Н. Сенявин так доносил Адмиралтейств-коллегий 17 марта 1770 г. из Новопавловска: «Сия ранняя и продолжительная распутица (начавшаяся 6 февраля. — Авт.) застала в пути следующих из Ревеля на здешние суда служителей и сделала им медлительность, а везущим из Петербурга канатам и материалам, а также из заводов из Москвы артиллерии, такелажу, материалам и припасам сделала в пути удержание».{257} Также эта распутица «сделала великую остановку» вывозке с места лесоповала на верфи заготовленной древесины.

Но если в пределах Воронежской губернии, где размещались верфи, сухопутные дороги являлись, хотя и в незначительной мере, применимыми, то для перевозки грузов к Азову и Таганрогу был пригоден только Дон!

Заслуживает, на наш взгляд, внимания и такой психологический момент: вместо привычных для русского человека лесов здесь была бескрайняя степь, к тому же приобретавшая с августа, под влиянием летней жары, однотонный соломенно-бурый цвет.

Важным дополнением картины было то, что здесь сильное распространение получили различные тяжелые инфекционные заболевания — от лихорадки до чумы. Это серьезно увеличивало и без того немалую смертность среди личного состава флотилии.

Ко всему вышесказанному нужно добавить, что район устья Дона — побережья Таганрогского залива бык достаточно удаленным от баз снабжения и при этом труднодоступным и малоосвоенным.

Таковы были условия, в которых русским морякам и мастеровым предстояло создать Азовскую флотилию. И хотя обычно исследователи не придают этому фактору большого значения, однако, на наш взгляд, он достаточно весом, чтобы хотя бы кратко остановиться на нем.

Подведем итоги изложенного в данной главе: ни Россия, ни Турция к войне оказались не готовыми (первая в меньшей степени, вторая — в большей); военно-экономический потенциал Российской империи значительно превосходил аналогичные показатели Оттоманской Порты; международная обстановка, даже при наличии серьезных угроз, в целом благоприятствовала России; несмотря на многочисленные проблемы, Турция обладала рядом существенных преимуществ, что изначально не делало для России войну легкой прогулкой, особенно на фоне предшествующих неудач; правительство России сумело грамотно извлечь уроки из предшествующего опыта при планировании и организации начинавшихся военных действий (особенно эффектно выглядят решения о подготовке морских ударов по Турции, как в Архипелаге, так и на Азовском море, причем, судя по всему, оба они начали созревать еще задолго до начала самой войны); условия, в которых предстояло создавать Азовскую флотилию, ставили перед моряками и мастеровыми серьезные проблемы, и для их преодоления требовались колоссальные усилия.


Глава II. Создание и корабельный состав Азовской флотилии в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг.

Создание и корабельный состав Азовской флотилии

Как указывалось выше, 7 ноября 1768 г. Екатерина II повелела контр-адмиралу А.Н. Сенявину провести с Адмиралтейств-коллегией совет по организации донской экспедиции, а 9 числа того же месяца дала высочайший указ Адмиралтейств-коллегий о поручении адмиралу этой экспедиции.{258} 9 ноября стало днем рождения Азовской флотилии.

Поскольку предстояли колоссальные по объему работы, А.Н. Сенявин сразу же проявил энергию. Наличие у Адмиралтейств-коллегий необходимой информации позволило ему ознакомиться с ситуацией сразу после назначения, находясь еще в Петербурге (где он пробыл до середины января 1769 г., занимаясь решением организационных вопросов), что в итоге способствовало быстрой выработке необходимых мер.

Уже по первым данным А.Н. Сенявину стало очевидно: начинать нужно с восстановления сильно разрушенных верфей, где уже велось судостроение в годы существования Азовского флота Петра I и Донской флотилии П.П. Бредаля, а при них, как написал Сенявин в докладе Екатерине II от 14 ноября 1768 г.: «…Магазинов, мастерских покоев и служительских светлиц, также и прочего строения, которое неминуемо должно быть при адмиралтействе».{259} В начале было решено восстановить верфи в Таврове и на Икорце. Также предстояло провести большой объем других работ (гидрографические изыскания на Дону и в Таганрогском заливе, что имело большое значение для судостроения флотилии, выбор и обустройство базы, организация снабжения флотилии и тому подобное), не считая самого главного — строительства кораблей! Делать все это надо было в сложных условиях и как можно быстрее.

Между тем, 18 ноября 1768 г. последовали два высочайших указа Екатерины II. Первым из них определялась первая судостроительная программа Азовской флотилии, соответствовавшая пока оборонительной задаче — защите дельты Дона, для чего предписывалось достроить 5 указанных выше прамов, «построя к ним потребное число мелких судов», да сверх того еще до 60 вооруженных лодок.{260}

По второму же высочайшему указу «в Тавров и тамошние адмиралтейства» направлялся генерал-кригс-комиссар И.М. Селиванов «для приготовления там лесов и к строению судов разной величины и для возобновления, как нужных магазинов, так и прочих потребных строений».{261} Таким образом, было назначено лицо, которому поручалось непосредственное руководство организацией и проведением работ по восстановлению верфей, а также судостроение в Азовской флотилии. Немного позднее, 7 января 1769 г., он был подчинен командующему флотилией А.Н. Сенявину, в результате чего в руках последнего оказались сосредоточены и предстоящая деятельность флотилии, и главное руководство ее строительством. Кроме того, в связи с очевидной невозможностью при помощи прамов и военных лодок вести боевые действия на Азовском море, последним пунктом второго указа Екатерины II от 18 ноября 1768 г. Адмиралтейств-коллегий предписывалось, употребив «…всевозможное старание примыслить род вооруженных военных судов, коими бы против тамошних (турецких. — Авт.) морских судов с пользою действовать могли (т. е. речь шла о судах, способных вести боевые действия на море. — Авт.)», для чего коллегия должна была привлечь вице-адмирала Г.А. Спиридова и контр-адмирала А.Н. Сенявина, «ибо первый в нужных местах сам был, а второму действовать».{262} Иными словами, данный пункт указа Екатерины II ориентировал на создание таких судов, которые могли бы противостоять турецкому флоту в море, что являлось первым фактом, говорящим о желании правительства России сформировать морское, а не речное соединение, т. е. фактически нечто большее, чем флотилия.

Выполнение предписанного началось без промедления. Уже к 15 декабря 1768 г. были полностью решены вопросы по первой судостроительной программе: определено количество гребных судов к прамам, уточнены конструкции судов, их вооружение и оснащение. К 5 прамам, по определению Адмиралтейств-коллегий и А.Н. Сенявина, должны были быть построены «по две ординарных десяти весельных шлюпки и по одному большой препорции баркасу… у каждого прама, да к тому для внезапных нужд… двенадцати весельные две шлюпки (для всех пяти прамов. — Авт.)…».{263}

Сами прамы, заложенные в мае 1739 г. и имевшие длину 115 футов (по верхней палубе), ширину 35 футов (без досок обшивки) и глубину интрюма 5 футов 4 дюйма, были двухдечными, плоскодонными и «четырехугольными» судами.{264} Парусного вооружения они не должны были иметь, так как еще при закладке планировались несамоходными, что было вновь подтверждено. Артиллерийское вооружение прамов предполагалось в составе 44 орудий (по 22 на каждом деке), калибр которых должен был быть 24-фунтовым на нижнем деке и 8-фунтовым — на верхнем (орудия для вооружения прамов предписывалось взять из имеющихся на месте, почему Адмиралтейств-коллегия в принципе разрешала А.Н. Сенявину в случае, если нужного числа данных орудий не будет найдено на месте, заменить их по согласованию с ней на другие, имеющиеся в наличии).{265}

Что же касается 60 военных лодок, то они должны были выглядеть следующим образом. В докладе, поданном Адмиралтейств-коллегией Екатерине II 10 декабря 1768 г. и утвержденном последней, говорится, что устройство этих лодок придумано «с наилучшим к способнейшему при тамошних водах плаванию и действию против прежних островских лодок в конструкции расположением и укреплением».{266} То есть фактически речь идет о несколько усовершенствованных и «укрепленных» островских лодках с вооружением из двух 3-фунтовых пушек (по одной на носу и корме) и шести 1-фунтовых фадьконетов по бортам (вооружение фальконетами было произведено дополнительно для «большего успеха к действию»).{267} Лодки планировались длиной 62, шириной 14 и с глубиной интрюма 5,5 футов. Каждая военная лодка должна была иметь по две съемные мачты, оснащенные парусами и такелажем «против шлюпочной оснастки». На борт такая лодка могла брать до 50 человек.{268}

Тем временем решился вопрос о том, какими судами флотилия А.Н. Сенявина должна была вести боевые действия на море. Вначале Адмиралтейств-коллегия рассмотрела следующие варианты судостроительных программ для флотилии. Первая включала 10 24- и 30-пушечных фрегатов, 2 бомбардирских корабля, а также 10 18- и 10 16-баночных галер. Вторая же предусматривала постройку 20 16- и 12-баночных галер (по 10 каждого вида), 5 бригантин, 5 палубных ботов и необходимого к ним числа мелких судов.{269} Но в итоге обе программы были ею же и отклонены из-за сложных гидрографических условий Дона, его дельты с баром и Таганрогского залива. Тем не менее, они, безусловно, являются новым свидетельством изначально больших планов Петербурга относительно создаваемой флотилии.

Следующим подтверждением этого стал практически сразу же появившийся проект «новоизобретенных» кораблей (сразу же подчеркнем последнее слово), созданный Г.А. Спиридовым, А.Н. Сенявиным и Адмиралтейств-коллегией (в частности, корабельными мастерами И. Афанасьевым, И.В. (Ламбе) Ямесом и В.А. Селяниновым).{270} Корабли данного типа получили наименование «новоизобретенных», гак как по своей конструкции и размерам не походили ни на один из существовавших тогда классов боевых кораблей. Этим проектом была решена сложнейшая задача соответствия кораблей для успешных действий на Азовском море двум требованиям, вытекавшим из опыта Русско-турецкой войны 1735–1739 гг.: минимальная осадка при максимально сильном артиллерийском вооружении.{271} Создание проекта «новоизобретенных» кораблей в условиях 1768 г. стало очень важным успехом.

В общих чертах проект кораблей «новоизобретенного» типа был разработан в течение декабря 1768 г. Уже 24 декабря того же года он был представлен на высочайшее рассмотрение Екатерины II и одобрен ею. «Новоизобретенные» корабли должны были быть плоскодонными судами «четырех родов», имеющими небольшой трюм, опер-дек, для расположения всей их артиллерии, а также квартер-дек и форкастель.{272} То есть по виду они приближались к типу малого фрегата. Корабли 1-го и 2-го родов создавались для морского боя с противником, корабли 3-го рода — как бомбардирские суда, корабли 4-го рода — как вспомогательные суда при переводе прочих кораблей через бар, а затем как транспортные. Тактико-технические характеристики «новоизобретенных» кораблей представлены в таблицах.

«Новоизобретенный» корабль 1-го рода «Хотин». Рисунок А.В. Карелова
«Новоизобретенный» корабль 2-го рода. Отчетливо видны две мачты (грот- и бизань-) со штатным бизань-гафелем на бизань-мачте. Реконструкция бокового вида выполнена автором на основе изображения в статье А.Б. Шешина «Азовская флотилия в войне 1768–1774 гг.» (Судостроение. 1974. № 7) и материалов РГАВМФ
«Новоизобретенный» корабль 3-го рода. Рисунок автора по чертежу из фондов РГАВМФ
Пакетбот «Почтальон». Художник А.В. Карелов. Построенный в 1765–1766 гг.И.И. Афанасьевым, он имел близкие к «новоизобретенным» кораблям 4-го рода (т.е. к «Яссам» и «Бухаресту») размеры и практически идентичное парусное вооружение. Но еще более удивительным является то, что в 1775–1783 гг. он сам служил в составе Азовской флотилии, но уже в качестве фрегата!
Планируемые характеристики «новоизобретенных» кораблей{273}
Род Длина, футы Ширина, футы Осадка без груза, футы Осадка с грузом, футы Число мачт Артиллерийское вооружение
1-й 104 27 6 9 3 16 12-фунтовых орудий
2-й 103 28 5 8 2 (грот- и бизань) 14 12-фунтовых орудий, 2 1-пудовые гаубицы
3-й 60 17   5 1 (грот) 8 3-фунтовых орудий, 2 2-пудовые мортиры, 2 1-пудовые гаубицы
4-й 86 24   5 2 (фок- и грот) 12 6-фунтовых орудий
Основные детали набора корпусов «новоизобретенных» корпусов, указанные для заготовления{274}
Вид детали Количество для корабля 1-го рода Количество для корабля 2-го рода Количество для корабля 3-го рода Количество для корабля 4-го рода
Гон-дек[57] бимсов 25 25 17 20
Гон-дек книц 96 96 30 70
Квртер-дек и форкастель бимсов 16 16 10 12
Квартер-дек и форкастель книц 48 48 20 36
Итоговые характеристики «новоизобретенных» кораблей[58]
Род «новоизобретенных» кораблей Длина, футы Ширина, футы Осадка, футы Число мачт Артиллерийское вооружение Экипаж по штату, чел.
Корабль 1-го рода 104 27 9 3 16 12-фунтовых орудий 157
Корабль 2-го рода 103 28 8,5 2 (грот и бизань) 14 12-фунтовых орудий, 2 1-пудовых гаубицы 128
Корабль 3-го рода (малый бомбардирский) 60 17 5,5–6 1 (грот) 8 3-фунтовых орудий, 2 1-пудовые гаубицы, 1 2-пудовая мортира 60/61
Корабль 4-го рода «Яссы» 86 24 6,5 2 (фок и грот) 12 6-фунтовых орудий, 2 3-пудовые мортиры 57
Корабль 4-го рода «Бухарест»         12 6-фунтовых орудий 56
Размерения рангоутных деревьев «новоизобретенных» кораблей согласно штату{275}
Наименование Длина для корабля 1-го рода Длина для корабля 2-го рода Длина для корабля 4-го рода
футы дюймы футы дюймы футы дюймы
Грот-мачта 62   66 6 56 6  
Грот-гафель         22  
Грот-стеньга 36   38 6 32 9
Флагшток на грот-стеньге 18   19 3 16 4
Грот-рея 56   60   51  
Грот-марса-рея 39 6 42 4 35 9
Фок-мачта 54 6     49 6
Фор-стеньга 32       29  
Флагшток на фор-стеньгу 16       14  
Фок-рея 52 3     47 4
Фор-марса-рея 37 3     33 3
Бизань-мачта 53 8 54 6    
Крюйс-стеньга 26   28      
Бизань-рю 49          
Бизань-гафель     1 ?    
Бегин-рея 36   38 6    
Крюйс-рея 22   23 8    
Бушприт 41 6 41 6 37  
Блинда-рея 35   34 6 31  
Утлегарь 27 8 29   24 6
Флагшток на корме 19 6 20   16  
Гюйсшток 13   13   11  
Лисель-спиртов бортовых (по 2) 31   33   28 7
Лисель-спиртов на грот-рею (по 2) 18   20   17  
Лисель-спиртов на фок-рею (по 2) 17       16  
Парусное вооружение «новоизобретенных» кораблей согласно штату{276}
Вид парусного вооружения Корабль 1-го рода Корабль 2-го рода Корабль 3-го рода Корабль 4-го рода
Кливер Имел Имел Имел Имел
Бом-кливер     Имел  
Блинд Имел Имел   Имел
Фок Имел     Имел
Фор-марсель Имел     Имел
Фор-брамсель Имел     Имел
Фор-стеньги-стаксель Имел     Имел
Фор-марса лиссели Имел (2 шт.)      
Грот Имел Имел Имел Имел
Гафель грота     Имел Имел
Грот-марсель Имел Имел Имел[59] Имел
Грот-брамсель Имел Имел   Имел
Грот-стаксель Имел     Имел
Грот-стеньги-стаксель Имел Имел   Имел
Мидель-стаксель Имел      
Грот-лиссели Имел (2 шт.) Имел (2 шт.)   Имел (2 шт.)
Грот-марса-лиссели Имел (2 шт.) Имел (2 шт.)   Имел (2 шт.)
Топсель     Имел  
Бом-топсель     Имел  
Бизань Имел Имел    
Косая бизань Имел      
Гафель бизани   Имел    
Крюйсель Имел Имел    
Крюйс-брамсель Имел Имел    
Апсель Имел Имел    
Крюйс-стеньги-стаксель Имел Имел    

«Новоизобретенные» корабли в свете документальных свидетельств периода службы

1. Конструкция

1.1. Из «дефектной записи» корабля «Модон» за 1783 г.{277}

Во время бытия под парусами и в стоянии на якоре при крепких ветрах и кораблю с боку на бок качки, боковые планшири с обоих сторон, також палуба, бак и ют (курсив наш — Авт.) в стыках, как и пазах, да и с бортов какоры имеют немалое движение и гнилость, то ж и гакаборт имеет не малое движение. У капитанской каюты, где ходит рулевое колесо (курсив наш — Авт.), то ж и под битенгом, бимсы, которые гнилость… имеют в болтах, через которые происходит течь… Воды прибывало от погоды от 6 до 20 дюйм в сутки…

1.2. Из «дефектной записи» корабля 2-го рода «Таганрог» за 1772 г.{278}

Оный корабль Таганрог построен в Новопавловской крепости и спущен в 1770 году…, которого ют и палуба имеют великую течь… а конопатить не можно, потому что палубные доски ссохлись и пазы сделались великие, так что во оных пазах пенька не держится во время крепких ветров; бархоутные доски ни мало отделялись и во оные пазы бывает немалая течь; лечь же подлежит переделать потому что будучи в кампании во время варения служителям пищи подле оной балки неоднократно начинали тлеть (курсив наш — Авт.)… присмотрен в хождении под парусами лучший ход корабля, когда в грузу обстоит ахтерштевень 9 футов 2 дюйма, форштевень 8 футов 3 дюйма, дифференту 11 дюйм… шлюпку и ял при корабле (курсив наш — Авт.) подлежит плотничною, також и конопатною работою исправить…

2. Парусное вооружение{279}

2.1. Выдержка из шканечного журнала корабля 2-го рода «Таганрог» за 1771 г.

(25 августа. Пополудни. — Авт.) Ветер средний, временно с небольшими шквалами, имеем паруса грот-марсель и крюйсель, бизань, стеньг-стаксели, грот- и бизань стаксели…

2.2. Выдержка из шканечного журнала корабля 2-го рода «Таганрог» за 1772 г.

(16 августа. Пополудни. — Авт.)… Ветер брамсельный, небо малооблачно, сияние солнца, паруса имеем грот-марсель и крюйсель нерифленые, грот- и крюйс-стеньгстаксели, кливер, апсель, грот- и бизань-зейли…

(5 сентября. Пополудни. — Авт.)… Ветер марсельный, крепкий, небо малооблачно, сияние солнца, паруса имеем грот-марсель, крюйсель, стеньг-стаксели, апсель, грот- и бизань-зейли.[60]

2.3. Выдержка из шканечного журнала корабля 2-го рода «Азов» за 1772 г.

(4 июня. Пополудни. — Авт.) … Ветер марсельный, легкий, погода облачна с просиянием солнца, паруса имели марсели, стеньг-стаксели, кливер, апсель, грот- и бизань…

2.4. Выдержка из шканечного журнала корабля 2-го рода «Азов» за 1772 г.

(15 сентября. Пополудни. — Авт.) … Ветер марсельный, средний, небо облачно, паруса имеем грот-марсель, крюйсель, грот-стеньг-стаксель, апсель и бизань-зейль…

2.5. Выдержка из шканечного журнала корабля 2-го рода «Таганрог» за 1773 г.

(23 мая. Пополуночи. — Авт.) С начала 7-го часа пополуночи по сей 8-й час пополудни по приказу эскадренного командира флота господина капитана 2 ранга Кинсбергепа отакелажили грот- и крюйс-брам-стеньги и их реи, которые в свои места выстрелили, ко оным реям привязали брамсели, следуя нам и на корабле Короле чинено тож…

(29 мая. Пополудни — Авт.) Ветер марсельный, легкий, небо облачно с просиянием солнца, паруса имеем грот-марсель, крюйсель, брамсели, грот- и бизань и грот-лиссели…

2.6. Выдержка из шканечного журнала корабля 2-го рода «Азов за 1773 г.

(4 сентября. Пополуночи. — Авт.) … В пятом часу ветер марсельный, легкий, небо малооблачно. В начале часа отдали у нас у марселей рифы, в тож время посадили грот- и подняли стеньг- и мидель стаксели и апсель…[61]

Чертеж прама «Элефант». РГАВМФ. Ф. 327. Оп. 1, Д. 5188

Отдельного внимания заслуживает следующий факт. Анализ конструкции, размерений и вооружения «новоизобретенных» кораблей позволяет предположить, что при создании этих кораблей был широко использован проект прама «Элефант», взятого в Гангутском сражении у шведов, который, как было показано в первой главе данного исследования, еще Н.А. Сенявин предполагал использовать в войне 1735–1739 гг. для действий на Черном море. Вице-адмирал Н.А. Сенявин (отец А.Н. Сенявина) был тогда полностью уверен в эффективности такого рода судов.

Во всяком случае «новоизобретенные» корабли 1-го и 2-го родов получили от трофея Гангутской баталии большинство своих тактико-технических характеристик (ТТХ). Достаточно лишь сравнить приведенные в таблицах планируемые характеристики этих кораблей с данными по праму «Элефант», который, в частности, имел длину 116 футов (но по палубе 103 фута), ширину 28 футов, осадку 8V2 футов, 3 мачты, внутреннее устройство из опер-дека, квартер-дека и форкастеля, плоское дно и вооружение из 14 12-фунтовых и 4 3-фунтовых орудий (причем исходя из числа пушечных портов на опер-деке 12-фунтовых орудий могло быть 16).{280}Таким образом, не считая минимальных корректировок в размерениях, наиболее существенным различием двух проектов стала постановка на «новоизобретенных» кораблях 2-го рода 1-пудовых гаубиц, посредством чего в 1768 г. попытались дополнительно нарастить огневую мощь этих кораблей, и соответственно уборка фок-мачты для облегчения использования этих орудий. Указанное сходство позволяет сделать вывод о широком использовании при организации Азовской флотилии имеющегося опыта, что, безусловно, и стало важнейшим залогом ее успешного создания и применения.

Между тем, после высочайшего одобрения основ проекта «новоизобретенных» кораблей в январе 1769 г. была продолжена проработка его деталей. А 22 января последовал указ Екатерины II, которым было «всевысочайше повелено новоизобретенных судов первых четырех родов… построить на 100 000 рублей, а сколько каждой величины числом оное имеет коллегия (Адмиралтейская. — Авт.), определить по своему рассмотрению». «И, — как записано в журнале Адмиралтейств-коллегий, — во исполнение сего именного Е. И. В. указа коллегия, изобретая пользу и выгодность действий помянутых судов назначила, располагая предписанной суммой 100 000 рублей, построить первого рода 1, второго рода 7, третьего бомбардирских 2, четвертого рода 2 (корабля. — Авт.)».{281} Всего, таким образом, должно было быть построено 12 «новоизобретенных» кораблей. Примерная стоимость корабля каждого типа была ориентировочно определена в суммах, представленных в нижеследующей таблице.

Ведомость «о новоизобретенного нового рода судах во что по положению каждое порознь ценою обойдется»{282}

Род корабля (необходимое вооружение) Стоимость корпуса Стоимость такелажа Стоимость артиллерии Итого
Один корабль 1-го рода (16 12-фунтовых орудий) 4245 руб. 81 коп. 3877 руб. 30 коп. 1782 руб. 94 коп. 9875 руб. 5 коп.
Один корабль 2-го рода (14 12-фунтовых орудий, 2 1-пудовые гаубицы) 3722 руб. 95 коп. 3367 руб. 93 коп. 1560 руб. 7 коп. 8650 руб. 95 коп.
Один корабль 3-го рода (8 3-фунтовых орудий, 1 2-пудовая мортира, 2 1-пудовые гаубицы) 2127 руб. 40 коп. 1918 руб. 65 коп. 891 руб. 47 коп. 4397 руб. 52 коп.
Один корабль 4-го рода (12 6-фунтовых орудий) 3197 руб. 35 коп. 2897 руб. 97 коп. 1337 руб. 20 коп. 7432 руб. 52 коп.

Для успешной заготовки и вывозки древесины для их постройки было затребовано 2070 конных и 1030 пеших работников. Срок строительства ориентировочно оценивался в три месяца.{283}

Именно этим кораблям и предстояло стать в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг. ядром Азовской флотилии, а до вступления в строй в 1772–1774 гг. фрегатов — и единственной главной ее силой. Как покажут их действия, они будут иметь весьма существенные недостатки, но на момент 1768 г. «новоизобретенные» корабли оказались одним из лучших вариантов, вполне соответствующим требованию сочетания небольшой осадки и возможно более сильной артиллерии.

В заключение характеристики проекта «новоизобретенных» кораблей стоит отметить следующее. Ни общее их число, равное 12, ни употребленное в названии слово «корабль», на наш взгляд, случайностью не стали. Цифра 12, во-первых, вписывалась в рамки предполагавшегося, по данным агентуры, количества «военных кораблей», необходимых для начала действий на море,[62] а во-вторых, соответствовала «12-ти караблям» из первой судостроительной программы Петра I для Балтийского флота, что вместе с намеренно использованным словом «корабль» теперь уже совершенно конкретно представляло конечные планы Петербурга относительно создаваемой морской силы как планы организации корабельного флота.

Между тем, в январе 1769 г. на Дону были начаты работы по восстановлению Тавровской и Икорецкой верфей, а также по достройке прамов. О том, с чего предстояло начинать создание морской силы России на Дону, красноречиво свидетельствует рапорт в Адмиралтейств-коллегию генерал-кригс-комиссара И.М. Селиванова, назначенного заниматься восстановлением верфей и судостроением. Прибыв на Дон в конце декабря 1768 г., он писал: «По осмотру ж моем оказалось 1-е, что заложенные на Икорецкой пристани двухдешные пять прамов в принципиальных и наборных деревьях повреждения не имеют кроме, что в одном праме одна закройная доска оказалась с гнилью и по причине долговременного стояния их на стапеле как уже лежащие под ними нижние блоки сгнили, а к тому и сделанная на них кровля подпорами утверждена была на самих прамах и потому в некоторых местах имеют малый перегиб, и от летних жаров обшивные доски, коих хотя и весьма мало было наложено во многих местах с нагилей от набору оттянуло, 2-е, из заготовленных прежде лесов и разобранных четырех полупрамов коими наполнены два сарая, состоящие внутри верфи… оказалось из сосновых довольно годных, а сверх того и вне адмиралтейства леса покладены в сараях, а доски в кучах без покрытий и хотя из сих последних и находится много не годных, однако надеяться можно, что предписанные пять прамов достроиться смогут старого заготовления лесами, а остальные могут употребиться по рассмотрению и на прочее строение… 4-е, что же принадлежит до береговых в тех двух адмиралтействах (в Таврове и на Икорце. — Авт.) строений, то оных в Икорце только три малые связи да и те без полов, потолков и покрышек, а оттого и стены погнили, магазинов же и совсем нет, а припасы содержатся в сараях весьма ветхих: в Таврове одна только изба, покрытая соломой в которой я должен жить, а прочие чины и нижние служители расставлены к обывателям, магазинов же и совсем нет (кроме каменных мастерских, которые без покрышки и требуют немалых починок)»{284}. Но деваться было некуда, и работы по восстановлению верфей и одновременной постройке судов развернулись вовсю. Наконец, 15 января, закончив решение всех важных дел в Петербурге, к флотилии выехал А.Н. Сенявин.

Схема расположения Икорецкой верфи. 1 и 2 — реки Дон и Икорец; 3 — сараи для леса; 4 — стапели со строящимися на них прамами. Схема выполнена автором

1769 год быстро пролетел в тяжелой работе на нескольких «фронтах». Уже к началу февраля были достигнуты большие успехи в восстановлении обеих верфей, при этом на Икорецкой шла активная достройка прамов. В частности, в феврале 1769 г. И.М. Селиванов доносил в Петербург: «В Икорце кузница, также некоторые мастерские… построены в которых и работа производится, смольная и пильная машинная мельница построены ж и из них последняя скоро в действие употреблена будет; что же принадлежит до Тавровских строений и прочих работ… доношу, что и в Таврове кузница на 3 очага в каждом по 4 горна сделана, в которой и очаги скоро будут складены и работа начнется».{285}

В то же время в Борщевских, Оленьих, Усманских лесах и лесах по р. Битюг заготавливался материал для строительства 60 военных лодок, которых было решено построить по 30 штук на Икорецкой и Тавровской верфях.

Прибыв на Дон и ознакомившись с ходом работ, Сенявин сразу же активно возглавил строительство флотилии. Он внес ряд серьезных усовершенствований в конструкцию прамов и предложил Адмиралтейств-коллегий построить из материалов, оставшихся от разобранных полупрамов, лишь с небольшим добавлением новых лесов, дубель-шлюпку и палубный бот.[63] Предложенные Сенявиным усовершенствования в конструкции прамов носили существенный характер (что свидетельствует о компетентности А.Н. Сенявина в вопросах судостроения), поэтому их имеет смысл рассмотреть. В частности, в своем ордере Селиванову от 1 февраля 1769 г. А.Н. Сенявин писал: «[1] На прамах как нужно надобны шкафуты, то оные и сделать на всех во всех бортах шириною в три фута, [2] и в каждом же праме по середине камбуз и очаг для варения служителям пищи… [3] а как оные суда имеют ход мелкой и если на них крюйт-камеру сделать в корме, то всего по положению на каждый прам пороху поместить в подводной части не можно, а будет оной и сверх воды, что во время военного случая подвергается великой опасности и во время ж баталии доставление из одной крюйт-камеры к пушкам пороху на всех прамах, по великости сих судов будет не только медлительно, но и замешательство; и для сих неудобностей на оных прамах крюйт-камеру… разделить на двое и сделать (оные. — Авт.) в корме и в носу с пристойным числом ящиков для картузов, [4] да на тех же прамах к положенным двум большим и одному малому якорям еще… иметь четвертый посредственного весу якорь, для коих сделать и клюзы, [5] на середине же прамов поставить по одной мачте дабы тем удобнее можно было все тягостные вещи грузить и во время нужды сгружать».{286} Что же касается предложения А.Н. Сенявина о постройке указанных выше судов, то Адмиралтейств-коллегия одобрила его и разрешила их постройку взамен двух других мелких. В итоге дубель-шлюпка и палубный бот были построены на Икорецкой верфи.

Из донесения контр-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий от 5 февраля 1769 г.{287}

Понеже имеющихся здесь от разобранных четырех полупрамов лесов за употреблением надобных к достройке 5 прамов останется еще немалое число, из которых уповательно с малым некоторых членов прибавлением построить можно дубель-шлюпку и бот, и как опые по здешним водам быть могут к службе Е. И. В. удобными: того ради прошу покорно повелеть мне из того леса построить дубель-шлюпку таковую, какие строены были в прежней камчатской экспедиции, а бот если повелено будет строить, то какой пропорции имею представить чертеж.

