загрузка...
Перескочить к меню

Пришельцы с небес (fb2)

- Пришельцы с небес (пер. В. Малахов, ...) (а.с. Золотая библиотека фантастики) 2.23 Мб, 625с. (скачать fb2) - Кордвайнер Смит - Джеймс Типтри-младший - Мюррей Лейнстер - Генри Бим Пайпер - Урсула Крёбер Ле Гуин

Настройки текста:



ПРИШЕЛЬЦЫ С НЕБЕС
[сборник]

Посвящается Дженет Каган и Бобу Уолтерсу — любителям старой доброй фантастики

Предисловие

Короче говоря, мы утверждаем, что, постепенно поднимаясь от простого к сложному, достигли нынешнего просветления. Это неправда. Мы читали дешевые журнальчики и «Эстаундинг» параллельно и с одинаковой жадностью — это были две стороны одной медали, и наши отношения с тем чтивом были куда более захватывающими, живыми и в каком-то смысле более искренними, чем респектабельные отношения с «Эстаундинг». А наше нынешнее просветление — которое, не приходится сомневаться, в ретроспективе сильно потускнеет, — не выросло так прямо из ASF, а возникло из сложных взаимодействий любви-ненависти между чтивом и «современной научной фантастикой» в нашем собственном сознании.

Алгис Бадрис, The Magazine of Fantazy & Science Fiction, январь 1977 г.

Gardner Dozois. «Preface»
© Gardner Dozois, 1998.
© Перевод. Левин М. Б., 2001

Научная фантастика может показывать нам миры, которые мы бы никогда иначе не увидели, существ, о которых никогда не узнали бы. Она может наводить на такие мысли о внутреннем устройстве нашего общества, которые по-иному найти было бы трудно, открывать новые точки зрения на общественные нравы и на саму человеческую природу — настолько новые, что без нее их бы не было. НФ бывает неоценимым инструментом, с помощью которого разбирают на кирпичики предвзятые понятия и заемную мудрость, чтобы выложить их новым способом; она может готовить людей к неизбежным и иногда очень печальным переменам, смягчать удары Бурь Грядущего. Она умеет устрашать и предостерегать, бывает очищающей и гневной, грустной и элегичной, мудрой и глубокой. Все это так, но иногда она бывает просто занимательной.

Иногда она «всего лишь» развлечение. Иногда фантастика бывает «приключенческой» и в ней описываются приключения, которые больше нигде не найдешь. Там открываются новые планеты, еще не найденные и не исследованные, там чудовищные угрозы, и не снившиеся нам на нашей привычной Земле, встают перед нами на каждом шагу.

Развлечение — об этом понятии в наше время и в нашем обществе — стремительном, спешащем, озабоченном, серьезном (чтобы не сказать «мрачном») — говорят не много. Люди нервно оглядываются, пугаясь обвала акций, атомной бомбежки, столкновения с астероидом, лихорадки «Эбола», течения «Эль-Ниньо», глобального потепления, разрушения озонового слоя, кислотных дождей, канцерогенных веществ в еде, коровьего бешенства, микроволнового излучения, эрозии почв, похитителей с летающих тарелок, зловещих заговоров в правительстве, разорения корпораций и прочих бесчисленных дамокловых мечей, висящих у нас над головами на тончайших нитях. А занимательность — это постыдная слабость, и ей нет места, когда речь идет о Серьезных Вещах.

Но ли один самый серьезный человек не может быть серьезен двадцать четыре часа в сутки. Иногда надо отдохнуть и развлечься.

То же самое относится и к научной фантастике как к жанру, какой бы серьезной, глубокой и глубокомысленной она ни была. Бывает, что писатель создает вещь просто для развлечения — стремительную, чисто приключенческую, просто для удовольствия, где все серьезные мысли и социальные вопросы (а они обязательно возникают, даже в самых легкомысленных историях) уходят в подтекст, а на переднем плане остаются действие, цвет, образ и (еще одно почти полностью вышедшее из моды понятие) — приключение.

Вот именно такие произведения имеются в виду, когда говорят: «теперь такого больше не пишут». Да нет, пишут, как я надеюсь показать антологией, следующей за той, которую вы сейчас держите в руках. Она будет называться «Отличная новая фантастика». Но сейчас, когда приключенческая НФ (хоть и существует) меньше всего занимает мысли читателей и ниже всего ценится критиками из всех видов НФ, мне кажется правильным дать несколько классических рассказов приключенческой научной фантастики. Эти рассказы до сих пор захватывают читателя и не отпускают его внимания, будто написаны сегодня, и в то же время это те самые рассказы, которые заложили основы этого направления и фактически создали его; в них заключены семена многих произведений, написанных после — да и тех, что еще будут написаны.

Как и другие свои антологии — «Современная классика научной фантастики», «Современные классические повести научной фантастики» и «Современная классика фэнтези», — эту я составлял главным образом для того, чтобы не забывалась история жанра, что, как мне кажется, происходит все быстрее с каждым годом, и то, что выходило всего лишь в начале восьмидесятых, уже не переиздается и забыто. Время жизни книги стало очень коротким, переиздания выходят крайне редко, а старые журналы и книги трудно найти даже в специальных магазинах научной фантастики, и потому молодые читатели вряд ли имели случай прочесть собранные здесь рассказы — даже те, которые были знамениты в свое время, даже удостоенные премии «Хьюго». Бывает, что молодые читатели даже не слышали имен авторов этих вещей, как я, к своему ужасу, обнаружил в разговорах с умными и образованными молодыми людьми, считающими себя поклонниками НФ. Да-да, они никогда не слышали имена Кордвайнера Смита, Альфреда Бестера, Фрица Лейбера, Ли Брэкет, Джеймса Шмица, Мюррея Лейнстера или А. Е. Ван Вогта (а те, кто имена слышал, авторов не читал). Эта книга, как и аналогичные — переиздание классических работ, которые все-таки иногда выпускаются издательствами вроде «NESFA Press», «Тог and Tachyon Press» и «White Wolf», — не более чем пластырь на зияющую рану — но увы, в данный момент лучшего средства, кажется, нет.

К своему удивлению, я обнаружил, что людям, в общем, все равно, можно ли сейчас где-нибудь достать старую фантастику, и все равно, читали они ее или нет. Они считают, будто все, что не печатается пять лет, не стоит того, чтобы об этом вспоминать. Какая разница, можно ли прочесть пачку заплесневелых старых книг?

К сожалению, при этом выкидывается на помойку большой кусок истории жанра, а не знать прошлого — значит не уметь понять (и оценить) настоящее, не говоря уже о том, что при этом совершенно невозможно предвидеть, как и почему жанр будет развиваться в будущем.

А я к тому же и не считаю, что эти старые книги — заплесневелые. На самом деле я думаю, что почти все читатели от них получат не меньше, если не больше удовольствия, чем от любой современной книги. Старое вино — не обязательно лучшее, но все же оно не уксус.


Но, как обычно, когда я приступил к созданию такой ретроспективной антологии, оказалось, что мне хочется включить сюда гораздо больше рассказов, чем в ней может поместиться. Потребовался суровый отбор.

Хотя конкретно научно-фантастический приключенческий рассказ возник из более обширной и более ранней приключенческой литературы вообще, наиболее характерной для научной фантастики постепенно стала форма космических приключений (которую следует отличать от произведений о затерянных мирах и затерянных народах, уходящих корнями в девятнадцатый век, а также от более серьезных по стилю и медленных по темпу рассказов и романов о «визите в будущее», которые в больших количествах издавались Хьюго Гернсбеком. Они, особенно после Уэллса, скорее относятся к жанру социально-полемической утопии).

Хотя приключенческий научно-фантастический рассказ развивался (и развивается) в разных направлениях, все же наиболее характерными для НФ остаются космические оперы. Таким образом, определился жанр рассказов, которые я в основном и отобрал для этой антологии (хотя сюда включен и рассказ, где действие происходит на Альтернативной Земле, и другой рассказ, описывающий опустошенную Будущую Землю после атомной катастрофы, и я мог бы сделать вид, что включил их ради того, чтобы отразить все направления, но если правду сказать, то это просто настолько хорошие рассказы, и они настолько нравились мне в детстве, что я просто не устоял). И еще я решил, что, насколько бы ни были захватывающими приключения в рассказе, он все же должен быть настоящей Научной Фантастикой, безупречной с точки зрения эстетики и научных знаний своего времени. Мне не нужны были стереотипные истории в стиле Бэта Драстона — переложение ковбойских рассказов с заменой слов: «лошадь» — «звездолет», «шестизарядный кольт» — «бластер» и так далее. Это условие оставило за бортом основную массу рассказов из «Weird Tales» тридцатых и «Planet Stories» сороковых — почти все это Были страшные рассказы а-ля «меч и магия», переделанные под научную фантастику аналогичной заменой. Любые приключения на планетах, космические приключения и космические оперы годились только, если это были не просто переложения авантюрных сюжетов, общих для всех легких жанров, если в них было что-то — точка зрения, дух, намерение, делавшее их специфическими рассказами НФ, которые невозможно перевести — по крайней мере без потери воздействия на читателя — в другой жанр.

(Конечно, такие критерии субъективны. Я считаю себя способным уловить тонкую вкусовую разницу между космическими приключениями, космической оперой, инопланетной романтикой и приключениями на иных мирах — а во втором томе я считаю себя способным определить различия Между киберпанком, «жесткой» фантастикой, радикально «жесткой» фантастикой и новой космической оперой стиля барокко, как различаю вкус ванильного, сливочного и шоколадного мороженого, — но различие вкусов вещь тонкая и трудноформулируемая, и то, что мне кажется сливочным мороженым, другому покажется ванильным.)

Но даже после такого отбора рассказов, которые мне хотелось включить в сборник, оставалось втрое или вчетверо больше, чем места на страницах. Если бы я мог выпустить многомерную, бесконечно расширяемую идеальную антологию, я бы с удовольствием оставил бы их все, отразив достаточно полную историю развития жанра, которой он вполне заслуживает — начав с периода «сверхнауки» двадцатых — тридцатых годов. К сожалению, в нашем реальном мире один том содержит лишь конечный объем материала, и приходится искать иной выход. Снова вышло на сцену сито отбора, и снова пришлось принимать решения — воистину драконовские — насчет того, какие исторические периоды будут отражены в книге, а какие — не будут.

Чтобы эти решения были более понятны, надо бы вспомнить полную историю развития жанра космических приключений — от начала в «Amazing Stories» Гернсбека в конце двадцатых и до самых девяностых, но на это у нас нет места. Достаточно будет сказать — и это будет безжалостно спрессованная и искаженная версия правды, не учитывающая десятков исключений и противоречий, — что к тому времени, когда самые ранние из приведенных здесь рассказов впервые увидели свет (после Второй мировой войны), научная фантастика миновала период, впоследствии названный «сверхнаучным» и приходящийся на двадцатые и тридцатые годы, период первого Великого Века космической оперы, когда такие писатели, как Э.Э. «Док» Смит, Рей Каммингс, Раймонд З. Голлан, Эдмонд Гамильтон, Джон У. Кэмпбелл, Джек Уильямсон, Клиффорд Д. Саймак, и многие другие невероятно расширили сцену, на которой разыгрывались приключения научной фантастики. Скажем, до Э. Э. Смита авторы редко выбирали место действия за пределами Солнечной системы, но к концу «сверхнаучной» эры сценой стала вся Галактика — да и остальная вселенная. Вырос также масштаб приключений и стоящие на кону ставки — не зря же Эдмонда Гамильтона называли Сокрушителем миров и Уничтожителем планет. Космические флоты, состоящие из дредноутов в милю длиной, с их супероружием, разносящим планеты в пыль, бороздившие глубокий космос на протяжении всей истории научной фантастики (и попавшие из книг и журналов в телевизионные передачи и компьютерные игры), впервые ушли в полет со страниц журналов двадцатых и тридцатых годов.

Но к 1948 году — когда появился самый ранний из рассказов сборника, «Рулл» Ван Вогта, — уже произошла кэмпбелловская революция в научной фантастике. Джон У. Кэмпбелл, новый редактор журнала «Astounding», волевым решением (подкрепленным примером радикально новых писателей, таких как Роберт А. Хайнлайн и Айзек Азимов) резко изменил критерии «хорошей» научной фантастики. Отбросив безвкусное и мелодраматическое массовое чтиво ради более мастерски написанного, более осмысленного материала, строго выдержанного с точки зрения науки, он поставил себе целью добиваться таких произведений, «которые могли бы быть напечатаны в журнале двухтысячного года» как написанные современником, без восторженных ахов, где автор «просто воспринимает технику как данность». (Конечно, постоянно бывали исключения, и в «Astounding» продолжали появляться довольно аляповатые космические оперы, как и потом в «Аналоге», когда журнал поменял название — поступок, символичный для желания Кэмпбелла уйти от низкопробности к респектабельности, цель, которую он ставил себе на протяжении всей жизни, но такую цель часто ставят. Однако Кэмпбелл, хотя и соблазнялся иногда быстро разворачивающимся широким полотном приключенческой истории — скажем, «Дюной» Фрэнка Герберта, которая, несмотря на некоторые осторожные размышления о природе общества, из тех, что как раз и нравились Кэмпбеллу, все же в основе своей является барочной космической оперой неслыханного в эру сверхнауки масштаба, — постоянно направлял журнал этим курсом.)

Одним из результатов кэмпбелловской революции (самое смешное, что Кэмпбелл был одним из известнейших «разрушителей планет» в эру сверхнауки) стало некоторое пренебрежение космическими приключениями и космической оперой: они стали «не комильфо», чем-то вышедшим из моды, устаревшим, пройденным, уже не Передним Краем, не злобой дня. Сам термин «космическая опера» — вброшенный в 1941 году Уилсоном Таккером (по образцу более ранних и тоже негативно звучащих терминов «мыльная опера» и «ковбойская опера») для описания «неуклюжей, грубой, тягомотной стряпни с космолетами» — до сих пор несет несколько презрительный оттенок. Даже сегодня космическая опера — это нечто не слишком уважаемое, Не-То-Что-Надо, и люди, которым она нравится, слегка стыдятся это признавать, будто их поймали за каким-то неприличным занятием, за таким, которое нам нравится, хотя мы знаем, что оно Вредное и, быть может, Политически Некорректное, вроде как объедаться картофельными чипсами или шоколадным мороженым; будто их застали в момент, когда они заказывают себе на обед жирный вредный гамбургер вместо здорового диетического салата или смотрят по телевизору повторение «Порохового дыма» вместо «Театральных шедевров». (Парадоксально, но, быть может, именно этот душок и привлекает новых писателей, ищущих способа поднять на мачте пиратский флаг и оказаться вне закона.)

Эффект кэмпбелловской революции обострился в начале пятидесятых из-за создания двух новых больших журналов научной фантастики: «Galaxy» и «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», редакторы которых еще сильнее сдвинули принятую модель научной фантастики в сторону психологической и социологической зрелости, литературной утонченности стиля и концептуализации — иногда даже сильнее, чем хотел бы сам Кэмпбелл, и тем отодвинули ее еще дальше от привычного легкого жанра авантюрного рассказа, а тот из-за этого стал еще более «не комильфо».

И еще один парадоксальный эффект кэмпбелловской революции: после создания журналов «Galaxy» и «The Magazine of Fantasy & Science Fiction» литературные стандарты возросли во всем жанре, даже в таких журналах, как «Planet Stories», «Thrilling Wonder Stories» и «Startling Stories», читатели которых тоже хотели получать продукт, написанный лучше… и потому даже на рынке приключенческого чтива плохо написанная вещь, которая без труда бы прошла в тридцать пятом году, в пятьдесят пятом уже вряд ли попала бы в печать, а уровень, необходимый, чтобы напечататься в главных журналах, резко взлетел вверх. Ставки за вход в игру повысились во всем жанре, как на «низкопробном» участке рынка, так и на «изысканных». (А на этом «низкопробном» конце рынка, когда приключенческий жанр развивался в борьбе за существование, появлялись произведения Джека Вэнса, Рея Брэдбери, Чарльза Харнесса, Теодора Старджона и других, в те времена не получившие широкого признания, но в ретроспективе видно, что они не хуже, если не лучше, большинства «респектабельных» вещей, печатавшихся в больших журналах.)

Эти соображения дали мне еще один критерий отбора. Мне не хотелось создавать сборник запыленных музейных экспонатов, литературных курьезов, настолько устаревших по стилю и эстетике, что могут вызвать лишь ностальгическое удовольствие, я хотел сделать книгу, которая порадует современного читателя; чтобы рассказы были такими же занимательными и живыми, как любые другие, которые можно найти сейчас на книжных полках, — а это значило, что требуется установить какой-то средний уровень мастерства. Дело в том, что большинство классических вещей двадцатых и тридцатых годов, хоть и содержат в себе зародыши многих будущих работ, написаны так плохо (даже если не топорно, то настолько устаревшим стилем), что современный читатель их практически не воспримет. И потому я решил не отражать в сборнике эру сверхнауки (уже и без того широко представленную в антологиях Азимова «До золотого века» и Деймона Найта «Фантастика тридцатых годов»), а ограничиться тем, что выходило после Второй мировой войны — период быстрого изменения и вынужденной эволюции на рынке журнальной литературы, когда эстетические уроки кэмпбелловской революции уже были усвоены и претворялись в жизнь. Кроме того, «после Второй мировой войны» — четкая и очевидная начальная точка: после войны изменился сам мир научно-фантастических произведений, и некоторые авторы, которые начали печататься до войны, например, Джек Уильямсон и Клиффорд Саймак, резко изменили стиль и подход.

«После Второй мировой войны» — это, конечно, ограничивающий параметр, но все равно оставалось представить почти пятьдесят лет развития жанра, что в одном томе сделать невозможно. И потому книгу надо было разбить на два тома, что я и сделал, назвав будущий второй том «Старая добрая фантастика. Новые имена». Оставался только вопрос: где разбить?

Приключенческая научная фантастика, в частности, ее виды, известные как космические приключения и космическая опера, развивалась в тепличных условиях в пятидесятых годах и в начале и середине шестидесятых. При взгляде назад это время кажется вторым Великим Веком космической оперы, хотя и тогда, и сейчас больше внимания уделялось работе, делавшейся вне горячего цеха космических приключений, в частности, авторами «Galaxy». И все же те годы были временем наибольшей продуктивности для таких авторов, как Пол Андерсон, Джек Вэнс и Джеймс Шмиц; Л. Спрэг де Камп выпускал свои рассказы, Кордвайнер Смит создавал свою историю будущего (Instrumentality), Брайан Олдис участвовал в создании современной формы «научной фэнтези» с выпуклыми, цветными приключениями (на которые шумно нападали за то, что они невозможны с точки зрения науки — и так оно, конечно, и было, хотя это к делу не относится) своей серией «Теплица» (Hothouse); Роберт А. Хайнлайн разбавлял (с переменным успехом) космические приключения до той степени, чтобы они стали приемлемы для читателей «Сатердей Ивнинг Пост», и одновременно писал романы для юношества, приучая целое новое поколение читателей к этой форме (тем же занималась и Андре Нортон); Хол Клемент написал две свои лучшие книги — яркие приключения на далеких планетах: «Экспедиция «Тяготение» и «Огненный цикл», Альфред Бестер поднял планку барочной космической оперы, выпустив в 1956 году «Звезды — моя цель» (вещь, которая до сих пор остается одним из наиболее значительных произведений НФ, когда-либо написанных, и подходила для «Galaxy» Г. Л. Голда, где упор обычно делался на зубастую социальную сатиру, не более чем «Дюна» Фрэнка Герберта для «Analog» — против хорошей приключенческой вещи трудно устоять!), а потом Фрэнк Герберт в «Дюне» снова поднял эту планку, по крайней мере в том, что относится к сложности социального фона, потому что у Вестера больше напора и блеска.

В середине шестидесятых даже снова появился журнал («Planet Stories», «Thrilling Wonder Stories» и «Startling Stories» к концу пятидесятых исчезли вместе с десятками других, появившихся во время бума пятидесятых), специализировавшийся, хоть и де-факто, на простых приключениях: «World of If» Фредерика Пола. Он задумывался как журнал для второсортной литературы — хорошей, но недостойной публикации в главном журнале Пола — «Galaxy»; это была «свалка отходов «Galaxy», по грубому выражению самого Пола, но для меня «World of If» всегда был более живым, свободным и занимательным, чем его несколько сероватый старший брат, и, к неудовольствию Пола, он постоянно получал «Хьюго» за лучший журнал, оттесняя более респектабельный «Galaxy». Помимо запоминающихся работ, развивающих космические приключения и написанных Харланом Эллисоном, Сэмюэлем Р. Дилэйни, Джеймсом Типтри-младшим, Робертом Силвербергом, Филипом К. Диком, Р. А. Лафферти и другими, «World of If» также публиковал ранние рассказы серии «Известный космос» Ларри Нивена и длинный цикл «Берсеркер» Фреда Саберхагена; а кроме того, породил мини-бум в еще более специализированном жанре «межзвездного шпионажа», который открыл Кейт Лаумер пародийной серией «Ретиф», хотя впоследствии вещи этой серии почти превратились в копии прототипов своих пародий, сохранив лишь тень насмешки; и эта серия стала одной из наиболее популярной в «If». Потом появились и похожие серии — уже без пародийности, — написанные Колином Мак-Аппом и другими; можно к этой же категории отнести некоторые произведения Саберхагена из «Берсеркера». Этот жанр стал популярен в мире научной фантастики середины шестидесятых — достаточно вспомнить романы Пола Андерсона о Доминике Флэндри и Джека Вэнса о принцах демонов, и возникает мысль, не сказалось ли тут влияние романов Флеминга о Джеймсе Бонде, которые в то время не выходили из списков бестселлеров.

Но можно обоснованно возразить, что истинным домом научной фантастики в США в середине шестидесятых были не журналы, а издательство «Асе Books», особенно его серия «Асе Doubles», где помимо переиздания почти полного Эдгара Райса Берроуза под редакцией Доналда А. Уоллхейма, выходил большой цикл дешевых (доступно даже подросткам, вот в чем цель!) приключенческих книг в ярких обложках: Пол Андерсон, Джон Браннер, Андре Нортон, Джек Вэнс, Гордон Р. Диксон, Кеннет Балмер, Г. К. Эдмондсон, Кейт Лаумер, А. Бертрам Чандлер, Мэрион Зиммер Брэдли, Аврам Дэвидсона и десятки других авторов, среди которых к концу шестидесятых появились Сэмюэл Р. Дилэйни и Урсула Ле Гуин.

Однако в конце шестидесятых и начале семидесятых, может быть, из-за бурной революционной «новой волны» в научной фантастике, требовавшей вещей более глубоких, стилистически «экспериментальных», с одной стороны, и более непосредственно отвечающих социологически и политически бурным событиям современности — с другой (критики вроде Олдиса призывали больше уделять внимания Вьетнаму, молодежному движению, экологии, сексуальной революции, психоделике и так далее, а в Англии Майкл Муркок выдвигал свое знаменитое требование «настоящих наркотиков, настоящего секса, по-настоящему потрясающих мыслей об устройстве общества»), а может быть, из-за полученных доказательств, что другие планеты Солнечной системы вряд ли пригодны для какой бы то ни было жизни, не говоря уже о кислорододышащих гуманоидах, с которыми можно сражаться на мечах или крутить любовь; может быть, потому что более привычной стала теория относительности, из-за которой еще более цветистая идея межзвездной империи также перешла в разряд невозможных (были люди, даже авторы НФ, говорившие, что и сам межзвездный полет — тоже мечта идиота, и хватит уже о межзвездных империях!), и научная фантастика как жанр отошла от космических приключений, устаревших, вышедших из моды и еще более низкопробных, чем когда бы то ни было.

И лишь стойкие бойцы вроде Пола Андерсона, Джека Вэнса и Ларри Нивена продолжали удерживать позиции (появилась, правда, и еще одна книга, содержащая зародыши будущих произведений, в самом конце шестидесятых — «Нова» Сэмюэла Р. Дилэйни, — книга, влияние которой сказалось не сразу, а лишь в более поздних космических операх восьмидесятых и девяностых), но в последующее десятилетие космических приключений стали писать гораздо меньше, чем в любой другой период истории научной фантастики. Писатели нового поколения, например, пришедшие в литературу в конце шестидесятых и начале семидесятых, почти их не писали. Действие почти всех произведений этого периода происходили на Земле, как правило, в недалеком будущем. Даже планеты Солнечной системы редко выбирались местом действия, куда уж там говорить о далеких звездах.

И только к концу семидесятых интерес к космическим приключениям стали проявлять новые писатели, такие как Джон Варли, Джордж Р. Р. Мартин, Брюс Стерлинг, Майкл Суэнвик и другие. К девяностым уже нарастал новый бум барочной космической оперы, и создали его такие авторы, как Иен М. Бэнкс, Дэн Симмонс, Пол Макоули, Орсон Скотт Кард, Вернор Виндж, Стивен Бакстер, Стивен Р. Дональдсон, Александр Яблоков, Чарлз Шеффилд, Питер Ф. Гамильтон и многие другие. Так возник Третий Великий Век космической оперы.

Но это уже тема для следующей антологии. Становится очевидным, что этот вот том должен кончиться началом семидесятых, когда истории о космических приключениях стали временно иссякать… и здесь я его и окончу. Следующий том, «Старая добрая фантастика. Новые имена», будет начинаться с вещей, написанных после этого затишья, в середине семидесятых.


Трудно было бы отрицать, что одной из причин составления этого сборника была ностальгия. Ксерить рассказы из старых растрепанных журналов и сборников, разглядывать кричащие картинки на обложках с их ядовитыми цветами, стирать с пальцев дешевую типографскую краску, ощущать неповторимый и сразу распознаваемый запах старой, хрупкой пожелтевшей бумаги — все это дает такой наплыв ностальгии, что иногда я забывал, где я нахожусь и что делаю. Я перечитывал какой-нибудь рассказ впервые за последние тридцать-сорок лет, и само чтение уже наполняло меня потоком образов, неземных пейзажей, странных персонажей, причудливых созданий, непривычных понятий, живых красок, бешеного действия.

Но еще я, перечитывая эти рассказы снова и снова — а это мне не раз приходилось делать, готовя книгу к печати, — бывал поражен тем, как они отлично написаны, даже по сегодняшним меркам. Во всем сборнике нет рассказа, который я не принял бы к печати, если бы он впервые попал ко мне на стол. А потому я не думаю, что эта книга — всего лишь приступ ностальгии стареющего читателя, хотя и это, конечно, тоже. Мне кажется, что выбранные мною рассказы — как и любые хорошие рассказы — времени не подвластны… И я надеюсь, что эта книга — давно уже переставшая печататься, пылящаяся на полке у букиниста, может быть, потрепанная и без обложки, ждущая покупателя, достаточно любопытного или скучающего, чтобы стряхнуть с нее пыль, — по-прежнему будет готова занять и развлечь читателя через пятьдесят лет от сегодняшнего дня.

Итак, садитесь в удобное кресло, вскройте пакет чипсов или рожок с мороженым (или налейте себе рюмку бренди, если вам так больше нравится) и получайте удовольствие. Очень мало вещей (если вообще они есть), написанных в любом приключенческом жанре, лучше тех, что вы сейчас прочтете. Они выковывались в кузнице того рынка, где рассказы конкурируют друг с другом по занимательности, а если ее нет — их не купят.

Вот вам Старая Добрая Фантастика. Читайте и наслаждайтесь.

Гарднер Дозуа

А. Е. Ван Вогт
РУЛЛ

А.Е. van Vogt. «The Rull».
© A.E. van Vogt, 1976.
© Перевод. Фрибус E. A., 2001.

Об авторе

А. Е. Ван Вогт одним из первых опубликовал настоящую научно-фантастическую книгу в то время, когда научная фантастика еще не существовала как коммерческая категория, и почти все писатели НФ — даже такие впоследствии общепризнанные гиганты, как Роберт Хайнлайн, — могли публиковать свои романы только главами в журналах. Ван Вогт был одним из тех авторов, к которым обратились издатели в первых неуверенных попытках превратить научную фантастику в жизнеспособный публикуемый жанр — свидетельство его престижа и популярности в те времена. Ирония судьбы в том, что сейчас его вещи почти полностью забыты читателями того жанра, который он помог сформировать.

Рассказы Ван Вогта были более сложны, изощренны и трудны для понимания, чем произведения многих его предшественников из сверхнаучных тридцатых годов: своему знаменитому совету авторам НФ — вводить в текст новую идею через каждое пятьсот слов — он сам старался неукоснительно следовать. Ван Вогт застолбил место для космической оперы в конце сороковых — в начале и середине пятидесятых такими работами, как «Путешествие «Космической гончей», «Оружейные лавки Ишера», «Мир Нуль-A», «Слэн» и «Война против руллов». Он резко поднял ставки воображения, которые надо сделать, чтобы войти в настоящую Большую Игру, — как подняли их после него Альфред Бестер и Джек Вэнс в конце пятидесятых, Кордвайнер Смит и Фрэнк Герберт в середине и Сэмюэль Дилэйни в конце шестидесятых. И все же никто из них — разве что Бестер (писавший под явным влиянием Ван Вогта) в своем романе «Место назначения — звезды» — даже не приблизился к стремительности, головокружительной скорости или к наэлектризованному до искрения, параноидальному напряжению произведений Ван Вогта… что будет более чем очевидно в предлагаемом рассказе, где представлена классическая для НФ ситуация: человек, противостоящий чужому в безвыходной ситуации, где проиграть — значит умереть и где оба противника готовы на все, чтобы победить…

Ван Вогт является автором шестидесяти пяти книг, включая в добавление к вышеперечисленным такие, как «Империя атома», «Чародей Линна», «Игроки Нуль-A», «Нуль-А три», «Книга Пта», «Создатели оружия», «Дом, который стоял неподвижно», «Повелители времени», «Творцы Вселенных», «В поисках будущего», «Компьютерный мир», и многие другие. В 1996 году он был удостоен сильно задержавшейся премии «Небьюла» за достижения в области научной фантастики. Многие вещи Ван Вогта больше не издаются, и их трудно найти, но вскоре после того, как вы прочитаете эти строки, будет переиздан один из самых известных его романов, «Слэн», а «Путешествие «Космической гончей» — очень заметный роман, который, среди прочего, был одним из главных источников вдохновения для создателей телевизионного сериала «Звездный путь» и чье влияние сильно прослеживается в фильме «Чужой», — выйдет под одной обложкой с двумя другими романами — Пола Андерсона и Барри Мальц-берга. Мы можем только надеяться, что и другие книги Ван Вогта будут переизданы. (Сам я, в частности, буду рад увидеть переизданной «Войну против руллов» — одну из моих любимейших книг Ван Вогта, — хотя большое дело было бы сделано, если бы были переизданы и полдюжины других книг.)

Рулл
1

Этот космический корабль Тревор Джемисон заметил краем глаза. В это время он сидел в ложбине в десятке ярдов от края обрыва рядом с входом в свою шлюпку и заполнял бортовой журнал, записывая на диктофон комментарии относительно Лаэрта-III. Планета была так близка к невидимой границе между людьми и руллами, что ее открытие само по себе давало огромные преимущества в войне.

Он диктовал: «Тот факт, что корабли, размещенные на этой планете, могут нанести удар по любому из густонаселенных районов Галактики, рулловскому или человеческому, дает ей приоритет АА по отношению ко всем существующим видам оружия. Передовые подразделения для защиты планеты необходимо разместить на горе Монолит, где я сейчас нахожусь, в течение ближайших трех недель…»

Как раз в этот момент, вверху и чуть левее, он и заметил чужую шлюпку, подлетающую к плоскогорью. Взглянув на нее, Джемисон замер на месте, разрываемый двумя противоположными побуждениями. Его первым импульсом было броситься к люку своего корабля — но остановило понимание, что электроника чужого корабля сразу засечет его передвижение. Одно мгновение его тешила слабая надежда, что, если не высовываться, чужаки не заметят ни его, ни шлюпку.

Но, даже застыв в нерешительности, он напряженно рассматривал чужой корабль и заметил рулловские опознавательные знаки и хищные обводы. Хорошо зная технологию руллов, он понял, что это исследовательский бот.

Исследовательский бот. Руллы открыли систему Лаэрта.

Это могло значить, что за этим маленьким суденышком идут эскадры военных крейсеров, а он здесь один. «Орион» сбросил его вместе со шлюпкой в парсеке отсюда и пошел дальше на антигравитационных скоростях. Это было сделано, чтобы следящие устройства руллов не могли его засечь. Сейчас «Орион» направлялся к ближайшей базе, собираясь загрузить на борт вооружение для защиты планеты, и должен был вернуться через десять дней.

Десять дней. Джемисон про себя застонал, подогнул ноги и тяжело опустил руку на бортовой журнал. Конечно, есть шанс, что его шлюпку, спрятанную среди деревьев, не заметят, если он будет сидеть тихо. Он приподнял голову, взглянул на чужой корабль и заставил себя отвернуться. В бессильном ожидании снова ему представились возможные последствия катастрофы.

Рулловский бот был уже на расстоянии ста ярдов и, похоже, не собирался менять курс. В течение нескольких секунд он достигнет рощицы, где спрятана шлюпка.

Джемисон порывисто вскочил с кресла и быстро нырнул в открытый люк своей шлюпки. И только люк успел захлопнуться, как шлюпка содрогнулась, будто по ней ударил великан. Потолок прогнулся вниз, а пол, наоборот, вспучился, воздух стал горячим и наполнился дымом. Задыхаясь, Джемисон скользнул за пульт управления и включил главную аварийную систему. Скорострельные бластеры встали на боевые позиции и заработали с рокотом и низким гудением. Взвыли вентиляторы, по телу прошла волна холодного воздуха. Все это произошло так быстро, что только секунду спустя Джемисон сообразил, что атомные двигатели не отвечают на запрос. И что шлюпка, вместо того чтобы уже скользить по небу, бессильно лежит, открытая для удара.

Он бросил взгляд на мониторы. Потребовалось мгновение, чтобы засечь рулловский бот. Он находился у нижнего края экрана и медленно уходил из поля зрения. Пока Джемисон смотрел, корабль исчез за деревьями в четверти мили отсюда, потом из динамиков донесся характерный грохот аварийной посадки.

Наступившее облегчение было отягощено ужасной реакцией. Джемисон откинулся в кресле, ослабев после чудом избегнутой опасности. Но слабость резко отступила, как только новая мысль осенила его. Слишком гладка была траектория падения вражеского корабля. Руты на борту не погибли при падении. Джемисон остался один в поврежденной шлюпке на неприступной горе наедине с самыми безжалостными существами из всех, которых знала вселенная. Десять дней ему придется драться и не терять надежды, что люди сумеют отвоевать самую ценную планету, открытую за последние пол века.

Джемисон открыл люк и вышел на плато. Его все еще била дрожь, но быстро темнело, и время было дорого. Он стремительно пошел к ближайшему холму в ста футах от корабля, последние несколько футов пройдя на четвереньках. Осторожно он выглянул из-за края: отсюда было видно почти все плато. Оно представляло собой неровный овал шириной ярдов восемьсот в самом узком месте, заросший кустами и усыпанный камнями. Кое-где росли группы деревьев. Ничто не двигалось, и не было признаков рулловского корабля. Только пустота, только полная тишина необитаемой пустыни.

Солнце уже опустилось за юго-западный край обрыва, и сумерки еще больше сгустились. И хуже всего в этом было то, что для руллов с их более широким диапазоном зрения и более совершенным оборудованием темнота ничего не значила. Всю ночь ему предстояло ждать атаки существ, у которых нервная система лучше во всех отношениях — кроме, возможно, разума. По разуму и только по разуму человек мог претендовать на равенство. Само это сравнение показывало, что положение отчаянное. Нужно что-то, чем можно воспользоваться. Если удастся добраться до корабля руллов до наступления темноты и нанести какой-то удар, пока они не оправились от падения… это могло бы решить вопрос жизни и смерти.

Такой шанс нельзя было упускать. Торопясь, Джемисон сполз с холма и, встав на ноги, пошел по неглубокой промоине. Ему мешали идти камни, острые грани скал, узловатые корни и переплетения скудной растительности. Дважды он падал, в первый раз глубоко поранив правую руку. Рана мешала и двигаться, и думать. До сих пор ему не приходилось бегать по. дикому бездорожью этого плато. За десять минут он сумел преодолеть не более нескольких сотен ярдов. Джемисон остановился. Одно дело — рисковать жизнью в отчаянной игре ради победы, совсем другое — пожертвовать ею бессмысленно и безрассудно. Его поражение будет поражением всего человечества.

Остановившись, он заметил, насколько похолодало. Поднялся ледяной ветер с востока. К полуночи температура упадет до нуля. И Джемисон направился обратно. До ночи надо было установить еще несколько защитных устройств-дефензоров, так что следовало поторопиться. Часом позже, когда безлунная ночь тяжело опустилась на гору гор, Джемисон напряженно сидел перед экранами. Человеку, которому нельзя было спать, предстояла долгая ночь. Где-то после полуночи Джемисон заметил движение в углу одного из экранов. Положив палец на спуск бластера, он ждал, пока объект не войдет в зону более четкой видимости. Но этого не случилось. Холодный рассвет застал его перед экранами — вопреки усталости, Джемисон бдительно следил за врагом, действующим так же осторожно, как и он. Джемисон подумал, не почудилось ли ему это движение.

Он проглотил еще одну таблетку стимулятора и опросил атомные двигатели более детально. Не понадобилось много времени, чтобы подтвердить прежний диагноз. Главный гравитационный реактор был начисто заглушен. Пока он не будет активизирован на «Орионе», двигатели бесполезны. Этот вывод заставил Джемисона собраться с силами. Смертельной битвы на плато было не избежать. Мысль, всю ночь крутившаяся в его голове, зазвучала отчетливо. Впервые в истории рулл и человек встретятся лицом к лицу на ограниченном поле действия и не тогда, когда один из них — пленник. В больших космических битвах сражаются корабли с кораблями, флоты с флотами. Уцелевшим или удается скрыться, или их подбирает победившая сторона.

Сейчас (если только он не будет побежден прежде, чем сумеет это организовать) выпадала бесценная возможность провести кое-какие тесты над руллами — и без промедления. Каждое мгновение дневного света должно быть предельно использовано.

Джемисон надел специальное «защитное» снаряжение и вышел из корабля. Рассвет становился все ярче с каждой минутой, и открывавшиеся с появлением солнечного света виды завораживали даже в этот момент напряжения перед предстоящим боем. Почему, подумал он внезапно с острым любопытством, это должно было случиться на самой причудливой горе, какие только есть на свете?

Гора Монолит отвесно возносилась над планетой на высоту восьми тысяч двухсот футов. Это был самый величественный пик во всей известной части вселенной, его считали одним из ста чудес природы во всей галактике.

Джемисону случалось бывать на планетах за сотни тысяч световых лет от Земли, на палубах огромных кораблей, выхваченных из тьмы вечной ночи сияющим светом солнц желтых и белых, оранжевых и фиолетовых, солнц таких прекрасных и разных, что никакое воображение не могло предвосхитить действительности.

И вот теперь он стоит на горе далекого Лаэрта, человек, вынужденный обстоятельствами собрать все силы, чтобы в одиночку противостоять неизвестно скольким сверхразумным противникам — руллам.

Джемисон угрюмо встряхнулся. Настало время начать атаку — и разведать, что мог предпринять противник. Это был Шаг Первый, и очень важно было сделать так, чтобы он не оказался Шагом Последним. К тому времени, когда солнце Лаэрта поднялось над горой, наступление началось. Автоматические дефензоры, которые он установил ночью, перемещались с позиции на позицию впереди передвижного бластера. Джемисон предусмотрительно позаботился о том, чтобы одно из трех устройств прикрывало его с тыла. Для лучшей защиты он переползал с места на место под прикрытием выступающих скал. Механизмы управлялись с крошечного ручного пульта, соединенного с мониторами шлема. Глаза напряженно следили за колеблющимися стрелками, которые показали бы любое движение противника и отметили бы, если бы дефензоры наткнулись на силовое поле.

Но ничего этого не случилось. Когда показался корабль руллов, Джемисон остановился, обдумывая, что может значить отсутствие защиты. Оно настораживало. Возможно, конечно, что все руллы погибли при падении, но Джемисон в этом сомневался.

Джемисон внимательно осмотрел упавший корабль через телескопические глаза дефензора. Бот лежал в неглубокой впадине, зарывшись носом в гравий. Нижние пластины его обшивки искорежились и смялись. Единственный вчерашний выстрел Джемисона нанес по кораблю сокрушительный удар.

Корабль производил впечатление полной безжизненности. Если это ловушка, то весьма искусная. К счастью, была возможность произвести проверку, не окончательную, но наглядную и показательную.

Тишину, окружавшую самую удивительную гору во вселенной, нарушило жужжание передвижного бластера, постепенно перешедшее в рев, когда реактор разогрелся и вышел на максимальную цифру активности. Корпус вражеского судна задрожал и чуть-чуть изменил цвет. И только через десять минут Джемисон выключил бластер и уселся в раздумье и нерешительности.

Защитные экраны рулловского корабля были включены полностью. Включились ли они автоматически после его вчерашнего выстрела? Или они были задействованы намеренно, чтобы предотвратить атаку, подобную этой? Нельзя было сказать точно. Это-то и было самое плохое — он ничего не знал наверняка.

Рулл мог быть мертв. (Странно, он начинал думать в единственном числе, а не во множественном, но степень предосторожностей противной стороны — если таковая существовала — совпадала с его собственной. Осторожность одинокого космонавта, действующего в условиях неизвестности.) Рулл мог быть и ранен, лишен способности что-либо предпринять. Он мог провести всю ночь, чертя на плато гипнотизирующие линии — Джемисону пришлось бы тщательно следить, чтобы ненароком не глянуть прямо на землю, — или он мог просто дожидаться прибытия большого корабля, с которого был сброшен его бот.

Последний вариант Джемисон не стал рассматривать. Такой вариант означал верную смерть без малейшего шанса на спасение. Нахмурившись, он принялся изучать повреждения корабля. Пробоин нигде не было видно, но дно было смято в нескольких местах от одного до четырех футов в глубину. Радиация должна была проникнуть в корабль, но что именно она могла повредить? Джемисон исследовал десятки захваченных рулловских кораблей, и если этот был построен по той же схеме, то впереди должна быть главная рубка с герметизированным бластерным отсеком, сзади машинное отделение, два цейхгауза — один с запасами топлива и оборудования, другой — с запасами пищи и…

Запасы пищи. Джемисон вздрогнул и, широко открыв глаза, заметил, что этот отсек поврежден больше других. Да, конечно, туда должна была проникнуть радиация, отравляя пищу, разрушая ее, ставя рулла с его ускоренным обменом на грань гибели.

Джемисон вздохнул, охваченный надеждой, и приготовился к отступлению. Повернувшись к скале, за которой он скрывался от возможного огня противника, Джемисон почти случайно взглянул на ее поверхность. Взглянул и увидел вычерченные на ней линии. Запутанные линии — результаты изучения человеческой психики нечеловеческим разумом. Джемисон узнал их и замер в ужасе. «Куда меня ведут?» — подумал он.

Эта система воздействия была открыта после его путешествия на Миру-23. В отчете он рассказал, что был мгновенно загипнотизирован — эти линии заставляли человека двигаться в определенном направлении. Здесь, на этой фантастической горе, это мог быть только обрыв. Но который?

Воля Джемисона была подавлена, но он боролся, чтобы продержаться еще мгновение. Он постарался снова увидеть линии и увидел мельком пять волнистых линий по вертикали и над ними — три горизонтальные линии, указывающие своими волнистыми концами на восток. Давление внутри него нарастало, но он все еще боролся за свои мысли. Боролся, чтобы вспомнить, не было ли рядом с восточным краем обрыва широкого карниза. Был. Он вспомнил это в последней агонии надежды. Там, думал он, тот, вон тот. Пусть я упаду на него. Он старался удержать в сознании образ этого карниза и повторял много раз команду, которая может спасти его жизнь. Его последняя отчаянная мысль была о том, что он нашел ответ на свой вопрос. Рулл был жив. И тогда наступила тьма, укрывшая его покрывалом самой сущности ночи.

2

Из далекой Галактики пришел он — холодный, безжалостный Вождь Вождей, йели, Мииш, Йин Риа, великий Аайш Йила. И прочие титулы, и прочие звания, и власть. О, велика была его власть над смертью, власть над жизнью и власть над кораблями Лирда.

В великой ярости прибыл он, чтобы разобраться, почему не выполнена его воля. Много лет назад был отдан приказ: «Завоевать Вторую Галактику». Почему те-кто-не-был-так-совершенен медлили в выполнении этих инструкций? В чем сила этих двуногих, с бесчисленными звездолетами, с неприступными планетными базами, с сильными союзниками, остановившими тех-кто-обладал-высочайшей-в-Приро-денервной-системой?

«Достать мне живого человека!»

Команда прозвучала по всем уголкам Галактики. И доставили тупого моряка с земного крейсера, человека с КИ равным 96 и индексом страха равным 207. Это существо после нескольких попыток самоубийства и судорог на лабораторном столе наконец сумело умереть, когда ученые еще только начали эксперименты, которые он приказал провести перед его глазами.

«Разумеется, это не противник».

«Сир, нам. удается захватить живыми очень немногих. Они, как и мы, закодированы на самоубийство при угрозе плена».

«Значит, среда должна быть другой. Мы должны создать ситуацию, когда пленный не знает, что он попал в плен. Есть такие возможности?»

«Проблема будет исследована».

Он прибыл, чтобы следить за ходом эксперимента, к звезде, возле которой семь периодов назад заметили человека. «Человек в маленькой шлюпке, — рапортовали наблюдатели, — неожиданно появился из подпространства в районе звезды. Тот факт, что он не использовал энергии, вызвал подозрения на нашем корабле-наблюдателе, который в противном случае не обратил бы внимания на столь маленький механизм. Таким образом, поскольку исследования были проведены немедленно, у нас возникла совершенно новая возможность в идеальной для эксперимента ситуации. Мы еще не высаживались на планету, как вы и приказывали, и наше присутствие не обнаружено. Мы можем предположить, что люди уже бывали на третьей планете, потому что подопытный сразу же высадился на вершине странной горы. Повторяем, обстановка идеальна для эксперимента».

Группа боевых кораблей патрулировала пространство вокруг солнца. Но он спустился в маленьком боте — и поскольку он презирал врага, то пролетел над горами, разрядил свой бластер в шлюпку противника, а затем был подбит неожиданным ответным выстрелом, который привел его бот к неминуемому падению. Смерть почти настигла его в эти секунды. Но он выполз из своего кресла в рубке, пострадавший, но все еще живой. Внимательно исследовал объем повреждений. Отдал команды, которые должны были вызвать большой корабль. Но связи не было — рация вышла из строя и не поддавалась ремонту. Его ждало еще одно неприятное открытие — пища была отравлена.

Он быстро оценил новую ситуацию. Эксперимент будет продолжен — но с одной оговоркой. Когда необходимость в пище станет неотложной, он убьет человека и выживет до тех пор, пока командиры кораблей не встревожатся и не спустятся, чтобы узнать, что случилось.

Он провел часть темного периода суток, исследуя край обрыва. Затем прошел по периметру обороны противника, изучая его шлюпку и обдумывая варианты действий, которые может предпринять против него человек. Наконец, с неустанным терпением он обследовал подходы к своему кораблю. В ключевых точках он нарисовал линии-которые-могут-подчинить-разум-человека. Он почувствовал удовлетворение, когда вскоре после восхода солнца увидел врага «пойманным» и «подчиненным». Но его удовлетворение было омрачено — он не мог воспользоваться преимуществом ситуации так, как хотел. Трудность заключалась в том, что бластер человека остался нацеленным на главный Шлюз корабля. Сейчас он не излучал, но рулл не сомнемся, что он автоматически откроет огонь, едва распахнется люк.

Однако самым серьезным осложнением ситуации было то, что аварийный люк оказался заклинен. Этого раньше не было. Со свойственной его народу предусмотрительностью он проверил люк сразу после падения. Тогда он открылся, сейчас — нет. Должно быть, корабль осел за то время, пока он был снаружи в темный период. Вообще-то причина поломки теперь не имела значения. Имело значение только то, что он был заперт в корабле как раз тогда, когда надо выйти наружу. Он не собирался убивать человека сразу. Если он сможет захватить человека и получить его пищу, то человека можно оставить в живых. Но тем не менее необходимо принять решение, пока человек беспомощен. И еще йели омрачала мысль о том, что эллед мог погибнуть при падении. Он не любил неожиданных нарушений своих планов.

С самого начала дела приняли злополучный оборот. Он был захвачен неподвластными ему силами, элементами пространства и времени, которые всегда принимал во внимание как теоретически возможные, но никогда не рассматривал как относящиеся лично к нему.

Ради этого и бились в глубинах космоса корабли Лирда, раздвигая границы совершенной жизни. За этими границами обитали существа, порожденные природой до того, как было сотворено существо с высшей нервной системой. Все обитатели этих планет подлежали уничтожению, потому что необходимость в них отпала и потому что своим существованием они могли случайно нарушить баланс жизни йели. Случайности в Риа были исключены.

Рулл очистил свой разум от подобных отвлекающих мыслей. Он решил не пытаться открыть аварийный люк и вместо этого направил луч бластера на трещину в полу. Глушители радиации продували место работ потоками газов, а насосы улавливали радиоактивные частицы и направляли в специальный контейнер. Но отсутствие открытой двери в качестве аварийного клапана делало работу опасной. Много раз приходилось останавливаться и ждать, пока очистится воздух и можно будет выйти из защитной камеры, куда он забирался, когда начинало жечь от жары его нервные окончания — более надежная диагностика, чем любые приборы.

Солнце миновало зенит, когда металлическая плита наконец поддалась и открылся выход к гравию и камням внизу.

Проложить туннель к открытому пространству не представлялось сложным — просто требовало затрат времени и сил. Весь в пыли, злой и голодный, рулл выбрался наружу из дыры рядом с центром группы деревьев, за которой упал его корабль.

Его план продолжать эксперимент потерял свою привлекательность. Он был по натуре упрям, но рассудил, что ситуацию можно будет воспроизвести на более цивилизованном уровне. Нет нужды рисковать или терпеть неудобства. Он убьет человека и химически трансформирует его в пищу, чтобы выжить до прихода помощи. Голодным взглядом он обшарил неровный зазубренный утес, вглядываясь в уступы, быстро сползая на карнизы, пока не облазил практически все плато. Он не нашел ничего определенного. В одном или двух местах земля выглядела так, как будто была примята телом, но более внимательное обследование не позволило установить, был ли здесь кто-нибудь на самом деле.

В мрачном расположении духа рулл пополз к кораблю человека. С безопасного расстояния исследовал его. Защитные экраны были включены, но невозможно было определить, произошло ли это перед утренней атакой, или позднее, или экраны включились автоматически при его приближении. Нельзя было сказать наверняка. В этом и была проблема. Плато было пустынным, необитаемым, не похожим ни на что, привычное для рулла. Человек мог быть мертв, и его исковерканное тело могло лежать у далекою подножия горы. Он мог находиться в корабле, серьезно раненный, у него, к сожалению, было время, чтобы добраться до безопасного Убежища в корабле. Он мог поджидать внутри, собранный, агрессивный, знающий о нерешительности своего врага и готовый в полной мере воспользоваться этой нерешительностью.

Рулл установил следящее устройство, которое известит его, когда откроется люк. Затем он вернулся в туннель, идущий к входу в его корабль, с трудом прополз по нему и решил переждать критическую ситуацию. Голод был всепоглощающей силой, час от часу становясь все невыносимее. Настало время прекратить передвижения. Ему потребуется вся его энергия, чтобы пережить кризис. Так проходили дни.


Джемисон очнулся, охваченный болью. Сначала она была всепоглощающей, перекатываясь мучительной волной от головы к ногам и бросая его в пот, но постепенно локализовалась в левой ноге внизу. Пульсация боли отбивала ритм в нервах. Через несколько минут, превратившихся в часы, он понял, что растянул лодыжку. Конечно, это было не все, но главное. Вынуждение, которое привело его сюда, уменьшило его жизненные силы. Как долго он лежал там, наполовину без сознания, Джемисон не знал, но когда наконец открыл глаза, то увидел солнце почти в зените.

Сначала он с бездумностью мечтателя смотрел на солнце, медленно уходившее за нависающий край обрыва, и только когда на его лицо легла тень утеса, он пришел в полное сознание, внезапно вспомнив о смертельной опасности. Ему понадобилось некоторое время, чтобы стряхнуть с себя последствия действия гипнотических линий. И хотя это было нелегко, он постарался обдумать трудности своего положения. Он упал с края обрыва на крутой откос. Угол наклона уступа был около пятидесяти пяти градусов, и спасло его то, что при падении его тело задержало переплетение растительности на краю. Должно быть, его нога запуталась в тех корнях и именно так он растянул лодыжку.

Проведя инспекцию телесных повреждений, Джемисон собрался. Он был спасен. Он не смирился с поражением, и его усиленная сосредоточенность на этом уступе, его отчаянное желание упасть именно сюда сработали. Он полез вверх. На уступе, хотя он и был крут, лезть помогали шершавая почва и чахлые растения. А вот на нависающем десятифутовом обрыве над уступом растянутая лодыжка дала о себе знать в полной мере. Четыре раза Джемисон сползал вниз, пока наконец на пятой попытке его пальцы не нащупали прочный корень и не ухватились за него. В приливе торжества Джемисон подтянулся и выбрался на безопасную вершину плато.

Теперь, когда звуки борьбы за жизнь прекратились, только его тяжелое дыхание нарушало безмолвие пустоты. Беспокойным взглядом он обшарил неровный рельеф. Нигде ни силуэта, ни движения. На краю плато виднелась шлюпка, и Джемисон ползком направился к ней, стараясь прижиматься к камню. Он не знал, что сталось с руллом. И в течение нескольких дней, пока нога продержит его внутри корабля, его враг может тоже мучиться неизвестностью.

Становилось темно, и когда он наконец забрался в шлюпку, сварливый голос прозвучал в его ухе: «Когда мы поедем домой? Когда меня накормят?»

Это был плоянин с его вечным вопросом о возвращении на Плою. Джемисона охватило чувство вины. Он все эти долгие часы ни разу не вспомнил о своем спутнике.

«Накормив» его, Джемисон задумался над давно мучившим его вопросом — как объяснить этому наивному существу суть войны между руллами и людьми? А тем более их нынешнее затруднительное положение.

Он сказал вслух: «Не волнуйся. Оставайся со мной, и я прослежу, чтобы ты добрался до дома». Этого — в сочетании с едой — было достаточно, чтобы успокоить существо.

А Джемисон задумался над тем, как использовать плоя-Нина против рулла. Но его основная способность не была нужна. Не было смысла сообщать голодному руллу, что противник владеет способом сбить с толку электрическую систему его корабля.

3

Джемисон лежал в койке и думал. Тишина была такая, Что он слышал стук своего сердца. Потом он вылез из койки, и все его движения тоже слышались. Он включил рацию — тишина. Ни помех, ни попыток настроиться на волну. На таком расстоянии даже подпространственное радио не работало. Он прослушал частоты, на которых обычно работали руллы. Но и здесь было молчание. Конечно, будь они поблизости, они бы тоже не включали вещание. Джемисон был отрезан от мира, на крошечной шлюпке с неработающими моторами на этой необитаемой планете. Он попытался отогнать эту мысль и взглянуть на ситуацию другими глазами. Здесь, сказал он себе, есть уникальная возможность для проведения эксперимента, и его потянуло к этой идее, как мотылька к пламени. Живого рулла почти невозможно захватить в плен, а здесь сложилась идеальная ситуация. Мы оба пленники. Он постарался думать об этом именно так. Пленники среды, пленники случая и, таким образом, в каком-то смысле пленники друг друга. Только каждый был свободен от внушенной необходимости совершать самоубийство.

В этой ситуации человек может узнать многое. Великая загадка для людей — мотивы действий руллов. Почему они полностью уничтожают другие расы? Зачем они бессмысленно жертвуют ценными кораблями, атакуя земные суда, вторгшиеся в их сектора космоса, когда знают, что земляне все равно покинут этот участок космоса через несколько недель?

Возможности, открывающиеся в этом сражении человека против рулла на одинокой горе, будили воображение Джемисона, лежащего в койке; он вертел проблему так и сяк. Иногда он вползал в кресло пульта управления и по целому часу наблюдал за местностью по мониторам. Он видел плато и большое пространство за ним. Он видел небо Лаэрта-III, бледно-лиловое, беззвучное и безжизненное. Тюрьма. И он — заключенный в этой тюрьме, думал он мрачно. Он, Тревор Джемисон, к чьему тихому голосу прислушивался научный Совет Земной Галактической Империи! А теперь он один, лежит в койке, ждет, пока заживет нога, чтобы он мог провести эксперимент над руллом. Это казалось невероятным. Но шли дни, и он начинал в это верить.

На третий день он почувствовал себя в состоянии перетащить несколько тяжелых предметов. Немедленно он принялся работать над киноэкраном и закончил его на пятый день. Затем записал сценарий. Это было легко. Каждый кадр был так четко продуман, пока он лежал в постели, что не составляло никакого труда все это записать.

Он установил экран в двухстах ярдах от шлюпки, позади деревьев. Коробку с едой он бросил в десяти футах сбоку от экрана.

Прошел остаток дня, шестого с момента прибытия рулла, пятого с того момента, как он растянул лодыжку. Наступила ночь.