Дубель-шлюпка была однопалубным судном, длиной 70, шириной 18 и с глубиной интрюма 6,5 футов. Документы РГАВМФ указывают, что А.Н. Сенявин взял за образец для нее дубель-шлюпку, построенную в экспедиции М.П. Шпанберга и имевшую длину 70, ширину 18 и осадку 5 футов, 3 мачты и 24 весла (видимо, последняя отличалась хорошими мореходными качествами).{288} Однако парусным вооружением дубель-шлюпка Азовской флотилии кардинально отличалась: вместо гафельных парусов, бывших у дубель-шлюпки в экспедиции Шпанберга, она на фок и грот-мачтах имела по три яруса прямых парусов. Артиллерийское вооружение этого судна составили 8 4-фунтовых орудий.{289}

Что касается палубного бота, то архивные документы также позволяют реконструировать его характеристики. Он был длиной 60, шириной 17 и с глубиной интрюма 7,5 футов, имел палубу, одну мачту и обычное для своего класса парусное вооружение. На его артиллерийском вооружении находились 2 18-фунтовые гаубицы и 6 4-фунтовых пушек.{290},[64] В целом об этих двух судах А.Н. Сенявин писал, что они «совсем регулярные и хотя малые, однако морские».{291},[65]

44-пушечный прам Азовской флотилии

Между тем, будучи обеспокоенным вопросом о будущей базе Азовской флотилии, А.Н. Сенявин с небольшим конвоем совершил в феврале 1769 г. поездку в еще не занятый русскими войсками Таганрог. В течение 14 февраля был произведен его осмотр и сделаны промеры в гавани. Последние показали сильную ее мелководность, практически подтвердив данные 1737–1738 гг. Да и сама гавань предстала в очень разоренном виде. Однако стало ясно: хоть и с большим трудом, но восстановить Таганрогскую гавань возможно, и А.Н. Сенявин принял решение о создании базы флотилии именно здесь.

По возвращению в Воронеж его ожидало приятное известие: указом Екатерины II в январе 1769 г. А.Н. Сенявин был награжден орденом Св. Анны I степени. Так высоко в Петербурге оценили его активную и успешную деятельность по созданию флотилии в ноябре 1768 — начале 1769 г.

Тем временем к вскрытию Дона (28 марта) были закончены достройка прамов и постройка к ним мелких судов. И когда вода поднялась до нужного уровня, в воскресенье 5 апреля со стапелей Икорецкой верфи были спущены первые два прама — № 5 и № 4. А на следующий день сошли на воду и остальные три прама — № 3, № 2 и № 1,{292} Уже на воде на них была закончена верхняя отделка и изготовлены лафеты для орудий.

Рапорт контр-адмирала А.Н. Сенявина в Адмиралтейств-коллегию от 9 апреля 1769 г.{293}

Сего месяца 2 числа отправленным от меня во оную коллегию рапортом я имел честь донесть, что пять прамов и к ним мелкие суда плотничною работою отделаны, и я будучи на Икорецкой верфи ожидал для спуска оных прибытия воды, которой сверх ординара по 5-е апреля прибыло только десять фут и 8 дюймов, [что] меньше прошлогодней шесть фут четыре дюйма, однако как оная прибылью остановилась, то того ж 5 числа, то есть в воскресенье до полудни два прама номер 5 и 4 спустили на воду, а 6 числа, в понедельник, и достальные 3 прама номер 3, 2, 1 спущены ж; и по спуску прамы с полозьями осели в воду глубиною номер 5 3 фута два с половиной дюйма, номер 4–3 фуга 5 дюймов, помер 3–3 фута 5 с половиной дюймов, номер 2–3 фута 6 дюймов, номер 1–3 фуга три с половиной дюйма; а потом по спуске я приказал плотников пристойное число определить к делу лафетов, а затем достальных всех употребить к строению лодок…

Но отправить их к Азову с большим половодьем не удалось: помешала задержка доставки из Петербурга необходимых припасов, в том числе артиллерийских. В ожидании прошли апрель и начало мая. Однако дальнейшее промедление было уже невозможно — на Дону спадала большая вода, и 8 мая 1769 г. А.Н. Сенявин начал отправку прамов вниз по реке: 8 мая пошел прам № 3, 9 мая — № 2, 15 мая — № 4 и, наконец, 17 числа двинулись прамы № 1 и № 5. Все припасы на них было решено доставить в пути на лодках. Общую команду над отправленной «прамскои эскадрой» поручили капитану 1 ранга П.И. Пущину, которому А.Н. Сенявин предписал следовать к Азову «денно и нощно».{294},[66] Но половодье спадало, и в начале июня 3 из 5 прамов сели на мелководье в разных местах Дона: прамы № 1 и № 5 у села Мамон в 89 верстах от Павловска, а прам № 4 — у Троицкого монастыря, в 220 верстах от указанного пункта. Только первые два прама (№ 3 и 2) сумели дойти до дельты Дона{295}.[67]

Что же касается вооружения прамов, то после того как по требованию Петербурга А.Н. Сенявину пришлось передать в «главную артиллерию» 200 орудий из крепости Святого Дмитрия Ростовского, вооружение их только штатными 24- и 8-фунтовыми пушками стало уже невозможным. В результате командующий флотилией внес свой вариант вооружения прамов из остававшихся в Таврове, Павловске и крепости Святого Дмитрия орудий. Адмиралтейств-коллегия одобрила его.{296} Тем не менее, в отечественной историографии продолжают указывать в качестве вооружения прамов штатный вариант.

Расписание вооружения прамов, предложенное А.Н. Сенявиным{297}
Номер прама Деки Кол-во орудий на деке Калибр орудий на данном деке;
№ 1 («Гектор») Нижний 22 24-фунтовые
Верхний 22 12-фунтовые
№ 2 («Парис») Нижний 22 24-фунтовые
Верхний 22 12-фунтовые
№ 3 («Лефеб») Нижний 22 18-фунтовые
Верхний 22 8-фунтовые
№ 4 («Елень») Нижний 22 18-фунтовые
Верхний 22 8-фунтовые
№ 5 («Троил») Нижний 22 18-фунтовые
Верхний 22 8-фунтовые

Из указанных орудий основная масса должна была быть получена из Таврова и Павловска, только 18 орудий предписывалось взять в крепости Святого Дмитрия.

Между тем, активно шло строительство дубель-шлюпки, палубного бота, военных лодок и ялботов (решение о строительстве последних А.Н. Сенявин принял в апреле 1769 г., и это стало последней корректировкой первой строительной программы флотилии). Уже к 23 мая 1769 г. были спущены и вооружены первые 10 лодок, а на Икорецкой верфи также спущена и вооружена дубель-шлюпка. К концу июня 1769 г. все остававшиеся из 58 положенных по уточненному числу военных лодок были заложены и находились в постройке, а к середине августа того же года их строительство завершили. К этому времени были спущены на воду палубный бот и все остальные ялботы.{298}

Таким образом, постройка для Азовской флотилии судов, положенных по окончательному варианту ее первой судостроительной программы, закончилась. Генерал-кригс-комиссар И.М. Селиванов так сообщил об этом в Петербург: «…При Таврове и на (Икорецкой. — Авт.) верфи по первому наряду судов, состоящих в 5 прамах, одному боту, одной дубель-шлюпки, 58 лодках, 12 шлюпках, 5 баркасах и 11 ялботах, а всего в 93 судах (строительство. — Авт.) окончено…».{299} Но дошли до дельты Дона в 1769 г. только 2 прама, 9 военных лодок и часть мелких гребных судов.{300} Остальные же суда, кроме палубного бота, который, основываясь на горьком опыте, оставили на зиму на Икорце, зимовали в разных местах Дона.

Здесь уместно привести материалы, показывающие, сколько сложностей представляла река Дон для проводки даже военных лодок. Так, 2 июля И.М. Селиванов писал в Петербург: «После отправленного в оную коллегию июня от 25 числа коим донесено, что по отбытии господина вице-адмирала и кавалера Сенявина в Таврове лодок на воду спущено было семь, ныне при оном же адмиралтействе на воду спущено еще четыре лодки, кои на Икорецкую верфь отправлены… но в реке Дону мелководье столь велико, что принужден те лодки отправлять без всякого груза, а принадлежащий к ним экипаж отправляется на плотах сделанных из весел и прочих деревьев на те лодки принадлежащих, но и затем в некоторых местах останавливаются, почему… к проходу их другова способу не найдено как только те самые мели расчищаются лопатками, и как для оного так и ради вспомоществования к ходу тем лодками збирается в прибавок к морским служителям до 150 человек обывателей».{301} Таким образом, Дон не в период большой воды в своих верховьях был практически недоступен даже для вооруженных лодок!

Не меньше трудностей ожидало моряков флотилии и при проводке кораблей в большую воду. Многочисленные мели, перекаты и карчи создавали постоянное напряжение. Не раз приходилось морякам с помощью завозов стаскивать свои суда с мелей. Проблема же карчей достигла таких масштабов, что А.Н. Сенявин вынужден был даже написать самой императрице с просьбой, чтобы она дала соответствующее указание Сенату. 26 августа 1769 г. последовал высочайший указ Сенату о наведении губернаторами Воронежской, Белгородской и Слободской Украинской губерний порядка на реке Дон, после чего последовали соответствовавшие распоряжения Сената.{302}

Сенат постановил: «В именном Е. И. В. указе за собственным Е. И. В. подписанием, данным Сенату 26 числа минувшего августа написано: вице-адмирал Сенявин Е. И. В. представил, что во время следования его на судах по реке Дону приметил он на самом тесном по оной реке для военных судов проходе много упавшего в воду лесу, который по тамошнему карчами называется, кои во многих местах весь тот фарватер занимают, так что делают оный непроходимым; а как будущего лета по той же реке следовать будут военные суда, того для Е. И. В. повелевает Сенату зделать надлежащие распоряжения с предписанием губернаторам, дабы они приказали жителям лежащих по реке Дону селений в их дачах карчи вычистить, равным образом и по берегам реки деревья, у коих коренья водой уже подмыло, все ж срубя употребить на их обывателей домовой обиход, а чтоб под видом подмывшего водою леса стоящий по берегу реки не подмытый лес вырублен не был, того велеть накрепко смотреть».{303},[68]

Однако указанные выше достижения были только частью той большой работы, которую провели в 1769 г. В течение зимы и лета 1769 г. были проведены гидрографические изыскания на большей части реки Дон, в его дельте и частично в Таганрогском заливе, по итогам которых составлены карты данных районов. Изучение оставшейся части Дона было закончено зимой 1769/1770 г. Эти работы имели огромное значение.

Важнейшим же итогом 1769 г. стала закладка в сентябре месяце 12 «новоизобретенных» кораблей и начало их постройки, чему предшествовала огромная работа. В течение 1769 г. одновременно шли подготовка, а затем само строительство этих кораблей и доработка различных деталей их проекта. Все это сопровождалось большими сложностями.

Уже в марте 1769 г. под руководством корабельного мастера И. Афанасьева в Шиповых лесах и лесах по реке Битюг были найдены необходимые для постройки кораблей деревья (кроме мачтовых — их найдут только осенью), и в апреле начата их заготовка, хотя по инструкции лесоматериал для корабельного строительства полагалось заготавливать с конца октября по конец марта, когда у деревьев «сок в корню» и древесина прочнее. Но шла война, и время не ждало.

Встал вопрос и о месте постройки кораблей. Спуск прамов на Икорецкой верфи показал всю его опасность для судов даже с осадкой около 4 футов, в связи с недостаточной шириной реки Икорец.{304} Заслуга в определении этого принадлежит корабельному мастеру И. Афанасьеву. В материалах РГАВМФ сохранился следующий документ: «Корабельный мастер Афанасьев… изъяснялся, [что] при спуске прамов в самую большую воду он видел, что для сходу тех прамов широта реки Икорца была не довольна; ибо из них один прам по сходе с берега как еще не было возможности ево удержать, он пришел на противоположный берег, который тогда и был прикрыт прибылой водой и на подводном береговом кустарнике остановился, хотя и безвредно тому праму случилось, однако впредь другим судам не без опасности, а если сказать, что прам новоизобретенных судов длиннее первого рода одиннадцатью, а второго рода двенадцатью футах; но но спуске на воду прам глубиной был только четыре фута, а новоизобретенного рода суда будут глубже, как по их конструкции показано без груза первое в шесть фуг, второе не менее пяти футов, и как сии суда регулярные, то они при спуске остротою своею… ход свой гораздо возьмут далее, с чем противный им берег станет к повреждению не безопасности; что де принадлежит до судов третьего и четвертого рода, то оные на Икорецкой верфи строить безопасно».{305}

И опять надо было искать. На Дону оставался только Павловск, где в свое время уже находилась верфь. Для осмотра туда были направлены: советник М.И. Рябинин, корабельный мастер И. Афанасьев, штурман, подштурман и архитектор (последний «к осмотру там… имеющегося адмиралтейского ветхого магазина и сочинению сметы (работ. — Авт.)»). По возвращении ими был составлен отчет, однако из-за важности для флотилии полноценной верфи на место для личного осмотра выехали и А.Н. Сенявин, и И.М. Селиванов. Сообщенные М. Рябининым сведения подтвердились полностью. Хотя верфь в Павловске находилась в сильно запущенном состоянии, судостроение здесь было возможно, а гидрографические условия для строительства крупных кораблей в этом месте намного лучше, чем на Икорце. Места же здесь хватало для постройки 10 кораблей.

В результате в начале июня 1769 г, И.М. Селиванов и А.Н. Сенявин приняли решение о строительстве 6 «новоизобретенных» кораблей в Павловске и б таких кораблей на Икорце. В Павловске должны были быть построены один корабль 1-го рода и пять кораблей 2-го рода, а на Икорце — два корабля 2-го рода, два — 3-го рода и два — 4-го рода.{306} Решение о строительстве шести кораблей на Икорце было связано с тем, что часть лесов для постройки «новоизобретенных» кораблей уже заготовили около этой верфи и доставка их в Павловск вызвала бы немалые трудности; к тому же строительство на ней кораблей 3-го и 4-го родов не создавало серьезных проблем. Перед этим И.М. Селиванов, естественно, должен был восстановить Павловскую верфь.

Тогда же было принято и решение о числе и месте строительства мелких гребных судов к «новоизобретенным» кораблям. Для кораблей 1-го и 2-го родов предлагалось построить по одной 8-весельной шлюпке и одному 4-весельному ялботу, для кораблей 3-го рода — по одному 4-весельному ялботу и для кораблей 4-го рода — по одной 10-весельной шлюпке и одному же 4-весельному ялботу. Построены, они должны были быть в Таврове.{307}

План Павловска с Новопавловской верфью

Обо всем этом А.Н. Сенявин в начале июля 1770 г. сообщил в Петербург, заодно представив два табеля — о личном составе, необходимом для укомплектования экипажей «новоизобретенных» кораблей (всего нужно было 1288 человек),{308} и о числе мастеровых, требующихся для их строительства. Последних он просил прислать к 1 сентября 1769 г. в количестве 219 человек.{309} Екатерина II утвердила все предложения. А еще 4 июня 1769 г. она произвела контр-адмирала А.Н. Сенявина в вице-адмиралы, тем самым вновь подтвердив высокую оценку его деятельности.

К сентябрю 1769 г. Новопавловская верфь была подготовлена к строительству «новоизобретенных» кораблей, а в Таврове к этому же времени была закончена постройка для них всех положенных малых гребных судов.{310} Как доносил в Петербург И.М. Селиванов, «1-е, из производимого… в Павловске берегового строения кузница и при оной слесарная в двух мастерских, состоящая в трех покоях с двумя сеньми, караульная с сеньми ж и смольная совсем отделаны и в кузнице горны делать начаты; из старых же магазинов один на 17 саженях корпуса, состоящий в трех магазинах, совсем отделан ж в котором и материалы положены, а другой корпус в 20 саженях тоже в трех магазинах состоящий, по тому ж исправлением приходит в окончание; 2-е, к строению назначенных тамо судов три эллинга сделаны, а ирочия три делаются; леса ж сколько их превезено, те все по лекалам к закладке при готовлены».{311}

Успешно продвигалась и заготовка лесов. В августе 1769 г. И.М. Селиванов докладывал Адмиралтейств-коллегий, что «потребные к строению судов новоизобретенных родов дубовые леса все заготовлены, кроме сосновых, но в вывозке их по недостатку конных работников весьма медлительны».{312} Заготовка сосновых лесов (на внутреннюю обшивку и палубы) продолжалась. И.М. Селиванов и А.Н. Сенявин принимали все меры, чтобы доставить заготовленный лес на верфи, однако далее ситуация только ухудшалась — осенью из-за болезней и усталости работников вывозка резко сократилась.

Между тем, к этой проблеме добавилась еще одна — Адмиралтейств-коллегия к 1 сентября 1769 г. не прислала ни одного мастерового из запрошенных А.Н. Сенявиным. Однако откладывать начало строительства «новоизобретенных» кораблей было нельзя (иначе не получалось закончить их к 1 марта 1770 г. — времени вскрытия Дона), и А.Н. Сенявин принял решение о начале постройки. Поэтому 1 сентября 1769 г. на Новопавловской верфи состоялась закладка сразу двух кораблей — по одному 1-го и 2-го рода. На следующий день здесь были заложены еще 2 корабля 2-го рода (в эти дни в Павловске присутствовал сам И.М. Селиванов). К 10 сентября на Новопавловской и Икорецкой верфях было заложено еще 4 «новоизобретенных» корабля — на первой два корабля 2-го рода, а на второй — два корабля 3-го рода. Оставшиеся два корабля 2-го рода и два корабля 4-го рода были заложены на Икорецкой верфи к 18 сентября. Таким образом, состоялась закладка всех 12 «новоизобретенных» кораблей. Непосредственное руководство их строительством было поручено советнику М. Рябинину и корабельному мастеру И. Афанасьеву.{313}

Из рапорта генерал-кригс-комиссара И.М. Селиванова Адмиралтейств-коллегий от 10 сентября 1769 г.{314}

…Имею честь донести: 1-е. в ТаБрове построенные 10 шлюпок и 12 ялботов на воду спущены из которых несколько употребляется к перевозу в Павловск железа, а на других перевозится в Воронеж кирпич, теперь в Таврове судового строения не осталось. 2-е. в Павловске все 6 судов новоизобретенного рода заложены, коим и строение производится. 3-е. на Икорецкой же верфи 7 числа сего месяца заложено третьего рода два судна длиною 60, шириною 17, глубиной 6 фут, а прочие четыре судна на сих же днях заложены быть имеют.

Но постройка этих кораблей велась очень медленно в силу недостаточного снабжения верфей материалами и нехватки рабочих рук. О положении дел свидетельствует донесение И.М. Селиванова в Петербург 2 октября 1769 г., где он писал, что на обеих верфях «исключая конных и пеших работников (то есть тех, кто участвовал в заготовке и доставке лесоматериалов на верфи. — Авт.) одних (только. — Авт.) адмиралтейских и прочих больных 580 человек и притом, что из начальников мастерств почти все без изъятия, также и находящиеся при Икорецкой верфи у смотрения над работами офицеры больны ж.:, и на лицо кроме больных он генерал-кригс-комиссар (людей. — Авт.) не имеет…».{315}

Этот и ряд других вопросов пришлось решать А.Н. Сенявину во время его вызова в Петербург, где он пробыл с конца октября по середину декабря 1769 г. Поездка оказалась весьма плодотворной. Екатерина II обширным указом от 10 ноября утвердила все предложения и просьбы А.Н. Сенявина. Во-первых, ему разрешалось построить на верфях только корпуса «новоизобретенных» кораблей и, спустив их, так вести вниз по Дону, достроив или в пути, или в низовьях реки (Сенявин просил об этом, исходя из ситуации, складывавшейся со строительством, из опасения не успеть к сроку сделать большее), а для перевода этих кораблей через бар позволялось построить и 2 камели; во-вторых, Адмиралтейств-коллегий было предписано немедленно выделить нужное Сенявину число мастеровых, с добавлением, в связи с упущенным временем, того числа, которое укажет Сенявин; в-третьих, повелевалось возобновить Таганрогскую гавань и передать ее в ведение А.Н. Сенявина; на восстановительные работы Екатерина II выделила 200 000 руб.{316}

* * *

Из указа императрицы Екатерины II вице-адмиралу А.Н. Сенявину от 10 ноября 1769 г.{317}

На две реляции ваши от 30 минувшего октября и третью от 2-го сего месяца, в ответ и в резолюцию предписываем вам нижеследующее…

1) Будучи довольны усердием Воронежского губернатора Маслова, в прилагаемых им стараниях (к поспешествоваиию порученной вам экспедиции) и в наряде но тону в добавок к прежде наряженным, в Павловскую и Икорецкую верфи, тысячи человекам конных работников, еще в добавок пятисот, да вместо выбылых из числа прежде наряженных, двусот пятидесяти осми конных, да пеших трех сот одного человека, Всемилостивейше конфирмовали Мы сей его наряд, а притом и предписали, чтоб оные как возможно скорей в назначенные места доставлены были, да чтоб и впредь с его стороны всякое надлежащее вспоможение по порученной вам комиссии было.

2) Требуемый вами сто пар волов, с принадлежащим числом работников и с зимнею.упряжью, повелели мы также нашему генерал-майору Щербинину, из Слободской губернии нарядя немедленно в вышепомянутыя ж места доставить, и указ о том для доставления к нему от вас с нарочным, при сем вложить повелели, с тем чтоб с отправляемым могли вы ему знать дать, в которые места и к которому числу оные доставлены быть должны, а вы имеете приказать производить им надлежащую плату во время их употребление в работу.

3) Адмиралтейской Коллегии повеление наше дано, чтоб к построению известных новоизобретенных судов немедленно надлежащее число мастеровых служителей по требованию вашему в Тавров отправлены были, дав им для прибытия туда на каждые десять человек по три подводы.

4) В рассуждении представленных от вас резонов, согласны будучи в том, чтоб помянутые двенадцать судов, для неупущения в реке Дону вешнего наводнения по сделании корпусов, сколько до вскрытия воды успеть будет можно, спущены были; а потому Адмиралтейской коллегии и повелели генералу кригс комиссару Селиванову о том равномерное повеление дать, с тем, чтоб, спустя сии суда, с первою полною водою, вел он в низ, производя оным в пути достройку, и чтоб для сего взял с собою как его экспедиции советников, так и надлежащее число мастеровых людей, а по достроении те суда, вооружа со всем подлежащим удовольствием, по регламенту отдал бы вам…

5) Надлежащее ж число служителей на те новоизобретенного рода суда, также и требуемый вами вещи Адмиралтейской Коллегии велено первым нынешним зимним путем отсюда и из Москвы в Тавров отправить…

7) Когда за мелководней реки Дона, известные строющиеся суда в море провести иного способа нет как посредством камелей, то согласны Мы в том, чтоб оные потому чертежу, которой вы при реляции представили, построить, и для того о том Адмиралтейской Коллегии повеление дали, чтоб на строение их сходно с представлением вашим, приготовляемой на кончебасы лес и тех мастеровых употребить, а строение кончебасов оставить.

8) Равномерно апробуем Мы и то, что вы вместо ластовых судов, потребных для возки военных припасов, кои на новоизобретенных судах поместиться не могут, намерены употребить отданное вам от Коллегии Иностранных Дел стоящее у Таганрога Турецкое судно, а потому и дозволяем вам купить и у Турецкого подданного Греченина упомянутое в реляции вашей судно ж, заплатя за оное деньги по оценке и вашему рассмотрению…

10) О построении во всех трех пограничных крепостях, для поклажи флотских припасов и провианта, магазинов и погребов, также и для морских служителей светлиц, Адмиралтейской Коллегии повеление дано, а чтоб и с стороны тамошних комендантов нужное вспоможение в том оказано и по требованию вашему способные к тому места отведены были, и Военной Коллегии предписание сделано.

11) Таганрогскую гавань отдаем Мы совсем в ведомство ваше, Всемилостивейше препоручая вам поставить оную в такое состояние, чтоб она могла служить как убежищем судам, так и для построения оных, а наипаче галер и других судов по тому месту способных, и чтоб будущая в кампанию 1770-го году флотилия во оной уже зимовать могла. На все оное повелели Мы выдать вам на первой случай двести тысяч рублев, а как соизволение Наше есть, чтоб завести тамо Адмиралтейской Департамент и служителей, по мере тамошней морской силы, то и имеете вы, сочиня сему заведению план, представить оной к Нашему рассмотрению.

12) Вследствие сего и повелели Мы к возобновлению сей гавани определить и отправить туда признанного вами за способного инженер-подполковника Збродова, которому, состоя под главною вашею командою, быть однако ж во всем в ведомстве и тамошнего коменданта бригадира Де'Жедераса, дабы в одном месте разных команд не было.

13) Для помянутого выше построения магазинов, погребов и светлиц, так же и для возобновления гавани, повелели Мы Адмиралтейской Коллегии, взяв от вас подлежащие в том известия, и по смете сходно с вашим представлением, надобной лес заготовить и в вышеупомянугые крепости доставить, а о нужном к тому с стороны Донского и Волгскаго войска, также и от других воинских команд вспоможение и Военной Коллегии повеление дано.

14) Наконец же Адмиралтейской Коллегии предписано и требуемого вами архитектора Петрова, для построения упомянутых в тех крепостях магазинов и погребов туда отправить, служителей же употребить вам на то, так как вы представляете, тех, кои на новоизобретенных судах на низ сплывут.

От известного вашего к службе усердия и ревности уверены Мы, что вы конечно не упустите ничего к произведению в действо всего вам порученного, к умножению тем оказанных уже вами Нам заслуг и Нашего противу того Монаршего к вам благоволения.

Был решен и очень важный вопрос об организационном устройстве тыловой инфраструктуры Азовской флотилии{318}.[69] Поскольку флотилии предстояли боевые действия на Азовском море, а ее главной базой должен был стать Таганрог, то руководство всем тыловым хозяйством флотилии было решено поручить конторе Таганрогского порта, после создания таковой, во главе с капитаном над портом в чине капитана 2 ранга. Ей, в свою очередь, должно было подчиняться Павловское адмиралтейство, где «надлежало быть» «главному магазину» флотилии, из которого уже и должно было производиться снабжение последней. Возглавить это адмиралтейство предстояло также капитану 2 ранга. Самой же конторе Таганрогского порта надлежало подчиняться командующему Азовской флотилии, но с отчетом и перед Адмиралтейств-коллегией. Кроме того, тогда же было решено закрыть Тавровскую и Икорецкую верфи: первую уже в конце 1769 г. (из-за малой глубины Дона вниз от Таврова, с этой верфи было крайне сложно провести даже военные лодки), а вторую — по завершении постройки «новоизобретенных» кораблей (по отмеченным выше обстоятельствам она плохо подходила для постройки сколько-нибудь крупных судов).

И еще одно важное решение было принято во время пребывания А.Н. Сенявина в Петербурге — решение о постройке для Азовской флотилии фрегатов. Хотя оно носило судьбоносный характер, в отечественной историографии его значение практически не проанализировано.

Между тем, российское правительство уже в 1769 г. крайне серьезно интересовал вопрос дальнейшего, причем кардинального, усиления флотилии (фактически речь шла о возможности превращения ее в линейный флот постройкой на Дону линейных кораблей). В частности, весной 1769 г. Екатерина II направила Сенявину чертеж корабля, построенного на Дону во времена Петра I. Но Сенявин ответил, что, к его большому сожалению, таких кораблей там сейчас не построить. Однако 15 декабря 1769 г. Екатерина II все же повелела заготовить на Дону лесоматериалы на 3 или 4 фрегата с их последующей постройкой в Крыму. Конструкцию фрегатов предписывалось разработать самому А.Н. Сенявину. В указе, в частности, говорилось: «…Величину и пропорции которых (фрегатов. — Авт.) Е. И. В. по признанному его вице-адмирала отличному искусству в морском деле, совершенно передает его собственному рассмотрению и определению».{319} И хотя при таких условиях до вступления фрегатов в строй было еще очень далеко, первый шаг на этом пути был сделан.

Из донесения вице-адмирала А.Н. Сенявина Екатерине II от 11 июня 1769 г.{320}

Что принадлежит до кораблей, не только в Воронеже, но и в Павловске такой величины строить в рассуждении нынешнего в Дону, как в устье оного, так и в Азовском море мелководья, ибо нет ближе места, где б их грузить и вооружать то есть на 24 фугах в открытом море от устья более 100 верст и не имея удобной гавани от сильного волнения, исключая уже нападение неприятельское…

Велико мое было счастье, если б я не только таковой величины корабль, как в том чертеже означен, но хотя б до 32-х с большим калибром пушек судов до десяти иметь мог…

Забегая вперед, отметим, что в марте 1770 г. Высочайший совет все-таки официально оформил идею создания на Черном море линейного флота. Его решение от 15 марта заключалось в следующем: если переговоры с крымскими татарами об их добровольном отложении от Турции и передачи России портов Керчь и Еникале в 1770 г. окажутся успешными, «то… не теряя ни малейшего времени, надобно будет занять, каким бы то числом ни было, нашею Азовской флотилией тот порт, который на крымском берегу нами выговорен будет, дабы при начатии с турками негоциации о мире можно было прелиминарными пунктами выговорить и одержать (осуществить. — Авт.) проход нашими кораблями из Средиземного моря в Черное, яко в такой порт, который в нашей собственности, уже утвержденный, чем и одержано быть может действительное основание нашего флота… на Черном море».{321} Правда, речь шла, как мы видели, об организации флота на основе линейных кораблей, переведенных из Архипелага.

А через несколько дней после отъезда А.Н. Сенявина во флотилию Екатерина II утвердила и его предложение о превращении одного из кораблей 4-го рода в большой бомбардирский корабль, с постановкой на него дополнительно двух 3-пудовых мортир.{322} А.Н. Сенявин предложил это в связи с выяснившейся необходимостью в корабле с мощными мортирами. Корабли 3-го рода по своей конструкции иметь таких мортир не могли. На корабле же 4-го рода требовались лишь небольшие переделки.

Из всеподданнейшего доклада вице-адмирала А.Н. Сенявина Екатерине II от 18 декабря 1769 г.{323}

В. И. В. известное намерение к предприятиям на будущую кампанию может доставить и судам иметь дело с крепостями, и чтоб умножить более вредности крепостям, потребно иметь мортиры трехпудового калибра; к понесению которых и удобными быть могут ныне строящиеся два плоскодонных судна, определенные построением к переводу прочих военных судов через известный бар, [но] по оказавшемуся через промер меководыо, явились к той службе негодными и назначены к повозкам за военными судами груза; из них одно не повелите ли всемилостивейшая государыня сделать бомбардирским, на котором иметь можно две мортиры трехпудового калибра и на сие всеподданнейше прошу В. И. В. указа.

Наконец, 24 декабря 1769 г. высочайшим указом была определена сумма ежегодного финансирования флотилии, которая составила 145 946 руб. 40 коп. (в конце 1770 г. эта сумма была увеличена на 15 301 руб. 88 коп. и составила 161 248 руб. 28 коп.).{324} Это были деньги на жалование морским и адмиралтейским чинам флотилии, а также «на мундир, морскую провизию и сухопутный провиант для них». Строительство судов и береговых объектов должно было финансироваться отдельно.

Говоря о кампании 1769 года, необходимо также отметить, что в начале 1769 г. Адмиралтейств-коллегией планировалась также постройка галер (25-, 20- и 19-баночных) и 12-весельных каиков.{325} В июне 1769 г. в пользу строительства галер высказался и А.Н. Сенявин, указав, что без их поддержки будет невозможно ни спокойно вооружить «новоизобретенные» корабли, ни захватить Крымский полуостров.{326} Однако постройка их так и не состоялась: для этого не было ни людей, ни времени. К тому же осенью 1769 г. изменилась и обстановка: «новоизобретенные» корабли должны были вооружаться в Таганроге, а галеры способствовать развитию флотилии во флот не могли.

Ведомость А.Н. Сенявина по галерам и каикам, планируемым к постройке{327}
Тип судна Экипаж Калибр орудий Калибр фальконетов
24 фунта 18 фунтов 12 фунтов 6 фунтов 3 фунта 1 фунт
25-баночная галера 300 1 4 12
20-баночная галера 200 1 2 12
19-баночная галера 114 1 2 8
12-весельный каик 48 или 72 2 12 4

Из донесения А.Н. Сенявина Екатерине II о полезности галер, 11 июня 1769 г.{328}

…Пока не изыщется к строению таковых судов на Азовском море удобное место (что всего ближе) или когда позволите державнейшая императрица подвергнуть под свое монаршее покровительство восточную часть Крыма, а ко оному предприятию за нужное признаю быть галерам, без коих и нововыдуманным судам обойтися не можно, ибо их вооружение и погрузка не ближе будет от устья реки 45 верст, где глубина 13 фут, а без того в одних тех судах всемилостивейшая государыня пользы никакой не вижу, хотя и будет 8 судов одно в 16, а семь по 14 двенадцатифунтового калибра пушек, но могут ли противу 60 и 50-ти [пушечных] кораблей и большого калибра имеющие пушки стоять не будучи подкрепляемы от галер, предаю [на] премудрое В. И. В. соизволение, когда будет и притом роде галеры, то не только безо всякой опасности и помешательства от неприятеля могут в своем месте быть вооружены и не одна восточная часть, но и весь Крым долженствует содрогнуться…

Подводя же итог кампании 1769 г., нельзя не сказать о большом внимании, проявленном Петербургом, а фактически лично самой Екатериной II к делу создания флотилии, что было крайне важным. Удивительно, но из отечественных историков на этом остановился только С.М. Соловьев. Он писал: «Главной мыслью Екатерины было устройство флотилии на Азовском море, и она отдалась этой мысли со всею своею страстностию, что видно из переписки ее с контр-адмиралом Сенявиным, которому поручено было устройство флотилии. Переписка эта очень напоминает переписку Петра Великого о любимом его деле».{329} Императрица в 1769–1770 гг. вникала практически во все нюансы создания и деятельности флотилии. В одном из писем она отметила: «Я чаще с вами в мыслях, нежели к вам пишу. Пожалуй, дайте мне знать, как нововыдумленные суда, по вашему мнению, могут быть на воде и сколько надобно, например, времени, чтоб на море выходить могли».{330} Но при этом, к сожалению, Соловьев не сделал напрашивавшегося, как нам представляется, вывода: Екатерина с самого начала нацелилась на создание в южных морях силы, гораздо более серьезной, чем нарождавшаяся пока флотилия, желая повторить то, что сделал Петр I на Балтике — основать флот! И документы позволяют прийти к такому выводу. Самым же показательным свидетельством внимания императрицы к флотилии и отношения к Сенявину служат ее слова на заседании Совета 5 ноября 1769 г.: «Итак, прошу, если Совет с вышеписанным согласен, прилежно входить в представления Сенявина и сего ревностного начальника снабдевать всем, в чем только он может иметь нужду и надобность, чем и меня весьма одолжите, ибо донская экспедиция есть дитя, кое у матери своей крепко на сердце лежит».{331} И поддержка эта, как мы видели выше, сыграла большую роль.

Между тем, по возвращении из Петербурга А.Н. Сенявин все силы сосредоточил на достройке в срок «новоизобретенных» кораблей. Большим, подспорьем здесь стали как прибывшие на Дон, «выбитые» в ходе его поездки в Петербург мастеровые (правда, А.Н. Сенявин и сейчас получил только часть из числа тех мастеровых, о присылке которых к 1 сентября 1769 т. он просил, но большего Адмиралтейств-коллегия дать просто не могла), так и дополнительно направленные местными властями конные и пешие работники. О том, насколько острой оставалась ситуация с обеспечением строительства «новоизобретенных» кораблей рабочей силой далее в декабре 1769 г., говорит следующая запись в журнале Адмиралтейств-коллегий: «Адмиралтейств-коллегия слушав от вице-адмирала Сенявина сего декабря 18 числа рапорт, коим из рапорта ж полученного от генерал-кригс-комиссара Селиванова представляет, что построение новоизобретенных судов происходит медленнее тем, ибо по недостатку конных работников лесов к строению оных судов и такого числа навозить не могут, которое б на один день работы надобно было, а сему главная причина та, что и из счисляющихся наличных конных работников у большей части лошади от всегдашнего употребления в работы и без всякой перемены так изнурены, что только количество занимают, а к работе уже совсем неудобны; и во отвращение сего последнего хотя де от Воронежского губернатора и сделано повеление, чтоб обыватели тех селений от которых означенные работники наряжены чрез некоторое время их переменяли другими, однако ж де с тем, что если сие учинить добровольно пожелают, да и что в добавку работников конных к нему генерал-кригс-ко-миссару по 20 ноября от реченного губернатора прислано только 244 человека; при том же из находящихся тамо плотников, коими всеми назначено было окончить объявленное строение судов к марту месяцу, уже умерших адмиралтейских и провинциальных не менее 240, да больных более 250, а по сему он генерал-кригс-комиссар может едва ли надеяться, не имея при работе такого немалого числа людей, да и еще для наличных работников в лесах, чтоб к назначенному времени были те суда в готовности и для того просит о наполнении тех недостатков его вице-адмирала рассмотрения…».{332} Так что добытая А.Н. Сенявиным в ходе поездки в Петербург помощь была более чем кстати.

Но вместо одной проблемы вскоре возникла другая; неожиданный сюрприз преподнесла природа. В результате аномально ранней оттепели уже в середине февраля 1770 г. на среднем Дону не только прекратил функционировать зимний путь, но и практически сошел снег, а самое главное — вскрылся Дон, вода в котором стала стремительно прибывать. Сразу возникли две проблемы — сроки строительства кораблей приходилось резко сокращать (и это при весьма медленных работах осенью 1769 г.), но при этом распутица остановила как доставку грузов к флотилии, так и вывоз лесов на верфи.{333}

К этим проблемам вскоре добавилась третья: на верфях началась новая вспышка заболеваемости личного состава. В частности, 17 марта Сенявин так писал И.Г. Чернышеву: «Больных, как здесь (в Павловске. — Авт.), так и на Икорецкой верфи, всякий день умножается, и почти одна лихорадка; я рассуждаю купить в малороссийских слободах вина до 1000 ведер и настоя с полынью велеть давать каждое утро кто пойдет на работу по чарке; сим я думаю поощрить людей к работе, а может и сберегу здоровье их от утренних сыростей; но как то сделано без указа Адмиралтейств-коллегий, то предварительно прошу B.C. мне в том помочь».{334} В довершение ко всему, в это время заболел И.М. Селиванов, и все руководство оказалось на А.Н. Сенявине. Тем не менее, он отлично справился.

Первые «новоизобретенные» корабли были спущены во время наибольшего разлива Дона — в первой половине марта 1770 г. Остальные спешно достраивались. 17 марта А.Н. Сенявин так писал И.Г. Чернышеву: «…В рассуждении прибылой и последней уже воды я принужден суда спускать, и теперь спущено уже два судна, а и достальные, если не отойдет вода, одно за другим спускать буду; на них обшивка внешняя и внутренняя обшита (то есть построен корпус. — Авт.) и болты закреплены, только палуб кроме одного (судна. — Авт.) намостить не могли…». Спущенными к 17 марта судами были одно 1-го рода и одно 2-го рода, из них первое сошло на воду 1 марта, а второе — 14 марта. Оба были построены на Новопавловской верфи.{335}

Отдавая должное мастеровым и морякам, А.Н. Сенявин писал И.Г. Чернышеву 26 марта 1770 г.: «Успех в строении судов по состоянию времени и людей идет при помощи божьей так, что более кажется требовать мне от них не можно…».{336}

Из рапорта вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий о ситуации, сложившейся с постройкой «новоизобретенных» кораблей из-за аномально ранней весны, 17 марта 1770 г.{337}

С 6-го февраля наступила оттепель, в реке Дон стала прибывать вода, почему он стал разливаться, а воды, разлитие которых в низких местах, также и на верху слякоть сделали распутицу и так, что 16 февраля здесь не только уже не было зимнего пути, но и совсем земля от снега очистилась; лед на реке прибылою водою взломало и как по полученным мною снизу реки по команде рапортам оказалось, что не только вся река, но и имеющиеся на ней затоны по 6-е число сего месяца ото льда очистились (а в прошлом 1769 году река Дон зачала ото льда вскрываться 28 марта, когда и прибывание воды началось), но ныне здесь по 2 марта прибыло в реке воды сверх ординарной на сем с третью футов, а потом оная сбывала и по 11-е число на полтора фуга, а с того 11-го паки прибывает и по сие число возвысилась сверх ординарной воды на двенадцать футов.

Сия ранняя и продолжительная распутица застала в пути следующих из Ревеля на здешние суда служителей и сделала им медлительность, а везущим из Петербурга канатам и материалам, также из заводов и из Москвы к артиллерии такелажу, и материалам, и припасам сделала в пути удержание, а вывозке из лесов на верфи надобных для постройки новоизобретенного рода судов деревьев та же распутица сделала великую остановку…

Нахожусь ныне на здешней Новопавловской верфи, где… суда строятся, из которых, хотя и без отделки верху, но как уже ныне последнее большое воды прибывание, то, чтоб не упустить, спустил на воду два судна, в числе коих первого рода одно сего месяца 1-го, второго рода одно 14-го числа, из них на первом судне не только боковые обшивки все сделаны, но и палуба наслана; а второго рода на судне боковые обшивки доверху доведены и только не ускорено наслать палубы, да на обоих судах внутри переборки не сделаны, что и в походе отделать будет можно: достальные здесь строящиеся большие 4 судна вскоре к спуску уповаю приготовить и на сих днях поеду на Икорецкую верфь для такого же тамо приготовления судов к спуску, который спуск мог бы сделать господин генерал-кригс-комиссар Селиванов ежели он был бы здоров, но за болезнью он находится в Таврове…

По спуску же остальных кораблей существуют расхождения, о чем свидетельствует таблица на с. 127.

Таким образом, хотя данные Российского архива Военно-морского флота существенно и не меняют картину, но позволяют уточнить ее. Что же касается постройки кораблей, то так или иначе, но к 25 апреля основные корабли из общего числа «новоизобретенных» судов были успешно спущены. И это, исходя из условий их постройки, стало большим достижением русских моряков и мастеровых.

Данные по времени спуска 10 «новоизобретенных» кораблей
(Данные, содержащиеся в отечественной историографии{338} ... Данные, обнаруженные в архиве Военно-Морского Флота{339})

19 марта, Павловск, корабль 2-го рода … 19 марта, Павловск, корабль 2-го рода

19 марта, Икорец, корабль 2-го рода … 19 марта, Икорец, корабль 3-го рода

22 марта, Икорец, корабль 3-го рода … 22 марта, Икорец, корабль 3-го рода

26 марта, Павловск, корабль 2-го рода … 26 марта, Икорец, корабль 2-го рода

26 марта, Павловск, корабль 3-го рода … 11 апреля, Икорец, корабль 2-го рода

18 апреля, Икорец, корабль 2-го рода … 18 апреля, Павловск, корабль 2-го рода

20 апреля, Павловск, корабль 2-го рода … 20 апреля, Павловск, корабль 2-го рода

24 апреля, Павловск, корабль 2-го рода … 24 апреля, Павловск, корабль 2-го рода

26 мая, Икорец, 2 корабля 4-го рода … 26 мая, Икорец, 2 корабля 4-го рода

Далее спущенные корабли, чтобы не упустить половодья, по первой их готовности А.Н. Сенявин отправил вниз по Дону к крепости Святого Дмитрия Ростовского. Так, первое судно было отправлено еще 10 апреля, второе — 14, третье, девятое и десятое (последние два — бомбардирские) — 18, шестое — 28, пятое и восьмое — 30 апреля, а четвертое и седьмое — 1 мая. С этими кораблями было отправлено и большинство принадлежащих к ним гребных судов. Общее руководство корабельной эскадрой было поручено капитану 1 ранга Л.К. Вакселю. Вниз по Дону корабли шли на веслах и на буксире гребных судов, а через мелкие участки тянулись с помощью завозов.{340}

Между тем, поправился И.М. Селиванов, и А.Н. Сенявин, поручив ему достройку 2 кораблей 4-го рода и 2 камелей, а также доставку вниз по Дону артиллерии, мачт и других припасов для отправленных кораблей, в начале мая 1770 г. сам отправился в крепость Святого Дмитрия Ростовского: нужно было перевести через бар корабли, восстановить Таганрог и возглавить боевую деятельность флотилии.

16 мая Сенявин приехал в крепость Святого Дмитрия. Здесь он застал уже прибывшие с большой водой прам № 4, палубный бот, дубель-шлюпку и последние 29 лодок из зимовавших на Дону. А с 22 мая по 7 июня сюда же пришли и все 10 отправленных с верфей «новоизобретенных» кораблей; по прибытии на них сразу же начались работы по верхней отделке.{341} Кстати, в конце мая — июне 1770 г. всем «новоизобретенным» кораблям и прамам Азовского флотилии были присвоены названия.

«Новоизобретенные» корабли были названы: корабль 1-го рода «Хотин», корабли 2-го рода «Азов», «Таганрог», «Новопавловск», «Корон», «Журжа», «Модон», «Морея», корабли 3-го рода «Первый» и «Второй», корабли 4-го рода «Яссы» (большой бомбардирский) и «Бухарест» (транспортный). Прамы же получили следующие названия: № 1 — «Гектор», № 2 — «Парис», № 3 — «Лефеб», № 4 — «Елень» и № 5 — «Троил». Отдельно отметим, какие «новоизобретенные» корабли были построены в Павловске, а какие на Икорце (по этому поводу в историографии до сих пор существуют разные позиции). Итак: на Новопавловской верфи были спущены корабль 1-го рода «Хотин», корабли 2-го рода «Азов», «Таганрог», «Новопавловск», «Корон» и «Журжа», а на Икорецкой верфи — корабли 2-го рода «Модон» и «Морея», малые бомбардирские корабли «Первый» и «Второй», большой бомбардирский корабль «Яссы», транспорт «Бухарест».

Тем временем у А.Н. Сенявина появилась новая проблема: на Дону из-за спада воды застряли на мелководье все припасы для «новоизобретенных» кораблей (даже лесоматериалы для их доделки!) и лес для возобновления Таганрогской гавани.[70] Вследствие чего, во-первых, стало ясно, что ввести в строй эти корабли в 1770 г. не удастся (и при своевременной доставке припасов это было сделать очень сложно), а во-вторых, откладывалось и начало работ в Таганроге. К тому же в начале лета 1770 г. из-за болезней выбыли из строя практически все старшие офицеры флотилии, заболел и сам командующий, но руководство сохранил за собой.

Вместе с тем выяснилось, что при максимальной разгрузке «новоизобретенные» корабли можно переводить через бар и без камелей, для этого нужно было лишь, чтобы ветер нагнал воду в дельте Дона. И А.Н. Сенявин решил приступить к переводу кораблей, не дожидаясь начала работ в Таганроге.

Уже в июне 1770 г. перевели через бар дубель-шлюпку, палубный бот (они нужны были для действий в море уже в этом году) и оба малых бомбардирских корабля 3-го рода, а затем, в июле — сентябре, и остальные 8 «новоизобретенных» кораблей 1-го и 2-го родов. Особенно тяжелым вышел переход у кораблей «Азов» и «Таганрог»: почти месяц они стояли у бара в ожидании подъема воды.{342} Однако, несмотря на все трудности, к 30 сентября 1770 г. все 10 «новоизобретенных» кораблей 1-го, 2-го и 3-го родов (то есть главная часть кораблей этого типа) были переведены в Таганрог. В октябре того же года А.Н. Сенявин так писал И.Г. Чернышеву: «…Прошлого сентября 30 числа доносил я В. С, что и последние суда в гавань Таганрогскую приведены и теперь все 10 судов стоят в гавани или лучше сказать лежат как караси в грязи, по мелководью оной…».{343} Но эти корабли были в Таганроге, и теперь их оставалось в начале 1771 г. только подготовить к кампании: вооружить, оснастить, снарядить. Недоставало двух кораблей 4-го рода: спущенные на Икорецкой верфи 26 мая, они в 1770 г. из-за спада воды не смогли дойти даже до крепости Святого Дмитрия Ростовского и остались зимовать на Дону у станицы Мигулинской, которой им только и удалось достичь (но оба они не относились к основным родам «новоизобретенных» кораблей).

Сведения из шканечного журнала корабля «Таганрог» о переходе этого корабля 2-го рода от крепости Св. Дмитрия Ростовского к Таганрогу{344} (Дата … Событие)

16 июля … Корабли «Таганрог» и «Азов», находившиеся у крепости Св. Дмитрия Ростовского, получили приказ капитана 1 ранга Л.K. Вакселя о следовании к Таганрогу. Начали тянуться от берега, а затем пошли вниз по Дону. Способ движения: «шли буксиром и… греблею», а также использовали верп для того, чтобы тянуться

18 июля … Из-за крепкого ветра «Таганрогу» и «Азову» пришлось стать на верп-анкера. Погода: «ветер крепкий, временно с порывом, волнение»

19 июля … Погода: «ветер крепкий со шквалами и волнение»

20 июля … «Таганрог» и «Азов» продолжили свой путь. Прошли стоящие на позиции в дельте Дона прамы «Елень» и «Лефеб»

21 июля … «Таганрог» и «Азов» пришли к устью реки Кутюрьмы и встали

22 июля … С «Таганрога» и «Азова» начали сгружать на военные лодки припасы, часть балласта и продовольствия

23 июля … «С начала 5-го по 8-й час командующий военного судна “Таганрог” господин капитан-лейтенант Ф. Неелов обще с военного судна “Азова” господином капитан-лейтенантом Тулубьевым и с брандвахтенной лодки мичманом Пустошкиным и штурманами исследовали бар»

24 июля — 17 августа … «Таганрог» и «Азов» стояли на устье Кутюрьмы за спадом воды в дельте Дона. Уровень воды на баре достигал даже 4 футов

17 августа … Глубина на баре достигла 61/2 футов и «Азов» и «Таганрог» начали переход через бар. Вскоре «Таганрог» прижало к мели, а поскольку уровень воды вновь упал, этот корабль остался на мели

18 августа … «Таганрог» смог стянуться с мели

19 августа … «Таганрог» перешел через бар

21 августа … «Таганрог» втянулся в Таганрогскую гавань.

Таким образом, у России на Азовском море появилась практически готовая боеспособная эскадра (оставалось провести мероприятия, обычные при подготовке кораблей в начале кампании), то есть сила, способная вести на нем боевые действия, чем была решена первая главная задача в области судостроения. Это стало действительно большим успехом, но им дело не ограничилось!

Тем не менее, А.Н. Сенявин в письме И.Г. Чернышеву с огорчением отмечал, что эскадре не удалось приступить к действиям уже в 1770 году, хотя в действительности это и было нереально. Чернышев ответил: «Мне ни что так приятно быть не может, как видеть успехи в ваших делах; но когда по всем вашим стараниям в приведении вверенной вам флотилии в тоже состояние, чтоб показав оное действие могли произвести желаемое удовольствие своей самодержице, встретившиеся оному препятствия отводят вас от исполнения в том, не только вы не обвиняетесь, но ни мало на вас не относится, а чисто сердечно говорю: сколько здесь уверены в вашем усердии к службе, столько и по порученной вам экспедиции все ваши дела и все распоряжения приемлются с соответствующим вашей исправности уважением, и я с моей стороны вас совершенно уверяю, что вам нет причины вдавать себя в то смущение, в каком иные по своей неисправности оставаться должны…».{345}

В сентябре 1770 г. началось восстановление береговых объектов в Таганроге, а с 1 октября и восстановление гавани.{346} И работы эти шли успешно. Кроме того, в начале сентября А.Н. Сенявин организовал, наконец, контору Таганрогского порта и Новопавловскую адмиралтейскую контору. В результате первая стала главным центром управления тыловым хозяйством флотилии, а также строительства и достройки судов.

Более того, в 1770 г. был сделан огромный шаг на пути дальнейшего усиления корабельного состава флотилии. 20 сентября 1770 г. на воссозданной Новохоперской верфи (на реке Хопер, притоке Дона) были заложены 2 32-пушечных фрегата. Осуществилось то, что еще совсем недавно казалось немыслимым. Возможным же это стало благодаря большой проделанной работе и решению, найденному А.Н. Сенявиным и И. Афанасьевым. Кратко проследим хронологию событий.

Уже в начале января 1770 г. А.Н. Сенявин представил И.М. Селиванову общий чертеж 32-пушечного фрегата, который оказался отличным от обычных фрегатов этого ранга: он имел меньшую осадку, более сильное артиллерийское вооружение и оформленный в качестве отдельной палубы орлоп-дек (на прежних русских фрегатах имелась лишь его часть — кубрик).[71] После этого был произведен расчет всего необходимого для такого фрегата (при постройке предстояло использовать весь материал, оставшийся от строительства «новоизобретенных» кораблей).

Из донесения вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий о ходе работ над созданием проекта фрегата для Азовской флотилии, 4 апреля 1770 г.{347}

Во исполнение оного всевысочайшего Е. И. В. указа я по прибытии в Воронеж ордером моим 3 января сего года флотов к господину генерал-кригс-комиссару и оной коллегии члену Селиванову с препровождением оригинального фрегата чертежа предложил, дабы он потому чертежу доставил меня сведениями во всех здешних местах по означенному чертежу надобного лесу насколько фрегатов набраться может; и заблаговременно приказал бы по департаментам сделать исчисление по объявленному чертежу для построения вооружения и к службе на море для кампании чего сколько потребно, показав буде остающееся от новоизобретенного рода судов будет чего сколько могущего зачесть в число на те фрегаты положения; и как скоро таковые ведомости сочинены будут, оные и подал бы ко мне, по которому ордеру он, господин генерал-кригс-комиссар при своих рапортах ведомости о надобном на те фрегаты по интендантскому и экипажескому департаментам от 22, а о артиллерии и ее снарядах и припасах от 28 февраля ко мне, хотя и отправил и мною первые 27 февраля ж, а последние марта 5 числа получены; но по рассмотрении в них оказалось только одно положение надобному, не означивая в то число, что есть наличного, а артиллерийская и в числе пушек по калибрам, а от того и во всех снарядах в положении против чертежа явилась несходственна, ибо по той ведомости полагаемо было на каждый фрегат пушек 12-ти фунтового калибра по 20-ти, а 6-ти фунтового калибра ж по 12-ти, но по чертежу означено на гон-деке двадцать шесть пушек должны быть одинаковые двенадцати фунтового калибра, на квартер-деке шесть пушек шести фунтового калибра, по числу коих и положение снарядов быть должно; для чего оные ведомости от меня и возвращены к нему господину генерал-кгрис-комиссару ради поправления в вышеписанном…

Параллельно корабельный мастер И. Афанасьев и капитан-лейтенант М.П. Фондезин вели поиск нужных лесов. В результате необходимые деревья были обнаружены в Шиповых и Борисоглебских лесах, прилежащих к рекам Карачану, Хопру и Вороне, после чего А.Н. Сенявин сразу же организовал их заготовку под командованием капитана 1 ранга А.Л. Тишевского.{348} Кстати, производить заготовку лесоматериалов А.Н. Сенявин распорядился по комплектам: сначала все необходимые деревья для одного фрегата, затем для другого и так далее. Забегая вперед, укажем, что, заготовив лес на первые два фрегата, о двух других комплектах фактически «забыли», спохватившись, только когда вышел указ о постройке двух 58-пушечных фрегатов.{349}

Между тем, встал вопрос, где строить фрегаты. Расчет на постройку в еще не занятом Крыму означал неопределенность во времени вступления в строй, вероятные задержки, к тому же доставка туда лесов и припасов была очень сложной и дорогой. Однако, как казалось, такой вариант неизбежно следовал из опыта Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., другого и быть не могло. Тем не менее, он нашелся. В мае 1770 г. А.Н. Сенявин предложил блестящее, хотя и крайне сложное решение: построить корпуса фрегатов на Новохоперской верфи (за тысячу верст от дельты Дона), спустить их и провести к Азовскому морю, а там на камелях (для чего немного переделать уже имевшиеся две камели) перевести через бар и отбуксировать к Таганрогу, где и достроить, после чего оснастить и вооружить.{350} Это намного ускоряло появление фрегатов в Азовской флотилии.

Упомянув об этом предложении А.Н. Сенявина, необходимо отметить и тех, кто помог его найти — корабельного мастера И. Афанасьева и капитана 1 ранга А.Л. Тишевского. Первый фактически сформулировал указанный способ. А.Н. Сенявин писал: «…И как на мое требование корабельный мастер Афанасьев объяснился, ежели те фрегаты построены будут, только, чтоб можно было их спустить, то он уповает их для проводки через бар в Азовское море поднять до 4 фут на камелях, которые и сделать из тех самых камелей, кои построены для судов новоизобретенного рода, раздвинув их в длину, в ширину и в вышину, и что то очень мало коштовать (стоить) может…».{351} Второй же, кроме поиска, а затем и заготовления, как отмечалось нами выше, необходимых для постройки фрегатов лесов, по распоряжению А.Н. Сенявина, быстро оценившего идею И. Афанасьева, нашел место для сооружения верфи. Оно находилось «при Новохоперской крепости на реке Хопре, расстоянием от того, где на фрегаты леса заготавливаются в 20 и 30 верстах».{352} Тем самым достигалась существенная экономия времени и денег, поскольку отпадала надобность в доставке лесов в Павловск. Кроме того, ширина реки Хопер у Новохоперской крепости позволяла еще и развивать здесь судостроение, поскольку позволяла спускать на воду достаточно большие суда. Таким образом, именно И. Афанасьеву, А.Н. Сенявину и А.Л. Тишевскому Азовская флотилия была обязана нахождением решения, столь серьезно повлиявшего на ее судьбу.

Итак, решение о постройке фрегатов на Хопре было предложено А.Н. Сенявиным правительству и одобрено им. А 1 июня 1770 г. Екатерина II выделила 50 000 руб. на постройку пока двух 32-пушечных фрегатов.{353} И хотя официально деньги выделялись на постройку «повеленных фрегатов», но указанная сумма при стоимости строительства такого же фрегата в обустроенном Архангельске в 20 164 руб. 28 коп. не оставляла иных вариантов, как соорудить только два фрегата. О построении двух фрегатов писал А.Н. Сенявину в частном письме и И.Г. Чернышев: «…А как производится строение оных [фрегатов] у города Архангельска, где цена их со всем такелажем 20 164 рубля 28 копеек показана: то следуя оному и пришлется к вам сумма 50 000 рублев с тем расположением, что буде оной недостаточно будет на построение и снабжение четырех или трех фрегатов, то, чтобы надобные к тому приготовления делали только на два фрегата (курсив наш. — Авт.)…».{354},[72] Последнее стало, на наш взгляд, существенной ошибкой, поскольку проигнорировало широкий исторический опыт развития флота (например, того же Петра I), к тому же примененный при создании «новоизобретенных» кораблей, свидетельствовавший о значимости именно серийной постройки судов для быстрого увеличения силы военно-морского корабельного соединения.

Указ императрицы Екатерины II Адмиралтейств-коллегий от 1 июня 1770 г.{355}

По представлению нашего вице-адмирала Сенявина, которым он просит об ассигновании на заготовление и построение повеленных фрегатов леса денежной суммы, повелеваем нашей Адмиралтейств-коллегий принять от нашего генерал-прокурора 50 тысяч рублей и оные к нему доставить: по требованию же его вице-адмирала всякое всевозможное вспомоществование учинить, також де и удовольствовать всем тем, что от коллегии зависеть будет.

Далее подготовка к строительству была ускорена, проведено восстановление Новохоперской верфи, и 20 сентября как уже отмечалось выше, на ней были заложены два 32-пушечных фрегата. Их строительство было поручено корабельному мастеру И. Афанасьеву, доставлять же необходимый лесоматериал должен был А.Л. Тишевский.

Здесь необходимо сказать несколько слов об устройстве и вооружении этих первых фрегатов Азовской флотилии (какими они получились сразу после постройки).{356} Каждый из них был длиной 130 футов, шириной 36 футов и с глубиной интрюма 111/2 футов. По первым двум измерениям эти фрегаты, таким образом, немного превосходили аналогичные 32-пушечные фрегаты того времени, построенные для Балтийского флота (фрегат «Африка», построенный в 1764–1768 гг. в Архангельске, имел длину 118 футов, ширину 31 фут и глубину интрюма 14 футов и был типичным фрегатом Балтийского флота 1760–1770-х гг.), а по последнему (глубине интрюма) — уступали им. То есть их осадка была уменьшена до максимально возможного, так как иначе даже одни корпуса этих фрегатов было бы не вывести в Азовское море.

Отличались азовские фрегаты и по составу вооружения. Они имели 26 12-фунтовых орудий на опер-деке и 6 6-фунтовых орудий на квартер-деке.{357} Вооружение же балтийских фрегатов в это время обычно состояло из 20–22 12-фунтовых и 10–12 6-фунтовых орудий.{358},[73] То есть при равном количестве орудий и при соответствии их пока в калибрах фрегаты Азовской флотилии все же имели более сильное артиллерийское вооружение за счет большего числа 12-фунтовых орудий.[74] Стоит отметить, что орудия для их вооружения были взяты из числа отлитых сверх количества, необходимого для «новоизобретенных» кораблей.

Ведомость необходимых для укомплектования штатного боезапаса двух фрегатов снарядов{359}
Вид боеприпаса … Необходимое количество, шт.

Граната 6-фунтовая … 300

Граната 3-фунтовая … 400

Дробь 12-лотовая … 23 400

Дробь 6-лотовая … 5400

Книппель 12-фунтовый … 1170

Книппель 6-фунтовый … 270

Ядро 12-фунтовое … 2860

Ядро 6-фунтоеое … 660

Как мы видели выше, присутствовали нюансы и во внутреннем устройстве фрегатов, заложенных на Новохоперской верфи: в частности, при структуре, аналогичной 32-пушечным фрегатам Балтийского флота: интрюм, орлоп-дек (кубрик), опер-дек (для 12-фунтовых орудий), квартер-дек (для 6-фунтовых пушек) и форкастель, — орлоп-дек превратился в полноценную палубу, увеличив отстояние от ватерлинии опер-дека и квартер-дека.[75]

Ведомость «Какое число следует на два фрегата заготовлять лесов…»{360}
Название основных деталей набора корпуса … Количество, шт.