4

Скользящей тенью под звездами Лаэрта-III прошмыгнул рулл к экрану. Он так ярко светился во тьме, лежащей на плато, капля света в черной вселенной неровной земли и карликовых кустарников. Подойдя к экрану на сотню футов, рулл почуял пищу — и понял, что это ловушка. Шесть дней без еды означало для рулла колоссальную потерю энергии, цветовую слепоту на десятке уровней, потерю некоторых способностей. Нервная система рулла походила на разряженный аккумулятор, от которого по мере падения уровня энергии один за другим отключались органические «инструменты». Йели осознал с трудом, но с нарастающей тревогой, что самые тонкие способности его нервной системы могут никогда больше полностью не восстановиться. Нужно было спешить. Еще несколько ступенек вниз, и заложенный давным-давно рефлекс обязательного самоубийства сработает и у него, великого Аайша Йила.

Его тело, покрытое сетчатым узором, застыло. Визуальные центры, расположенные по всему телу, воспринимали свет, идущий с экрана, в узком диапазоне. С начала и до конца он смотрел, как разворачивается история, потом смотрел снова, страстно желая повторения с восторгом первобытного существа.

Картина начиналась с изображения глубокого космоса, где шлюпка человека покинула борт эсминца. Эсминец ушел к военной базе, где принял на борт припасы и вооружение и начал обратное путешествие. Картинка переключилась на изображение шлюпки, приземляющейся на Лаэрт-III, показывая все, что произошло дальше. Ситуация казалась безнадежной для них обоих — но экран показал единственно верное решение. В финальной сцене каждого показа появлялся рулл, который подходил к ящику слева от экрана и открывал его. Технология открывания была показана детально, как и изображение рулла, поедающего заключенную в ящике еду. Каждый раз, когда показывалась эта сцена, рулл замирал от напряжения, от желания претворить этот показ в жизнь. Во время седьмого показа он проскользнул вперед, покрывая расстояние, отделявшее его от коробки. Он знал, что это была ловушка, возможно, смертельная, но это не имело значения. Чтобы выжить, он должен был использовать этот шанс. Только так, рискнув съесть содержимое этой коробки, он мог надеяться остаться живым в течение необходимого времени.

Неизвестно, сколько будут ждать командиры кораблей там, в черноте космоса, до каких пор они не посмеют нарушить его приказ. Но они придут. Даже если они, не смея нарушить его строгие приказания, будут ждать до тех пор, пока к планете не подойдут вражеские корабли, они все равно придут. Ведь тогда они смогут спуститься, не опасаясь его гнева. А до этого времени ему будет необходима вся пища, которую он сможет достать. Рулл осторожно протянул присосок и активизировал автоматическое открывание ящика.

Около четырех часов утра Джемисон проснулся от тихого звонка сигнала тревоги. Снаружи была тьма — день на Лаэрте длился двадцать шесть сидерических часов и до рассвета было еще три часа. Он не вскочил сразу. Сигнал сработал при открытии ящика с пищей. Он продолжал звенеть пятнадцать минут, и это было восхитительно. Датчик сигнала был настроен на волну, испускаемую ящиком: с момента открытия и до тех пор, пока в нем оставалась пища. Таким образом, сигнал показывал время, которое требуется руллу, чтобы одним из своих ртов поглотить три фунта приготовленной пищи. Пятнадцать минут существо расы руллов, смертельный враг человека, подвергалось гипнотическим ментальным вибрациям, перекликающимся с его собственными мыслями. Это были вибрации, на которые откликались нервные системы других руллов в лабораторных экспериментах. К несчастью, те, другие, убивали себя по пробуждении, поэтому определенных результатов получить не удавалось. Но с помощью экфориометра было доказано, что в этих экспериментах затрагивался именно подсознательный, а не сознательный разум. Это было начало гипнотического внушения и контроля.

Джемисон снова лег на койку, улыбаясь своим мыслям. Он был слишком взволнован, чтобы уснуть. Произошло величайшее событие в истории войны с руллами — его нельзя было не отметить. И Джемисон вылез из постели и налил себе выпить.

Попытка рулла атаковать его через подсознание заставила Джемисона разработать свои действия в этом направлении. Каждая раса знала слабые стороны другой. Руллы применяли это знание для истребления всех прочих рас, люди — для установления хороших отношений с надеждой на сотрудничество. Обе расы были одинаково безжалостны, жестоки и беспощадны в своих методах. Постороннему наблюдателю иной раз трудно было бы отличить их друг от друга. Однако цели людей и руллов разнились, как черное и белое, как тьма и свет. Сейчас существовала только одна трудность — теперь, когда у рулла была пища, он мог начать строить свои планы.

Джемисон вернулся в постель и улегся, вглядываясь в темноту. Он не недооценивал возможностей рулла, но, поскольку решил поставить эксперимент, никакой риск Нельзя было считать слишком большим. Наконец он заснул сном человека, уверенного в том, что дела приняли нужный для него оборот.

Утром Джемисон надел костюм с электроподогревом и вышел в зябкий рассвет. Снова он наслаждался тишиной и атмосферой пустынного величия. Сильный ветер дул с востока, и льдинки оседали на его лице. Но он не замечал этого. Нужно было многое сделать в это утро. И он собирался сделать это с обычной осторожностью.

В окружении дефензоров и передвижного бластера он направился к металлическому экрану, стоявшему на возвышении, так что его было видно отовсюду, и, насколько он видел, экран не был поврежден. Джемисон еще раз проверил автомат спуска и на всякий случай прогнал весь фильм от начала до конца.

Он уже поставил другой ящик с пищей на траву неподалеку от экрана и повернулся, чтобы уйти, но тут заметил что-то странное. Металлический каркас экрана казался отполированным.

Он стал рассматривать это явление с помощью деэнергизирующего зеркала и увидел, что металл был покрыт прозрачной субстанцией, похожей на лак. Смертельная слабость охватила его, когда он понял, что это такое. Мелькнула паническая мысль: если это приказ не стрелять, то я не сделаю этого. Я выстрелю, даже если бластер обернется на меня.

Он соскоблил немного «лака» и вернулся в шлюпку, при этом со злостью думая: «Где он взял эту дрянь? Она не входит в оборудование исследовательского бота».

Тогда, возможно, все происходящее не было случайностью.

Джемисон стал обдумывать возможные последствия этой посылки, и тут увидел рулла. В первый раз за много дней на плато он увидел рулла.

Так каков же приказ?


Едва насытившись, рулл вспомнил свою цель. Вначале это было туманное воспоминание, но потом оно стало четче. Это не было просто ощущение возвращающейся энергии. Его визуальные центры стали воспринимать больше света. Освещенное звездами плато стало ярче, не таким ярким, каким могло бы быть для, него, и на приличную долю не таким, но мир становился ярче, а не тусклее. Ему неописуемо повезло, что все не так уж плохо.

Рулл скользил по краю пропасти. Теперь он остановился, чтобы взглянуть вниз. Даже с не полностью восстановившимися способностями по восприятию света вид был захватывающим. До дна было далеко, очень далеко. С корабля эффект высоты смазывался. Но при взгляде вниз с этой каменной стены рождались потрясающие ощущения. Они подчеркивали, как сильно он пострадал, насколько попал в зависимость от случая. И они напомнили ему, что он делал перед голодом. Он отвернулся он обрыва и поспешил туда, где его разбитое судно собирало пыль в течение всех этих дней — помятое и искореженное, наполовину погруженное в твердую землю Лаэрта-III. Он скользнул к смятым пластинам, внутри одной из которых почувствовал накануне пульсацию антигравитационных волн — крошечную, мощную, огромную частичку колебаний, которую можно было использовать.

Рулл трудился неутомимо и целенаправленно. Пластина была крепко приварена к каркасу корабля. Первым делом, самым трудным делом, было отсоединить ее. Прошло несколько часов.

Пластина со скрежетом отвалилась, уступив изменению нуклонной структуры. Изменение было бесконечно малым, частично потому, что направляющая нервная энергия его тела не пришла в норму, а частично — потому, что оно и Должно было быть очень маленьким. Если перестараться, можно было освободить энергию, чтобы взорвать гору.

Он понял, что пластина сама по себе безопасна, понял в тот момент, когда взобрался на нее. Ощущение энергии, пульсирующей в ней, было настолько малым, что он сомневался, сможет ли она хотя бы подняться над землей. Но все-таки энергия не истощилась до конца. Испытание подъемом на семь футов дало ему оценку ограниченной силы, бывшей в его распоряжении. Достаточно только для одной атаки.

Рулл не испытывал сомнений. Эксперимент был окончен. Его единственной целью должно быть убить человека, так что вопрос был только в том, чтобы человек в это время не убил его. Но как этого добиться? Лак!

Он нанес его старательно, высушил, затем поднял пластину и отнес ее на заранее выбранное место. Спрятавшись там вместе с пластиной под опавшей листвой в кустах, он успокоился. Он понял, что налет цивилизации слетел с него. Это потрясло его, но не вызвало сожаления. Давая ему пищу, двуногое создание, очевидно, что-то делало с ним. Что-то опасное. Единственным выходом из этого эксперимента на плато было убить человека без промедления. Он лежал, напряженный, жестокий, отринув все ненужные мысли, и ждал человека.


То, что случилось потом, было таким же отчаянным мероприятием, как и виденные Джемисоном в Службе Безопасности. В обычной ситуации он бы действовал более профессионально. Но сейчас он напряженно ждал, когда его охватит паралич. Паралич от лака. И потому обычные действия рулла застали его врасплох. Он вылетел из рощи верхом на антигравитационной пластине. Удивление Джемисона было так велико, что рулл почти преуспел. По показаниям приборов, в пластинах не осталось энергии еще в первое утро. Но одна пластина была жива и светилась тем свечением антигравитации, которое ученые руллов довели до совершенства.

То, что плита двигалась в сторону Джемисона, было, разумеется, связано с вращением планеты вокруг своей оси. Скорость ее движения, начавшись с нуля, хоть и не достигав восьмисот миль в час — то есть скорости вращения Лаэрта-III вокруг оси, но была очень высока. Появившийся сетчатый рулл верхом на металлической пластине обрушился на него. Джемисон поднял бластер — но ему пришлось преодолевать внутреннее сопротивление. Не убивай!

Это было трудно, очень трудно. Ему пришлось преодолевать столь жесткое ограничение, что за те секунды, когда он боролся с собой, рулл приблизился на расстояние десяти футов. Джемисона спасло лишь давление воздуха под пластиной. Воздух подбросил пластину, как крыло взлетающего самолета. Джемисон выстрелил наконец в днище металлической пластины, расплавив его. Пластина упала в кустарник футах в двадцати справа. Джемисон нарочито медлительно подошел посмотреть на свой успех, но когда он приблизился к кустам, рулл был уже в пятидесяти футах за ним и исчезал в небольшой рощице. Джемисон его не преследовал и не стал стрелять во второй раз. Вместо этого он осторожно выволок из кустов пластину и осмотрел ее.

Непонятно, как рулл сумел воспользоваться ею без необходимых приборов? И если он способен сам сделать такой «парашют», почему же он не спустился на нем с горы в лес внизу, где есть пища и где он будет вне досягаемости своего врага? Ответ на второй вопрос Джемисон получил тотчас, едва прикинул вес пластины. Она была уже нормального веса, энергия в ней закончилась после сотни футов полета. Очевидно, что на ней нельзя было совершить путешествие в полторы мили до леса и равнины внизу.

Джемисон не хотел рисковать. Он сбросил плиту в ближайшую пропасть, полюбовавшись на ее падение. Только в шлюпке он вспомнил про «лак» и исследовал пробу, которую принес с собой. Химически это была простая смола, используемая для изготовления лака. На атомном уровне она была стабилизирована. На электронном уровне лак превращал свет в электромагнитные волны той же частоты, на которой работал мозг человека. Что же было там записано? Он составил графики каждого материального и энергетического уровня. Как только он установил, что изменения были внесены на электронном уровне — это было очевидно, но все еще нуждалось в подтверждении, — он поместил образы в записывающее устройство. В результате получилась мешанина фантастических картин.

Символы. Он достал книгу под названием «Символическая интерпретация подсознательных образов». Там открыл главу «Запрещающие символы». Найдя там полученные образы, он прочел: «Не убивай!»

— Чтоб мне… — громко сказал Джемисон в тишине. — Так вот оно что…

Он чувствовал облегчение и в то же время сомневался в себе. Ведь он и в самом деле пока еще не хотел убивать. Но рулл не знал об этом. Этот изощренный запрет подавлял сопротивление даже при смертельной угрозе. Да, проблема. Он выбрался из этой ситуации, но не организовал ничего успешного взамен. У него оставалась надежда, но этого не достаточно.

Он больше не имеет права рисковать. Эксперимент придется отложить до прибытия «Ориона». Человеческие существа в некоторых отношениях просто слишком слабы. Импульсы их нервных клеток могут быть нарушены. Можно было не сомневаться, что рулл в конце концов попытается подтолкнуть его к самоуничтожению.

5

На девятую ночь, ночь перед возвращением «Ориона», Джемисон не поставил у экрана коробки с пищей. На следующее утро он потратил полчаса у рации, пытаясь связаться с эсминцем. Он подготовил к передаче детальный отчет о том, что случилось, и описал свои планы, касающиеся проверки рулла с целью выяснить, насколько его способности пострадали от периода голода.

Эфир молчал. Ни даже импульса вибраций в ответ на вызов. Наконец Джемисон прекратил попытки установить связь, вышел наружу и быстро установил приборы, необходимые для проведения эксперимента. Плато было пустынным и диким. Он протестировал оборудование, потом посмотрел на часы. До полудня оставалось одиннадцать минут. Внезапно начав нервничать, он решил не ждать эти несколько минут. Поколебавшись, он нажал кнопку. Источник рядом с экраном передавал ритм высокоэнергетичных волн, действию которых рулл подвергался уже четыре ночи. Джемисон неторопливо пошел к шлюпке. Он хотел снова попытаться связаться с «Орионом». Оглянувшись, он заметил рулла, выскользнувшего из зарослей и направившегося прямиком к источнику вибраций. Как только Джемисон зачарованно остановился, взревела корабельная сирена. Ее звук перекликался с жуткими завываниями ледяного ветра. Включился его наручный радиоприемник, автоматически синхронизировавшийся с сигналом со шлюпки:

— Тревор Джемисон, говорит «Орион». Мы слышали ваши вызовы, но не отвечали, так как в окрестностях планеты курсирует целый флот руллов. Приблизительно через пять минут мы попробуем вытащить вас отсюда. Бросьте все и приготовьтесь.

Джемисон рухнул на землю — реакция чисто физическая, не сознательная. Краем глаза он заметил движение в небе: две темные точки, быстро растущие до угрожающих размеров. С ревом над ним пронеслись вражеские линкоры. Ураганный ветер чуть не оторвал его от земли, и он отчаянно ухватился за корни переплетенных кустов. На огромной скорости, скорее всего используя антигравитацию, линкоры сделали плавный разворот и вернулись к плато. Джемисон приготовился к смерти, но огонь прошел мимо. Затем на него обрушилась ударная волна, почти лишив его сознания. Его шлюпка! Они стреляли в его шлюпку.

Он застонал, представив себе шлюпку, разметанную огнем противника. А потом времени на раздумья и переживания не осталось.

Появился третий корабль, но не успел Джемисон определить чей, как тот развернулся и снова исчез.

Включился наручный приемник:

— Не можем вам помочь. Спасайтесь, как можете. Четыре наших линкора и сопровождающие их эсминцы вступят в бой с флотом руллов и попытаются заманить его к большой боевой группе, курсирующей рядом с Бьянкой, тогда сно…

Огненная вспышка далеко в небе оборвала передачу. Прошла минута, прежде чем холодный воздух Лаэрта-III донес до Джемисона звук взрыва. Звук замер медленно, неохотно, как будто маленькие отзвуки его прилипли к каждой молекуле воздуха. Наступившая тишина была зловещей, молчаливо-спокойной, живой от неизмеримой угрозы.

Джемисон поднялся на ноги. Настало время оценить степень свалившейся на него опасности. Огромной опасности, о которой он не осмеливался подумать. Сначала он направился к шлюпке. Ему не пришлось проделывать весь путь. Большая часть скалы была просто срезана. Он ожидал этого, но оцепенел от шока осознания реальности. Он припал к земле как животное и посмотрел в небо. Ни движения, ни звука, только вой восточного ветра. Он был один во всей вселенной между небом и землей, человеческое существо, балансирующее на краю пропасти.

В мозгу его, напряженно работающем, родилось понимание. Корабли руллов просто вели разведку и заодно попытались уничтожить его. Равно озадачило и обеспокоило его понимание, что линкоры последнего поколения рисковали, чтобы защитить его врага на этой изолированной горе.

Ему нужно было спешить. В любой момент они могли рискнуть одним из своих эсминцев и попытаться приземлиться. На бегу он почувствовал, как сливается. Он знал это чувство, ощущение возвращающейся первобытности в моменты возбуждения. Он чувствовал это во время сражений, и важно было отдать всего себя, все тело и всю душу, этому ощущению. Нельзя было сражаться половиной тела: и половиной разума — требовалось все целиком.

Он ждал падений, и он падал. Каждый раз он поднимался, почти не чувствуя боли, и бежал дальше. Он добежал весь в крови, не обращая внимания на десяток порезов. А небо оставалось спокойным.

Под прикрытием линии кустов он посмотрел на рулла. Пленный рулл, его рулл, с которым он мог делать все что угодно. Смотреть, принуждать, обучать — самое быстрое обучение в истории мира. Не было времени для ленивого обмена информацией. Из своего убежища он манипулировал управлением экрана.

Рулл двигался вперед и назад перед экраном. Он двигался то быстрее, то медленнее, затем снова заторопился в соответствии с желанием Джемисона.

Почти тысячу лет назад, в двадцатом веке, было сделано классическое и не устаревающее открытие, которым воспользовался Джемисон. Ученый по имени Павлов кормил лабораторную собаку через равные промежутки времени, сопровождая кормление звонком. Вскоре пищеварительная система собаки начала выделять желудочный сок по звонку, независимо от того, кормили собаку или нет. Сам Павлов только в конце жизни осознал всю важность своего открытия. Но то, что началось в тот далекий день, завершилось созданием науки, которая могла промывать мозги и животным, и существам другой расы, и людям. Только руллы раньше не поддавались экспериментам. Пораженные волей к смерти всех захваченных в плен руллов, ученые предсказали, что Земная Галактическая империя обречена, если не будет найден способ проникновения в сознание руллов. И Джемисону дико не повезло, что сейчас у него не было времени на это проникновение. Промедление было смерти подобно.

Но даже минимум того, что он должен был сделать, займет время. «Вперед, назад, вперед, назад», — диктовал ритм. Изображение рулла на экране трудно было отличить от настоящего. Оно было трехмерным, его движения были автоматическими. Затрагивались основные нервные центры. Рулл так же не мог не идти в ритм, как не мог противостоять пищевому импульсу. После того как рулл бездумно повторял движения своего изображения на экране в течение пятнадцати минут, меняя скорость в соответствии с указаниями Джемисона, он заставил рулла и его образ взбираться на деревья. Вверх, затем вниз, пять раз. Теперь появилось изображение человека.

Напряженно косясь все время одним глазом в небо, а другим на то, что происходило перед ним, Джемисон следил за реакциями рулла. Через несколько минут после того, как он ввел изображение человека, он понял, что рулл временно утратил свою обычную ненависть и стремление к самоубийству при виде человека.

Теперь, достигнув стадии полного контроля, Джемисон заколебался. Надо было сделать еще одно дело. Можно ли тратить на это время? Он понял, что должен это сделать. Другой такой возможности может не представиться за сотни лет.

Когда он закончил работу двадцать пять минут спустя, он был бледен от возбуждения. «Вот оно, — думал он. — Мы сделали это». Он потратил десять бесценных минут на то, чтобы передать сообщение о своем открытии по наручной рации — надеясь, что передатчик в шлюпе пережил падение с горы и передает его сообщение в подпространство. Но ответа не последовало.

Понимая, что сделал все, что было в его силах, Джемисон направился к краю обрыва, который выбрал как отправную точку. Он взглянул вниз и содрогнулся, затем вспомнил, что сказали с «Ориона»: «Курсирует целый флот звездолетов руллов…»

Быстрее!

Он спустил рулла на первый уступ. Мгновением позже он обвязался веревкой и шагнул в пропасть. Спокойно и без усилия рулл схватил другой конец веревки и спустил его на нижний уступ. Они продолжали двигаться все ниже и ниже. Это была трудная работа, хоть они и использовали очень простую систему. Длинная пластиковая веревка соединяла их, а металлический скальный крюк удерживал позицию за позицией, пока веревка делала свое дело.

На каждом уступе Джемисон вбивал крюк все ниже в толщу скалы. Веревка скользила в направляющих блока, когда он и Рулл по очереди спускались все ниже и ниже. Когда они оба оказывались в безопасности на уступе, Джемисон взрывом вытаскивал штырь из камня, и тот падал вниз, снова готовый к работе. День погружался во тьму, как усталый человек в сон. Все мускулы Джемисона ныли от усталости.

Он видел, что рулл все более осознает его присутствие. Он все еще сотрудничал, но взгляд его становился все более осмысленным каждый раз, когда Джемисон опускал его. Состояние подчинения заканчивалось. Рулл выходил из транса. Процесс завершится до наступления ночи.

Был момент, когда Джемисон отчаялся спуститься до темноты. Для этого фантастического спуска он выбрал западную, солнечную сторону отвесного, коричневого с черным обрыва, не похожего ни на какой другой во всей вселенной. Оказываясь на одном уровне с руллом, Джемисон кидал на него быстрые, нервные взгляды.

В четыре часа пополудни Джемисон был вынужден сделать перерыв. Он отошел по краю утеса подальше от рулла и рухнул на камень. Небо над ним было тихим и безветренным; покрывало, наброшенное на черноту космоса, скрывало самую крупную битву между руллами и людьми за последнее десятилетие. Нужно отдать должное пяти земным кораблям — ни одно рулловское судно не попыталось спуститься на плато за руллом. Впрочем, возможно, они не хотят выдавать присутствие на планете своего.

Джемисон оставил бесполезные рассуждения. Он прикинул высоту пройденного обрыва, сравнив ее с глубиной, остававшейся внизу. Получалось, что они прошли около двух третей расстояния. Рулл повернулся к долине. Джемисон тоже взглянул туда. Зрелище даже с такого расстояния было захватывающим. В четверти мили от края обрыва начинался лес, лес буквально без конца и края. Он перекатывался через холмы и опускался в низменные долины. Лес задумался на берегу широкой реки, потом перемахнул на ту сторону и раскинулся снова, взбираясь на вершины видневшихся вдали гор, укрытых дымкой.

Пора было продолжать путь. В половине седьмого Джемисон и рулл достигли уступа на высоте ста пятидесяти футов над холмистой долиной. Веревку пришлось вытравить полностью, но операция по опусканию рулла прошла успешно. Джемисон с любопытством посмотрел на него. Что он будет делать теперь, оказавшись на просторе?

Рулл просто ждал. Джемисон оцепенел. Такого варианта он не учел. Повелительно махнув рукой, он достал бластер. Рулл отступил, но только под прикрытие кучи камней. Кроваво-красное солнце опускалось за горы. Тьма надвигалась на равнину. Джемисон поел и, заканчивая обед, увидел движение внизу. На его глазах рулл скользнул у подножия обрыва и исчез за скальным выступом.

Джемисон немного подождал, потом повис на веревке. Спуск отнял все его силы, но внизу ждала твердая земля. В трех четвертях пути он поранил палец о веревку, которая вдруг стала очень грубой. Спустившись на землю, он заметил, что палец становится каким-то серым. В полутьме он выглядел странно и нездорово. Краска отхлынула от его лица. Он понял в мучительной ярости, что рулл отравил веревку, пока они спускались.

Острая боль пронзила его тело, за ней последовало чувство оцепенения. Задыхаясь, он вцепился в бластер, собираясь застрелиться. Рука замерла на пол пути. Он бревном рухнул на землю, не в состоянии помешать этому падению, почувствовал удар о твердую землю и потерял сознание.

Воля к смерти присуща всему живому. Каждая органическая клетка скрывает в себе энграммы, унаследованные от ее неорганического источника. Пульс жизни — это лишь тонкий слой на неорганической материи, столь сложной в ее равновесии различных энергий, что жизнь сама по себе есть лишь краткая и бесплодная попытка борьбы с этим равновесием. На один миг вечности возникает узор. Он принимает различные формы, но это лишь видимость: Настоящая форма — это всегда время, а не пространство! Это волнистая линия. Вверх и вниз. Вверх из тьмы к свету, а потом обратно во тьму.

Лосось-самец кладет свои молоки на икринки самки. И мгновенно его охватывает смертная тоска. Трутня отбрасывает из объятий выигранной им царицы обратно в неорганическую форму, из которой он выкарабкался на одно краткое мгновение экстаза. В человеке роковой шаблон отпечатывается снова и снова в бесчисленных недолговечных клетках, но только шаблон выживает.

Ученые руллов, испытывая различные субстанции, которые могли бы отбросить нервную систему человека к примитивным формам, давно открыли секрет желания смерти у человека.

Йели, Мииш, скользя к Джемисону, не думал об этом процессе. Он ждал возможности, и она представилась. Он проворно схватил бластер человека, затем поискал ключ от шлюпки. Потом он протащил Джемисона четверть мили вокруг основания утеса к тому месту, куда выстрелом рулловского корабля отбросило шлюпку. Пять минут спустя мощная радиостанция из шлюпки передала на волне руллов срочный приказ флоту.

Мгла. Внутри и снаружи. Джемисон ощутил, что лежит на дне колодца и смотрит из тьмы в сумерки. Что-то постепенно наполняло этот колодец, поднимая Джемисона кверху. На последних футах подъема он, преодолевая забытье, заглянул через край и пришел в сознание.

Он лежал в какой-то комнате на высоком столе. На уровне пола были отверстия, похожие на рты, и они вели в другие помещения. Двери, понял он, странной формы, чужие, нечеловеческие. Джемисон съежился от страха, когда понял, где он. В корабле рулла.

Он не знал, движется ли сейчас корабль, но скорее всего да. Рулл не стал бы надолго оставаться вблизи планеты.

Джемисон смог повернуть голову и увидел, что его не держит ничто материальное. О таких вещах он знал не меньше любого рулла и потому сразу нашел вверху взглядом источник гравитационных волн, прижимающих его к столу.

Он с горечью понял, что это открытие имеет лишь абстрактную ценность, и стал мысленно готовиться к той смерти, которой следовало ожидать. Смерти в мучительном эксперименте.

Это была простая процедура. Учеными было обнаружено, что если человек заранее представит себе каждую из возможных пыток и свои действия в этом процессе и вызовет у себя ярость вместо страха, то сможет держаться на самой грани смерти с минимальными болевыми ощущениями.

Джемисон торопливо составлял список пыток, которым его могут подвергнуть, когда вдруг в его ухе прозвучал печальный голос:

— Поехали домой, а?

Понадобилось мгновение, чтобы прийти в себя от неожиданности и осознать, что плоянин, очевидно, оказался неуязвим для энергетических залпов руллов, разрушивших шлюпку. И почти минута прошла, прежде чем Джемисон тихо спросил:

— Ты можешь кое-что для меня сделать?

— Конечно.

— Войди в этот ящик и замкни энергию на себя.

— Здорово. Мне и самому хотелось туда войти.

Мгновением позже источник гравитонных лучей замкнулся на другой канал. Джемисон смог сесть. Он быстро отодвинулся от ящика и позвал:

— Выходи.

Понадобилось позвать несколько раз, чтобы привлечь внимание плоянина. Затем Джемисон спросил:

— Ты ознакомился со звездолетом?

— Да, — ответил плоянин.

— Есть ли здесь секция, через которую проходит вся электроэнергия?

— Да.

Джемисон глубоко вздохнул.

— Зайди туда, замкни энергию на себя и возвращайся сюда.

— Ты так добр ко мне, — ответил плоянин.

Джемисон предусмотрительно и быстро нашел неметаллический предмет, чтобы встать на него. Он был в дюйме от смертельной опасности, когда сто тысяч вольт пронизали корабль.

— Что дальше? — сказал плоянин пару минут спустя.

— Осмотри корабль и посмотри, сколько руллов выжило.

Почти немедленно плоянин доложил, что около сотни руллов все еще живы. Согласно его докладу, уцелевшие руллы избегали контакта с металлом. Джемисон стал думать. Затем он описал плоянину устройство радиооборудования и закончил:

— Как только кто-нибудь захочет его использовать, входи в него и замыкай ток на себя, понятно?

Плоянин согласился, и Джемисон добавил:

— Сообщай мне время от времени, но только в те моменты, когда кто-то попытается воспользоваться радио. И не входи в главный пульт без моего разрешения.

— Считай, что это уже сделано, — ответил плоянин.

Пять минут спустя плоянин нашел Джемисона в оружейной.

— Кто-то пытался воспользоваться радио, но в конце концов сдался и ушел.

— Отлично, — сказал Джемисон. — Продолжай смотреть — и слушать — и присоединяйся ко мне, когда я здесь закончу.

Джемисон имел преимущество перед выжившими руллами — он знал, когда можно было прикасаться к металлу. Им придется соорудить какие-нибудь приспособления, чтобы можно было передвигаться.

В оружейной он торопливо, но эффективно поработал энергетическим резаком. Его целью было вывести из строя гигантские бластеры так, чтобы понадобился полный ремонт схем управления.

Когда работа была закончена, он направился к ближайшей спасательной шлюпке. На выходе к нему присоединился плоянин.

— Сюда идут руллы, — предупредил он. — Нам лучше уходить.

Они без приключений добрались до шлюпки. Через несколько минут они стартовали, но подобрали их только через пять дней.

Великого Аайша Йила не было на корабле, который захватил Джемисона. Потому его не было и среди погибших, и узнал он о побеге пленника только некоторое время спустя. Когда ему доложили о происшедшем, его подчиненные ожидали, что выжившие с эсминца подвергнутся жестокому наказанию.

Но вместо этого он сказал задумчиво:

— Значит, это и есть наш враг? Действительно опасное существо.

Он вспомнил неделю испытанных им страданий. Он уже восстановил почти все свои способности — и потому оказался способен на весьма необычную мысль для рулла столь высокого положения.

Он сказал, используя световой передатчик:

— Кажется, это первый случай, когда Верховный Рулл лично посетил линию фронта. Так?

Это было именно так. Предводитель покинул штаб и прибыл на линию фронта. Командующий оставил скрытую и тщательно защищенную планету и рисковал своей настолько ценной шкурой, что вся Риа содрогнулась, когда об этом стало известно.

Верховный Рулл продолжал свои рассуждения:

— У меня создается мнение, что сведения нашей разведки о людях не были безупречно точны. Выясняется, что была сделана попытка недооценить их возможности, и хотя усердие и храбрость, проявленные в подобных попытках, заслуживают самой высокой моей оценки, я в то же время считаю; что данная война не приведет к решительному успеху ни в каком смысле. В силу этого я прихожу к заключению, что Центральный Совет должен пересмотреть стратегический план. Я не имею в виду немедленное прекращение военных действий. Они будут сокращаться постепенно, по мере того как мы займем оборонительную позицию в этом секторе космоса и, возможно, перенесем внимание на другие Галактики.


А далеко от него, за много Световых лет Джемисон рапортовал августейшему Галактическому Собранию:

— Это был, вероятно, очень важный деятель среди руллов, и поскольку я держал его в течение некоторого времени под полным гипнозом, думаю, мы добились желательной реакции. Я внушил ему, что руллы недооценивают людей, что война не может быть успешной, и предложил направить внимание на другие Галактики.


Должны были пройти годы, пока люди убедятся, что война с руллами закончилась. В данный же момент члены Собрания были восхищены тем, как использовали читающего мысли малыша эзвала, чтобы установить контакт с невидимым плоянином, и тем, как этот новый союзник помог человеку бежать с корабля руллов с такой бесценной информацией.

Это было оправданием всех трудных лет, когда человек терпеливо пытался проводить политику дружбы с другими расами. Подавляющее большинство членов Собрания решило создать для Джемисона специальную должность, названную «Администратор Народов».

Он вернулся на планету Карсона как высший авторитет по чужим расам, не только по эзвалам — формулировку его назначения стали интерпретировать так, словно Джемисон был парламентером Человечества у руллов.

А пока все это происходило, всегалактическая война людей с руллами завершилась.


Джеймс Шмиц
ВТОРАЯ НОЧЬ ЛЕТА

James Н. Schmitz. «The Second Night of Summer».
© James H. Schmitz, 1960.
© Перевод. Фрибус E. A., 2001.

Об авторе

Покойный Джеймс Шмиц, хотя ему и не хватало параноидальной напряженности Ван Вогта или византийской изощренности сюжета, значительно лучше описывал людей, создавая даже отрицательных персонажей сложными и нестандартными личностями, полными сюрпризов и ведущими себя неожиданно для книги в жанре космической оперы. А его вселенные, даже со своим набором чудовищ и зловещих опасностей, выглядят более привлекательно, чем большинство вселенных космической оперы; это места, где можно вести обычную добропорядочную жизнь, пока сюжет не призовет вас на смертельную битву с Ужасным Безжалостным Чудовищем. Шмиц симпатизирует чудовищам, которые в конце произведения часто оказываются вовсе не чудовищами, а скорее существами со своими предпочтениями, точками зрения, и с этих точек зрения их поступки вполне оправданны и иногда достойны восхищения — терпимое отношение, почти не встречающееся среди современных произведений в жанре космической оперы, большинство из которых проникнуты махровой ксенофобией.

Точно так же Шмиц на десятилетия обогнал всех в своих женских образах — за годы до того, как феминистское движение семидесятых решило поднять (или попытаться поднять) сознательность среди писателей НФ. Шмиц не только делал женщин героинями головокружительных историй о межпланетных приключениях (само по себе почти неслыханно в то время), но и ставил их полностью наравне с героями-мужчинами, выводя их такими же храбрыми и сообразительными (и безжалостными, если необходимо), не обременяя их «женскими слабостями» — стремлением упасть в обморок в условиях сильного стресса или поискать защиты за мускулистым торсом Крутого Мужчины, что сильно портило женские образы у многих авторов в последующие годы. (Женщина Шмица, к примеру, так же сильна и умна, как женщина Хайнлайна — которая, если быть честным, тоже не торопится падать в обморок в критических обстоятельствах, — но не имеет ее раздражающей тенденции думать, что во всей вселенной нет ничего важнее, чем выйти замуж за Своего Мужчину и нарожать столько детишек, сколько получится.) Например, в ярком и захватывающем рассказе, который следует дальше, главная героиня не просто женщина, но сгорая женщина — выбор, который мало кто из авторов мог бы сделать даже сейчас, в 1998 году, не то что в пятидесятом — а именно тогда это сделал Шмиц!

Роман «Ведьмы Карреса» обычно считается лучшей работой Шмица, но лично мне больше нравятся рассказы из серии «Вега» («Вторая ночь лета» — один из них), напечатанные в книге «Агент Веги», которая, увы, давно не переиздавалась, но которая — если вы сумеете ее найти — гарантирует вам такой чистый глоток Чуда Широкоэкранной Космической Оперы, какой вы не найдете больше нигде. Также нетипично для писателя в жанре космической оперы то, что лучшие работы Шмица — это короткие рассказы, такие, как «Дедушка», «Сбалансированная экология», «Проигравший лев…», «Зеленое лицо», «Искатель», «Ветры времени», «Хранитель», и десятки других, плюс большое количество рассказов о приключениях парапсихологически одаренного подростка по имени Тэлзи Амбердон. Рассказы Шмица были собраны в книгах «Прекрасный день для того, чтобы покричать», «Отборные чудовища» и в последней — посмертном сборнике под названием «Избранное Джеймса Шмица»; рассказы о Тэлзи Амбердон были собраны во «Вселенной против нее» и в «Игрушке Тэлзи». Среди других книг Шмица стоит упомянуть «Демоническое поколение», «История о двух часах» и «Вечные границы».

Большинство книг Шмица давно не переиздаются, хотя экземпляры «Ведьм Карреса» все еще время от времени встречаются в книжных магазинах. Если вы хотите познакомиться с его творчеством, лучшим выбором будет, вероятно, самая последняя его книга, «Избранное Джеймса Шмица», в которой собрано несколько лучших рассказов.

Вторая ночь лета

В ночь, следующую за тем днем, когда на земле Венд, на планете Нурхат, официально наступило лето, в большой низине к востоку от фермы отца Гримпа снова видели сияющие огни.

Гримп из своей комнаты наверху следил за ними больше часа. Дом был погружен в темноту, но из окна на первом этаже доносились случайные обрывки голосов. Все обитатели фермы смотрели на огни.

На соседних фермах и в поселке, занимающем весь холм и две мили долины, все, кто только мог добраться до окна, выходящего на долину, тоже, наверное, на них смотрели. Некоторое время с холма отчетливо доносился возбужденный вой большого пса Стража Поселка, но внезапно пес умолк — или скорее всего его заставили умолкнуть, как предположил Гримп. Страж был решительно настроен против каждого поднимающего шум насчет огней — это относилось и к псу.

Однако возбуждение пса было вполне оправданно. Из своего окна Гримп видел, что огней было гораздо больше, чем в предыдущие годы — большие, ярко-синие пузыри, медленно и беззвучно плывущие, опускающиеся и поднимающиеся по всей низине. Иногда один из них поднимался вверх на несколько сотен футов или двигался от края низины на такое же расстояние и неподвижно висел несколько минут, а затем плыл к остальным. На большее расстояние они от низины не удалялись.

На самом деле шаровым детекторам халпа не было нужды уходить дальше, чтобы собрать необходимую информацию для тех, кто их послал, кто сейчас слушал равномерный поток кратких сообщений на некоем халповском эквиваленте человеческого мыслеязыка:

«Признаков враждебных действий поблизости от точки прорыва не наблюдается. Оружие и силовые установки в сфере доступа отсутствуют. Существенных изменений с момента последнего обследования не наблюдается. В сознании наблюдающих за нами наличествует острое любопытство, следы тревоги и подозрительности. Но откровенной враждебности нет».

Сообщения шли без перерывов, в них автоматически повторялись одни и те же биты информации, пока шары беззвучно плыли по низине.

Гримп смотрел на них, то и дело сонно моргая, пока растущее сияние над краем низины не возвестило о том, что Большая Луна Нурхата медленно поднимается, чтобы, подобно Стражу Планеты, произвести свой собственный осмотр огней. Шары начали тускнеть, как и во все предыдущие годы на восходе луны, и раньше чем верхний край желтого диска Большой Луны показался над холмами, низина погрузилась во тьму.

Гримп услышал, что по лестнице поднимается мать, и быстро забрался в постель. Ночное представление закончилось, а еще нужно было успеть подумать о множестве приятных вещей перед тем, как заснуть.

Теперь, когда показались огни, скоро появится и его хорошая подруга Бабушка Эриза Ваннаттел со своим грузом патентованных лекарств. Где-нибудь в конце завтрашнего дня на дороге, ведущей из города, покажется большой фургон. Потому что именно после огней приезжала Бабушка Ваннаттел последние четыре года — с тех пор как огни впервые стали появляться над низиной на несколько ночей каждый год. А поскольку четыре года составляли ровно половину всей жизни Гримпа, появление Бабушки стало для него математической достоверностью.

Конечно, другие люди, такие, как Страж Поселка, могли недолюбливать Бабушку, но вертеться вокруг нее, ее фургона и гигантского пони-носорога экзотического внешнего вида, который тянул фургон, было, по мнению Гримпа, даже гораздо лучше цирка.

А еще послезавтра каникулы! Будущее представлялось вереницей приятных вещей, открывающихся в перспективе летней бесконечности.

Гримп заснул счастливым.


Примерно в то же время, хотя и на расстоянии большем, чем Гримп мог себе вообразить, восемь больших кораблей один за другим вышли из тьмы между звездами, бывшей их морем, и легли на тщательно рассчитанные орбиты. Они оставались настолько далеко, что никакие приборы дальнего обнаружения не могли бы заподозрить, будто Нурхат может быть центром их интересов.

Но это было именно так. И хотя члены команд восьми кораблей ничего не имели против обитателей Нурхата, груз, который был у них на борту, не сулил Нурхату ничего хорошего.

Семь из них были вооружены редко используемым газом. Это был очень летучий смертельный катализатор, который опускался к твердой поверхности планеты и быстро рассеивался настолько, что его присутствие становилось невозможно зарегистрировать никакими химическими средствами. Тем не менее его способность почти незаметно отнять жизнь у всех кислорододышащих существ существенно не уменьшалась с падением концентрации.

Восьмой корабль был оснащен группой торпед, которые обычно выпускались через несколько часов после того, как носители газа рассеют, свою невидимую смерть. Это были довольно маленькие торпеды, поскольку их единственным заданием было воспламенить поверхность планеты, обработанную катализатором.

Все эти вещи вскоре могли произойти с Нурхатом. Но они произойдут, только если определенное сообщение будет передано с его поверхности на курсирующую эскадру — сообщение о том, что Нурхат захвачен смертельным врагом, распространения которого на другие обитаемые миры нельзя допустить — теперь уже любой ценой.


На следующий день, сразу после школы, Гримп, в ожидании прохаживаясь по изгибу дороги у края фермы, наткнулся на деревенского полицейского, сидящего на камне и со слезами на глазах глядящего на дорогу.

— Привет, Сопливчик, — сказал обеспокоенный Гримп. В свете тех разговоров, что он случайно услышал сегодня утром в деревне, присутствие полицейского не сулило Бабушке ничего хорошего. И вообще никому не сулило ничего хорошего.

Полицейский достал из кармана носовой платок, высморкался, вытер глаза и одарил Гримпа недовольным взглядом.

— Не смей называть меня Сопливчиком, ты! — сказал он, убирая носовой платок. Как и Гримп, как и большинство обитателей Нурхата, полицейский был смуглым и темноглазым, обычно довольно привлекательным молодым парнем. Но сейчас его глаза опухли и покраснели, а нос, который и так был чуть больше среднего, тоже был красным, опухшим, и из него, несомненно, текло. У полицейского была сильная сенная лихорадка.

Гримп извинился и задумчиво уселся на камень рядом с полицейским, который был одним из его многочисленных кузенов. Он хотел упомянуть, что случайно услышал, о чем говорила Веллит, когда они с полицейским вчера вечером проходили через большой цветник за фермой — совсем не таким неторопливым шагом, как обычно. Но он передумал. Веллит встречалась с полицейским почти весь год, но каждый год во время цветения травы разрывала помолвку и начинала называть его «кузен», а не «дорогой».

— Что ты здесь делаешь? — напрямик спросил Гримп.

— Жду, — ответил полицейский.

— Чего? — с замирающим сердцем спросил Гримп.

— Ту же самую женщину, что и ты, я думаю, — сказал полицейский, снова вытаскивая платок. Он высморкался. — В этом году ей придется отправиться туда, откуда приехала, или ее арестуют.

— Кто это сказал? — нахмурился Гримп.

— Страж, вот кто, — ответил полицейский. — Тебе достаточно?

— Он не имеет права! — горячо сказал Гримп. — Это наша ферма, а у Бабушки есть все лицензии.

— У него был целый год, чтобы обдумать новый список того, что у нее должно быть, — сообщил полицейский. Он пошарил в нагрудном кармане мундира, вытащил сложенный лист бумаги и развернул. — Он внес сюда тридцать четыре пункта того, что я должен проверить — она наверняка хотя бы один из них пропустит.

— Это подло! — сказал Грим, быстро просматривая как можно больше пунктов списка.

— Побольше уважения к Стражу Поселка, Гримп! — сказал полицейский угрожающе.

— Угу, — пробурчал Гримп. — Конечно… — Если бы только Сопливчик убрал с текста свой большой палец. Но что за список! Фургон, пони-носорог (животное, тяжеловоз, импортирован), патентованные лекарства, домашняя утварь, предсказания, домашние животные, травы, чудесные исцеления…

Полицейский опустил глаза, увидел, чем занимается Гримп, и поднял бумагу, чтобы Гримп не мог читать дальше.

— Это официальный документ, — сказал он, одной рукой отстраняя Гримпа, а другой пряча бумагу. — Давай-ка уберем от него свои грязные лапы.

Гримп быстро обдумывал ситуацию. Ошиваясь в фургоне Бабушки Ваннаттел, Гримп видел лицензии в рамочках на некоторые предметы, но, конечно же, не все тридцать четыре.

— Помнишь того большого веррета без кожи, которого я поймал в прошлом сезоне? — спросил он.

Полицейский коротко взглянул на Гримпа, снова отвернулся и задумчиво вытер глаза. Сезон лова верретов откроется на следующей неделе. Сопливчик был самым страстным рыбаком во всей деревне — а прошлым летом гигантский веррет Гримпа побил двенадцатилетний рекорд долины.

— Некоторые, — сказал Гримп лениво, скользя взглядом по дороге до того места, где она исчезала в лесу, — стали бы много дней следить за человеком, поймавшим большого веррета, надеясь, что он будет настолько туп, что снова пойдет к тому омуту.

Полицейский вспыхнул и осторожно приложил платок к носу.

— Некоторые даже стали бы сидеть в стогу сена с биноклем, даже если от сена начинают чихать как сумасшедшие, — спокойно продолжал Гримп.

Полицейский залился краской еще сильнее и чихнул.

— Но тот человек не настолько туп, — сказал Гримп. — Тем более что он знает еще о двух верретах, на шесть дюймов больше, чем тот, которого он поймал.

— На шесть дюймов? — повторил полицейский немного недоверчиво — но заинтересованно.

— Точно, — кивнул Гримп. — Я на прошлой неделе снова ходил на них смотреть.

Теперь настала очередь полицейского задуматься. Гримп лениво вытащил рогатку, выудил из специального кармашка камешек и сшиб головку цветка в двадцати футах. Потом зевнул со скучающим видом.

— Ты неплохо обращаешься с рогаткой, — отметил полицейский. — Не хуже того хулигана, который на той неделе запулил в сторожевую башню на крыше школы и включил пожарную тревогу.

— Действительно, отличный выстрел, — признал Гримп.

— И который потом, — продолжал полицейский, — набросал перца на свой след, так что пес чуть не выкашлял все внутренности, когда понюхал. Страж, — добавил он многозначительно, — не отказался бы, выяснить, кто был этот хулиган, кстати говоря.

— Конечно, конечно, — сказал Гримп скучающе. Полицейский, Страж и, наверное, даже пес прекрасно знали, кто был этот хулиган, но они не смогли бы доказать это и за двадцать тысяч лет. Сопливчику просто придется осознать, что угрозы ни на дюйм не приблизят его к рекордному веррету.

Очевидно, он это осознал; он снова сел для очередного раунда раздумий. Гримп, заинтересованный в том, что полицейский выдаст на этот раз, решил просто не мешать…

И вдруг Гримп вскочил с камня.

— Вон они! — закричал он, размахивая рогаткой.

В полумиле от них на дорогу выехал, покачиваясь, большой, крашенный серебряной краской фургон Бабушки Ваннаттел, влекомый пони-носорогом, и повернул в сторону фермы. Пони увидел Гримпа, поднял свою длинную голову и проревел громогласное приветствие. Бабушка Ваннаттел привстала с козел и помахала зеленым шелковым платочком.

Гримп со всех ног побежал по дороге.

Трюк с верретами должен сработать — но лучше предупредить Бабушку Ваннаттел, прежде чем она столкнется с Сопливчиком.


Бабушка Ваннаттел слегка стегнула вожжами покрытый роговыми пластинами круп пони, уже почти поравнявшись с полицейским, который ждал на обочине дороги с проверочным списком Стража в руке.

Пони сорвался на тяжелую рысь. Фургон пронесся мимо Сопливчика к изгибу дороги, где и остановился уже на территории фермы. Гримп с Бабушкой слезли, и она быстро распрягла пони. Пофыркивая, он вразвалочку сошел с дороги на большой заболоченный луг над лощиной. Здесь он спокойно встал, охлаждая ноги.

Гримп почувствовал себя немного лучше. Фургон находился не на территории общины, и это давало Бабушке техническое преимущество. Родные Гримпа благоволили ей, и они были крепкими ребятами, которые любили послать Стража куда подальше в любой момент, когда у него не было в запасе закона, чтобы прикрыть свой тылы. Но по пути к ферме она призналась Гримпу, что, как он и боялся, у нее нет тридцати четырех лицензий. А теперь полицейский шел к ним по изгибу дороги, прочищая нос и хмурясь.

— Дай я одна с ним разберусь, — сказала Бабушка Гримпу уголком губ.

Он кивнул и побрел на луг, чтобы провести время с пони. У нее был большой опыт разбирательств с полицейскими.

— Так-так, молодой человек, — услышал Гримп обращение Бабушки к своему кузену. — Похоже, у тебя страшная простуда.

Полицейский чихнул.

— Хотел бы я, чтобы это была простуда, — сказал он покорно. — Это сенная лихорадка. Ничего не могу с этим поделать. Так, у меня тут есть список…

— Сенная лихорадка? — сказала Бабушка. — Зайди-ка в Фургон на минутку. Мы это вылечим.

— Насчет этого списка… — начал Сопливчик и остановился. — А что, у вас есть что-то, что может это вылечить? — спросил он скептически. — Я счет потерял докторам, к которым ходил, и ни один не смог помочь.

— Доктора! — сказала Бабушка. Гримп услышал, как ее каблуки стучат по металлическим ступенькам фургона. — Иди сюда, это не займет много времени.

— Ну… — сказал Сопливчик с сомнением, но последовал за ней внутрь.

Гримп подмигнул пони. Первый раунд остался за Бабушкой.

— Привет, пони, — сказал он.

Беспокойство не могло уменьшить его восхищения невероятным талантом Бабушки управляться с животными. Частично, само собой, он восхищался, потому что пони был такой огромной скотиной. Длинный и круглый, бочонок его туловища покоился на коротких ногах с широкими плоскими ступнями, которые сейчас были погружены глубоко в жидкую грязь на лугу. С одной стороны находился покрытый колючками хвост, а с другой — большая клиновидная голова, увенчанная тупым неровным рогом, расположенным между носом и глазами. От носа и до хвоста по всему телу пони был покрыт толстыми прямоугольными роговыми пластинами коричнево-зеленого цвета.

Гримп любовно похлопал зверя по твердому боку. Больше всего он любил пони за то, что тот был самым уродливым существом на Нурхате. Бабушка рассказывала, что купила его у обанкротившегося цирка, а цирк импортировал его с планеты под названием Трибел; а Трибел вроде как был миром, полным горячих болот, неистощимых, постоянно активных вулканов и сернистой вони.

Можно было предположить, что пони, всю жизнь прожив возле расплавленной лавы и под дождями из светящегося пепла, Ъчитает Нурхат спокойным местечком. И хотя у твердого выроста кости в центре его морды, изображающего рог, было не так много возможностей для самовыражения, Гримп полагал, что он выглядит вполне довольным, что его ноги погружены в прохладную грязь Нурхата.

— Ты большая толстая свинья! — сказал он нежно.

Пони высунул длинный слюнявый фиолетовый язык и аккуратно облизнул Гримпу волосы.

— Прекрати! — сказал Гримп. — Фу!

Пони довольно фыркнул, обвил язык вокруг кустика травы, вытащил его и забросил в пасть — вместе с корнями и грязью. Потом принялся жевать.

Грима взглянул на солнце и обеспокоенно обернулся, чтобы посмотреть на фургон. Если она не отделается от Сопливчика в ближайшее время, его позовут домой ужинать до того, как они с Бабушкой смогут наконец поговорить. И его не выпустят из дома вечером, когда будут светящиеся огни.

Он шлепнул пони на прощание, тихо вернулся на дорогу и сел так, чтобы его не было видно из задней двери фургона, но было слышно, что там делается.

— …так что единственное, что сейчас сможет повесить на вас Страж, — говорил полицейский, — будет обвинение в Общественной Угрозе. Если в этом году будут какие-нибудь неприятности от огней, он это попробует. Видите ли, он неплохой Страж, но он убедил себя в том, что вы вроде как виноваты в появлении этих огней каждый год.

Бабушка хихикнула.

— Ну, я пытаюсь поспеть сюда вовремя каждое лето, чтобы их увидеть, — признала она. — Но понимаю, почему он так думает.

— И, само собой, — сказал полицейский, — мы стараемся о них не шуметь. Если пойдут слухи, сюда из города ринется народ — просто поглазеть. Никто, кроме Стража, не возражает, чтобы вы были здесь, просто никому не хочется, что вокруг его фермы бродили толпы народа.

— Конечно, — согласилась Бабушка. — И, само собой, я никому про них не рассказывала.

— Все говорят, — добавил полицейский, — что прошлой ночью огней было в два раза больше, чем прошлым летом. Вот из-за чего Страж так разволновался.

Все больше нервничая с каждой минутой, Гримп затем вынужден был выслушать вежливый спор о том, сколько Сопливчик хочет заплатить Бабушке за лекарство от сенной лихорадки, тогда как она настаивала, что он вообще ничего ей не должен. В конце концов Бабушка сдалась, и полицейский заплатил — слишком много для друга семьи Гримпа. Бабушка сопротивлялась до конца. А потом наконец-то этот Добродетельный блюститель порядка спустился по ступеням Фургона, а Бабушка провожала его до двери.

— Как я выгляжу, Гримп?

Он радостно улыбался.

— Так, как будто тебе стоит иногда умываться, — бестактно ответил Гримп, потому что он быстро терял терпение с Сопливчиком. Но затем его глаза изумленно расширились.

Похоже, под слоем желтой грязи нос Сопливчика принял свою первоначальную форму, а его веки совсем не были распухшими! Более того, эти части лица теперь были не огненно-красными, а только бледно-розовыми. Короче говоря, Сопливчик снова стал почти красивым.

— Здорово, а? — сказал он. — С первого раза. И мне всего-то нужно еще раз помазаться этой мазью через час. Правильно я говорю, Бабушка?

— Правильно, — улыбнулась Бабушка от дверей, тихонько перекладывая монеты Сопливчика из одной руки в другую. — Будешь как новенький.

— И к тому же здоровенький, — сказал Сопливчик. Он благосклонно погладил Гримпа по голове. — А на следующей неделе мы пойдем ловить веррета, да, Гримп? — добавил он жадно.

— Я думаю, да, — сказал Гримп немного суховато. Он надеялся, что Сопливчик удовлетворится лекарством от сенной лихорадки и забудет о верретах.

— Договорились! — Сопливчик счастливо кивнул и, насвистывая, потащил свою грязную личность по дороге. Гримп, нахмурившись, посмотрел ему вслед и почти собрался достать рогатку и, не сходя с места, запульнуть средних размеров камешком в нижнюю заднюю часть мундира. Но, наверное, этого все-таки лучше не делать.

— Что ж, вот и все, — спокойно сказала Бабушка.

В этот момент над долиной разнесся звук пастушьего рога.

— Проклятие, — сказал Гримп. — Я знал, что становится поздно, а он только и делал, что трепал языком! Теперь меня зовут ужинать. — На глазах его выступили слезы разочарования.

— Не позволяй себе из-за этого расстраиваться, — сказала Бабушка утешительно. — Прыгай-ка сюда на минутку и закрой глаза.

Гримп запрыгнул в фургон и в ожидании закрыл глаза.

— Протяни руки, — услышал он голос Бабушки.

Он протянул руки, и она сложила их лодочкой. Затем что-то маленькое, легкое и пушистое скользнуло в них, ухватилось за большой палец Гримпа крошечными прохладными пальчиками и чирикнуло.

Глаза Гримпа широко распахнулись.

— Это лортел! — прошептал он ошеломленно.

— Это тебе! — лучезарно улыбнулась Бабушка.

Гримп потерял дар речи. Лортел смотрел на него большими голубыми глазами, расположенными на маленьком черном человеческом личике, дважды обвив своим длинным пушистым хвостом Гримпово запястье, вцепившись своими пальчиками в его большой палец, широко улыбаясь и попискивая.

— Он замечательный! — выдохнул Гримп. — А вы и правда можете научить его говорить?

— Привет, — сказал лортел.

— Пока он умеет говорить только это, — сказала Бабушка. — Но, если ты будешь терпелив, он научится.

— Я буду терпелив, — пообещал пораженный Гримп. — Я видел одного в цирке этой зимой, в Лагганде, ниже по реке. Говорили, что он умеет разговаривать, но он не сказал ни слова, пока я там был.

— Привет, — сказал лортел.

— Привет, — сдавленно выдохнул Гримп.

Снова прозвучал пастуший рог.

— Я думаю, тебе стоит бежать на ужин, а то твои рассердятся, — сказала Бабушка.

— Я знаю, — ответил Гримп. — А что он ест?

— На воле — жуков, цветы, мед, фрукты, яйца. Но ты просто давай ему то, что ешь сам.

— Ну, до свидания, — сказал Гримп. — И, черт побери, спасибо, Бабушка!

Он выпрыгнул из фургона. Лортел выбрался из его ладони, вскарабкался вверх по руке и уселся на плече, обвив свой хвост вокруг шеи Гримпа.

— Он тебя уже знает, — сказала Бабушка. — Он не убежит.

Гримп осторожно протянул руку и погладил лортела.

— Я вернусь рано утром, — сказал он. В школу не идти… Меня не выпустят после ужина, пока здесь появляются эти огни.

Рог пропел в третий раз, очень громко. И на этот раз он обещал взбучку.

— Ну, до свидания, — поспешно повторил Гримп. Он побежал, а лортел болтался на воротнике его рубашки и пищал.

Бабушка посмотрела ему вслед, затем перевела взгляд на солнце, которое своим нижним краем уже коснулось вершин холмов.

— Да и мне не помешает слегка перекусить, — отметила она, вроде бы ни к кому не обращаясь. — Но после этого мне нужно будет прошвырнуться и учинить небольшую диверсию.