Орлоп книц … 196

Гон-дек книц … 216

Квартер-дек книц … 172

Форкастель книц … 86

Орлоп бимсов … 51

Гон-дек бимсов … 56

Квартер-дек бимсов … 45

Форкастель бимсов … 4

А вот парусное вооружение фрегатов оставалось одинаковым с их балтийскими собратьями. Так, в шканечных журналах во время действий этих фрегатов в 1772–1774 гг. постоянно упоминаются следующие паруса: фок, грот, бизань (прямой парус), косая бизань (четырехугольная на бизань-рю), фор-марсель, грот-марсель, крюйсель, фор-брамсель, грот-брамсель, крюйс-брамсель, фор-стеньг-стаксель, грот-стеньгстаксель мидель-стаксель, крюйс-стеньг-стаксель, апсель, кливер и лиссели.{361}

Наиболее используемый вариант парусного вооружения по шканечному журналу фрегата «Первый». 7 октября 1772 г.{362}

В первом часу [пополудни]… ветер марсельный легкий, небо малооблачно, погода пасмурна; паруса имеем марсели, крюйсель, фок-, грот- и бизань-зейли, стеньг- и мидель-стаксели, кливер и апсель…

Штатный экипаж одного такого фрегата должен был насчитывать 233 человека, в том числе 153 морских служителя, 24 артиллерийских и 56 солдатских. Постройка, вооружение и оснащение этих двух фрегатов обошлись в 80 000 руб.

Забегая вперед, отметим, что фрегаты данного проекта оказались весьма удачными по своим качествам, заслужив высокую оценку как И.Г. Кинсбергена, так и В.Я. Чичагова.[76] Видимо, этим и объясняется последовавшая в итоге смена курса в развитии русских фрегатов. Так, сначала на Балтийском море появился фрегат «Павел» (1772 г.),[77] обозначивший отказ от петровских образцов, а затем и на Черном море следующие проекты фрегатов стали прямым продолжением рассмотренного нами варианта.

Таковы итоги создания флотилии в 1768–1770 гг. Итоги, по которым работа, проделанная моряками и мастеровыми флотилии под руководством А.Н. Сенявина, заслуживает высокой оценки: 1) были организованы структура флотилии и ее личный состав; 2) создана судостроительная база; 3) построена боеспособная эскадра из «новоизобретенных» кораблей для действий на море; 4) найдены возможности для дальнейшего усиления флотилии.

Теоретический чертеж 32-пушечных фрегатов типа «Первый»
Вариант парусного вооружения русского фрегата в 1760-е гг. на примере учебного фрегата «Надежда». Названия парусов: 1 — блинд; 2 — кливер; 3 — фор-стеньги-стаксель; 4 — фок; 5 — фор-марсель; 6 — фор-брамсель; 7 — грот; 8 — грот-марсель; 9 — грот-брамсель; 10 — крюйсель; 11 — крюйс-брамсель; 12 — бизань трапециевидного типа

Таким образом, у России появился важнейший инструмент для проведения Крымской операции, и появился вовремя! Создавшиеся благоприятные условия позволили российскому правительству поставить главной задачей на 1771 г. овладение Крымом и подготовить для этого соответствующую операцию, в которой важная роль отводилась Азовской флотилии.

Материалы РГАВМФ позволяют дать точные данные по кораблям Азовской флотилии и их расположению к 1771 г. Обратиться к этому вопросу особенно важно в связи с расхождением данных, представленных в отечественной историографии. Рассмотрим основные варианты. Согласно первому, в начале 1771 г. в Таганроге сосредоточилось: один 16-пушечный трехмачтовый корабль, девять 16- и 14-пушечных двухмачтовых кораблей, пять прамов, два бомбардирских корабля, дубель-шлюпка и палубный бот.{363} Здесь явная ошибка в местоположении судов и не совсем подходящая характеристика «новоизобретенных» кораблей, данная не по их родам и боевым функциям, а по числу мачт. К нему близок второй вариант, по которому флотилия имела к указанному времени 10 «новоизобретенных» кораблей, два бомбардирских корабля, пять прамов и около 100 мелких судов, в том числе 60 казацких лодок. Кроме того, здесь отмечена покупка весной 1771 г. двух транспортных судов.{364} Несмотря на все это, данный вариант также нуждается в уточнении и дополнении. По третьему же варианту, в Таганроге сосредоточились 8 «новоизобретенных» кораблей и 2 бомбардирских.{365} Наконец, четвертый вариант отличается от предыдущего тем, что вместо двух бомбардирских кораблей указаны два прама.{366}

Чтобы получить представление о точной картине, обратимся к архивным материалам. Согласно им, Азовская флотилия к началу 1771 г. имела следующие силы:{367} 12 «новоизобретенных» кораблей, 5 прамов, дубель-шлюпку, палубный бот, 44 военные лодки, а также малые гребные суда (всего 48 баркасов, шлюпок, ялботов и беспалубных ботов). Располагались же они так: в Таганроге — один корабль 1-го рода, 7 кораблей 2-го рода, два малых бомбардирских корабля 3-го рода, дубель-шлюпка, палубный бот и часть военных лодок; в крепости Святого Дмитрия Ростовского — вторая часть военных лодок и три прама. Еще два прама находились на хранении в Павловске. Два же корабля 4-го рода зимовали на Дону. Личный состав флотилии составляли 2413 человек (по штату 1770 г, полагалось иметь вместе с денщиками 3218 человек: 1495 на прамах, 308 на лодках и 1415 на «новоизобретенных» кораблях).{368} Кроме того, в состав флотилии вошли еще два судна — трехмачтовая поляка и двухмачтовая шаития, использовавшиеся далее как транспорты. Оба судна застряли у Таганрога с начала войны, и затем по решению Петербурга поляка, принадлежавшая греку А. Псаро, была у него куплена в ноябре 1770 г. за 2000 руб., а шаития, как турецкое судно, просто включена в состав флотилии.{369}

Из документов о составе Азовской флотилии в начале кампании 1771 г.

1. Из рапорта вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий от 23 февраля 1771 г.{370}

В Таганрогском порту ныне зимующих военных судов первого рода одно, второго рода семь, третьего рода два, итого десять, дубель-шлюпка одна и бот палубный один, в том же порте и при крепости Святого Дмитрия Ростовского лодок военных сорок четыре, да при оной же крепости прамов три, и все оные суда приказано от меня по вскрытии воды выкренговать, а кои следует можно будет, те и выкильгелевать, и из них на военных новоизобретенного рода судах поставить мачты и продев стеньги положить на оные реи; но как Таганрогская гавань мелководна, в которой тем судам в полном их грузе выйтить не возможно, да и за гаванью в море более полутора верст проход по мелководью небезопасный, для чего верхний груз и вооружение верхнее ж предоставил сделать за гаванью с помощью военных лодок на безопасной глубине…

2. Ордер вице-адмирала А.Н. Сенявина Конторе Таганрогского порта от 9 ноября 1770 г.{371}

Поданным ко мне рапортом грек Афанасий Псаро доношением объявил, что собственное ево судно плака обстоящее в Таганрогском порте, с коего такелаж и прочие припасы имеющиеся здесь по случаю с Портою войны, дабы от праздности, и по ево Псаро к содержанию оного невозможности, не могло доходить в повреждение, а тем и к негодности, ежели оное угодно казне, хотя де он за него и дал в недавних временах 4000 рублев, но в казну с его усердием уступает за 2000 рублев. А как оное судно нужно надобно в донскую флотилию для повозок за флотилией и по именному за подписанием собственной Ея. И. В. руки 10 ноября 1769 года указа гювелено мне означенное судно купить, заплатя за оное деньги по оценке и по моему рассмотрению. И но содержанию оного указа Конторе Таганрогского порта приказать помянутое судно принять…

Указывая корабельные силы, которыми обладала Азовская флотилия к началу 1771 г., необходимо особо отметить важную роль в их создании корабельного мастера подполковничьего ранга И. Афанасьева. Именно он занимался обеспечением достройки прамов и воплотил в жизнь проект «новоизобретенных» кораблей, в создании которого, кстати, активно и участвовал. Труд Афанасьева не был забыт: 2 марта 1771 г. по высочайшему решению «за построение пяти прамов и новоизобретенного рода 12 судов» он был награжден 1260 рублями.{372}

1771 год стал годом первой боевой кампании Азовской флотилии, и теперь основное внимание А.Н. Сенявина, естественно, было приковано к управлению военными действиями. Руководство в тылу (контроль над судостроением, проведение достройки и ремонта кораблей, организация снабжения флотилии) он возложил на контору Таганрогского порта. Однако она оставалась под постоянным контролем А.Н. Сенявина, который, несмотря на свою занятость в 1771–1774 гг. военными действиями флотилии, по-прежнему очень много внимания уделял и вопросам ее строительства.

Во второй половине апреля — первой половине мая 1771 г. в Таганроге были подготовлены к кампании находящиеся там «новоизобретенные» корабли. Работы пришлось вести в сложных условиях: поскольку глубины Таганрогской гавани не позволяли вооружить, оснастить и снарядить корабли в самой гавани, это пришлось делать за ее пределами на рейде, а все необходимое доставлять с берега военными лодками (было использовано 14 лодок).{373} Работам сильно мешала ветреная погода. Тем не менее, к 12 мая были готовы первые три корабля, а к 17 мая — вся эскадра из 10 кораблей.{374} Достаточно быстро были подготовлены и два корабля 4-го рода: приведенные в Таганрог с большой водой, весной 1771 г., они вошли в строй уже в июне того же года. Именно «новоизобретенные» корабли и стали единственной главной силой флотилии в 1771 г.

Усилить же флотилию А.Н. Сенявина 32-пушечными фрегатами в том году не удалось, несмотря на все старания. В начале все шло успешно. Уже 12 и 13 апреля фрегаты «Первый» и «Второй» были спущены на Новохоперской верфи, а 1 и 2 мая под общим командованием капитана 1 ранга А.Л. Тишевского отправлены к крепости Святого Дмитрия Ростовского, куда и прибыли благополучно в середине июля фрегат «Первый» 12 числа, а «Второй» — 20. Но далее возникла серьезная задержка — из-за летнего спада воды на Дону было невозможно спустить 2 камели, перестроенные в крепости Святого Дмитрия Ростовского. Это удалось только в начале сентября. И хотя фрегат «Первый» сразу же поставили на них и отправили в путь, довести его удалось только до бара, большего же сделать в 1771 г. не позволил значительный спад воды на Дону. В итоге фрегат «Первый» так и остался зимовать у бара в дельте Дона, а фрегат «Второй» — у крепости Святого Дмитрия Ростовского.{375}

Из рапорта вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий о ходе работ по введению в строй фрегатов «Первый» и «Второй», 27 октября 1771 г.{376}

…Во исполнение всемилостивейшего Е. И. В. писания с сим же курьером отправленным к Е. И. В. всеподданнейшим моим рапортом донес, что вышепредписаипые фрегаты числом два во исполнение прежнего Е. И. В. указа на Новохоперской верфи построены [для способности к переводу] только с одной нижней палубой без верхней отделки, и как же и до сего Е. И. В. от 18 мая и 22 июля, которых чисел и Адмиралтейств-коллегий доносил, что они на той Новохоперской верфи на воду спущены первый 12, а второй 13 апреля и от верфи в путь отправились рекою Хопром мая 1 и 2, в Дон вступили мая 31 и июня 1, а к крепости Святого Дмитрия Ростовского прибыли июля 12 и 20 чисел, с коего времени стояли они у той крепости по 2 сентября [потому что] за сбытием воды приготовленных для них камелей с берега спустить было не можно, по как лишь сделалась прибыль, то камели 1 и 2 чисел сентября спущены и на них Первый фрегат поставлен и доведен на самое устье реки Кугюрьмы к Азовскому морю, где по последнему от 13 числа сего месяца дошедшему ко мне известию показано, что стоит за мелководьем на баре еще у оного, и хотя я прежде о старании в переводе их неоднократно писал, но однако ж ныне подтвердил, дабы при самом первом наводнении, не взирая и на крепость ветра стремились переводить оные через мель, ибо если ожидать стишения, то такого времени по известной мне тамо убыли воды столько не будет, сколько б в рассуждении расстояния на переход через ту мелкость надобно…

Между тем, как только в 1771 г. Россией был занят Крым, в Петербурге решили, что сложились все обстоятельства для создания на Черном море линейного флота и без перевода линейных кораблей из Архипелага. Следствием стало решение снова попытаться их построить, только теперь не на Дону, а в Крыму (то есть речь вновь шла о превращении Азовской флотилии в линейный Черноморский флот). И 29 августа А.Н. Сенявин получил высочайший рескрипт Екатерины II, которым ему было предписано проверить возможность постройки в Крыму двух линейных кораблей из крымского леса или «по крайней мере, одного 66-пушечного корабля». Во всяком случае, Екатерина II предлагала найти хотя бы удобное для верфи место, а необходимый лес, сообщала она Сенявину, ею уже было предписано заготовить в районе Казани и доставить в Азов.{377}

Однако расчеты на постройку линейных кораблей в Крыму не оправдались. Проведенная разведка показала, что для подобного строительства нет ни подходящего места, ни нужных лесоматериалов. Об этом А.Н. Сенявин и сообщил Екатерине II в своем донесении от 27 октября 1771 г.{378} Доставлять же в Крым все необходимое для строительства линейных кораблей из России было слишком дорого и трудно. А на Дону такие корабли, как считали в то время, было просто невозможно построить.

В итоге, после того как Сенявин дал отрицательный отзыв на мысль о возможности постройки в Крыму линейных кораблей, Высочайший Совет принял решение о нецелесообразности попыток их постройки до конца войны: «Лучше… не [Доказывать понапрасну, что мы их имеем, и приготовиться к постройке оных на будущее время надобности».{379} То есть, хотя реализацию идеи отложили, но курс на строительство линейного флота на Черном море был закреплен окончательно. Впрочем, вопрос серьезного усиления флотилии в текущий момент оставался насущным.

Но здесь английский адмирал на русской службе Ч. Ноульс предложил проект 58-пушечного фрегата для Азовской флотилии, с учетом всей местной специфики. Способ их строительства должен был быть таким же, как и у построенных 32-пушечных фрегатов. А вот по устройству и вооружению они имели отличия. Важнейшими из них должны были быть: очень небольшая осадка (практически плоскодонность) при существенно большей, чем у обычных фрегатов, длине и более сильное артиллерийское вооружение. Безусловно, данные 58-пушечные фрегаты серьезно усилили бы мощь флотилии А.Н. Сенявина. Исходя же из размеров и состава вооружения данных фрегатов, это было решение о начале строительства для Черного моря крупных кораблей.

В итоге своим решением от 26 декабря 1771 г. Екатерина II повелела А.Н. Сенявину вместо двух линейных кораблей построить на Дону 2 58-пушечных фрегата по чертежам адмирала Ч. Ноульса, на что выделялось «на первый случай 50 000 рублей».{380} Адмиралтейств-коллегий тем же указом выделялось 60 000 руб. на изготовление орудий.{381}

Такое усиление флотилии было тем важнее, что действия «новоизобретенных» кораблей на Азовском и особенно Черном морях выявили их, в целом, низкие мореходные качества. В частности, основными недостатками были: сильная боковая качка, постоянно грозившая поломкой мачт, и большой дрейф при лавировании, от которого при движении таким способом «выигрышу быть нельзя»; невозможность держаться в дрейфе во время сильных ветров (а значит, и находиться в море в шторм) и заливаемость даже от обычного волнения; тихоходность (максимальная скорость кораблей 2-го рода, выявленная по их шканечным журналам, достигала 7,5 узлов, но она встречается редко; средняя же скорость всех кораблей «новоизобретенного» рода равнялась 4–5 узлам{382}) и небольшой запас продовольствия и воды на борту; тяжелые условия для жизни экипажа.{383}

Вывод командиров, участвовавших в первом походе но Черному морю, и командующего отрядом Я.Ф. Сухотина о полной непригодности этих кораблей для боевых действий на море был несколько преувеличен: 1773–1774 гг. показали, что находиться в море и. воевать на них было возможно, только требовались большая выучка и мастерство, учитывая ограниченные возможности «новоизобретенных» кораблей. Впрочем, А.Н. Сенявину это было известно изначально, но в 1768 г. другого варианта не было. Однако данное обстоятельство вызвало беспокойство в Петербурге, и уже в отмеченном нами рескрипте Екатерины II от 26 декабря 1771 г. А.Н. Сенявину было предписано произвести на «новоизобретенных» кораблях такие переделки, чтобы «оные если не атаковать, то по крайней мере защищаться могли».{384}

Из донесения вице-адмирала А.Н. Сенявину за подписью капитана 1 ранга Я.Ф. Сухотина, капитан-лейтенантов Тулубьева, Фондезина, Карташева и Баскакова от 30 сентября 1771 г.{385}

Во исполнение В. П. данного мне от 6 числа сего сентября ордера с гг. командующими бывшими на Черном море на кораблях новоизобретенного рода имел я рассуждение, что случившиеся на оных плавание до Ялты преподало видеть неспособность оных кораблей на оном море, а именно: глубина онаго моря от Судака так велика, что в расстоянии от берега не более 8-ми верст по выпускании лотлиня до 130 саж. До дна не доставали, чем самыя открывает безякорные места, где в случае противных крепких ветров надобно быть в дрейфе, для которого означенные корабли по их плоскодонности и к ветру как надлежит приходить не могут, а должны оные быть большею частью между валами, от чего во время оного дрейфа невольно могут быть занесены в опасные места и от превеликой с боку на бок качки не без опасности к потерянию мачт, ибо не только в таком случае, но будучи в Ялтенской бухте на якоре в бывший не более суток крепкий ветер чрезвычайной с боку на бок качкою повредило на кораблях Азов и Новопавловск мачты, да на Азове ж и стеньгу, а при продолжении к тому еще шторма, коим увеличит волнение, и быть во открытом море в дрейфе качки выдержать не в силах и должны искать своего спасения. Да по прошествии шторма при тихом ветре, но в волнение невозможно без опасности открепит пушки и снять с оных сделанные вместо портов мамеренцы, кои препятствуют наводить пушки, а как оные снимутся будет вода входить в порты на палубу, а по малому уклону палуб и по широте она пойдет в трюмы, и с неприятельскими регулярными кораблями иметь дело по худости их хода и не держа линии с 7 румбами от ветру, авантажи и искусства потеряны, а неприятель с превосходной силой, но с регулярными кораблями остается со оными; и за вышеписанным обстоятельством оные корабли на оном море против неприятеля действия иметь полагаем неспособными, а могут служить для перехода от места к месту при благополучных ветрах, а во время случивших крепких ветров наипаче как должны возвратиться к закрытым якорным местам, а на открытых для великих качек стоять весьма опасно…

Говоря о судостроении в 1771 г., необходимо коснуться и проблемы малых вспомогательных судов. К апрелю 1771 г. Азовская флотилия имела 48 таких судов, из них 4 морских — палубный бот, дубель-шлюпку, поляку и шаитию. И хотя такое общее число малых судов было достаточно велико, тем не менее, перед А.Н. Сенявиным встала проблема их недостатка. Во-первых, этого числа вспомогательных судов не хватало для транспортировки грузов (причиной была ограниченная грузоподъемность военных лодок, которые составляли большинство), а во-вторых, особенно остро требовались малые суда, пригодные к службе на море (их было всего 4): флотилия начала действовать на море, и ей были крайне нужны суда не только для транспортной, но и для дозорной и посыльной деятельности. И Сенявин немедленно обратился к данной проблеме (успешному решению которой способствовала и некоторая разгрузка верфей от строительства кораблей и фрегатов), добившись в марте 1771 г. высочайшего решения о выделении 10 000 руб. на строительство 12 палубных ботов (2 планировались для службы при фрегатах, а остальные для самостоятельных действий; фактически же все действовали самостоятельно). Они должны были быть однопалубными и одномачтовыми судами, длиной 66, шириной 18,5 и осадкой 7,5 футов, с вооружением из 12 3-фунтовых орудий и экипажем из 23 человек.{386},[78] Летом 1771 г. на Новохоперской верфи были заложены первые 4 таких бота.

Характеристика палубного бота «Миус», построенного на Новохоперской верфи в 1771–1772 гг., по шканечному журналу этого корабля за 1779 г.{387}

Оный бот построен в 1771 году на Новохоперской верфи; в Таганрогский порт приведен в 1772 году, где и отстройкой окончен. Длина оного 66 футов, ширина 161/2 футов, глубина 61/2 футов; киленгован оный в 1774 году, а в 1779 году киленгован же в таганрогском порте. Вторая обшивка оторвана, состоит об одной обшивке. В нынешнем году в грузу был ахтерштевень — 7 футов 9 дюймов, форштевень — 7 футов 4 дюйма, дифференту — 5 дюймов, а ход был в благополучные ветра в марсельные от 5 до 6 узлов в час, в бейдевинд от 21/2 до 31/2 узлов в час, мачта наклонность имела на корму…

Кроме того, в связи с созданием новой оборонительной линии в Северном Причерноморье А.Н. Сенявину было поручено построить 5 специальных транспортных судов для перевозки грузов к месту строительства этой линии. На это Екатерина II своим указом в марте 1771 г. выделяла также 10 000 руб. После этого И. Афанасьев разработал проект необходимого транспортного судна, и до конца года все 5 таких судов были заложены на Новохоперской верфи. Они имели длину 75, ширину 21 и глубину интрюма 6,5 футов.{388} Штатный экипаж состоял из 9 человек.{389}

В заключение обзора кампании 1771 г. необходимо кратко остановиться и на потерях Азовской флотилии. 29 мая во время сильного шторма у Петровской крепости внезапно затонул малый бомбардирский корабль «Первый», при этом погибли 29 человек (в том числе 2 офицера и командир — лейтенант М. Воейков). Спаслось всего шестеро.{390} А в конце июля флотилия потеряла еще и палубный бот. Следуя из Таганрога в Керчь, он попал в сильный шторм и был занесен им к Кубанскому береху в районе города Ачуева, где оказался выброшенным на мель. Не имея возможности спасти судно, экипаж: выбрался на берег, где на безоружных русских моряков напали турки. Из 18 членов экипажа 12 были убиты (в том числе командир — лейтенант Я. Панов), а остальные уведены в плен.{391} Кроме того, в 1771 г. флотилия по разным причинам потеряла 14 военных лодок.

Сама же кампания 1771 г. принесла России крупный и важный успех: русскими войсками под командованием В.М. Долгорукова при активном содействии Азовской флотилии был занят Крымский полуостров, а флотилия вышла на Черное море. А в августе-сентябре 1771 г. состоялся первый в истории поход русской эскадры (в составе четырех кораблей флотилии: «Хотина», «Морей», «Азова» и «Новопавловска») по этому морю. Свершилось то, к чему был проделан такой длинный и трудный путь. Но пока что оказалось достигнутым только военное решение вопроса. Теперь следовало добиться согласия Турции на предъявленные ей условия, а для этого было просто необходимо сохранить в своих руках Крым. Роль флотилии А.Н. Сенявина при этом становилась еще более важной и ответственной (ей предстояло теперь, помогая русским войскам в обороне Крыма и защищая Керченский пролив, противодействовать турецкому флоту!).

Кампания 1772 г. началась со спуска уже в марте-апреле построенных на Новохоперской верфи 4 палубных ботов и 5 транспортных судов, после чего те сразу же были отправлены в Таганрог, причем по пути они должны были доставить туда необходимые флотилии припасы.

Палубные боты вошли в строй летом 1772 г., однако действовать начали несколько позже: первый из них в конце августа (команду на нем принял отличившийся весной 1772 г. при спасении на Дону припасов с затонувших речных транспортных судов лейтенант Ф.Ф. Ушаков), а остальные три — осенью.

Между тем, в 1772 г. были заложены и оставшиеся 8 палубных ботов: 6 на Новопавловской верфи и 2 на Новохоперской.

Однако, безусловно, главным для А.Н. Сенявина в 1772 г. являлось решение проблемы «новоизобретенных» кораблей и введение, наконец, в строй 2 32-пушечных фрегатов.

Что касается «новоизобретенных» кораблей, то ситуация здесь была следующей. По рескрипту Екатерины II от 26 декабря 1771 г., требовалось улучшить их мореходные качества, однако и без этого большинство «новоизобретенных» кораблей требовало серьезного ремонта: 7 кораблей 2-го рода и транспортный «Бухарест» пострадали в результате вмерзания в лед прямо на Таганрогском рейде (от внезапно ударивших в середине ноября 1771 г. сильных морозов), а корабль 1-го рода нуждался в починке подводной обшивки. Но и те, и другие работы требовали времени: первые больше, вторые — меньше. Между тем, уже весной 1772 г., согласно требованиям Петербурга, флотилия должна была приступить к действиям.

А.Н. Сенявину пришлось потрудиться, чтобы разрешить эту ситуацию. Итоги оказались следующими. Предпринятые командующим Азовской флотилией энергичные меры обеспечили быстрый ремонт пострадавших во льду кораблей 2-го рода, и в мае 1772 г. они начали кампанию. Корабль же 1-го рода «Хотин» был отремонтирован после прихода в Таганрог, куда он прибыл из Керчи в начале апреля 1772 г. Таким образом, А.Н. Сенявину удалось полностью сохранить боеспособность Азовской флотилии в кампании 1772 г.


Документы о восстановлении «новоизобретенных» кораблей после повреждений, полученных зимой 1771/1772 гг. в Таганроге

1. Выписка из журнала Адмиралтейств-коллегий от 21 марта 1772 г.{392}

По рапорту из Конторы Таганрогского порта, коим представляет о причинившихся прибывшим в Таганрог от носимого льда кораблям не малым повреждениям, будучи их на рейде, и что оная Контора определила все корабли для совершенного починкой исправления, прорубая на рейде лед, весть в гавань, из коих Азов, Новопавловск и Корон, да суда поляка и шаития и введены, а другие де и поныне еще [от] часту случающимся от ветру по носимости льдов препятствием не введены; из оных Морея по приводе его к гаванным воротам февраля 2-го от случившегося крепкого со шквалом ветра и движения льда и течение воды столь сильно, что порвав укрепление движущимся льдом, поставило килем и левым боком к гаванным сваям и от того на правую сторону накренило, а Таганрог, оторвав крепление, прижало кормой к гаванным сваям, а носом к кораблю Журже и сломило с левой стороны крамбал, рулевые петли, румпель и руль, и что к подъему корабля Морей флашхоуты подведены, мачты поставлены, а такелажная работа исправляется и во время прибылой воды упователыю поднят и снят быть имеет; сбитый же у корабля Таганрога руль отыскан и петли починкою исправляются.

2. Выписка из журнала Адмиралтейств-коллегий от 7 апреля 1772 г.{393}

Слушав рапорты из Конторы Таганрогского порта: 1) коим объявляет, что корабли Азов, Новопавловск, Модой и Журжа, да суда поляка и шаития и 4 военные лодки плотничною и конопатною работою исправлены, а прочие исправляются с поспешением, по не уповательно вскоре их в Еникаль отправить за непоставкою обязательных морских провизии по случаю бывшей заразительной болезни, которая по власти Божьей января с 9 прекратилась…

Что же касается вопроса, было ли в 1772 г. проведено улучшение мореходных качеств «новоизобретенных» кораблей 1-го и 2-го родов, то здесь ситуация следующая. В ряде работ отечественной историографии мы встречаем утвердительный ответ.{394} Однако архивные документы не дают оснований для такого вывода. Более того, они позволяют посмотреть, что же на самом деле было предпринято в 1772 г.

Обеспокоенная донесением А.Н. Сенявина о низких мореходных качествах «новоизобретенных» кораблей, Адмиралтейств-коллегия предприняла ряд мер. Высочайшим повелением от 26 декабря 1771 г. Сенявину разрешалось облегчить вооружение и произвести переделки хотя бы на части «новоизобретенных» кораблей («соизволяем Мы, чтоб вы, оставя несколько судов флотилии вашей для охранения помянутого в Черное море пролива, сделали прочие не столь валки и к плаванию удобны, почему и можете вы, согласно с собственным вашим мнением, облегчить их в числе и тягости орудий и учинить непременные по тому переделки, имея однако ж всегда предметом чтобы и оныя, если не атаковать, то по малой мере обороняться могли»{395}). Интендантская же экспедиция, совместно с корабельными мастерами Ямесом, Ильиным и Селяниновым, зимой 1771/1772 г. выработала проект такого ремонта этих кораблей, направленный на улучшение их возможностей, который также был послан А.Н. Сенявину.

Речь в нем шла о следующем: «Что суда [«новоизобретенного рода»] плоскодонны, то они сделаны так для удобности к проводке чрез мелкие места, почему им так и остаться, А чтоб лучше были от дрейфу на глубине, то по мнению способ [состоит в том, чтобы] прежнюю палубу поднять выше нынешнего на два фута, а потому порты и борт поднимутся на столько же и в воде кораблю ход прибавится на один фут глубже. И от прибавки глубины ходу и интрюма балласту корабль примет уменьшением, а мачт[ам] крепости больше, а качка с боку на бок меньше нынешнего быть может. [А] на палубе, чтоб вода не стояла в балках погиб сделать круче».{396}

Здесь уместно вспомнить уже приведенный нами выше рапорт А.Н. Сенявина И.Г. Чернышеву от 15 октября 1771 г., когда, сообщив неутешительные выводы о плавании «новоизобретенных» кораблей в Черном море, он написал: «Сии суда в мирное время, когда поднять на них палубы фута на 11/2 и выше, и вместо нынешней артиллерии поставить пушки 3-х фунтового калибра, могут без всякой опасности идти до Кронштадта или употребляемы быть для коммерции на здешних и Средиземном морях».{397} Таким образом, он не только фактически указал направление необходимых исправлений, но и отметил большие возможности «новоизобретенных» кораблей (вынужденно ограниченные малой осадкой в связи с необходимостью вывести их в Азовское море), что и подтвердится позднее.

Получив этот проект, А.Н. Сенявин сразу же отправил его на рассмотрение своему корабельному мастеру И. Афанасьеву. Тот согласился с ним, дополнив предложением «по состоянию оных судов следует быть по бортам фальконетам», а также представив ведомость необходимых к ремонту лесоматериалов. Но зима уже заканчивалась, а серьезный ремонт требовал существенных затрат времени. К тому же для выполнения работ нужен был лесоматериал, а его в наличии не было. В результате А.Н. Сенявин по составленной Афанасьевым ведомости распорядился готовить лес к концу кампании 1772 г., а пока в качестве пробной меры улучшения мореходных качеств предписал снять с 4 кораблей 2-го рода («Азова», «Корона», «Морей», «Новопавловска») носовые гаубицы{398} (фактически они были сняты с 5 кораблей: «Морея», «Новопавловск», «Азов», «Корон» и «Таганрог»{399}), что, однако, не дало эффекта, и в 1773 г. их на означенные суда вернули. Капитальный же ремонт «новоизобретенные» корабли прошли только в 1777–1780 гг.[79]

Из двух же 32-пушечных фрегатов в строй в 1772 г. удалось ввести только один — «Первый». Он стал первым фрегатом России на Черном море.