Лежа бронированным брюхом в грязи, пони покачал своей большой головой, глядя на нее. Его маленькие желтые глаза смотрели вопросительно.

— А почему ты думаешь, что потребуется диверсия? — прозвучал его голос у нее в ухе. Способность к чревовещанию была одним из талантов, которые более чем оправдывали значительные расходы Бабушки на содержание пони.

— Ты разве не слушал? — спросила она сварливо. — Полицейский сказал мне, что после ужина Страж собирается вывести на холм деревенское подразделение защиты и приказать им обстрелять шаровые детекторы халпа, как только они покажутся.

Пони выругался — бессмысленно для каждого, кто не вырос на планете Трибел. Он встал, потянулся и с чмокающими звуками принялся вытаскивать из грязи ноги.

— У меня не было ни часа покоя с тех пор, как ты восемь лет назад уговорила меня шляться с тобой! — пожаловался он.

— Но ты видишь жизнь, как я и обещала, — улыбнулась Бабушка.

Пони ухватил последний огромный пучок мокрой травы.

— Вот все, что я вижу! — сказал он выразительно.

Жуя, он вышел на дорогу.

— Я буду посматривать по сторонам, пока ты ужинаешь, — сказал он.


Когда двенадцать человек из подразделения защиты, все в мундирах, стройно маршировали по дороге из деревни, чтобы занять стратегическую позицию вокруг низины на ферме отца Гримпа, неподалеку внезапно прозвучал небольшой взрыв.

Страж, который маршировал во главе отряда с ружьем на плече, ведя на поводке пса, резко остановился. Отряд сломал ряды и столпился позади него.

— Что это было? — поинтересовался Страж.

Все вопросительно смотрели на зеленые холмы долины, уже покрытые вечерними тенями. Пес сел перед Стражем, повернул морду к темному лесу и зарычал.

— Смотрите! — сказал кто-то, указывая в том же направлении.

На дороге, у самого входа в лес, вспыхнула искра ярко-зеленого света. Она быстро росла в размере, стала размером с человеческую голову — а потом еще больше! Из нее выливались дымящиеся зеленые потоки…

— Пожалуй, пойду-ка я домой, — прозвучал в этот момент чей-то благоразумный голос.

— Стоять на месте! — приказал Страж, почувствовав, что за его спиной начинается общее движение к отступлению. Старый солдат, он сорвал с плеча ружье и прицелился. Его пес встал на все свои шесть лап и вздыбил шерсть.

— Стоять! — закричал Страж зеленому свету.

Свет быстро вырос до размеров бочки, новые полосы выстреливались из него и извивались вокруг, как голодные Щупальца.

Страж выстрелил.

— Бежим! — закричали все. Пес отпрыгнул назад к ногам Стража, опрокинул его и помчался вслед отступающему отряду. Зеленый свет разрастался рывками, стал похож на многорукую, извивающуюся морскую звезду и почти заслонил деревья. Потом этот свет двинулся по направлению к Стражу, издавая глубокие гудящие звуки.

Страж встал на одно колено и на одном дыхании послал все тринадцать зарядов в середину морской звезды. Она загудела громче, беспорядочнее задвигала щупальцами и продолжала приближаться.

Тогда Страж быстро встал, закинул ружье на плечо и присоединился к отступлению. Когда отряд достиг первых домов деревни, он снова был в первых рядах. А несколько минут спустя он, задыхаясь, построил своих солдат по той же тактике, которая оправдала себя девять лет назад при налетах лаггадских бандитов.

Но морская звезда не делала попыток последовать за людьми в долину. Она все еще находилась на дороге в том месте, где Страж видел ее в последний раз, размахивая конечностями и угрожающе гудя на безмолвные деревья.


— Это должно сработать, я полагаю, — сказала Бабушка Ваннаттел. — Прежде чем погаснет первая проекция, следующая в цепочке появится там, где ее можно будет увидеть из деревни. Будет уже за полночь, когда кто-нибудь снова вспомнит о шарах. Тем более что сегодня шаров быть не должно — если мы правильно поняли стратегию атаки халпа.

— Хотел бы я, чтобы все это было уже позади, — обеспокоенно сказал пони-носорог. Он стоял на дороге рядом с фургоном, темным силуэтом выделяясь на фоне красного вечернего неба как массивная статуя. Его голова была поднята, как будто он прислушивался. Так оно и было — он по-своему старался уловить все, что происходит в ложбине.

— Что толку в таких желаниях? — заметила Бабушка. Она сидела на камне на обочине дороги неподалеку от пони, с маленькой черной сумочкой, висящей через плечо. — Мы подождем здесь еще час, пока не стемнеет, а затем спустимся в лощину. Прорыв должен начаться где-то через пару часов после темноты.

— И почему опять этим должны заниматься мы? — проворчал пони. При своих размерах он отнюдь не был флегматиком и воспринимал все довольно нервно. И хотя работать с зональным агентом Ваннаттел значило не вылезать из тревожных ситуаций, пони не мог вспомнить ни одной настолько тревожной, как эти предстоящие ночные часы. На далеком мире Веги под названием Джелтад, в кабинетах планирования Департамента Галактических Зон приняли решение поставить Нурхат на карту в одном раунде ужасной войны человечества против чуждых и таинственных халпа — решение столь же горькое, сколь и неизбежное. Но пони не мог подавить в себе чувство, что горечь была бы чуть острее, если бы принявшие решение начальники стояли сейчас здесь, ожидая критического момента.

— Я бы тоже ничего не имела против, если бы Штаб не выбрал нас для этой операции, — признала Бабушка. — Нас и Нурхат…

Потому что, как это ни удивительно, если учесть сложившуюся ситуацию, долина была еще и Бабушкиной родиной. Когда-то, достаточно давно, Бабушка появилась на свет у подножия плотины в ста восьмидесяти милях вверх по великой реке Венд, давшей этой земле имя и почти всю используемую энергию.

С тех пор Эриза Ваннаттел много где еще побывала, поняв, что ее разнообразные способности и тяга к приключениям нуждаются для своего применения в более разнообразных задачах, чем те, которые мог предложить Нурхат, спокойно развивавшийся в мирную и уравновешенную планетную цивилизацию. Но ей все еще нравилось считать долину реки Венд своим домом и возвращаться туда всякий раз, когда позволяла работа. Она хорошо знала образ мыслей и действий местных жителей и понимала, за какие ниточки кого и как дергать. При случае это могло оказаться очень полезным.

В любом другом месте ответом на способ, которым Бабушка прогнала из лощины Стража и его отряд, была бы паника или появление вооруженных кораблей и лучевых пушек, готовых расстрелять все живое. Но для жителей долины это была всего лишь очередная тревога. Деревенский бронзовый колокол возвестил осадное положение, а рога передали это сообщение на отдаленные фермы. Через несколько минут фермеры уже неслись по дорогам к деревне с семьями и оружием, и очень скоро все снова успокоилось. Выставили сторожевые посты, женщины и дети разместились в центральных зданиях, а вооруженные мужчины повели наблюдение за наведенными Бабушкой иллюзиями с благоразумного расстояния, отмеченного границей деревни.

Если больше ничего не случится, то до утра жители деревни ничего иного предпринимать не будут, а утром начнут осторожное выяснение обстоятельств. Припомнят загадочные голубые огни, безобидно танцевавшие вокруг фермы отца Гримпа последние четыре лета, и решат, что в этих местах почему-то появляются огненные видения. Даже если жители окажутся чересчур предприимчивы, безобидные Бабушкины видеонаводки им ничем не грозят.

Так что в результате Бабушка собрала всех там, где хотела, и лишила возможности действовать.


Во всех других отношениях долина представляла собой исключительно мирное зрелище. Ничто не выдавало того, что это была единственная в настоящий момент точка контакта между двумя силами, участвующими в войне межгалактического значения — войне призрачной, но вдвойне смертельной из-за того, что за тысячу с лишним лет ни одна из сторон не узнала о другой почти ничего, кроме беспощадной и опустошительной окончательности ее форм нападения. Между человечеством и халпа никогда не было настоящих сражений, только обоюдные и очень тщательные избиения — и все на территории человечества.

Потому что только у халпа были знания, которые позволяли войти в контакт с противником, и в этом была вся беда. Но, как можно было заключить из опыта, для нападения халпа требовались крайнее напряжение всех сил и условия, выпадающие раз в три столетия и держащиеся всего несколько лет.

Очень трудно было бы найти у халпа какие-либо достоинства, кроме настойчивости. Каждые триста лет они пунктуально использовали этот краткий период, чтобы нанести очередной удар, тщательно подготовленный, спланированный и выполненный с невероятной внезапностью, против какого-нибудь форпоста человеческой цивилизации, — и в этот раз атака должна была пройти через Нурхат.

— Что-то начало двигаться в Низине! — внезапно объявил пони. — Это не шаровой детектор.

— Я знаю, — пробормотала Бабушка. — Это передовые отряды самих халпа. Похоже, они точно по расписанию. Но не нервничай. Они безвредны, пока передатчик их не оживит. Теперь нам придется быть предельно осторожными, чтобы не спугнуть их. Они, похоже, гораздо чувствительнее к эмоциональному напряжению среды, чем шары.

Пони ничего не ответил. Он знал, что было поставлено на карту и для чего восемь больших кораблей сегодня ночью кружатся на орбите возле Нурхата вне досягаемости систем дальнего обнаружения. Еще он знал, что корабли начнут действовать, только если выяснится, что миссия Бабушки провалилась. Но…

Пони беспокойно потряс головой. Обитатели Трибела не доросли до такой степени цивилизованности, чтобы рассматривать возможность рассчитанного риска в планетарном масштабе — не говоря уже о том, что жизнь пони и Бабушки в этом расчете тоже учитывалась. Восемь лет он был ее спутником в путешествиях и за это время привык полагаться на ее умение понимать ситуацию и принимать решение. Но все равно мысль о том, чтобы спугнуть халпа, если это все еще возможно, казалась пони очень здравой.

По сути дела, как Бабушка хорошо знала, сейчас это еще можно было сделать, запустив в низину маленькую шутиху. До захвата плацдарма на планете халпа проявляли крайнюю осторожность. Стоит им засечь присутствие ядерного оружия в сотне миль от точки высадки, или признаки агрессии, или даже долгосрочное наблюдение — и попытка вторжения на Нурхат будет отменена решительно и сразу.

Но одной из главных причин, почему Бабушка здесь оказалась, была необходимость проследить, чтобы эту попытку ничто не остановило. Иначе направление удара будет всего лишь перенесено на какой-нибудь другой мир, и вполне вероятно, на такой, где значение следящих шаров-детекторов не будет понято вовремя. Лучшая информационная система в Галактике могла выделить для слежения за такой угрозой лишь малую часть своих сил.

Бабушка резко встала, и в тот же момент пони отвернулся от низины. Оба постояли, поворачивая головы, как сбитые со следа гончие, ловящие запах дичи верхним чутьем.

— Это Гримп! — воскликнула Бабушка.

Пони-носорог тихо фыркнул.

— Это его мыслеобразы, точно, — согласился он. — Похоже, у него такое чувство, будто тебе нужна защита. Ты можешь определить, где он?

— Пока нет, — озабоченно сказала Бабушка. — А, вот. Он идет через лес по той стороне низины, слева. Вот чертенок! — Она заторопилась обратно к фургону. — Вот что, мне придется сесть на тебя верхом. Фургон тащить с собой нельзя — уже почти темно.

Он присел перед фургоном, а она с верхней ступеньки быстро ухватилась за седло. В роговую спину пони было вварено шесть металлических колец, так что сесть было просто. Бабушка вскарабкалась наверх, цепляясь за эти кольца.

— Обходи низину подальше! — предупредила она. — А то можно все испортить. А шуметь можешь посильнее. Хал-па не обращают внимания на шум, если в нем нет эмоциональной окраски, а чем быстрее Гримп нас обнаружит, тем легче будет его найти.

Пони уже спешил вниз по лугу с удивительной скоростью — чтобы таскать такое тяжелое тело по глинистым болотам Трибела, нужны сильные мускулы. Он по дуге обежал низину и то, что там находилось, пересек мелководное болото за лугом, поднимая шум, как торпедный катер в момент атаки, и вышел к лесу.

Здесь ему пришлось замедлить ход, чтобы Бабушку не смело ветками.

— Гримп где-то за тем откосом, — сказала Бабушка. — Он нас услышал.

— А они здорово шумят! — Мысль Гримпа донеслась неожиданно и чисто. Похоже, он с кем-то разговаривал. — Но мы их не боимся, правда?.

— Пиф-паф! — послышался другой возбужденный мыслеголос.

— Это лортел, — хором сказали Бабушка и пони.

— Вот это здорово! — продолжил Гримп одобрительно. — Мы их всех перестреляем из рогатки, если они не поберегутся. Но лучше нам поскорее отыскать Бабушку.

— Гримп! — закричала Бабушка. Пони поддержал ее ревом.

— Привет! — пришла мысль лортела.

— Это пони там орет? — спросил Гримп. — Ну хорошо, пошли в ту сторону.

— Мы здесь, Гримп! — кричала Бабушка, пока пони спускался по крутому склону оврага, просто соскальзывая по камню.

«Это Бабушка!» — подумал Гримп.

— Бабушка! — закричал он. — Берегись! Здесь повсюду монстры!


— А что ты пропустила! — вскричал Гримп, пританцовывая вокруг пони, пока Бабушка Ваннаттел с трудом сползала с седла. — Вокруг деревни полно монстров, и Страж убил одного, а я подстрелил из рогатки другого, и он погас, а я пошел тебя искать…

— Твоя мать будет волноваться! — начала Бабушка, когда они поспешили в объятия друг к другу.

— Нет, — широко улыбнулся Гримп. — Все дети спят в школе, и она не узнает до утра, а учитель сказал, что все монстры были, — он предусмотрительно заговорил медленнее, — го-лю-цинацами. А Страж ему сказал, что может показать ему такого монстра, а он не пошел смотреть и из кровати не вылез. Но Страж молодец — он убил одного, а я подстрелил из рогатки другого, а лортел выучил новое слово. Скажи «пиф-паф», лортел! — попросил он.

— Привет! — пискнул лортел.

— Ох, — сказал Гримп разочарованно. — А раньше говорил. А я пришел отвести вас в деревню, чтобы монстры до вас не добрались. Привет, пони!

— Пиф-паф, — сказал лортел отчетливо.

— Вот, видите! — вскричал Гримп. — Он совсем не испугался — он очень храбрый лортел! Если мы увидим монстров, вы тоже не пугайтесь, потому что у меня есть рогатка, — сказал он, кровожадно ею размахивая, — и два полных кармана камешков. Поубиваем их всех, и дело с концом!

— Мысль отличная, Гримп, — согласилась Бабушка… — Но ты ужасно устал.

— И вовсе нет! — сказал Гримп удивленно. Тут у него закрылся правый глаз, потом левый; он с усилием открыл их и посмотрел на Бабушку.

— И правда, — признал он. — Я…

— На самом деле, — сказала Бабушка, — ты спишь!

— Нет, я не… — запротестовал Гримп и начал падать. Бабушка его подхватила.

— Вообще-то мне не хотелось этого делать, — пропыхтела она, затаскивая мальчика на пони, который лег и распластался как только мог, чтобы облегчить ей работу. — Ему бы, наверное, понравилось. Но мы не можем рисковать. И тяжелый же он, чертенок, — простонала она, делая последний толчок, — а тут еще эти полные карманы боеприпасов! — Она вскарабкалась наверх сама и заметила, что лортел обернулся у нее вокруг шеи воротником.

Пони осторожно встал.

— Что дальше? — спросил он.

— Можно пойти прямо в низину, — сказала Бабушка, тяжело дыша. — Нам, вероятно, придется прождать там несколько часов, но если мы будем осторожны, вреда не будет.

* * *

— Ты нашел хороший глубокий пруд? — спросила Бабушка у пони чуть погодя, когда он, мягко прохлюпав по лугу, присоединился к ней на краю ложбины.

— Да, — ответил пони. — Ярдах в ста отсюда. Это должно быть достаточно близко. Как ты думаешь, сколько нам еще придется прождать?

Бабушка слегка пожала плечами. Она сидела на траве, выбрав место, откуда при дневном свете открывался бы хороший вид на низину. Гримп спал, положив голову ей на колени, а лортел, поймав в траве несколько жуков и съев их, угомонился на ее плече и тоже задремал.

— Не знаю, — сказала она. — Остается три часа до восхода Большой Луны, а это должно произойти чуть раньше. Теперь, когда ты нашел воду, мы просто посидим тут и подождем. Единственное, о чем следует помнить: нельзя из-за них волноваться. Они почуют.

Пони стоял рядом с ней, огромный и нескладный, передними ногами на краю низины, и смотрел вниз. По его бугристым бокам стекала грязная вода. Он принес собой теплые илистые запахи летнего пруда, наполнившие воздух.

В низине происходило смутное темное постоянное движение. Едва заметное шевеление в большом омуте, полном темноты.

— Если бы я был один, — сказал пони, — я бы слинял отсюда! Я знаю, когда надо бояться. Но ты ведь взяла мои реакции под психологический контроль?

— Да, — ответила Бабушка. — Хотя мне будет легче, если ты поможешь в меру своих сил. Настоящей опасности не будет, пока их передатчик не окажется здесь.

— Если только, — сказал пони, — они за последние пару сотен лет не придумали новых приемов.

— Это так, — признала Бабушка. — Но они пока еще Не меняли приемов, которые используют против нас. Если бы атаковали мы, мы бы все время разнообразили способы. Но, похоже, мы с халпа ни о чем не думаем одинаково. Они не были бы столь осторожны, если бы не понимали, что в этом их уязвимое место.

— Надеюсь, в этом они правы! — кратко сказал пони.

Затем он повернул голову, следя за движением чего-то, что выплыло, колыхаясь, из глубин низины, проплыло вдоль дальнего ее края и снова опустилось. У обитателей Трибела ночное зрение лучше, чем у Бабушки Ваннаттел, но она тоже увидела этот силуэт.

— Не на что смотреть, — отметил пони. — Больше всего похоже на большой темный кожаный лоскут.

— Их физическая структура считается довольно простой, — неторопливо согласилась Бабушка. Пони снова начинал нервничать, так что надо было его отвлечь болтовней на любые темы. Это всегда помогало, хотя пони, отлично зная Бабушку, понимал, что это психологический прием.

— Ты же знаешь, что многие вполне эффективные формы жизни имеют несложное физическое строение, — продолжала она, убаюкивая его тревогу спокойным журчанием голоса. — Паразиты, например. Известно также, что у халпа разум роевой, и потому то, что служит нервной системой у тех, кого нам посылают, может быть всего лишь вторичным передатчиком рефлексов…

Тут Гримп пошевелился во сне и что-то пробормотал. Бабушка посмотрела на него.

— А ну-ка спи! — строго сказала она, и он так и поступил.

— У тебя планы насчет этого мальчишки, не так ли? — сказал пони, не отводя взгляда от низины.

— Я давно к нему присматриваюсь, — призналась Бабушка, — и я уже порекомендовала Штабу за ним понаблюдать. Но я не собираюсь ничего решать насчет Гримпа до следующего лета, когда у нас будет больше времени, чтобы его изучить. А пока что посмотрим, что он естественным образом воспримет от лортела с помощью телепатического общения и сверхчувственного восприятия. Кажется, Гримп из тех, кто нам годится.

— Да, он подойдет, — согласился пони с отсутствующим видом. — Чуточку кровожаден, как почти все вы…

— Он это перерастет! — сказала Бабушка, слегка раздраженно, поскольку они с пони часто спорили на тему человеческой агрессивности. — Такие вещи нельзя торопить. Весь народ Нурхата должен перерасти эту стадию в ближайшие несколько сотен лет. Сейчас они как раз в поворотной точке…

Тут они придвинулись друг к другу — что-то очень похожее на большой темный лоскут кожи, колыхаясь, выплыло из низины и повисло над ними в темном воздухе. Представители противостоящих сил, столкнувшихся на Нурхате этой ночью, замерли, оценивая противника.


Халпа был около шести футов в длину, два в ширину и значительно меньше дюйма в толщину. Он уверенно плыл в воздухе, чуть подрагивая, как летучая мышь размером с человека. Потом внезапно расширился со звуком хлопка и натянулся, как выгнутый ветром парус.

Пони невольно всхрапнул. Тень, почти не имеющая очертаний, повернулась к нему и опустилась на несколько дюймов ближе. Поскольку ничего больше не произошло, халпа снова повернулся и тихо уплыл обратно в низину.

— Он мог решить, что я испугался? — с трудом спросил пони.

— Ты реагировал как надо, — успокаивающе сказала Бабушка. — Встревоженная подозрительность сначала, потом просто любопытство, а затем опять испуг, когда он сделал тот прыжок. Ожидаемая реакция для существ, которые могут случайно здесь находиться. Мы для них вроде коров. Они судят о предметах не по их виду, как мы…

Но ее тон был задумчивым. На самом деле она испугалась сильнее, но не хотела, чтобы пони это заметил. В поведении халпа было что-то неуловимо зловещее и самонадеянное. Почти наверняка он всего лишь хотел спровоцировать реакцию вражеского интеллекта, вероятнее всего, пытаясь выяснить, нет ли у противника оружия, опасного для него и его народа.

Но существовал шанс — крошечный, но ужасающий шанс, — что эти твари все-таки выработали какую-то радикально новую форму атаки со времени их последнего прорыва и теперь уже они контролируют ситуацию…

Если так, то ни Гримп, ни вообще никто на Нурхате уже никогда ничего не перерастет.

Каждая из тысячи ста семнадцати планет, отданных халпа, прокладывала свой огненный страшный путь через космос, вырванная у захватчиков только ценой создания на ней — людским же оружием — условий, которых ни одна известная форма жизни не может выдержать.

И последние четыре года Бабушку преследовала мысль о том, что эта чудовищная угроза нависла над Нурхатом. Из почти полусотни миров, где были обнаружены шаровые детекторы халпа, исследующие возможные пункты вторжения, Штаб в конце концов выбрал Нурхат как наиболее подходящий по местным условиям для успешной обороны. То есть такой, которая позволит уничтожить единственное настоящее средство вторжения противника — пресловутый таинственный передатчик халпа. Халпа, способные, несомненно, на большее, в прошлом явно показали, что могут — или хотят — в каждой атаке использовать только один такой прибор. Таким образом, уничтожив передатчик, человечество выиграет еще несколько столетий, чтобы найти способ добраться до халпа раньше следующей попытки.

Так что на всех планетах, кроме Нурхата, шаровым детекторам осторожно подкидывали информацию для докладов об опасном состоянии боевой готовности и хорошо вооруженном населении. На Нурхате же, наоборот, их все время успокаивали… и так же, как ее родной мир был выбран наиболее подходящим местом для столкновения, была выбрана и сама Эриза Ваннаттел как наиболее подходящий представитель сил человечества в местных условиях.

Бабушка тихо вздохнула и снова напомнила себе, что вряд ли Штаб ошибся как в расчетах общей вероятности успеха, так и в выборе человека, который должен его обеспечить. Существовала лишь исчезающе малая, чисто теоретическая вероятность, что события выйдут из-под контроля и Бабушка закончит свою длинную карьеру, совершив ошибку и убив свой родной мир.

Но все же такая вероятность была.

— Похоже, с каждой минутой их становится все больше, — сказал пони.

Бабушка глубоко вздохнула.

— Сейчас их должно быть несколько тысяч, — прикинула она. — Вообще-то уже почти время прорыва, но это только передовые силы. — Затем она добавила: — Ты видишь там, внизу, поближе к середине, что-то вроде свечения?

Пони приглядывался с минуту.

— Да, — сказал он. — Но я думал, что для тебя это находится в невидимой части спектра, ниже красного. Ты это видишь?

— Нет, — ответила Бабушка. — У меня есть только ощущение вроде тепла. Это передатчик начинает проходить. Кажется, они попались!

Пони медленно переступил с ноги на ногу.

— Да, — сказал он покорно. — Или это мы попались.

— Не думай об этом, — резко приказала она и наложила еще один ментальный блок на туманный темный страх, клубящийся и корчащийся в подсознании, грозящий в последний момент вырваться и парализовать ее действия.

Она открыла свою черную сумку и принялась неспешно собирать нечто, состоящее из нескольких кусков дерева, проволоки и довольно тяжелой и жесткой пружины…

— Просто будь готов, — добавила она.

— Я уже целый час как готов, — ответил пони и хмуро переступил с ноги на ногу.

После этого они не разговаривали. Вся долина затихла. Но низина перед ними медленно заполнялась черным шевелящимся скользящим приливом. От него отрывались дрожащие куски, повисали, дрожа, в нескольких ярдах над общей массой и опять успокаивались.

Внезапно в центре низины оказалось что-то еще.

* * *

Бабушка Ваннаттел поняла, что пони увидел это первым. Он смотрел в этом направлении уже почти минуту, прежде чем она смогла различить нечто похожее на группу стройных миниатюрных шпилей. Полупрозрачные в темноте, по углам показались четыре маленьких купола, а один побольше — в центре. Центральный купол был около двадцати футов в высоту и очень строен.

Вся конструкция начала быстро уплотняться…

Появление халповского передатчика, хрустально-легкого, было, быть может, самым захватывающим моментом всего зрелища, потому что вызывало ощущение черной дали, лежащей за всеми далями вселенной, того таинственного места, откуда он появился. В этом неизвестном далеке необыкновенно одаренные и решительные существа в течение человеческих столетий кропотливо готовили и наводили на цель некое колоссальное оружие… и затем переносили его на колоссальное расстояние, не используя ничего более существенного, чем этот серебристый кусок стекла, внезапно материализовавшийся на земле Венд.

Но им действительно нужен был только передатчик. Его смертельный яд лежал вокруг ленивой, почти неподвижной массой. Через несколько минут он пробудится к жизни, так же как пробуждались другие такие же передатчики в другие ночи на тех потерянных и горящих мирах. Еще несколько минут спустя эта хрупкая машина забросит захватчиков халпа на каждый квадратный метр поверхности Нурхата — уже не инертной, но быстрой, всепожирающей, почти неуничтожимой формой вампирической жизни, делящейся снова и снова в своем невероятно быстром цикле размножения, спеша опять есть, расти и снова размножаться…

Распространяясь на этой стадии гораздо быстрее, чем может уничтожить любое оружие, кроме абсолютного.

Пони внезапно шевельнулся, и Бабушка почувствовала охвативший его страх.

— Это действительно передатчик, — быстро сообщила она ему мысленно. — Таким его описывали два прежних рапорта. Но мы не можем быть уверены, что он здесь, пока он не начнет заряжаться. Тогда он засветится — сначала по краям, потом в центре. Спустя пять секунд после того, как зажжется центральный шпиль, он наберет слишком много энергии, чтобы они могли утянуть его обратно. По крайней мере они не смогли утянуть его назад после этого в последний раз, когда их наблюдали. И вот тогда-то мы должны быть готовы…

Пони все это слышал раньше. Но сейчас он успокоился, слушая.

— А ты будешь спать! — мысленно приказала Гримпу Бабушка Ваннаттел. — Что бы ты ни услышал, что бы ни случилось, ты будешь спать и ни о чем не думать, пока я не разбужу тебя…


Внезапно в передатчике появился свет — сначала в четырех внешних шпилях, а мгновение спустя мрачным красным светом зажегся большой центральный шпиль. Низина озарилась туманным светом. Пони сделал два испуганных шага назад.

— Пять секунд! — мысленно прошептала Бабушка. Она снова залезла в свою черную сумку и достала маленький пластиковый шарик. Он отразил свет из низины тусклыми красными отблесками. Бабушка аккуратно заложила его в устройство, которое собрала из дерева и проволоки. Он с Щелчком встал на место напротив конца сжатой пружины.

Внизу, в долине, халпа стелились над сырой землей ковром пятнадцати футов толщиной, как большие черные мокрые листья, сметенные в круглые кучи с краев низины. Края и верхушки куч шевелились и дрожали, начиная скользить в сторону передатчика.

— …пять. Огонь! — сказала Бабушка громко и подняла Деревянную катапульту к плечу.

Пони отчаянно потряс из стороны в сторону своей тупорогой головой, издал задушенный вопль, прыгнул вперед и бросился по крутому склону низины в жуткой спешке.

Бабушка внимательно прицелилась и выстрелила.

Одеяло из тварей, похожих на мертвые листья, поднялось вверх навстречу наступлению пони невесомым и безмолвным водоворотом тьмы, закрывшим от взгляда и светящийся передатчик, и фигуру пони. Пони заревел, когда чернота сомкнулась над ним. Секунду спустя раздался звон, как будто разбилось стофутовое зеркало, — и приблизительно в тот же момент пластиковый шарик Бабушки взорвался где-то в центре шевелящейся массы.

Низвергающиеся фонтаны белого пламени заполнили всю низину. Вся в огне, плотная масса тварей бешено извивалась и корчилась, как горящие лохмотья. Там, где вскипела неистовая огненная роза, раздавались крики невыносимо страдающих умирающих созданий. Пони топтал разрушенный передатчик, чтобы уничтожить его наверняка.

— Лучше уходи оттуда! — тревожно крикнула Бабушка. — Все, что от него осталось, все равно сейчас расплавится!

Она не знала, слышит он ее или нет. Но несколько секунд спустя он уже тяжело взбирался по склону низины. Пылая от носа до крестца, он протопал мимо Бабушки, пересек луг за ее спиной, роняя лепестки белого огня, которые взрывали болотную траву в его следах, и рыбкой бросился в найденный заранее пруд. Громкий всплеск дополнили резкие шипящие звуки. Пруд и пони скрылись из виду под поднимающимися облаками пара.

— Горячо! — достигла Бабушки его мысль.

Она глубоко вздохнула.

— Горячо, как в вулкане! — подтвердила она. — Если бы ты провозился там подольше, обеспечил бы деревню жареным мясом на год вперед.

— Я останусь здесь на некоторое время, пока немножко не остыну, — сказал пони.

Бабушка обнаружила, что что-то ее душит, и это оказался хвост лортела. Она осторожно его размотала. Но лортел немедленно заякорился в ее волосах всеми четырьмя лапками. Она решила оставить его там. Он выглядел ужасно расстроенным.

Гримп тем временем продолжал спать. Придется повозиться, чтобы отвезти его до утра назад в деревню незамеченным, но она что-нибудь придумает. Низина засасывала холодный ночной воздух ровным потоком и извергала его кипящими вертикальными колоннами невидимого жара.

Похоже, на дне роскошного пламени, которое она зажгла, твари все еще двигались — но очень медленно. Да, халпа — стойкие организмы, но когда их поджаривают по-настоящему хорошим огоньком, им далеко до жителей Трибела.

Нужно будет еще проверить низину на рассвете, когда земля достаточно остынет, — но бабушкин столетний период войны с халпа был закончен. По крайней мере его оборонительная фаза…

Чавкающие звуки, раздающиеся из пруда, дали понять, что пони достаточно остыл, чтобы проявить интерес к вареной растительности, плавающей на поверхности. Все было в порядке.

И потому Бабушка, стараясь не беспокоить Гримпа, легла на спину в высокую луговую траву и позволила себе ненадолго задремать.


На восходе солнца фургон Бабушки Ваннаттел с патентованными лекарствами находился в девяти милях от деревни, степенно катясь через лес на юг по деревенской дороге. Как обычно, она уезжала в тревожной обстановке.

Гримп и полицейский пришли с утра пораньше ее предупредить. Страж пытался извлечь выгоду из ночных беспрецедентных событий и продавить через совет деревни решение предъявить Бабушке обвинение в создании Общественной Опасности; а поскольку жители деревни все еще были взволнованы и взбудоражены, у него был неплохой шанс собрать большинство голосов.

Гримп проводил ее достаточно далеко, чтобы объяснить, что такое положение дел не будет постоянным. Он все продумал.

Иммунитет Сопливчика против сенной лихорадки привел за эту ночь к полному взаимопониманию между ним и прекрасной Веллит; они собираются пожениться через пять недель. Как женатый мужчина, Сопливчик сможет баллотироваться на пост Стража Поселка на выборах осенью — а при поддержке родственников Гримпа и Веллит Сопливчик наверняка будет избран. Так что когда Бабушка следующим летом снова соберется посетить долину, ей не придется больше беспокоиться о вмешательстве полиции или официальном осуждении…

Бабушка одобрительно кивала. Примерно в такую соседскую политику сама она начала играть в возрасте Гримпа. Теперь она была уверена, что Гримп в конечном счете станет ее преемником и стражем не только Нурхата и звездной системы, к которой принадлежит Нурхат, но стражем очень многих звездных систем, помимо этой. При тщательном обучении он будет готов к работе как раз ко времени, когда она захочет выйти в отставку.

Спустя час после того, как Гримп с неожиданно грустным видом отправился назад на ферму, фургон свернул с деревенской дороги на узкую лесную тропинку. Здесь пони увеличил шаг, и меньше чем через пять минут они въехали в извилистый овраг, в дальнем конце которого лежало нечто, что Гримп немедленно бы опознал как маленький космический корабль — он видел точно такой же, когда единственный раз ездил в ближайший портовый город.

Когда Бабушка и пони приблизились, в борту открылся большой круглый люк. Пони остановился. Бабушка слезла с козел и отвязала пони. Он вошел в люк, а фургон оторвал колеса от земли и вплыл вслед за ним. Последней вошла Бабушка Ваннаттел, и люк тихо закрылся за ее спиной.

Мгновение корабль спокойно лежал, а затем внезапно исчез. Мертвые листья некоторое время танцевали по оврагу, потревоженные дыханием его отбытия.

Очень далеко, так далеко, что ни Гримп, ни его родители, ни кто угодно в деревне, за исключением школьного учителя, никогда об этом месте даже не слышали, загудела приборная стойка, привлекая внимание. Кто-то подошел и включил связь.

Бабушкин голос отчетливо сообщил:

— Зональный агент Ваннаттел сообщает об успешном завершении операции хал па на планете Нурхат…

Высоко над небом Нурхата восемь больших кораблей немедленно покинули свои наблюдательные позиции на орбитах над планетой и растворились в черноте безграничного космоса, который был их морем и их домом.

Л. Спрэг де Кэмп
СВИСТОК ГАЛЬТОНА

L. Sprague de Camp. «The Galton Whistle».
© L. Sprague de Camp, 1971.
© Перевод. Малахов В. И., 2001.

Об авторе

Л. Спрэг де Камп — одна из основополагающих фигур жанра, карьера которого распространяется почти на все развитие современной научной фантастики и фэнтези. Большей частью блеска своего «золотого века» конца тридцатых — сороковых годов журнал «Эстаундинг» обязан присутствию на своих страницах именно де Кампа наряду с его великими современниками Робертом А. Хайнлайном, Теодором Старджоном и Ван Вогтом. В то же самое время он помог создать совершенно новый современный стиль фэнтези — забавный, причудливый и озорной — для братского журнала «Эстаундинг», журнала фэнтези «Анноун», и сам же стал наиболее заметным представителем этого стиля. (Рассказы де Кампа для «Анноун» до сих пор числятся среди лучших рассказов в стиле фэнтези, среди которых такие классические вещи, как «Колеса Если», «Не по правилам», «Штабель дров» и — в сотрудничестве с Флетчером Прэттом — знаменитый цикл «Гарольд Ши», который впоследствии вошел в сборник «Полный обольститель». В. жанре научной фантастики им создан «Да не опустится тьма», на мой взгляд, один из трех-четырех лучших романов об альтернативных мирах за всю историю фантастики (переиздан в 1996 году в «Бэйн Букс» вместе с романом Дэвида Дрейка «Принести свет»), а также довольно неоднозначный для своего времени роман «Лукавая королева» (хотя в наши дни он выглядит достаточно банальным) и ряд добротных научно-фантастических рассказов, таких, как «Судный день», «Разделяй и властвуй», «С ружьем на динозавра» и «Аристотель и оружие».

В наше время де Камп известен, пожалуй, в основном как юморист, которого вспоминают прежде всего, наверное, по рассказам из «Анноун» и рассказам о Гарольде Ши, но во всем, что он пишет, велика доля динамичных приключений, хотя большинство его головокружительных, отчаянных приключений содержит добрую толику юмора. Его самый значительный вклад в развитие космической оперы — цикл «Viagens Interplanetar ies» («Межпланетные туры» по-португальски, поскольку на Земле будущего, по де Кампу, доминирующей политической и экономической державой станет Бразилия), ряд рассказов и романов (иногда называемый циклом «Кришна», по имени планеты, на которой происходит действие многих из них), где детально описаны замысловатые, а иногда противоречивые взаимоотношения землян и разумных обитателей близлежащих пределов космоса. Интеллектуальностью — наряду с юмором — пронизаны все рассказы де Кампа, и космическая опера де Кампа просто умнее, чем произведения его современников в этом жанре: легко увидеть, как его изощренный ум разрабатывает детали фона и структуру вероятного межзвездного общества, а также все неизбежные последствия, сохраняя при этом логичность, последовательность и точность, даже когда речь идет о межзвездном авантюристе (например, во вселенной «Межпланетных туров» не допускаются такие вещи, как, например, путешествия на сверхсветовой скорости, — и это порождает некоторые неизбежные и удивительные последствия, над которыми немногие из авторов, работающих в жанре космических приключений, стали бы ломать голову…). Интеллектуальность концепций, положенных в основу рассказов из цикла «Межпланетных туров», проявляется во всем, и не в последнюю очередь в предсказании де Кампа о том, что Бразилия станет доминирующей державой на Земле к середине XXI века, когда бывшие сверхдержавы истощатся и обанкротятся; причем это предсказание казалось нелепым и экстравагантным, когда де Камп его Сделал, то есть в 1950-х, но в наши дни оно выглядит все более правдоподобным и делает эти рассказы вполне современными, хотя им уже почти полвека. Кроме того, несмотря на всю интеллектуальную чистоту, вложенную в них, они вовсе не кажутся скучными или неспешными — напротив, они продолжают оставаться в одном ряду с наиболее красочными и живыми рассказами о межпланетных приключениях всех времен; очевидное тому доказательство — представленный здесь озорной рассказ с лихо закрученным сюжетом.

Рассказы о межпланетных турах представлены в книге «Создатели континентов и другие истории» (к сожалению, сборник опубликован давно, но его еще можно встретить в библиотеках). Среди романов этого или «кришнаитского» цикла, некоторые из которых недавно переизданы, «Рука Зеи», «Башня Занида», «Королева Замбы», «Дева Зеша», «Узник Жаманака» и «Заложник Зира». Лучший из этих романов, на мой взгляд, «Рука Зеи», который является хорошим введением в серию и который до сих пор можно найти в букинистических магазинах. Де Камп продолжал время от времени писать романы «кришнаитской» серии до самых 90-х, и самые последние из них «Кости Зоры», «Камни Номуру» и «Мечи Зинджахана» написаны в соавторстве с его женой, Кэтрин Крук де Камп.

Среди прочих книг де Кампа — «Былая слава», «Великий фетиш» и «Сопротивляющийся король», а также дополнение к. книгам о Гарольде Ши — «Карнельский куб», «Страна неразумных», а также сборник «Рассказы из бара Гэвэгена»; вместе с Кэтрин Крук де Камп, в дополнение к их совместным «кришнаитским» романам, были написаны «Включенный рыцарь» и «Чокнутая принцесса»; а еще де Камп написал множество романов про Конана в посмертном соавторстве с Робертом Говардом. Еще он написал продолжительный цикл расхваленных критиками исторических романов, в том числе «Бронзовые боги Родоса», «Слон для Аристотеля», «Дракон ворот Иштар» и «Стрелы Геракла», а также множество книг на научные и технические темы, литературные биографии, такие, как кропотливое исследование жизни Г. Ф. Лавкрафта «Лавкрафт: Биография», «Судьба темной долины: Жизнь Роберта Говарда» и критико-биографические исследования жанра и авторов фэнтези, например, «Литературные меченосцы и волшебники». Еще он был редактором антологий «Мечи и волшебство», «Чары семи», «Фантастические меченосцы» и «Волшебники и воины». Его рассказы представлены в сборниках «Лучшее Спрэга де Кампа», «С ружьем на динозавра», «Пурпурные птеродактили» и «Реки времени». Де Камп отмечен премиями: «Небьюла» — Великий мастер и «Гэндальф», или Великий мастер фэнтези, а также престижной премией Всемирной конвенции фэнтези за общий вклад в развитие жанра. В 1997-м награжден премией «Хьюго» за автобиографию «Время и перемены».


Свисток Гальтона

Эдриан Фроум очнулся под резкие согласные звуки речи дзлиери. Попытавшись двинуться, он обнаружил, что вишнувианские кентавры привязали его к дереву и теперь эти твари скачут вокруг него, поигрывая оружием и ликуя.

— Думаю, — сказал один из них, — нам надо аккуратно содрать с него кожу и вывалять в соли.

Другой заметил:

— Лучше вскроем ему брюхо и постепенно вытащим потроха. Обдирать — дело ненадежное: эти земляне часто дохнут, когда дело сделано всего наполовину.

Фроум видел, что его коллеги-разведчики действительно исчезли, оставив после себя лишь двух мертвых зебр (из шести, с которыми они отправлялись в путь) и какую-то разбитую аппаратуру. Голова у него страшно болела. Должно быть, Куинлен шарахнул его сзади, пока Хаятака валялся без сознания, а потом собрал манатки и смылся, забрав раненого шефа, но оставив Фроума.

Дзлиери перекрикивались друг с другом, пока один не сказал:

— Да провалитесь вы со своими выдумками! Никакой медленной смерти! Просто пристрелим его, чем одновременно избавимся от него и потренируемся. Первыми выйдут лучники. Что скажете?

Последнее предложение прошло. Они растянулись, насколько позволяла густая растительность.

Дзлиери не были кентаврами в смысле сходства с прекрасными греческими скульптурами. Если вообразить торс гориллы, взгроможденный на туловище тапира, можно получить приблизительное представление об их внешности. У них были большие подвижные уши, покрытые рыжей шерстью, карикатурные подобия человеческих лиц, четырехпалые руки и пучковатые хвосты. Тем не менее тот факт, что у каждого из них было по две руки и по четыре ноги, вынуждал людей, которые находили их собственное название трудноватым, именовать их кентаврами, хотя от их наружности у Фидия или Праксителя душа ушла бы в пятки.

— Готовы? — спросил поклонник стрельбы из лука. — Цельтесь пониже — его голова пополнит нашу коллекцию, если вы ее не подпортите.

— Обождите, — сказал другой. — У меня мысль получше. Один их миссионер рассказывал мне земную легенду про человека, которого господин заставил сбить какой-то плод с головы его сына. Поэтому давайте-ка лучше…

— Нет! Тогда ты точно испортишь голову!

И вся шайка возобновила галдеж.

Господи, подумал Фроум, как они говорят! Он проверил свои узы, убедившись, что кто-то хорошо потрудился, связывая его. Но, хоть он и был крепко напуган, он собрался с духом и взял себя в руки.

— Эй, ребята, я вас спрашиваю: вы чего затеяли?

Они не обратили на него ни малейшего внимания, пока партия Вильгельма Теля не взяла верх и один из них, с украденным у торговца ружьем, болтавшимся на плече, не приблизился к нему с плодом размером с небольшую тыкву;

— А твое ружье стреляет? — поинтересовался Фроум.

— Да, — ответил дзлиери. — И пули подходящие для него есть!

Фроум имел сомнения на этот счет, но все же сказал:

— Может, устроим настоящие спортивные соревнования? Каждый из нас поставит себе на голову плод, а другой постарается его сбить.

Дзлиери издал булькающий звук, изображавший смех.

— Чтобы ты мог нас подстрелить? Ты нас за придурков держишь?

Фроум решил, что отвечать на этот вопрос не слишком тактично, и продолжал настаивать с искренностью отчаяния:

— А знаете, если вы меня убьете, у вас будут сплошные проблемы, а вот если отпустите…

— Проблем мы не боимся, — прорычал подносчик фруктов, пристраивая плод на голове у Фроума. — Думаешь, мы так просто упустим такую красивую голову? Ни разу не видели мы землянина с желтыми волосами на голове и лице.

Фроум проклял про себя свою масть, которой он до сей поры лишь гордился, и попытался подыскать очередные аргументы. Думать среди такого гама было затруднительно.

Псевдотыква свалилась с глухим стуком. Дзлиери взвыли, и тот, который ее устанавливал, вернулся и залепил Фроуму по физиономии добрую оплеуху.

— Это чтоб ты не дергал головой!

Затем он крепко привязал плод лианой, пропустив ее под подбородком Фроума.

Трое дзлиери получили команду выйти для первого выстрела.

— Ну смотрите, друзья, — сказал Фроум. — Сами знаете, на что способны земляне, если их…

Твинк! Раздались щелчки тетивы — стрелы с резким свистом сорвались с луков. Фроум услышал двойной удар. Тыква дернулась, и он ощутил острую боль в левом ухе. Что-то липкое капало на его голое плечо.

Дзлиери загалдели:

— Первый раунд выиграл Этснотен!

— Здорово придумал — пришпилить его ухо к дереву!

— Для второго выстрела — становись!

— Эй! — Послышался стук копыт, и в поле зрения появилось еще несколько дзлиери.

— Что тут такое? — спросил один из них в латунном шлеме с гребнем.

Ему пояснили, причем болтали все одновременно.

— Значит, — произнес тот, что в шлеме, которого все называли Мишинатвен (Фроум понял, что это, должно быть, вождь мятежников, отколовшийся от старого Каматобдена. Ходили слухи насчет войны…), — второй землянин оглушил этого, связал и оставил нам? Убив наших ребят, что лежат в кустах?

Он указал на тела двоих дзлиери, попавших под пулемет в предшествовавшей схватке.

Затем Мишинатвен обратился к Фроуму на бразило-португальском, распространенном в космосе, но говорил очень ломано:

— Кто ты есть? Какое имя?

— Я говорю на дзлиери, — ответил Фроум. — Меня зовут Фроум, я из топографической группы из Бембома. Ваши соплеменники сегодня утром без всякого повода напали на нас, когда мы разбивали лагерь, и ранили нашего начальника.

— Ага. Один из тех, кто измеряет и размечает нашу землю, чтобы ее у нас забрать?

— Ничего подобного. Мы только хотим…

— Не надо споров. Думаю, надо доставить тебя к Богу. Может, ты сможешь что-нибудь добавить к нашим сведениям о магических знаниях землян. Например, что это?

Мишинатвен показал на обломки, оставленные Куинленом.

— Это штуковина для разговоров на расстоянии. Боюсь, она разбита настолько, что ремонту не подлежит. Это прибор для определения направления, тоже сломан. А это (Мишинатвен показывал на радарный отражатель, алюминиевую конструкцию, напоминавшую одновременно и бумажного змея, и дорожный указатель)… это… это что-то вроде тотемного столба, который мы хотели установить на горе Эртма.

— Зачем? Это моя территория.

— Чтобы, наблюдая за ней из Бембома при помощи радара… Знаете, что такое радар?

— Конечно: магическое око, чтобы видеть сквозь туман. Продолжай.

— Так вот, дружище, чтобы, наблюдая за этим объектом из Бембома при помощи нашего радара, мы могли определить расстояние до горы Эртма, направление и использовать эту информацию на наших картах.

Немного помолчав, Мишинатвен сказал:

— Для меня это слишком сложно. Что касается гибели двух моих подданных, мы должны учесть тот факт, что они охотились за голосами, что запрещено Богом. Только Бог может решить этот вопрос.

Затем он обратился к остальным:

— Соберите вещи и отнесите в Амнаирад на хранение. — Он вывернул стрелу, пригвоздившую ухо Фроума, и перерезал путы землянина коротким крючковатым мечом, напоминавшим огромный нож для резки линолеума. — Залезай ко мне на спину и держись.

Хотя Фроуму уже приходилось ездить на зебрах по бездорожью (компания подобрала особую породу зебры Грэви, большую, с узкими полосками на крупе, наиболее подходящую Для передвижений на Вишну, где механический транспорт был нецелесообразен), он еще не испытывал ничего подобного этой бешеной езде без седла. По крайней мере он еще был жив и надеялся узнать, кто такой «Бог». Хотя Мишинатвен использовал выражение джимоа-бртскван — «верховный дух», религия дзлиери представляла собой смесь демонологии и магии низшего порядка, и во главе их пантеона не было даже какого-нибудь кентаврообразного бога-создателя. Или, может, с беспокойством подумал он, «доставить к Богу» означало, что его просто хотят предать смерти в ходе какого-то сложного обряда?

Что ж, хоть исследования и накрылись на какое-то время, может, ему удастся что-нибудь узнать насчет пропавшей миссионерши и торговца. Он вышел с Хаятакой, старшим топографом, и Питом Куинленом, новичком, у которого почти не было прошлого, а приличных манер и того меньше. Они с Куинленом действовали друг другу на нервы, хотя Фроум старался сглаживать острые углы. Хаятака, несмотря на все свои технические знания и опыт, был слишком мягким и терпеливым человечком, чтобы держать в узде столь своенравного, как Куинлен, подчиненного.

Сначала сбежал проводник-Дзлиери, и Куинлен завел волынку насчет тоски по дому. Однако Хаятака и Фроум решили попробовать добраться до Эртмы по компасу, хотя путешествие по этой напоминающей бурлящий котел планете с ее непроходимыми джунглями и почти беспрерывными дождями было не слишком приятным.

О пропавших землянах они узнали вчера, когда Куинлен вызвал по радио самого команданте Сильву: «…и когда вы войдете на землю дзлиери, ищите следы Сирата Монгката и Элены Миллан. Сират Монгкат — коммерсант, в основном занимавшийся у дзлиери металлоломом, и о нем ничего не слышно уже целый вишнувианский год. Элена Миллан — миссионер космотеистов, от которой нет вестей шесть недель. Если они в беде, постарайтесь им помочь и сообщите нам…»

Закончив сеанс, Куинлен сказал:

— Ни черта себе. Будто нам мало здешнего климата, насекомых и туземцев, так еще и искать пару идиотов. Как первого зовут? Что-то не очень похоже на земное имя.

Хаятака ответил:

— Сират Монгкат. Он из Таиланда — это у вас называется Сиамом.

Куинлен громко расхохотался:

— Ты имеешь в виду пару сросшихся близнецов?

А сегодня утром на лагерь налетел отряд дзлиери, следовавших запрещенному старинному обычаю охоты за головами. Они продырявили Хаятаке дротиком обе икры и смертельно ранили, двух зебр, прежде чем Фроум уложил из ручного пулемета двоих и рассеял остальных.

Однако Куинлен запаниковал и побежал. Фроум старался быть справедливым и не слишком винил парня: во время своей первой экспедиции он и сам ударился в панику. Но когда Куинлен все-таки потихоньку вернулся, Фроум спустил на него всех собак и пообещал сделать уничтожающую запись в его личное дело. Потом они перевязали раны Хаятаки, дали старшему топографу таблетку снотворного и стали готовиться к возвращению в Бембом.

Должно быть, Куинлен, поразмыслив о крахе своей карьеры, оглушил Фроума и оставил его дзлиери, а сам поволок находившегося без сознания шефа обратно в Бембом.


После пары часов скачки по пересеченной местности отряд, который вез Фроума в Амнаирад, начал пользоваться дорогами. Сейчас они проезжали расчищенные участки, где Дзлиери выращивали похожие на салат-латук растения примерно в человеческий рост, которые они употребляли в пищу. Затем они въехали в «город», который человеку показался бы скорее рядом загонов, дополненных конюшнями. Это и был Амнаирад. Позади виднелись очертания горы Эртмы, вершину которой закрывали облака. Фроум с удивлением заметил в одном из загонов с полдюжины зебр: это говорило о присутствии людей.

Они подъехали к центру территории и приблизились к скоплению «зданий» — закрытых сооружёний из столбов с натянутыми между ними циновками. Кавалькада прогарцевала к самому большому сооружению. Вход преградили несколько дзлиери с копьями, щитами и в шлемах.

— Скажите Богу, у нас для него кое-что есть, — : сказал Мишинатвен.

Один из охранников удалился внутрь и вскоре вышел обратно.

— Входите, — сказал он. — Только ты и двое твоих воинов, Мишинатвен. И землянин.

Когда они шли по лабиринту переходов, Фроум слышал шум дождя на циновках сверху. Он отметил, что это странное жилище устроено более цивилизованно, чем можно было ожидать от дзлиери, которые, хоть и обладали некоторым интеллектом, были слишком порывисты и сварливы, чтобы воспользоваться плодами цивилизации. Они пришли в помещение, задрапированное шторами из местных тканей и украшенное несколькими кучками развешанного крест-накрест оружия дзлиери — луков, копий и тому подобного.

— Слезай, — велел Мишинатвен. — Бог, это землянин по имени Фроум, которого мы нашли в лесу. Фроум, это Бог.

Фроум покосился на Мишинатвена, чтобы понять, надо ли простираться ниц на глинобитном полу или нет. Но поскольку дзлиери взирал на свое божество вполне буднично, Фроум обратил взгляд на невысокого коренастого человека с плоским восточным лицом, вооруженного пистолетом и сидевшего в старом кожаном кресле, изготовленном явно человеческими руками.

Фроум кивнул и сказал:

— Приятно познакомиться, старина Бог. Вас, случайно, не… до обожествления вас звали Сират Монгкат?

Человек слегка улыбнулся, кивнул и обратил свое внимание на трех дзлиери, которые, перекрикивая друг друга, пытались рассказать историю обнаружения Фроума.

Сират Монгкат выпрямился и достал из нагрудного кармана небольшой предмет, висевший у него на шее на веревочке: медная трубка, размером и формой напоминавшая сигарету. Засунув конец трубки в рот, он дунул в нее, причем его желтоватое лицо покраснело от натуги. Фроум не услышал никакого звука, но дзлиери тут же притихли. Сират убрал трубку обратно в карман, из которого осталась торчать бечевка, и сказал по-португальски:

— Расскажите нам, как вы попали в такой переплет, сеньор Фроум.

Фроум, не найдя в себе сил придумать ложь, заменившую бы простую правду, рассказал Сирату о ссоре с Куинленом и о том, что за этим последовало.

— Да уж, — произнес Сират. — Можно подумать, что вы просто пара моих дзлиери. Впрочем, мне известно, что среди землян иногда возникает такая враждебность, особенно когда несколько человек вынуждены находиться рядом в течение длительного времени. Каковы были бы ваши действия, если бы я вас освободил?

— Думаю, попытался бы пробраться обратно в Бембом. Если бы вы одолжили мне зебру и немного еды…

Сират покачал головой, продолжая улыбаться улыбкой Чеширского Кота.

— Боюсь, это за пределами целесообразности. Но почему вы так торопитесь вернуться? После размолвки, о которой вы уведомили меня, вас вряд ли ожидает теплый прием: ваш коллега изложит свою историю таким образом, чтобы представить вас в самом невыгодном свете.

— И что же тогда? — поинтересовался Фроум, подумав, что коммерсант, похоже, в юности проглотил целый словарь. Ему пришло в голову, что Сират решил его не отпускать, а, наоборот, использовать. Хотя в перебежчики Фроум не собирался, большого вреда не будет, если он поводит коммерсанта за нос, пока не разберется, что к чему.

— Вы инженер с высшим образованием? — спросил Сират.

Фроум кивнул:

— Лондонский университет. Гражданское строительство.

— С механической мастерской управитесь?

— Я не специалист по машинам, но основы знаю. Вы меня нанимаете?

Сират улыбнулся.

— Насколько я понимаю, вы, как правило, предвосхищаете меня на несколько шагов. Грубо говоря, именно это я и имел в виду. Мои дзлиери достаточно неплохо работают с металлом, однако им не хватает прилежания; более того, я нахожу затруднительным разъяснять более сложные действия созданиям из домашинной эры. И наконец, сеньор, вы прибыли сюда в не слишком благоприятный для вас момент, когда я работаю над проектами, вести о которых я не хотел бы распространять. Вы меня понимаете?

Фроум с ходу прикинул, что Сират нарушает Инструкцию Межпланетного Совета номер 368, раздел 4, подраздел 26, параграф 15, которая запрещает передавать техническую информацию разумным, но отсталым и воинственным существам типа дзлиери без особого на то разрешения. Сильва об этом должен знать. Впрочем, высказался он кратко:

— Посмотрю, что смогу сделать.

— Хорошо. — Сират поднялся. — Я подлатаю вам ухо, а затем сам покажу мастерскую. Проводи нас, Мишинатвен.

Сиамец шел впереди по лабиринту выложенных из циновок проходов, пока они не вышли в крытый переход, соединявший «дворец» со скоплением построек поменьше, в которых кто-то колотил по наковальне, кто-то работал напильником, а еще кто-то раздувал мехи в примитивной кузнице.

В большом помещении несколько дзлиери работали с металлическими деталями на станках местного изготовления, в том числе токарном, приводимом в действие кривошипом, и сверлильном. В одном углу громоздилась куча поломанного местного оружия и инструментов. Оглядев помещение, Фроум увидел стойку с несколькими десятками двуствольных ружей.

Сират подал одно из них Фроуму.

— Двухсантиметровые, гладкоствольные, простейшей конструкции. Мои дзлиери пока еще не доросли до усложненных автоматических устройств, не говоря уж о шокерах, парализаторах и тому подобном оружии. Поэтому ружья, которые они экспроприируют у торговцев, редко остаются в употреблении надолго. Они не чистят оружие, не верят, что каждому ружью нужны соответствующие боеприпасы. Поэтому ружья вскоре выходят из строя, а они не способны осуществлять ремонт. Но с учетом того, что мы еще не доросли до нарезных стволов и что в джунглях ограниченная видимость, подобный образец с восьмимиллиметровой картечью столь же эффективен, как и современное оружие.

— Так вот, — продолжал он, — я подумываю о том, чтобы назначить вас старшим в моих мастерских. Сначала вы пройдете курс подготовки, поработав в каждом отделении по очереди в течение нескольких дней. Что касается вашей лояльности — тут я надеюсь, что здравомыслие не позволит вам попытаться отбыть из этих угодий. Сегодня вы начнете с сортировки лома, а по завершении урочных часов Мишинатвен проводит вас в вашу обитель. Поскольку мои дзлиери еще не доросли до монетарной экономики, вы будете вознаграждены медными слитками. И, наконец, надеюсь провести сегодня вечерний досуг в вашем обществе.


Помещение для сортировки было завалено кучами лома, как человеческого, так и туземного происхождения. Сортировщик Идзнамен обрушил на Фроума элементарные вещи, вроде того как отличить латунь от железа. Когда Фроум нетерпеливо сказал: «Да-да, я это знаю», — Идзнамен окинул его сердитым взглядом и продолжал в том же духе. Тем временем в душе у Фроума нарастало негодование. В целом он был покладистым человеком, но щепетильным в отношении своих прав, и теперь в нем кипела ярость по поводу того, что его, гражданского служащего могущественной компании, Удерживает какой-то перебежчик.

Во время лекции Фроум рыскал по кучам, переворачивал обломки. Ему показалось, будто он узнал якорь мотора, недавно пропавший из Бембома. Потом ему попался огромный медный чайник с пробитым дном. Наконец, он обнаружил оборудование своей топографической группы, включая радарный отражатель.

Несколько часов спустя его, уставшего и грязного, отпустили, и Мишинатвен отвел его в небольшую комнатенку в том же здании. Здесь он обнаружил кое-какие простые приспособления для мытья. Он решил было избавиться от рыжей щетины в связи с предстоящим ужином у Бога, но Мишинатвен не знал, что такое бритва. Дзлиери никуда не отходил, не выпуская Фроума из виду. Сират, очевидно, ничего не хотел пускать на самотек в отношениях со своим новым помощником.

В назначенное время Мишинатвен проводил его во дворец, в столовую Сирата, убранную весьма изящно. Кроме нескольких охранников-дзлиери, там было уже двое людей: Сират Монгкат и невысокая смуглая девушка, изящно сложенная, но одетая в очень простой земной наряд, состоявший из большего числа предметов, чем люди обычно носили на этой бурлящей планете.

Сират сказал:

— Дорогая, позвольте представить сеньора Эдриана Фроума. Сеньор, с невыразимым удовольствием представляю вам сеньориту Элену Миллан. Не желаете выпить? — добавил он, предлагая бокал мойхады.

— Не возражаю, — ответил Фроум, примечая, что у Сирата уже есть бокал, а вот у мисс Миллан нет.

— Это противоречит ее убеждениям, — сказал Сират. — Надеюсь исцелить ее от столь неоправданного экстремизма, но на это требуется время. А теперь изложите нам свои недавние приключения еще раз.

Фроум подчинился.

— Что за история! — заметила Элена Миллан. — Итак, ваша красивая североевропейская масть чуть не привела вас к смерти! Вам, северянам, лучше держаться холодных планет типа Ганеши. Хотя я вовсе не верю в дурацкую теорию Жункейроша о превосходстве средиземноморской расы.

— Возможно, здесь есть здравое зерно в том, что касается Вишну, — ответил Фроум. — Я замечаю, что здешний климат тяжелее действует на таких, как Ван дер Грахт и я, чем на уроженцев тропиков вроде Мехталала. Но мне, наверное, лучше выкрасить волосы в черный цвет, чтобы у этих парней не возникало желания позаимствовать мою голову в качестве сувенира.

— Я искренне сожалею о данном инциденте, — сказал Сират. — Но, возможно, в этой неудаче есть и толика удачи. Кажется, есть поговорка насчет того, что нет худа без добра? Зато теперь, как вы можете заметить, я располагаю опытным механиком и еще одной представительницей рода человеческого, с которой могу общаться. Представить себе не можете, что за тоска — видеть одних только инопланетян.

Фроум внимательно на них посмотрел. Так вот она, пропавшая миссионерка! Во всяком случае, у нее дружелюбная улыбка и низкий приятный голос. Он без обиняков поинтересовался:

— А как сюда попала мисс Миллан?

Ответила Элена Миллан:

— Я продвигалась с группой дзлиери в глубь территории Мишинатвена, когда на мой отряд напало какое-то чудовище и сожрало одного из проводников. Наверное, оно сожрало бы и меня, не появись мистер Сират, который пристрелил зверюгу. И вот теперь…

Она взглянула на Сирата, а тот заметил со своей обычной улыбкой:

— И вот теперь она считает для себя затруднительным свыкнуться с мыслью о том, чтобы стать основательницей Династии.

— То есть? — не понял Фроум.

— О, разве я не поставил вас в известность? Меня обуревают значительные амбиции — благородного свойства, можно сказать, пожалуй. Ничего такого, на мой взгляд, что потребовало бы от меня иметь дело с Бембомом, но надеюсь, что еще до истечения значительного срока под моим суверенитетом окажется значительная территория. Я уже управляю народом Мишинатвена во всех практических делах и через несколько недель намереваюсь аннексировать и земли старика Каматобдена. Затем очередь дойдет до племени ромели, что живет за Бембомом…

Он имел в виду еще один вид разумных существ на этой планете, обезьяноподобных с шестью конечностями, которые постоянно враждовали с дзлиери.

— Вы видите себя императором планеты? — спросил Фроум. — Об этом непременно следует срочно доложить его начальству в Бембоме!

Сират изобразил протестующий жест.

— Мне не следует применять столь экстравагантный термин — пока по крайней мере. Это планета с большой площадью суши. Однако… вы правильно поняли идею в целом. Под объединенным правлением я смогу привить истинную культуру дзлиери и ромели, которой они никогда не достигнут, оставаясь враждебными племенами. — Он хохотнул. — Один психолог как-то заявил, что у меня комплекс власти вследствие небольшого роста. Возможно, он был прав; но разве это повод отказаться от использования этого свойства ради благой цели?

— А при чем тут мисс Миллан? — поинтересовался Фроум.

— Мой дорогой Фроум! Эти первобытные существа в состоянии понять династический принцип, но они слишком отсталые для ваших маловразумительных демократических идеалов, что отчетливо показал провал попыток научить их управлению. Следовательно, нам необходима династия, и я избрал мисс Миллан, дабы она помогла мне основать ее.

Поведение Элены изменилось резко и заметно.

— Никогда, — ледяным голосом заметила она. — Если я когда-нибудь и выйду замуж, то это случится не раньше, чем Космос повлияет на мою духовную сущность Лучом своей Священной Любви.

Фроум подавился выпивкой, поразившись, что такая милая девушка способна нести такую чушь.

Сират улыбнулся.

— Она изменит свое мнение. Бедное дитя, она еще не осознает, что для нее является благом.

Элена же на это сказала:

— Он блуждает во тьме кармы, накопленной в течение многих жизней, мистер Фроум, а потому не способен постичь духовные истины.

Сират широко ухмыльнулся.

— Просто какой-то ослепленный старый невежда. Надеюсь, любовь моя, вы найдете нашего гостя более податливым в отношении ваших духовных призывов?

— Судя по цвету его ауры, да. — (Фроум при этом нервно оглянулся). — Если сердце его исполнено Космической Любви, я могла бы направить его стопы на Семиступенную Тропу к Единению с Бесконечностью.

Фроум чуть не заявил, что не станет безучастно смотреть, как земная женщина подвергается принуждению — по крайней мере пока он здоров, — но передумал. Подобная несдержанность могла принести больше вреда, чем пользы. Тем не менее Эдриан Фроум мысленно поклялся помочь Элене, поскольку, хоть он и напускал на себя маску прожженного циника в отношении к женщинам, в глубине души оставался сентиментальным чудаком, когда ему хоть слегка казалось, что некая дама попала в беду.

— Вернемся к менее возвышенным материям, — сказал Сират. — Как обстоят дела в Бембоме, мистер Фроум? Информация, доставляемая мне моими дзлиери, нередко доходит в искаженном виде.

После этого ужин протекал достаточно спокойно. Фроум заключил, что Сират, несмотря на свою чрезвычайно напыщенную манеру говорить, проницательный и довольно обаятельный человек, хотя явно из тех, кто не терпит никаких препятствий на своем пути. Девушка тоже очаровала его. Казалось, в ней соединились два совершенно разных человека: милая симпатичная девушка, весьма привлекательная, на его взгляд, и жрица темных сил, внушавшая ему чуть ли не страх.

Когда Сират отпустил гостей, дзлиери вывел их из комнаты. Мишинатвен дождался, пока Фроум не уляжется (Фроуму пришлось несколько раз передвигать кровать, чтобы дождевая вода не капала сквозь потолок из циновки), прежде чем его покинуть. А сам Фроум настолько устал, что ему было уже все равно, приставили к нему охрану или нет.


В последующие дни Фроум узнал побольше о работе мастерской и освежил свои слесарные навыки. Еще он привык к тому, что за ним по пятам ходит Мишинатвен или какой-нибудь другой дзлиери. По его мнению, ему надо было разрабатывать побег, и он чувствовал себя виноватым за то, что толковый план никак не приходил в голову. Сират держал при себе охрану, а Фроум находился под постоянным наблюдением.

И если бы даже Фроум мог улизнуть от своих стражей, что дальше? Даже если дзлиери его при этом не поймают (а они наверняка его схватят), если его не сожрет какой-нибудь хищник здешних джунглей, без компаса он безнадежно заблудится, не пройдя и километра, и вскоре умрет от авитаминоза, неизменно поражавшего землян, пытавшихся питаться исключительно вишнувианской пищей.

А пока ему нравилось возникающее от прикосновения к прочному металлу ощущение своего мастерства, а встреченных здесь людей он нашел вполне сносными в общении.

Как-то вечером Сират сказал:

— Эдриан, я хочу взять вас завтра с собой, чтобы вы стали свидетелем планируемых мною учений.

— С удовольствием, — откликнулся Фроум. — А вы, Элена, поедете?

— Не желаю наблюдать за приготовлениями к жестокому преступлению, — ответила она.

Сират рассмеялся.

— Она все еще надеется превратить дзлиери в пацифистов. С тем же успехом можно учить лошадь играть на скрипке. Она попыталась сделать это с вождем Каматобденом, и тот просто счел ее умалишенной.

— И все же я принесу просвещение этим заблудшим душам, — твердо сказала она.


Учения проходили на большой просеке неподалеку от Амнаирада. Сират восседал на оседланной зебре, наблюдая, как эскадроны дзлиери осуществляют маневры с головокружительной скоростью: у некоторых было туземное оружие, другие были снабжены новыми ружьями. Подразделение копейщиков цепью с топотом проносилось через поле; затем на поле выбегали мушкетеры, залегали за пнями и изображали стрельбу, а потом они вскакивали и рассыпались по окружающим зарослям, чтобы вновь собраться в другом месте. Была и стрельба по мишеням, напоминающим тарелочки, но беспорядочной пальбы не наблюдалось: Сират держал боеприпасы к новым ружьям под замком и выдавал их только для конкретных задач.

Фроум не думал, что Сират собирается нападать на Бембом — пока. Но, несомненно, он вполне мог обрушиться на соседние вишнувианские племена, войска которых являли собой крикливые шайки по сравнению с его войсками. А потом… Сильва должен узнать об этом.

Казалось, Сират руководит передвижениями по полю, хотя он не подавал знаков и ничего не говорил. Фроум подобрался к нему достаточно близко, чтобы увидеть у него во рту маленькую медную трубочку, в которую он дул. Фроум вспомнил: это же свисток Гальтона! Он выдает ультразвук, и на Земле кое-кто подзывает им собак. Должно быть, верхний предел слуха у дзлиери выше двадцати тысяч герц.

За ужином в тот вечер он спросил Сирата, каким способом тот подает сигналы.

— Так и думал, что вы будете строить догадки по этому поводу. Я разработал систему сигналов, что-то вроде азбуки Морзе. Нет особого смысла использовать свисток против враждебных дзлиери, поскольку они тоже способны его воспринимать, но вот с людьми или ромели… Представьте, например, неких злонамеренных землян, задумавших напасть на меня в моей резиденции в отсутствие охраны.

Один свисток — и дзлиери сбегутся, а негодяи даже не будут знать, что я их позвал.

— Это напоминает мне о том, — продолжал авантюрист, — что я хотел поручить вам начать завтра делать еще двадцать таких же для моих офицеров. Я решил научить и их пользоваться этим приспособлением. И должен попросить поторопиться, поскольку на ближайшее будущее я замыслил большой поход.

— Поход на Каматобдена? — спросил Фроум.

— Можете думать так, если вам угодно. Не следует бояться, Элена: я буду осторожен. Ваш рыцарь вернется.

Возможно, подумал Фроум, именно этого она и опасается.


Фроум осмотрел свисток Гальтона, оставленный ему Сиратом. Теперь уже он отвечал за всю мастерскую и знал, где можно найти кусок медной трубки (наверное, от топливной системы какого-то вертолета), подходящий для изготовления дубликатов свистка.

С помощью одного туземца к вечеру он выполнил заказ, а еще один свисток дзлиери испортил. Сират пришел из дворца и сказал:

— Отлично, дорогой Эдриан. Вместе мы далеко пойдем. Вы должны простить меня за то, что я не пригласил вас поужинать со мной сегодня, но я вынужден провести совещание с моими офицерами. Может быть, вы с мисс Мил-лан поужинаете в мое отсутствие?

— Конечно, дом Сират, — ответил Фроум. — С удовольствием.

Сират погрозил пальцем:

— Однако позвольте предостеречь вас от излишне настойчивых попыток употребить свое обаяние в отношении моей подопечной. Столь неопытная девушка может счесть высокого молодого англичанина весьма привлекательным, а итоги могут оказаться весьма плачевными для всех, имеющих к этому отношение.

Когда подошло время ужина, Фроум занял свое место за столом напротив Элены Миллан. Она сказала:

— Будем говорить по-английски, поскольку некоторые наши друзья (она имела в виду вездесущих охранников-дзлиери) тоже немного знают португальский. О Эдриан, я так боюсь!

— Чего? Сирата? Что-то еще случилось?

— Он намекает, что если я не соглашусь с его династическими планами, он прибегнет к принуждению. Вы понимаете, что это значит.

— Да. И вы хотите, чтобы я вас спас?

— Я… я была бы очень благодарна, если бы вы смогли это сделать. Хотя нас учат смиряться с подобными несчастьями и относиться к ним как к заслуженному в прошлых инкарнациях, вряд ли я это выдержу. Я убью себя.

Фроум немного подумал.

— Не знаете, когда он отправляется в поход?

— Послезавтра. А завтра вечером дзлиери будут пировать.

Это означало дикую оргию, и Сират может воспользоваться этим случаем для продолжения династии. Кроме того, всеобщая сумятица давала шанс на удачный побег.

— Попробую что-нибудь придумать, — сказал Фроум.

На следующий день Фроум обнаружил, что его помощники беспокойны и непослушны больше обычного. Около полудня они его покинули.

— Будем готовиться к пиру! — крикнули они. — К черту работу!

Мишинатвен тоже исчез. Фроум остался один, погрузившись в раздумья. Потом он прошелся по мастерской, перебирая куски материала. Он заметил свисток Гальтона, лежавший там, куда он его забросил накануне, оставшийся кусок медной трубки, из которой он делал свистки, и большой медный чайник, который он так и не удосужился отскрести или починить. Идея начинала постепенно приобретать очертания.

Фроум отправился в кузницу и разжег печку, а когда она достаточно нагрелась, он припаял толстую заплату на дырку в чайнике изнутри, где будет самое большое давление. Проверив чайник, он больше не обнаружил протечек. Отпилив затем кусок медной трубки, он изготовил еще один свисток Гальтона, использовав испорченный в качестве образца.

В помещении, где были свалены разные обломки, он подобрал кусок пластика, из которого изготовил герметичную прокладку, чтобы установить ее между чайником и крышкой. Сняв с чайника дужку, он изготовил ручку покороче и присоединил ее так, чтобы она прижимала крышку к прокладке. Под конец он сделал из листовой меди небольшой конический переходник, припаял его к носику чайника, а к переходнику припаял свисток. У него получился герметичный чайник, носик которого заканчивался свистком.

Подошло время ужина.

У Сирата было шумное и веселое настроение, и мойхады он выпил больше обычного.

— Завтра мы бросим жребий, — сказал он. — Какой там древний полководец что-то сказал насчет жребия, переправляясь через реку? Наполеон? Как бы там ни было, выпьем за завтрашний день! — Картинным жестом он поднял кубок. — Так вы не изменили решения, Элена? Прискорбно: вы не знаете, чего лишаетесь. Что ж, давайте приступим к трапезе, пока мой повар не сбежал к бражникам.

Снаружи донеслось пьяное пение дзлиери и шум драки. По дворцу разнесся пронзительный визг самки-дзлиери и топот и гогот преследовавшего ее самца.

Эти беспокойные звуки помешали продолжать беседу с прежним блеском, которым она обычно отличалась. По окончании ужина Сират сказал:

— Эдриан, вы должны меня простить: мне еще предстоит чрезвычайно ответственное дело. Прошу вас вернуться в свои апартаменты. Но вас, Элена, покорно прошу остаться на месте.

Фроум посмотрел на них, потом на охранников и вышел. Минуя переход, он заметил толпу дзлиери, отплясывавших вокруг большого костра. Сам дворец выглядел почти опустевшим.

Вместо того чтобы пойти к себе, Фроум отправился в мастерскую. Запалив факел, чтобы освещать дорогу, он пошел с чайником к колонке и до половины налил в него воды. Вернувшись в мастерскую, он водрузил чайник на топку сверху, придавил крышку, помешал угли и качал мехи, пока огонь не разгорелся.

Порывшись в той части мастерской, где находились инструменты и оружие, он подобрал себе копье с трехметровым древком и широким полуметровым наконечником с заточенными краями. С ним он вернулся в кузницу.

После долгого ожидания в воздухе перед носиком чайника появилось небольшое облачко пара, переросшее в длинную, с силой вырывавшуюся струю. Фроум ничего не слышал, но прикосновение куском металла к носику показало ему, что свисток вибрирует с огромной частотой.

Помня о том, что ультразвук имеет направленное действие, Фроум рассек циновки стен наконечником копья, открыв кузницу в нескольких направлениях. Затем он вернулся во дворец.

Он уже хорошо ориентировался. Личные покои Сирата, состоявшие из гостиной, спальни и ванной, располагались ближе к центру лабиринта. Пройти туда можно было лишь через постоянно охраняемый вход в гостиную.

Фроум прошел по коридору вдоль покоев и завернул за угол, к двери, ведущей в гостиную. Он прислушался, приложив ухо к циновке. Хотя из-за шума на улице трудно было что-нибудь разобрать, ему показалось, будто он слышит в покоях Сирата звуки борьбы. А из коридора послышались голоса дзлиери.

Он подкрался к углу коридора и услышал:

— …Не иначе как демоны наслали на нас этот звук. От него у меня голова чуть ли не раскалывается!

— Это похоже на свисток Бога, — откликнулся другой голос, — за исключением того, что доносится не из его палат и звучит постоянно. Попробуй заткнуть уши вот этим.

Первый голос, очевидно, принадлежавший одному из постоянных стражников, сказал:

— Это почти не помогает. Постой тут на страже, а я поищу нашего лекаря.

— Постою, но пришли кого-нибудь вместо себя, поскольку Бог нас не поймет, если увидит только одного. И побыстрее — этот звук сводит меня с ума!

Звук копыт дзлиери удалился. Фроум ухмыльнулся. Он мог бы напасть на оставшегося охранника, но раз уж у этого парня в ушах затычки, можно сделать проще. Спальню Сирата от гостиной отгораживали жалюзи, заменявшие двери.

Фроум отсчитал шаги, чтобы наверняка оказаться напротив спальни. Затем он всадил в циновки копье, рассек наконечником сверху вниз и через разрез ворвался в спальню размером с баскетбольную площадку.

Сират Монгкат поднял голову, оторвавшись от своего занятия. Он уже привязал руки Элены к стойкам в изголовье кровати так, что она лежала навзничь, и теперь, несмотря на ее сопротивление, привязывал ее лодыжку к стойке у изножья. Он являл собой картину завоевателя, решившего положить начало своей династии со всеми удобствами.

— Эдриан! — вскричала Элена.

Рука Сирата метнулась к бедру — и в ней ничего не оказалось. Самая большая надежда Фроума оправдалась: он предполагал, что Сират на этот раз может отложить пистолет. Фроум рассчитывал, что если застанет Сирата вооруженным, то метнет в него копье, теперь же он мог действовать наверняка.

Держа огромное копье обеими руками, словно винтовку со штыком, он устремился на Сирата. Тот вскочил на кровать и спрыгнул на пол с противоположной стороны, пытаясь нашарить свисток. Фроум вслед за ним запрыгнул на кровать, но споткнулся о привязанную ногу Элены и чуть не растянулся во весь рост. Равновесие он восстановил, лишь проскочив чуть ли не половину комнаты. Тем временем Сират, увернувшийся от броска Фроума, поднес свисток к губам, и его большие щеки надулись от усилия.

Фроум приготовился к следующему броску. Сират продолжал дуть, причем выражение его лица менялось от самоуверенного до тревожного, поскольку никто не появлялся. Фроум знал, что ни один дзлиери в округе ничего не услышит из-за постоянного звука, исходившего от свистка на чайнике. Но Сират, который никак не мог слышать в ультразвуковом диапазоне, не подозревал, что его сигналы заглушаются.

Когда Фроум снова двинулся на Сирата, тот швырнул стул, пролетевший со страшной силой: одним краем он скользнул по костяшкам пальцев Эдриана, а другим — нанес удар в лоб, от которого он отлетел назад. Сират снова метнулся по комнате на коротких ножках и рванул со стены кучку туземного оружия, которым он украшал дворец.

На пол с грохотом свалились пара перекрещенных боевых топоров, гисарм и медный щит. Когда Фроум оправился от столкновения со стулом, Сират уже вооружился щитом и топором. Он крутанулся и поднял щит, чтобы закрыться от удара копьем, а затем ударил топором, не попал и чуть не потерял равновесие. Фроум успел отскочить назад.

Сират преследовал его, продолжая наносить удары. Фроум отступал, не отражая удары, поскольку опасался, что противник может разрубить копье, а потом снова пошел в наступление, делая выпады в сторону головы Сирата, ног, незащищенной руки. Они стали кружить, и копье время от времени ударялось о щит. Фроум обнаружил, что может держать Сирата на расстоянии, но обойти щит оказалось непросто. Так они и кружились, осыпая друг друга ударами.

Сират на мгновение замешкался, и Фроум направил копье в его левое бедро, прямо над коленом… Но недостаточно точный удар лишь сильно порвал Сирату штаны и нанес ему скользящую рану. Сират прыгнул вперед, размахивая топором, и прижал Фроума почти к стене, прежде чем тот смог остановить его контрвыпадами.

Они снова закружились. Потом Сират, оказавшийся вдруг между Фроумом и дверью в гостиную, стремительно швырнул топор в Фроума, бросил щит, развернулся и рванулся к закрытой шторой дверью с воплем «На помощь!».

Фроум увернулся от топора, который все же сильно ударил его в плечо. Оправившись, он увидел, что Сират уже почти ускользнул и вот-вот откинет штору. Он никак не мог перехватить сиамца до того, как тот выскочит в гостиную и призовет на помощь своих нерадивых стражей.

Фроум метнул копье словно дротик. Древко промелькнуло в воздухе, острие вонзилось в широкую спину Сирата и наполовину вошло в тело.

Сират упал вперед лицом вниз, судорожно цепляясь за ковер и хватая воздух. Изо рта у него хлынула кровь.

Фроум подскочил к тому месту, где лежал несостоявшийся император, и выдернул копье. Он занес его, готовый ударить снова, но Сират перестал шевелиться. Эдриан почти сожалел о случившемся… Но времени на гамлетовские раздумья не оставалось. Вытерев наконечник об одежду Сирата, он подошел к кровати и перерезал острым краем наконечника путы Элены. Не дожидаясь ее объяснений, он сказал:

— Если поторопимся, то сможем уйти, пока они не спохватились. И то если только стражники не слышали шума.

— Они подумают, что это я и он, — ответила она. — Прежде чем он заволок меня сюда, он велел им не входить, что бы они ни услышали, если только он не свистнет.

— Поделом ему. Я схожу разыщу пару зебр. Где его чертов пистолет?

— В этом ящике, — сказала она, показывая. — Он запер его туда, поскольку, наверное, боялся, что я могу выхватить у него оружие и пристрелить его — как будто я могу убить хоть какое-то разумное существо.

— А как мы туда… — заговорил Фроум и умолк, увидев на ящике наборный замок. — Боюсь, не выйдет. А ящик с боеприпасами в кладовке?

— Там тоже кодовый замок.

Фроум выругался.

— Похоже, нам придется отправляться в путь без оружия. Пока меня не будет, постарайтесь собрать на кухне в мешок еду и все, что покажется вам полезным.

И он выскользнул через разрез в стене.

Выбравшись из дворца, он постарался изобразить, будто направляется куда-то по самым обычным делам. Дзлиери, сбросив остатки сдержанности, слишком отдались веселью, чтобы обращать на него особое внимание, хотя один или два прорычали что-то вроде приветствий в его адрес.

Поймать зебр, однако, оказалось непросто. Животные метались по загону, легко уворачиваясь, когда он пытался схватить их за уздечки. В конце концов он окликнул одного знакомого дзлиери:

— Мзумелитсен, помоги, если можешь. Бог хочет прокатиться.

— Подожди, пока закончу то, чем занимаюсь, — ответил дзлиери.

Фроум дождался, пока Мзумелитсен закончит то, чем занимался, и подошел помочь отловить трех зебр. После этого животные довольно смирно последовали за Фроумом во дворец. Привязав их к ограде с обратной стороны, он отправился в мастерскую, где рылся, пока не нашел мачете и топорик. Еще он прихватил радарный отражатель, который хоть и был слегка помят, но имел вполне рабочий вид.

Вернувшись, он обнаружил, что Элена набрала мешок продуктов, взяла запас спичек и еще кое-что. Погрузив все это на одну из зебр, они оседлали двух других.

Когда они выехали из Амнаирада, буйное веселье у дзлиери было в самом разгаре.


На следующий день, когда они начали подниматься по склону горы Эртмы, Фроум поднял руку и сказал:

— Послушайте!

Сквозь густые заросли вишнувианских джунглей они услышали громкие голоса дзлиери. Затем до них донеслись звуки толпы, двигавшейся по тропе.

Фроум и Элена быстро переглянулись и пустились в галоп.

Преследователи, похоже, двигались тоже быстро, поскольку доносившиеся от них звуки становились все громче и громче. Фроум заметил позади блеск металла. По возгласам дзлиери он понял, что и они их увидели.

— Вы поедете дальше, а я уведу их от тропы и постараюсь от них оторваться, — сказал Фроум.

— Нет! Я вас не оставлю!

— Делайте, что говорю!

— Но…

— Вперед! — рявкнул он так яростно, что она подчинилась. Потом он сидел, дожидался, когда они появятся в поле зрения, стараясь побороть страх, поскольку не питал никаких иллюзий насчет своих шансов «оторваться» от дзлиери в их родных джунглях.

Они толпой неслись по тропе в его сторону с ликующими криками. Если бы только у него было ружье… Во всяком случае, похоже, у них тоже нет. У дзлиери было в наличии всего несколько стреляющих ружей (не считая дробовиков, патроны для которых оставались под замком), и им пришлось разделить оружие между многочисленными маленькими отрядами, отправившимися на поиски во все стороны от центра.

Фроум повернул зебру в сторону джунглей. Здесь, слава богу, заросли были не такими густыми, как внизу, где джунгли в стороне от троп были практически непроходимыми.

Он ударил пятками своего скакуна, и тот помчался неровным галопом. Фроум безуспешно пытался закрыть лицо от веток. Его кожу раздирали колючки, а правой ногой он крепко ударился о ствол дерева. Когда дзлиери рванулись с тропы вслед за ним, он направил зебру по широкой дуге вокруг них, чтобы снова выйти на тропу уже позади преследователей.

Когда он достиг тропы и мог уже открыть глаза, он увидел, что вся толпа, возглавляемая Мишинатвеном, его догоняет. На повороте приспешник Сирата срезал угол и выскочил на тропу рядом с землянином. Фроум нащупал мачете, болтавшееся у левой ноги. Дзлиери приближался к нему справа, подняв копье для удара.

— Обманщик! Богоубийца! — завопил Мишинатвен, скакавший рядом, и ударил. Но Фроум успел разрубить древко, и наконечник, царапнувший Эдриана по руке, упал на землю.

Мишинатвен с размаху ударил Фроума остатком древка по плечам. Эдриан нанес ответный удар и услышал звон подставленного щита. Мишинатвен выхватил короткий меч. Фроум отбил первый удар, потом ударил по руке дзлиери с мечом и почувствовал, что клинок попал в кость. Меч выпал.

Тогда Фроум схватился левой рукой за щит, дернул его вниз и продолжал наносить удары, пока его противник не рухнул на землю вместе со щитом.

Остальные продолжали преследование. Оглянувшись, Фроум увидел, что они остановились возле павшего вождя.

Фроум натянул поводья. Лучшая защита — это нападение. Если их сейчас атаковать… Он развернул зебру и с диким криком поскакал на них, размахивая окровавленным клинком.

Не успел он до них добраться, как они с отчаянными воплями рассыпались по зарослям. Он продолжал скакать уже среди них, вверх по длинному подъему, пока они не остались далеко позади, а ему пришлось замедлить ход из-за усталости зебры.

Когда он наконец догнал Элену Миллан, она посмотрела на него с ужасом. Он не понял почему, пока не сообразил, что, забрызганный кровью, представляет собой устрашающее зрелище.

Несколько оставшихся километров они прошли пешком, обводя зебр вокруг огромных валунов, усеявших вершину, и подстегивая животных, чтобы заставить их вскакивать на крутые склоны. Добравшись до самого верха, они привязали зебр к кустам и растянулись на земле, чтобы отдохнуть.

— Слава Космосу, добрались! — сказала Элена. — Я больше не в состоянии сделать ни шагу.

— Еще не все, — заметил Фроум. — Как только немного отдышимся, надо установить отражатель.

— Но здесь мы в безопасности?

— Ни в коем случае. Эти дзлиери вернутся в Амнаирад, приведут все племя и обложат гору кругом, чтобы мы не ускользнули. Нам остается надеяться лишь на то, что отражатель спасет нас вовремя.

Он тут же заставил себя подняться и приступил к работе. Через полчаса ему удалось с помощью Элены установить отражатель на столбе и закрепить растяжками, чтобы он мог выдержать порывы ветра.

Потом Эдриан Фроум снова рухнул на землю.

— Бедняга! — произнесла Элена. — На вас места живого нет.

— А то я не знаю! Но могло быть гораздо хуже.

— Позвольте хотя бы промыть царапины, чтобы не было заражения.

— Не стоит, вишнувианские микробы землянам не страшны. Но раз уж вы настаиваете…

Голос его сонно затих.

Проснувшись через несколько часов, он увидел, что Элена развела костер, несмотря на моросящий дождь, и выложила еду.

— Чтоб я сдох, вот это да! — воскликнул он. — То есть я хотел сказать, вы отличная спутница!

— Ничего особенного. Это вы великолепны. Подумать только, я всегда с предубеждением относилась к светловолосым мужчинам, потому что в испанских романах негодяй всегда изображается блондином!

Сердце Фроума, никогда не отличавшееся черствостью, как бы он ни старался это изобразить, затрепетало.

— Может, сейчас и не самый подходящий момент для этого… Должен сказать, особой духовностью я не отличаюсь, но я вас Люблю.

— Я вас тоже люблю. Космос ниспослал Луч Любви…

— Только не это! — Напоминание о другой Элене было слишком резким. — Хватит, моя девочка. Иди ко мне.

Что она и сделала.


Когда Питер Куинлен вернулся в Бембом с поправляющимся Хаятакой, команданте Сильва внимательно слушал рассказ Куинлена, пока тот не дошел до бегства с территории Мишинатвена.

— Мы вышли, когда Хаятака был еще без сознания, — рассказывал Куинлен. — И тогда они напали снова. Я уложил троих, но они успели убить Фроума копьями. Как только мы их отбили, я похоронил…

— Минутку! Так вы сказали, Фроум убит?

— Точно так.

— И вы вернулись сюда, не добравшись до Эртмы?

— Конечно. А что я мог сделать?

— Кто же тогда установил на горе радарный отражатель?

— Что?

— А то. Вчера мы направили радары по основной оси, и на приборах был отчетливо виден отражатель.

— Не понимаю, — пробормотал Куинлен.

— Я тоже, но скоро мы все узнаем. Дружище, — обратился Сильва к сержанту Мартинсу, — передайте авиагруппе приказ: срочно готовиться к вылету на Эртму.


Когда вертолет, ориентировавшийся по радарному отражателю, вынырнул из облаков, пилот увидел на самой высокой точке горы Эртма установленную на столбе полигональную конструкцию, похожую на воздушного змея. Рядом со столбом на скале виднелись две сидящие человеческие фигурки, а неподалеку пощипывали травку три стреноженные зебры.

Люди вскочили на ноги и отчаянно замахали руками. Пилот развернул машину, стараясь удержать ее на порывистом ветру, грозившем разбить вертолет о скалы, и сбросил из люка веревочную лестницу. Мужчина прыгал в разные стороны, как рыба из воды за мошкой, пытаясь поймать лестницу, пока ему это не удалось.

В это самое время из-за деревьев показалась группа дзлиери. Они размахивали руками, галдели, а потом поскакали к людям, потрясая копьями.

Меньшая из двух фигур уже вскарабкалась по лестнице на несколько ступенек, когда фигура побольше, только что начавшая забираться, заорала, перекрывая рокот лопастей и рев ветра:

— Поднимайся! Быстрее!

На открытое место высыпало еще несколько десятков дзлиери — откуда-то послышался ружейный выстрел. Пилот, в глубине души довольный тем, что это не он болтается на веревочной лестнице среди вихря воздушных потоков, устремил машину вверх, пока облака под ними не закрыли вершину.

Люди уже взобрались в кабину, тяжело дыша от долгого подъема по лестнице. Это были миниатюрная смуглая женщина и высокий мужчина со светлой бородой, выпачканной запекшейся кровью. Они были почти обнажены, не считая обтрепанных полотняных башмаков на ногах и пары обрывков ткани, прикрывавших прочие места, и забрызганы наполовину подсохшей грязью. Пилот узнал геодезиста Эдриана Фроума.

— Жми домой, Хайме, — сказал Фроум.


Фроум, чистый, выбритый и снова похожий на себя прежнего, за исключением свежего шрама на левом ухе, сел за стол напротив Сильвы, который сказал:

— Не понимаю, почему ты именно сейчас просишь о переводе на Ганешу. Ты — герой Бембома. Я могу выбить для тебя постоянную должность разряда П-5, может, даже П-6. Куинлена доставят на Кришну, где его будут судить; Хаятака выходит на пенсию, и геодезистов мне будет не хватать. Так зачем тебе уходить?

Фроум улыбнулся смущенно и неуверенно.

— Вы справитесь, шеф. Еще остаются Ван дер Грахт и Мехталал — оба хорошие ребята. Но я уже окончательно решил и могу сказать почему. Когда мы с Эленой забрались на гору, мы находились в довольно эмоциональном состоянии, а еще я вдобавок уже несколько недель не видел другой женщины… Короче говоря, я сделал ей предложение, и она согласилась.

Сильва поднял брови.

— Неужели? Мои наилучшие поздравления! Но какое это имеет отношение…

— Обождите, дайте закончить. Поначалу все было ясно как божий день. Она заявила, что впервые в жизни целовалась, и я, опираясь на некоторый опыт, могу предположить, что так оно и было. Однако вскоре она стала высказывать мне свои идеи. Этот брак должен быть прежде всего духовным, и цель его должна состоять в том, чтобы я направил свои стопы на Семиступенную Тропу просветления и в следующем воплощении мог бы стать кем-нибудь поприличнее, чем простым инженером, — миссионером Космотеизма, к примеру. Как вам это нравится?

Поначалу я думал, что это блажь, с которой я со временем справлюсь, — ведь мы в конце концов не позволяем нашим женщинам вить из себя веревки, как это бывает у американцев. Но потом она начала проповедовать мне Космотеизм. И за те два с половиной дня, что мы там были, могу поклясться, она и на пять минут не умолкала, разве что когда спала. Вряд ли вы слышали большую чушь — лучи там всякие, космическая любовь, вибрации, астральные уровни и прочее. В жизни мне так тоскливо не было.

— Понимаю, — заметил Сильва. Ему в жизни тоже приходилось страдать.

— И вот, — заключил Фроум, — примерно в это время я стал жалеть, что не могу вернуть ее Сирату Монгкату. Я чуть ли не раскаивался, что убил этого типа. Хотя от него были бы сплошные проблемы, останься он в живых, но при всем при том в мерзавце было какое-то обаяние. И вот я торчу тут с постылой невестой и просто не в состоянии объяснить ей простейшие вещи. Она как-то сказала в шутку, что мне было бы лучше на Ганеше, и провалиться мне на месте, если она не права. И если вы подпишете мое заявление… О, премного обязан, сеньор Аугусто! Если поспешу, еще успею на корабль до Кришны. Счастливо оставаться!

Джек Вэнс
НОВЫЙ ПРЕМЬЕР

Jack Vance. «The New Prime».
© Jack Vance, 1969.
© Перевод. Малахов В. И., 2001.

Об авторе

Подобно тому как многие нынешние авторы, пишущие о феноменологии или природе реальности, неизбежно подпадают под влияние Филипа К. Дика, так и те, кто описывают отдаленные миры или инопланетные общества с необычными традициями, испытывают влияние Джека Вэнса. Никто из разрабатывающих эту тему не привнес в нее больше интеллекта, воображения и неисчерпаемой изобретательности, чем Вэнс, и даже в конце девяностых годов, в таких книгах, как «Ночная лампа», столь же затейливых и богатых выдумкой, как и работы пятидесятых, его искрометный талант не выказывает никаких признаков упадка; даже такие на первый взгляд проходные работы, как «Планета приключений», наполнены живыми и подробными описаниями инопланетных обществ, а также отличаются необычными — и часто весьма необычными — взглядами на то, каким образом человеческая психология может измениться, погрузившись в инопланетные ценности и культурные системы. Никто лучше Вэнса не умеет донести до читателя то основополагающее «ощущение чуда», присущее научной фантастике, и при прочтении его произведений в памяти навеки остаются запоминающиеся образы.

Подобно своим коллегам, таким как Л. Спрэг де Камп и Фриц Лейбер, Вэнс создал лучшие свои работы за последние пятьдесят лет в различных жанрах, что имеет огромную ценность для развития и жанра фэнтези, и современной научной фантастики. В фэнтези его классический роман «Умирающая земля» наряду со связанными с ним произведениями оказал огромное влияние на будущие поколения писателей в жанре фэнтези. (Можно спорить — что и происходит, — не являются ли эти произведения на самом деле скорее научной фантастикой или по крайней мере гибридом, называемым «научной фэнтези», чем чистой фэнтези, поскольку действие там происходит в будущем, отдаленном на столько миллионов лет, что технические достижения становятся неотличимыми от магии, как гласит известное высказывание Артура Кларка. Подобные аргументы не лишены оснований, и их трудно опровергнуть — но тем не менее тот, кто следит за жанром фэнтези последние несколько десятилетий или хотя бы читал критические статьи, вряд ли сможет отрицать влияние Вэнса на фэнтези, что бы ни говорили любители поковыряться в мелочах.) Точно так же его наиболее знаменитые научно-фантастические романы — «Властители драконов», «Последний замок», «Большая планета», «Эмфирио», пятитомник «Принцы демонов» (более известный как «Звездный король» и «Машина-убийца»), «Синий мир», «Аном», «Языки Пао», а также многие другие оказали немалое влияние на несколько поколений фантастов. А его влияние на особую форму космических приключений или космическую оперу (в отличие от научной фантастики в целом) трудно переоценить — пожалуй, никто, разве что Пол Андерсон, не писал так, как Джек Вэнс, и с таким качеством.

Джек Вэнс родился в Сан-Франциско в 1920 году. Во время 2-й мировой войны он служил в торговом флоте США. Большинство рассказов, впоследствии объединенных в его первый роман «Умирающая земля», были написаны во время его службы на флоте — он не мог их никому продать, так же, как и саму книгу, поскольку рынок фэнтези в то время практически не существовал. «Умирающая земля» в итоге была опубликована практически незамеченным изданием в 1950 году небольшим полупрофессиональным издательством и не переиздавалась более десяти лет. Тем не менее книга стала подпольной культовой классикой, и ее воздействие на будущие поколения писателей, как в жанре фэнтези, так и в прочих, трудно переоценить: например, в числе многих других роман «Умирающая земля» оказал огромнейшее влияние на книгу Джина Вульфа «Книга нового солнца» (Вульф, например, сказал, что «Книга Золота», упомянутая Северьяном, является «Умирающей землей»).

В научной фантастике, особенно в 50—60-е годы, Вэнса часто критиковали за недостаток «строгости» в его произведениях, за обращение скорее к «космической опере», чем к «настоящей» научной фантастике; я подозреваю, что в основном из-за этого он не работал с журналом «Эстаундинг», основным рынком того времени (большинство его работ для «Эстаундинг» были бы слишком мягкими, на взгляд Вэнса, и лишь один рассказ, более поздняя новелла «Чудотворцы», представляет собой полновесное футуристическое барокко в вэнсовском стиле — несколько нетипичный стиль для «Эстаундинг», и я не могу не теряться в догадках по поводу того, уж не взял ли Джон В. Кэмпбелл этот рассказ в основном потому, что центральная тема там псионика — в то время любимое дитя Кэмпбелла). Вместо этого он стал отдавать основную часть своих работ в такие низкогонорарные «бросовые» издания, как «Триллинг Вандер Сториз» и «Стартлинг Сториз», — последнее прибежище для рассказа, прежде чем засунуть его в ящик. И действительно, очень мало четких научных ограничений в его фантастических мирах, в которых люди на небольших корабликах легко и свободно рассекают бескрайние космические просторы, приводятся в действие огромные силы и возможности, а вселенная до отказа заселена и удивительными обитателями других планет, и странным образом мутировавшими потомками рода человеческого (это одна из основных тем Вэнса: насколько пластична и изменчива людская природа; как черты, которые мы считаем неотъемлемо «человеческими», подобно воску принимают любые формы под влиянием окружающей среды, причем нередко с обескураживающими результатами), и в его работах немногое напоминает политическую сатиру, столь популярную в «Гэлекси» при Г. Л. Голде, или холодные размышления о влиянии научного развития на современное человеческое общество, которым отдавалось предпочтение в «Эстаундинг». Забавно, что в конечном итоге то, что он писал для «низкопробных» журналов, выглядит столь же — если не более — значительным, как и большая часть работ, опубликованных в более респектабельных журналах, якобы стоявших на передовых рубежах жанра.

И Вэнс действительно написал некоторые из своих лучших ранних произведений в середине пятидесятых годов, для журналов, таких как «Триллинг Вандер Сториз» и «Стартлинг Сториз», а также для недолго существовавшего «Уорлдс Бийонд»: «Пять золотых лент», «Станция Эберкромби», «Дома Изма», «Воины Кокода» и другие рассказы серии «Магнус Ридолф», а также журнальную версию «Большой планеты» и другие.

Представленный здесь рассказ «Новый Премьер» — один из лучших рассказов Вэнса этого периода, очередное доказательство легкости и богатства его воображения; вместо того чтобы изобразить один фон для этого рассказа, как то не преминули бы сделать большинство фантастов, Вэнс, упиваясь своими талантом и изобретательностью, дает нам пять декораций, каждая из которых не уступает другой по насыщенности и затейливости и каждая из которых сама по себе могла бы послужить рядовому писателю фоном для целого романа. Но Вэнс, как вы убедитесь, писатель не рядовой…

К концу пятидесятых — началу шестидесятых Вэнс работал над рядом новых произведений, и лучшие из них вошли в новый журнал Пола «Гэлэкси» и «Фэнтези энд Сайенс Фикшн» — «Люди возвращаются», недооцененный «Языки Пао» (одна из немногих, даже на сегодняшний день, книг, где речь идет о семантике как науке; из более поздних образцов можно назвать «Вавилон-17» Дилэйни и «Вложение» Йена Уотсона), замечательный «Звездный король» и «Машина-убийца» (эти две книги относятся к лучшим на сегодняшний день романам, сочетающим в себе научную фантастику, мистику и шпионский роман), «Зеленая магия», «Голубой мир», «Повелитель драконов» и многие другие. В семидесятых и восьмидесятых годах из-под его пера продолжал выходить поток заметных произведений, включая блестящий «Эмфирио», «Эном», «Труллион: Аластор 2262», серия «Планета приключений», «Лицо», «Книга снов» и не меньше десятка других.

По иронии судьбы, к девяностым годам изменение издательской среды полностью вытолкнуло с рынка массовой литературы Вэнса, когда-то считавшегося королем книг в бумажных обложках. Хотя большинство работ Вэнса до сих пор публикуется, они в основном продаются в дорогих изданиях с твердыми обложками специализированных малотиражных издательств, таких как «Андервуд-Миллер» (ныне — «Чарльз Ф. Миллер», после разрыва партнерских отношений), которым удалось кое-чего добиться, перепечатывая романы Вэнса с изданий в мягких обложках; это забавный разворот практически на сто восемьдесят градусов по сравнению с былыми временами, когда почти ни одного произведения Вэнса нельзя было встретить в твердой обложке — почти все издавались в мягких.


Новый Премьер

Музыка, карнавальные огни, шарканье ног по натертому дубовому полу, приглушенные разговоры и смех.

Артур Кэвершем из Бостона двадцатого века ощутил на коже дуновение воздуха и обнаружил, что он совершенно голый.

Это был выходной бал Дженис Пэджет: он находился в окружении трех сотен гостей в строгих вечерних туалетах.

Какое-то мгновение он не ощущал никаких эмоций, кроме легкого смущения. Его присутствие казалось венцом цепи логических событий, однако он никак не мог обнаружить какой-то определенной привязки к реальности.

Он стоял немного в стороне от толпы прочих кавалеров, смотревших в сторону красной с золотом каллиопы там, где сидели музыканты. Справа от него находился буфет, чаша с пуншем, тележки с шампанским, обслуживаемые клоунами; слева через откинутую полу циркового шатра виднелся сад, расцвеченный гирляндами разноцветных огней — красных, зеленых, желтых, голубых, — а за лужайкой он заметил карусель.

Почему он тут? Он ничего не помнил, не чувствовал в этом никакого смысла… Вечер выдался теплым: он подумал, что прочим молодым людям, полностью одетым, должно быть довольно жарко… Какая-то мысль с трудом пробивалась где-то в уголке сознания. Во всем этом деле есть некая важная сторона, которой он не улавливает.

Он заметил, что молодые люди, находившиеся поблизости, отошли от него подальше. Он слышал сдавленные смешки, удивленные возгласы. Двигавшаяся мимо в танце девушка увидела его из-за плеча партнера: она изумленно пискнула, быстро отвела глаза, хихикнув и залившись румянцем.

Что-то было неправильно. Эти молодые мужчины и женщины были изумлены видом его обнаженной кожи чуть ли не до испуга. Сигнал тревоги стал ощутимее. Он должен что-нибудь предпринять. Столь остро воспринимаемые табу не могут нарушаться без неприятных последствий, насколько он понимал. У него не было одежды: он должен ее добыть.

Он огляделся вокруг, рассматривая молодых людей, наблюдавших за ним с непристойным восхищением, отвращением или любопытством. К одному из последних он и обратился:

— Где я могу раздобыть какую-нибудь одежду?

Молодой человек пожал плечами:

— А где вы оставили свою?

В шатер вошли двое крупных мужчин в синей униформе; Артур Кэвершем видел их краем глаза, и его мозг работал с отчаянной быстротой.

Этот молодой человек выглядит вполне типично в сравнении с окружающими. Что для него имеет значение? Его, как любого человека, можно побудить к действию, если задеть нужную струну. Чем его можно тронуть?

Сочувствие?

Угрозы?

Возможные выгоды?

Кэвершем все это отверг. Нарушив табу, он отказался от права на сочувствие. Угроза вызовет насмешки, а предложить ему нечего. Стимул должен быть потоньше… Он вспомнил, что молодые люди обычно сбивались в тайные общества. На примерах тысяч культур он убедился, что это — почти непреложная истина. Дома совместного проживания, наркотические культы, тонги, обряды сексуального посвящения — как бы это ни называлось, внешние проявления были почти одинаковыми: болезненное посвящение, тайные знаки и пароли, единообразие поведения в группе, обязательство подчиняться. Если этот юноша состоит в подобном сообществе, ссылка на групповой дух вполне может найти отклик у него в душе, и Артур Кэвершем сказал:

— Это братство поставило меня в такое положение, что я вынужден нарушить табу. Во имя братства, найдите мне подходящее одеяние.

Молодой человек ошарашенно уставился на него.

— Братство? Вы имеете в виду общество? — Лицо его озарилось. — Это что-то вроде обряда посвящения?

Он рассмеялся:

— Ну, коли так, вам предстоит пройти все до конца.

— Да, — подтвердил Артур Кэвершем. — Мое общество.

— Тогда нам сюда — и поспешите, сюда идет полиция. Мы Пролезем под шатром. Я одолжу вам свое пальто, чтобы вы могли добраться до дому.

Двое в униформе, неторопливо пробиравшиеся через толпу танцующих, почти добрались до них. Молодой человек поднял полог шатра, и Артур Кэвершем нырнул туда, а его новый приятель последовал за ним. Вместе они пробежали через разноцветные тени к стоявшей почти рядом с шатром небольшой будке, выкрашенной в ярко-красную и белую полоску.

— Оставайтесь тут, чтоб никто не видел, — сказал юноша. — А я пойду поищу пальто.

— Отлично, — отозвался Артур Кэвершем.

Молодой человек замешкался.

— А где вы живете? Где учитесь?

Артур Кэвершем отчаянно искал в уме ответ. На поверхность всплыл один-единственный факт.

— Я из Бостона.

— Бостонский университет? МТИ? Или Гарвард?

— Гарвард.

— Ясно. — Молодой человек кивнул. — А я из Вашингтона. А где ваш дом?

— Я не должен говорить.

— Ага, — произнес юноша, озадаченный, но вполне удовлетворенный ответами. — Ну ладно, подождите минутку…


Бирвальд Хэлфорн остановился, оцепенев от отчаяния и изнеможения. Уцелевшие из его отряда упали на землю вокруг него и смотрели назад, где мерцал сполохами огня ночной горизонт. Многие деревни, многие фермерские дома с деревянными фронтонами были преданы огню, и брэнды с горы Медальон упивались людской кровью.

Пульсирование далекого барабана коснулось кожи Бирвальда, низкое, почти неслышное «бум-бум-бум». Гораздо ближе он услышал хриплый человеческий вопль ужаса, а потом — ликующий клич убийцы, принадлежавший уже не человеку. Брэнды были высокими, черными, имеющими человеческое обличье, но это были не люди. Глаза их напоминали горящие красные светильники, зубы были ярко-белыми, и сегодня они, похоже, решили истребить весь род людской на свете.

— Пригнись, — прошипел Кэноу, его правый оруженосец, и Бирвальд присел. На фоне зарева проходила колонна высоких воинов брэндов, беспечно покачиваясь, не проявляя ни малейшего страха.

— Ребята, нас тринадцать, — вдруг заговорил Бирвальд. — Мы беспомощны, сражаясь врукопашную с этими чудовищами. Сегодня ночью все их силы спустились с горы: в их улье скорее всего почти никого не осталось. Что мы теряем, если попытаемся сжечь дом-улей брэндов? Разве что жизнь, а чего теперь стоят наши жизни?

— Наши жизни — ничто, — произнес Кэноу. — Отправимся сейчас же.

— Да будет великим отмщение, — сказал Броктан, левый оруженосец. — Да обратится улей брэндов в белый пепел уже этим утром.

Гора Медальон виднелась вверху; овальный улей находился в долине Пэнгхорн. У входа в долину Бирвальд разделил отряд на две части и поставил Кэноу в авангарде второй группы.

— Передвигаемся тихо в двадцати ярдах друг от друга: если одна группа наткнется на брэнда, другая сможет атаковать с тыла и убить чудовище, пока вся долина не всполошится. Все поняли?

— Поняли.

— Тогда вперед, к улью.

В долине воняло чем-то вроде сырой кожи. Со стороны улья доносился приглушенный звон. На мягкой, покрытой мхом почве шаги были совершенно бесшумными. Прижавшись к земле, Бирвальд видел силуэты людей на фоне неба — темно-синие с фиолетовыми контурами. Багровое зарево горящей Эчевазы виднелось на юге, вниз по склону.

Какой-то звук. Бирвальд шикнул, и обе группы застыли на месте. Послышались глухие шаги — потом хриплый крик ярости и тревоги.

— Убейте, убейте тварь! — взревел Бирвальд.

Брэнд взмахнул дубиной, словно косой, поднял одного из людей и перебросил его через себя. Подскочив к нему, Бирвальд нанес удар мечом, ощутив, как лезвие рассекает сухожилия, почуяв горячий запах хлынувшей крови брэнда.

Звон со стороны улья прекратился, и в ночи разнеслись крики брэндов.

— Вперед, — рявкнул Бирвальд. — Доставайте трут, поджигайте улей. Сжечь его, сжечь дотла…

Уже без всяких уловок он устремился вперед, где вырисовывался темный купол. Навстречу с писком и пронзительным визгом выскочили брэнды-детеныши, а с ними — матки, Двадцатифутовые чудовища, которые ползли на руках и ногах, похрустывая и пощелкивая суставами.

— Всех убивать! — заорал Бирвальд. — Убейте их! Поджигай! Поджигай!

Он метнулся к улью, присел, высек искру на трут, подул. Тряпка, пропитанная селитрой, вспыхнула; Бирвальд сунул в нее соломы и швырнул в улей. Затрещали прутья и тростниковая масса.

Он вскочил, на него бросилась ватага юных брэндов. Его клинок взлетал вверх и опускался; он разваливал их на куски, испытывая ни с чем не сравнимое бешенство. Подползи три огромные, брюхатые матки брэндов, издававшие Мерзкий запах, ударивший ему в ноздри.

— Потушите огонь! — завопила первая. — Тушите огонь. Великая Мать заключена внутри: она слишком отяжелела, чтобы двигаться… Огонь, враг, разрушение!

И все они взвыли:

— Где могучие? Где наши воины?

Послышался грохот барабанов. По долине прокатилось эхо хриплых голосов брэндов.

Бирвальд стоял спиной к огню. Он бросился вперед, отсек голову ползущей матке, отскочил назад… Где его люди?

— Кэноу! — позвал он. — Лейда! Тейят! Гиорг! Броктан!

Вытянув шею, он заметил мерцающие огоньки.

— Ребята! Убивайте ползущих маток!

И он снова прыгнул вперед, нанес несколько ударов, и еще одна матка выпустила воздух, издала стон и распласталась неподвижно на земле.

В голосах брэндов послышался оттенок тревоги; торжествующая барабанная дробь смолкла; глухая поступь стала слышнее.

Спиной Бирвальд ощущал приятное тепло от горящего улья. Изнутри донеслись пронзительные причитания, вопль ужасной боли.

В свете разгорающегося пламени он увидел приближающихся воинов брэндов. Глаза у них светились янтарным блеском, а зубы сверкали, словно белые искры. Они наступали, размахивая дубинами, а Бирвальд покрепче сжал меч: он был слишком горд, чтобы бежать.


Посадив воздушные сани, Систан оставался на месте еще несколько минут, разглядывая мертвый город Терлатч: стена из земных кирпичей высотой в несколько сотен футов, запыленные ворота и несколько обвалившихся крыш, видневшихся над укреплениями. Пустыня за городом раскинулась и вблизи, и посередине, и вдали до затянутых дымкой очертаний гор Аллюна, розовевших при свете двух солнц — Мига и Пага.

Осмотрев город сверху, он не заметил никаких признаков жизни, да и не ожидал их увидеть после тысячи лет безлюдья. Может быть, несколько песчаных пресмыкающихся греются на древней базарной площади. А в остальном — его появление будет для здешних улиц большой неожиданностью.

Соскочив с воздушных саней, Систан направился к воротам. Он прошел под аркой, с интересом глядя по сторонам. В этом зное кирпичные здания могли стоять чуть ли не вечно. Ветер сглаживал и закруглял углы; стекло потрескалось из-за перепадов дневной и ночной температуры; проходы были занесены кучами песка.

Три улицы вели от ворот, и Систан никак не мог выбрать между ними. Все они были пыльными, узкими и заворачивали, теряясь из виду, ярдов через сто.

Систан задумчиво почесал подбородок. Где-то в городе находится окованный медью сундук с Короной и Охранным Пергаментом. Этот документ, в соответствии с традицией, устанавливает прецедент для освобождения владельца вотчины от налога на энергию. Глэй, сеньор Систана, сослался на этот пергамент в оправдание неуплаты, и от него потребовали доказательств. Теперь он в тюрьме по обвинению в неподчинении, и утром его привяжут к днищу воздушных саней и отправят парить на запад, пока Систан не вернется с пергаментом.