Уже в начале апреля 1772 г. этот фрегат был переведен через бар и приведен на Таганрогский рейд, после чего на нем сразу же начались достроечные работы. Проводить их пришлось в сложнейших условиях — из-за малых глубин Таганрогской гавани фрегат должен был оставаться на рейде, и доставку всех необходимых грузов приходилось осуществлять с помощью военных лодок, причем по мере окончания работ и соответственно увеличения осадки фрегат отводили все дальше от берега (если вначале расстояние от него до берега составляло версту, то в середине июня оно возросло до 10 верст!). Несмотря на все трудности, в августе 1772 г. фрегат «Первый» вошел в строй и в начале сентября прибыл в Керченский пролив (к крепости Еникале). После этого он был переведен через мелководный участок этого пролива к Керчи и в середине сентября присоединился к действующим силам флотилии.{400},[80]

Из донесения А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий о ходе работ по введению в строй первых двух фрегатов Азовской флотилии, 31 мая 1772 г.{401}

На фрегате Первый ныне отделываются опер- и квартер-деки… Фрегат Второй, очистя от заразившихся опасною болезнью людей и потом со употреблением повеленной по наставлению осторожности, выдержав его за портом удаленно 20-ти дневный карантин, и как чрез все то время ни одного не явилось в заразительной болезни, то ныне привел и его на возможную к его отделке глубину 11 фуг, расстоянием однако ж от порта до 3-х верст, а ближе привести мелкость моря не позволяет и на оный ныне перевозятся топ-тимберсы, которые завтрашнего числа и ставить начнут. Первый же фрегат по прибавляющей в отделке его тягости как стал погружаться, почему дабы его не поставить на мель и удаляется в море и теперь уже в расстоянии от порта до 7 верст, чрез каковое расстояние все надобное к его отделке перевозится хотя и без упущения удобного времени, [но] насколько случающиеся крепкие морские ветра то делать позволяют.

Ввести же в строй в 1772 г. фрегат «Второй» так и не удалось. Помешали несколько причин: вспыхнувшая весной 1772 г. на юге эпидемия чумы (сначала из-за нее фрегат по переходе через бар вынужден был весь май простоять в карантине, а осенью эпидемия достигла пика уже в Таганроге), нехватка рабочих рук (усилившаяся в связи с чумой) и «худая распорядительность капитана над (Таганрогским. — Авт.) портом Скрыплева» (которому Сенявин поручил закончить подготовку фрегата осенью 1772 г.),{402} причем последнее А.Н. Сенявин особо отметил в своем письме И.Г. Чернышеву. Но в целом к концу 1772 г. подготовка «Второго» была практически завершена.

А 1 и 23 мая 1772 г. на Новохоперской верфи были заложены 2 58-пушечных фрегата по проекту адмирала Ч. Ноульса. Они получили названия «Третий» и «Четвертый».

Боковой вид 58-пушечных фрегатов типа «Третий». Рисунок выполнен автором по чертежу из фондов РГАВМФ

Эти фрегаты были длиной 150 футов, шириной 30 футов 8 дюймов и с глубиной интрюма 9 футов 9 дюймов. Первоначально, по замыслу Ч. Ноульса, их вооружение должны были составлять 30 24-фунтовых и 28 3-фунтовых орудий. Это был первый в истории случай, когда для фрегата предлагалось столь сильное вооружение. Однако в итоге 24-фунтовые чугунные пушки оказались слишком тяжелыми для них, и Ч. Ноульс нашел им замену, причем даже более грозную — 24- и 3-фунтовые медные единороги, способные вести огонь не только ядрами и картечью, но и брандскугелями. Но и это оказалось чрезмерной нагрузкой. Тем не менее; Ноульс вновь нашел выход: калибр единорогов главного калибра был снижен до 18-фунтового, а на место 3-фунтовых единорогов пришли фальконеты того же калибра. Этот вариант и утвердила Адмиралтейств-коллегия. Так фрегаты данного проекта получили по 30 18-фунтовых единорогов и 28 3-фунтовых фальконетов. По этим характеристикам они серьезно отличались от обычных в то время 32-пушечных фрегатов (особо необходимо подчеркнуть столь большую огневую мощь данных фрегатов, достигнутую как за счет резко увеличенного числа орудий на вооружении, так и использования в качестве главного калибра 18-фунтовых единорогов; причем и число орудий, и их калибр, и вид — единороги, как и массовость единорогов, стали абсолютным новшеством в вооружении фрегатов). Кроме того, существенно различались они и по устройству: из-за малой осадки у них не устраивалось интрюма, а верхняя палуба впервые была сделана сплошной. Наконец, данные фрегаты имели специально разработанные пропорции рангоута и такелажа. Однако вид парусного вооружения у них оставался обычным.{403} В целом, нужно отметить низкие мореходные качества фрегатов данного проекта, только усиленные неудовлетворительным качеством постройки.

В частности, в кампании 1774 г. В.Я. Чичагов так характеризовал фрегат «Четвертый»: «Четвертый фрегат как в поворотах против ветра и по ветру, так и в линии держаться с настоящими фрегатами не может».{404} А в 1776 г. комиссия постановила относительно обоих фрегатов данного проекта: «ко употреблению в Азовском море и в проливе (Керченском. — Авт.) служить могут, а в Черном море по долготе и перегибе продолжить (служить. — Авт.) не могут».{405} К тому же и состояние фрегатов оставляло желать лучшего: низкое качество постройки сделало их ненадежными уже несколько лет спустя после спуска. В результате в 1777–1778 гг. фрегаты Ноульса в море не действовали. В 1779 г. «Третий» взорвался в Керченском проливе, а «Четвертый» был выведен из строя как абсолютно ветхий. ФА. Клокачев так написал И.Г. Чернышеву осенью 1779 г.: «Четвертый фрегат по совершенной ево худости не только в лиман отправить не можно, но и в Керченском проливе онаго на защищение разве, со всекрайнюю нуждою и с меньшим числом пушек, а не с положенными на нем орудиями, и то едваль одно лето простоять сможет».{406} О действиях же его в 1777–1778 гг. значилось следующее: «Фрегат № 4 которой в обе прошедшие кампании за совершенной негодностью в море посылай не был и все стоял в проливе…».


Документы о подготовке к строительству двух 58-пушечных фрегатов

1. Выписка из журнала Адмиралтейств-коллегий от 20 декабря 1771 г.{407}

Адмиралтейств-коллегий господин адмирал Ноульс представил сделанный им проект военного фрегата для азовского прохода в Черное море, взяв в рассуждение показанную в сих морях глубину по присланной карте от вице-адмирала Сенявина, на котором фрегат по расположению 58 орудий быть должно, в том числе 28 двадцати четырех фунтовых и два таких же иметь для запасу, в случае если потребны будут поставить на носу, и 28 трех фунтовых; но как умножалась бы очень тягость буде бы оные пушки чугунные, того для и представлял как необходимое, чтоб все оные орудия были медные. Что же до оснастки оного фрегата касается, то должно оной быть как на обыкновенных фрегатах, к чему однако ж мачтам и раинам и прочему он пропорцию от себя представил… Коллегия рассматривая оной апробовала, согласясь иметь вместо оных пушек тех калибров единороги.

2. Выписка из журнала Адмиралтейств-коллегий от 11 января 1772 г.{408}

Слушав доклад артиллерийской экспедиции, при котором представлены чертежи орудиям, следующим на повеленные строением на Дону фрегаты и при том прописано, что хотя в прежнем коллежском определении адмирал Ноульс полагал быть на тех фрегатах 24-фунтовым единорогам, но находит их тяжелыми, а для того и полагает за довольно 18-фунтовые, в коих бы весу было хотя не с большим 60 пуд; что ж до 3-фунтовых принадлежит, то как они сходствуют с формой фальконета, сделать противу единорога с прибавлением в казенной части небольшой толстоты и на вертлюгах, как обыкновенные фальконеты бывают… которые адмиралом Ноульсом в присутствии в коллегии касательно в калибре и весе апробованы, оставляя, впрочем, твердость и конструкцию их на искусство генерал-фельдцейхмейстера Демидова, на чем коллегия и основывается…

3. Из рапорта А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий от 18 января 1772 г.{409}

Е. И. В. указы из оной коллегии от 27 декабря 1771 года и с приложениями я имел честь сего месяца 13 числа получить и во исполнение оных доношу, что ныне на кораблях нового рода для лутчего их плавания поправления предначать приближающееся уже к кампании время не дозволяет, а при том и что на оное надобных лесов и материалов в готовности еще нет, которые я приказал заготовлять: но для же облегчения у второго рода опер-дека я приказал снять гаубицы, а со оными как и их снаряды снимутся, то тем опорожнением и интрюм прибавится, переправку ж их по окончании уже сего года кампании делать к предбудущей стараться буду.

А вновь повеленные по чертежу адмирала Ноульса два фрегата я предписал строить на Новохоперской верфи, и где дабы то с лутчим успехом производимо было, как для смотрения за оным, так во всем надобного удовлетворения, я приказал туда следовать бывшему на доведенных к Азовскому морю фрегатах флота капитану первого ранга Тишевскому, и каково ему и Новопавловской адмиралтейской конторе учинил предписание, со оного при сем подношу копии, которые, соображая как государственная Адмиралтейств-коллегия и усмотреть изволит: 1-е, что указом построение фрегатов велено было сделать на Дону, а по сему и следовало бы определить при Новопавловске, где удобность верфи прилежит к реке Осереде и хотя почти при ее оконечности к Дону, но однако ж не с довольной широтой по длине фрегата, а притом и что в Шиповых лесах как по прежнему осмотру оказалось нет ветистых деревьев, и которые буде бы везти из Борисоглебских лесов, то оттуда расстоянием до Новопавловска будет 170 верст, за каковым дальним сухопутным перевозом невозможно и поспешить построением; для чего я и определил то фрегатов построение производить на Новохоперской верфи и надобные в корпус в добавку леса приказал тамо же доготовить…

Понесла в 1772 г. флотилия А.Н. Сенявина и потери: в конце марта у Сулинского гирла Дуная была выброшена на мель и разбилась дубель-шлюпка (все члены экипажа спаслись),{410},[81] а осенью у Кавказских берегов погиб палубный бот № 2 (погибли все члены экипажа вместе с командиром судна — лейтенантом А. Мальцевым).{411},[82]

Итак, к 1773 г. Азовская флотилия имела в своем составе один 32-пушечный фрегат, 11 «новоизобретенных» кораблей, три палубных бота, пять транспортных судов, четыре флашхоута (вошли в строй в 1772 г.), поляку, шаитию и 30 военных лодок. Почти готов был еще один 32-пушечный фрегат.{412} В резерве числились пять прамов.

Из рапорта вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий о корабельном составе Азовской флотилии на начало кампании 1773 г., 6 февраля 1773 г.{413}

Из вверенной мне Донской флотилии зимуют при Керчи фрегат один, кораблей новоизобретенного рода военных десять, транспортный один, ботов палубных корабельных два, лодок военных десять, а фрегат Второй по постановлении на него 28 октября мачт, хотя… за Таганрогский порт… препровожден был далее к следованию ево в Керчь, но с 25 ноября на Азовском море льдом удержан и потом носим был оным, а 16 декабря возвращен паки к Таганрогскому порту на глубину 14V, фут, где во льду и остановился, да сверх того при Таганрогском порте зимуют бот палубный корабельный один, лодок военных двадцать, флашхоутов четыре, транспортных судов купленных у греков для флотилии два, да вновь сделанных ради Петровской крепости пять. Вновь строятся на Новохоперской верфи два фрегата и два палубных бота, да при Новопавловском адмиралтействе шесть палубных, а всего 8 ботов.

Таким образом, приводимые в отечественной историографии данные о составе Азовской флотилии к 1773 г. из 6 фрегатов, 9 парусно-гребных судов (так иногда не совсем точно называют «новоизобретенные» корабли) и 15 малых судов,{414} как видим, не соответствуют действительности.

Однако с подготовкой флотилии к кампании возникли неожиданные и серьезные проблемы. Сначала 1 февраля 1773 г. в Керченском проливе, где в эту зиму находились практически все основные корабельные силы флотилии, разыгрались сильные северо-восточные ветра, которыми взломало лед, и практически все «новоизобретенные» корабли со своих мест посдвигало, а «Хотин» даже вынесло на фарватер. И хотя непоправимых бедствий не произошло, полученные повреждения потребовали исправлений. Но далее установившаяся в 1773 г. крайне холодная весна не только сорвала доставку грузов из Таганрога, но и затруднила проведение даже обычных конопатных работ. Правда, в итоге все окончилось благополучно. Благодаря трудам Я.Ф. Сухотина в феврале 1773 г. в кампанию вступили бомбардирские корабли, а в период с конца марта по май — и все остальные.


Документы о ситуации с подготовкой флотилии к кампании 1773 г.

1. Из донесения вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий от 8 марта 1773 г.{415}

Рапортом ко мне командующий в Крыму судами флота господин капитан 1 ранга Сухотин от 13 февраля, полученным мною вчерашний день, доносит, что первого числа того ж февраля при крепком NNW ветре в Керченской бухте лед взломало, которым и все корабли с мест своих тронуло, а Хотин вынесло на фарватер и 2 числа при NO ветре унесло со льдом за Павловскую батарею и сады к Z верст с 6, и неподалеку от берега остановился на запасном якоре, а настоящие два якоря остались в воде, из коих у одного канат обрезало льдом, а другой вынут без лап; и с того самого времени старались пробиванием льда оный корабль привесть к садам, куда 5 числа и приведен на глубину 10 фуг, а в Керченскую бухту за густотою стоящего в проливе льда привесть не могли; прочие же корабли в бухте хотя и разнесены были от своих мест версты по 3 и по 4, но к 6 числу приведены все на свои места, у которых знатного повреждения хотя и не приключилось, но попортило весьма много шлюпки и другие мелкие суда и перервало кабельтовы.

2. Из письма вице-адмирала А.Н. Сенявина вице-президенту Адмиралтейств-коллегий И.Г. Чернышеву из Новопавловска от 27 апреля 1773 г.{416}

В. С. писание от 6 числа сего месяца я с истиннейшим почтением… получил и всепокорнейше доношу, что не устоял я в слове, надеючис в марте быть транспорту уже в действии, брав то по четырехлетним примечаниям; и так, на что уже милостивый государь надеяться, ибо нынче рейд очистился 27 марта, что сделалось весьма согласно с мнением Е. С. князя Василия Михайловича [Долгорукова], однако ж и он в том отзывается, что морозов таких никто не запомнит, следовательно в мое же оправдание; но и при том первое транспортное судно по отправлении его с морской провизией и надобными материалами могло б к Еникалю не в мае, а в начале апреля быть, но несчастьем 10 апреля от великого волнения потеряло руль и с крайней нуждой с выбрасыванием груза возвратилось к Бердинской косе, а естли б сие судно пришло в свое время в Еникаль, то бы я не сомневался, чтоб и вся флотилия могла быть в море; что же касается до судов в крейсерство на Черное море определенных, из них, как мне господин Сухотин рапортует, три корабля вышли 27 марта, да и к ним [на] соединение он на фрегате Первый еще с одним кораблем был готов к 9-му числу сего месяца, но за противным ветром из пролива выйти не мог, а 10 числа действительно на Черное море пошел, что все выходит прежде мая, да и тогда, когда пролив очистился ото льда 14 марта; а по сему, милостивый государь, кажется и Сухотин не упустил, поспешил во исправлении судов своих, ибо каждое судно известно В. С, что надобно конопатить и тогда, как старая конопать от теплого воздуха совсем отойдет, а как же быть теплому воздуху, когда льдом еще покрыто море…

В 1773 г. флотилия А.Н. Сенявина пополнилась и рядом новых судов. Уже 9 мая 1773 г. в Таганроге вошел, наконец, в строй фрегат «Второй». 18 мая он прибыл в Керченский пролив, а в середине июня начал боевую службу на Черном море, усилив Азовскую флотилию.{417}

Тем временем, 28 и 29 апреля 1773 г. на Новохоперской верфи были спущены 58-пушечные фрегаты «Третий» и «Четвертый», после чего они без промедления были отправлены вниз по Дону. Однако в строй в 1773 г. удалось ввести только фрегат «Четвертый». Поздней осенью этого года (после середины октября) он прибыл в Керчь, существенно усилив флотилию накануне кампании 1774 г. Фрегат же «Третий» не удалось даже довести до крепости Святого Дмитрия Ростовского — он застрял на Дону во время спада воды и остался зимовать там возле станицы Семиракозовской.

Пополнилась в 1773 г. флотилия и 4 палубными ботами. Они были спущены на Новопавловской верфи весной 1773 г., после чего проведены Доном к Таганрогу и летом того же года вошли в строй. Остальные 4 таких же палубных бота продолжали строиться. Кстати, в 1773 г. все находившиеся в строю палубные боты получили названия: боты, построенные в 1772 г. — «Курьер», «Миус» и «Темерник»; боты, вошедшие в строй в 1773 г., — «Битюг», «Карабут», «Челбаш» и «Кагальник».{418}

Между тем, в связи с малым числом оставшихся в строю военных лодок (всего к началу 1773 г. их было 30) и их ненадежностью для морских плаваний вновь возникла проблема недостатка транспортных судов. Для ее решения А.Н. Сенявин в феврале 1773 г. предложил построить 4 галиота. Это должны были быть двухмачтовые суда длиной 80 футов, шириной 22,5 футов и осадкой при полной нагрузке не более 7,5 футов. При этом по расчетам каждый галиот должен был поднимать груз, равный грузоподъемности 6 военных лодок.{419} Штатный экипаж планировался из 32 человек.

Екатерина II одобрила это предложение и выделила для постройки четырех таких судов 10 000 руб.{420} В конце весны — летом того же года были заложены 4 галиота: два на Новопавловской верфи и два на Новохоперской.

* * *

Документы о постройке четырех галиотов

1. Из всеподданнейшего доклада вице-адмирала А.Н. Сенявина от февраля 1773 г.{421}

По всевысочайшему В. И. В. повелению с предначатия Донской флотилии в прошлом 1769 году построено было 58 военных лодок, которые с того построения в кампанию того ж 1769 и 1770 годов употреблялись в вояже рекою Доном и Азовским морем в транспорте до Таганрога и Петровской крепости, что на Берде, а в 1771 и 1772 годах транспортировали в пролив Еникале и города Керчи, да Черным морем до города Кафы, и обращались в тех транспортах от случившихся штормов разбило их 28, а затем оставшиеся 30, хоть с немалыми починками и употребляются в транспорт, но и они не долго надежными быть могут, да толь же малого числа оставших лодок в рассуждении надобного доставления в Крым транспортом будет недостаточно; и для сего осмеливаюсь В. И. В. всеподданнейше всеподданнейше представить, не повелите ли вместо тех убылых лодок построить вновь 4 галиота, кои бы по состоянию тамошних вод и в полном их ходу были не глубже 71/2 фут, а вмещали б грузу до 650 четвертей, которые противу лодок тем удобнее будут, что каждый галиот грузу поднимает против 6 лодок, но комплект на него людей весьма менее, нежели на 6 лодок, и буде В. И. В. вновь заведение сих галиотов всемилостевейше апробовать соизволите, то на построение их всеподданнейше испрашиваю суммы денег до 10 000 рублей… Высочайшая резолюция 18 февраля — быть по сему.

2. Рапорт вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий от 1 июня 1773 г.{422}

При рапорте моем 5 марта сего года оной коллегии, представя я подносимой Е. И. В. всеподданнейший мой доклад о построении четырех гальотов со Всевысочайшей Е. И. В. конфирмацией и доносил, что чертеж тех галиотов… представить честь иметь буду, и которая… от господина мастера корабельного ранга подполковничья Афанасьева подана, то оную присеем представляю и доношу, что по тому чертежу два галиота на Новохоперской верфи заложены 16 мая, которые уже и строятся, да здесь (на Новопавловской верфи. — Авт.) два галиота к закладке леса выправляются, а потом вскоре заложены будут.

К сожалению, кампания 1773 г. принесла Азовской флотилии, помимо ее блестящих действий, и ряд серьезных неприятностей.

Во-первых, из-за сильных повреждений подводной обшивки морскими червями полностью выбыли из строя три корабля 2-го рода — сначала «Морея» и «Новопавловск» (в конце июля и, как оказалось, навсегда), а затем и «Модон» (в октябре).{423} Чтобы они не затонули, их пришлось поставить на мель в Балаклавской бухте. В итоге этих кораблей флотилия лишилась до конца войны, что стало для нее серьезной потерей.

Во-вторых, безвозвратно были потеряны два палубных бота — «Челбаш» (мичман И.С. Лисовский) и «Кагальник» (мичман И.Ф. Лазарев): в начале сентября при невыясненных обстоятельствах они были захвачены турками.{424}

В-третьих, в течение 1773 г. серьезные повреждения получил еще целый ряд судов флотилии: летом выбыл из строя корабль 2-го рода «Таганрог», а осенью — корабли 2-го рода «Азов», «Корон» и «Журжа», большой бомбардирский корабль «Яссы», палубный бот «Темерник» и 4 транспортных судна.

Вообще кампания 1773 г. продемонстрировала, что максимальный срок службы без особого ремонта (при отсутствии, естественно, чрезвычайных обстоятельств) для русских судов на Черном море составляет примерно три полноценных морских кампании. Далее начинаются серьезные проблемы. Дальнейшая история Черноморского флота, в основном, только подтвердит такое положение дел: после напряженных кампаний 1787, 1788 и 1790 гг. флот Ф.Ф. Ушакова остался без фрегатов, а после 1791 г. вне строя оказалось и большинство линейных кораблей довоенной постройки. Средиземноморский же поход 1798–1800 гг. просто добил практически все суда, участвовавшие в нем.[83] И здесь нельзя не отметить предусмотрительность А.Н. Сенявина, добившегося еще в октябре 1773 г. выделения Екатериной II 50 тыс. руб. для проведения судоремонтных работ.{425}

Правда, в том, что в 1773 г. к концу года из строя выбыли сразу 8 «новоизобретенных» кораблей первых двух родов, причем 3 с крайне существенной поврежденностью подводной обшивки, есть доля вины и самого А.Н. Сенявина. Дело в том, что, осуществляя в 1772 и 1773 гг. текущий ремонт повреждений, он так и не организовал килевания судов, хотя, как указывал тот же И.Г. Кинсберген, эта процедура требовала регулярности.


Документы о повреждениях кораблей Азовской флотилии, находившихся в районе Керченского пролива

1. Из донесения вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий от 11 октября 1773 г.{426}

Оставленный от меня с крейсирующей при проливе эскадрою командиром флота капитаном 1 ранга Сухотин рапортует, что в бывшей 27 и 28 чисел сентября шторм в той эскадре от превеликой качки, на кораблях Журже сломило грот-мачту и переломило грота-рей, на Короне грот- и крюйс-стеньги, да у бизань-мачты топ по самый марс и на Азове грот-стеньгу сломило и на всех оных кораблях много изорвало снастей, которые я предписал г. Сухотину исправить столько, с чем бы дойти могли до Таганрогского порта, куда их и отправить…

2. Из донесения вице-адмирала А.Н. Сенявина Адмиралтейств-коллегий от 17 ноября 1773 г.{427}

В полученном вчерашнего числа из Керчи флота от капитана 1 ранга Сухотина рапорте донесено, что в случившийся тамо 5 и 6 чисел сего месяца жесточайший шторм из находившихся в Керченской бухте судов корабль бомбардирский Яссы, бот палубный один и 4 транспортные судна находившими шквалами оборвав у всех якорей канаты и выбросало на берег, которых для исправления я ныне и отправляю туда художников.

Между тем, война продолжалась. И непредсказуемость дальнейшего развития событий на фоне активных действий турецкого флота в заканчивавшуюся кампанию 1773 г. привела к высочайшему решению от 9 октября 1773 г. о дополнительном усилении Азовской флотилии еще тремя фрегатами. На это выделялось 50 000 руб.{428} Была проведена быстрая подготовка, и с 14 по 18 января 1774 г. на Новохоперской верфи состоялась закладка фрегатов, получивших названия «Пятый», «Шестой» и «Седьмой».

Эти фрегаты были длиной 114 футов, шириной 30 футов и с глубиной интрюма 11 футов (то есть с размерениями, близкими к обычным фрегатам того времени, только с несколько меньшей осадкой). Их артиллерию составили 42 орудия: 18 12-фунтовых и 10 6-фунтовых пушек и 14 3-фунтовых фальконетов.{429} Данные РГАВМФ позволяют сделать неожиданное открытие: по своему устройству они были двухдечными и без орлоп-дека.[84] Парусное же вооружение имели обычного вида.{430}

Кроме того, в ряде работ указывается, что 22 января 1774 г. на Новохоперской верфи был заложен 44-пушечный фрегат «Восьмой».{431},[85] Данные сведения являются явной ошибкой: фрегат «Восьмой» был заложен 22 января 1778 г.

Итак, к осуществлению указа Екатерины II от 9 октября 1773 г. об усилении флотилии приступили в рекордно короткие сроки — уже в январе 1774 г., но начинать кампанию соединению все равно пришлось лишь с уже имевшимися на конец 1773 г. силами. Причем ситуация с ними оказалась самой сложной за всю войну: ремонта требовали все «новоизобретенные» корабли 1-го и 2-го родов, а кроме того еще и бомбардирский корабль «Яссы» и несколько малых судов. Иными словами, полностью боеспособными оставались 3 фрегата и 4 палубных бота, что серьезно угрожало боеготовности флотилии в предстоящую кампанию. Однако в результате энергичных мер, принятых Сенявиным зимой 1773/1774 г., в Таганроге провели ремонт кораблей «Таганрог», «Азов», «Журжа» и «Корон», а в Керчи восстановили боеспособность потрепанных ноябрьским штормом корабля «Яссы» и 5 остальных судов. Таким образом, к открытию четвертой морской кампании флотилия сохранила в строю свои основные силы (из 13 судов 9 были полностью боеспособны). А весной удалось отремонтировать и корабль 1-го рода «Хотин».[86] Вне строя остались только корабли «Морея», «Журжа» и «Модон», но это было вызвано их слишком серьезными повреждениями в районе, максимально удаленном от ремонтной базы.

Состояние основных корабельных сил Азовской флотилии на начало кампании 1774 г.{432}
Корабль … Состояние

Фрегат «Первый» … Находился в Керчи. Исправен. Получил дополнительное вооружение

Фрегат «Второй» … Находился в Балаклаве. Исправен

Фрегат «Четвертый» … Находился в Керчи. Исправен. Только что вошел в строй

Корабль 1-го рода «Хотин» … Находился в Керчи и требовал ремонта. «Выкильгеван и второй обшивкой обшит в мае 1774 года»

Корабль 2-го рода «Азов» … Находился в Таганроге. «Выкильгеван и второй обшивкой обшит в феврале 1774 года», почему полностью боеспособен

Корабль 2-го рода «Таганрог» … Находился в Таганроге. «Выкильгеван и второй обшивкой обшит в феврале 1774 года», почему полностью боеспособен

Корабль 2-го рода «Новопавловск» … Находился в Балаклаве поставленным на мель в связи с большой течью. Требовал серьезного ремонта

Корабль 2-го рода «Корон» … Находился в Таганроге. «Выкильгеван и второй обшивкой обшит в феврале 1774 года», почему полностью боеспособен

Корабль 2-го рода «Модон» … Находился в Балаклаве поставленным на мель в связи с большой течью. Требовал серьезного ремонта

Корабль 2-го рода «Журжа» … Находился в Таганроге. «Выкильгеван и второй обшивкой обшит в феврале 1774 года», почему полностью боеспособен

Корабль 2-го рода «Морея» … Находился в Балаклаве поставленным на мель в связи с большой течью. Требовал серьезного ремонта

Большой бомбардирский корабль «Яссы» … Находился в Керчи. Был исправлен после повреждений ноябрьского шторма 1773 г. и пребывал в боеспособном состоянии

Малый бомбардирский корабль «Второй» … Находился в Керчи. Был боеспособен

Усилить же флотилию А.Н. Сенявина в 1774 г. удалось только 58-пушечным фрегатом «Третьим». С большой водой он был приведен в Таганрог, где было сделано все возможное, чтобы ввести его в строй в кратчайшие сроки. Уже в начале июля подготовка этого фрегата была закончена, и 10 числа того же месяца он прибыл в Керченский пролив.{433} И хотя основные события кампании 1774 г. к этому времени уже прошли, он все же присоединился к эскадре в нужный момент, серьезно усилив флотилию.

Летом 1774 г. также вошли в строй 3 последних палубных бота («Хопер», «Елань» и «Санбек»; о судьбе четвертого строившегося палубного бота в документах, к сожалению, ничего не говорится) и 4 галиота («Буйвол», «Слон», «Осел» и «Верблюд»).{434} Но в Керченский пролив они стали прибывать уже после завершения противостояния там Азовской флотилии с турецким флотом (после 16 июля).

Тем временем быстрыми темпами проходило строительство заложенных в январе 1774 г. фрегатов. Два из них — «Пятый» и «Шестой» — соответственно 26 апреля и 3 мая уже были спущены на воду. Затем их без промедления отправили к крепости Святого Дмитрия Ростовского, но дойти туда они не успели: после завершения войны дальнейшее движение было остановлено. Фрегат же «Седьмой» достроен в 1774 г. так и не был. Все три фрегата вошли в строй уже в 1777 г. На их достройку, вооружение и оснащение уйдет еще около 139 985 руб. 31/2 коп., выделенных в 1775–1776 гг. К сожалению, они, так же как и фрегаты «Третий» и «Четвертый», будут страдать малой мореходностью и низким качеством постройки. Их главными проблемами станут большая валкость (от высокобортности) и близко расположенная к воде нижняя батарея.

Кампании 1777–1778 гг. это отчетливо продемонстрировали. В результате Ф.А. Клокачев 20 февраля 1779 г. написал И.Г. Чернышеву: «…Мачты на оных фрегатах (№№ 5, 6, 7) зделаны по прежней препорции, и не только не длинны, но еще по новому положению… и короче, валки ж оные фрегаты единственно от того, что очень большая оных часть состоит по верх воды, а по их остроте необходимо надлежало б против того как они ныне в грузу состоят с небольшим только 14 фут, быть еще фута на два глубже от чего и были б в надлежащей их годности: но того близкое от воды портов расстояние сделать так не позволяет (высота 1,2192 м. — Авт.), что ежели на два фута еще угрузить порты от воды останутся только с небольшим два фута (0,6096 м. — Авт.) следовательно будут и более еще не удобными, а на посланный ордер корабельный мастер Матвеев рапортом доносил, что к поправлению тех фрегатов от валкости и низкости от воды портов он другого способа не находит, как только 1-е, опер-дек палубу опустить ниже на полтора фута, то есть чтоб гон-дек палубы от досок опер-дек палубы до досок было 5 фут 3 дюйма и порты в нижней палубе заделать; а сделать их на верхней; 2-е, квартер-дек на корме опустить ниже 1 фут 10 дюйм, и переправясь так могут нагрузись в препорцию в ходу и к действию быть способными».{435}

Кроме того, нужно отметить, что в феврале — мае 1774 г. в Таганроге произвели первый крупный ремонт судов флотилии: в феврале были киль-гелеваны и обшиты второй обшивкой «новоизобретенные» корабли «Азов», «Таганрог», «Журжа» и «Корон», а в мае подобную процедуру провели и на корабле «Хотин». По сути, с этого момента началась история судоремонта на русском флоте южных морей.