Оснований для оптимизма маловато, ведь тысяча лет прошло, подумал Систан. Однако лорд Глэй — справедливый сеньор, и Систан перевернет тут каждый камень… Если только этот сундук существует, он скорее всего так и лежит себе в Доме Архивов и Решений, Мечети, в Зале Реликвий или, возможно, в Налоговой Службе. Он будет искать везде, выделив по два часа на каждое здание: восемь часов закончатся как раз к концу розового дня.

Он наугад пошел по средней улице и вскоре вышел на площадь, в дальнем конце которой высился Дом Архивов и Решений. Перед фасадом Систан помедлил, поскольку внутри было темно и мрачно. Ни звука не доносилось из пыльного пространства, не считая вздохов и шепота сухого ветра. Он вошел внутрь.

В огромном зале было пусто. Стены украшали фрески в красных и синих тонах, таких ярких, словно их рисовали вчера. На каждой стене было по шесть композиций, верхняя часть которых изображала преступление, нижняя — наказание.

Миновав зал, Систан вошел в расположенные сзади комнаты, где не нашел ничего, кроме пыли и запаха пыли. Спустился он и в подземные крипты, куда свет попадал сквозь узкие амбразуры. Здесь было много каменных обломков и всякого хлама, но никакого медного сундука.

Он поднялся, вышел на открытый воздух и зашагал в сторону Мечети, в которую он прошел под массивным архитравом.

Зал Нунциатора раскинулся широко, здесь было пусто и чисто, поскольку сильный сквозняк промел мозаичный пол. На низком потолке были тысячи отверстий, каждое из которых соединялось с ячейкой наверху; так было сделано, чтобы верующие, проходя внизу, могли испросить совета у Нунциатора, не нарушая своего молитвенного настроения. В центре павильона находилась ниша, покрытая стеклянным диском. Ниже стоял ящик, а в ящике — окованный медью сундук. Систан, ощутив прилив надежды, сбежал по ступеням.

Но в сундуке лежали драгоценности — тиара Старой Королевы, нагрудные знаки Корпуса Гонвандов, огромный шар — наполовину изумрудный, наполовину рубиновый, — который в древности перекатывали по площади в ознаменование окончания года.

Систан бросил все обратно в ящик. Реликвии планеты мертвых городов не имели никакой ценности, а искусственные драгоценности обладают куда большим блеском и чистотой.

Выйдя из Мечети, он проверил положение солнц. Миновав зенит, розовые огненные шары клонились к западу. Он остановился, нахмурился и, помаргивая, разглядывал земляные стены, размышляя о том, что, возможно, и сундук, и пергамент — всего лишь легенда, одна из многих, связанных с мертвым Терлатчем.

По площади пронесся порыв ветра, и Систан сглотнул пересохшим горлом. Он сплюнул, ощутив на языке едкий привкус. В стене неподалеку показался старый фонтан; он жадно осмотрел его, но даже воспоминаний о воде не осталось на этих мертвых улицах.

Снова откашлявшись, он сплюнул и направился в сторону Зала Реликвий.

Он вошел в огромный неф мимо квадратных колонн из глиняного кирпича. Лучи розового света струились из трещин и расселин на крыше, и он в этом обширном пространстве казался мелкой букашкой. Со всех сторон виднелись ниши, закрытые стеклом, каждая из которых содержала объект поклонения древних: доспехи, в которых Предупрежденный возглавлял Синие Флаги; диадему Первой Змеи; коллекцию черепов древних Падангов; подвенечное платье принцессы Термостералиамы из тканой палладиевой паутинки, такое же безупречное, как в день свадьбы; оригиналы Табличек Законов; огромный ракушечный трон древней династии; десяток других предметов. Но сундука среди них не было.

Систан поискал вход возможного тайника, но пол был гладким, за исключением следов, оставленных потоками пыльного воздуха на порфире.

И снова на мертвые улицы, где солнца уже скрылись за полуразрушенными крышами, отбрасывая на город пурпурные тени.

Со свинцовыми ногами, пересохшим горлом и ощущением поражения, Систан направился к Сумптуару, крепости. Вверх по широким ступеням, под выкрашенным ярью-медянкой портиком в зал, разрисованный яркими фресками. Здесь были изображены девушки древнего Терлатча за работой и развлечениями, в радости и печали; стройные создания с короткими черными волосами, сияющей матовой кожей, грациозные, словно бабочки, округлые и восхитительные, словно чермоянские сливы. Систан миновал зал, беспрестанно озираясь по сторонам и размышляя о том, что эти исполненные неги создания теперь — лишь прах у него под ногами.

Он прошел по коридору, огибавшему здание по кругу, из которого можно было попасть в палаты и помещения Сумптуара. Обрывки роскошного ковра шуршали у него под ногами, а на стенах висели затхлые ошметки того, что когда-то было гобеленами чудесной работы. У входа в каждую палату виднелась фреска с изображением девы Сумптуара и знака, которому она служила; у каждой палаты Систан останавливался, делал беглый осмотр и переходил к следующей. Пробивавшиеся сквозь трещины лучи служили ему мерилом времени по мере того, как они становились все более пологими.

Палата за палатой, палата за палатой. В одних стояли сундуки, в других — алтари, коробки с документами, триптихи и купели — в третьих. Но нигде не было сундука, что он искал.

А впереди был зал-, через который он вошел в здание. Оставалось осмотреть еще три палаты, а потом уже наступит темнота.

Он вошел в первую, и здесь обнаружил новую занавесь. Отодвинув ее, он вдруг увидел перед собой двор, наполненный длинными лучами двойного солнца. По ступеням из нежно-зеленого нефрита струилась вода, попадая в сад, нежный, свежий и зеленый, как любой сад на севере. И с ложа поднялась встревоженная дева, столь же живая и восхитительная, как на фресках. Волосы у нее были короткие и темные, а лицо такое же чистое и нежное, как и белый жасмин у нее над ухом.

Какое-то мгновение Систан и дева смотрели в глаза друг другу; потом тревога отошла, и она стыдливо улыбнулась.

— Кто ты? — в изумлении спросил Систан. — Ты дух или живешь в этой пыли?

— Я настоящая, — сказала она. — Дом мой на юге, в оазисе Пальрам, а сейчас у меня период отшельничества, который проходят все девушки нашей расы, когда им пора получить Указания свыше… Поэтому ты без страха можешь приблизиться ко мне, выпить фруктового вина и стать моим собеседником на эту ночь, поскольку это последняя неделя моего отшельничества и я устала от одиночества.

Сделав шаг вперед, Систан в нерешительности остановился.

— Я должен выполнить свой долг. Я ищу сундук, где лежат Корона и Охранный Пергамент. Ты не знаешь о нем?

Она покачала головой:

— В Сумптуаре этого нет. — Она встала, потягиваясь, словно кошечка. — Оставь свои поиски и позволь мне вдохнуть в тебя бодрость.

Систан посмотрел на нее, посмотрел на угасающий свет дня, посмотрел на коридор и две двери, которые оставалось обследовать.

— Вначале я должен закончить поиски; я обязан моему господину Глэю, которого пригвоздят к воздушным саням и отправят на запад, если я не успею с помощью.

И тогда молвила дева, надув губки:

— Иди тогда в свою пыльную палату, иди туда с пересохшим горлом. Ты ничего не найдешь, и коль ты так упрям, меня не будет, когда ты вернешься.

— Да будет так, — произнес Систан.

Развернувшись, он зашагал по коридору. Первая палата была пустой и иссохшей. Во второй и последней в углу валялся человеческий скелет, который Систан увидел в последних розовых лучах двойного солнца.

Здесь не было ни медного сундука, ни пергамента. Значит, Глэй должен умереть, и на сердце Систана легла тяжесть.

Он вернулся в палату, где до этого встретил деву, но та исчезла. Фонтан иссяк, и влага лишь тонким налетом покрывала камень.

Систан окликнул:

— Дева, где ты? Вернись: мои обязательства закончились…

Ответа не последовало.

Пожав плечами, Систан повернул к залу и покинул здание, чтобы брести по пустынному сумеречному городу к воротам, где он оставил свои воздушные сани.


Добнор Даксат сообразил, что здоровяк в черном плаще с вышивкой обращается к нему.

Сориентировавшись в окружающей обстановке, которая показалась ему знакомой и чужой одновременно, он сообразил и то, что голос мужчины звучит снисходительно и высокомерно.

— Вы соревнуетесь в весьма высоком классе, — сказал он. — Восхищен вашей… э-э-э… самоуверенностью.

И он окинул Даксата пристальным, изучающим взглядом.

Опустив глаза в пол, Даксат нахмурился при виде своей одежды. На нем был длинный плащ из черного с пурпурным бархата, свисавший колоколом вокруг щиколоток. Штаны на нем были из алого вельвета, облегающие в талии, бедрах и на икрах, со свободной зеленой вставкой между икрой и щиколоткой. Одежда явно принадлежала ему; она выглядела подходящей и неподходящей одновременно, как и узорчатые золотые гарды на его руках.

Здоровяк в темном плаще продолжал, глядя куда-то поверх головы Даксата, словно Даксата не существовало.

— Клауктаба много лет выигрывал призы Имаджистов. Бел-Уашаб был победителем Кореи месяц назад; Тол Морабейт — признанный мастер этой школы. А еще есть Гизель Ганг из Вест-Инда, которому нет равных в создании огненных звезд, а также Пулакт Хавьорска, чемпион Островного царства. Так что, возникают вполне обоснованные сомнения в том, что вы, неопытный новичок, не обладающий запасом образов, способны на нечто большее, чем всего лишь разочаровать нас своей духовной нищетой.

Тем не менее мозг Даксата боролся с замешательством, и он не испытывал особой обиды в ответ на явное презрение здоровяка. Он сказал:

— Ну и что из всего этого следует? Я вполне осознаю свое положение.

Человек в черном плаще насмешливо посмотрел на него.

— Итак, теперь вы начинаете испытывать беспокойство? Вполне резонно, должен вас заверить. — Он со вздохом взмахнул руками. — Что ж, молодежь всегда отличалась порывистостью, и вы, возможно, подготовили образы, которые сочли не слишком позорными. Как бы там ни было, публика не заметит вас на фоне знаменитых геометрических фигур Клауктабы и звездных взрывов Гизели Ганга. Я вам вполне серьезно советую оставить ваши образы небольшими, неяркими и ограниченными: таким образом вы сумеете избежать напыщенности и диссонанса… А теперь вам пора идти к вашему Имаджикону. Вон туда. Не забудьте: серые, коричневые, лавандовые, возможно, немного охры и коричневого — тогда зрители поймут, что вы участвуете лишь ради обучения, а не бросаете вызов мастерам. В эту сторону…

Открыв дверь, он провел Добнора Даксата вверх по лестнице и на ночной воздух.

Они стояли на огромном стадионе, перед шестью огромными экранами в сорок футов высотой. А дальше в темноте ряд за рядом сидели тысячи и тысячи зрителей, и издаваемые ими звуки доносились приглушенным гулом. Даксат повернулся, чтобы их разглядеть, но их лица, их индивидуальные черты слились в нечто единое.

— Сюда, — сказал здоровяк, — вот ваша установка. Садитесь, а я подгоню церетемпы.

Даксат позволил усадить себя в массивное кресло, мягкое и глубокое настолько, что ему показалось, будто он плывет. К голове, шее и переносице что-то приладили. Он ощутил резкий укол, давление, пульсацию, а потом — умиротворяющее тепло. Откуда-то послышался голос, перекрывающий шум толпы:

— Две минуты до серого тумана! Две минуты до серого тумана! Имаджисты, внимание, до серого тумана две минуты!

Над ним завис здоровяк.

— Хорошо видите?

Даксат немного приподнялся.

— Да… все видно.

— Отлично. При «сером тумане» загорится эта маленькая лампочка. Когда погаснет, значит, экран ваш, и тогда вы должны имаджинировать на полную катушку.

Дальний голос произнес:

— Минута до серого тумана! Порядок следующий: Пулакт Хавьорска, Тол Морабейт, Гизель Ганг, Добнор Даксат, Клауктаба и Бел-Уашаб. Никаких ограничений: разрешены любые цвета и формы. Тогда расслабьтесь, напрягите свои способности, а теперь — серый туман!

На пульте перед креслом Даксата вспыхнула лампочка, и он увидел, как пять из шести экранов освещаются приятным жемчужно-серым светом, который слегка колыхался, словно его помешивали. Лишь экран, что был перед ним, оставался темным. Здоровяк, стоявший сзади, дотянулся до него и толкнул:

— Серый туман, Даксат. Вы что, оглохли или ослепли?

Даксат подумал про серый туман, и экран тут же ожил, показав облако серебристо-серого цвета, чистого и прозрачного.

Здоровяк хмыкнул.

— Несколько мрачновато и лишено интереса… но, пожалуй, достаточно неплохо… Посмотрите, как Клауктаба уже поигрывает намеками на страсть, трепещет эмоциями.

И Даксат, взглянув на экран справа, убедился, что это правда. Серый цвет, не обладавший определенным оттенком, тек и расплывался, словно заливал широкий поток света.

А теперь, на дальнем экране слева — экране Пулакта Хавьорски — распустились цвета. Это был пробный образ, скромный и ограниченный — зеленый самоцвет рассыпается дождем синих и серебристых капель, падающих на черную землю и разлетающихся крошечными оранжевыми взрывами.

Потом осветился экран Тола Морабейта: черно-белая шахматная доска, отдельные квадраты которой вдруг полыхнули зеленым, красным, синим и желтым — теплыми, проникновенными цветами, чистыми, словно полоски радуги. Образ исчез во вспышке розового и голубого.

Гизель Ганг сотворил круг затрепетавшего желтого цвета, изобразил зеленое гало, которое, в свою очередь, вздулось, уступив место ослепительно черно-белой широкой полосе, в центре которой появился сложный калейдоскопический узор. Узор внезапно исчез в ослепительной вспышке света. Ропот зрителей приветствовал этот tour de force.

Огонек на пульте Даксата потух. Он ощутил толчок сзади.

— Пора.

Даксат пристально вглядывался в экран, ощущая полное отсутствие мысли. Он скрипнул зубами. Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Картина… он представил вид лугов у реки Мелрами.

— Гм, — произнес здоровяк за спиной. — Приятно. Приятная фантазия и довольно оригинальная.

Озадаченный Даксат рассмотрел картину на экране. Насколько он видел, это было вялым воспроизведением пейзажа, который он хорошо знал. Фантазия? Этого от него ожидали? Отлично, сделаем фантазию. Он представил луга сияющими, расплавленными, добела раскаленными. Растительность, древние каменные холмики растворились в вязкую, бурлящую массу. Поверхность разгладилась, превратившись в зеркало, отражавшее Медные скалы.

Сзади досадливо крякнул здоровяк.

— Последний вид несколько тяжеловат, и этим вы нарушили очарование тех неземных цветов и форм…

Даксат откинулся в кресле, нахмурился, готовый вступить, когда снова подойдет его черед.

Тем временем Клауктаба создал нежный белый цветок с пурпурными тычинками на зеленом стебле. Лепестки увяли, а тычинки рассыпались облаком взвихренной желтой Пыльцы.

Затем Бел-Уашаб, находившийся в конце ряда, окрасил экран светящейся зеленью подводного мира. Она покрылась рябью, вздулась, и на фоне ее появилась черная неровная клякса, из центра которой текла струйка расплавленного золота, сначала сеткой, потом — мраморными разводами покрывшая черное пятно.

Таким был первый пассаж.

Пауза продолжалась несколько секунд.

— Вот теперь, — выдохнул голос за спиной Даксата, — теперь начинается состязание.

На экране Пулакта Хавьорски появилось бурное море цвета: волны красного, зеленого, синего — уродливая пестрота. В нижнем правом углу показался эффектный желтый силуэт, заливавший хаос. Он растекся по экрану, и середина его окрасилась в лимонный цвет. Черный силуэт раздвоился, мягко и легко разойдясь по обе стороны. Затем оба силуэта развернулись и удалились на задний план, перекручиваясь, изгибаясь легко и грациозно. В далекой перспективе они слились и устремились вперед, подобно копью, растеклись множеством дротиков, образовав косой узор из узких черных полосок.

— Превосходно! — прошипел здоровяк. — Какое чувство времени, ритма, какая точность!

Тол Морабейт ответил темно-коричневым полем, испещренным малиновыми линиями и пятнами. Слева появилась вертикальная зеленая штриховка, сместившаяся по экрану вправо. Коричневое поле выгнулось вперед, вздулось сквозь зеленые линии, сжалось, рассыпалось, и осколки полетели вперед, чтобы исчезнуть с экрана. На черном фоне позади зеленой штриховки, которая растаяла, появился человеческий мозг, розовый и пульсирующий. Мозг выпустил шесть лапок, как у насекомого, и, словно краб, пополз назад, вдаль.

Гизель Ганг выпустил одну из своих огненных вспышек — небольшой ярко-голубой шарик, разлетевшийся во все стороны, и кончики язычков взрыва пробивались, извиваясь, сквозь чудесные пятицветные узоры — синие, фиолетовые, белые, пурпурные и светло-зеленые.

Добнор Даксат, напрягшись как струна, сидел, стиснув руки и крепко сжав зубы. Пора! Неужели его мозг хуже, чем у этих, из дальних земель? Пора!

На экране появилось дерево, расцвеченное зелеными и синими красками, а каждый листок представлял собой язычок пламени. От этих листьев исходили струйки дыма, образовавшие в вышине облако, которое двигалось и кружилось, а потом пролилось дождем на дерево. Язычки пламени исчезли, и вместо них появились белые цветы-звездочки. Из облака низверглась стрела молнии, разбив дерево на мелкие стеклянные осколки. Другая молния ударила в хрупкую груду, и экран взорвался огромным бело-оранжево-черным пятном.

Голос здоровяка выражал сомнение.

— В целом сделано неплохо, но не забывайте, о чем я предупреждал, и создавайте образы поскромнее, поскольку…

— Тихо! — резко оборвал его Добнор Даксат.

И состязание продолжалось, одни картины сменялись другими; некоторые из них были сладкими, словно канмеловый мед, другие — бурными, словно бури, опоясывавшие полюса. Один цвет вытеснял другой, узоры рождались и менялись, иногда — в размеренном ритме, иногда — рвущим душу диссонансом, необходимым, чтобы подчеркнуть силу образа.

И Даксат создавал видение за видением, избавившись от напряжения, и забыл обо всем, кроме картин, мелькающих у него в мозгу и на экране, и его образы стали столь же сложными и изысканными, как и у мастеров.

— Еще один пассаж, — произнес здоровяк за спиной у Даксата.

Теперь имаджисты показывали свои лучшие видения: Пулакт Хавьорска — расцвет и закат прекрасного города; Тол Морабейт — спокойную бело-зеленую композицию, на которой появилось войско марширующих насекомых, оставлявших за собой грязный след, а потом в битву с ними вступили люди в раскрашенных кожаных доспехах и высоких шлемах, вооруженные короткими мечами и цепами.

Насекомые были разбиты и изгнаны с экрана; убитые воины превратились в скелеты, растаявшие в мерцающей голубой пыли. Гизель Ганг сотворил три огненных взрыва одновременно, совершенно разных, являвших собой великолепное зрелище.

Даксат представил гладкий камешек, увеличил его в мраморную глыбу и обтесал, изобразив головку прекрасной девы. Какое-то мгновение она смотрела перед собой, и разнообразные чувства отражались на ее лице — радость внезапно обретенного существования, меланхоличные раздумья и, наконец, испуг. Глаза ее приобрели мутно-голубой оттенок, лицо превратилось в хохочущую сардоническую маску с прорезью искривленного усмешкой рта. Голова качнулась, рот плюнул в воздух. Голова слилась с плоским черным фоном, брызги слюны сверкнули, как огоньки, превратились в звезды и созвездия, одно из которых расширилось и превратилось в планету с очертаниями, дорогими сердцу Даксата. Планета умчалась в темноту, созвездия погасли. Добнор Даксат расслабился. Это его последний образ. Он вздохнул, чувствуя себя совершенно выжатым.

Здоровяк в черном плаще снял с него ремни, храня полное молчание. В конце концов он спросил:

— Планета, которую вы представили напоследок, это ваше творение или воспоминание о реальности? У нас, в нашей системе ничего подобного нет, и в ней ощущалась отчетливость правды.

Добнор Даксат озадаченно посмотрел на него и неуверенно произнес:

— Но ведь это — родина! Этот мир! Разве то был не здешний мир?

Здоровяк странно на него посмотрел, пожал плечами и пошел прочь.

— Сейчас будет объявлен победитель наших состязаний и вручена драгоценная награда.

День был ветреным и пасмурным, галера — черной и низкой, с экипажем гребцов из Белаклоу. Эрган стоял на корме, разглядывая отделенное двумя милями бурного моря побережье Рэкленда, не сомневаясь, что оттуда за ними смотрят остролицые рэки.

В нескольких сотнях ярдов за кормой появился сильный всплеск.

Эрган обратился к рулевому:

— Их орудия имеют большую дальность, чем мы рассчитывали. Отойдем от берега еще на милю, а там нам поможет течение…

Не успел он договорить, как послышался протяжный свист, и он увидел черный остроносый снаряд, падавший прямо на него. Снаряд ударил в середину галеры и взорвался. Повсюду разлетались доски, тела, куски металла. Галера легла на развороченный борт, переломилась и затонула.

Эрган, успевший спрыгнуть, избавился от меча, шлема и наголенников почти в то же мгновение, когда коснулся студеной серой воды. Задохнувшись сначала от холода, он плавал кругами, то ныряя, то вновь появляясь на поверхности; затем он обнаружил бревно и вцепился в него.

От берега отошел баркас и направился к месту крушения, поднимаясь и опускаясь на волне, взбивая носом белую пену. Отпустив бревно, Эрган изо всех сил поплыл прочь от обломков. Лучше утонуть, чем попасть в плен: скорее пощадят хищные рыбы, которыми кишели здешние воды, чем безжалостные рэки.

Он хотел уплыть подальше, но течение влекло его к берегу, и в конце концов, когда у него уже почти не осталось сил сопротивляться, его вынесло на усыпанный галькой берег.

Здесь его обнаружила группа юных рэков и препроводила до ближайшего командного пункта. Здесь его связали, бросили в повозку и отвезли в город Корсапан.

В сером помещении его усадили напротив офицера разведки секретной службы рэков, человека с серой лягушечьей кожей, влажным серым ртом и острым, пытливым взглядом.

— Вы — Эрган, — заявил офицер. — Эмиссар, направленный к Барочнику из Саломдека. Какое у вас задание?

Эрган смотрел ему прямо в глаза, надеясь ответить что-нибудь беззаботное и убедительное. Он ничего не придумал, а сказать правду — значит спровоцировать немедленное вторжение рослых, узкоголовых воинов-рэков в черных мундирах и черных башмаках и в Белаклоу, и в Саломдек.

Эрган не сказал ничего. Офицер подался вперед.

— Спрашиваю еще раз; потом вас доставят в нижнюю комнату.

Слова «нижнюю комнату» он произнес, словно они писались с большой буквы, и в голосе его звучал оттенок удовольствия.

Эргана прошиб холодный пот, поскольку он знал о пытках рэков, и он сказал:

— Я не Эрган, меня зовут Эрвард. Я — честный торговец жемчугом.

— Это неправда, — возразил рэк. — Мы поймали вашего помощника, и с помощью компрессионного насоса он выложил ваше имя вместе со своими легкими.

— Я — Эрвард, — повторил Эрган, ощутив холод в животе.

Рэк подал знак:

— Отведите его в нижнюю комнату.

Тело человека, обладающее нервами, которые предупреждают об опасности, словно специально предназначено для боли и великолепно взаимодействует с мастерством мучителя. Специалисты рэков изучили эти свойства организма, а другие особенности нервной системы были открыты случайно. Выяснилось, что определенные сочетания давления, нагрева, напряжения, трения, скручивания, импульсов, рывков, звукового и визуального шока, паразитов, зловония и мерзостей создают условия для целенаправленного воздействия, в то время как избыточное применение единственного метода вело к снижению эффективности.

Все эти знания и навыки были брошены на штурм твердыни нервов Эргана, и на него обрушили целый арсенал боли: острые рези, тупые продолжительные боли, от которых не спят по ночам, ослепительные вспышки, бездны разврата и непристойности, перемежаемые непродолжительными сеансами доброты, позволявшими ему заглянуть в тот мир, который он оставил.

Потом — снова в нижнюю комнату.

Но он твердил лишь одно:

— Я — Эрвард, торговец.

И он все время пытался заставить свой разум переступить через плоть к смерти, но разум все время останавливался у последней черты, и Эрган продолжал жить.

Рэки пытали в соответствии с заведенным порядком, и поэтому ожидание, приближение назначенного времени приносило не меньшие мучения, чем сами пытки. А потом — тяжелые, неспешные шаги рядом с камерой, его тщетные метания в поисках выхода, хриплый хохот тех, кто загонял его в угол и уводил, а потом — хриплый хохот три часа спустя, когда его, всхлипывающего и скулящего, бросали на кучу соломы, служившую ему постелью.

— Я Эрвард, — твердил он, тренируя рассудок, чтобы самому в это поверить, чтобы его не застали врасплох. — Я — Эрвард! Я — Эрвард, торговец жемчугом.

Он попытался забить себе горло соломой, но за ним всегда следил раб, и это ему не позволили.

Он пытался умереть от удушья и был бы рад, если бы это удалось, но как только он впадал в блаженное забытье, разум его расслаблялся, и организм возобновлял бессмысленное дыхание.

Он ничего не ел, но для рэков это не имело никакого значения, поскольку они делали ему инъекции тонизирующих, укрепляющих и стимулирующих составов, чтобы поддерживать его рассудок на должном уровне.

— Я — Эрвард, — говорил Эрган, и рэки злобно скрипели зубами. Теперь речь шла о принципе; он бросил вызов их изобретательности, и теперь они долго и тщательно Придумывали очередные изощрения и усовершенствования, металлические орудия новых форм, новые типы веревок для рывков, новые точки приложения напряжения и давления. Даже когда война вспыхнула вновь и было уже не важно, Эрган он или Эрвард, его содержали и поддерживали в нем жизнь ради проблемы самой по себе, в качестве идеального подопытного; поэтому его охраняли и берегли пуще прежнего, чтобы палачи рэков могли отрабатывать свои приемы, изменяя и улучшая их.

И однажды к берегу пристали галеры Белаклоу, и воины с плюмажами из перьев взяли штурмом стены Корсапана.

Рэки с сожалением разглядывали Эргана.

— Нам надо уходить, а ты никак не сломаешься.

— Я — Эрвард, — прохрипело существо, лежавшее на столе. — Эрвард, торговец.

Сверху послышались треск и грохот.

— Нам пора уходить, — сказали рэки. — Твой народ взял город приступом. Если скажешь правду, останешься жив. Если солжешь, мы тебя убьем. Выбор за тобой. Твоя жизнь в обмен на правду.

— Правду? — пробормотал Эрган. — Это хитрость…

И тут он услышал победную песнь воинов Белаклоу.

— Правду? Почему бы и нет? Очень хорошо.

И он сказал:

— Я — Эрвард.

Поскольку уже сам верил в то, что это правда.


Галактический Премьер был худощавым человеком с рыжеватыми редкими волосами на черепе красивой формы. Лицо его, ничем иным не примечательное, носило отпечаток властности, придаваемой большими темными глазами, мерцающими подобно огню в тумане. Физически он миновал пик молодости: руки и ноги его были тощими и гибкими; голова его клонилась вперед, словно под тяжестью сложнейшей механики его мозга.

Поднявшись с ложа, он с легкой улыбкой посмотрел через галерею на одиннадцать Старейшин. Они сидели за столом из полированного дерева, спиной к стене, обвитой лозой. Это были степенные люди, неторопливые в движениях, и лица их выражали мудрость и проницательность. Согласно установленной системе Премьер был главой исполнительной власти вселенной, а Старейшины составляли совещательный орган, наделенный определенными ограничительными полномочиями.

— Ну что?

Главный Старейшина неспешно поднял глаза от компьютера.

— Вы первым поднялись с ложа.

Премьер бросил взгляд на галерею, продолжая слегка улыбаться. Остальные возлегали в различных позах: некоторые — неподвижно застыв, стиснув руки; другие — свернувшись калачиком. Один наполовину сполз с ложа на пол; глаза его были открыты, взор устремлен в пустоту.

Премьер снова перевел глаза на Главного Старейшину, наблюдавшего за ним со сдержанным интересом.

— Оптимальный уровень установлен?

Главный Старейшина заглянул в компьютер.

— Оптимальный уровень — двадцать шесть, тридцать семь.

Премьер выждал, но Главный Старейшина больше ничего не сказал. Премьер шагнул к алебастровой балюстраде позади лож. Наклонившись вперед, он посмотрел вдаль — солнечная дымка- на много миль, а ближе к горизонту переливающееся море. В лицо ему подул ветерок, растрепав редкие рыжеватые пряди. Он глубоко вдохнул, размяв пальцы и кисти, поскольку в памяти у него еще свежи были воспоминания о пытках рэков. Через мгновение он развернулся и откинулся назад, опершись локтями о балюстраду. Он еще раз взглянул на ряд лож: кандидаты по-прежнему не подавали признаков жизни.

— Двадцать шесть, тридцать семь, — пробормотал он. — Возьму на себя смелость оценить свой уровень как двадцать пять, девяносто. В последнем эпизоде, насколько я помню, имело место неполное сохранение личности.

— Двадцать пять, семьдесят четыре, — произнес Главный Старейшина. — Компьютер расценил как нецелесообразный последний вызов Бирвальда Хэлфорна воинам брэндов.

Премьер немного подумал.

— Мнение обоснованное. Упорство бесполезно, если не служит заранее определенной цели. Это недостаток, который я постараюсь изжить.

Он посмотрел на Старейшин, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Вы не выносите никаких суждений, вы удивительно молчаливы.

Он выждал; Главный Старейшина ничего не ответил.

— Могу я поинтересоваться, каков высший уровень?

— Двадцать пять, семьдесят четыре.

Премьер кивнул:

— Да, это мой.

— У вас высокий уровень, — заметил Главный Старейшина.

Улыбка исчезла с лица Премьера, на лице его появилось озадаченное выражение.

— И несмотря на это, вы все же не желаете подтвердить мои полномочия на второй срок. Вас все еще гложут сомнения.

— Сомнения и опасения, — ответил Главный Старейшина.

Премьер поджал губы, хотя лицо сохранило выражение вежливого недоумения.

— Ваше отношение ставит меня в тупик. Мой послужной список свидетельствует о беззаветном служении. Уровень интеллекта у меня феноменальный, а в этом испытании, которое я затеял, чтобы рассеять ваши последние сомнения, я добился высшей оценки. Я подтвердил свое социальное чутье и гибкость, лидерские качества, преданность долгу, воображение и решимость. По всем мыслимым аспектам я отвечаю высшим стандартам занимаемой должности.

Главный Старейшина оглядел коллег. Никто из них не изъявлял желания говорить. Главный Старейшина выпрямился в своем кресле и откинулся на спинку.

— Наше мнение трудно выразить. Все так, как вы говорите. Ваш интеллект не вызывает сомнений, ваш характер уникален, вы отслужили свой срок с честью и достоинством. Мы понимаем также и то, что вы стремитесь остаться на второй срок из достойных побуждений: вы считаете себя человеком, наиболее подходящим для координации сложнейших галактических проблем.

Премьер угрюмо кивнул:

— Но вы думаете иначе.

— Пожалуй, наша позиция не столь однозначна.

— Так в чем же она заключается, ваша позиция? — Премьер обвел рукой ложа. — Взгляните на этих людей. Это лучшие в галактике. Один погиб. Тот, что шевелится на третьем ложе, лишился рассудка: он — сумасшедший. Остальные пережили страшное потрясение. И не забывайте, что это испытание было задумано специально, чтобы определить качества, важные для Галактического Премьера.

— Испытание представляло для нас огромный интерес, — мягко заметил Главный Старейшина. — Оно в значительной степени повлияло на наш образ мысли.

Премьер подумал, взвешивая скрытую подоплеку сказанного. Он прошел вперед и сел напротив Старейшин. Он пристально рассмотрел их лица, постукивая пальцами по полированной столешнице, затем откинулся в кресле.

— Как я уже отметил, испытание выявило у каждого кандидата конкретные свойства, оптимально необходимые для исполнения должности, следующим образом: Земля двадцатого века — планета замысловатых условностей; на Земле от кандидата — под именем Артура Кэвершема — потребовалось воспользоваться социальным чутьем, качеством, в высшей степени полезным в этой галактике, состоящей из Двух миллиардов солнц. На Белотси Бирвальд Хэлфорн подвергся испытанию на смелость и способность к положительным действиям. В мертвом городе Терлатч, на планете Пресипи-Три, кандидат под именем Систан подвергся проверке на преданность долгу, а под именем Добнор Баксат он получил возможность участвовать в конкурсе «Имаджикон» и испытать свои творческие возможности в состязании с наиболее выдающимися талантами современности. Наконец, под именем Эрган, на планете Ханкозар, он сумел испытать до крайних пределов свои волю, упорство и характер.

Каждый из кандидатов помещен в аналогичные обстоятельства с помощью темпорального, пространственного и нейроцеребрального совмещения, слишком сложного для данного обсуждения. Достаточно сказать, что каждый из кандидатов получил объективные оценки за свои действия, вследствие чего результаты вполне сравнимы.

Премьер сделал паузу, обведя проницательным взглядом невозмутимые лица.

— Должен подчеркнуть, что, хоть именно я задумал и организовал это испытание, при этом я не получил никаких преимуществ. Мнемонические наводки были полностью исключены в каждом из эпизодов, и лишь основные личностные свойства кандидатов играли роль. Все подверглись испытанию при совершенно равных условиях. По моему мнению, уровни, зарегистрированные компьютером, являются объективным и надежным показателем способности кандидата исполнять весьма ответственные обязанности главы исполнительной власти Галактики.

— Уровни действительно имеют большое значение, — заметил Главный Старейшина.

— Тогда… вы одобряете мою кандидатуру?

Главный Старейшина улыбнулся.

— Не так быстро. Вы, конечно, умны; вы, несомненно, многое сделали, исполняя обязанности премьера. Но многое еще предстоит сделать.

— Вы предполагаете, что другой сделал бы больше?

Главный Старейшина пожал плечами.

— У меня нет реального способа это узнать. Я отмечаю ваши достижения, такие как цивилизация Гленарт, Время Рассвета на Масилисе, правление короля Карала на Эвире, подавление восстания аркидов. Таких примеров много. Но есть и недостатки: тоталитарные правительства на Земле, зверства на Белотси и Ханкозаре, столь очевидно показанные вашим испытанием. Кроме того, имеет место упадок планет в скоплении тысяча сто девять, возвышение священников королей на Фиире и многое другое.

Премьер стиснул зубы, и огоньки в его глазах вспыхнули ярче.

Главный Старейшина продолжал:

— Одним из наиболее примечательных явлений в Галактике является тенденция человечества растворить и проявить личность Премьера. По-видимому, существует некий резонанс, который исходит от мозга Премьера и через умы людей Центра распространяется до самых окраин. Эта проблема должна быть изучена, проанализирована и поставлена под контроль. Результат состоит в том, что каждая мысль Премьера как бы увеличивается в миллиарды раз, словно его настроение задает тон тысяче цивилизаций, а каждая грань его личности отражает этические воззрения тысячи культур.

Премьер сказал ровным голосом:

— Я обратил внимание на это явление и много о нем думал. Указания Премьера распространяются таким образом, чтобы оказать скорее мягкое, чем прямое воздействие; возможно, в этом-то и состоит суть проблемы. Как бы там ни было, сам факт такого воздействия является лишь очередным доводом в пользу избрания на должность человека, проявившего свои лучшие качества.

— Хорошо сказано, — сказал Главный Старейшина. — Ваш характер воистину безупречен. Однако нас, Старейшин, беспокоит нарастание волны авторитаризма на планетах галактики. Мы подозреваем, что это — следствие указанного принципа резонанса. Вы обладаете сильной, несгибаемой волей, и мы чувствуем, что ваше влияние невольно провоцирует распространение автаркии.

Премьер немного помолчал.

Он посмотрел на ряд лож, где в себя приходили другие кандидаты. Это были представители различных рас: бледнокожий норткин из Паласта, коренастый рыжий хаволо, сероволосый сероглазый островитянин с планеты Морей — каждый из них был выдающимся представителем своей родной планеты. Те, к кому вернулось сознание, сидели тихо, собираясь с мыслями, или лежали на ложах, пытаясь выбросить из головы воспоминания об испытании, за которое была заплачена немалая цена: один лежал бездыханным, другой лишился рассудка и теперь скрючился рядом со своим ложем и всхлипывал.

Главный Старейшина сказал:

— Пожалуй, именно это испытание наилучшим образом выявило вызывающие возражения свойства вашего характера.

Премьер открыл было рот, но Главный Старейшина остановил его, подняв руку.

— Позвольте, я договорю. Постараюсь быть к вам справедливым. Когда я закончу, вы сможете сказать, что посчитаете нужным. Повторяю: основные тенденции проявились в деталях испытания, вами же изобретенного. Проверке подверглись качества, которые вы считали наиболее важными, то есть это те идеалы, которыми вы руководствуетесь в жизни. Я уверен, что такой порядок был установлен совершенно ненамеренно, вследствие чего получены исчерпывающие данные. Вы относите к важнейшим характеристикам Премьера социальное чутье, агрессивность, лояльность, воображение и крайнее упорство. Будучи человеком с сильным характером, вы стремитесь своим поведением давать примеры воплощения этих идеалов; поэтому нет ничего неожиданного в том, что в задуманном вами испытании, с системой оценки, вами же разработанной, ваш уровень должен быть самым высоким.

Позвольте аналогией пояснить свою мысль. Если бы орел проводил испытание на право считаться Царем зверей, он проверял бы кандидатов на их способность летать и непременно бы выиграл. При этом крот счел бы важнейшим качеством умение рыть землю: при разработанной им системе испытаний он непременно стал бы Царем зверей.

Премьер отрывисто рассмеялся, провел ладонью по редким волосам.

— Я — не орел и не крот.

Главный Старейшина покачал головой:

— Нет. Вы обладаете упорством, чувством долга, воображением, неутомимостью — все это вы продемонстрировали как содержанием испытаний по этим качествам, так и высоким уровнем, достигнутым в ходе этих же испытаний. Но верно и обратное: самим отсутствием других испытаний вы продемонстрировали то, чего вам недостает.

— А именно?

— Сочувствия. Сострадания. Доброты. — Старейшина откинулся на спинку кресла. — Странно. Один из ваших предшественников обладал этими свойствами в избытке. За время его правления по вселенной распространились великие гуманистические идеалы, основанные на братстве людей. Еще один пример резонанса… Но я отвлекаюсь.

Премьер произнес с сардонической усмешкой:

— А позволено мне будет спросить: вы уже избрали следующего Галактического Премьера?

Главный Старейшина кивнул:

— Конкретный выбор уже сделан.

— И каков результат его испытания?

— По вашей системе подсчета — семнадцать, восемьдесят. Он неудачно выступил в роли Артура Кэвершема: он пытался объяснить полицейскому преимущества наготы. Он не сумел быстро придумать какую-нибудь уловку; у него нет вашей реакции. В роли Артура Кэвершема он оказался голым. Он искренен и прямолинеен, поэтому постарался подобрать положительную мотивацию своего состояния, а не изобретать способ уйти от наказания.

— Расскажите о нем подробнее, — бросил Премьер.

— В роли Бирвальда Хэлфорна он повел свой отряд к Улью брэндов на горе Медальон, но вместо того, чтобы сжечь улей, он воззвал к королеве, умоляя ее положить конец бессмысленным убийствам. Она высунулась из входа, затащила его внутрь и убила. Он потерпел неудачу, но компьютер тем не менее высоко оценил его решительность.

В Терлатче он вел себя столь же безупречно, как и вы, а его выступление на «Имаджиконе» было вполне достойным. Вы же подошли вплотную к уровню признанных имаджистов, что является очень высоким достижением.

Пытки рэков оказались самым нелегким испытанием. Вы хорошо знали, что можете сопротивляться боли неограниченно, поэтому решили, что все прочие кандидаты должны обладать тем же свойством. Тут у нового Премьера большие пробелы. Он очень чувствителен, и одна мысль о том, что человек способен умышленно причинять боль другому человеку, для него невыносима. Могу добавить, что ни один из кандидатов не получил высшей оценки в последнем эпизоде. Еще двое получили такие же оценки, как и вы…

Премьер оживился:

— И кто же?

Главный Старейшина указал на них — высокого мускулистого мужчину с грубым, словно высеченным из камня лицом, стоявшего у балюстрады и задумчиво смотревшего в солнечную даль, и человека среднего возраста, сидевшего со скрещенными ногами и созерцавшего с совершенно безмятежным видом какую-то точку футах в трех от него.

— Один из них крайне упорен и тверд, — сказал Главный Старейшина. — Он не проронил ни слова. Другой же признает объективную реальность, когда с ним происходит что-то неприятное. Остальные кандидаты прошли испытание не слишком удачно: почти всем им требуется лечение.

Они перевели глаза на умалишенного с пустым взглядом; он ходил по проходу вперед-назад и что-то тихо бубнил и бормотал про себя.

— В любом случае испытания трудно переоценить, — сказал Главный Старейшина. — Мы очень многое узнали. По вашей системе подсчета вы добились очень высокого уровня во время испытания. Но по критериям, которые установили мы, Старейшины, ваше место гораздо ниже.

Поджав губы, Премьер поинтересовался:

— И кто же этот образец человеколюбия, доброты, сострадания и великодушия?

Идиот подошел поближе, опустился на четвереньки и с хныканьем прошел до стены. Прижавшись лицом к холодному камню, он посмотрел на Премьера. Челюсть у него отвисла, с подбородка стекала слюна, а глаза двигались явно независимо друг от друга.

Главный Старейшина сочувственно улыбнулся и погладил умалишенного по голове.

— Это он. Это тот, кого мы избираем.

Бывший Галактический Премьер сидел безмолвно, поджав губы, а глаза его горели, словно отдаленные вулканы.

У его ног новый Премьер, Владыка Двух Миллиардов Солнц, нашел увядший листок, сунул его в рот и начал жевать.


С. М. Корнблат
ТА ДОЛЯ СЛАВЫ

© С.М. Kornbluth. «That Share of Glory».
© C. M. Kornbluth, 1952.
© Перевод. Гурова И. Г., 2001.

Об авторе

Покойный С. М. Корнблат начал печататься как подросток-вундеркинд в 1940 году, продав свой первый рассказ в «Супер Сайенс Сториз», и написал порядочное количество журнального чтива под различными псевдонимами в годы перед Второй мировой войной, теперь в подавляющем большинстве прочно забытого. Только после войны во время бурного расцвета научной фантастики в начале пятидесятых Корнблат начал привлекать к себе серьезное внимание. Как писатель С. М. Корнблат приобрел широкую известность романами, написанными в соавторстве с Фредериком Полом, включая «Космических торговцев» (один из самых знаменитых научно-фантастических романов пятидесятых годов), «Гладиатора на судебной арене» (книга, которая все меньше и меньше выглядит сатирой, всякий раз, когда вы включаете телевизор), «Обыщите небо» и «Аконит» (быть может, лучший из романов Пола и Корнблата, который, на десятилетия опережая время, описал людей, превращенных в части инопланетного органического компьютера); кроме того, он написал пару довольно стандартных романов в соавторстве с Джудит Меррил под псевдонимом Сирил Джад — «Аванпост на Марсе» и «Артиллерист Кейд», которые в то время были приняты с умеренной теплотой, но к настоящему времени позабыты, как и два романа в соавторстве с Полом, когда-то бывшие на гребне волны. Без соавторов — вдобавок к нескольким романам в главной струе жанра, но под несколькими псевдонимами — он создал три интересных, но практически не имевших успеха больших произведений («Не этот август» — слегка «холодной войны» о завоевании США военными силами СССР, «Синдик», едкая, но в конечном счете легковесная сатира в духе «Гэлекеи» о будущей Америке, управляемой гангстерами, и самый слабый из трех — «Взлет», в те дни теоретический роман о завоевании космоса), но они никак не воздействовали на современную научную фантастику.

Однако сильнейшее воздействие на нее оказали рассказы и повести Корнблата. Он был мастером рассказов, вкладывая в них мастерство, зрелость, изящество и тонкость, какие редко встречаются в этом жанре, — и теперь, как тогда, был одним из тех ключевых авторов (тут на ум приходят Деймон Найт, Теодор Старджон, Альфред Вестер, Алгис Будрис и еще некоторые), которые в пятидесятых успешно демонстрировали, что еще можно извлечь из инструмента, известного под названием «научная фантастика», и невероятно расширили ее возможности. В годы перед своей трагической смертью в 1958 году (на пути в Манхэттен на встречу, целью которой было предложить ему пост главного редактора «Мэгезин оф Фэнтези энд Сайенс Фикшн», кстати сказать — какая интересная тема для произведения об альтернативных мирах! Невольно задаешься вопросом, какие произведения он печатал бы и какое воздействие он, как редактор ведущего журнала, оказал бы на эволюцию научной фантастики…) Корнблат создал некоторые из лучших рассказов пятидесятых, включая классический «Черный чемоданчик», «Дебилы на марше», «Корабль-акула», «Два рока», «Червь духа», «Гомес», «Последний человек, оставшийся в баре», «Появление двенадцатого канала», «Рукопись, найденная в китайском пирожке с предсказанием судьбы», «Этими руками» и десятки Других…

…Включая следующую ниже чрезвычайно занимательную историю, несколько для Корнблата нетипичную, поскольку, если не считать этого знаменитого рассказа (и двух-трех исключений вроде куда более слабого «Раба»), Корнблат редко писал чисто приключенческие рассказы, во всяком случае за подписью Корнблата, а уж тем более космическо-приключенческие, битком набитые рискованными, алчными, жесткими, стремительно разворачивающимися событиями, как этот, где остроглазые, хладнокровные авантюристы-предприниматели торгуются, и буйствуют, и прокладывают себе путь через вселенную, опережая своих противников, и одурачивая их, если оказываются загнанными в угол. «Та доля славы», короче говоря, такой совершенный рассказ для «Эстаундинга», такой платоновский идеал рассказа для «Эстаундинга» Джона Кэмпбелла того периода, что я невольно прикидываю, не писал ли Корнблат его с затаенной усмешкой, или же он расчетливо (с хладнокровием персонажей рассказа) сочинял то, что, как он знал, «нажмет на все кэмпбеллские кнопки», — очень популярная игра среди писателей тех лет. Однако, если даже правда и то и другое, это ни малейшего значения не имеет. Возможно, Корнблат уверял своих друзей или даже самого себя, что занимается такой вот мистификацией, но в его голосе тут слишком много увлеченности, и результат так хорош, что я не могу поверить, будто ему самому рассказ не нравился, как бы он там ни распинался, что уж лучше было бы выпить. Какой бы саркастический и пресыщенный вид он на себя ни напускал (чем славился), только Истинно Верующий в сердце своем, только тот, кто в глубине души все еще лелеет мечту о приключениях среди чудес и ужасов глубокого космоса на пути к неведомым звездам, был способен написать то, что ждет вас дальше…

При жизни Корнблат не получил ни одной престижной премии, но «Встреча», его рассказ, завершенный по черновикам Фредериком Полом через годы после его смерти, завоевал премию «Хьюго» в 1972 году. Рассказы Корнблата были собраны в «Исследователях», «На милю дальше Луны», «Дебилы на марше», «Тринадцать часов и другие нулевые часы», а также в «Лучшее С. М. Корнблата».

Рассказы, написанные Полом и Корнблатом в соавторстве, были собраны в «Эффекте чуда», «Критической массе», «Прежде Вселенной» и «Наше лучшее». До недавнего времени мне пришлось бы сказать, что Корнблат давно не печатается, но, к счастью, «НЕСФА-Пресс» в 1996 году, опубликовала большой ретроспективный сборник Корнблата «His Share of Glory: The Complete Short Fiction of С. M. Kornbluth (NESFA Press, P. O. Box 809, Framingham, MA 077101-203, www.nesfa.org $27.00), — сборник, который, точно отвечая своему названию «Его доля славы», все рассказы С. М. Корнблата», действительно включает практически все, что Корнблат когда-либо публиковал под собственной фамилией, и заслуживает почетного места в библиотеках серьезных любителей научной фантастики.


Та доля славы

Юный Ален, один из тысячи в огромной трапезной, машинально жевал под голос чтеца, монотонно звучавший в глубокой тишине зала. Нынешний урок сводился к списку слов из лексикона мореходов планеты Фетида VIII.

— «Тлон» — корабль, — бубнил чтец.

«Ртло» — несколько кораблей без указания числа.

«Лонг» — несколько кораблей, число которых известно и модифицируется кардинально.

«Онгр» — корабль в скоплении других кораблей и модифицируется ординарно.

«Нгрт» — первый корабль в скоплении кораблей, исключение к «онгр».

К Алену на цыпочках приблизился брат трудник.

— Тебя призывает ректор, — шепнул он.

У Алена не хватило времени впасть в панику, хотя вызов послушника к ректору был веской причиной для паники. Он выскользнул из трапезной, вошел в северо-направленный коридор и вышел у двери своей кельи через минуту и четверть мили от трапезной. Торопливо, но тщательно он сменил серый балахон на костюм герольда посреди каморки, которая могла похвастать табуреткой, рукомойником, конторкой и. парой пресс-папье. Ален, разумный молодой человек, не думал, что нарушил какое-либо правило сложного устава Ордена, но ведь он мог сделать это по неведению. Не исключено, пришло ему в голову, что келью он видит в последний раз.

Он обвел ее взглядом — авось все-таки не последним! — с любовью задержав его на стеллажике с кассетами. Там выстроились «Никольсон о марсианских глаголах», «Новый оксфордский венерианский словарь», внушительный шестикассетный «Немецко-ганимедианский разговорник», опубликованный давным-давно и далеко отсюда в Лейпциге. Но имелись и более современные работы: «Языки Галактики — эссеистическая квалификация», «Полная грамматика цефейского», «Словарь венерианского II с самопроизношением» — десятки и десятки, ну и конечно, заигранная кассета макиавеллиевского «Князя».

Ну, будет, будет! Ален расчесал аккуратно бородку и вышел в юго-направленный коридор. На первом же пересечении перешел в восточно-направленный и минуту спустя уже стоял перед светским секретарем ректора.

— Лучше освежи в памяти неправильные лирские глаголы, — панибратски сказал секретарь. — Там торговец, который подыскивает дешевого герольда для поездочки на Лиру IV.

Вот так Ален без проволочек узнал, что его не вышвыривают из Ордена, а повышают до статуса Действующего Герольда. Но, как и полагается герольду, он ничем не выдал своего глубочайшего облегчения. Однако советом секретаря воспользовался и благоразумно настроился на лирский язык.

Пока он мысленно барахтался в склонении существительных, означающих только неодушевленные предметы, голос ректора — и каким же медовым был этот голос! — зазвучал из внутреннего телефона на секретарском столе.

— Впустите послушника Алена, — распорядился Великий Герольд.

Быстро одернув одеяние, юноша вошел в гигантский кабинет ректора, над письменным столом которого пылала бриллиантами печать Ордена. Там он увидел незнакомого человека и заключил, что это и есть торговец — чернобородый типчик в веганском плаще, который облегал его коренастую фигуру очень и очень неэлегантно.

И сказал, ректор:

— Послушник, венцом твоих стараний будет, если ты будешь сочтен пригодным… — Он учтиво обернулся к торговцу, который досадливо пожал плечами.

— Мне все одно, — пробормотал чернобородый. — Кто-то подешевле, кто-то знающий феню лирского жулья, богатеющего на драгоценных камнях, а главное, кто-то без проволочек. Накладные расходы высасывают из меня кровь, пока корабль торчит без толку в поле. А когда мы выйдем в космос, моя безмозглая команда, уж конечно, будет почем зря жечь бесценные литры моего топлива. А когда мы прибудем, бесчестные лиры, само собой, довершат мое разорение, присвоив даже ту крохотную прибыль, на какую я рассчитываю. Почтенный Великий Герольд, сдайте мне этого желторотика подешевле, и я пожелаю вам счастливо оставаться.

Мохнатые брови ректора сурово насупились.

— Торговец, — произнес он звучно, — нашей миссии Утилитарнской галактической культуры нет дела до твоей прибыли. Я прошу тебя испытать этого юношу и, если ты найдешь его готовым, предложить ему должность твоего герольда в твоем полете. Он будет хорошо тебе служить, ибо был обучен тому, что коммерция и слова — ее посредники, суть связующие узы, которые в грядущем объединят космос в единое человечество. Не внушай себе, будто Колледж и Орден Герольдов всего лишь пособники в твоем коммерческом предприятии.

— Ну, ладно, — проворчал торговец и задал Алану вопрос на ломаном лирском: — Парень, ты сделать вегские камни трех огней, чтобы лирские женщины понравиться и приходить покупать и опять покупать?

Ален ответил без запинки:

— Веганские троепламенные камни пользуются особым успехом на Лире, и особенно среди ее женщин, когда они вделаны в стеклянные ножные браслеты, если крупные, и когда вделаны лирской «счастливой пятеркой» в перстень для больших пальцев, если мелкие. — Про себя он ликовал, что случайно прочел — и по железному правилу Ордена запомнил чуть не наизусть — развлекательный роман, в котором бегло упоминалась лирская торговля драгоценными камнями.

Торговец что-то пробурчал и перешел на цефейский, видимо, свой родной язык:

— Это было сказано хорошо, герольд. Ну а теперь скажи мне, хватит у тебя духа стать к прыскалке, если на пути отсюда к Лире нас перехватят подлые грабители, именующие себя сборщиками пошлин Владения Эйолфа?

Ален чувствовал на себе взгляд ректора.

— Благодарная миссия нашего Ордена, — сказал он, — запрещает мне пользоваться каким-либо оружием кроме истины для созидания космической утилитарианской цивилизации. Нет, почтенный торговец, я не встану к вашим боевым орудиям.

Торговец пожал плечами.

— Что же, придется взять, что дают. Почтенный Великий Герольд, назови мне цену.

Ректор сказал небрежно:

— Я рассматриваю это как стажировку для нашего послушника, и гонорар будет минимальным. Ну, скажем, двадцать пять процентов твоей чистой выручки после отлета с Лиры согласно аудиту Действующего Герольда Алена.

Вопль ярости торговца эхом раскатился под сводами огромной комнаты.

— Это вымогательство, — взревел он. — Кто, кроме вас, нечестных на руку подлецов, с вашим Ордером и приемчиком обучать их с младенчества, может овладеть всеми языками галактики? Какой шанс есть у честного торговца, занятого прибылью и убытками, научиться лопотать на наречиях всех рас от Сириуса до Угольного Мешка? Это вымогательство! Да, вымогательство, и я скажу то же на смертном одре!

— Умри снаружи, если наши условия ты находишь неприемлемыми, — сказал ректор. — Ордер не торгуется.

— Мне ли не знать! — уныло вздохнул торговец. — И чего я не ограничился своей собственной системой и насосами фабрики моего дорогого отца! Так нет! Надо было подвернуться этой сделке с драгоценными камнями на Веге! Ну да хватит об этом. Тащите свой контракт, я подпишу.

Мохнатые брови ректора поднялись.

— Мы не заключаем контрактов, — сказал он. — Взаимное доверие между герольдом и торговцем — вот краеугольный камень, на котором будет создана всекосмическая дружба и взаимопонимание.

— При двадцати пяти процентах за не проверенного в деле щенка, — пробормотал себе под нос чернобородый по-цефейски.

Никто из его наставников не сыграл Полония, пока Ален с печатью «Действующий Герольд» на лбу собирал вещи к отлету и освобождал свою келью. Ну да, решил он, либо, считают они, двадцать лет обучения вполне достаточны сами по себе, либо нет.

Торговец, увозя Алена на поле, где ждал его корабль, оказался не столь мудрым.

— Секрет успешных переговоров, — внушительно сообщил он своему герольду, — заключается в добровольных Уступках. Тебе это может показаться парадоксом, но в этом истинный ключ к тому успеху, с каким я поддерживал прибыльность торговли насосами моего дорогого отца. Секрет в том, чтоб уступить, скорбно восхищаясь своим противником… но только в несущественных мелочах. Затем спорь из-за даты доставки или об условиях кредита и дай ему настоять на своем. Но ни на волосок не отступай от своей цены, кроме как…

Ален предоставил ему разглагольствовать, пока они проезжали через дворы Колледжа. К его радости, машина была открытой: ведь впервые низшие ломали перед ним шапки — незыблемое право герольда, — а равные величаво ему кивали. Пятилетние неофиты, увидев печать у него на лбу, сдергивали свои шапочки с комичной быстротой, а послушники, всего несколько часов назад равные ему, обнажали головы, будто он был сам ректор.

Эти почтительные приветствия вывели торговца из себя. Когда с заключительным поклоном страж-трудник выпустил их за ворота внешней стены, он сказал с некоторым ехидством:

— Они вроде бы очень тебя уважают, парень.

— Меня полагается называть «герольд», — невозмутимо сообщил Ален.

— Чума побери Колледж вместе с Орденом! Ты что, считаешь меня невежей? Конечно, я называю герольда герольдом, но нам предстоит жить бок о бок, и ты будешь работать на меня. Что произойдет с корабельной дисциплиной, если я начну стучать перед тобой лбом?

— Все будет нормально, — сказал Ален.

Чернобородый буркнул себе под нос и нажал на акселератор.

— Вон мой корабль, — сказал он наконец. — «Песнь звезд». Веганская приписка — это может помочь при пролете Владения Эйольфа, хотя регистрация меня чуть не разорила на взятках. Команда из восьмерых ленивых, никчемных бездельников… Р-р! Глазам своим не верю!

Машина встала как вкопанная перед громадой корабля, и чернобородый взлетел по трапу и скрылся в люке за десятую долю секунды. Подобрав полы своего одеяния, Ален последовал за ним.

Торговец яростно отчитывал старшего механика, посмевшего включить космический двигатель для обогрева корабля. Он разглядел еле заметное марево у кормовых дюз.

— Для этого, олух, у нас имеется электричество. Ты когда-нибудь про него слышал? Тебе известно, что главная обязанность старшего механика — это эффективное и экономичное использование двигателя его корабля?

Чиф, запуганного вида цефеец, с облегчением увидел Алена и сдернул свою видавшую виды шапку. Геральд солидно кивнул в ответ, и торговец взорвался:

— Чтоб в полете никаких этих приседаний и поклонов! — объявил он.

— Конечно, конечно, сэр, — сказал чиф. — Да, конечно же. Я просто приветствовал герольда у нас на борту. Добро пожаловать к нам на борт, герольд. Я чиф Элвон, герольд. Я рад, что с нами летит герольд. — Он исподтишка покосился на торговца. — Мне приходилось летать с герольдами и без них, и должен сказать, что с тобой на борту я чувствую себя куда надежнее.

— Нельзя ли проводить меня в мое помещение? — спросил Ален.

— Твое… — ошеломленно начал торговец, но чиф тут же его перебил:

— Я устрою тебе каюту, герольд. У нас есть парочка запасных переборок, и уж я выгорожу уютненькую каюточку. Не очень просторную, но на небольшом корабле вроде этого в самый раз.

Чиф поспешил на корму, Ален последовал за ним, а торговец бессильно плюхнулся на ближайшее сиденье.

— Герольд, — сказал чиф с некоторым смущением, когда изловил двух матросов и отдал им необходимые распоряжения, — ты уж извини нашего доброго шкипера. Он еще между звездами не летал и толком не знает, что к чему. Ну да вместе мы его обучим.

Ален осмотрел сооруженную для него каморку и решил, что она обеспечит ему достаточное уединение. Кивком отпустив чифа и матросов, он расположился на койке.

За маской железного спокойствия, которое ему прививали столько лет, его терзали страх и ощущение полного одиночества. Даже старина Макиавелли, казалось, не мог предложить ни совета, ни утешения.

«Ничто не начинается столь трудно, не ведется с такой опасностью и дает так мало надежды на верный успех, как попытка возглавить введение нового порядка вещей», — говорилось в шестой главе.

Но что говорилось в двадцать шестой главе? «Где велика воля, трудности не бывают великими».

Назвать «Песнь звезд» счастливым кораблем было никак нельзя: мелочная скаредность чернобородого нависла на командой как грозовая туча, но Ален делал вид, что ничего не замечает. Он регулярно два часа в день расхаживал от носа к корме, здороваясь с матросами на их родных языках, а затем облекался сдержанностью и отчужденностью, каких требовал Орден, хотя ему нестерпимо хотелось здороваться с ними как с равными, есть в их обществе, болтать с ними об их родных планетах и об их прошлых неудачах, которые привели их на борт неприглядной «Песни звезд», об их надеждах на будущее. Устав Колледжа и Ордера Герольдов все это воспрещал. Когда они обнажали перед ним головы, он отвечал кивком и пытался радоваться тому, что их благоговейное уважение к нему росло — начиная от живого одобрения, с каким чиф Элвон относился к учености герольда, и кончая суеверным преклонением смазчика Джаккла. Джаккл был низколобым существом с одной из планет захиревшей системы Сириуса. В неряшестве он превзошел все рекорды чисто мужской команды на грузовом корабле — неряшестве, какого Ален не мог себе позволить. Значительную часть своего бодрствования он проводил взаперти, в своей каморке, начищая металлические пуговицы и отглаживая одеяние. Наружность герольда должна всегда неизменно свидетельствовать, что ему чужды любые слабости простых смертных.

Даже сам чернобородый не устоял и начал угрюмо прикладывать руку к шапке. Вероятно, не столько из-за величавых манер Алена, сколько из уважения к точной и молниеносной проверке бухгалтерских книг корабля, которую проводил герольд, — до нелепости сложных книг с десятками и десятками копий счетов для такой простой, казалось бы, операции — скупить камни по дешевке на Веге и зафрахтовать корабль в надежде дорого продать их на Лире. Запутанные книги, перекрещивающиеся счета отражали истинное положение вещей, но при этом ревизор очень легко мог бы впасть в ошибку и прийти к выводу, что расходы были много выше, чем на самом деле. Однако Ален в эту ловушку не попался.

На пятый день полета чиф Элвон почтительно, но настойчиво постучал в дверь каморки Алена.

— Герольд, — сказал он просительно, — ты не поднялся бы на мостик?

Сердце Алена екнуло, но он сказал важно:

— Мои медитации не могут быть прерваны. Я поднимусь к вам на мостик через десять минут — И десять минут он старательно полировал потемневшее звено в массивной золотой цепи, скреплявшей его корабельный плащ, в чем и заключалась «медитация». Затем он облекся в плащ — тон чифа указывал на дело, требующее полной парадной формы.

Торговец был багровым от бешенства. Чиф Элвон с несчастным видом листал свой журнал. Астронавигатор Хафнер набирал на компьютере траектории полета и тут же их Убирал. С одного взгляда Ален понял, что все они — скоростные траектории стремительного ухода от погони.

— Герольд, — сказал торговец угрюмо, — мы задели чью-то систему обнаружения. — Он ткнул большим пальцем в сторону мигающей красной лампочки.

— Думаю, нас скоро возьмут на абордаж. Ты готов заработать свои двадцать пять процентов выручки?

Ален пропустил эту грубость мимо ушей.

— У вас имеется цветное видение, негоциант? — спросил он.

— Имеется.

— Тогда я готов сделать для своего клиента то, что в моих силах.

Он сел в кресло, установил связь и покосился на пока еще темный экран. Отразившееся там лицо его подбодрило, хотя он и пожалел, что забыл расчесать бородку.

Вспыхнула еще одна лампочка, и Хафнер, покинув компьютер, наклонился над детекторной панелью.

— Большой, мощный и приближается, — сказал он напряженно. — Сейчас сканирует нас, устанавливая направление. Тратит большое количество энергии…

Заговорил динамик переговорного устройства «корабль-корабль».

— Кто вы? — Вопрос был задан на веганском языке. — Мы таможенный крейсер Владения Эйолфа. Кто вы?

— Поставь команду к прыскалкам, — шепнул торговец чифу.

Элвон взглянул на Алена, который покачал головой.

— Извините, сэр, — сказал старший механик виновато, — но герольд…

— Мы грузовой корабль «Песнь звезд» веганской приписки, — сказал Ален в микрофон под гневный хрип торговца. — С грузом веганских драгоценных камней для Лиры.

— Они нас зачалили, — с отчаянием сказал астронавигатор, глядя на свои приборы. Экран видео «корабль-корабль» засветился, на нем возникло надменное лицо с тяжелым подбородком, увенчанное потрепанной флотской фуражкой.

— Ах на Лиру? У нас есть свои планы насчет Лиры. Немедленно ложитесь в дрейф… — скомандовал офицер с экрана, но тут он заметил Алена. — Прошу прощения, герольд, — сказал он иронично. — Герольд, будь так добр попроси, шкипера лечь в дрейф и приготовиться к досмотру. Мы желаем определить размер пошлин и взыскать их. Вам, разумеется, известно, что ваш корабль находится в пространстве Владения.

Произношение офицера разило Альголем IV. Ален перешел на этот малоизвестный язык, чтобы сказать:

— Нам это не было известно. А вам известно о существовании торгового договора между Веганской системой и Владением, который устанавливает, что груз в веганских трюмах облагается пошлиной, только если предназначен для портов Владения?

— Ты говоришь на алгольском, а? Да, вас, герольдов, хвалят не зря, но не рассчитывай вывернуться с помощью лжи. Мы произведем досмотр вашего корабля, как я сказал, сделаем оценку и взыщем пошлину. Да, мне известен договор, про который ты упомянул. Если, к сожалению, произошла какая-то ошибка, вы, разумеется, в полном праве потребовать от Владения компенсации. А теперь ложитесь в дрейф.

— Я не намерен лгать. И говорю святую правду: мы будем сражаться до последнего человека при любой вашей попытке подняться к нам на борт и ограбить нас.

Мысль Алена бешено металась по каталогу народных обычаев всех планет, которые он заучил согласно Уставу. Алголь IV — культ предков, почитание матери, поединки на ножах, церемониальное приветствие: «Да никогда ты не сразишь слабейшего врага», фольклорный герой Гаарек ложно обвинен в убийстве калеки и изгнанный, но это была вражеская интрига…

По лицу офицера скользнула тень растерянности, пока Ален продолжал импровизировать:

— Конечно, вы поубиваете всех нас. Но прежде я сообщу Колледжу и Ордену Герольдов все факты с просьбой, чтобы твоя семья была поставлена в известность о них. Твое имя, думается, будут помнить столь же долго, как и имя Гаарека, — но, конечно, совсем по-другому. Алголец, чей военный крейсер с экипажем в сто человек уничтожил практически невооруженный грузовой корабль с командой из восьми человек…

Лицо офицера почернело от бешенства.

— Ты дьявол! — рявкнул он. — Не смей вмешивать мою семью! Я взойду на борт и сражусь с тобой один на один, если у тебя хватит духа!

Ален с сожалением покачал головой.

— Устав моего Ордена воспрещает применение насилия, — сказал он. — Единственное оружие, дозволенное нам, это истина.

— Мы взойдем на борт, — мрачно сказал офицер. — Я прикажу моим людям не причинять вреда вашим людям. Просто соберем пошлину. Если ваши люди начнут стрелять первыми, мои только разоружат их, и все.

Ален улыбнулся и произнес парочку фраз по-алгольски.

У офицера отвалилась челюсть, и он кое-как прохрипел после паузы:

— Я тебя на куски изрублю! Ты не смеешь говорить такое про мою мать, ах, ты… и он выплюнул в ответ несколько слов, употребленных Аленом.

— Успокойся, — наставительно сказал герольд. — Я прошу прощения за мои гнусные и негерольдские слова. Я просто хотел дать наглядный пример. Ты убил бы меня, если бы мог: я вызвал реакцию, заложенную в тебе твоей культурой. И сумею вызвать ее у твоих людей, едва они взойдут на борт. Для каждой расы существует непереносимое оскорбление, которое можно смыть только кровью. Пошли своих людей к нам с приказанием не убивать, если хочешь, но я пробужу в них неукротимую жажду убивать. Мы будем убиты, вина падет на тебя, ты будешь опозорен, и вся твоя планета от тебя отречется.

Ален отчаянно надеялся на то, что экипажи военного флота Владения действительно так жестоки и недисциплинированны, как о них говорят…

Видимо, говорили о них правду, и гордый алголец не решился рискнуть. Он снова выплюнул на своем родном языке «ты дьявол», а затем перешел на веганский:

— Грузовой корабль «Песнь звезд», — сказал он грубо, — оказывается, мой фиксатор пространства дал неверные цифры и вы не находитесь в пределах Владения. Можете продолжать путь.

Астронавигатор поднял голову от детекторной панели, словно не веря глазам.

— Он отцепляется. Он выпустил нас. Он начинает удаляться. Герольд, что такого ты ему наговорил?

Однако реакции чернобородого была даже приятнее для самолюбия Алена, — онемев, торговец сдернул шапку. Ален ответил на приветствие важным кивком и пошел в свою каморку. Все-таки хорошо, думал он, что торговец понятия не имеет о том, как его жизнь и его корабль были поставлены на карту, когда от их имени был брошен вызов на смертельный бой боевому крейсеру с экипажем в сто человек.

Главный космопорт Лиры был весь в выбоинах, но в целом они приземлились вполне удачно. Ален в полном герольдическом облачении спустился по трапу «Песни звезд» приветствовать горстку портовых служащих.

— Есть на борту какие-нибудь металлы? — требовательно спросил один.

— Не для продажи, — сказал герольд. — У нас груз веганских драгоценных камней, главным образом троепламенных. — Он знал, что эта невзрачная планетка испытывает недостаток в металлах и, превратив необходимость в добродетель, почему-то смотрит косо на их импорт.

— Пусть ваша команда перенесет груз на таможенный склад, — сказал портовый чиновник, просматривая документы «Песни звезд». — А вы все ждите тут.

Все они — за исключением Алена — начали перетаскивать перенумерованные мешки и ящики с драгоценными камнями в низкое кирпичное строение, на которое им указали. Торговцу было разрешено взять горсть в качестве образцов, а затем склад запечатали — процедура довольно-таки сложная. Над простенькой щеколдой из древесины железного дерева, которая запирала дверь из того же материала, на цементном растворе закрепили кирпич, к кирпичу прилепили шматок глины, а на нем выдавили портовую печать. Механик, вооруженный приспособлением вроде горелки для обжига глиняных горшков, работающей на угольной пыли, направил струйку пламени на глиняную пломбу, пока она не раскалилась докрасна, чем все и завершилось.

— Герольд, — сказал портовый чиновник, — скажи торговцу расписаться вот тут и поставить отпечатки своих пальцев.

Ален проштудировал документ, который оказался просто приемочной квитанцией. Чернобородый расписался протянутым ему тростниковым пером и прижал рядом. с подписью подушечки своих пальцев. После двух недель в космосе особой надобности смазывать их сажей не возникло.

— Теперь скажи ему, что мы выдали камни по его подписанному и припечатанному распоряжению тому гражданину Лиры, которому он их продаст. И объясни, что такая система введена для предотвращения контрабанды металлов. Пожалуйста, очистите свою одежду от всех металлов и спрячьте их у себя на корабле. Тогда мы запечатаем и его и оставим под стражей, пока вы не будете готовы к отлету. Мы сожалеем, но нам придется обыскать вас, прежде чем предоставить вам свободу передвижения, но мы не можем подвергать свою экономику риску дестабилизации из-за безответственного ввоза металлов.

Алену и в голову не приходило, что положение на Лире настолько скверно.

После тщательнейшего обыска, приведшего к конфискации забытых часов и булавок, портовые чиновники обменяли пачки веганских банкнот, обеспечиваемых ураном, на лирские ассигнации, обеспечиваемые человекочасами. Чернобородый выплатил команде часть оговоренной суммы, пожелал им вволю посвободничать и велел явиться в порт на закате следующего дня для возможного отлета.

Ален и торговец отправились в город в необыкновенном экипаже, двигателем которого служила керамическая турбина. Водитель, когда они оказались в безопасности открытого шоссе, вполголоса осведомился, нет ли у них при себе какого-нибудь металла, который они хотели бы выгодно сбыть.

Торговец спросил резко на своем ломаном лирском:

— Что ты делать получать металл? Где продать, для чего?

Водитель, следуя вселенской манере общения с иностранцами, плохо владеющими языком, повысил голос и принялся коверкать родной язык:

— Черный рынок которые ученые платить много за малый кусочек металл. Для изучать, строить. Политики дали закон: нет металл, а мне плевать на политиков. Но вы не доносить, господа хорошие?

— Нет, мы не донесем, — сказал Ален. — Но металла для тебя у нас нет.

Водитель философски пожал плечами.

— Как ты это толкуешь, герольд? — спросил торговец.

— Я не знал, что это политическая проблема. Мы изучаем основные тенденции поведения народонаселения, а не политику каждого дня. Эта планета лишена тяжелых металлов, и, следовательно, в распоряжении первобытных лирцев металлов не было. Более легкие металлы не существуют в природе в чистом виде или в просто расщепляемых соединениях. И вместо металлов они построили свою культуру на керамике и до известного предела как будто вполне преуспели. Но, разумеется, без электричества, авиации и освоения космоса.

— И, — сказал торговец, — естественно, что люди, которые фабрикуют такие вот драндулеты или горелки, одну из которых мы видели сегодня, трясутся от страха, что начнется импорт металлов и они разорятся. И, естественно, они проводят законы, запрещающие этот импорт.

— Естественно, — сказал герольд, сверля торговца взглядом. Но чернобородый тут же вновь вернулся к своей роли.

— Возмутительно! — проворчал он. — Диктовать человеку, что он может и чего не может ввозить, когда ему открывается случай получить честную прибыль.

Водитель высадил их возле дешевой гостиницы. Второй этаж был бревенчатым, что, видимо, считалось более шикарным, чем простой кирпич. Полы были из листового стекла, рифленого настолько, что по нему можно было ходить не скользя. Ален снял для них двойной номер с видом.

— А это что за штука? — спросил торговец, озирая предложенный вид.

«Штука» высоко торчала над черепичными и шиферными городскими крышами — круглая кирпичная башня первые двадцать пять метров, а на ней деревянная еще на пятнадцать. Вдруг у них на глазах башня навострила пару ушей и принялась отчаянно ими махать.

— Сигнальный телеграф, — сказал Ален.

Минуту спустя торговец жалобно воззвал из ванной:

— Как пустить воду из этого крана? Я его по-всякому нажимал — и ничего.

— Его надо повернуть, — сказал Ален и продемонстрировал. — А эту штуковину надо резко дернуть вниз, подержать и отпустить.

— Ну и варвары, — пробормотал торговец.

Вошла пожилая горничная, чтобы показать им, как вешаются их гамаки, и спросить, не найдется ли у них, случаем, кусочка металла — ей на память. Они отослали ее и, чтобы не спускаться в обеденный зал, поужинали собственными запасами, а потом легли спать.

Все идет хорошо, подумал Ален, задремывая, очень даже хорошо.

Внезапно он проснулся, но сохранил полную неподвижность. В двойном номере стояла непроницаемая тьма, а где-то совсем рядом слышались осторожные приглушенные звуки. В его голове промелькнули сотни мыслей о лиранском коварстве и двойной игре. Он слегка приоткрыл веки и увидел на чуть более светлом фоне большого окна какую-то фигуру. Если это был грабитель, то редкостный недотепа.

Соседний гамак — торговца — качнулся. С хриплым ревом чего-то вроде «воровские рожи» чернобородый выпрыгнул из гамака на незваного гостя, но его ступни запутались в сетке, и он хлопнулся животом об пол.

Грабитель — если это был грабитель — не скользнул уверенно к двери. Он выпрямился — все еще на фоне окна — и сказал со вздохом:

— Вам нечего опасаться. Я не окажу сопротивления.

Ален спрыгнул с гамака и помог торговцу встать.

— Он сказал, что не хочет драться, — сообщил он торговцу.

Чернобородый ухватил неизвестного за плечи и встряхнул, будто крысу.

— Так, значит, подлый негодяй, еще и трус! — загремел он. — Посвети нам, герольд.

Ален достал неспешную спичку, вздул огонек, со скрипом подкачал паяльную лампу, пока из-за носика не вырвалась струйка угольной пыли, и зажег ее. Еще десяток качков — и жар от огня обеспечил поддержание давления.

Тем временем торговец спрашивал на своем ломаном лирском:

— Что делать тут, вор? Какой причин воровать наш комнат?

Герольд поднес шипящую лампу к окну и осветил лицо, совсем не похожее на землистую физиономию преступника с бегающими глазками. Тонкие черты говорили о дисциплине и умении мыслить.

— Что тебе понадобилось здесь? — спросил Ален.

— Металл, — просто сказал незнакомец. — Я думал, у вас найдется кусочек железа.

В первый раз лирец назвал определенный металл. Разумеется, он употребил веганское название железа.

— Ты разборчив, — сказал герольд. — Почему именно железо?

— Я слышал, что оно обладает некоторыми особыми свойствами — может быть, вы объясните их мне, прежде чем сдадите меня полиции? Правда ли, что, как мы слышали, масса железа, чьим кристаллам резкий удар придал определенное направление, притянет другой кусок железа с силой, зависящей от расстояния между ними?

— Это правда, — сказал герольд, изучая лицо незнакомца, которое загорелось энтузиазмом, и добавил: — Это направление достигается гораздо проще и обязательно, если поместить массу железа в электрическое поле — то есть в пространство, окружающее прохождение потока электронов через проводник.

Ему пришлось часто прибегать к веганским терминам. На лирском не было слов «электрический», «электрон», «проводник».

Лицо незнакомца вытянулось.

— Я пытался осмыслить феномены, о которых ты говоришь. Но они выше моего понимания, — признался он. — Я расспрашивал других межзвездных путешественников, и они тоже говорили об этом, но я не в силах понять… От души благодарю тебя, ты был очень любезен. Однако я не стану больше докучать вам, пока вы не вызовете стражу.

— Ты слишком легко сдаешься, — сказал Ален. — А уж для ученого даже чересчур легко. Если мы сдадим тебя страже, последует разбирательство, дача показаний и все такое прочее. Наше время на вашей планете ограничено, и не думаю, что для нас имеет смысл тратить его на разбирательства с тобой.

Торговец выпустил плечо своего пленника и проворчал:

— Почему ты не спросить, есть мы железо. Я сказать тебе нет. Обыск, обыск, забирать все металл. Мы не даем тебя полиция. Жалею повреждать твою руку. Вот для тебя, — чернобородый вытащил горсть своих образчиков и выбрал троепламенный камень покрупнее. — Ты не будь сердит меня, — сказал он, вкладывая камень в руку лирца.

— Я не могу… — сказал ученый.

Чернобородый загнул его пальцы на камне и пробурчал:

— Я давать, ты брать. Может, купить железо на, э?

— Это верно, — сказал лирец. — Благодарю вас обоих, господа. Благодарю…

— Ты иди, — сказал торговец. — Ты иди, мы еще спать.

Ученый с достоинством поклонился и вышел.

— Боги космоса! — вздохнул торговец. — Подумать только, что Джаккл, всего только смазчик на «Песне звезд»» знает про электричество и магниты больше такого вот мозговитого парня.

— А ведь это ключи к физике, — задумчиво произнес Ален. — Здешний ученый находится в вечном тупике, потому что все его материалы — изоляторы! Стекло, глина, дерево.

— Чудно, как ни посмотри, — зевнул торговец. — А ты видел, как я его ухватил, едва вскочил на ноги? Ловко, э? Спокойного сна, герольд. — Покряхтывая, он забрался в гамак, предоставив Алену гасить шипящий свет и закрывать неспешную спичку ее перфорированным колпачком.

На завтрак в общем столовом зале они получили какую-то жареную птицу. Устав требовал, чтобы Ален отказался от полагавшегося к ней красного вина. Торговец одобрительно его прихлебывал.

— Солидные, хотя и отсталые люди, — сказал он. — А теперь, если ты узнаешь у управляющего, где собирается их жулье, торгующее драгоценными камнями, мы бы занялись нашим делом и, может, сумеем улететь завтра на заре.

— Так быстро? — спросил Ален, чуть было не выдав своего удивления.

— «Песнь звезд», почтенный герольд, я зафрахтовал на тридцать дней, но кто знает, что может приключиться в космосе? А тогда придется платить пени, которые поглотят всю крохотную прибыль, которую я, быть может, сумею получить.

Ален узнал, что биржей драгоценных камней служит «Таверна Громенга», и они покатили туда, по выложенным кирпичом улицам в еще одном такси с керамической турбиной.

«Таверна» оказалась унылым кирпичным сараем с крохотными окошками, возле которых болтались без дела дюжие личности. Один конец был занят столиками, а в другом Расположилась кухня. За столиками сидело десятка два мужчин похилее с острыми чертами лица. Они прихлебывали вино и болтали.

— Я Действующий Герольд Ален, — звонко объявил Ален, — с веганскими камнями для продажи.

Последовало подчеркнуто равнодушное молчание, потом один из перекупщиков сплюнул и пробурчал:

— Веганские камешки! Никакого спроса. Забирай их отсюда, герольд.

— Идемте, почтенный торговец, — сказал Ален по-лирски. — Перекупщикам камней на Лире ваш товар не требуется. — И он направился к двери.

Другой перекупщик небрежно протянул:

— Погоди-ка. Я как раз свободен. Раз уж вы проделали такой путь, так уж и быть, покажите свой товар.

— Ты оказываешь нам великую честь, — сказал Ален, и они с чернобородым сели за столик подозвавшего их перекупщика. Торговец вынул горсть образчиков, тщательно пересчитал и положил на столик.

— Ну, — сказал перекупщик, — уж не знаю, то ли посмеяться, то ли рассердиться. Я Гарткинт, занимаюсь драгоценными камнями, а не веду оптовую торговлю бисером. Ну да я не обиделся. Кружечку для твоего хмурого друга, герольд? Я знаю, вы-то, благородные герольды, не потребляете.

Кружечка уже стояла перед торговцем, принесенная дюжим охранником.

Ален придвинул торговцу кружку Гарткинта, вежливо объяснив:

— На родном Цефе почтенного торговца обычай требует, чтобы гость воздал честь хозяину, пригубив вино из его чаши и никакой другой. Умилительный обычай, не правда ли?

— Умилительный, хотя и не гигиеничный, — пробормотал перекупщик… и не прикоснулся к напитку, который заказал для чернобородого.

— Я ни единого слова не понял, уж очень вы цветисто изъясняетесь. Этот крысенок что — хотел меня опоить? — спросил чернобородый по-цефейски…

— Нет, — сказала Ален, — просто напоить, — а Гарткинту он объяснил на лирском: — Почтенный торговец сказал, что хочет сейчас же удалиться, и я с ним согласен.

— Ну, — сказал Гарткинт, — пожалуй, я возьму парочку-другую ваших стекляшечек. На дешевый перстенек для мальчишки, который строит из себя щеголя.

— Он клюнул, — сказал Ален чернобородому.

— Давно пора, — пробурчал тот.

— Почтенный торговец попросил меня поставить вас в известность, — сказал Ален, снова переходя на лирский, — что у него нет возможности продавать партиями менее пятисот камней.

— Очень экономный язык — цефейский, — сказал перекупщик, сощурившись.

— И очень, — невозмутимо согласился Ален.

Перекупщик выкатил указательным пальцем особенно хороший троепламенник.

— Полагаю, — процедил он, — этот можно назвать самым лучшим в этой кучке. Так мне любопытно узнать, какую цену вы назначите за пятьсот равных по качеству и размеру этому жалкому камешку?

— Почтенный торговец, — сказал Ален, — впервые привез свой товар на вашу восхитительную планету. Он хочет, чтобы его запомнили и радостно встречали всякий раз, когда он надеется вновь ее посетить. Поэтому он назначает смехотворно низкую цену, полагая, что добрые отношения важнее выгодной сделки. Две тысячи лирских ассигнаций.

— Чушь! — фыркнул Гарткинт. — С вами нельзя вести дело. Либо вы алчны до безумия, либо жалко заблуждаетесь относительно цены своего товара. Я известен своей добротой, а потому сочту, что верно второе. Уповаю, вы не слишком упадете духом, когда я объясню вам, что пятьсот этих мутных, мелких, бесформенных осколков стоят не больше двухсот ассигнаций.

— Если ты говоришь серьезно, — сказал Ален с подчеркнутым изумлением, — мы ни в коем случае не станем злоупотреблять твоей добротой. При названной тобой цене нам проще ничего не продавать, а вернуться на Цефей и подарить камешки уличным мальчикам, пусть позабавятся. Почтенный перекупщик камней, прости, что мы отняли у тебя столько времени, и прими нашу благодарность за радушие, с каким ты угостил нас вином. — Обернувшись к цефейцу, он сказал: — Мы уже торгуемся. Две тысячи против двухсот. Вставай, нам пора сделать вид, что мы уходим.

— А что, если он нас не остановит? — пробурчал чернобородый, но тем не менее грузно поднялся из-за стола и повернулся к двери. Ален встал следом за ним.

— Почтенный торговец разделяет мои сожаления, — сказал герольд на лирском. — Прощай.

— Погоди минутку, — сказал Гарткинт. — Я славлюсь своей добротой к чужестранцам. Сострадательный человек может даже дать пятьсот и понести неизбежные убытки. И если вы когда-нибудь вернетесь с приличной партией настоящих драгоценных камней, то мне пойдет на пользу, если вы припомните, кто обошелся с вами столь щедро, и предоставите мне право первого выбора.

— Благодарны, лирец, — сказал Ален, словно бы потрясенный таким великодушием. — Как смогу я забыть такое сочетание деловой сметки и доброты, как у тебя. Это урок всем торговцам. Это урок мне. Я не стану, нет, не стану настаивать на двух тысячах и перережу глотку моим надеждам на прибыль, снизив цену до тысячи восьмисот ассигнаций, хотя, право, не знаю, как у меня достанет духа сказать ему об этом.

— Что теперь? — осведомился чернобородый.

— Пятьсот и тысяча восемьсот, — сказал Ален. — Можем снова сесть.

— Вверх — вниз, вверх, — вниз, — пробурчал чернобородый.

Они сели, и Ален сказал на лирском:

— Почтенный торговец нежданно согласился на эту скидку. Он говорит: лучше потерять часть, чем все. Старинная цефейская пословица. Но он решительно запретил дальнейшие скидки.

— Да ладно тебе, — улещивал перекупщик. — Будем практичными людьми. Надо немножко давать, немножко брать. Любой знает, что ему не удастся всякий раз настаивать на своем. Я предложу отличную цену — кругленькие восемьсот, и ударим по рукам, э? Пилкис, принеси-ка перо и бумагу. — Но верзила был уже рядом с чернильницей и тростниковым пером. Гарткинт достал из кармана своей туники бланк таможни и энергично заполнял его, указывал величину, число и огненность камней, которые ему следовало получить.

— Сколько теперь? — спросил чернобородый.

— Восемьсот.

— Соглашайся!

— Гарткинт, — с сожалением сказал Ален, — ты слышал твердость и решительность в голосе почтенного торговца? Что я могу? Я ведь только говорю за него. Он упрямый человек, но, может быть, мне. удастся убедить его после. Предлагаю тебе камни по убыточной цене в полторы тысячи ассигнаций.

— Подели разницу, — сказал Гарткинт, смиряясь.

— Договорено на одной тысяче ста пятидесяти, — сказал Ален. Чернобородый понял.

— Молодчина! — грянул он басом, глядя на Алена, и отхлебнул из кружки Гарткинта. — Пускай поставит «мешок семнадцатый» в своей бумажонке. В нем пятьсот камней этого качества.

Перекупщик отсчитал двадцать три ассигнации, достоинством в пятьдесят каждая, и чернобородый подписал квитанцию и прижал к ней пальцы.

— А теперь, — сказал Гарткинт, — будьте так любезны, подождите здесь, пока я не съезжу в космопорт за моей покупкой.

Трое-четверо охранников внезапно оказались совсем рядом.

— Ты убедишься, — сухо сказал Ален, — что наши нормы коммерческой этики не ниже твоих.

Перекупщик вежливо улыбнулся и вышел.

— Кто следующий? — спросил Ален, ни к кому не обращаясь.

— Пожалуй, я погляжу на ваши камни, — сказал другой перекупщик, садясь за их столик.

Теперь, когда лед тронулся, сделки заключались быстрее. И к тому времени, когда вернулся первый покупатель, Ален продал десяток партий.

— В ажуре, — сказал Гарткинт. — Нас уже не один раз надували, но ваши камни соответствуют образцу. Поздравляю тебя, герольд, с отлично заключенной сделкой по честной цене.

— Это значит, — сказал Ален с сожалением, — что мне следовало запросить больше.

Охранники снова болтались по углам, и вид у них был совсем не угрожающий.

Они пообедали и продолжали заключать сделки. На закате Ален устроил заключительный аукцион, чтобы распродать остатки, и получил настойчивое приглашение отужинать.

Чернобородый пересчитывал огромный пук лирских ассигнаций, обеспечиваемых человекочасами, замотал головой.

— Нам надо взлететь до зари, герольд, — сказал он Алену. — Время — деньги, время — деньги.

— Они очень настойчивы.

— А я очень упрямый. Поблагодари их, и пойдем, прежде чем что-нибудь приключится и увеличит мои накладные расходы.

И что-то изменилось в лице городского стражника с расквашенным носом и разбитой губой. Он грозно спросил герольда:

— Вы отвечаете за цефейского чумового, который носит имя Элвон?

Гарткинт скользнул к Алену и шепнул ему на ухо:

— Поосторожнее с ответом.

Ален в предупреждениях не нуждался. В программу его обучения входили и лирские юридические принципы. А на отсталой планетке, сохраняющей много реликтов феодализма, «отвечаете» могло подразумевать очень многое.

— Что сделал чиф Элвон? — парировал Ален.

— Сам видишь, — мрачно ответил стражник, указывая на свою физиономию. — И то же самое с еще тремя, прежде чем мы вытащили его из разнесенной вдребезги винной лавки и доставили в замок. Так вы за него отвечаете?

— Разреши мне минуту поговорить с почтенным торговцем. А тем временем не выпьешь ли ты вина? — Он сделал знак, и охранник принес кружку.

— Не откажусь, — сказал стражник. — В самый раз будет.

— У нас неприятности, — сказал Ален чернобородому. — Чиф Элвон в замке — в тюрьме — за нарушение общественного порядка в пьяном виде. Ты, как его шкипер, по лирскому закону считаешься ответственным за его поведение. Ты обязан уплатить наложенный на него штраф либо отбыть наказание, к которому он будет приговорен. Или ты можешь отречься от него, что считается неблаговидным, но иногда бывает необходимо. За уплату штрафа или отбытие наказания за него ты получаешь преимущественное право на бесплатное пользование его услугами, но, конечно, за пределами Лиры оно неосуществимо.

Чернобородый слегка вспотел.

— Узнай у полицейского, сколько на все это уйдет времени. Я не хочу бросать Элвона здесь, но я хочу, чтобы мы улетели как можно быстрее. Займи его, пока я обделаю кое-какое дело.

Торговец отошел в самый дальний угол темной таверны, поманив за собой Гарткинта и одного из охранников. Ален вернулся к стражнику.

— Добрый блюститель мира, — сказал он, — ты не откажешься еще от одной?

Он не отказался.

— Почтенный торговец хочет узнать, к каким наказаниям может быть приговорен злосчастный чиф Элвон?

— Думаете от него отделаться, а? — спросил стражник с Некоторым вызовом. — Хорошенького же хозяина ты себе нашел.

Один из перекупщиков негодующе поддержал стражника:

— Если вы, иностранцы, не готовы исполнять свои обязанности, зачем вы вообще сюда прилетаете? Что произойдет с коммерцией, если хозяин сможет посылать своего слугу красть и обманывать, а потом заявлять: «Я тут ни при чем, это он виновен!»

Ален терпеливо объяснил:

— На других планетах, почтенный лирец, узы между хозяином и слугой не столь крепки и слуга не обязан подчиняться, если ему прикажут красть или обманывать.

Все вокруг закачали головами, возмущенно переговариваясь. Неслыханно!

— Почтенный стражник, — не отступал герольд, — почтенный торговец вовсе не хочет отрекаться от чифа Элвона. Не можешь ли ты сказать мне, какое возмещение потребуется… и как долго все это займет?

Стражник отхлебнул из третьей кружки, которую Ален заказал незаметным знаком.

— Да трудно сказать, — внушительно начал он. — За мои повреждения я попрошу по меньшей мере сто ассигнаций. Трое других членов караула, которых потрепал ваш чумовой, попросят не меньше. А винная лавка пострадала не меньше чем на пятьсот ассигнаций. Ее владелец был избит, но это, конечно, значения не имеет.

— Но не заключение в тюрьму?

— Ну, порка, конечно. (Ален вздрогнул, но тут же вспомнил, что «порка» подразумевала несколько легких символических ударов по плечам поверх одежды.) А вот заключение — нет. Его милость судьи Крарл по ночам суд не вершит. Судья Крарл из этих, из реформаторов, чужестранец. Он настаивает, что штрафование неправосудно, что оно позволяет богачам совершать преступления и оставаться безнаказанными.

— Но ведь так же и есть? — спросил Ален, невольно отвлекшись от своей задачи. Вокруг послышались презрительные смешки.

— Вот послушай, — любезно объяснил кто-то из перекупщиков. — Почтенный стражник потерпел от побоев, чумовой цефеец или его хозяин оштрафован для возмещения ущерба, стражник компенсируется за нанесенные ему телесные повреждения. А какой толк стражнику, если чумовой цефеец или его хозяин посидят в тюрьме без уплаты штрафа?

Стражник одобрительно кивнул.

— Отлично сказано, — похвалил он перекупщика. — К счастью, ночью судит судья старой закалки, его милость судья Трил. Строгий, но справедливый. Вы бы его послушали! «Пятьдесят ассигнаций! Сто ассигнаций и плеть! Ограбил корабль, э? Две тысяч ассигнаций!» — Стражник перешел на свой обычный голос и добавил с благоговением: — Убийство он никогда не оценивает ниже десяти тысяч ассигнаций!

Если же убийца не мог заплатить, он, как было известно Алену, становился «подопечным общества», «ответственным перед государством», то есть рабом. Если же заплатить он мог, то тут же освобождался.

— И сегодня судит его милость судья Трил? — спросил Ален настойчиво. — Так не могли бы мы предстать перед ним, заплатить штрафы и улететь?

— Само собой, чужестранец. Я же не дурак ждать до утра, верно? — Вино развязало ему язык немножко слишком, и, видимо, он это понял. — Ну, хватит болтать. Твой хозяин достойно берет на себя ответственность за цефейца? Если так, идемте со мной, вы оба, и мы быстренько с этим покончим.

— Благодарю, почтенный стражник. Мы идем.

Он подошел к чернобородому, который теперь сидел в Углу совсем один.

— Все в порядке. Мы можем уплатить… что-то около тысячи и улететь.

Торговец сердито пробурчал:

— Лирские законы там или не законы, а деньги я вычту из жалованья Элвона. Дурак чертов!


Они тряслись по темным улицам в турбинном фургоне: стражник сидел впереди с водителем, а торговец с герольдом позади.

— Что-то горит, — сказал Ален торговцу, нюхая воздух.

— Да эта вонючая колымага… — начал чернобородый. — У-ух! — Перебил он сам себя и захлопал ладонями по своему плащу.

— Разреши мне, почтенный торговец, — сказал Ален, откинул полу плаща, лизнул большой палец и затер ползущую дугу искорок, уже съевших несколько сантиметров шелковой подкладки. И уставился на причину крохотного пожара. Это была плохо накрытая неспешная спичка, торчавшая из кобуры, прячущей, без всяких сомнений, какое-то ручное оружие.

— Купил у одного из ихних охранников, пока ты точил лясы с полицейским, — смущенно объяснил чернобородый. — Никак в толк не брал, чего я хочу. Ну да этот парень, Гарткинт, помог. — Он туго навинтил на неспешную спичку перфорированный колпачок.

— Жалкая пукалка, а не оружие, — продолжал он, укрыв кобуру под полой. — Спусковой крючок не спусковой крючок, предохранитель не предохранитель. Покачиваешь крючком, пока не создашь давления, и тут струйка воздуха зажигает спичку. Тогда снимаешь колпачок и взводишь курок, а в ствол входит дротик. Тогда жмешь на предохранитель, он вдувает угольную пыль в боевую камеру, одновременно поворачивая неспешную спичку к запальному отверстию. Пуф — и дротик летит в цель. Если, конечно, ты не пропустил какую-нибудь из операций или не перепутал их. К счастью, у меня кроме того есть нож. — Он провел ладонью по шее и добавил: — Они здесь носят их вот так. Маленькие ножны между лопатками — очень удобно, чтобы выхватить и метнуть. Хотя, закидывая руку, открываешься больше, чем мне по вкусу. Нож из черного стекла. Отличные лезвия, и сбалансирован — лучше некуда. И воры-лирцы знали, что ухватили меня там, где болит. Семь тысяч пятьсот за нож и пистолет, если эту дрянь можно назвать так. Ну и кобура с ножнами. По справедливости мне бы отдать им Элвина, дурака чертова. Но все-таки лучше выкупить его, чтобы нас тут лихом не поминали, а, герольд?

— Несравненно лучше, — сказал Ален. — И я изумлен, как тебе вообще пришла мысль о вооруженном сопротивлении! Ну и что, если чифу Элвину придется посидеть в тюрьме? Неужто то было бы хуже, чем закрыть себе доступ на планету и чтобы все иностранные торговцы на Лире стали бы персонами нон грата? Почтенный торговец, не надейся провести суммы, потраченные тобой на оружие по графе накладных расходов. Я не допущу этого, ревизуя твои книги. Неразумная выходка, на которую ты потратил свои личные средства, никак не касается Колледжа и Ордена Герольдов.

— Так вы же, — заспорил чернобородый, — вроде бы распространяете утилитаристскую цивилизацию, верно? А бросить механика тут — это по-утилитаристски?

Ален пропустил этот ребяческий довод мимо ушей и сердито умолк, мрачно взвешивая, какое, собственно, Отношение к цивилизации могут иметь этот торговый вояж и его участие в нем? Неужели клеветники правы? И Колледж с Орденом просто сборище оболваненных дурачков, которыми манипулируют старики, цинично помышляющие только о власти и жизни в роскоши?

Подобные мысли не приходили ему в голову уже давно. Слишком он был занят забиванием ее галактическими языками, народными приметами, этическими системами, нравами, обычаями, скрытыми пружинами сотен культур народов, разбросанных по галактике… И ради чего? Чтобы этот пентюх получил прибыль, а Колледж и Орден — четверть этой прибыли? Утвердиться на Лире цивилизация может только через металлы. Раз лирцы не желают пользоваться металлами, их надо принудить.

Что говорит Макиавелли? «Основа основ всех государств это хорошие законы и хорошее вооружение; а поскольку не может быть хороших законов там, где государство плохо вооружено, отсюда следует, что в хорошо вооруженных государствах законы хорошие». Странно, как наставники затушевывали такую основополагающую идею, вместо этого всячески подчеркивая духовное величие невооруженных Колледжа и Ордена… А может быть, не так уж и странно?

Нараставшее в нем разочарование было устрашающим.

— Замок, — сказал стражник через плечо, и их фургон остановился, задребезжав перед массивным, но невпечатляющим кирпичным зданием в пять этажей.

— Ты ждать, — сказал торговец водителю, когда они вылезли, и протянул ему две ассигнации с цифрами «50». — Ты ждать, ты получать денег много, очень много больше. Ты понимать? Ждать!

— Я ждать много-много! — радостно воскликнул водитель. — Я ждать всю ночь, весь день. Ты замечательный хозяин. Ты великий, великий хозяин. Я ждать…

— Ну, ладно, — буркнул торговец, прерывая поток его красноречия. — Ты ждать.

Стражник провел их через вестибюль, освещенный шипящими лампами и небрежно охраняемый тремя-четырьмя приставами в ливреях и с дубинками. Затем он распахнул дверь относительно небольшой комнаты, хорошо освещенной, где находилось человек двадцать, и испустил глухой стон.

Персона в кресле, смахивавшем на трон, нетерпеливо спросила:

— Это звездные путешественники? Так не торчи там, введи их.

— Слушаю, ваша милость, судья Крарл, — уныло сказал стражник.

— Не тот судья! — прошипел Ален на ухо торговцу. — Этот дает тюремные сроки.

— Сделай, что сумеешь, — угрюмо отозвался чернобородый.

Стражник подвел их к персоне в кресле, указав на два низких табурета, поклонился в сторону кресла и отошел к задней стене.

— Ваша милость, — сказал Ален, — я Действующий Герольд Ален, герольд при торговце…

— Говори, когда с тобой говорят, — свирепо сказал судья. — Сэр, с обычным наглым высокомерием богачей вы заставили нас ждать. Но я не принимаю этого на свой счет — с тем же успехом ждать пришлось бы судье Трилу, которого — к вашему видимому огорчению — я заменил по случаю его болезни, или любому другому члену коллегии. Но, как оскорбление нашему правосудию, оно не подлежит извинению. Сэр, считайте, что вам сделано замечание. Займите свои места. Стражник, введи цефейца.

— Садись, — шепнул Ален торговцу. — Дело скверно.

И в комнату ввели чифа Элвона. Глаза у него были мутными, вид взъерошенным, а на лице красовалось несколько синяков. Он виновато ухмыльнулся Алену и торговцу, когда стражник усадил его на табурете рядом с ними. Торговец ответил ему злобным взглядом.

Судья Крарл забубнил небрежно:

— Пусть тяжущиеся в этом споре сойдутся в поединке, пусть никто не ставит под сомнение наше беспристрастие в присуждении победы… скажите сейчас, если вместо… положитесь на наш приговор. Ну?! Говорите. Вы, стражники!

Стражник, сопровождавший герольда и торговца, вздрогнул и ответил из глубины комнаты:

— Я полагаюсь на приговор вашей милости.

Три других стражника и сильно измордованный хозяин винной лавки промямлили в свой черед: «Я полагаюсь на приговор вашей милости».

— Герольд, отвечай за обвиняемого, — рявкнул судья.

Ну, подумал Ален, попытаюсь.

— Ваша милость, — сказал он, — хозяин чифа Элвона не полагается на приговор вашей милости. Он готов сойтись в поединке с другими тяжущимися в этом споре или с их хозяевами.

— Что это еще за дерзость? — взвизгнул судья, взвившись со своего трона. — Варварские обычаи других миров в этом суде не принимаются во внимание! Кто говорил о поединке… — Он лязгнул зубами, захлопнув рот, видимо, внезапно осознав, что о поединке говорил он сам, отбарабанивая древнюю формулу, которая восходила к самой заре правосудия на Лире. — Судья сел и сказал Алену более спокойно: — Тебя ввела в заблуждение формальная фраза. Это не было подлинным предложением… — Совершенно явно ему самому не слишком понравились собственные слова, но он продолжал: — Теперь скажи: «Я полагаюсь на приговор вашей милости», и мы сможем перейти к делу. К твоему сведению, судебные поединки не практикуются на нашей просвещенной планете уже много поколений.

Ален сказал почтительно:

— Ваша милость, многие обычаи Лиры мне неизвестны, однако наш превосходный Колледж и Орден Герольдов ознакомил меня с принципами. Насколько помню, одна из ваших самых священных юридических максим гласит: «Наистрашнейшее преступление против человеческого общества это нарушение обещания».

Судья взревел, багровея:

— Ты смеешь толковать мне законы, ты, скользкоязычный иностранец? Ты смеешь обвинять меня в тяжком преступлении — в нарушении обещания? К твоему сведению, обещание заключается в предложении что-то сделать или чего-то не делать в обмен на определенное вознаграждение. Оно подразумевает пять компонентов: обещающего, получающего обещание, предложение, предлагаемое и вознаграждение.

— Простите иностранца, — сказал Ален, внезапно вновь ощутив почву под ногами, — но я утверждаю, что вы предложили тяжущимся ваши услуги для присуждения победы.

— Абсурдный довод, — презрительно фыркнул судья. — Поскольку подкрепленное предложение от кого-то без вознаграждения для кого-то не составляет обещания, как и ничем не подкрепленное предложение от кого-то кому-то за вознаграждение не составляет обещания, то и мое предложение не было обещанием, ибо ни о каком вознаграждении и речи нет.

— Ваша милость, должен ли обещающий получать вознаграждение от того, кому дается обещание?

— Конечно, нет. Вознаграждение может обеспечить третья сторона.

— Тогда я со всем уважением утверждаю, что ваше предложение являлось обещанием, поскольку третья сторона, правительство, обеспечивает вас вознаграждением в виде жалованья и привилегий в обмен за предложение ваших услуг тяжущимся.

— Стражники, очистите зал от посторонних, — хрипло распорядился судья. Пока стражники выполняли приказание, Ален быстро объяснил суть торговцу и Элвону. Чернобородый ухмыльнулся при упоминании о поединке, а механик заметно встревожился.


Когда двери закрылись и они остались вдевятером, судья сказал кисло:

— Герольд, где ты научился такой дьявольской казуистике?

И Ален ответил ему:

— Мой Колледж и Орден дали мне глубокие знания. Подобная ситуация существовала на планете, называемой Англия в эпоху, известную как «Викторинская». Судебные поединки давно ушли там в прошлое, как и здесь, но официально отменены не были — как и здесь. Тяжущийся выиграл безнадежную тяжбу, вызвав своего противника на бой и явившись на назначенное место в полном вооружении. Его противник вызов проигнорировал, а потому проиграл за неявкой. Английский диктатор, некий Дизраели, поспешно созвал свой парламент для отмены судебных поединков.

— И вот, — задумчиво произнес судья, — меня в моем собственном суде обвиняют в тяжком преступлении, если я не дам позволения вам, пятерым, перерезать друг друга и не назову победителя.

Лавочник, всхлипывая, забормотал, что он человек мирный и не хочет, чтобы его изрубил этот чернобородый кровожадный звездный купец.

— Молчать! — прикрикнул судья. — Никакого поединка, конечно, не будет. Ты, лавочник, и вы, стражники, удовлетворитесь достаточной финансовой компенсацией?

Они сказали, что удовлетворятся.

— Герольд, можешь торговаться с ними.

Четверо стражников твердо потребовали по сотне на каждого, и получили их. Перепуганный лавочник обрел второе дыхание и потребовал тысячу. Ален объяснил, что его чернобородый хозяин с грубой и несдержанной планеты, возможно, не сумеет справиться с яростью, когда он, Ален, переведет ему это требование, и, не заботясь о последствиях, оставит от него, лавочника, мокрое место. Запрошенная цена мгновенно снизилась до разумных пятиста, которые и были уплачены. Лавочник получил от судьи разрешение удалиться и вышел, пятясь и отвешивая поклоны.

— Видишь, почтенный торговец, — сказал Ален чернобородому, — что не для чего покупать оружие, когда…

— А теперь, — сказал судья злорадно, — мы легко покончим с этой дилеммой. Стражники, арестуйте трех иностранцев и заприте их в клетках.

— Ваша милость! — возмущенно вскричал Ален.

— Тут вам деньги не помогут. Я обвиняю вас в оскорблении государства.

— Но эта статья давно вышла из употребления… — начал герольд с жаром, но умолк, когда ему стал ясен этот мстительный ход.

— Да, верно. И согласно одному из ее вышедших из употребления пунктов такое обвинение рассматривается парламентом на календарных его заседаниях, ближайшее из которых состоится через двести дней. Тогда вас освободят, а мне будет поставлено на вид, но, клянусь головой, у вас будет двести дней, чтобы раскаиваться в том, как вы одурачили меня. Уведите их!

— Высосанное из пальца обвинение против нас. Тюремное заключение на двести дней, — быстро сказал Ален торговцу, когда стражники направились к ним.

— Для чего покупать оружие? — насмешливо сказал чернобородый, оскаливая зубы. Его левая рука взметнулась вверх, вниз, воздух пронизала черная молния… судья был пришпилен к спинке своего трона черным стеклянным ножом, и торжествующая злорадная усмешка застыла у него на губах.

Торговец еще прежде, чем нож нашел свою цель, вытащил неуклюжий пистолет уже без колпачка на раскаленной спичке и со взведенным курком. Наверное, он поставил его на взвод под плащом, растерянно подумал Ален и без подсказки приказал стражникам:

— К стене и повернуться спиной!

Они подчинились. Они хотели жить, а скалящийся чернобородый, который прикончил судью одним движением руки, навел на них дикий ужас.

— Молодец, Ален, — сказал торговец. — Забери их дубинки, Элвон. Две тебе, две герольду. Ален, не возражай! Мне пришлось убить судью, чтобы он не поднял тревогу. Таких, как он, заставить замолчать может только смерть. И тебе, возможно, придется убить кого-нибудь, прежде чем мы выберемся из этой кутерьмы. Забери дубинки. — Он отдал несуразный пистолет Элвону и сказал: — Держи их спины под прицелом. Штука вроде предохранителя — это спусковой крючок. Всади дротик в первого, кто вздумает сбежать. Ален, скажи крайнему, чтобы он повернулся и медленно подошел ко мне.

Ален отдал команду. Чернобородый быстро раздел стражника, разорвал его одежду на полосы, связал его и засунул ему в рот кляп. Меньше чем за десять минут той же процедуре подверглись и остальные стражники.

Торговец убрал пистолет в кобуру и перекатил стражников в угол, невидимый из дверей. Он вытащил свой нож и вытер его о рубашку судьи. Алену пришлось помочь ему укрыть труп за высокой спинкой трона.

— Спрячьте дубинки, — сказал чернобородый. — Лица спокойные. Ну, идем.

Они вышли гуськом, только слегка приоткрыв створку Двери. Ален, шедший последним, сказал приставу в ливрее, оказавшемуся рядом:

— Его милость судья Крарл не желает, чтобы его беспокоили.

— Скажи что-нибудь поновее, — сардонически ухмыльнулся пристав и положил руку на локоть герольда. — Только вчера он из меня котлету сделал, когда я принес ему кружку воды, которую он сам потребовал. Возмутительное нарушение разбирательства, вот как он меня обозвал, а ведь сам потребовал воды. Как это тебе?

— Ужас! — поспешно ответил Ален, высвободил руку и нагнал торговца с механиком у выхода. Они зашагали к ждущему фургону под любопытными взглядами зевак.

— Я ждать! — громогласно оповестил их водитель. — Я ждать долго, много. Вы платить больше, больше?

— Мы платить больше, — сказал торговец. — Ты ехать.

Водитель достал тлеющий кусок ветоши, зажег паяльную лампу, поднял широкую панель в полу фургона, открыв керамическую турбину, и прогрел ее струйкой пламени. Потом со скрипом несколько минут подкачивал, крутя маховик другой рукой, и, наконец, ротор начал вращаться без посторонней помощи. Панель водворилась на место, пассажиры водворились на сиденья.

— Космопорт, — сказал Ален.

Со скрипом грифеля по доске водитель поставил скорость, и они покатили.

Пока все это продолжалось, торговец игнорировал вопросы чифа Элвона, сыпавшего их отчаянным шепотом. Механик не желал иметь ничего общего с убийствами, а уж тем более судей.

— Пересядь вон туда, — пробурчал торговец, — и поглядывай, не гонятся ли за нами. Не напугай водителя. А если мы доберемся до космопорта и улетим, держи язык за зубами. — Он расположился поудобнее на заднем сиденье рядом с Аленом и хранил угрюмое молчание. Юный герольд испытывал такой благоговейный страх к этому незнакомцу, столь неожиданно доказавшего свою компетентность в различных формах насилия, что не осмеливался рта открыть.

До космопорта они доехали без всяких помех и нашли команду на таможенном складе, из которого перекупщики с квитанциями уже забрали все камни. Они развели костерок, чтобы согреться.

— Мы желает улететь немедленно, — сказал торговец портовому чиновнику. — Ты не мог бы обменять мои лирские ассигнации?

Чиновник извиняющимся тоном забормотал, что час поздний и хранилище уже запечатано на ночь…

— Ничего. Обменяю на Веге. Они перешлют их вам. Отзови стражников и распечатай наш корабль.

Они пошли за чиновником к смутно маячившей на поле «Песни звезд». Чиновник разбил дубинкой пломбу, которую осветил паяльной лампой один из стражников.

Ален не переставал обливаться потом. Когда они пошли через поле, он заметил низко над горизонтом в стороне города две зеленых звезды, расположенные близко друг от друга. Внезапно они задвигались вверх и друг к другу, описывая маленькие дуги. Сигнальный телеграф!

Сигнальщик в административном здании порта, конечно, записывает сигналы, однако на поле все были слишком заняты приготовлениями к взлету и как будто ничего не заметили.

Огоньки качались туда-сюда. Ален не знал этого кода, о чем горько пожалел. После примерно двадцати сигналов огоньки снова замерли в положении покоя, а чиновник бубнил и бубнил правила взлета: направление, высота над населенными районами, допустимое использование атомного топлива в атмосфере… И тут Ален увидел, что кто-то выбежал из административного здания и повернул в их сторону. Стражники опирались на свои длинные, очень грозного вида винтовки.

Ален незаметно отделился от группы, толпившейся у «Песни звезд», и торопливо зашагал по темному полю навстречу приближающейся фигуре. Когда они сблизились, он негромко произнес по-лирски приветствие младшего в чине старшему.

— Сержант, — негромко сказал офицер-сигнальщик, — пойти и отведи стражников на несколько шагов от звездных торговцев. Скажешь им, что корабль не должен взлететь, что они должны держать их под прицелом и стрелять, если…

Ален ошеломленно уставился на неподвижно распростертое тело сигнальщика. Потом быстро спрятал дубинку и направился назад к кораблю, гадая, раскроил он череп лирцу или нет.

Люк уже был открыт, и команда поднималась по трапу. Он был последним.

— Быстрей герметизируйте, — сказал он торговцу, — мне пришлось…

— Я тебя видел, — буркнул чернобородый. — Сигнальный телеграф? — Говоря это, он передвигал рычаги, и металлическая крышка люка встала на место.

— Астронавигатор и механик, приступайте, — скомандовал он.

— Команда, по койкам! — распорядился астронавигатор. — Взлет!


Ален скрылся в своей каморке и пристегнулся. Грохот взлета оглушил его, кости у него залязгали о кости, и его стошнило. Все как обычно. После словно бы бесконечных мучительных часов они, несомненно, вышли в открытый космос, плавно набирая скорость, и тошнота улеглась.

Чернобородый постучался, вошел и расстегнул его ремни.

— Готов к аудиту книг? — спросил торговец.

— Нет, — слабым голосом пролепетал Ален.

— Торопиться некуда, — сказал торговец. — Да и книги не так уж и важны. Мы предотвратили страшнейшую войну.

— Войну? Предотвратили? Мы?

— Войну между Владением Эйолфа и Вегой. Во всех канцеляриях и торговых представительствах давно поговаривают, что оба правительства равно зарятся на Лиру, что они планируют подчинить себе ее экономику, экспортируя металлы на планету, лишенную металлов, — силой, если понадобится. Ален, мы покончили с предлогом, прикрываясь которым Владение Эйолфа и Вега попытались бы захватить Лиру, что неизбежно, привело бы к войне между ними. А сейчас Лира получает свои металлы без каких-либо империалистических притязаний.