Итак, к концу 1774 г. Азовская флотилия насчитывала в своем составе боеспособными: четыре фрегата (два 32-пушечных и два 58-пушечных), 9 «новоизобретенных» кораблей («Модон» в августе-сентябре 1774 г. был отремонтирован и вновь введен в строй), 8 палубных ботов, 4 галиота, 4 флашхоута, 5 транспортных судов и 4 военные лодки. Кроме того, в составе флотилии еще числились два полностью вышедших из строя «новоизобретенных» корабля («Морея» и «Новопавловск») и 5 44-иушечных прамов, находившихся в резерве.{436} На Дону находились два недостроенных 42-пушечных фрегата («Пятый» и «Шестой»).

Всего в 1769–1774 гг. без шлюпок и баркасов для Азовской флотилии было построено 110 судов (6 фрегатов, 12 «новоизобретенных» кораблей, 5 прамов, 12 палубных ботов, дубель-шлюпка, 4 галиота, 5 транспортов, 4 флашхоута, 58 военных лодок, дноуглубительная машина и 2 камели). Кроме того, в состав флотилии входили купленная у грека А. Псаро за 2000 руб. поляка, реквизированная турецкая шаития и 14 казачьих лодок, безвозмездно переданных казаками.

В этой связи абсолютно непонятными выглядят цифры, приведенные В.Д. Доценко в «Истории отечественного судостроения», по которым к 1773–1774 гг. на верфях Азовской флотилии было построено 6 фрегатов, 16 «новоизобретенных» кораблей, 2 бомбардирских корабля, 5 прамов, 98 казацких лодок, да еще отдельно указаны заложенные 2 58-пушечных фрегата.{437}

Но вернемся к приведенным выше итоговым цифрам. Как оценить их? Насколько эффективным получилось судостроение для Азовской флотилии в 1768–1774 гг.? Выводы могут быть следующие. В целом российскому правительству и А.Н. Сенявину удалось создать флотилию, корабельный состав которой оказался способным выполнить практически все поставленные перед ним задачи. Особо стоит отметить продуманность шагов как государственного руководства, так и командования флотилией, позволившую последней, с одной стороны, в основном своевременно получать силы и средства, необходимые для решения очередной задачи, а с другой — привлекать для этого и прежние ресурсы. Так, первой была принята и успешно выполнена программа постройки судов, необходимых для занятия и обороны дельты Дона (причем военные лодки использовались и для последующих действий на море). Далее, но практически одновременно с первой программой, началась разработка, а затем и реализация второй программы — создания эскадры, способной вести войну уже на море (построенные «новоизобретенные» корабли оказалось реальным использовать и на Черном море). Наконец, по ходу реализации второй программы были предприняты шаги по дальнейшему развитию морских сил, что вылилось в итоге в досрочное и столь важное появление фрегатов. Успешными представляются и чисто конструкторские ходы. Не имея возможности строить крупные корабли в начале войны, насытили «новоизобретенные» корабли мощным наступательным вооружением — пудовыми гаубицами. Затем, не сумев-таки перейти к постройке линейных кораблей, нашли вариант с большими фрегатами, вооруженными тяжелой артиллерией (18-фунтовыми единорогами). В итоге получились две вполне боеспособные в условиях противостояния туркам эскадры — одна из «новоизобретенных» кораблей, другая из фрегатов.

Возникает вопрос: все ли ресурсы были грамотно использованы? Что касается действий А.Н. Сенявина, они позволяют дать утвердительный ответ. Проблема же заключалась в том, что ресурсов этих выделялось Петербургом недостаточно, в частности, слишком пассивно развивали фрегаты (самым серьезным просчетом было то, что ни 32-, ни 58-пушечные фрегаты так и не были запущены в серию, хотя тот же Петр I уже в самом начале создания Балтийского флота прибегал к серийной постройке как парусных, так и гребных судов[87]); о крейсерских судах тоже явно забыли. А ведь отсутствие последних оставляло туркам свободу на Черном море, да и флотилия лишалась полноценной дальней разведки. Последнее же имело огромное значение. Приведем показательный пример. В 1798 г. Г. Нельсон, не имея судов для разведки, длительное время вслепую гонялся за эскадрой Н. Бонапарта, в итоге позволив ей высадить войска в Египте. Вот что писал по этому поводу А.Т. Мэхэн: «Такая неудача, преследовавшая человека, одаренного столь громадной энергией и сообразительностью, была следствием, во-первых, того, что в эскадре Нельсона не было мелких разведочных судов, а во-вторых, хитрости Бонапарта, хотя несложной, но на море совершенно достаточной, а именно — избрания им такого пути, который не прямо вел его к цели. Эта хитрость, однако, в тесном море и при многочисленности каравана Бонапарта и его конвоя не увенчалась бы успехом, если бы только британский адмирал имел в своем распоряжении «глаза флота» — т. е. тех собирателей сведений, которые играют столь существенную роль как в морской, так и в сухопутной войнах».{438}

Наконец, нельзя не отметить и того, что А.Н. Сенявину, несмотря на проблемы с качеством постройки кораблей и на чрезвычайное напряжение выпавших им морских кампаний, удалось в течение всей войны сохранять боеспособность практически всех основных единиц корабельных сил Азовской флотилии. Более того, флотилия оказалась способной возобновить деятельность и с окончанием войны. Это стало понастоящему большим успехом Сенявина, особенно с учетом итогов существования предшествующих Донской и Днепровской флотилий периода 1735–1739 гг.

Степень боеспособности Азовской флотилии в 1771–1774 гг. (учитываются основные боевые единицы — «новоизобретенные» корабли и фрегаты)
Положение с основными корабельными силами 1771 год 1772 год 1773 год 1774 год
Количество основных боевых единиц по списку, находившихся в строю на начало кампании 10 11 13 14
Из них реально в строю 10 10 13 10
Процент боеспособных 100% 90% 100% 72%
Количество основных боевых единиц по списку, находившихся в строю на конец кампании 11 12 14 15
Из них реально в строю 11 12 6 13
Процент боеспособных 100% 100% 43% 87%

В заключение подведем итог самому судостроительному процессу, организованному на донских верфях. Общее представление о деятельности данных верфей в 1768–1774 гг. дает следующая таблица.

Краткая характеристика деятельности донских верфей
Название верфи. Причины открытия Решение об открытии (начало судостроения) Деятельность верфи и ее судьба
Тавровская. Открыта для строительства Открыта для строительства малых судов XI.1768 г. (1.1769 г.) Судостроение велось в 1769 г., верфь фактически являлась «главным магазином» флотилии. Закрыта в декабре 1769 г. в связи со сложностью проводки судов отсюда вниз по Дону. В 1769 г. построено 30 лодок, шлюпки и баркасы к прамам и «новоизобретенным» кораблям
Икорецкая. Открыта для достройки прамов и строительства малых судов XI. 1768 г. (1.1769 г.) Судостроение велось в 1769–1770 гг. Закрыта в 1770 г. в связи со сложностью проводки судов с нее и недостаточной шириной реки Икорец. В 1769 г. достроено 5 прамов. В 1769–1770 гг. построено 6 «новоизобретенных» кораблей, дубель-шлюпка, палубный бот, 30 военных лодок, дноуглубительная машина и 4 понтона
Новопавловская. Открыта для постройки «но воизобретенных» кораблей VI.1769 г. (1Х.1769Г.) Судостроение велось в 1769–1774 гг., 1778–1779 гг., 1788–1789 гг. Построено 6 эллингов. С 1770 г. выполняла функции «главного магазина» флотилии, куда поступали деньги для содержания личного состава флотилии и где проводились торги на поставки. Также ведала вопросами обеспечения снабжения работы других верфей. В 1769–1774 гг.: построено 6 «новоизобретенных» кораблей, 5 палубных ботов, 2 галиота
Новохоперская. Открыта в связи с необходимостью постройки фрегатов Лето 1770 г. (IX.1770 г.) Судостроение велось в 1770–1779 гг. Построено 2 эллинга. В 1780 г. принято решение о ликвидации. В 1787–1790 гг. судостроение возобновлено. В 1799–1804 гг. вновь использовалась для постройки судов (для Черноморского казачьего войска). Это были последние военные корабли, построенные на донских верфях. В 1770–1774 гг. построено 7 фрегатов, 6 палубных ботов, 2 галиота, 5 транспортных судов
Таганрогский порт. Воссоздавался как главная база Азовской флотилии Указ Екатерины II о возобновлении этого порта: 10.XI.1769 г. Начало восстановления порта: IX.1770 г. Начало судостроения: 1791 г. С 1770 г. являлся главной базой Азовской флотилии, а Контора этого порта руководила всем тыловым хозяйством и судостроением флотилии. С 1771 г. происходила достройка судов, а с 1772 г. производился и текущий ремонт судов. В 1777–1785 гг. была проведена тимберовка (капитальный ремонт) и модернизация большого числа судов. Строились только шлюпки и в 1775 г. одна дноуглубительная машина. В 1791–1793 гг. построен фрегат

Что касается самого процесса постройки кораблей и введения их в строй, то он в конечном счете выглядел так. Постройка судов осуществлялась на верфях, располагавшихся по Дону и его притокам, на значительном удалении от Азовского моря: от Новопавловской верфи до устья Дона было около 1100 верст. Следствием этого были большие затраты времени на преодоление судами такого расстояния. Поскольку Дон был мелководным, имел многочисленные перекаты, а в дельте реки, на единственном фарватере, выводящем в Азовское море, находился мощный песчаный бар, на верфях приходилось строить только корпуса кораблей, причем если на «новоизобретенных» кораблях и малых судах можно было настелить палубы, то на фрегатах приходилось обходиться лишь временными настилами. Иначе вывести их в море становилось невозможным. Кроме того, проводка судов с верфей могла быть осуществлена только в период большого весеннего половодья.

Отдельную проблему представлял песчаный бар в дельте Кутюрьмы. Обязательными условиями его преодоления были нагон воды с моря и полная разгрузка переводимого судна (само движение осуществлялось с помощью гребных судов), а для фрегатов — еще и наличие камелей. Все это создавало серьезные трудности и мешало дальнейшему развитию донских верфей.

Однако проблемы на этом не заканчивались. Достройка, вооружение и снаряжение судов происходили на рейде Таганрога, поскольку в связи с мелководностью гавани делать это в ней было невозможно. Поэтому все необходимые припасы доставлялись с берега на лодках, причем, поскольку у фрегатов по мере завершения работ возрастала осадка, то их приходилось отводить все дальше и дальше от берега (так, фрегаты начинали достраивать на расстоянии 3 верст от гавани, затем дистанция росла, превышая в итоге 10 верст{439}). Нет нужды отмечать, что работы в открытом море не раз останавливались из-за штормовых ветров. В итоге спуск сколько-нибудь крупных судов на воду и вступление их в строй в течение одного года были практически невозможны. Кроме того, суда с осадкой более 13 футов приходилось разгружать, чтобы перевести через мелководный участок Керченского пролива.{440}

Каковы же итоги деятельности А.Н. Сенявина и его подчиненных по созданию флотилии в 1768–1774 гг.? В целом их деятельность можно охарактеризовать как весьма успешную. Организация нового корабельного соединения, восстановление необходимой инфраструктуры (судостроительных верфей, базы в Таганроге) в достаточно сложных условиях за короткий срок и во время войны стали, несомненно, большим достижением. В результате уже к весне 1771 г. на Азовском море появилась сила, обеспечившая важнейшую операцию войны — занятие Крыма. В последующие военные годы имело место дальнейшее развитие судостроения, позволившее пополнить флотилию судами более крупных рангов — 32–58-пушечными фрегатами, что фактически положило начало крупному судостроению России на Черном море. Что же касается не состоявшейся постройки линейных кораблей, то, несмотря на это, решение о превращении русской морской силы на Черном море в линейный флот было принято именно в годы войны, а конкретнее в 1771 г.

Указывая на все эти успехи, нужно особо отметить огромный личный вклад в них А.Н. Сенявина, проявившего себя в деле создания Азовской флотилии прекрасным организатором, инициативным и ответственным деятелем государственного масштаба. В своем рескрипте Сенявину от 27 сентября 1774 г. Екатерина II писала: «Наконец имеем Мы изъявить вам Монаршее Наше благоволение за ревность вашу в исправлении порученных вам от Нас дел и обнадежить вас, что Мы не оставим сохранить то в памяти Нашей и пребудем всегда Нашею Императорскою милостью к вам благосклонны (курсив наш. — Авт.)».{441}


Обеспечение Азовской флотилии припасами и материалами; проблемы финансирования

Теперь необходимо обратиться к вопросу обеспечения Азовской флотилии «работными людьми», припасами и материалами, а также к проблеме финансирования ее деятельности. Этот материал имеет огромное значение, но до сих пор практически не получил серьезного освещения в историографии. Имеющиеся отрывочные сведения крайне недостаточны.

Сначала рассмотрим снабжение верфей материалами и проведение судостроительных работ во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Лесоматериалы заготавливались в Усманских, Оленьих, Борщевских, Битюгских, Шиповых, Хворостанских, Хоперских, Борисоглебских и Телерманских лесах (по р. Дон и его притокам).{442} Заготовка мачтовых деревьев происходила в районе реки Хопер, а также в Шацком и Тамбовском уездах Воронежской губернии, что в связи с отдаленностью и труднодоступностью этих мест серьезно осложняло доставку отобранных стволов на место.{443}

Кстати, мачтовый лес дважды создавал проблемы для Азовской флотилии. Первый раз проблема возникла в 1769 г. в связи с поиском мачтовых деревьев для «новоизобретенных» кораблей. Тогда их отсутствие привело даже к тому, что И.М. Селиванов в сентябре 1769 г. предложил А.Н. Сенявину сделать на «новоизобретенных» кораблях мачты «складные с наставками в длину».{444} Но Сенявин не согласился, справедливо отметив, что «нередко на судах и целые мачты во время вихря ломает, то уже на такой случай составные, какие бы ни были сделаны укрепления, не могут быть прочны», и предписал продолжить поиск нужного мачтового леса в лесах по реке Хопер. Если же и там требующихся мачтовых деревьев найдено не будет, то тогда обратиться к Казанской адмиралтейской конторе, чтобы та «благоволила сколько можно ближе к городу Царицыну из удобного леса означенных мачт двойной же комплект заготовить как наискорее можно», а затем доставить их уже этой осенью к Царицыну, откуда они затем должны были быть перевезены по суше к Дону — к Калачинской войска Донского станице.

Об этом своем предложении А.Н. Сенявин и доложил Адмиралтейств-коллегий.{445} Последняя в целом поддержала его, но с одним изменением. Она также повелела И.М. Селиванову в первую очередь тщательно искать необходимые мачтовые деревья на месте, но в случае неудачи поисков предписывала вначале использовать на «новоизобретенных» кораблях «складные с наставками мачты», «чтоб время пропущено не было», так как считала уже невозможной доставку лесов осенью 1769 г. из Казани в Царицын.{446} Тем не менее, Адмиралтейств-коллегия направила соответствующий указ о заготовке мачтовых деревьев и в Казанскую адмиралтейскую контору, но они должны уже были заменить первоначальные складные.{447} Однако к «складным с наставками» мачтам для новоизобретенных кораблей прибегать не пришлось. Осенью 1769 г. в районе реки Хопер необходимый мачтовый лес был найден.

А начало кампании 1772 г. ознаменовалось скандалом вокруг деятельности капитана Новопавловского порта капитана 2-го ранга В. Висленева, обвиненного в неумении организовать работу по заготовке мачтового леса в Шацком уезде Воронежской губернии и доставить его к Хопру. (Как записано в «Общем Морском списке», «при отправке из Павловска в Таганрог лесных запасов, оказал большие упущения, а при заготовке мачт к двум новым фрегатам показал такую неисправность, что и от Сената протестовано было, и о всем том и Ея. И. В. изволила быть известна».{448})

Суть же проблемы по материалам РГАВМФ представляется в следующем. Если мачтовый лес для «новоизобретенных» кораблей удалось найти в сравнительно удобных для вывозки местах, то для фрегатов «Первый» и «Второй» мачтовые деревья найдены были довольно далеко от Хопра. Остро встала проблема вывозки заготовленных деревьев. В частности, в журнале Адмиралтейств-коллегий присутствует запись: «О мачтах же через рапорт Новопавловской адмиралтейской конторы уведомились, что те мачты только заготовлены в Шацком уезде в расстоянии от села Кириллова проселочною дорогою в 32 верстах, а от проселочной дороги также в немалом расстоянии и к вывозу оных на проселочную дорогу надлежит делать прямые дороги, чему препятствуют речки, чрез которые надо делать мосты, а без того как тогда и зимним путем вывести не можно; по тягости же оных лесов обывательские повозки поднять не могут и делать особливых колес мастеров не отыскалось и вывозить не на чем; а хотя и делана была проба вывозить на катках, но по дальнем расстоянии и оными вывести не могли, почему коллегия, видя в том упущение… сделала Таганрогской и Павловской конторам наикрепчайшее подтверждение».{449}

Тем не менее, 1 декабря 1771 г. Адмиралтейств-коллегия получила указ Сената, «причем приложена (была) с подносимого Ея И. В. доклада копия с высочайшей конфирмацией о наряде по представлению Воронежского губернатора, в согласие требования капитана Висленева для вывоза мачт 150 пар парноваловых подвод, да для подчистки больших дорог и помощения через болотные места мостов и гатей пеших работников с топорами 300 человек».{450} Но следом появился еще один указ Сената: дело в том, что В. Висленев неожиданно отказался от своих прежних требований и запросил дополнительно 1000 человек работников и 1500 подвод! Екатерина II, крайне заинтересованная в скорейшем вступлении в строй Азовской флотилии фрегатов «Первый» и «Второй», дала добро, повелев, правда, при этом зачесть в означенное число уже выделенные подводы и людей.{451} Об этом и сообщал Адмиралтейств-коллегий Сенат, заодно отметив, что Екатерина II потребовала рассмотреть обоснованность упомянутых требований. Но тут пришло сообщение Воронежского губернатора, что В. Висленев требует от него еще 200 конных и 350 пеших человек!{452} То есть получалось, что Висленеву потребовалось людей для заготовки мачт едва ли не столько же, сколько до этого заготавливали лес для Азовской флотилии в целом.

Выписка из журнала Адмиралтейств-коллегий от 27 декабря 1771 г.{453}

…В прошлом 1769 году декабря 15 числа Е. И. В. данным вице-адмиралу Сенявину указом повелеть соизволила при отправлении и исполнении всего того, что ему поручено, вырубить на три или четыре фрегата лесу. Во исполнение чего в январе и феврале месяцах 1770 года на построение тех фрегатов леса в Шиповых, Битюгских, Хворостанских и Усманских лесах кроме ветистых прямые деревья отысканы и столько, что на все четыре фрегата набраться могло в одних Шиповых лесах; ветистые, кроме баксовых штук, отысканы в Борисоглебских, прилежащих к рекам Карачану, Хопру и Вороне лесах, почему марта 16 вице-адмиралом Сенявиным в Борисоглебские леса для заготовления ветистых деревьев отправлен был флота капитан Тишевский и при нем работных людей 328 человек. Сими людьми вырублено 2068 деревьев. А как в июне месяце именным Е. И. В. указом повелено из тех фрегатов построить только два, то все расположение и оставалось к постройке двух фрегатов. Вице-адмирал Сенявин почел за способнее те фрегаты строить при Новохоперской крепости на реке Хопре расстоянием из того места, где на фрегаты леса заготовляются в 20 и 30 верстах и в июле месяце рапортом доносил, что леса приказано им заготовлять на все четыре фрегата [на] все члены, в том числе и прямые деревья, в одних Борисоглебских лесах и фрегаты с гон-дек палубой сделать к весне 1771 года, дабы при полной воде успеть их доставить к крепости Святого Дмитрия Ростовского. Сентября 2-го он, вице-адмирал, в коллегию рапортовал, что фрегаты строить и к тому сделано им надлежащее распоряжение, в котором между прочим предписано капитану Тишевскому заготовляемые под его смотрением леса доставлять на верфь; Новопавловской же адмиралтейской конторе отправить к Тишевскому работников; 2) в том же его, вице-адмирала, рапорте объявлено, что Новопавловской адмиралтейской конторе велено мачты, ежели ближе отыскать не могут, то их заготовлять в Шацком уезде, где на новородные суда заготовлены были….

О мачтах же через рапорт Новопавловской адмиралтейской конторы уведомились, что те мачты только заготовлены в Шацком уезде в расстоянии от села Кирилова проселочною дорогой в 32 верстах, а от проселочной дороги также в немалом расстоянии и к вывозу оных на проселочную дорогу надлежит делать прямые дороги, чему препятствую речки, чрез которые надо делать мосты, а без того, как тогда и зимним путем вывести не можно; по тягости же оных лесов обывательские повозки поднять не могут и делать особливых колес мастеров не отыскалось и вывозить не на чем; а хотя и делана была проба вывозить на катках, но по дальнем расстоянии и оными вывести не могли, почему коллегия, видя в том упущение, о скорейшей вывозке и доставлении… сделала Таганрогской и Павловской конторам наикрепчайшее подтверждение.

Декабря 1 числа получен из… Сената в Адмиралтейств-коллегию указ, причем приложена с подносимого Е. И. В. доклада копия с высочайшей конфирмацией о наряде по представлению Воронежского губернатора, в согласие требование капитана Висленева для вывоза мачт 150 пароволовых подвод для подчистки больших дорог и помещения через болотные места мостов и гатей пеших работников с топорами 300 человек. Вскоре получен другой указ Сената, коим предписано, что капитан Висленев, вместо того, чтобы пользоваться тем подрядом, которого он за довольно полагал, вдруг потребовал 1000 человек работников и 1500 подвод и коих Е. И. В. по настоящей в фрегатах нужде высочайше повелеть соизволила нарядить, включа, однако, в то число прежде повеленных нарядом; но для чего такое великое число против прежнего требовано представить соизволила особливому рассмотрению; ныне же Воронежский губернатор Маслов к вице-президенту сообщил, что Павловская контора еще требует о наряде для заготовления в Борисоглебских лесах на фрегаты к наличным работным людям в добавок конных 200, пеших 350 человек; но как сие требование… почтено быть не может, как делаемое без всякого осмотрения… и почему от него вице-президента к Воронежскому губернатору ответствуется, что на сие никакой резолюции не будет, ибо капитану Висленеву писано, чтоб исправлялся последнее наряженными людьми; а сего декабря 23 полученным от него Висленева рапортом объявлено, что несколько мачт к селу Кирилову уже вывезено, а и последние декабря к 7 числу вывезены будут, а с того числа перевозить будут к реке Хопру, но не показывает на сколько фрегатов те мачты заготовлены, да как в рапортах от него показано, что от села Кирилова до реки Вороны, коя впадает в реку Хопер 120 верст, то сие подает сумление в скором доставлении тех мачт на берег и коллегия все то упущение как в заготовлении мачт и во отправлении потребных для тех фрегатов припасов относит к нерадению и слабости капитана Вислненева… из присланных же ведомостей выходит, что лесов на последние два фрегата заготовлено очень мало и потому коллегия никакой надежды на капитана Висленева полагать не может и почитает за непременное узнать, от чего продолжение в вырубке мачт и вывозе последовало, насколько фрегатов заготовляется, к чему столь много требуется работников и для чего на последние два фрегата лес не вывезен…

В результате запрос В. Висленева был отклонен, а Адмиралтейств-коллегия начала расследование. На Дон был отправлен капитан 1 ранга П.И. Пущин. К тому же выяснилось, что, вопреки указаниям Петербурга и Сенявина в соответствии с указом Екатерины II от 15 декабря 1769 г., лесоматериал на два другие фрегата практически не был заготовлен, почему В. Висленев теперь и просил о присылке такого большого количества людей.{454} Последовали выводы о нерадении и слабых способностях капитана 2-го ранга Висленева.

Из всей этой истории вытекают два вывода: первый — о действительно непростых условиях создания флотилии, а второй — о том, как особенно много зависит в этой ситуации от руководства. Одни начальники (как в данном случае В. Висленев) неспособны были решать свои задачи, а другие проявляли чудеса изобретательности и в более сложных условиях. Яркий пример — А.Н. Сенявин, в 1769–1770 гг. не раз проявлявший виртуозность и в доставке леса, и в постройке судов.

Общая картина заготовки лесоматериалов представлена в таблице. 

Места заготовки лесоматериалов для строительства судов Азовской флотилии{455}
Тип судов … Место заготовки лесов

Военные лодки, дубель-шлюпка и палубный бот … Использование уже заготовленных лесов на Икорецкой верфи. Заготовка лесоматериалов в Борщевских, Усманских и Оленьих лесах (леса по Дону)

«Новоизобретенные» корабли … Заготовлены в Шиповых лесах и лесах по реке Битюг. Мачтовый лес заготовлен в Шацком уезде

Фрегаты «Первый» и «Второй» … Заготовлены в Борисоглебских и Шиловых лесах; лесах, прилежащих к рекам Хопер, Ворона, Карачан. Мачтовый лес заготовлен в Шацком уезде

Фрегаты «Третий» и «Четвертый» … Заготовлен в основном в Борисоглебских лесах

Фрегаты «Пятый», «Шестой», «Седьмой» … Заготовлен там же, где и для предыдущих фрегатов

Малые суда, построенные в Павловске … Заготовлены в лесах по Дону

Малые суда, построенные в Новохоперске … Заготовлены в лесах по Хопру

Ниже приведена характеристика принадлежности лесных массивов, в которых происходила заготовка лесоматериалов для Азовской флотилии. 

Принадлежность лесов, где происходила заготовка лесоматериалов для нужд Азовской флотилии{456}
Название лесов … Принадлежность

Усманские … Господские и однодворческие селения

Борщевские … Однодворческие и экономические селения

Битюгские … Однодворческие и государственные

Шиповые … Господских черкес и однодворческие

Хоперские … Однодворческие и казачьи

Борисоглебские … Господские и однодворческие

Прилежащие к реке Вороне Телерманские … То же

Хворостанские … Однодворческие и экономические

Артиллерию и боеприпасы поставили Баташевские (частные) и Липецкие (казенные) заводы, а также Московский арсенал. Кроме того, были использованы пушки, находившиеся в Таврове, Павловске и крепости Св. Дмитрия Ростовского.

Происхождение артиллерии, используемой на вооружении судов Азовской флотилии{457}
Тип судна Количество потребной артиллерии Откуда поставлялась
Прамы 24-фунтовых орудий: 22; 18-фунтовых орудий: 88; 12-фунтовых орудий: 22; 10-фунтовых орудий: 19; 8-фунтовых орудий: 66 Пушки взяты из запасов Таврова, Павловска и крепости Святого Дмитрия Ростовского
Военные лодки 3- и 4-фунтовых орудий: 120; 3-фунтовых орудий: 360 Отлитие фальконетов на Баташевых заводах. Пушки были взяты из местных запасов
«Новоизобретенные» корабли 12-фунтовых орудий: 114; 6-фунтовых орудий: 24; 3-фунтовых орудий: 16; 1-пудовых гаубиц: 14; 2-пудовых мортир: 7; 1-пудовая мортира: 1 Пушки отлиты на частных Баташевских и казенных Липецких заводах. Мортиры и гаубицы изготовлены в Московском арсенале
Фрегаты «Первый» и «Второй» 12-фунтовых орудий: 52 6-фунтовых орудий: 12 Пушки были взяты из лишних орудий, отлитых для «новоизобретенных» кораблей
Фрегаты «Третий» и «Четвертый» 18-фунтовых единорогов: 56; 3-фунтовых фальконетов: 60 Пушки и единороги отливались. Фальконеты взяты из числа снятых с выбывших из строя лодок
Малые суда: палубные боты Использовались 3-фунтовые пушки Использовалась местные запасы

Первыми на запрос об изготовлении 360 фальконетов для вооруженных лодок и снарядов к ним откликнулись заводчики Иван и Андрей Баташевы. Заказ был выполнен успешно, и с этого времени заводы Баташевых стали важнейшими поставщиками орудий, снарядов, балласта, якорей и прочих железных припасов для Азовской флотилии. Отливка фальконетов и снарядов к ним обошлась в 3684 руб. 101/2 копейки. Особенно выручили заводы Баташевых с отливкой артиллерии для «новоизобретенных» кораблей в 1770 г.

Участвовали в поставках боеприпасов в 1769 г. и частные заводы Орехова, но более к этим нуждам они не привлекались. Всю работу по отливке орудий выполняли только Баташевские и Липецкие заводы. В этой связи нужно дать их краткую характеристику. Семья Баташевых входила в круг крупных рудопромышленников и заводчиков XVIII — начала XIX вв.{458} Вышли Баташевы из кузнецов тульской оружейной слободы. Родоначальник династии — Иван Тимофеевич Баташев (умер в 1734 г.), участвовал в строительстве липецких чугуноплавительных заводов, работал управляющим на заводах Н.А. Демидова в Туле, считался в правительственных кругах крупным знатоком металлургического производства. Пользуясь покровительством Демидова, он начал покупать земли в окрестностях Тулы и в 1711–1721 гг. построил на них два металлургических завода. В 1722 г. получил жалованную грамоту Петра I на владение заводами. В 1728 г. И.Т. Баташев построил около Медыни Медынский завод и организовал на нем полный цикл металлургического производства. Из продолжателей династии наиболее известны Андрей (умер в 1799 г.) и Иван (1741–1821 гг.) Родионовичи Баташевы, которые в 1754 г. после смерти отца стали владельцами заводов.

Между тем, в 1754 г. вышел указ Елизаветы Петровны о закрытии заводов в радиусе 200 верст вокруг Москвы. Закрытыми оказались и заводы Баташевых. Однако в 1755 г. Андрей Баташев построил Унженский завод (домна, 5 молотов) на реке Унжа, а в 1759 г. — Гусевский завод (домна, 11 молотов) на реке Гусь, положившие начало созданию железнорудного промышленного района в среднем и нижнем течении реки Оки. Уже в 1755 г. Баташевы продали и вывезли через Петербургский порт свыше 9,4 тыс. пудов железа (1% всего экспорта России), а в 1757 г. — свыше 34 тыс. пудов (7,5%). С конца 1750-х гг. в делах стал участвовать и Иван Баташев. Продолжая расширять производство в 1766 г. братья пустили Выксунский железоделательный завод, а в 1770 г. — Велетьминский молотовый завод (оба близ Нижнего Новгорода).

С начала Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. по заказам казны Баташевы в кратчайший срок организовали на своих предприятиях выпуск военной продукции (за 1769–1774 гг. свыше 1,7 тыс. орудий, свыше 45,6 тыс. пудов снарядов, 371 корабельный якорь), специально для этого построив дополнительную фабрику на реке Выкса.{459} В благодарность за успешную работу по снабжению Азовской флотилии братьев по ходатайству Адмиралтейств-коллегии освободили от уплаты подушной подати.