— Я там никаких металлов не видел, — растерянно сказал герольд.

— Ты не понимал, почему я так торопился убраться с Лиры и почему я не оставил там Элвона. А потому, что наши веганские камушки были далеко не обычными драгоценными камнями. В технике я разбираюсь мало, но насколько я понял, это подлинные камни, только обработанные для создания определенного эффекта, который они в настоящее время и создают.

Чернобородый взглянул на хронометр у себя на запястье и сказал мечтательно:

— Лира получает металлы. Там, где находится хотя бы один наш камушек, керамика разлагается на составляющие элементы — алюминий, кремний и кислород. Обливы и полевые шпаты разлагаются в кальций, цинк, барий, калий, хром и ЖЕЛЕЗО. Здания разваливаются, штаны падают, потому что рассыпаются керамические пряжки…

— Но это же несет хаос! — возразил Ален.

— Это несет цивилизацию и мир. Назревало беспощадное столкновение. — Чернобородый помолчал и добавил многозначительно: — «Если ничто не грозит их имуществу и чести, люди в большинстве довольны своей жизнью».

— «Князь», глаза девятнадцатая. Так вы…

— Это путешествие имело еще одну важную цель, — сказал торговец, широко улыбнувшись. — Тебе будет интересно вот это. — И он вручил Алену большой сложенный лист, на котором, когда он его развернул, стояла печать Ордена.

Ален читал, как во сне: «Экзаменатор девятнадцать ректору, завершающая рекомендация послушника…»

Он с гордостью перечел абзац, в котором говорилось, как он «спокойно и с большой изобретательностью» предотвратил таможенный досмотр космолета боевым крейсером Владения, «легко овладев сложной ситуацией, которая требовала не только физического мужества, но и молниеносной работы памяти, обзора сведений о культуре третьестепенной планеты и умелого их использования».

Без особой гордости он прочел: «…склонен к некоторой помпезности в манере держаться, довольно смешной в его возрасте, хотя ему и удалось в какой-то мере произвести впечатление на членов команды…»

«И крайне выгодная продажа наших камней; немаловажное достижение, поскольку наш Орден как-никак должен сам себя содержать.

И «…взял последний и критически-важный барьер; не без душевного смятения, насколько я могу судить, но взял. После двадцати лет внушения ему теорического понятия о ненасилии этот юноша оказался в положении, которое категорически требовало применения насилия, правильно оценил его и применил насилие в форме удара дубинкой по голове лирского сигнальщика, тем самым продемонстрировав способность к обучению и здравый смысл, столь же драгоценный, как и редкий».

И простое заключение: «Рекомендуется для прохождения обучения».


— Обучения? — охнул Ален. — То есть надо еще учиться?

— Далеко не всем, мальчик. Далеко не всем. В подавляющем большинстве мы то, чем кажемся: елейные, чурающиеся оружия, абсолютно необходимые приложения к коммерции, которые зарабатывают проценты на благо Ордена. Проценты эти нам необходимы, и нам необходимы герольды, чурающиеся оружия.

Ален медленно процитировал: «В довершение всех зол, которые навлекает на тебя безоружность, она вызывает презрение к тебе».

— Глава четырнадцатая, — машинально сказал чернобородый. — Мы оставляем такие подсказки возле их кроватей на протяжении двадцати лет, а они их не замечают. Но для тех немногих из нас, кто заметит, — продолжение обучения.

— А я научусь метать нож, как вы? — спросил Ален, которого мысль об этом одновременно и влекла и отталкивала.

— Факультативно, если захочешь. В основном же это этика и мораль, чтобы ты был способен взвешивать значимость метания ножей и тому подобного.

— Этика! Мораль!

— Мы ведь, знаешь ли, начинали как миссионеры.

— Это все знают. Великая Утилитарианская Реформа…

— Кое-кто из нас, — сухо сказал чернобородый, — думает, что она не великая, не утилитарианская и не реформа.

Сокрушительная идея.

— Но мы же распространяем утилитарианскую цивилизацию, — заспорил Ален. — А если нет, какой во всем этом смысл?

И чернобородый объяснил ему:

— У нас у каждого свои побуждения. Один — искренний утилитарианец, другой — любитель риска и счастлив, когда ему угрожает опасность, и он весь в напряжении. Еще кто-то высокомерен, и ему нравится водить людей за нос. Но найдется немало таких, кто считает себя слугами человечества. Ну а теперь отдохни.

Он встал.

— Ну а вы? — с запинкой спросил Ален.

— Я? Ты найдешь меня в главе двадцать шестой, — улыбнулся чернобородый. — И, может быть, найдешь там кого-нибудь еще.

Он закрыл за собой дверь.

Ален мысленно пробежал двадцать шестую главу, продолжая недоумевать, и тут… да-да!

Так странно и неизбежно знакомо, будто он всегда знал, что с радостью произнесет эти слова вслух вот в этой тесной каморке на борту видавшего виды космолета.

— Бог не хочет делать все сам, отнимая таким образом у нас свободу воли и ту часть славы, которая принадлежит Нам.

Ли Брэкет
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ШАНДАКОРА

Об авторе
© Перевод. Левин М. Б., 2001.

По каким-то причинам — а кстати, по каким? — они не вырастают из традиции детских приключений, и их не вдохновляет литературная традиция «молодых взрослых». Они более вдумчивы или эмоционально более зрелы, чем мужчины? Воротилы рынка (то есть редакторы-мужчины) не поощряют их в этом? Или дело в циклах солнечной активности? Как бы там ни было, а старая добрая приключенческая НФ, особенно космические приключения, и уж тем более космическая опера, была, в общем, епархией писателей мужского пола. Были, конечно, исключения и тогда (К. Л. Мур, Кэтрин Маклин, Андре Нортон), и сейчас (К. Дж. Черри, Элеанор Арнасон, Дженет Каган, Лоис Мак-Мастер Буджолд), но общее правило остается в силе: если по имени не удается определить пол автора космической оперы, считайте, что это мужчина. И даже сегодня, когда среди Главных Имен научной фантастики есть женщины, среди авторов космических опер мужчин куда больше, и этот крен даже усилился по сравнению с сороковыми — пятидесятыми годами.

Так вот, одним из самых очевидных «исключений» из этого правила была покойная Ли Брэкет. Даже в мире господства мужчин, в тех самых сороковых и пятидесятых, в насыщенном тестостероном царстве журналов «Planet Stories», «Thrilling Wonder Stories» и «Startling Stories», когда и сомнения не было, что читательская аудитория состоит из столь же насыщенных тестостероном мальчиков-подростков, даже в эпоху, когда женщине полагалось торчать на кухне, а пишущую машинку вообще не трогать, никто и сомнения выразить не мог, что Ли Брэкет завоевала право играть в Настоящую Мужскую Игру. Оказалось, что написанное ею было популярнее работ почти всех ее соотечественников и куда больше повлияло на развитие этого направления фантастики, чем написанное ими, — исключение, возможно, составляют Рей Брэдбери и Джек Вэнс.

Не приходится сомневаться, что она в этот период была Королевой Планетной Романтики, особенно после того, как в середине сороковых К. Л. Мур, ее главная соперница за обладание этим титулом (хотя ее работы для журналов вроде «Weird Tales» в тридцатых всегда уходили корнями в литературу ужасов), ушла от приключенческого чтива в более респектабельные области классической НФ, работая для «Эстаундинг». (Иногда она писала со своим мужем, Генри Каттнером, но там ее вклад часто был скрыт, поскольку работы подписывались лишь его именем.)

Первый рассказ Брэкет появился в 1940 году, а к концу сороковых — началу пятидесятых она стала одним из главных авторов журналов «Planet Stories», «Startling Stories», «Astonishing Stories» и «Thrilling Wonder Stories». Первым в этом списке заслуженно указан «Planet Stories», где появилось большинство ее лучших произведений.

Хотя вершиной ее работы надо бы назвать зрелый и вдумчивый роман «Долгое завтра» — вообще один из лучших романов НФ пятидесятых годов любого рода, — для нее это произведение было нетипично. Более обычной для нее продукцией — и более популярной — были серии рассказов о необузданном, сумасбродном и полудиком Эрике Джоне Старке — этаком Конане космических дорог с некоторыми чертами Тарзана с Меркурия. Они выходили в журналах, потом превращались в книги вроде «Тайна Синхарата» или «Люди талисмана». Среди других книг, столь же густо насыщенных романтикой, можно назвать «Меч Рианнона» и «Немезида с Терры». Ею написаны стандартные межзвездные космические оперы, в том числе «Звездные люди с Ллирдиса», «Большой прыжок» и «Альфа Центавра — или смерть!». Романы вполне профессиональные, но им не хватает той необычайной яркости и густой романтики, что есть в ее работах направления «планета-и-меч».

Брэкет увидела и показала нам глубокую осень, упадок умирающего Марса, заброшенность Затерянных Городов, слабеющие сверхцивилизованные Старшие Расы так ярко, что породила одну из трех концепций, надолго определивших изображение Красной Планеты в НФ. Первые две концепции — это, конечно, «Барсум» (Barsoom) Эдгара Райса Берроуза и Марс Рея Брэдбери из «Марсианских хроник». (Марс Берроуза создавался под сильным влиянием и Брэкет, и Брэдбери, но хотя схожесть их представлений о Марсе очевидна — Марс Брэдбери и Марс Брэкет если не родные братья, то двоюродные, — вопрос о степени взаимного влияния Брэдбери и Берроуза, а также о том, кто на кого влиял, остается открытым: они тесно сотрудничали, обсуждая рассказы друг друга, и публиковали их приблизительно одновременно, иногда в одних и тех же журналах, начиная с 1941 года.) Трудно определить, что в позднейших книгах о Марсе идет от Брэкет, а что — от Брэдбери и Бэрроуза, и любое такое суждение будет в какой-то мере субъективным, но я полагаю, что влияние Марса Брэкет прослеживается, в частности, в знаменитой вещи Желязны «Роза для Экклезиаста», а может быть, даже и у Хайнлайна в романах «Красная планета» и «Чужак в чужой стране». Влияние Брэкет на Урсулу Ле Гуин несомненно, как и на писателей семидесятых, включая Джона Варли, Джорджа Р. Р. Мартина и Элизабет А. Линн. Возможно, это влияние можно проследить и до девяностых, если посмотреть на работы Элеанор Арнасон. (Конечно, когда речь идет о писателях нового поколения, следует учесть возможность опосредованного влияния через книги Урсулы Ле Гуин, во многом определившие направление современной НФ.)

Нигде и никогда у Брэкет картина Марса не была дана более ясно и более концентрированно, чем в предлагаемом рассказе — глубоком, мрачном и печальном, в которое землянин, имеющий самые лучшие намерения, случайно становится причиной гибели невероятно древней цивилизации.

К середине пятидесятых Брэкет ушла в детективный жанр. Она писала сценарии для кино и телевидения («Рио-Браво», «Эльдорадо», «Хатари!», «Рио-Лобо» и «Долгое прощание». (Существует легенда, что Говард Хоке, прочитав ее роман «Нет добра от трупа», велел ассистенту «связаться с этим самым Брэкетом», чтобы «он» с Уильямом Фолкнером сделал свой первый полнометражный фильм «Большой сон» — классика 1946 года.) К середине семидесятых Брэкет ненадолго вернулась к научной фантастике и попыталась оживить своего прежнего героя, Эрика Джона Старка, в романах «Звезда с изюминкой», «Гончие Скейта» и «Корсары Скейта». Но к тому времени космические зонды определили, что в Солнечной системе нет планет, пригодных для жизни, и Брэкет чувствовала, что вынуждена оставить Марс, Венеру и Меркурий — сцену прежних подвигов Старка — и перенести действия на планеты других звезд. Почему-то оказалось, что это уже не то. Не было блеска наивной фантазии ранних романов, и серия скончалась, прожив всего три выпуска. Примерно в то же время писательница составила антологию рассказов из журнала «Planet Stories» — «Избранное из «Planet Stories» № 1, которая, как следует из названия, предполагалась первой в серии антологий, но и эта серия умерла, не дожив даже до второго выпуска. Последней работой Брэкет, оказавшей серьезное влияние на научную фантастику, был сценарий потрясающе успешного фильма «Империя наносит ответный удар», за который она посмертно получила «Хьюго» в 1980 году — единственную свою большую премию. Многочисленные рассказы Брэкет — лучшее, что она сделала в жанре НФ (за существенным исключением «Долгого завтра»), — выходили в сборниках «Пришествие Терран», «Хафлинг и другие рассказы» и «Избранное Ли Брэкет» — последний по времени, 1977 год. Почти все работы Брэкет сейчас не переиздаются.


Последние дни Шандакора
Leigh Brackett. «The Last Days of Shandakor».
© Better Publications, Inc., 1952.
© Перевод. Рогулина A. H., 2001.

1

В винный погребок вошел незнакомец в темно-красном плаще. Лицо его было скрыто низко надвинутым капюшоном. В дверях он на миг остановился, и одна из изящных темных хищниц, что всегда обитают в подобных местах, подошла к нему, позвякивая серебряными колокольчиками — кроме них на ней почти ничего не было.

Я видел, как женщина улыбнулась человеку в плаще. И вдруг улыбка застыла на ее лице, а с глазами как будто что-то случилось. Она больше не смотрела на незнакомца, она смотрела сквозь него, причем возникало странное впечатление, что он просто стал невидим.

Женщина прошла мимо. Я не заметил, подала ли она какой-нибудь знак окружающим, но вокруг незнакомца мгновенно образовалось пустое пространство. И никто на него не смотрел. Люди не отворачивались, они просто не замечали вошедшего.

Незнакомец начал пробираться сквозь толпу. Он был очень высоким и двигался с плавной и мощной грацией. Люди словно случайно отходили с его пути. Воздух казался густым от резких запахов и пронзительного смеха женщин.

Два высоких, сильно захмелевших варвара затеяли драку, вспомнив о какой-то давней межплеменной вражде, и ревущая толпа расступилась, чтобы очистить для них место. Серебряная свирель, барабан и местная арфа наполняли комнату древней дикой музыкой. Гибкие коричневые тела мелькали и кружились среди смеха, криков и дыма.

Незнакомец шел, не обращая внимания на шум, не касаясь никого, невидимый, одинокий. Проходя мимо, он взглянул в мою сторону — быть может, потому, что я один из всей толпы не просто видел его, а смотрел, не отрывая глаз. Его черные глаза сверкнули из-под капюшона, как горящие угли. В них читались страдание и гнев.

Я мельком увидел скрытое капюшоном лицо. Только мельком, но этого было достаточно. Зачем ему понадобилось показывать мне свое лицо в барракешском винном погребке?

Незнакомец прошел дальше. В темном углу, куда он направлялся, не было места, но оно немедленно образовалось: целое кольцо свободного места, отделяющий незнакомца от толпы ров вокруг замка. Я видел, как он сел и положил монетку на край стола. Подошла служанка, взяла монетку и поставила на стол кружку вина. Выглядело это так, будто она обслуживала пустой стол.

Я повернулся к Кардаку, своему главному погонщику, типичному шани с массивными плечами и гривой нестриженых волос, завязанных замысловатым узлом — знаком его Племени.

— Что все это значит?

Кардак пожал плечами:

— Кто знает? — Он встал, приглашая меня последовать своему примеру. — Пойдем, Джонросс. Пора возвращаться в караван-сарай.

— У нас еще куча времени до выхода. И не лги мне, я не первый день на Марсе. Кто этот человек? Откуда он?

Барракеш — ворота между севером и югом. Давным-давно, когда на южном и экваториальном Марсе еще существовали океаны, когда Валкие и Джекарра были оплотом империи, а не воровскими притонами, через Барракеш, лежащий на краю Пустынных Земель, шли и шли в обе стороны огромные бесчисленные караваны, и так в течение многих тысячелетий. Барракеш всегда был полон чужеземцев.

На изъеденных временем каменных улочках можно встретить высоких келшиан — жителей холмов, кочевников с высоких равнин Верхнего Шана, темнокожих поджарых южан, выменивающих сокровища разграбленных храмов, прожженных бродяг космоса из Кахоры и торговых городов, где есть космопорты и прочие блага современной цивилизации.

Незнакомец в красном плаще не был похож ни на кого из них.

Лишь на миг он показал мне свое лицо, но я — планетарный антрополог. Предполагалось, что я составляю этнологическую карту Марса. Я действительно этим занимался и даже чудом сумел получить грант от Земного Университета, где никто не сообразил, как безнадежна эта задача на Марсе с его необозримой историей.

В Барракеше я готовился к годичной экспедиции по изучению племен Верхнего Шана. И тут мимо меня проходит человек с золотистой кожей и не по-марсиански черными глазами, человек, лицо которого не принадлежит ни к одному из известных мне типов. Оно немного напоминало каменные лица фавнов.

— Время идти, Джонросс, — повторил Кардак.

Я посмотрел на незнакомца, пьющего свое вино в молчаливом одиночестве.

— Ладно, спрошу у него самого.

Кардак вздохнул:

— Земляне обделены мудростью…

Он повернулся и ушел, оставив меня одного.

Я пересек комнату и подошел к незнакомцу. Очень учтиво на древнем марсианском языке, которым пользуются во всех городах Нижних Каналов, я спросил у него разрешения присесть.

Незнакомец посмотрел мне прямо в глаза своим гневным страдающим взглядом. В нем горели ненависть, презрение и стыд.

— Какого ты племени, человек?

— Я землянин.

Он повторил это слово с таким видом, будто слышал его раньше и пытается вспомнить, что же оно значит:

— Землянин… Тогда правду разносят ветры пустыни о том, что Марс мертв и люди других миров оставляют следы в его пыли.

Чужак оглядел винный погребок и всех тех, кто не признавал его существования.

— Перемены, — прошептал он. — Смерть и перемены. Ничто не вечно.

Мускулы на лице незнакомца напряглись. Он выпил, и теперь я заметил, что пьет он уже давно — несколько дней, а быть может, и недель. Тихое безумие владело им.

— Почему люди избегают вас?

Он засмеялся сухо и горько:

— Только человек с Земли может не знать ответа.

Новая, неизвестная раса! — думал я. Я грезил о славе, которая ждет человека, открывшего что-то новое, о Кресле (с большой буквы!) заведующего кафедрой, которое станет моим, если я добавлю еще одну яркую страницу в призрачную мозаику марсианской истории. К тому времени я уже немного перебрал. Кресло мне виделось высотой в милю и из чистого золота.

— Я побывал, наверное, во всех трактирах, какие есть в этой пыльной дыре под названием Барракеш. Везде одно и то же — меня больше нет. — Под тенью капюшона блеснули белые зубы. — Мой народ… они были мудрее. Когда умрет Шандакор, мы все умрем, и не важно, живы ли наши тела.

— Шандакор? — спросил я. Это имя прозвучало как звон дальних колоколов.

— Откуда землянину знать? Да, Шандакор! Спроси у людей из Келша и Шана! Спроси королей Мекха, там, за полсвета отсюда! Спроси у всех людей на Марсе — они не забыли Шандакор! Но тебе они ничего не скажут. Это имя для них — горечь и стыд.

Он смотрел поверх толпы, клубящейся в тесной комнате и выплескивавшейся на шумную улицу.

— И вот я здесь, среди них — погибший.

— Шандакор мертв?

— Умирает. Нас было трое — тех, кто не хотел умирать. Мы пошли на юг через пустыню. Один повернул назад, один погиб в песках, а я пришел сюда, в Барракеш.

Металлический кубок согнулся в руках незнакомца.

— И вы жалеете, что пришли, — произнес я.

— Мне надо было остаться и умереть вместе с Шандакором. Теперь я знаю. Но вернуться не могу.

— Почему?

Я все думал, как будет смотреться имя Джона Росса среди начертанных золотом имен первооткрывателей.

— Пустыня велика, землянин. Слишком велика для одиночки.

И тогда я сказал:

— Мой караван сегодня ночью уходит на север.

Глаза моего собеседника полыхнули странным смертельным огнем, таким, что я даже испугался.

— Нет, — прошептал он. — Нет!

Я сидел молча, глядя на толпу, забывшую обо мне, потому что я сел рядом с незнакомцем. Новая раса, думал я, неизвестный город. И я был пьян.

После долгого молчания незнакомец спросил меня:

— Что нужно землянину в Шандакоре?

Я рассказал ему, и он рассмеялся.

— Ты изучаешь людей! — сказал он и снова засмеялся, да так, что красный плащ пошел рябью.

— Если вы хотите вернуться, я возьму вас с собой. Если нет — скажите мне, где находится Шандакор, и я найду его. Ваша раса и ваш город должны занять свое место в истории.

Он ничего не ответил, но вино сделало меня проницательным, и я мог видеть, что творится у него в душе. Я поднялся с места.

— Имейте в виду. Вы можете найти меня в караван-сарае у северных ворот до восхода малой луны.

— Подожди. — Незнакомец схватил меня за руку и больно стиснул.

Я взглянул на его лицо, и мне не понравилось то, что я там увидел. Но, как сказал Кардак, я обделен мудростью.

— Твои люди, — сказал незнакомец, — не пойдут дальше Колодцев Картедона.

— Тогда мы пойдем без них.

Долгая-долгая пауза. Затем он промолвил:

— Да будет так.

Я знал, о чем думает незнакомец, так же ясно, как если бы он произнес это вслух. Он думал, что я всего лишь землянин и что он убьет меня, как только покажется Шандакор.

2

У Колодцев Картедона караванные пути разветвлялись. Один шел на запад, в Шан, другой — на север, в ущелья Дальнего Кеша. Но был еще и третий, самый древний; он Шел на восток и был совершенно заброшен. Глубокие вырубленные в скалах колодцы высохли. Исчезли поглощенные Дюнами каменные навесы. Задолго до того, как дорога досягала подножия гор, пропадали всякие воспоминания о воде.

Кардак вежливо отказался идти за Колодцы. Он подо-*Дет меня здесь, сказал погонщик, подождет достаточно долго, и, если и вернусь, мы пойдем в Шан. Если нет — что ж, причитающаяся ему плата находится у местного вождя; он заберет деньги и отправится домой. Кардаку не понравилось, что я взял с собой незнакомца. Он удвоил цену.

За весь долгий путь от Барракеша до Колодцев я не смог вытянуть ни слова о Шандакоре ни из Кардака, ни из его людей. Незнакомец тоже молчал. Он сообщил мне только свое имя — Корин — и ничего больше. Завернувшись в свой плащ с капюшоном, чужак ехал один и размышлял. Душу его терзали все те же страсти, к ним лишь прибавилась еще одна — нетерпение. Он загнал бы нас всех до смерти, если бы я это позволил.

Итак, мы с Корином вдвоем отправились на восток от Картедона, ведя в поводу двух марсианских мулов и столько воды, сколько могли унести. И теперь я уже был не вправе его сдерживать.

— У нас нет времени останавливаться, — говорил Корин. — Остались считанные дни. Время не ждет.

Когда мы достигли гор, из четырех мулов у нас оставалось только три, а первый гребень мы пересекли уже пешком, и весь оставшийся запас воды легко нес последний мул.

Теперь мы шли по дороге. Местами прорубленная в скалах, местами протоптанная, она вела все дальше и дальше, через нагие безмолвные горы. И никого вокруг — только красные скалы, которые ветер сделал похожими на лица.

— Здесь проходили великие армии, — сказал Корин. — Короли и караваны, нищие и рабы из людских племен, певцы, танцовщицы и княжеские посольства. Дорога в Шандакор.

Мы мчались вперед как сумасшедшие.

Последний мул сломал себе шею, оступившись на скользких камнях. Единственный оставшийся мех с водой мы понесли сами. Это была не слишком тяжелая ноша, и чем дальше, тем легче она становилась. Под конец воды оставалось лишь несколько капель.

Однажды днем, задолго до заката, Корин внезапно сказал:

— Остановимся здесь.

Дорога перед нами круто поднималась вверх. Вокруг царило все то же безмолвие. Корин уселся на занесенный пылью дорожный камень. Я тоже присел, стараясь держаться подальше от него. Я внимательно следил за ним, но он молчал, и лицо его было скрыто капюшоном.

В узком глубоком ущелье постепенно сгущались тени. Полоска неба над головой засветилась шафраном, потом багрянцем, а потом на небе показались яркие холодные звезды. Ветер продолжал точить и полировать камень, бормоча про себя свои жалобы, — стародавний одряхлевший ветер, вечно недовольный собой. Едва слышалось сухое щелканье падающих камешков.

Моя рука под плащом сжимала холодную сталь пистолета. Стрелять мне не хотелось. Но не хотелось и умирать здесь, на безмолвной дороге, по которой в незапамятные годы проходили армии, короли и караваны.

Луч зеленоватого лунного света пополз по стенам ущелья. Корин поднялся.

— Я дважды ошибся. Теперь наконец я понял, в чем правда.

— Ты о чем?

— Я думал, что смогу убежать от смерти. Это была ошибка. Потом решил, что смогу вернуться и разделить общую участь. Но и тут я ошибался. Теперь я вижу правду. Шандакор умирает. Я бежал от смерти, которая ожидает город и весь мой народ. Это бегство покрыло меня вечным позором — я никогда не смогу вернуться назад.

— Что же ты будешь делать?

— Я умру здесь.

— А я?

— Не думал же ты, — произнес Корин тихо, — что я позволю чужестранцу прийти и смотреть, как умирает Шандакор?

Я рванулся с места первым и бросился ничком на пыльные камни дороги, не зная, какое оружие он может прятать в складках своего темно-красного плаща. Что-то полыхнуло светом и пролетело над моей головой с шипением и грохотом, а в следующий момент я уже бросился Корину под ноги. Он упал, а я навалился на него сверху.

Корин упорно сопротивлялся — мне пришлось дважды стукнуть его головой о камень, прежде чем я смог отобрать у него маленькую смертоносную игрушку из металлических стержней и отбросить ее подальше. Больше никакого оружия у него не было — только кинжал. Его я тоже отобрал. Потом встал на ноги.

— Я отнесу тебя в Шандакор.

Корин лежал тихо — неподвижная фигура, завернутая в разорванный плащ. Дыхание со свистом вырывалось из его груди.

— Да будет так, — прошептал он. А потом попросил воды.

Я подошел к меху с водой и встряхнул его, надеясь, что там осталась хотя бы чашка. Я не слышал, как Корин пошевелился. Все было проделано беззвучно, с помощью какого-то острого украшения. Я принес ему воду — нашу последнюю воду — и попытался приподнять его. Он встретил меня удивительным сияющим взглядом и прошептал три слова на неизвестном мне языке. Потом он умер.

Я опустил тело на камни. Кровь Корина стекала в дорожную пыль. И даже в свете луны было заметно, что это не человеческая кровь.

Я долго сидел неподвижно, охваченный какой-то странной слабостью. Потом откинул с головы Корина темно-красный капюшон. У него была очень красивая голова. Я никогда не видел ее раньше — иначе не пошел бы вдвоем с ним в горы. Я многое понял бы, если бы мне раньше довелось взглянуть на этот череп. Ни за какую славу и ни за какие богатства я не пошел бы в Шандакор.

Череп был узким и куполообразным, очень изящно слепленным. Сверху он был покрыт короткими вьющимися волокнами, отливавшими металлом в серебряном свете луны. Они пошевелились под моей рукой, реагируя на прикосновения чужака, — маленькие, шелковистые, похожие на электрические провода. А когда я отнял руку, блеск угас, и фактура волокон изменилась.

Я вновь прикоснулся к голове Корина, но на этот раз волокна уже не шевелились. Уши у него были острые, с маленькими серебристыми кисточками на концах. Уши, руки и грудь были покрыты чем-то вроде чешуек — сияющая пыльца на золотистой коже. Я осмотрел его зубы — они тоже не были человеческими.

Теперь-то я понял, почему Корин рассмеялся, когда услышал, что я изучаю людей.

Было очень тихо. Я слышал, как катятся с утесов маленькие камешки, как шуршит пыль, стекая вниз по трещинам. Колодцы Картедона остались далеко позади. Слишком далеко для пешего путника с единственной чашкой воды.

Я посмотрел на узкую крутую дорогу впереди. Посмотрел на Корина. Поднялся холодный ветер, лунный луч угасал. Мне не хотелось оставаться в темноте наедине с Корином.

Тогда я встал и пошел по дороге, ведущей в Шандакор.


Подъем был крутым, но не длинным. Наверху дорога прошла между двумя скальными выступами. За этими естественными воротами, далеко внизу, в свете двух маленьких, быстро бегущих по небу марсианских лун лежала горная долина.

Когда-то вокруг высились покрытые снегом вершины. В черных и красных скалах гнездились летающие красноглазые ящеры, похожие на ястребов. Чуть ниже скал горы были покрыты лесом — багряным, зеленым и золотистым, а внизу, на дне долины, лежало черное озеро. Но то, что открылось моему взору, было мертвой долиной. Пики обрушились, леса исчезли, а озеро превратилось в черную яму в голой скале.

И среди этого запустения стоял город-крепость, сияя мягкими разноцветными огнями.

Черные массивные стены не давали прохода наползающей пыли, а внутри них был оазис — остров жизни. Ни одна из высоких башен не была разрушена. Между ними горели огни, а на улицах города кипела жизнь.

Живой город — а Корин сказал, что Шандакор умирает.

Богатый, полный жизни город.

Я ничего не понимал. Но я знал одно: те, кто ходит сейчас по далеким улицам Шандакора, не люди.

Я стоял и глядел вниз, дрожа на холодном ветру. Яркие огни города манили к себе, хотя было что-то неестественное в этой освещенной ярким светом жизни среди мертвой долины. А потом я подумал, что, люди они или нет, обитатели Шандакора могут продать мне воды и мула, чтобы нести эту воду, и тогда я выберусь отсюда и вернусь назад, к Колодцам.

На спуске дорога стала шире. Я беззаботно шел по самой ее середине. Внезапно откуда-то появились двое и преградили мне путь.

Я вскрикнул и отпрыгнул назад. Меня прошиб холодный пот, сердце отчаянно заколотилось. В лунном свете блеснули мечи, а загородившие мне путь рассмеялись.

Один был высоким рыжеволосым варваром из Мекха — чтобы попасть в его родные края, надо пройти на восток почти полпланеты. Другой — смуглый и худощавый — был жителем Таарака, который находится еще дальше.

Я был напуган, разозлен и потрясен, поэтому задал им глупейший вопрос:

— Что вы тут делаете?

— Мы ждем, — ответил человек из Таарака. Он сделал плавный жест рукой, указывая на темные склоны долины. — Из Кеша и Шана, из всех стран Норланда и с Границ собрались люди и ждут. А ты?

— Я заблудился, — сказал я. — Я землянин и не хочу ни с кем ссориться.

Меня все еще трясло, но теперь уже от облегчения. Мне не придется идти в Шандакор! Раз здесь собралась целая армия, значит, есть и припасы, а стало быть, можно приобрести все необходимое у варваров.

Я рассказал им, что мне нужно.

— Я заплачу за все, хорошо заплачу!

Они переглянулись.

— Хорошо. Пойдем, ты сможешь поторговаться с вождем.

Мы пошли: я в середине, они — по краям. Но не сделали мы и нескольких шагов, как я уже лежал лицом в пыли, а оба варвара набросились на меня, как дикие коты. Когда они закончили обыск, к ним перешло все, чем я владел, не считая нескольких предметов одежды, которые им были не нужны. Я встал, выплевывая кровь изо рта.

— Для пришельца, — сказал человек из Мекха, — ты дерешься неплохо.

Он несколько раз подбросил на ладони мой кошелек, прикидывая вес, потом протянул мне кожаную фляжку со своего пояса.

— Пей, — сказал он. — В этой малости я не могу тебе отказать. Но нашу воду приходится привозить сюда из-за гор, и у нас нет излишков, чтобы тратить их на землянина.

Я был не гордым и осушил фляжку, раз уж ему так этого хотелось. А человек из Таарака произнес, ухмыляясь:

— Ступай в Шандакор. Может быть, они дадут тебе воды.

— Но вы забрали мои деньги!

— Они все богачи там, в Шандакоре. Им не нужны деньги. Пойди попроси у них воды!

Они стояли и смеялись над своей непонятной шуткой, и мне не нравился этот смех. Я готов был убить обоих и сплясать на их останках, но они не оставили мне никакого оружия, а что я мог сделать голыми руками? Поэтому я повернулся и ушел, а они скалились надо мной в темноте.

Дорога вела вниз и дальше, по дну долины. Я чувствовал на себе взгляды часовых, наблюдавших за мной со всех склонов в слабом свете лун. Стены города становились все выше и выше, они скрыли все, кроме вершины самой высокой башни, увенчанной странным приплюснутым шаром. Во все стороны из него торчали какие-то кристаллические стержни. Шар медленно вращался, и кристаллы поблескивали чуть заметными белыми искрами.

Мощеная дорожка стала подниматься к Западным воротам. Я шел вперед медленно и неохотно. Теперь было видно, что ворота открыты. Открыты — в осажденном-то городе!

Некоторое время я простоял, пытаясь решить эту загадку — армия, которая не атакует, и город с распахнутыми воротами. Но так ничего и не понял. На стенах было полно солдат, сидевших, лениво развалясь, под яркими знаменами. Внутри, за воротами, бродило множество людей, но все они были заняты своими собственными делами. Их голосов не было слышно.

Я заставил себя приблизиться к воротам. Ничего не произошло. Часовые не окликнули меня, никто не заговорил.

Вы знаете, как нужда заставляет человека поступать против собственной воли и здравого смысла?

Я вошел в Шандакор.

3

За воротами оказалась квадратная площадь, открытое пространство, способное вместить целую армию. Со всех сторон ее окружали палатки купцов с навесами из дорогих тканей, а товаров таких Марс не видал уже много веков.

Там были фрукты, вина и пряности, редкие меха и неблекнущие краски, секрет которых давно утерян, изысканные ткани и мебель из древесины вымерших деревьев. В одной из палаток торговец с дальнего юга продавал церемониальный коврик, сплетенный из блестящих длинных волос девственниц, — новый, совершенно новый!

Все купцы были людьми. Одни принадлежали к известным мне народам, о других я хотя бы слышал. Об остальных понятия не имел.

В толпе, клубившейся вокруг палаток, тоже были люди: купцы, пришедшие заключить сделки, рабы, которых вели на аукцион. Но людей было немного. А остальные…

Я стоял, вжавшись в темный угол ворот, и холод пронизывал меня с головы до ног — холод, причиной которому был не только ночной ветер.

Лордов Шандакора с золотистой кожей и серебряным гребнем на голове я теперь знал благодаря Корину. Я говорю «лордов», потому что они держали себя как лорды, гордо проходя по своему городу в окружении рабов человеческой расы. А те люди, что не были рабами, почтительно уступали им дорогу. Они знали, какую честь им оказали, позволив войти в город.

Все женщины Шандакора были очень красивы — изящные золотистые эльфы с лучистыми глазами и острыми ушками. Но были еще и другие — какие-то стройные создания с огромными крыльями. Одни гибкие и пушистые, другие, наоборот, лысые и безобразные — они даже летали как-то неровно, зигзагами, а были и такие странные формы, об эволюции которых я и предположить ничего не мог.

Вот они — давно исчезнувшие с лица планеты народы. Древние расы, чья гордость и сила остались лишь в полузабытых легендах, в рассказах стариков марсианских захолустий. Даже я, специалист по антропологической истории, слышал об этих народах только обрывки легенд и сказаний — так на Земле помнят гигантов и сатиров.

Однако все они были здесь. Причудливые тела их были увешаны роскошными украшениями, им прислуживали обнаженные рабы-люди в кандалах из драгоценных металлов. И купцы склонялись перед этими созданиями так же низко, как перед соплеменниками Корина.

Кругом горели разноцветные огни — но не факелы, к которым я уже успел привыкнуть на Марсе: холодным светом сияли хрустальные шары. Стены окружавших торговую площадь зданий были облицованы редкими сортами мрамора, а венчавшие их башенки инкрустированы бирюзой и киноварью, янтарем, нефритом и удивительными кораллами южных морей.

Обладатели великолепных нарядов и обнаженные рабы кружились в пестром водовороте торговых рядов. Они покупали и продавали, и я видел, как раскрываются их рты, видел, как смеются женщины, однако на всей огромной Площади не было слышно ни звука. Ни голоса, ни шарканья ног, ни звона доспехов. Стояла мертвая тишина, тишина покинутого города.

Я начал понимать, почему не было нужды закрывать ворота. Ни один суеверный варвар не отважится войти в город призраков.

А я… я цивилизованный человек. Я ученый. И все же, если бы не жестокая нужда в воде и провизии, я стремглав убежал бы прочь. Но бежать мне было некуда, и потому я остался, цепенея от липкого страха.

Кто они, эти безмолвные создания? Призраки? Отражения? Люди и нелюди, древние, горделивые, давно забытые существа… что означает их присутствие здесь? Может, это какая-то странная форма жизни, о которой я ничего не знаю? Способны ли они видеть меня так же ясно, как я вижу их? Есть ли у них собственная воля, собственные мысли?

В пользу их существования говорило то прозаическое занятие, которому они с таким пылом предавались. Призраки не торгуют. Они не дарят своим женщинам драгоценные ожерелья, не спорят о цене кованых доспехов.

Такое основательное занятие — и мертвая тишина. Это было ужасно. Если бы я услышал хоть один живой звук…

«Город умирает, — сказал Корин. — Остались считанные дни». А что, если их уже не осталось? Что, если город умер и я один среди каменных стен, в лабиринте незнакомых улиц и переходов, один среди всех этих огней и призраков?

Скверная штука — ужас в чистом виде. Его-то я и испытывал.

Медленно и осторожно я начал продвигаться вдоль стены. Мне хотелось уйти подальше от оживленной площади. Вот лысое летучее создание покупает девочку-рабыню — рот девочки раскрылся в беззвучном крике. Я отчетливо видел каждый мускул на ее лице, видел, как судорожно дергается горло. И ни единого звука.

Я нашел улицу, ведущую параллельно городской стене, и двинулся вдоль нее. В освещенных окнах мелькали человеческие фигуры. Иногда кто-нибудь проходил мимо, и я прятался. По-прежнему стояла мертвая тишина. Я осторожно передвигал ноги, стараясь не шуметь. Почему-то мне пришло в голову, что если я наделаю шума, то случится что-то ужасное.

Навстречу прошла компания купцов. Я отступил назад, в проем арки, и внезапно из-за моей спины появились три увешанные блестящими побрякушками женщины из караван-сараев. Я попал в ловушку.

Мне не хотелось, чтобы ко мне прикасались эти безмолвные смеющиеся женщины, поэтому я отскочил назад, на улицу, и все купцы повернули головы в мою сторону. Я решил, что они заметили меня, и остановился. Женщины подошли ближе. Тела их были расписаны узорами, блестели красные губы, сверкали накрашенные глаза. Они прошли сквозь меня.

Я закричал — во всю силу своих легких. А женщины пошли дальше. Они заговорили с купцами, купцы рассмеялись, и все вместе двинулись куда-то вдоль по улице. Они меня не видели и не слышали. А когда я оказался у них на пути, они меня не заметили — я был для них не плотнее облака.

Я сел прямо на каменную мостовую и долго сидел, пытаясь собраться с мыслями. Мужчины и женщины проходили через меня, как будто я был бесплотной тенью. Я пытался вспомнить ощущение внезапной боли, которая могла бы послужить причиной моей смерти, — так мгновенно и незаметно убивает попавшая в спину стрела. Ибо из всего следовало, что призрак — это я.

Но вспомнить не удавалось. Мое тело было так же материально, как камни, на которых я сидел. Это были очень холодные камни, и именно холод согнал меня наконец с места. Больше не было причин прятаться, поэтому я шел по самой середине улицы и постепенно привыкал не уступать никому дороги.

Снова передо мной выросла стена — она шла под прямым углом к первой обратно в город. Я зашагал вдоль нее, и вскоре стена плавно повернула и снова вывела меня на торговую площадь — к дальнему от входа концу. Там были еще одни ворота, отделявшие торговую площадь от остального города. Древние свободно проходили внутрь, но ни один человек не приближался к воротам — только рабы. Я понял, что нахожусь в гетто — районе, отведенном для людей, прибывших в Шандакор с караванами.

Я вспомнил, как относился ко мне Корин, и подумал, что жители города вряд ли придут в восторг от моего вторжения, при условии, конечно, что я все еще жив, а в Шандакоре есть жители, для которых я — не призрак.

Посреди площади стоял фонтан. Струи воды рассыпались брызгами в свете разноцветных огней и падали вниз, в широкий каменный бассейн. Мужчины и женщины подходили и пили эту воду. Я тоже подошел, но когда опустил руки в бассейн, то почувствовал, что он давно высох и наполнен пылью. Когда я поднял руку, пыль вытекла между пальцами. Я видел ее очень отчетливо — но воду я тоже видел. Какой-то ребенок подбежал и начал брызгать водой в прохожих. Сорванца наказали, он заплакал, и все это — без единого звука.

Я покинул площадь и прошел через запретные для людей ворота.

Там были широкие улицы. Там были деревья и цветы, просторные парки и окруженные садами виллы, высокие и великолепные. Там был гордый, прекрасный город, древний, но не разрушенный, красивый, как Афины в пору расцвета, только гораздо богаче и совсем непохожий на земные города. Можете себе представить, каково это — бродить в безмолвной толпе, где нет ни единого человека, и видеть совершенно чужой город во всей его славе?

Башни из нефрита и киновари, золотые минареты, огни и цветные шелка, радость и сила. О народ Шандакора! Как бы далеко ни были сейчас их души, они никогда не простят меня.

Не знаю, как долго я бродил. Мой страх почти исчез, уступив место восхищению тем, что я видел вокруг. И вдруг среди мертвой тишины я услышал звук — тихое шарканье обутых в сандалии ног.

4

Я остановился, где был, на середине площади. Высокие лорды с серебряными гребнями пили вино в тени темных деревьев; несколько крылатых девушек, прекрасных, как лебеди, исполняли какой-то странный танец, больше похожий на полет. Я огляделся — вокруг полно народу. Как же узнать, кто из них шумел?

Тишина.

Я повернулся и побежал по мраморной мостовой. Я бежал со всех ног, потом остановился, прислушиваясь. Снова это тихое шарканье, не более чем шепот, легкий и еле заметный. Я завертелся на месте, однако звук затих. Все те же призраки беззвучно бродили по площади, танцоры кружились и раскачивались, простирая белые крылья.

Кто-то наблюдал за мной. Одна из безразличных теней на самом деле не была тенью.

Я двинулся дальше. Несколько широких улиц разбегались в разные стороны от площади — я выбрал одну из них и попробовал идти, меняя скорость. Дважды или трижды мне удавалось услышать эхо чьих-то чужих шагов. В какой-то момент я понял, что шумели нарочно. Кто бы за мной ни шел, он делал это беззвучно, смешавшись с толпой молчаливых призраков, полностью скрытый толпой, — и шумел он только затем, чтобы я знал о его присутствии.

Я попытался заговорить с ним, но в ответ услышал лишь гулкое эхо своего собственного голоса, отражавшегося от каменных стен. Все вокруг были заняты своими делами, никто и не думал мне отвечать.

Я стал бросаться на прохожих с расставленными руками — Каждый раз в моих объятиях оставался один только воздух. Я Котел спрятаться, но не мог найти укрытия.

Улица оказалась очень длинной, но таинственный преследователь не отставал. В окнах домов горел свет, мелькали чьи-то лица… Стояла могильная тишина. Можно было, конечно, спрятаться в одном из этих зданий, но я не мог заставить себя остаться в замкнутом пространстве стен наедине с безмолвными призраками.

Улица вывела меня на круглую площадь с огромной башней в центре. К ней стекались несколько таких же широких улиц. Эту башню с огромным вращающимся шаром наверху я уже видел. Куда теперь идти? Кто-то всхлипывал, и я понял, что этот кто-то — я сам. Я задыхался. Пот стекал по моему лицу и попадал в уголки рта, холодный и горький.

К моим ногам упал камешек, тихо щелкнув о мостовую.

Я бросился бежать. Меня гнал беспричинный ужас, как кролика, застигнутого на открытом месте. Раз пять я менял направление, потом остановился, прижавшись спиной к резной колонне. Откуда-то донесся смех.

Я закричал. Не помню, что было потом, но когда я замолчал, то опять остался один среди безмолвной призрачной толпы. Только теперь мне казалось, будто вокруг звучит неразличимый для уха шепот.

Второй камешек стукнулся о колонну над моей головой. Третий попал в меня. Снова раздался смех, и я побежал.

И опять — множество улиц, огней, лиц. Это были странные лица странных существ, и ночной ветер развевал их одежды и алые занавеси носилок. Проезжали красивые экипажи, похожие на колесницы, — их везли животные. Все это проходило через меня как туман, как дым, беззвучно и неосязаемо. Смех преследовал меня всюду, и я бежал.

Четверо жителей Шандакора загородили мне дорогу. Я продолжал бежать, но их тела сопротивлялись, их руки схватили меня…

Я пытался сопротивляться, но внезапно стало очень темно.

Тьма окутала меня и повлекла куда-то. Вдали слышались голоса. Один из них был звенящим и молодым, очень похожим на тот смех, который гнал меня по улицам. Я возненавидел звук этого голоса, так возненавидел, что попытался вырваться из тащившей меня черной реки. Яркий свет, звук и не желающая уступать тьма вихрем закружились вокруг, а потом все успокоилось, и мне стало стыдно за свою слабость.

Я находился в комнате. Она была большая, очень красивая и очень древняя — первое увиденное мной в Шандакоре место, имевшее по-настоящему древний вид. По-марсиански древний — эта комната существовала уже тогда, когда земная история еще не началась. И пол, выложенный неизвестным мне великолепным камнем цвета безлунной ночи, и бледные тонкие колонны, поддерживавшие сводчатый потолок, — все было отшлифовано временем. Роспись на стенах потемнела и потускнела, а ковры, яркими пятнами выделявшиеся на темном полу, были истерты до толщины шелка.

В комнате стояли и сидели мужчины и женщины древнего народа Шандакора. Но в отличие от уличных прохожих эти дышали, разговаривали и были живыми. Одна из них, девочка-подросток со стройными ногами и маленькими острыми грудками, прислонилась к колонне недалеко от меня. Ее черные глаза, полные пляшущих огоньков, не отрывались от моего лица. Увидев, что я очнулся, она улыбнулась и бросила мне под ноги камешек.

Я поднялся с пола. Мне хотелось встряхнуть это золотистое тело, хотелось заставить ее кричать от боли. А девочка сказала на древнемарсианском языке:

— Ты — человек? Никогда раньше не видела человека так близко!

— Тихо, Дуани.

Мужчина в темном плаще подошел и встал рядом со мной. Оружия у него, похоже, не было, но оно было у остальных, и, вспомнив смертоносную игрушку Корина, я взял себя в руки и не стал ничего предпринимать.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он меня.

Я рассказал о себе и о Корине, умолчав лишь о той стычке, которая предшествовала его смерти. Рассказал, как меня ограбили варвары.

— Они послали меня сюда, — закончил я, — просить у вас воду.

Кто-то безрадостно засмеялся. Мужчина сказал:

— Над тобой зло пошутили.

— Но вы же можете выделить мне немного воды и мула!

— Все наши животные давно убиты. А что касается воды… — Он помолчал и горько спросил: — Разве ты не понял? Мы все здесь умираем от жажды!

Я взглянул на него, на лукавого бесенка по имени Дуа-ни, на остальных мужчин и женщин в комнате.

— По виду не скажешь!

— Ты видел людские племена, собравшиеся подобно волкам на склонах холмов. Как ты думаешь, чего они ждут? Год назад они нашли и перерезали подземный водопровод, снабжавший Шандакор водой с полярной шапки. Теперь все, что им нужно, — это терпение. И их время почти пришло. Запас воды в наших цистернах подходит к концу.

Я разозлился на эту покорность.

— Почему же вы остаетесь здесь умирать, как мыши в мышеловке? Вы могли бы сражаться, могли бы выйти отсюда! Я видел ваше оружие!

— Наше оружие очень старое, а нас самих — лишь малая горстка. И потом, пусть даже кто-нибудь и выживет — напомни мне еще раз, землянин, как жил Корин в мире людей? — Мужчина покачал головой. — Когда-то, во времена своего расцвета, Шандакор был великим городом. Людские племена со всего света платили нам дань. Мы — лишь тень своей великой расы, но мы ничего не станем просить у людей!

— Кроме того, — тихо сказала Дуани, — где же еще нам жить, если не в Шандакоре?

— А кто эти, другие? — спросил я. — Те, что молчат?

— Они — прошлое, — ответил мужчина в темном, и его голос прозвучал как далекие трубы.

Яснее не стало — я вообще ничего не понимал. Но не успел я задать следующий вопрос, как вперед выступил другой мужчина:

— Рул, он должен умереть.

У Дуани задрожали кисточки на ушах, а серебристые кудри встали дыбом.

— Нет, Рул! — закричала она. — Ну хотя бы не сейчас!

Остальные зашумели; я услышал звуки непонятной скачущей речи, которая существовала еще тогда, когда людских наречий не было и в помине.

Тот, кто подошел к Рулу, повторил:

— Он должен умереть. Ему нет места здесь. И мы не можем тратить на него воду.

— Я могу поделиться с ним своей, — сказала Дуани. — Пока.

Я не хотел принимать ее подачек, о чем немедленно и сообщил:

— Я пришел сюда за необходимыми мне припасами. У вас их нет, поэтому я уйду. Все очень просто!

Да, варвары отказались продать мне воду и мула, но всегда можно попытаться украсть.

Рул покачал головой:

— Боюсь, что все совсем не просто. Нас здесь только горстка. Уже многие годы единственной защитой нам служат живые тени прошлого, которые бродят по улицам и стоят на стенах. Варвары верят этим чарам. Но если ты войдешь в Шандакор и выйдешь отсюда, варвары поймут, что тени не могут убивать. Тогда им незачем будет ждать.

Я был испуган и ответил почти сердито:

— А какая вам разница? Вы же все равно собираетесь умереть в ближайшее время!

— Но мы умрем так, как хотим, землянин, и тогда, когда захотим. Возможно, ты, человек, не можешь этого понять. Это вопрос гордости. Закат древнейшей расы Марса будет таким же прекрасным, каким был рассвет.

Он отвернулся и кивнул головой — и без слов ясно: это означало «убейте его».

Я увидел, как они поднимают свое странное оружие.

5

Следующая секунда показалась мне вечностью. Я успел подумать о многом, но ничего хорошего в голову не приходило. Умереть в этом проклятом месте, где нет ни единого человека, где даже похоронить меня будет некому!..

И тут Дуани кинулась ко мне и обвила меня руками.

— Вы все только и думаете о смерти и великих вещах! — закричала она. — У всех у вас есть пары, кроме самых старых! А каково мне? Даже поговорить не с кем! Я так устала бродить в одиночестве по улицам и думать о том, что скоро умру! Можно я возьму его себе, хоть ненадолго? Я разделю с ним свою воду, я же говорила!

Так на Земле дети просят за беспризорную собаку. А как сказано в одной древней книге, «живой пес лучше мертвого льва». Я надеялся, что они позволят ей сохранить мне жизнь.

Так они и поступили. Рул бросил на Дуани взгляд, исполненный усталого сочувствия, и поднял руку.

— Подождите! — обратился он к тем, кто поднял оружие. — Я придумал, чем этот человек может быть нам полезен. У нас осталось так мало времени, что жаль терять даже малые его крохи, а мы должны постоянно следить за машиной. Пусть чужак выполняет за нас эту работу. К тому же человеку для жизни нужно очень мало воды.

Они обдумали это. Некоторые начали спорить — их волновало даже не то, что мне достанется их вода, а то, что человек вторгся в Шандакор в его последние дни. Корин говорил то же самое. Но Рул был очень стар. Кисточки на его ушах стали бесцветными, как стеклянные нити, время изрезало лицо многочисленными морщинами и оставило в награду горькую мудрость.

— Да, если это человек из нашего мира. Но перед нами — землянин, а люди с Земли станут новыми правителями Марса, такими же, как мы когда-то. И на Марсе их будут любить не больше, чем нас, потому что они такие же чужаки. Нет ничего страшного в том, что он увидит наш конец.

Это их удовлетворило. Думаю, они подошли так близко к концу, что им все уже было безразлично. По одному и по двое все стали покидать комнату. Они и так уже потеряли слишком много времени и спешили вернуться к тем чудесам, которые ждали на улицах. Несколько мужчин продолжали держать меня под прицелом, пока другие принесли драгоценные цепи вроде тех, что носили все рабы в этом городе. Они надели оковы на меня, и Дуани рассмеялась.

— Пойдем, — сказал Рул. — Я покажу тебе машину.

Мы вышли из комнаты и начали подниматься вверх по винтовой лестнице. В стенах зияли узкие амбразуры — выглянув в одну из них, я понял, что нахожусь на нижнем этаже той самой высокой башни с шаром наверху. Должно быть, меня отнесли обратно в башню, когда я сбежал от Дуани с ее смехом и камешками.

Я взглянул на ярко освещенные улицы, безмолвные и великолепные, и спросил у Рула, почему нет призраков в башне.

— Ты видел наверху шар с кристаллическими стержнями?

— Да.

— Мы находимся в тени его ядра. Должно быть какое-нибудь убежище, где мы могли бы взглянуть в глаза реальности. Иначе пропадет смысл грез.

Крутая лестница шла все вверх и вверх. Цепь на моих лодыжках музыкально позвякивала. Несколько раз я спотыкался об нее и падал.

— Ничего, — сказала Дуани. — Ты скоро привыкнешь.

Наконец мы поднялись в круглую комнату, где-то на самом верху башни. Я остановился и замер, уставившись на открывшуюся моим глазам картину.

Большая часть комнаты была занята хитросплетением металлических балок, поддерживавших огромную светящуюся ось. Ось выходила куда-то наверх через отверстие в потолке. Она была недлинной, но очень массивной и вращалась плавно и бесшумно. Еще несколько отверстий служили для дополнительных осей и вращавших их зубчатых колес. Через одно из них вела наверх приставная лесенка.

Ни на одной из металлических поверхностей не было видимых следов коррозии. Я не смог понять, что это за сплав, и спросил об этом Рула, но он лишь печально улыбнулся в ответ.

— Знаниями овладевают, — сказал он, — лишь затем, чтобы вновь их утратить. Даже мы, в Шандакоре, забыли.

Почти все марсианские народы обрабатывают металл. У них к этому особый талант, а поскольку они никогда не были и, по-видимому, не будут технической цивилизацией вроде той, что сложилась у нас, на Земле, они находят металлу такие применения, какие бы нам и в голову не пришли.

Но сооружение, которое я видел перед собой, было вершиной искусства металлообработки. А когда я осмотрел нижнюю часть машины — маленькую, очень простенькую силовую установку и систему передачи вращения с гораздо меньшим количеством движущихся частей, чем это, на мой взгляд, возможно, я проникся еще большим уважением к ее создателям.

— Сколько же ей лет?

И опять Рул покачал головой:

— Первой записи о ежегодном Посещении Призраков уже несколько тысячелетий, но это было не первое Посещение.

Он жестом показал мне, чтобы я поднялся по лесенке вслед за ним, и строго приказал Дуани оставаться внизу. Впрочем, она не послушалась.

Наверху была открытая огороженная платформа, прямо над которой и висел огромный шар с непонятными светящимися кристаллами. Под ногами у нас лежал яркий многоцветный ковер Шандакора, а на темных склонах долины расположилась многоплеменная армия — они ждали, когда погаснет свет.

— Когда не останется никого, чтобы следить за машиной, она остановится сама, и люди, которые ненавидели нас так долго, войдут в Шандакор и возьмут себе все, что хотят. Только страх сдерживает их все это время. Богатства всего мира стекались к нашему городу…

Рул посмотрел на шар.

— Да, — сказал он. — Мы владели знанием. У нас, наверное, было больше знаний, чем у всех народов Марса, вместе взятых.

— Но вы ими не поделились.

Рул улыбнулся:

— А ты отдал бы детям оружие, которым они могут тебя уничтожить? Мы подарили людям более совершенные плуги и более яркие краски. Когда они изобретали свои машины, мы не препятствовали им. Но мы не стали искушать людей грузом чуждых знаний. Им вполне хватает мечей и копий — и удовольствия от битвы больше, и убитых меньше. Да и мир остался цел.

— А вы — как вы воевали?

— Мы защищали свой город. У людских племен нет ничего, чему мы могли бы позавидовать, поэтому нам незачем было на них нападать. А когда нападали они, мы побеждали.

Рул помолчал.

— Другие древние расы оказались более глупыми — или менее удачливыми. Они погибли давным-давно.

Он снова заговорил о машине:

— Она получает энергию прямо от солнца. Часть солнечной энергии преобразуется в свет и сохраняется внутри Шара. Другая часть передается вниз и используется для вращения оси.

— Что, если Шар остановится, пока мы все еще живы? — спросила Дуани. Она вздрогнула, глядя вниз, на освещенные улицы.

— Не остановится — если землянин хочет жить.

— А чего я добьюсь, если остановлю его? — спросил я.

— Ничего. Именно поэтому я тебе доверяю. Пока Шар вращается, варвары не доберутся до тебя. А когда мы уйдем, у тебя будет ключ к богатствам Шандакора.

Рул не сказал, как же я выберусь отсюда со всем этим богатством. Он снова указал мне на лестницу, но я спросил:

— А что такое Шар, Рул? Как он создает… Призраков?