Более того, в 1777–1778 гг. Адмиралтейств-коллегия, вопреки указу Сената от 5 августа 1765 г. отливать пушки и снаряды для флота на Демидовских заводах,{460} дважды испрашивала у Сената разрешение пушки и фальконеты для строящихся судов Азовской флотилии отлить на заводах Баташевых и при этом просила и впредь в случае потребности артиллерии, снарядов, якорей и балласта для флотилии, «которые нигде так не удобно приготовлять, как на объявленных Баташевых ближайших к Дону заводах», чтобы Сенат дал общее свое повеление Берг-коллегии, разрешающее заказывать это на Баташевых заводах.{461} И 19 сентября 1778 г. Сенат дал об этом указ.{462} Важнейшей причиной этого было то, что, продолжая наращивать производство и после завершения войны, Баташевы оставались самыми надежными поставщиками Азовской флотилии. В 1783 г. они получили дворянство и в тот же год поделили свое хозяйство: Андрей Баташев получил Гусевский, Еремшинский и Илевский заводы (центр производства — Владимирская губерния), Иван Баташев — Выксунский, Велетьминский, Унженский, Железницкий и Пристанский заводы (центр производства — в Нижегородской губернии).{463}

Что же касается Липецких заводов (в число которых входили: Липецкий, Боренский, Козлинский и Новопетровский заводы.), то в связи с началом Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. они снова приобрели первостепенное значение. Огромную роль в этом играла их близость к театру военных действий, а также к Дону, где создавалась Азовская флотилия и по которому было удобно переправлять грузы к Азовскому морю. Близость их к театру военных действий позволяла доставлять пушки и боеприпасы в более короткие сроки, чем с других заводов. В результате эти заводы были выкуплены у князя Репнина, «для того паче, что оные весьма способны к литью пушек и ядер».{464} Была и еще одна причина, заставившая выкупить их — это волнения «работных людей», происходившие на заводах в 1760-е гг.{465}

И хотя Л.Г. Бескровный указывает, что в 1769–1776 гг. заводы не отливали новых пушек,{466} а занимались главным образом заливкой раковин готовых, это не соответствует действительности. Они участвовали в отлитии артиллерии для «новоизобретенных» кораблей в 1770 г.{467} Правда, качество работ и темпы были настолько низкими, что более к изготовлению орудий эти заводы, судя по имеющимся в нашем распоряжении сведениям, не привлекали. Тем не менее, они поставляли для флотилии другие железные изделия (снаряды, балласт, якоря).

В 1777 г. Адмиралтейств-коллегия, беспокоясь, что Баташевские заводы не поставят вовремя орудия и боеприпасы для развивающейся Азовской флотилии, дала указание вновь приступить к литью их на Липецких заводах.{468} Об этом просил и Ф.А. Клокачев, указывая в качестве причины более удобную доставку изделий оттуда. И манифест 21 мая 1779 г. объявлял: артиллерию и снаряды для Черного моря отливать впредь на Липецких и Боренских казенных заводах.{469} В результате в 1779 г.- эти заводы отлили различных, в том числе 24- и 36-фунтовых, орудий общим весом 9337 пудов.{470} Но затем вновь прекратили отливку орудий, так как заводы Баташевых изготовляли их в достаточном количестве, а главное дешевле. Правда, в 1789–1790 гг. их снова привлекли к изготовлению орудий, но уже в последний раз. Нарастающий недостаток древесного угля, сказывавшийся на их мощности еще в 1768–1774 гг., теперь заставил вести производство только из привозного металла.

Самым же сложным сюжетом, связанным с поставками во флотилию артиллерии, стало изготовление пушек для «новоизобретенных» кораблей. По проекту на 12 «новоизобретенных» кораблей полагались 114 орудий 12-фунтового калибра, 24 орудия 6-фунтового и 16 пушек 3-фунтового калибра. Кроме того, требовалось 18 1-пудовых гаубиц и 2 2-пудовые мортиры.{471}

Летом 1769 г. к решению вопроса о предстоящем вооружении кораблей данного рода приступил Сенявин, сначала решив выяснить, насколько можно использовать хранившиеся на месте орудия. В Павловске имелось 11 12-фунтовых и 7 6-фунтовых орудий. Еще 36 12-фунтовых пушек числилось в крепости Святого Дмитрия Ростовского, но приехав туда, А.Н. Сенявин узнал, что 30 из них «отпущены в Азов и Таганрог, где имеются оные ныне на тех крепостях», а еще 2 таких же орудия были «в крепости Святого Дмитрия в городовом употреблении». Таким образом, вместе с наличными, в Павловске всего имелось в распоряжении Сенявина только 15 12-фунтовых и 7 6-фунтовых орудий.{472}

Однако осмотрев их и внимательно проанализировав конструкцию будущих «новоизобретенных» кораблей, А.Н. Сенявин отказывается от использования найденных пушек на этих кораблях. В своем донесении Адмиралтейств-коллегий от 2 июля 1769 г. он объяснил это так: «Все оные пушки староманерные и разных чертежей, тяжеловесные, затем они на те новоизобретенные суда неудобны».{473} И далее предложил отлить на корабли «новоизобретенного» рода пушки тех же калибров, но «сколько возможно оные сделать легче, а чтоб пробу выдержать могли для сего чугун удобрить».{474} При этом Сенявин подчеркивал, что новые орудия должны были иметь ту же дальность стрельбы, что и обычные.{475} То есть фактически речь шла об улучшении тактико-технических данных и соответствующей корректировке технологии изготовления пушек. В заключение донесения А.Н. Сенявин просил прислать пушки на Дон не позднее февраля 1770 года.

Заметим, что причиной предложения Сенявиным такого варианта вооружения «новоизобретенных» кораблей было понимание им уже тогда, что орудия «обычных пропорций», имеющие значительный вес, создадут большое скопление масс у бортов, которое для морских судов традиционной конструкции не составляет проблемы, но у «новоизобретенных», имеющих плоское днище, неминуемо вызовет сильную бортовую качку.{476}

Но мысль А.Н. Сенявина не была осуществлена. Хотя, получив его предложение, Адмиралтейств-коллегия согласилась с ним и 11 августа предписала Артиллерийской экспедиции составить чертежи необходимых облегченных пушек. Уже к 20 августа чертежи были сделаны, и 21 августа их рассмотрела Адмиралтейств-коллегия.{477} По представленным чертежам «новоманерные пушки» (так их стали называть) должны были, во-первых, иметь меньшую толщину во всех своих частях, то есть быть легче обычных орудий, и, во-вторых, быть короче последних: «двенадцатифунтовые одним футом и пятью дюймами, шестифунтовые одним футом и восемью дюймами, трехфунтовые одним же футом и двумя с четвертью дюймами».{478} Последнее обстоятельство неизбежно приводило к снижению дальности стрельбы. Таким образом, артиллерийская экспедиция пошла самым простым путем, но, тем не менее, Адмиралтейств-коллегия одобрила эти чертежи. Сенявина об данном обстоятельстве также предупредить не удосужились.

И в конце августа 1769 г. из Адмиралтейств-коллегий последовало предписание Берг-коллегии: «как о вылитии вновь означенных пушек наряду никуда еще не учинено и для того… о вылитии их непременно будущего 1770 году к февралю месяцу определила (бы данная коллегия. — Авт.) на Липских заводах кому надлежит дать повеление».{479} Таким образом, наряд на изготовление комплекта «новоманерных» орудий для «новоизобретенных» кораблей был передан Липецким заводам.{480} При этом в связи с их ограниченными мощностями им предписывалось, оставив пока производство других орудий для флота, «с крайним поспешанием» производить отливку указанных орудий для Азовской флотилии.{481} Снаряды же к ним должны были быть отлиты «на определенных в Воронежской губернии заводах».{482} Только после этого, в сентябре 1769 г. Адмиралтейств-коллегия проинформировала о своих действиях А.Н. Сенявина.

Но, как и следовало ожидать, тот отказался от использования таких «новоманерных» пушек на «новоизобретенных» кораблях — фактически пока главной силе его флотилии. В своем донесении Адмиралтей сентября он писал, что поскольку «те уменьшенные в длине пушки выстрелом своим не будут противу пропорциональных в длине по калибру пушек занимать дистанцию, то как во время предприятия с неприятелем, когда я буду еще к нему сближаться чтоб выстрел уменьшенных в длине пушек доставать ево [неприятеля] мог… то де оные пушки не только лишаются первого авантажа, но и равенства, затем их способными назвать не могу».{483}

На это Адмиралтейств-коллегия еще раз провела рассмотрение вопроса о новоманерных пушках по итогам которого в начале октября 1769 г. направила А.Н. Сенявину указ, в котором говорилось, во-первых, «что по пропорции пушек толстоты в стенах их убавить не можно в рассуждении того, что такая есть положенная пропорция по свойству металла и не иначе оные выливаются как из самого хорошего чугуна, ибо в противном случае надлежащей пробы они не выдерживают…»; во-вторых, что так как «ныне он вице-адмирал (Сенявин. — Авт.) представляет, что те пушки по убавлению как бы они в настоящей форме были (дистанцию стрельбы. — Авт.) достигать не могут, то и отдать сие на его благоусмотрение, с тем, что если рассудит оным пушкам быть точной пропорции корабельных, то б благоволил от себя… на определенный к литью пушек завод сообщить, присылая при этом чертежи, сочиняя оные находящимися тамо артиллерийскими офицерами» (а если же соглашался на новоманерные пушки то также бы сообщил об этом в Адмиралтейств-коллегию и на завод), и в-третьих, в случае, если Сенявин решит остановиться на обычных артиллерийских орудиях для «новоизобретенных» кораблей, то тогда он должен использовать и все находящиеся в районе Дона 12- и 6-фунтовые орудия, в том числе и отданные в крепости Азов и Таганрог.{484} Но отдав вопрос о судьбе новоманерных пушек Сенявину, Адмиралтейств-коллегия тем не менее подтвердила Липецким заводам указ об отливке данных орудий, рассчитывая, что часть пушек Сенявин сможет принять и такими.{485}

Однако командующий Азовской флотилией решительно отказался и от новоманерных пушек, и от орудий, имевшихся на Дону. В результате А.Н. Сенявин победил, и в ноябре 1769 г. Адмиралтейств-коллегия отдала указ об отлитии на Липецких заводах 12-, 6- и 3-фунтовых пушек обычных пропорций.{486} Однако здесь проявилась неудовлетворительная скорость отливки пушек на данных заводах, к тому же сопровождавшаяся низким качеством.

О работе Липецких заводов помогают судить сведения по отливке новоманерных пушек с сентября 1769 по январь 1770 г.

Результаты отливки на Липецких заводах облегченных («новоманерных») 12- и 6-фунтовых орудий{487}
Калибр Отлито Пробовано Разорвало при пробе Обнаружено раковин Годных
12-фунтовые 34 28 7 7 14
6-фунтовые 2 2 1 1 0

Между тем, 1769 год подошел к концу. Желая спасти ситуацию, Адмиралтейств-коллегия 8 января 1770 г. издала новый указ, который гласил, что «коллегия, не имея надежды в вылитии на Липских заводах тех пушек к назначенному времени, определила весь полный наряд (114 12-фунтовых, 24 6-фунтовых и 16 3-фунтовых орудий. — Авт.) стараться вылить… заводчикам Баташевым, а между тем хотя и на Липских заводах показанное по данному наряду производиться будет и из того некоторое число хотя б и лишнее было, но и оные остаться могут для предбудущих на другие суда употреблений».{488} В результате летом 1770 г. нужное количество артиллерии было доставлено в Павловск. В частности, по ведомости И.М. Селиванова на 8 июля в Павловск доставили с Баташевских заводов 52 12-фунтовых, 24 6-фунтовых и 16 3-фунтовых орудий, а с Липецких заводов прибыли 82 12-фунтовых и 8 6-фунтовых пушек.{489} Не пропали и «лишние» орудия — они пошли на вооружение 32-пушечных фрегатов «Первый» и «Второй».{490} Выполнение нарядов заводами представлено в таблице.

Общее число орудий, отлитых в итоге для «новоизобретенных» кораблей на Баташевских и Липецких заводах{491}
Калибр орудий … Липецкие заводы … Баташевские заводы

12-фунтовые орудия … 83 … 114

6-фунтовые орудия … 24 … 24

3-фунтовые орудия … 16 … 16

Из протокола Адмиралтейств-коллегий за февраль 1773 г.{492}

…По справке оказалось: в прошлом 1769 г. на построение в Павловске и на Икорецкой верфи нового рода 12 судов по опробованным чертежам на Липских и Баташевых заводах литьем полагаемо было пушек 12-фунтовых 114, 6-фунтовых 24, 3-фунтовых 16, а всего 154 пушки и к ним потребное число снарядов; но как на Липских заводах не оставалось тогда надежды, что все то число к назначенному времени вылито быть могло, то коллегия января 8 числа 1770 года и определила весь вышепомянугый полный наряд вылить заводчикам Баташевым, а между тем и на Липских заводах оное литье, по данному наряду неотрешено [было], в рассуждении том, что хотя б излишество остаться может для предбудущих на других судах употреблениев, по которым нарядам вышеписанных пушек со снарядами вылито и в Паловск отправлено с Баташевых заводов 12-фунтовых 114, 6-фунтовых 24, 3-фунтовых 16, всего 154, да с Липских заводов 12-фунтовых 83, 6-фунтовых 24, 3-фунтовых 16, а на обоих заводах первых 197, вторых 48, третьих 32 и так ныне в Павловске имеет быть против положенного на суда нового рода числа излишних 12-фунтовых 83, 6-фунтовых 24, 3-фунтовых 16, а всего 123 пушки и хотя и с тех пушек укомплектовал и построенные два фрегата, но затем следственно быть оных пушек с их снарядами в остатке 12-фунтовых 31, 6-фунтовых 12, 3-фунтовых 16…

Таким образом, вопреки встречающимся в литературе утверждениям о вооружении «новоизобретенных» кораблей облегченными орудиями, они, как и первые фрегаты Азовской флотилии, были вооружены обычными пушками.

С мортирами же и гаубицами для «новоизобретенных» кораблей проблема решилась просто; их отлитие было поручено Московскому арсеналу, что он успешно и выполнил.{493}

Из Промемории Канцелярии главной артиллерии и фортификации в Адмиралтейств-коллегию от 17 ноября 1769 г.{494}

Из Канцелярии главной артиллерии и фортификации в Государственную Адмиралтейств-коллегию по Е. И. В. указу в Канцелярии главной артиллерии и фортификации по промемории из оной Государственной Адмиралтейств-коллегии и по рапорту из Москвы оной Канцелярии из Конторы определено вылитые и совсем исправленные в Москве в тамошнем Арсенале по требованию оной Адмиралтейств-коллегий ко укомплектованию строящихся в Таврове судов медные пудовые 18 гаубиц и двух пудовые 2 мортиры отпустить в Московскую адмиралтейскую контору…

А всего за вылитие и исправление вышеписанных гаубиц и мортир следует во артиллерию денег получить 14 582 рубля 311/4 копейка…

Реестр сколько в вылитых и исправленных гаубицах и мортирах весу: — в гаубицах:

Номер гаубицы Вес
пудов фунтов
№1 68 25
№2 69 9
№3 66 28
№4 67 17
№5 71 20
№6 64 5
№7 66 20
№8 67  
№9 67 22
№10 67 8
№11 66 28
№12 66 20
№13 67 15
№14 68 10
№15 67 35
№16 67  
№17 69  
№18 66 35
— в мортирах:    
№1 99  
№2 98 30

Всего 1418 пудов 5 фунтов.

Что же касается изготовления единорогов и фальконетов для 58-пушечных фрегатов, то здесь ситуация выглядит так. Автор проекта фрегатов Ч. Ноульс, предложивший столь революционное вооружение своих детищ, планировал отлить 18-фунтовые единороги и 3-фунтовые фальконеты медными, но артиллерийская экспедиция Адмиралтейств-коллегий предложила попробовать отлить на Липецких или Баташевских заводах эти орудия чугунными, обосновывая это тем, что «в рассуждение не малого на медные орудия интереса и [для] ближайшей поставки не рассуждено ль будет выливать на Баташевых или Липецких заводах чугунные по представленным чертежам, которые против медных хотя и толще, но действием и тягостью разниться не будут».{495} Адмиралтейств-коллегия повелела вылить для пробы на Баташевских, Липецких и Кончезерских заводах по 3 орудия 24-, 18- и 3-фунтового калибра на каждом.{496}

О дальнейших действиях информации нет, но в июне 1772 г. канцелярия главной артиллерии и фортификации сообщила, что единороги и фальконеты медные отливаются и к середине июня вполне готовых может набраться половина.{497} То есть было принято решение об отлитии этих орудий из меди. Относительно единорогов это подтверждают и дальнейшие ведомости по артиллерийскому вооружению фрегатов «Третий» и «Четвертый».

Поставку железа, балласта, якорей в основном обеспечили Липецкие, Баташевские и Ореховские заводы.{498} Порох доставлялся из Москвы. Прочие припасы (провиант, такелаж:, парусина и мундирное сукно, смола, пенька, гвозди, инструменты, кожи, щетина, дрова, уголь, краска) либо поставлялись из Петербурга и Москвы (в основном поставки отсюда были сделаны в 1769 г.), либо закупались с торгов на месте с заключением подрядов. В них участвовали московские (Копейкин, Иван Никитин), тульские (Иван Филлипов, Иван Переславцев), воронежские (Герасим Амосов, Семен Молоцкой, Иван Попов, Иван Горденин), орловские (Федор Фурсов), тамбовские купцы. Из них наиболее известен своими поставками орловский купец Ф. Фурсов. Принимали участие в снабжении флотилии и представители знати. Так, князь Хованский поставлял мундирное сукно.{499}

В целом, на 1776 г. флотилией было заключено подрядов на сумму в 126 646 руб. 791/4 коп. Правда, здесь как раз и сказалась нехватка свободных средств для поддержания функционирования флотилии и проведения ремонтов кораблей: оплачено из этой суммы было только 72 317 руб. 721/2 коп. (справедливости ради отметим, что основная нехватка средств наступила по окончании войны).{500}

Кроме того, часть припасов («известь, сурик, масло конопляное, войлок… уголь, ушаты, ведра, лопаты… кирпич, лотки со всем к ним прибором, дрова и бревна сосновые» общей стоимостью на 1260 руб. 501/2 коп.) бралась в долг во время войны Конторой Таганрогского порта у сухопутной крепости Таганрога.{501}

Нужно отметить, что после 1770 г. в Новопавловске был построен канатный завод, но о его деятельности известно очень мало. Материалы РГАВМФ дают следующую картину. Поскольку для прамов и военных лодок практически все такелажные припасы с немалыми трудностями были доставлены из Петербурга и Москвы, возникло решение о постройке канатного завода на месте. 4 июня 1769 г. последовал указ Адмиралтейств-коллегий А.Н. Сенявину о заведении канатного завода.{502} А.Н. Сенявин достаточно быстро выбрал место: им должен был стать Павловск. Объяснил он это так: «канатный завод за удобное я признаю завести в Павловске, где как вышеписанным моим 2 июля рапортом донесено и строение впредь судов назначивается, куда и провоз пеньки без излишней казне траты, ибо в покупку ее ближе отыскать неможно как в Белгородской губернии, а от Белгорода расстояние до Павловска как и до Воронежа; а ежели же б тот канатный завод назначить в Таврове или на Икорце, откуда излишним будет привоз до Павловска канатов, да и не всегда тяжеловесные канаты в надобное время туда доставить будет можно от распутицы».{503}

Начались работы по заготовке леса. Но уже в октябре 1769 г., будучи в Павловске, Сенявин велел М. Рябинину остановить заготовку лесов.{504} Причина проста: людей катастрофически не хватало для вывозки лесоматериалов на верфи к строению «новоизобретенных» кораблей, а это было гораздо важнее, чем построить канатный завод. Адмиралтейств-коллегия согласилась с этим, повелев Сенявину отдать наряд на изготовление такелажа для «новоизобретенных» кораблей на частные заводы, а при первой возможности зимой 1769/1770 г. лес для постройки завода и амбаров для пеньки все-таки заготовить. В результате для «новоизобретенных» кораблей такелажные вещи поставили московский купец Копейкин и тульский купец Иван Филиппов.{505} Однако позднее завод все же возвели, но более точной информации пока обнаружить не удалось.

При этом, говоря о заказах для флотилии в период войны на частных заводах железа и изделий из него, необходимо отметить большое участие государства в том, чтобы эти заказы успешно выполнялись. Уже 1 декабря 1768 года в именном Ея. И. В. указе к И.М. Селиванову было написано: «Берг-коллегии велено на все партикулярные заводы Воронежской губернии послать указы, чтоб оные как простое железо, так и требуемые железные вещи исправляли без замедления поставляя все оное на счет Адмиралтейств-коллегий».{506} Попытка же заводчиков повысить цены привела к указу Екатерины II об установлении строго фиксированных цен на эти товары (10 копеек за пуд, в которые обходилась государству покупка продукции у казенных заводов) и ответственности за безотлагательное исполнение данных заказов.{507} Однако в случае, если заводчик соглашался на компромисс, с ним разрешалось договариваться о цене.{508} Опыт показателен. К сожалению, частный бизнес, за редкими исключениями, всегда интересует только нажива. Кстати, первыми с предложениями о поставке железа вновь были заводчики Баташевы. Но на их Воронежских заводах оказалось невозможным изготовить железо тонких сортов, поэтому они выдвинули в качестве варианта Гусевскии завод во Владимирской губернии, но попросили несколько поднять расценки по сравнению с государственными. И.М. Селиванов их поддержал, так как эта просьба действительно имела основания. Предложение утвердили. Между прочим, по сообщению Селиванова «лучшее… в здешней губернии железо почитается деланное на заводах содержателей Андрея и Ивана Родионовых детей Баташевых».{509}

Что же касается непосредственно постройки кораблей, то она на данном этапе осуществлялась казенными мастеровыми, моряками флотилии, а также плотниками и кузнецами, командированными из северных губерний и Москвы. Основную вырубку и вывозку же лесов на верфи производили направляемые Воронежским губернатором крестьяне, а также моряки флотилии.

В общем виде картина обеспечения флотилии «работными людьми» выглядела так. Уже 1 декабря 1768 г. Екатерина II своим указом, во-первых, повелела Воронежскому губернатору А. Маслову нарядить 1000 конных и 1000 пеших работников для заготовки и доставки лесов на верфи, а во-вторых, на донские верфи предписывалось направить 800 плотников из Углича и Галича и 70 кузнецов из Москвы.{510} Пешим работникам устанавливалась плата в размере 5 копеек в сутки, конным — 10 копеек. Но поскольку плотники и кузнецы прибыли на Дон с большим опозданием, то большой объем работ был выполнен самими моряками флотилии.

Следующее обострение проблемы обеспечения верфей работными людьми произошло во время строительства «новоизобретенных» кораблей. Для заготовки лесов к их постройке были наряжены 1000 пеших и 1500 конных работников.{511} А летом 1769 г. Сенявин запросил Петербург о присылке 219 мастеровых (30 купоров, один литейщик, 30 столяров, 30 маляров, 11 фонарщиков, 10 инструментальных кузнецов, 2 котельщика, 15 парусников, 80 конопатчиков{512}), но к началу строительства Адмиралтейств-коллегия не прислала никого. Опять пришлось привлекать моряков. Осенью же из-за болезней и большой смертности работных людей проблема встала уже и с вывозом лесов на верфи, в частности, в октябре 1769 г. и без пеших и конных работников на верфях было 580 больных!{513} В итоге во время пребывания в Петербурге Сенявину удалось добиться отправки на Дон хотя бы ограниченной партии мастеровых (она включала 15 купоров, 15 маляров, 3 столяра, один литейщик, 5 фонарщиков, 10 инструментальных кузнецов, 60 конопатчиков{514}). Остальную часть Адмиралтейств-коллегия советовала нанять на месте, но сделать это в условиях Донских верфей было очень непросто. Таким образом, опять пришлось широко привлекать моряков флотилии к постройке кораблей, тем более что смертность на верфях была достаточно высокой: 18 декабря 1769 г. Сенявин доносил о 240 умерших мастеровых служителях.{515}

Затем уже В. Висленев в конце 1771 г. стал запрашивать у Петербурга выделения 1550 пеших и конных работников, стараясь под видом трудности вывозки мачтового леса закрыть проблему несвоевременного заготовления лесов на два фрегата. Всего по распоряжению Екатерины II было выделено 1000 пеших и конных работников и 1500 подвод. Кстати, нужно отдать должное администрации Воронежской губернии: она исправно поставляла работников, волов и лошадей для заготовки и вывозки лесоматериалов на верфи. Наконец, 300 мастеровых Екатерина II выделила на строительство трех фрегатов в 1773 г.{516} Помимо этого, воронежский губернатор вновь направил в наряд 150 пеших и конных работников.

Нужно отметить, что моряки флотилии активно участвовали в ремонте своих кораблей, которые из-за низкого качества постройки и действия морских червей (которыми просто кишело Черное море) постоянно текли. При этом делать ремонт часто приходилось в море или в неприспособленных местах Крымского побережья. Все это ложилось дополнительной тяжелой нагрузкой на личный состав Азовской флотилии.

Что же касается качества судостроения в этот период в целом, то оно оставалось невысоким (сказывались спешка, несвоевременное заготовление леса и использование его для достройки судов невысушенным). Вдобавок проблемы были и с проектами судов для флотилии: «новоизобретенные» корабли имели много недостатков, а 58-пушечные фрегаты проекта Ч. Ноульса вообще оказались малопригодными для морских действий. Не лучшим стал и проект 42-пушечных фрегатов, но это выяснилось уже после войны.

Общая картина системы обеспечения Азовской флотилии материалами и припасами в 1768–1774 гг. представлена в таблице.

Обеспечение судостроения флотилии в 1768–1774 гг.
Вид поставляемого материала Каким образом поставлялось Кем (откуда) поставлялось
Леса Распоряжения командования флотилии. Заготовка: казенными крестьянами, моряками и мастеровыми В 1769 г. были использованы леса заготовленные в 1738–1739 гг. Вновь леса заготовлялись по Дону и его притокам: Усманские, Оленьи, Борщевские, Шиповые, Битюгские, Борисоглебские, Хворостанские, по рекам Хопер (Телерманские), Карачан и Ворона
Мачтовый лес То же Шацкий и Тамбовский уезды Воронежской губернии
Артиллерия и боеприпасы Заказ через Адмиралтейств-коллегию Баташевские (частные) и Липецкие (казенные) заводы, Московский арсенал; использование артиллерии, хранившейся до войны в Таврове, Павловске и крепости Св. Дмитрия Ростовского
Балласт, якоря, железо То же Баташевские и Липецкие заводы, заводы Орехова
Порох То же Из Москвы
Пенька, канаты, смола, парусина Заключения подряда с торгов по наименьшей цене. Первоначально, а также то, что нельзя было достать на месте, из Петербурга и Москвы Орловские, воронежские, московские, тульские купцы
Провиант Вначале заготовка воронежским губернатором, затем закупка по подряду Те же

Таким было обеспечение судостроительных работ Азовской флотилии. Теперь обратимся к не менее важному вопросу о финансировании создания и деятельности Азовской флотилии. По штату 1757 г. на русский флот в год полагалось 1 200 000 руб. в год.{517} Эта сумма употреблялась на окладное жалование, на мундир морским и адмиралтейским служителям, на сухопутный и морской провиант и на канцелярские расходы.

9 ноября 1768 г. началась организация Азовской флотилии. Финансирование флотилии происходило по четырем основным направлениям: во-первых, средства выделялись на личный состав флотилии, верфей и Таганрогского порта; во-вторых, на судостроительные работы; в-третьих, на восстановление Таганрогского порта, и в-четвертых, на чрезвычайные расходы.

Вопрос о финансировании личного состава мы подробно рассмотрим в главе ГУ данного исследования, поэтому здесь обозначим лишь основные моменты. Уже 20 ноября 1768 г. последовал первый высочайший указ по финансированию Азовской флотилии: адмиралтейские доходы Воронежской и Белгородской губерний в размере 73 000 руб. в год переводились на содержание личного состава флотилии.{518} В частности, в ведение флотилии должны были быть переданы собранные на тот момент с этих губерний деньги в размере 12 106 руб. 29У2 коп.{519}

Кроме того, 1 декабря 1768 г. Екатерина II выделила дополнительно 20 000 руб. на продовольствие для направленных на Дон офицеров Адмиралтейств-коллегий и мастеровых во главе с И.М. Селивановым.{520} Сведений о том, как далее шло финансирование мастеровых Азовской флотилии, в архиве обнаружить пока не удалось.

В итоге до конца 1769 г. финансирование личного состава осуществлялось на основе указа от 20 ноября 1768 г. В конце же 1769 г., в связи с оформлением штата Азовской флотилии и адмиралтейских служителей, Екатерина II издала новый указ (от 24 декабря 1769 г.), по которому ежегодно на их содержание и продовольственное обеспечение должно было выделяться 145 946 руб. 40 коп.{521}

Но флотилия продолжила развиваться, и 7 декабря 1770 г. Екатерина II увеличила данную сумму на 15 301 руб. 88 коп., после чего та составила 161 248 руб. 281/2 коп.{522} В таком виде данное финансирование просуществовало до 1775 г. В 1775 г. указанная сумма была подтверждена.

Всего же на содержание личного состава Азовской флотилии, а также Таганрогского порта и Новопавловского адмиралтейства в 1768–1774 гг. потребовалось выделить 896 045 руб. Деньги собирались с Воронежской губернии по статье питейных доходов государства.

Однако прибывший в 1776 г. во флотилию Клокачев писал в Петербург после знакомства с финансовой ситуацией (22 октября 1776 г.), что данной суммы достаточно лишь на «жалование, морскую провизию, сухопутный провиант и мундир».{523} Но поскольку судам нужны запасной такелаж, паруса и другие материалы для ремонта, то деньги за отсутствием соответствующих статей расходовались из этой суммы, почему она уже закончилась. В результате положение моряков было плачевным: «Всю вверенную мне команду… нашел сожаления достойную; по одному с января месяца сего года неудоволвствию жалованием во всем претерпевают нужду, а паче мастеровые, кои не получая мундиров, некоторые и в работу употребляются почти совсем без одежды и терпя по нынешнему осеннему времени стужу, тем больше больных; и как в приезд мой сюда денег в казне находилось весьма малое число…».{524}

Заимствование средств из сумм, выделяемых на личный состав, было не случайным, так как эта статья являлась единственным устойчивым каналом финансирования флотилии, и зачастую лишь она предоставляла возможность для заимствований. Однако при этом следует заметить, что деньги брались временно, в основном из так называемых мундирных средств: проблем с закупками продовольствия и жалованием в архивных документах обнаружено не было. К тому же основные трудности возникли сразу после окончания войны: большинство кораблей флотилии к этому времени уже имели значительные сроки службы, да и завершение военных действий требовало приведения сил флотилии в порядок.

Следующей статьей финансирования Азовской флотилии являлась постройка судов: здесь деньги выделялись не постоянно, а под конкретные проекты. При этом часть расходов на поставку припасов отдельно оплачивала Адмиралтейств-коллегия. Кстати, финансирование нужд судостроения является одним из самых обеспеченных документами процессов. Анализ этой документации можно представить в виде следующей таблицы.

Финансирование судостроения в Азовской флотилии в 1769–1774 гг.{525}
Чьим распоряжением Выделенная сумма На что выделялась
22 января 1769 г.: указ Екатерины II 100 000 руб. На строительство «новоизобретенных» кораблей
1 июня 1770 г.: указ Екатерины II 50 000 руб.[88] На постройку 2 фрегатов
9 ноября 1770 г.: ордер А.Н. Сенявина 2000 руб. На покупку поляки
2 марта 1771 г.: указ Екатерины II в трех пунктах 10 000 руб. На постройку 12 палубных ботов.
10 000 руб. На постройку 5 транспортных судов.
30 000 руб. На достройку фрегатов
26 декабря 1771 г.: указ Екатерины II 50 000 руб. На постройку 2 58-пушечных фрегатов
27 декабря 1771 г.: указ Екатерины II 60 000 руб. На отлитие к ним артиллерии
18 февраля 1773 г.: указ Екатерины II 10 000 руб. На строительство 4 галиотов
9 октября 1773 г.: указ Екатерины II 50 000 руб. На постройку 3 фрегатов.
50 000 руб. На ремонт судов флотилии

Подводя итог, нужно отметить, что в целом на судостроение для Азовской флотилии в 1769–1774 гг. по обнаруженным данным было выделено около 375 000 руб. Впоследствии для достройки 3 42-пушечных фрегатов было направлено еще порядка 140 000 руб. А вот на нужды судоремонта Петербург отдельно выделил только 50 000 руб.{526} Отсюда происходили хроническая нехватка средств на постоянное поддержание кораблей в боеспособном состоянии и поиск А.Н. Сенявиным возможностей решения этой проблемы.

Что касается выделения денег на Таганрогский порт, то оно было произведено единовременно: по указу Екатерины II от 10 ноября 1769 г. на его восстановление отпускалось 200 тыс. руб.{527} По состоянию на 1776 г. из этих средств осталось 35 тыс. руб.{528} И в деле восстановления Таганрогского порта к тому времени были достигнуты значительные успехи, однако до завершения всех работ было еще далеко. В 1776 г., после конфликта с И. Збородовым, Ф.А. Клокачев добился от того плана и сметы расходов, необходимых для полного окончания всех работ в Таганроге. В частности, тот требовал ассигнования 273 079 руб. 89 коп.{529}

Ф.А. Клокачев не согласился с ним, и через некоторое время представил свой план и смету на его выполнение. У него картина получилась следующей: «Чтоб гавань привести в состояние по указу 10 ноября 1769 г. нужно было 118.889 рублей 841/2 копеек». На береговое же строение в 4 года требовалось 121 115 руб. 931/2 коп., на вымостку въезда в порт единовременно требовалось 1454 руб. 60 коп., да за полагаемые к покупке от крепости жилые постройки 4647 руб. 631/2 коп. Кроме того, Клокачев отдельно указал суммы необходимые на поддержание исправного состояния всего вышеупомянутого. В частности, на ежегодный ремонт гавани требовалось по 4000 руб., «паралель линии» по 200 руб., дноуглубительных машин по 1358 руб. 331/4 коп., берегового строения по 4000 руб., а всего в год 9558 руб. 331/4 коп.{530} Все это позволяет сделать вывод, что, с одной стороны, по состоянию на 1776 г. до завершения воссоздания Таганрогского порта было еще далеко, а с другой — что сумма, выделенная в 1769 г., явно оказалась недостаточной: в России к проблеме базирования кораблей никогда не относились должным образом.

Наконец, последним направлением финансирования флотилии было выделение средств на чрезвычайные расходы. По материалам РГАВМФ удалось восстановить, что за период войны такие средства выделялись дважды: в 1771 и 1773 гг. Значительная часть из них, судя по архивным материалам, ушла на оплату курьерских расходов.

Средства, выделенные Петербургом на чрезвычайные расходы по Азовской флотилии{531}
Указ … Сумма

8 марта 1771 г. … 15 000 руб. серебряною монетою из статс-конторы

20 февраля 1773 г. … 10 000 руб.

2 апреля 1775 г. … 30 000 руб. (в том числе и на достройку судов)

Кроме того, еще 30 000 руб. было направлено во флотилию по этой статье указом от 2 апреля 1775 г.: большую часть из них А.Н. Сенявин потратил на достройку судов.

В заключение для большей наглядности анализа расходов на флотилию необходимо привести основные данные о доходах и расходах бюджета России, а также некоторые цифры платежей крестьян и жалования личному составу флота. Оброк государственного крестьянина в 1768 г. составлял 2 руб., в 1783 г. — 3 руб. Оброк помещичьих крестьян в 1760-х гг. равнялся 1–2 руб., в 1770-х гг. — 2–3 руб., в 1780-х гг. — 4 руб.{532} В 1768–1774 гг. годовое жалование адмирала составляло 3600 руб., капитана 1 ранга — 600 руб., лейтенанта — 200 руб., мичмана — 120 руб., боцмана — 60 руб., боцманта — 36 руб., матроса 1-й статьи — 16 руб. 50 коп., матроса 2-й статьи — 13 руб.{533} В середине XVIII в. цены на рожь колебались от 40 коп. до 1 руб. 50 коп. за четверть, на овес — от 48 коп. до 1 руб. 20 коп., на ячмень — от 40 коп. до 1 руб. 25 коп. в различных губерниях. Нужно иметь в виду, что по мере продвижения от городов центрально-черноземной полосы к Москве и далее на север цены возрастали в 2–3 раза. Например, четверть ржи в Воронеже в декабре 1763 г. стоила 31–33 коп., в Тамбове — 44 коп., в Москве — 90–100 коп., в Архангельске — 1 руб. 50 коп. Кроме того, существовало и сезонное колебание цен. Наиболее низкие цены были в октябре и ноябре, наиболее высокие — в летние месяцы. Так, в Липецке, в 1773 г. в мае четверть проса стоила 2 руб., а в ноябре — 70 коп.{534} Таким образом, закупки продовольствия для флотилии обходились явно дешевле, чем для Балтийского флота.

В целом же ситуация с финансовым состоянием России в годы Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. выглядела следующим образом.

Состояние финансов России в Русско-турецкой войне 1768–1774 гг. и военные расходы{535}
Год Доходы бюджета, руб. Расходы бюджета, руб. В том числе на ведение военных действий, руб. В том числе на строительство и содержание флота, руб.
1768 25 400 000 24 950 000
1769 24 700 000 26 680 000 1 800 000 8124 638
1770 29 800 000 35 020 000 7 660 666
1771 30 800 000 38 610 000 9 000 000
1772 30 000 000 39 290 000 7 355 000
1773 30 700 000 38 910 000 7 355 000 1514 051
1774 31150 000

Таким образом, на строительство и содержание флота в 1769–1773 гг. ушло более 9 500 000 руб. Расходы на военные действия в 1769–1773 гг. составили 33 170 000 руб. На содержание же Азовской флотилии в 1770 г. была установлена сумма в 161 248 руб. 28 коп. в год. Отсюда следует, что, добившись весьма значимых успехов в войне, зачастую решая задачи, по масштабу скорее соответствующие задачам флота, флотилия А.Н. Сенявина стала далеко не самой затратной статьей государственных расходов. Для сравнения укажем, что содержание Черноморского флота в 1786–1791 гг. обходилось в 804 000–814 000 руб. в год.

Какие же итоги молено подвести по вопросам обеспечения флотилии мастеровыми, работными людьми и припасами? Организация ее обеспечения припасами была связана с большим количеством серьезных проблем, среди которых наиболее существенными были следующие: построение системы снабжения заново, необходимость проведения с Петербургом переписки, зачастую сильно тормозившей принятие решений, удаленность далее района верфей, не говоря уже о Таганроге и Крыме, что создавало трудности с доставкой припасов, недостаток свободных финансовых средств, заставлявших экономить даже на самом необходимом, нехватка мореходных транспортных судов (частично предопределенная предыдущим пунктом). Однако, несмотря на все это, А.Н. Сенявину удалось в целом наладить достаточно эффективную систему обеспечения флотилии, что позволило в сжатые сроки создать боеспособные корабельные соединения и дало возможность ввести их в действие. Формами поставок были: заказы государственным и частным предприятиям, заключение договоров по итогам торгов с подрядчиками и прямые поставки из Петербурга и Москвы. При этом огромное значение имело рациональное использование А.Н. Сенявиным местных ресурсов. Нужно отдать должное и Петербургу: он не только осуществлял необходимые поставки, но и производил напрашивавшееся регулирование частных заводов. Отметим также и преимущества системы обеспечения Азовской флотилии: близость к верфям лесных массивов, где производилась заготовка необходимых лесоматериалов, а также выгодность района создания Азовской флотилии, с точки зрения цен и расстояний, для закупок провианта, пеньки, холста.

С обеспечением же людскими ресурсами было хуже: мастеровых приходилось направлять из Петербурга или северных провинций, так как на месте нанять кого-либо было крайне сложно. А вот с работниками для заготовки и вывозки лесов было проще — их исправно направлял воронежский губернатор (это были государственные крестьяне).

Что же касается оценки ситуации с финансированием флотилии, то она может звучать так: основные статьи расходов флотилии были профинансированы достаточно неплохо, однако, как это часто бывает в России, экономили на «мелочах», что в итоге отрицательно сказывалось на функционировании флотилии. В общих же расходах Российской империи на войну флотилия, позволившая решить многие важнейшие вопросы, обошлась сравнительно недорого.

* * *

Каковы же общие итоги главы? В 1768–1774 гг. на донских верфях была создана сила, оказавшаяся в состоянии справиться в 1771–1774 гг. на Черном море с большинством задач, по масштабу соответствующих задачам флота. Достаточно указать на отражение флотилией всех попыток турецкого флота в 1773–1774 гг. вернуть Крымский полуостров. В Азово-Донском регионе появилась судостроительная база, была организована система ее обеспечения материалами и припасами и отлажен процесс постройки и введения в строй судов. И хотя попытки превратить флотилию в линейный флот в 1769–1771 гг. потерпели неудачу, тем не менее, курс на его строительство на Черном море был оформлен. Более того, 58-пушечные фрегаты, построенные на Новохоперской верфи, фактически положили начало крупному российскому судостроению на Черном море. Таким образом, 1768–1774 годы по праву стали периодом рождения русского флота на Черном море. Данный результат — безусловно большое достижение А.Н. Сенявина, всех моряков и мастеровых Азовской флотилии.


Глава III. Личный состав Азовской флотилии в годы Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.

Основными объектами изучения исследователей русского парусного флота обычно являются судостроение, боевые действия, судьбы известных кораблей. Вопросы же истории личного состава часто оказываются на периферии. Как правило, все ограничивается изучением биографий адмиралов и судостроителей, да и то в основном крупных. Даже серьезные монографии по истории русского флота содержат лишь весьма общие данные по личному составу флотов. Таким образом, в этой области имеется большое количество лакун.

В данной главе речь пойдет о личном составе Азовской флотилии в войне 1768–1774 гг., о людях, которые создали флотилию и на ее кораблях успешно противостояли турецкому флоту на Азовском и Черном морях.

Как упоминалось выше, уже 6 ноября 1768 г., на втором заседании Высочайшего Совета, когда был решен вопрос о первых официальных целях войны (то есть сформулировано постоянно цитируемое историками положение: «Удержать свободное мореплавание на Черном море и для того стараться о учреждении порта и крепости»), Г.Г. Орлов выдвинул идею заведения мореходных судов, после чего зачитал «описание о лесах», на что Екатерина II «благоволила объявить свое соизволение об учреждении экспедиции».{536} Фактически это было решение об учреждении Донской экспедиции. Однако сразу же встал вопрос о том, кому поручить это дело. Екатерина II остановила свой выбор на контр-адмирале А.Н. Сенявине, сыне петровского вице-адмирала Н.А. Сенявина. Он имел немалый опыт, но был сравнительно молод. Видимо, А.Н. Сенявин произвел впечатление на Екатерину II во время посещения ею Кронштадтской эскадры, находившейся под его командованием в 1768 г.{537} Имел он и нужные связи.[89]

Кстати, интересная деталь. В Кронштадтской эскадре А.Н. Сенявина 1768 г. все командиры кораблей в последующем оказались связанными с Азовской флотилией. С.К. Грейга и Я.Ф. Сухотина А.Н. Сенявин сразу затребовал к себе (и получил), Л.К. Ваксель в итоге по его же просьбе заменил С.К. Грейга, оставленного для Архипелагской экспедиции, Ф.А. Клокачев сначала сменил самого А.Н. Сенявина в должности командующего флотилией (1776 г.), а затем и вообще стал первым официальным командующим Черноморским флотом (1783 г.); А.И. фон Круз возглавлял в Азовской флотилии в 1777–1779 гг. ее эскадренные силы.

Кронштадтская эскадра контр-адмирала А.Н. Сенявина в кампании 1768 г.{538}
Корабль Вооружение Командир
Линейный корабль «Не тронь меня» 66 орудий Капитан 2 ранга Л.К. Ваксель
Линейный корабль «Трех Иерархов» 66 орудий Капитан 1 ранга С.К. Грейг
Линейный корабль «Св. Евстафий Плакида» 66 орудий Капитан 2 ранга А.И. фон Круз; флаг контр-адмирала А.Н. Сенявина
Линейный корабль «Северный Орел» 66 орудий Капитан 1 ранга Ф.А. Клокачев
Фрегат «Св. Феодор» 32 орудия Капитан-лейтенант Я.Ф. Сухотин

В результате 7 ноября 1768 г. Екатерина II повелела А.Н. Сенявину провести в Адмиралтейств-коллегий совет по организации донской экспедиции, а 9 ноября своим указом официально поручила ему руководство ею.{539} Так было положено начало Азовской флотилии. 18 ноября последовали два важнейших указа, одним из которых во флотилию для проведения работ по восстановлению верфей, заготовке лесов и постройки судов назначался генерал-кригс-комиссар И.М. Селиванов.{540}

Как указывалось выше, исходя из первого штата кораблей, А.Н. Сенявин уже 27 ноября 1768 г. представил в Адмиралтейств-коллегию список личного состава, необходимого для укомплектования 5 прамов и 60 лодок. В нем значилось 908 служителей, в том числе 424 морских и 271 артиллерийский на прамы и 213 морских служителей на лодки.{541} Список был утвержден с увеличением до 943 служителей. Кроме того, в состав флотилии откомандировывались 5 рот морских батальонных служителей. Таким образом, первый штат личного состава флотилии насчитывал 1697 человек.[90]

Список офицеров, затребованных в ноябре 1768 г. А.Н. Сенявиным для комплектования Азовской флотилии{542}

Капитаны 1 ранга: С.К. Грейг, П.И. Пущин.

Капитаны 2 ранга: Я.Ф. Сухотин.

Капитан-лейтенанты: Н. Палибин, П. Фондезин, С. Жемчужников, С. Дуров, Г. Борисов, Ф. Федоров, М. Кожухов.

Лейтенанты: Воронов, И. Шилников, В. Фондезин, И. Сенявин, Я. Карташев, Я. Баллей, Ф. Дубасов.

Мичманы: «Каких коллегия даст».

Указом же Екатерины II от 1 декабря 1768 г. флотилия обеспечивалась рабочей силой. Во-первых, воронежский губернатор должен был организовать наряд 1000 конных и 1000 пеших работников для заготовки и доставки лесов на верфи, а во-вторых, на донские верфи предписывалось направить 800 плотников из Углича и Галича и 70 кузнецов из Москвы. На содержание команды Селиванова выделялось 20 000 руб.{543}

Между тем, уже 11 декабря 1768 г. в распоряжение А.Н. Сенявина (сам он пока находился в Петербурге, решая организационные вопросы) прибыла первая партия моряков из 181 человека, в том числе 4 офицеров (капитана 1 ранга П.И. Пущина, лейтенанта И. Баллея, мичманов М. Воейкова, Ф. Ушакова и Я. Развозова).{544} 23 декабря прибыл еще 271 моряк, а с 5 по 9 января 1769 г. под командование А.Н. Сенявина поступило 1237 моряков.{545} Не прислали только 8 человек. 11 января 1769 г. Сенявин начал отправлять их на Дон. В тот день Петербург покинула первая партия из 208 моряков, направлявшаяся на донские верфи (в нее включили 2 штурманов и 2 подштурманов, которые должны были, не теряя времени, приступить к проведению гидрографических работ на Дону). А уже на следующий день вслед за ней отправилась вторая партия, состоявшая из 658 человек. Далее за ними последовали еще три партии.

Ф.Ф. Ушаков. Выдающийся русский адмирал и флотоводец. Один из первых пяти офицеров русского флота на Черном море

Здесь необходимо вернуться к судьбе откомандированного в распоряжение А.Н. Сенявина капитана 1 ранга С.К. Грейга. Сенявин даже поручил ему последнюю, пятую, партию собиравшихся на юг моряков флотилии, но в последний момент, по просьбе адмирала С.И. Мордвинова, Екатерина II предписала С.К. Грейгу остаться в Петербурге.{546} Причина была веской. Шла подготовка эскадры Балтийского флота к походу в Средиземное море. Экспедиция предстояла трудная, и все наиболее способные офицеры были на счету. Поэтому СК. Грейга, отличившегося во время командования линейным кораблем «Трех Иерархов» (усовершенствованием его рангоута, такелажа и парусного вооружения), решили оставить в Петербурге, чтобы он смог участвовать в походе в Архипелаг. Сенявину же разрешили выбрать по своему усмотрению достойную замену. В результате он остановился на капитане 2 ранга Л.К. Вакселе, также толковом моряке, хорошо ему знакомом.{547} Интересно, что этот эпизод из биографии С.К. Грейга не освещается в отечественной историографии.

Тем временем на донских верфях уже кипела работа. Отправившийся из Петербурга с мастеровыми еще 10 декабря 1768 г. И.М. Селиванов в начале января приступил к восстановлению верфей, достройке прамов и заготовлению леса для строительства лодок.

Между тем, 7 января 1769 г. Екатерина II подчинила И.М. Селиванова А.Н. Сенявину, в руках которого, таким образом, оказалось и руководство военной деятельностью флотилии, и ее строительство.{548} Работы же на Дону, как отмечено выше, развернулись достаточно активно. Но если восстановлению верфей и достройке прамов сильно мешала нехватка мастеровых (направленные из северных уездов плотники еще не прибыли), то с заготовкой лесов проблем не было: 650 пеших и 650 конных работников, полученных Селивановым от воронежского губернатора, разделившись на три партии под руководством офицеров, заготавливали лесоматериал в Битюгских, Борщевских, Усманских и Оленьих лесах.{549}

Прибытие со второй половины января моряков и включение их в судостроительные работы ускорило достройку прамов. А в конце января 1769 г. на Дон прибыл и сам А.Н. Сенявин. Внеся существенные коррективы в конструкцию прамов и запросив у Адмиралтейств-коллегии разрешения на строительство дубель-шлюпки и палубного бота, он в феврале совершил поездку в не занятый еще Таганрог. Проведя тщательный осмотр порта, Сенявин принял решение о воссоздании именно там базы Азовской флотилии.

Тем временем, к апрелю 1769 г. прамы были достроены и 5 и 6 апреля спущены на воду. В мае их направили вниз по Дону, к крепости Св. Дмитрия Ростовского. Тогда же, в мае, началась отправка к Азову и военных лодок. Между тем, путь по Дону, изобиловавшему перекатами и карчами, да к тому же в период, когда уже спадала «большая вода» и появлялись мелководные участки, был очень сложным и требовал максимального напряжения сил личного состава. Так, прамы через перекаты и мелководье приходилось буквально протаскивать с помощью так называемых завозов.{550} Для движения же военных лодок, даже без груза, от Таврова к Икорцу летом 1769 г. экипажам Я.Ф. Сухотина пришлось вручную углублять фарватер.{551} В итоге прибыли только 2 прама и 9 лодок.

Параллельно с этой деятельностью А.Н. Сенявину пришлось решать еще одну задачу. В январе 1769 г. было принято решение о постройке 12 «новоизобретенных» кораблей. Как только Сенявин получил соответствующий документ, он, несмотря на недостаток рабочих рук, организовал сначала поиск, а затем и заготовку потребных лесов. После этого вместе с И.М. Селивановым адмирал принял решение о возобновлении Новопавловской верфи. В начале июля 1769 г. он представил в Петербург два табеля — о личном составе, необходимом для укомплектования экипажей «новоизобретенных» кораблей (всего нужно было 1288 человек),{552} и о числе мастеровых, требующихся для их строительства. Последних он просил прислать двумя партиями: 129 мастеровых к 1 сентября 1769 г. и 80 — к 1 января 1770 г.{553} Екатерина II утвердила все предложения. Высоко оценив деятельность А.Н. Сенявина, она еще 4 июня 1769 г. произвела его в вице-адмиралы.{554}

К сентябрю 1769 г. Новопавловская верфь была подготовлена к строительству «новоизобретенных» кораблей, а в Таврове к тому же времени была закончена постройка всех малых гребных судов, положенных для них{555}. Успешно продвигалась и заготовка лесов. В августе 1769 г. И.М. Селиванов докладывал Адмиралтейств-коллегий, что «потребные к строению судов новоизобретенных родов дубовые леса все заготовлены, кроме сосновых, но в вывозке их по недостатку конных работников весьма медлительны».{556} Заготовка сосновых лесов (на внутреннюю обшивку и палубы) продолжалась. И.М. Селиванов и А.Н. Сенявин принимали все меры, чтобы доставить заготовленный лес на верфи, однако далее ситуация только ухудшалась — осенью из-за болезней и усталости работников вывозка резко сократилась.

Между тем к этой проблеме добавилась еще одна — Адмиралтейств-коллегия к 1 сентября 1769 г. не прислала ни одного из запрошенных А.Н. Сенявиным мастеровых. Однако откладывать начало строительства «новоизобретенных» кораблей было нельзя (иначе не получалось закончить их к 1 марта 1770 г. — времени обычного вскрытия Дона), и А.Н. Сенявин принял решение о начале их постройки. Поэтому с 1 по 18 сентября 1769 г. все 12 «новоизобретенных» кораблей были заложены на Новопавловской и Икорецкой верфи. Непосредственное руководство их строительством было поручено советнику М. Рябинину и корабельному мастеру И. Афанасьеву.{557}

Постройка этих кораблей велась очень медленно в силу недостаточного снабжения верфей материалами и нехватки рабочих рук. О положении дел свидетельствует донесение И.М. Селиванова в Петербург 2 октября 1769 г., где он писал, что на обеих верфях «исключая конных и пеших работников (то есть тех, кто участвовал в заготовке и доставке лесоматериалов на верфи. — Авт.) одних (только. — Авт.) адмиралтейских и прочих больных 580 человек и притом, что из начальников мастерств почти все без изъятия, также и находящиеся при Икорецкой верфи у смотрения над работами офицеры больны ж… и на лицо кроме больных он генерал-кригс-комиссар (людей. — Авт.) не имеет…».{558}

В результате проблему острой нехватки рабочих рук А.Н. Сенявину пришлось решать во время своего пребывания в Петербурге в ноябре-декабре 1769 г. Екатерина II предписала Адмиралтейств-коллегий не только срочно направить ранее затребованных А.Н. Сенявиным мастеровых, но и дополнить нужным числом в счет потерянного времени. Однако коллегия смогла выделить только 108 мастеровых, предписав остальных нанять на месте.{559} Причину объяснили так: мастеровых не хватало и в Петербурге, потому что штатное расписание флота пока оставалось прежним, а людей требовалось теперь гораздо больше.

Между тем, в это же время был принят еще ряд важнейших решений. Так, 10 ноября 1769 г. Екатерина II указывала восстановить Таганрогский порт в качестве главной базы флотилии, поручив выполнение А.Н. Сенявину, который теперь должен был стать и командиром Таганрогского порта. В декабре же было принято решение об учреждении береговой структуры флотилии. Главное руководство всем ее тыловым хозяйством решено было поручить создаваемой конторе Таганрогского порта, во главе с капитаном над портом в чине капитана 2 ранга. Ей, в свою очередь, должно было подчиняться Павловское адмиралтейство, где «надлежало быть» «главному магазину» флотилии, из которого уже и должно было производиться ее снабжение. Возглавить это адмиралтейство предстояло также капитану 2 ранга. Самой же конторе Таганрогского порта надлежало подчиняться командующему Азовской флотилии, но с отчетом и перед Адмиралтейств-коллегией. Число служителей Таганрогского и Новопавловского адмиралтейств было определено в 1002 человека.{560} Кроме того, тогда же было решено закрыть Тавровскую и Икорецкую верфи: первую уже в конце 1769 г., а вторую — по завершении постройки «новоизобретенных» кораблей. Служителей с них предполагалось использовать в Павловске и Таганроге.

В завершение нужно отметить, что непривычный климат и тяжелые условия службы способствовали на протяжении кампании 1769 г. высокой заболеваемости и смертности как мастеровых на верфях, так и моряков флотилии. Шканечный журнал прама № 4 позволяет увидеть динамику заболеваемости его экипажа даже в период далеко не выдающейся нагрузки (он просто застрял на донском мелководье): 29 июня среди заболевших числилось 44 моряка, 5 августа — уже 50, 14 августа — 68, 20 августа — 97, 24 августа — 109 и, наконец, 30 августа — 121 человек.{561} При этом в числе больных были и командир — О. Салтанов, и большинство офицеров — лейтенант С. Токмачев, мичманы Ф. Селецкой и Панов. Достаточно высокой оказалась и смертность среди личного состава флотилии, в 1769 г. она составила 260 человек.{562} В целом ситуация с личным составом в кампанию 1769 г. представлена ниже.

Личный состав Азовской флотилии на 19 марта 1769 г.{563}
Звание Положено иметь, чел. Состоит в наличии, чел. Потребно, чел.
Капитанов 1 и 2 рангов 3 3
Капитан-лейтенантов 7 7
Лейтенантов 7 7
Мичманов 20 20
Всех чинов служителей 1697 1678 22
Личный состав Азовской флотилии на 31 октября 1769 г.{564}
Звание Положено иметь, чел. Состоит в наличии, чел. Потребно, чел.
Капитанов 1 и 2 рангов 3 3
Капитан-лейтенантов 7 9
Лейтенантов 7 9
Мичманов 20 16
Всех чинов служителей для 5 прамов 1418 1364 54
Всех чинов служителей для 60 лодок 279 271 8
Всех чинов в целом 1697 1635 62

Анализируя таблицу состояния личного состава Азовской флотилии на 31 октября 1769 г., нужно отметить, что в это время ее штат был наиболее укомплектован за весь период войны (во флотилии находилось 96% от потребного числа служителей). Тем временем на Дону шло строительство «новоизобретенных.» кораблей. Для комплектования их экипажей зимой 1769/1770 г. на Дон были направлены служители. Офицеров командировали из Ревеля и Кронштадта. Оттуда лее была направлена и часть нижних чинов (включая 332 старослужащих матроса и 109 канониров); остальных выделили из нового рекрутского набора (165 матросов, 294 солдата и гренадера и 84 человека прочих чинов).{565}

Между тем, весна 1770 г. принесла новые серьезные проблемы. Потерянное осенью на постройке «новоизобретенных» кораблей время наверстать весной не удалось: уже в середине февраля аномально рано началось половодье на Дону, и вывозка леса на верфи прекратилась из-за распутицы. К тому же от тяжелой работы и неустроенного быта усилились болезни. Вновь выбыл из строя И.М. Селиванов, и вся нагрузка легла на Сенявина. Стремительно увеличивалось и число больных среди мастеровых на верфях. Об этом и о принятых мерах Сенявин так сообщил в Петербург: «Больных, как здесь (в Павловске. — Авт.), так и на Икорецкой верфи, всякий день умножается и почти одна лихорадка; я рассуждаю купить в малороссийских слободах вина до 1000 ведер и настоя с полынью велеть давать каждое утро кто пойдет на работу по чарке; сим я думаю поощрить людей к работе, а может и сберегу здоровье от утренних сыростей; но как то сделано без указа Адмиралтейств-коллегий, то предварительно В. С. прошу мне в том помочь».{566} Предложение было одобрено, и в итоге, благодаря организаторским способностям А.Н. Сенявина и труду мастеровых и моряков, в марте — мае 1770 г. все 12 кораблей были благополучно спущены. Далее началась их проводка по Дону. Затем были организованы работы по переводу через бар (А.Н. Сенявин нашел способ перевести их без камелей, с помощью максимальной разгрузки перед баром и использования шлюпок и завозов для перетягивания через бар) и вводу в Таганрог. В итоге 10 кораблей первых трех родов к концу сентября сосредоточились в Таганроге. Это был огромный успех — флотилия, таким образом, превратилась в к 1771 г. в боеспособную силу.

А в сентябре началось восстановление Таганрогского порта. Работы возглавил специально направленный сюда из Астрахани инженер-подполковник И. Збородов. В сентябре 1770 г. была организована и контора Таганрогского порта, ставшая с этого времени главным органом руководства всей береговой деятельностью флотилии.

Продолжала нести флотилия в 1770 г. и боевую службу: в этой кампании она также фактически свелась к обороне дельты Дона, хотя был получен и первый опыт плаваний по Азовскому морю, правда, пока в переделах Таганрогского залива. Кроме того, крейсировавшие в этом районе дубель-шлюпка и палубный бот под командованием капитан-лейтенанта Ф. Федорова провели первое уточнение карты Таганрогского залива.

Нельзя не отметить, что в 1770 г. на флотилию обрушилась волна болезней. Так, в конце мая — июне из старших офицеров флотилии фактически только А.Н. Сенявин, да и то серьезно болевший, оставался у руководства. А осенью 1770 г. в Петербург из-за болезней отбыли П.И. Пущин и Л.К. Ваксель.{567} Еще в августе уехал лечиться в Воронеж И.М. Селиванов. Дополнительно усилилась нехватка офицеров еще и от того, что весной 1770 г. в Петербург были отозваны для направления в Архипелаг «как знающие английский язык» капитан-лейтенанты И.Ф. Сенявин, М.Г. Кожухов и И.Ф. Салманов.{568} Однако главное было сделано: к началу проведения Крымской операции флотилия была готова.

Между тем, осенью 1770 г. во флотилии произошли изменения в старшем командным составе. В Петербург из-за болезни, начавшейся у них летом 1770 г., отбыли командующий «прамской эскадрой» капитан 1 ранга П.И. Пущин и командующий эскадрой «новоизобретенных» кораблей капитан 1 ранга Л.К. Ваксель. Последнюю теперь возглавил капитан 1 ранга Я.Ф. Сухотин, ставший фактически младшим флагманом флотилии, а командирами «прамской» и лодочной эскадры стали соответственно капитан-лейтенант Н. Шаховской и капитан-лейтенант Ф.С. Федоров.{569}

По-прежнему много больных в 1770 г. было и на судах флотилии. Так, на 19 сентября 1770 г. на эск