Он нахмурился:

— Боюсь, то, что я могу рассказать тебе, — не истинное знание, а всего лишь предание. Наши мудрецы глубоко проникли в тайну природы света. Они узнали, что свет оказывает определенное влияние на твердую материю, и решили, что в силу этого эффекта камень, металл и кристаллические структуры должны сохранять «память» о том, что когда-то «видели». Почему это так, я не знаю.

Я не сделал попытки объяснить ему, что такое квантовая теория и фотоэффект, не стал рассказывать об опытах Эйнштейна, Милликена и их последователей. Во-первых, я сам в этом плохо разбираюсь, а во-вторых, в древнемарсианском языке отсутствует необходимая терминология. Я только сказал:

— Мудрецы моего мира тоже знают, что свет, падая на поверхность, выбивает из нее маленькие частицы.

Я начал понимать, в чем тут дело. В электронной структуре металла «записаны» световые картинки, так же как на пластинках, которые мы изготовляем, записан звук, и нужно лишь подобрать правильную «иголку», чтобы прочитать эту запись.

— Они изготовили Шар, — сказал Рул. — Я не знаю, сколько поколений трудилось над ним, не знаю, сколько было проведено неудачных опытов. Но им удалось найти невидимый свет, который заставляет камни отдать свои воспоминания.

Иначе говоря, они нашли свою иголку. У меня не было способа узнать длины волн света, испускаемого кристаллами Шара. Но там, где этот свет падал на каменные стены и мостовые Шандакора, появлялись запечатленные в камнях образы — так считывающая игла может извлечь целую симфонию из маленького диска.

Интересно, как им удалось достичь выборочности и последовательности образов. Рул сказал что-то на тему о том, что «воспоминания» имеют разную глубину. Может, он имел в виду глубину проникновения. Камням Шандакора было уже много веков, верхние слои, должно быть, истерлись, и ранние «записи» могли перемешаться или превратиться в едва различимые обрывки.

Возможно, сканирующие лучи разделяли перекрывающиеся изображения по этой ничтожной разнице в их глубине… Как бы там ни было, призраки золотого прошлого бродили по улицам Шандакора, а последние представители его народа спокойно ждали смерти, вспоминая былую славу.

Рул снова отвел меня вниз и показал, в чем состоит моя задача — что и как смазывать какой-то странной смазкой и как следить за силовыми кабелями. Я должен был находиться около машины большую часть своего времени, но не постоянно. В свободное время Дуани могла брать меня с собой, куда пожелает.

Старик ушел. Дуани прислонилась к балке и рассматривала меня с живым интересом.

— Как тебя звать? — спросила она.

— Джон Росс.

— Джонросс, — повторила девочка и улыбнулась. Она обошла вокруг меня, прикасаясь то к моим волосам, то к рукам и груди, радуясь как ребенок, когда обнаруживала очередное отличие между ней самой и тем, что мы зовем человеком.

И потекли дни моего плена.

6

И были дни и ночи, скудная пища и еще меньше воды. И была Дуани. И был Шандакор.

Страх я потерял. Доживу я до того, чтобы занять свое вожделенное Кресло, или нет, в любом случае здесь было на что посмотреть. Дуани была моей постоянной спутницей. Я с уважением относился к своим обязанностям — еще бы, ведь от этого зависела моя шея! — но оставалось время и для того, чтобы просто побродить по улицам, поглядеть на пышный карнавал жизни, которой не было, и почувствовать тишину и запустение, столь ужасающе реальные.

Я начинал понимать, что это была за культура и как народ Шандакора смог покорить весь мир, не прибегая к силе оружия.

Мы заходили в Зал Правительства — здание из белого мрамора с великолепными строгими фризами, — и я видел там церемонии выборов и коронации правителя. Мы посещали учебные заведения. Я видел молодых людей, обученных военному делу не хуже, чем мирным искусствам. Я видел прекрасные сады и места развлечений: театры, форумы, спортивные площадки; видел кузницы и ткацкие станки, где мужчины и женщины Шандакора творили красоту, чтобы потом обменять ее на необходимые им вещи из мира людей.

Рабов людской расы продавали в Шандакор такие же люди. С ними хорошо обращались — как обращаются с полезным животным, которое стоит денег. Рабы выполняли свою работу, но это была лишь малая часть всех трудов Шандакора.

В Шандакоре делали вещи, каких не встретишь на всем остальном Марсе, — инструменты, ткани, украшения из металла и драгоценных камней, стекло и тонкий фарфор, — и народ Шандакора гордился своим искусством. Научные достижения они оставляли для себя — кроме тех, которые касались медицины, сельского хозяйства или архитектуры.

Они были законодателями и учителями. Люди брали то, что им давали, и ненавидели дающих. Как долго развивалась эта цивилизация, чтобы достичь такого расцвета, Дуани не могла мне сказать. Не знал и старый Рул.

— Известно, что у нас было правительство, письменность и система счета задолго до того, как они появились у людей. Мы унаследовали все это у другой, более древней расы. Не знаю, правда это или легенда.

В дни своего расцвета Шандакор был огромным процветающим городом, насчитывавшим десятки тысяч жителей. И никаких признаков нищеты и преступности. Во всем городе я не смог найти ни одной тюрьмы.

— За убийство карали смертью, — сказал Рул, — но случались убийства крайне редко. А воровали только рабы — мы до этого не унижались.

Он взглянул на мое лицо и снисходительно улыбнулся:

— Удивляешься — огромный город, где нет ни преступников, ни потерпевших, ни тюрем?

Я должен был признать, что действительно удивлен:

— Хоть вы и древняя раса, мне все равно непонятно, как вам это удалось. Я изучаю культуру — здесь и в своем родном мире. Я знаю все теории развития цивилизации, я видел образцы, подтверждающие эти теории, но вы не подходите ни под одну из них!

Улыбка Рула стала шире.

— Хочешь знать правду, человек? — спросил он.

— Конечно!

— Тогда я скажу тебе. Мы развили способность мыслить.

Сначала мне показалось, что он шутит.

— Постойте! — возразил я. — Человек — мыслящее существо, на Земле даже единственное разумное существо.

— Не знаю, как на Земле, — вежливо ответил Рул, — но здесь, на Марсе, человек всегда говорит: «Я мыслю, я высшее существо, я обладаю разумом». И он очень гордится собой, потому что он мыслит. Это знак его избранности. Находясь в убеждении, что разум действует в нем автоматически, он позволяет управлять собой эмоциям и суевериям. Человек верит, ненавидит и боится, руководствуясь не разумом, а словами других людей или традициями. Он говорит одно, а делает другое, и разум не объясняет ему, чем факты отличаются от вымысла. Он ввязывается в кровопролитные войны, подчиняясь чьим-то пустым прихотям, — вот почему мы не даем человеку оружия. Величайшие глупости кажутся ему проявлениями высшего разума, подлейшие предательства он считает благородными поступками — вот почему мы не учим его правосудию. Мы научились мыслить. А человек научился только болтать.

Теперь я понимал, почему людские племена так ненавидят народ Шандакора. Я ответил сердито:

— Возможно, на Марсе это и так. Но только мыслящие существа способны развить высокие технологии, и мы, земляне, намного вас в этом обогнали. Да, конечно, вы знаете некоторые вещи, до которых мы еще не додумались, — кое-что из оптики, электроники, да, может, еще несколько отраслей металлургии. Однако…

Я начал перечислять известные нам вещи, которых не было в Шандакоре:

— Вы пользуетесь лишь вьючными животными и колесницами. А мы давно уже изобрели летательные аппараты. Мы покорили космос и планеты. Скоро мы завоюем звезды!

— Быть может, мы были неправы, — кивнул Рул. — Мы остались здесь и завоевали самих себя.

Он взглянул на склоны холмов, на ожидающую армию варваров и вздохнул:

— В конце концов, теперь уже все равно.


Так проходили дни и ночи. Дуани приносила мне пищу, делилась своей порцией воды, задавала вопросы и водила меня по городу. Единственное, что она мне не показывала, было какое-то место под названием «Дом Сна».

— Скоро я буду там, — сказала она как-то и поежилась.

— Скоро? — переспросил я. Лучше было не спрашивать.

— Рул следит за уровнем воды в цистернах, и когда придет время… — Девочка сделала рукой неопределенный жест. — Пойдем на стену.

Мы поднялись на стену, пройдя между призрачных солдат и знамен. Снаружи царили тьма, смерть и ожидание смерти. Внутри сиял огнями Шандакор в своем последнем гордом великолепии, как будто не чувствуя надвигающейся гибели. Жутковатая магия действовала мне на нервы. Я смотрел на Дуани. Она перегнулась через парапет и глядела наружу. Ветер шевелил ее серебристый гребешок, прижимал к телу легкие одежды. В глазах Дуани отражался лунный свет, и я не мог прочесть ее мыслей. Потом я увидел, что глаза ее полны слез.

Я обнял ее за плечи. Она была только ребенком, ребенком чуждой мне расы, такой непохожей на мою…

— Джонросс…

— Да?

— Так много осталось вещей, о которых я никогда не узнаю.

Я впервые прикасался к ней. Ее странные кудри шевелились под моими пальцами — живые и теплые. Кончики острых ушей были мягкими, как у котенка.

— Дуани!

— Что?

— Я не знаю…

Я поцеловал ее. Она отстранилась и испуганно посмотрела на меня своими сияющими черными глазами. Внезапно я перестал считать ее ребенком, забыл, что она не человек, — это было не важно.

— Дуани, послушай! Тебе не надо уходить в Дом Сна!

Она смотрела мне прямо в глаза. Плащ ее распахнулся от ночного ветра, руки упирались мне в грудь.

— Там, снаружи, целый мир, в котором ты сможешь жить. А если он тебе не понравится, я возьму тебя с собой на Землю. Тебе незачем умирать!

Она продолжала молча смотреть на меня. Внизу, на улицах, горели яркие огни и бродили безмолвные толпы. Дуани перевела взгляд на мертвую долину за стенами города и холодные враждебные скалы.

— Нет.

— Но почему? Из-за Рула и всей этой болтовни о гордости расы?

— Такова правда. Корин понял это.

Я не хотел думать о Корине.

— Он был один, а ты — нет. Ты никогда не будешь одинока.

Дуани подняла руки и ласково провела ладонями по моему лицу.

— Вот он, твой мир, — та зеленая звезда. Представь себе, что он должен исчезнуть и ты останешься последним человеком Земли. Представь, что ты вечно будешь жить со мной в Шандакоре, — разве тебе не будет одиноко?

— Это не важно, если рядом будешь ты!

— Это очень важно. Наши расы так же далеки друг от друга, как звезды. У нас нет ничего общего.

Я вспомнил все доводы старого Рула, разозлился и наговорил ей гадостей. Она дала мне выговориться, потом Улыбнулась и сказала:

— Все не так, Джонросс. — Она повернулась, чтобы взглянуть на город. — Это мой мир, и другого не будет. Когда он умрет, я умру с ним.

И тогда я возненавидел Шандакор.

После этого разговора я потерял сон. Каждый раз, когда Дуани уходила, я боялся, что она уже не вернется. Руд ничего не говорил, а я не осмеливался спрашивать. Часы летели как секунды, и Дуани была счастлива, а я — нет. Мои оковы запирались на магнитный замок. Я не мог открыть его и не мог порвать цели.

Однажды вечером Дуани пришла ко мне с таким лицом, что я понял правду еще до того, как заставил ее рассказать, в чем дело. Она уцепилась за меня и не хотела разговаривать, но в конце концов произнесла:

— Сегодня мы бросали жребий, и первая сотня ушла в Дом Сна.

— Это только начало.

Дуани кивнула:

— Каждый день будет забирать с собой следующую сотню, и так пока все не уйдут.

Не в силах больше выносить эту пытку, я оттолкнул от себя Дуани и вскочил на ноги.

— Ты знаешь, как отпереть замок. Сними с меня цепи!

Она покачала головой:

— Давай не будем ссориться сейчас, Джонросс. Пойдем. Я хочу побродить по городу.

Но мы все же поссорились и ссорились этой ночью еще много раз. Она не хотела покидать Шандакор, а я не мог увезти ее силой, потому что был скован цепями. Освободиться же от них я смогу лишь тогда, когда все, кроме старого Рула, уже уйдут в Дом Сна, достойно завершив долгую историю Шандакора.

Мы с Дуани проходили мимо танцоров, рабов и князей в ярких плащах. В Шандакоре не было храмов. Если этот древний народ и поклонялся чему-то, то только красоте, и весь город был их святыней. В глазах Дуани светилось восхищение. Мысленно она теперь была очень далеко от меня.

Я держал ее за руку и смотрел на башни, украшенные бирюзой и киноварью, на мостовые из розового кварца и мрамора, на розовые, белые и алые коралловые стены, и все они казались мне безобразными. Призрачные толпы были только пародией на жизнь, роскошные миражи были ужасны, это был наркотик, западня.

А все эта их «способность мыслить», подумал я и не увидел разума в этих словах.

Я взглянул на огромный шар, медленно поворачивавшийся в небе, Шар, который поддерживал все эти иллюзии.

— Ты видела когда-нибудь город таким, какой он на самом деле — без Призраков?

— Нет. По-моему, только Рул, старший из нас, помнит, как это выглядело. Думаю, им было очень одиноко тогда — ведь даже в те времена нас оставалось меньше трех тысяч.

Да, им должно было быть одиноко. Наверное, Призраки требовались для того, чтобы заполнить пустые улицы, а не только чтобы отпугнуть суеверных врагов.

Мы долго шли молча. Я продолжал смотреть на Шар. Потом сказал:

— Мне пора возвращаться в башню.

Дуани нежно улыбнулась:

— Скоро ты избавишься от работы в башне и от этого. — Она прикоснулась к моим цепям. — Не надо, не грусти, Джонросс. Ты будешь вспоминать меня и Шандакор, вспоминать, как сон.

Она подняла вверх лицо — такое милое и такое непохожее на мясистые лица земных женщин, и глаза ее светились темным огнем. Я поцеловал ее, а потом подхватил на руки и отнес обратно в башню.

В той комнате, где вращалась большая ось, я опустил ее на пол и сказал:

— Мне надо проверить, как дела внизу. Иди наверх, на платформу, Дуани, оттуда видно весь Шандакор. Я скоро Поднимусь к тебе.

Не знаю, поняла ли Дуани, что у меня на уме, или это неизбежность скорой разлуки заставила ее взглянуть на меня так, как она взглянула. Я думал, она что-нибудь скажет, но она промолчала и послушно направилась к лесенке. Я смотрел, как ее золотистая фигурка исчезает в открытом люке. Потом спустился вниз.

Там был тяжелый металлический брус — деталь системы ручного управления скоростью вращения. Я вытащил его из гнезда. Потом повернул выключатели на силовой установке. Я вырвал все провода, разбил брусом все соединения, сокрушил все зубчатые колеса и малые оси, стараясь проделать это как можно быстрее. Потом снова поднялся в комнатку с большой осью. Она все еще вращалась, но медленнее, гораздо медленнее.

Сверху раздался крик, и я увидел Дуани. Я подскочил к лесенке и заставил ее подняться обратно на платформу. Шар еще вращался, но вот-вот должен был остановиться. Белые огоньки поблескивали на кристаллических выступах. Я вскарабкался на перила, цепляясь за стойки. Цепи на запястьях и лодыжках мешали мне, но до Шара я все же смог дотянуться. Дуани пыталась стащить меня вниз. По-моему, она кричала. Я подтянулся и разбил столько кристаллов, сколько смог.

Больше не было ни движения, ни света. Я спрыгнул обратно на платформу и уронил брус. Дуани забыла обо мне — она смотрела на город.

Разноцветные огни еще горели — темно и тускло, как тлеющие угли. Башни из бирюзы и нефрита все так же возвышались в свете лун, но теперь было видно, что они растрескались и потемнели от времени, и все их великолепие пропало. Они выглядели покинутыми и очень печальными. Ночь сгущалась у их подножия. Улицы, площади и торговые ряды опустели, мраморные мостовые лежали безжизненные и заброшенные. Со стен города исчезли все солдаты и знамена, и никакого движения не было видно у ворот.

Рот Дуани открылся в беззвучном крике. И как будто в ответ со всех окрестных холмов раздался протяжный вой, похожий на волчий.

— Зачем? — прошептала Дуани. — Зачем?

Она повернулась ко мне, и на лице ее была жалость. Я привлек ее к себе.

— Я не мог позволить тебе умереть! Умереть за видения, за тени, ни за что! Посмотри, Дуани! Посмотри на Шандакор! — Я хотел заставить ее понять. — Шандакор разрушен, безобразен и пуст. Это мертвый город, а ты — живая! Городов на свете много, а жизнь у тебя только одна!

Дуани продолжала смотреть на меня, но я не мог заглянуть ей в глаза. Она сказала:

— Все это мы знали, Джонросс.

— Дуани, ты только ребенок и рассуждаешь, как ребенок. Забудь о прошлом, думай о завтрашнем дне! Мы сможем пройти мимо варваров. Корин же смог. А потом…

— А потом ты останешься человеком — а я никогда им не буду.

Снизу, с темных пустых улиц, донесся плач. Я пытался удержать Дуани, но она выскользнула у меня из рук.

— Я даже рада, что ты человек… Ты никогда не поймешь, что ты наделал.

И она убежала вниз по лестнице — убежала прежде, чем я успел ее остановить.

Я спускался следом за ней, звеня своими цепями, вниз по бесконечным лестницам. Я выкрикивал ее имя, но изящная золотистая фигурка мелькала далеко впереди на темных пустых улицах — все дальше и дальше… Цепи волочились за мной по земле и мешали идти. Ночь поглотила ее.

Я остановился. Гнетущая тишина пустого города обрушилась на меня, и я испугался этого незнакомого мертвого Шандакора. Я звал Дуани и искал ее повсюду на темных разрушенных улицах. Теперь я понимаю, как долго я ее искал.

Потому что когда я нашел ее, она была уже вместе с остальными. Последние обитатели Шандакора, мужчины и женщины, молча шли, растянувшись длинной цепочкой по направлению к зданию с плоской крышей — очевидно, это и был Дом Сна. Женщины шли впереди.

Они шли умирать, и на их лицах больше не было гордости. Там была боль, боль и усталость, и они шли медленно, не глядя по сторонам, не желая смотреть на жалкие полуразрушенные улицы, которые я лишил славы и великолепия.

— Дуани! — закричал я и рванулся вперед, но она не обернулась и не покинула свое место в цепочке. Я увидел, что она плачет.

Рул обернулся ко мне с выражением усталого презрения на лице, и это было хуже самых страшных проклятий.

— К чему нам убивать тебя теперь?

— Но это я сделал все это! Я!

— Ты всего лишь человек.

Длинная очередь подвинулась еще немного, и маленькие ножки Дуани оказались на целый шаг ближе к последней двери. Рул поднял голову и взглянул на небо:

— До рассвета еще есть время. По крайней мере женщины будут избавлены от копий варваров.

— Позвольте мне пойти с ней!

Я попытался последовать за Дуани, найти себе место в их цепочке, и тогда поднялась рука Рула с оружием. А потом осталась только боль. Я лежал, как лежал когда-то Корин, а они молча уходили в свой Дом Сна.

Меня нашли варвары, когда пришли в город после восхода солнца, все еще не веря своим глазам. Думаю, они боялись меня. Скорее всего они сочли меня колдуном, который неизвестно как сумел уничтожить весь народ Шандакора.

Потому что они разбили мои цепи, залечили раны и даже дали мне потом ту единственную вещь из всей их добычи, которую я хотел получить, — фарфоровую головку молодой девушки.

Я сижу в своем Кресле в Университете, в том, которого я так жаждал, мое имя занесено в списки первооткрывателей. Я знаменит, меня уважают — меня, человека, уничтожившего величие целой расы!

Почему я не пошел за Дуани в Дом Сна? Я мог бы вползти туда! Я мог подтащить свое тело к двери. И, о Боже, как бы мне хотелось, чтобы я это сделал!

Я хотел бы умереть вместе с Шандакором.

Мюррей Лейнстер
КОЛОНИАЛЬНАЯ СЛУЖБА

Об авторе
© Перевод. Левин М. Б., 2001.

Мюррей Лейнстер — один из псевдонимов покойного Уильяма Фитцджеральда Дженкинса, писавшего также под именем Уилл Ф. Дженкинс и еще полудюжиной псевдонимов. Он усердно работал и в других жанрах, выдавая миллионы слов чтива, но сегодня мало что известно из его вещей, кроме написанных в жанре НФ под именем Мюррея Лейнсгера, и мало какие из его произведений, помимо научно-фантастических, привлекали внимание даже при его жизни. Но в качестве Мюррея Лейнсгера Дженкинс оказал на развитие научной фантастики очень глубокое влияние, и оно сказывается до сих пор.

Лейнстер опубликовал первый свой научно-фантастический рассказ в «Argosy» в 1919 году, публиковался потом в «Amazing» Хьюго Гернсбека в двадцатых и был одним из основных авторов эпохи «золотого века» журнала «Эстаундинг» Джона У. Кэмпбелла в сороковых и пятидесятых — в этом журнале появились почти все его лучшие произведения. Почти все романы Лейнстера датированы древними годами и давно забыты; он один из немногих, кто заработал себе имя рассказами. Почему-то романы ему не удавались и считались хуже его рассказов даже при его жизни, зато лучшие из рассказов остаются и сегодня свежими и современными. В своих рассказах Лейнстер открыл некоторые разновидности жанров, существующие и сейчас: например, считается, что он был основоположником Альтернативной Истории в рассказе «Объезды во времени» и автором одного из первых рассказов о Первом Контакте — знаменитый «Первый контакт». Оба эти рассказа сейчас являются примером наиболее глубокого проникновения в тему. Среди его самых знаменитых вещей числится и захватывающий, полный напряжения и действия рассказ, который предлагается читателю, — «Исследовательский отряд», принесший Лейнстеру его единственную премию «Хьюго» в 1956 году. Это произведение — образец того, как надо писать умные приключенческие рассказы о чужих мирах. Рассказ, который повлиял на бесчисленные романы и рассказы на ту же тему, если не прямо вдохновил их, не говоря уже о телепередачах и фильмах, созданных в последующие годы. Никто до Лейнстера не писал о земных исследователях, сражающихся на чужой враждебной планете, и я вот что скажу: за прошедшие сорок лет никто не написал об этом лучше Лейнстера.

Наверное, лучшим романом Лейнстера можно назвать «Плачущий астероид» — вещь выше среднего уровня его романов по воображению и в смысле возбуждения мысли читателя, с хорошо сделанной проработкой деталей. Среди других его романов можно назвать «Пираты Зана», «Забытая планета», «Греки приносят дары» и «Война со штучками». Рассказ «Исследовательский отряд» с другими рассказами о группе наблюдения вошел в один из лучших сборников Лейнстера «Колониальная служба». Серия «Медицинская служба», менее удачная, чем серия о группе наблюдения, но все же представляющая интерес, вошла в сборники «С.О.С с трех миров» и «Доктор для звезд»; есть также романы на эту тему — «Оружие-мутант» и «Этот мир — табу». Другие сборники рассказов — «Монстры и прочее в этом роде» и «Мюррей Лейнстер: Избранное».

Почти все книги Лейнстера уже давно не переиздаются, и их практически невозможно найти. Больше всего шансов, наверное, купить в каком-нибудь букинистическом магазине сборник Лейнстера «Избранное», изданный в 1978 году, но и это вряд ли. К счастью, сейчас издательство «НЕСФА-Пресс» выпускает большую ретроспективу «Первый контакт: Лучшее из Мюррея Лейнстера», где есть почти все его лучшие рассказы. Рекомендуем купить, пока еще есть возможность, потому что нигде больше его произведений не найти.

Уилл Дженкинс, человек с разнообразными способностями, скрытый за псевдонимом Мюррея Лейнстера, был не только писателем, но и изобретателем. Он изобрел, среди прочего, метод фронтальной проекции для создания фона в фильмах, и этот способ до сих пор используется в кинопромышленности под названием «Проектор Лейнстера». Во время Второй мировой войны он предложил способ маскировки кильватерного следа перископов подводных лодок, и этот метод спас жизнь тысячам подводников. Умер он в 1975 году.


Колониальная служба
Murray Leinster. «Exploration Team».
© Street & Smith Publications, Inc., 1956.
© Перевод. Овчинникова A., 2001.

I

Небесное тело неправильной формы двигалось по небу со скоростью воздушного экспресса, затемняя звезды на своем пути. Очевидно, это был заселенный астероид. Доналд Хайдженс проводил его равнодушным взглядом. Ему хватало забот с данными замеров влажности и температуры, которые он методически вводил в компьютер, — странное занятие для человека, с юридической точки зрения преступившего закон. Поскольку таковым был он, отсюда следовал вполне логический вывод, что вся его работа на Лорене тоже была преступлением. Но Хайдженс не считал свою работу чем-то странным, так же как не было ничего странного в комнате со стальными шторами и в огромном плешивом орле, дремавшем на трехдюймовом насесте.

Единственного помощника Хайдженса после схватки с «ночным бродягой» корабль «Кодиус Компани» увез туда, откуда тайком приходили все эти корабли. И теперь Доналд должен был трудиться за двоих. Забавно было сознавать, что он сейчас единственный человек на этой планете!

Единственный человек — но далеко не единственное здесь разумное живое существо.

Внизу в загоне похрапывали медведи. Ситка Пит тяжело поднялся и побрел к своей миске. Он с жадностью полакал охлажденную воду, а потом громко чихнул. Проснулся Сурду Чарли. Спустя некоторое время Доналд услышал рычание и возню.

— Потише там! — крикнул Хайдженс и снова углубился в работу.

Пока компьютер обрабатывал данные о климате, Доналд определил количество оставшихся запасов и принялся за отчет.

«Ситка Пит, — сообщал он, — по всей вероятности, разрешил проблему борьбы с отдельными экземплярами сфиксов. Он понял, что не имеет смысла душить их, так как когти не могут пробить даже верхний слой их шкуры. Сегодня Семпер оповестил нас, что стая этих мерзких тварей пронюхала дорогу на станцию. Ситка, спрятавшись с наветренной стороны, ожидал их прихода. Затем он сзади напал на сфикса и обрушил на его голову два страшных удара, сила которых была, вероятно, равна силе двух обрушившихся с большой высоты скал. Такой удар расплющил череп, как яйцо. Затем Ситка такими же мощными шлепками убил еще двух сфиксов. Сурду Чарли индифферентно наблюдал за схваткой, но когда проклятые чудовища набросились сзади на Ситку, поспешил ему на выручку. Я не мог стрелять, так как боялся попасть в медведей, но тут из медвежьего загона выскочила Фаро Нелл. Ее появление отвлекло внимание сфиксов и дало возможность Ситке еще раз применить свою новую технику боя. Поднявшись на задние лапы, он наносил свои ужасающие удары направо и налево. Битва закончилась быстро. Семпер все время с криком летал над дерущимися, но, как обычно, не присоединился к ним.

Примечание: Наджет пытался ввязаться в драку, но мать пинками отогнала его. Сурду и Ситка, как всегда, не обращали на него никакого внимания».

Снаружи доносились ночные звуки, среди которых можно было различить похожие на протяжные аккорды органа голоса поющих ящериц, хихиканье «ночных бродяг», звуки, напоминавшие удары молотка, а также скрип несмазанных дверей. Со всех сторон слышалось икание в разных тональностях. Это трещали крыльями крошечные существа, которые на Лорене заменяли земных насекомых.

Хайдженс продолжал: «Ситка еще долго хорохорился после окончания битвы. Он хотел показать Сурду Чарли свой новый способ драки. Он поднимал головы раненых и мертвых сфиксов и с двух сторон лапами наносил удары. Медведи страшно рычали, когда тащили трупы к мусоросжигательной печи. И мне показалось, что…»


Внезапно раздался сигнал прибытия, заставив Доналда оторваться от отчета. Семпер приоткрыл ледяной глаз, взглянул на хозяина и снова закрыл его. Снизу доносился спокойный глубокий храп медведей. «Ночной бродяга» пронзительно закричал в чаще. Икание, стук молотка, звуки органа… И — новый настойчивый сигнал прибытия, перекрывший все привычные ночные звуки.

Итак, какой-то корабль уловил сигнальный луч, о существовании которого могли знать только корабли «Кодиус Компани», и теперь сообщал о том, что приземляется. Но Хайдженс знал, что сейчас в этой звездной системе никаких кораблей быть не должно.

Лорен — единственная обитаемая планета у Нерри, звезды класса Солнца, и официально она считалась «непригодной для жизни людей из-за населявшей ее вредоносной фауны». Так со свойственной ему безапелляционностью и дубоватой прямотой формулировок заключил Колониальный Надзор, ставя вето на колонизацию Лорена. Под «вредоносной фауной» имелись в виду, конечно же, в первую очередь сфиксы. Заселение Лорена было категорически запрещено три года тому назад, и, основывая здесь экспериментальную станцию, «Кодиус Компани» грубо нарушала закон. Едва ли существовало более тяжкое преступление, чем самовольный захват планеты, запрещенной для колонизации всемогущим Колониальным Надзором.

Тревожный звук прозвучал в третий раз.

Хайдженс громко выругался, протянул было руку, чтобы выключить световой сигнал, но тут же понял, что это бесполезно. Локатор неизвестного судна-уже зафиксировал его расположение на карте. И теперь корабль сможет отыскать это место и днем, и ночью и преспокойно сюда опуститься.

— Дьявол!

Не двигаясь, Доналд молча слушал настойчивую трель сигналов. Наконец голос, искаженный расстоянием, отчетливо произнес:

— Вызываю Землю! «Одиссей», корабль компании «Крит Лайн», вызывает Землю! К вам спускается один пассажир в посадочном челноке. Включите опознавательные огни!

Хайдженс чуть не саданул кулаком по динамику, из которого слышался голос. Единственный корабль, для которого он с радостью включил бы огни, был корабль «Кодиус Компани». Колониальная Служба была здесь самым нежеланным гостем — потому что ее люди наверняка уничтожат и колонию, и Ситку, и Сурду, и даже маленького Надже-та, а его самого привлекут к суду за незаконную колонизацию планеты.

Правда, «Крит Лайн» — торговая компания… Но Хайдженс не особенно обольщался на этот счет: чиновникам Колониального Надзора нередко приходилось пользоваться и торговыми, и пассажирскими кораблями, если по каким-то причинам эти суда могли доставить их на нужную планету быстрее, чем корабль с изображением дурацкой пальмы на борту — эмблемы Колониального Надзора.

Доналд обреченно включил огни На посадочной площадке, увидел, как ярко осветилось поле, и принялся за обычное для всех застигнутых на месте преступления дело — лихорадочное уничтожение улик. Он вложил все диски и прочие материалы в специальный сейф, стер с винчестера записи, свидетельствующие о том, что «Кодиус Компани» поддерживала станцию на Лорене, и полностью уничтожил контрольные программы.

Теперь оставалось только найти кнопку на незаметной дверце в стене и, выбрав код, превратить в прах содержимое сейфа, но он никак не решался это сделать. Если бы твердо знать, что корабль принадлежит Колониальной Службе, он без колебания нажал бы кнопку и обрек себя на долгие годы тюремного заключения. Но торговый корабль «Крит Лайн», чем бы ни объяснялось его появление в этой системе, не был опасен Для Хайдженса.

В конце концов Доналд решился.

Он отошел от сейфа, взял бластер, спустился вниз, где находился медвежий загон, и нажал кнопку выключателя. Звери, разбуженные ярким светом, удивленно посмотрели на него.

Ситка Пит сел и смешно замигал. Сурду Чарли лежал на спине, задрав вверх все четыре лапы, — так было спать значительно прохладней. Он с шумом перекувырнулся и засопел в знак дружеского расположения к Хайдженсу.

Фаро Нелл проковыляла к дверям своей отдельной клетушки, сделанной специально для того, чтобы Наджет не путался под ногами и не раздражал взрослых медведей.

Хайдженс, единственный человек на этой планете, осматривал своих четвероногих подопечных — основную рабочую и боевую силу. Все они были видоизмененными потомками Чемпиона Кодьяка, в честь которого называлась компания. Ситка Пит, самый большой самец, весил двадцать две сотни фунтов, Сурду Чарли — почти столько же, а Фаро Нелл, в которой удивительно сочетались страшная свирепость с материнской добротой, достигала восемнадцати сотен фунтов. И даже в маленьком резвом медвежонке Наджете, высунувшем любопытную мордочку из-за мохнатого бока матери, было уже не меньше шестисот фунтов.

Звери выжидающе смотрели на Хайдженса. Они хорошо знали, что означало, когда на плече у хозяина сидел Семпер.

— Пошли! — скомандовал Хайдженс. — Уже темно. К нам пожаловал гость, и, боюсь, у нас будут из-за него неприятности.


Он снял запоры с наружной двери загона. Ситка Пит неуклюже проковылял через нее, Сурду вперевалочку последовал за товарищем.

Судя по поведению медведей, снаружи все было спокойно. Ситка встал на задние лапы и потянул носом воздух. Сурду, переваливаясь с боку на бок, подошел к нему и тоже стал нюхать. Последней вышла Фаро Нелл и предостерегающе зарычала на Наджета, сунувшегося к Сурду.

Доналд стоял в дверях, держа наготове бластер и поправляя ружье за плечами. Он чувствовал себя неловко из-за того, что отправил вперед медведей. Но им нужно было пройти через две чащи, а уже наступила ночь. Звери прекрасно чуяли опасность, далеко превосходя человека обонянием и зоркостью.

Огни, зажженные на широкой тропинке, ведущей к посадочному полю, освещали таинственным голубым светом все вокруг — ажурные арки гигантских папоротников, стройные колонны деревьев над ними, причудливые ветви стрельчатых кустов. Листва четко выделялась на фоне черного неба.

— Вперед! — скомандовал Хайдженс, махнув рукой. — Хоп!

Он с силой захлопнул дверь загона, и процессия двинулась к посадочному полю через полосу освещенного леса. Два гигантских кодьяка ковыляли впереди. Ситка крадучись шел по дорожке, за ним, переваливаясь из стороны в сторону, брел Сурду Чарли. Хайдженс шел следом, настороженно вслушиваясь в темноту, а Фаро Нелл с Наджетом замыкали шествие.

Они составляли великолепный боевой отряд, хорошо приспособленный для передвижения по этой полной опасности чаще. Ситка и Чарли всегда были в авангарде. Фаро Нелл защищала тыл. Наджет шел рядом с матерью. Он требовал постоянной заботы, поэтому медведица постоянно была начеку. Разумеется, Хайдженс являлся главной ударной силой: разрывные пули ружья могли поражать даже сфиксов, а светящийся конус фонаря, укрепленного на длинном дуле, который включался, как только стрелок дотрагивался до спускового крючка, хорошо освещал цель. Это было совсем не похоже на обычное плазменное, оружие, но обитатели Лорена тоже ничем не напоминали обыкновенных земных зверей. Например, «ночные бродяги» боялись света. И в то же время могли напасть в состоянии истерии, которое вызывалось у них слишком уж ярким освещением…

Хайдженс быстро шел к посадочной площадке, желая как можно скорее прояснить ситуацию.

У «Кодиус Компани» имелись серьезные причины, побудившие фирму создать эту станцию, но вся работа по ее оборудованию была проделана в полнейшей тайне. И если незваный гость окажется чиновником Колониального Надзора, Хайдженс должен будет успеть вернуться и уничтожить содержимое сейфа, чтобы спасти тех, кто прислал его сюда.

Пробираясь сквозь освещенную чащу, Доналд слышал отдаленный рев двигателей. По мере того как они приближались к ракетодрому, шум, создаваемый посадочным челноком, становился все громче. Два огромных кодьяка всем своим видом выражали беспокойство.

Наконец отряд вышел к краю залитого слепящим светом поля. Мощные лучи косо уходили вверх, так чтобы приборы корабля могли легко установить место посадки. Старое доброе посадочное поле, давным-давно уже не применяющееся на большинстве обжитых планет — с тех пор как повсюду были внедрены посадочные ловушки, эти мощные сооружения, которые с необычайной легкостью и осторожностью поднимали и спускали звездолеты. Но когда-то такие примитивные посадочные поля верно служили пионерам космоса.

Сейчас эти допотопные площадки еще можно было встретить либо на планетах, где велись исследовательские работы (чаще всего по бактериологии или экологии), либо в только что основанных колониях, еще не успевших построить типовой ракетодром. Однако спускаться на подобные площадки могли либо легкие посадочные челноки, либо корабли, оборудованные специальными двигателями… Такими, как у некоторых кораблей «Кодиус Компани», но отнюдь не у большинства торговых, грузовых и пассажирских кораблей, снующих взад-вперед по освоенной человеком части Вселенной.

Ночные обитатели Лорена уже успели слететься на свет, как мошкара на Земле. Их было бесчисленное множество, всевозможного типа и размера — от белых маленьких ночных мошек и многокрылых летающих червей до непрерывно вращающихся, довольно больших тварей, которые могли бы сойти за ощипанных летающих обезьян. Все они жужжали, плясали и описывали в воздухе сумасшедшие круги. Их было так много, что они почти полностью закрыли небо над площадкой. Взглянув наверх, Хайдженс сквозь завесу из крыльев и тел не сразу увидел ракетобот.

* * *

Светящаяся точка тем временем увеличилась до размеров большой звезды, затем до размеров очень яркой луны и, наконец, превратилась в безжалостно слепящий шар. Хайдженс отвернулся. Тяжелый неуклюжий Ситка Пит благоразумно последовал примеру хозяина и стал смотреть на темную чащу. Сурду, казалось, не замечал все усиливающегося глухого рева ракеты. Он все время осторожно нюхал воздух. Фаро Нелл, прижав голову Наджета огромной лапой, старательно вылизывала его перед приходом гостей. Наджет дергался, как капризный ребенок.

Рев перешел в чудовищные громовые раскаты. С посадочной площадки потянуло горячим ветром. Ракетная лодка метнулась вниз, ее пламя пробило брешь в стене летающих существ. Затем все покрылось облаком пыли, середина поля ярко вспыхнула, что-то быстро скользнуло в огонь, примяло его и прочно утвердилось в нем.

И когда пламя исчезло, Хайдженс увидел челнок. Он покоился на хвосте, устремив нос вверх.

Наступила мертвая тишина, затем постепенно стали возвращаться ночные звуки.

Боковая дверца в корпусе лодки открылась, оттуда показался трап, по которому достаточно ловко сбежал человек с небольшим саквояжем в руке. Нежданный гость направился к краю расчищенной посадочной площадки, затем повернулся и махнул рукой кому-то в челноке.

Трап тут же исчез внутри ракетобота. Из-под хвостового оперения вырвалось пламя, за ним столбы удушливой пыли, и под невыносимый гулкий рев челнок взвился над посадочным полем. Вскоре маленькая светящаяся точка в небе Уходила все дальше и дальше на восток, где ее ждал корабль.

Из чащи снова неслась какофония самых разных звуков — жизнь на Лорене протекала независимо от людских дел, — и под всхлипывания, вскрики и скрип ночных существ человек с саквояжем в руках удивленно оглядывался вокруг.

Его удивление сменилось явным испугом, когда от кромки поля к нему медленно двинулась группа встречающих.

Как всегда, Сурду и Ситка шли впереди, за ними двигался Хайдженс, а Фаро Нелл плелась по пятам за хозяином, не спуская заботливого материнского ока со своего сына.


Человек на площадке оторопело смотрел на этот парад. Не очень-то приятно ночью на незнакомой планете вдруг очутиться лицом к лицу с семейством гигантских медведей. Одинокая фигура Хайдженса совсем затерялась среди компании его друзей.

Прибывший невольно отшатнулся, когда Сурду и Ситка приблизились к нему вплотную.

— Привет! Не бойтесь медведей. Это мои друзья, — поспешил прояснить ситуацию Хайдженс.

Ситка осторожно обнюхал приезжего с ног до головы. Запах был вполне удовлетворительный, знакомый запах человека. Затем медведь грузно опустился прямо в грязь, не спуская дружелюбного взгляда с незнакомца. Сурду усиленно обнюхивал край площадки.

Хайдженс завидовал деловитому спокойствию своих медведей. Перед ним стоял офицер Колониальной Службы (причем, судя по знакам отличия на форме, — не из низших чинов). Что ж, его худшие опасения подтвердились.

Так что теперь он смотрел на незнакомца едва ли не в большем замешательстве, чем тот на него, и не мог решить, каков должен быть его следующий шаг.

Незнакомец первым оправился от шока.

— Н-ну, — слегка дрожащим голосом произнес он, — и где же ваши роботы? Какого черта здесь делают эти медведи? И почему вы перенесли станцию?

Ситка, уловив недовольство в голосе незнакомца, заворчал на очень низких, почти неслышных тонах. Офицер Колониальной Службы смолк.

— П-простите, — наконец сказал он, пытаясь отодвинуться от зверя. — Кажется, я забыл представиться? Меня зовут Дэниэл Бордман. Я прибыл сюда, чтобы составить отчет о вашей колонии.

— О какой колонии?

Оказавшись на безопасном расстоянии от Ситки, Бордман натолкнулся на Сурду и нервно подскочил.

— Как «о какой»? Робот-Пункт на Лорене…

Он бросил рассеянный взгляд по сторонам и снова уставился на Хайдженса.

— Только не говорите мне, что идиот шкипер доставил меня не на ту планету! Это ведь Лорен, правда? Лорен в системе Нерри? Но где же тогда ваши роботы? По плану колонизации вы уже давно должны были закончить возведение посадочной ловушки. А вместо ловушки я вижу здесь какое-то допотопное посадочное поле, на которое мне пришлось опускаться в челноке… Что здесь происходит, в конце концов? И… на кой дьявол здесь эти звери?

Доналд усмехнулся.

Несмотря на отчаянность ситуации, оторопелые вопросы чиновника Надзора начали его забавлять. Но все же он решил не отказывать бедняге в разъяснениях — что толку водить этого типа за нос!

— Вы находитесь, — сказал Хайдженс вежливо, — в нелегальном, незаконном поселении и, следовательно, разговариваете с преступником. А эти звери — мои сообщники. Зря вы так быстро отпустили челнок, не попытавшись сначала разобраться в положении дел на этой планете… И теперь вам придется воспользоваться нашим гостеприимством.

Во взгляде офицера Надзора возмущение и недоверие смешалось с крайним изумлением. Впрочем, испуга в этом взгляде не было — пока. Значит, надо сделать так, чтобы он там появился.

— Если хотите, то можете отклонить мое предложение и обосноваться на этом поле, но я ручаюсь, что вне стен моего жилища вы не доживете до утра, — с неким садистским удовольствием сообщил Доналд.

Вместе со вполне понятным страхом на лице непрошеного визитера отобразилось и возмущение — причем возмущения было куда больше, чем страха.

«А этот человек, хоть и не может похвалиться косой саженью в плечах, не из самых трусливых», — подумал Хайдженс и уже мягче сказал:

— Пойдемте на станцию, Бордман. Там мы сможем спокойно обо всем поговорить, и у меня будет время обдумать, что делать дальше… Честно говоря, у меня есть все основания вас убить. — Последняя фраза вырвалась у него не из желания вконец запугать незваного гостя, а от полной безысходности ситуации.

Звери почувствовали замешательство своего хозяина. Ситка и Сурду бок о бок встали справа от Хайдженса, Фаро Нелл поднялась на задние лапы слева от него.

Только Наджет не чувствовал напряженности момента. Он был еще ребенок и поэтому настроен весьма дружелюбно. Наджет давно уже рвался к новому человеку и теперь, когда мать отвлеклась, получил долгожданную возможность познакомиться. Мелкими шажками он стал приближаться к гостю, застенчиво ворча, и вдруг чихнул от смущения. Мать одним прыжком очутилась рядом и отвесила ему шлепка. Наджет отчаянно завизжал. Визг маленького кодьяка весом в шестьсот фунтов звучал весьма внушительно.

Бордман быстро попятился, но как только Наджет умолк, решительно шагнул вперед.

— Думаю, нам и вправду лучше всего беседовать не здесь. Но предупреждаю заранее: если это нелегальная колония, вы будете арестованы. Учтите — все, что бы вы ни говорили, может быть использовано против вас.

Доналд широко ухмыльнулся.

— Спасибо за предупреждение. А теперь держитесь поближе ко мне, если хотите прибыть на станцию живым. Я бы поручил Сурду тащить ваш саквояж, он любит носить вещи, но боюсь, что в дороге ему могут понадобиться зубы. До станции почти что миля.

И он повернулся к медведям со словами:

— Ну, пошли. На станцию! Хоп!

Ситка Пит послушно занял свое обычное место впереди, за ним с ворчанием последовал Сурду. Хайдженс и Бордман шли бок о бок перед Фаро Нелл и Наджетом: только так на Лорене можно было пробираться по лесу в полумиле от укрепленного жилища. На пути они столкнулись с «ночным бродягой», яркий свет посадочной площадки привел его в состояние безумия. «Бродяга» с диким смехом стремительно понесся через чащу, и Сурду ударом лапы свалил его на землю в десяти ярдах от Хайдженса. Наджет ощерился при виде мертвого зверя. Он даже сделал вид, что собирается напасть, но мать отогнала его.

Лицо у Бордмана было отчаянно бледным даже в мертвенных лучах подсветки лесной дороги.

II

Из загона долго доносились шум и возня, наконец звери успокоились.

Хайдженс ввел гостя в жилую комнату, и Бордман вздрогнул при виде орла, который холодно посмотрел на разбудивших его людей.

— Не пугайтесь. Это Семпер, — представил своего приятеля Доналд. — Семпер Тираннис. Он тоже житель Лорена. Но он не ведет ночной образ жизни и поэтому не вылетел вас приветствовать.

Бордман, приоткрыв рот, смотрел на огромную птицу, сидящую на насесте.

— Орел? — наконец переспросил он. — То медведи, видоизмененные, если вам верить, но все же медведи, а теперь еще и орел! Да, тут собран неплохой зверинец… И вы утверждаете, что это ваш боевой отряд?!

— Медведи к тому же еще и вьючные животные, — сообщил Хайдженс. — Они могут тащить на себе до сотни фунтов и при этом не терять своих боевых качеств. И питание Для них не проблема. Они кормятся в чаще. Не сфиксами, конечно. Такую тварь есть невозможно.

Достав бутылку и стаканы, он гостеприимно пригласил Бордмана к столу. Тот поставил свой саквояж на пол и взял стакан.

— Интересно, — спросил он так, как будто это единственное, что требовало объяснений, — почему у орла такое странное имя — Семпер Тираннис? Я еще могу понять такие имена, как Ситка Пит или Сурду Чарли. Очевидно, они названы в честь родных мест их предков.

— Семпер — летающий разведчик, — ответил Хайдженс. — Я научил его разыскивать сфиксов и вовремя извещать об их приближении. Во время полета он несет на себе крошечный телепередатчик. Пользы от него много, но все же ему далеко до медведей.

Бордман сел и отпил из стакана.

— Любопытно… очень любопытно, — сказал он, задумчиво глядя на Семпера. — Значит, это — нелегальное поселение. А я — офицер Колониальной Службы. Мое дело составить отчет о ходе работ согласно плану, но в данной ситуации я обязан вас арестовать. Вы, кажется, говорили о том, что собираетесь прикончить меня? Скормить меня вашим медведям?

Хайдженс посмотрел на чиновника ледяным взглядом Семпера Тираннис:

— Я буду рад, если вы найдете какой-нибудь другой выход, Бордман. Я попал в очень скверную историю, если учесть тяжесть наказания за незаконную колонизацию… Самое логичное — убить вас, вы согласны?

— Пожалуй, в чем-то вы правы, — медленно проговорил Бордман. — Но если уж вы так со мной откровенны, могу признаться в ответ, что дуло моего бластера направлено из кармана прямо на вас.

Доналд пожал плечами.

— Вы же понимаете, что мои четвероногие сообщники явятся сюда раньше ваших друзей из Надзора. Клетки не смогут надолго их удержать. И, боюсь, вы окажетесь в незавидном положении, если они застанут вас сидящим верхом на моем трупе.

Бордман кивнул:

— Тоже верно. Очень может быть, что ваши мохнатые земляки не оставят от меня ни кусочка. А вы, как я вижу, не из тех, кто теряется, даже когда на вас направлен бластер. Но, с другой стороны, вы легко могли меня убить, когда ушел ракетобот. Я тогда ни о чем не подозревал. Почему вы этого не сделали?

Хайдженс закусил губу.

Он не сделал этого потому, что еще ни разу в жизни не убивал людей — даже чиновников ненавистного Колониального Надзора. Мысль об убийстве отчаянно претила ему. Доналд наверняка не способен был убить ни в чем не повинного человека даже ради спасения собственной свободы… Но сейчас речь шла не только о свободе, но и о жизни его четвероногих друзей, безмятежно похрапывавших там, внизу; и еще об очень важных вещах, куда более важных, чем его свобода и даже жизнь! И Хайдженс до сих пор не мог решить, как ему следует поступить в этой отчаянной ситуации.

— Знаете, — заметил Бордман, — часто секрет хороших отношений между людьми кроется в том, что ссоры откладываются на потом. Давайте отложим пока обсуждение вопроса, кто кого убьет. Говорю вам честно, я собираюсь при первой же возможности отправить вас в тюрьму. Незаконная колонизация — скверная штука. Но вы, как я понимаю, тоже не собираетесь сидеть сложа руки, и на вашем Месте я, очевидно, поступил бы точно так же. А сейчас я предлагаю заключить временное перемирие.

Хайдженс молчал.

— Ладно, тогда беру это на себя, — сказал Бордман. — Итак… — Он вытащил руку из кармана и положил на стол бластер, затем вопросительно посмотрел на Хайдженса.

— Лучше держите его при себе, — буркнул тот. — Лорен — не то место, где человек может жить без оружия… Хотите есть? — после паузы поинтересовался гостеприимный хозяин.

— Не откажусь! — Бордман впервые улыбнулся, и, хотя Хайдженс был вправе ждать от этого человека всяческих неприятностей, его улыбка неожиданно понравилась ему.


Бордман молча наблюдал за приготовлением нехитрого ужина. Хайдженс был на добрую голову выше его, Бордмана, но при этом очень худ и жилист, а его порывистые движения были движениями человека, чья жизнь зачастую зависит от его молниеносной реакции. На загорелом лице ярко блестели светло-голубые глаза, в которых достоинство сочеталось со спокойным юмором — так, должно быть, выглядели пионеры, осваивавшие когда-то просторы американских прерий на старушке Земле…

Черт возьми, несмотря на то что Хайдженс был преступником, которого следовало немедленно арестовать и судить, он вызывал невольную симпатию. Дэниэл то и дело напоминал себе, что этот голубоглазый верзила, деловито накрывающий на стол, — самый злостный нарушитель закона, с каким ему приходилось иметь дело за свою более чем десятилетнюю службу в Колониальном Надзоре!

Бордман дождался, пока Доналд разложит еду по тарелкам и займет свое место за столом, и тогда осторожно спросил:

— Но все-таки, что же произошло со здешней законной колонией? Разрешение на колонизацию было дано Надзором восемнадцать месяцев назад. Здесь высадили колонистов со всем необходимым оборудованием и запасами продовольствия. С тех пор на Лорене побывало четыре корабля. На планете сейчас должно находиться несколько тысяч управляемых людьми роботов, готовящих все необходимое к прилету основной части колонистов. К этому времени полагалось очистить и занять сотни квадратных миль леса, построить посадочную ловушку — а я не заметил даже сигнального маяка, указывающего место посадки. С высоты совсем не видно вырубленных участков. Корабль «Крит Лайн» находился на орбите целых три дня в поисках места, куда мог бы спустить меня. Представляете, в каком бешенстве был шкипер! Ваш сигнальный луч — мы засекли его совершенно случайно. Так что же все-таки произошло?

Хайдженс молча жевал.

— Лорен — большая планета, — наконец задумчиво произнес он. — На ней могут быть сотни колоний, которые ничего не знают о существовании друг друга. Честно говоря, до вашего прибытия я был уверен, что я — единственный человек, кто ступал по этой земле. Но если все действительно обстоит так, как вы сказали, легко можно догадаться о том, что случилось с роботами. Подозреваю, что они столкнулись со сфиксами.

Бордман застыл с вилкой в руке.

— Я много читал об этой планете, когда готовился к докладу, — проговорил он. — Сфиксы — это наихудшие представители местной фауны, очень свирепые, холоднокровные плотоядные с особыми генами, слегка похожими на гены нашей ящерицы. Охотятся всегда стаями. Вес взрослого экземпляра от семи до восьми сотен фунтов. Очень многочисленны и смертельно опасны. Именно поэтому людям когда-то была запрещена колонизация Лорена. А потом было решено сначала заселить эту планету роботами, в задачу которых входило сделать ее пригодной для жизни людей. Роботы могут существовать здесь, так как они машины. А какое животное станет нападать на машину?

— А какие машины могут напасть на животных? — пожал плечами Хайдженс. — Сфиксы, разумеется, не станут беспокоить роботов, но разве роботы могут справиться со сфиксами?

Бордман кивнул:

— Я согласен с вами — невозможно создать охотящегося робота. Машина может различать цель, может воспринимать угрозу, но принимать самостоятельные решения она не может. Вот почему людям не угрожает опасность бунта роботов: они просто не способны на действия без предварительных указаний. Но эта колония была запланирована с полным учетом возможностей именно роботов! Когда участок очистили, его обнесли электрическим забором, который зажарил бы любого сфикса, если бы тот попытался перелезть через него.

Хайдженс молча резал мясо. После небольшой паузы он сказал:

— Высадка колонистов происходила зимой. Думаю, это было именно так, судя по тому, что колония некоторое время еще продержалась. И ручаюсь, что последний корабль был здесь до весеннего таяния снегов. Год здесь длится восемнадцать месяцев, как вам известно.

Бордман опять кивнул:

— Да. Высадка была зимой. А последний звездолет опустился до наступления весны. Идея состояла в том, чтобы открыть рудники, очистить поля и обнести все электрической изгородью до возвращения сфиксов из тропиков. Как я понимаю, они там зимуют?

— А вы видели когда-нибудь сфиксов? — осведомился Хайдженс, но тут же добавил: — Нет, конечно, вы не могли их видеть. Если взять ядовитую кобру, скрестить ее с дикой кошкой, выкрасить в рыжий и синий цвета и еще наделить ее водобоязнью и маниакальной жаждой убийства, то вы получите сфикса, но сфикса как индивида. Гораздо более страшная вещь — стая сфиксов. Кстати, они прекрасно лазают по деревьям, никакой забор их не остановит.

— А электрическая изгородь! Через нее никто не сможет перелезть!

— Ни одно животное — кроме сфикса. Но сфиксы — это особая категория. Запах мертвого сфикса заставляет целое стадо метаться с налитыми кровью глазами в поисках его убийцы. Оставьте труп сфикса на шесть часов, и вокруг него соберутся десятки его сородичей. А если вы оставите его на два дня, то их будут сотни. Они будут выть над трупом, а потом…

Дэниэл отложил вилку, чувствуя, что ему больше не хочется есть.

Зато Хайдженс с аппетитом жевал, а затем продолжил:

— Легко можно себе представить, что произошло с колонией. За зиму роботы очистили участок для лагеря и сделали электрический забор. Затем настала весна, и вернулись сфиксы. Вдобавок к своим прочим качествам они чертовски любопытны. Сомнительно, чтобы сфикс мог пройти мимо забора и не влезть на него для того, чтобы поглядеть, что за ним делается. Его убило током. Запах трупа привлек других сфиксов, разъяренных смертью собрата. Некоторые из них, конечно, попытались влезть на изгородь и погибли. И снова на запах мертвечины сбежались новые сфиксы, и в конце концов забор рухнул под тяжестью висящих на нем тел, а может быть, из трупов получилось нечто вроде моста, по которому орда обезумевших чудовищ обрушилась на лагерь и с визгом кинулась на поиски жертв. Очевидно, их было немало.

Бордман отодвинул свою тарелку. Он был очень бледен.

Доналд молча окончил ужин, поднялся и положил тарелки в мойку. Через минуту чистые тарелки были убраны в шкаф.

— Умиляюсь последовательности Колониального Надзора, — ядовито заметил он. — Сначала вы решаете, что планета непригодна для жизни, потом меняете свое решение — и с самоуверенностью идиотов посылаете несколько десятков человек на верную смерть. Нельзя ли посмотреть ваши материалы по этой колонии? Мне интересно, какого типа поселение было у этих роботов.


Дэниэл без колебания открыл свой саквояж и дал Хайдженсу несколько дисков. Это были подробно разработанные планы и описание необходимого оборудования для колонии роботов, начиная от строительного материала и сырья и кончая организацией управленческого аппарата колонией. Но Доналд искал что-то другое. Наконец он нашел нужную информацию и долго вчитывался в текст на экране дисплея.

— Роботы, роботы, — ворчал он. — Почему вы не держите их там, где они на месте, в больших городах для грязных работ? Еще их можно использовать на безатмосферных планетах, где все заранее известно и не может произойти ничего неожиданного. Роботы не годятся для освоения новых, кишащих враждебной жизнью планет. Уж вам ли это не знать — хваленому Колониальному Надзору!

Бордман молчал. Он все еще был смертельно бледен.

— Подумать только! — с убийственным сарказмом продолжал Хайдженс. — Защита колонистов целиком зависела от машин! Да если человек поживет подольше в обществе роботов, мир покажется ему таким же ограниченным, как эти автоматы. Вот подробный план по устройству управляемой защиты. — Он грубо выругался. — Самодовольные, безмозглые идиоты!

— Роботы не так уж плохи. — Бордман решился на дискуссию. — Мы не могли бы без них создать цивилизацию… Нынешнюю цивилизацию, я имею в виду.

— Я тоже имею всех вас в виду — вас, тупых чинуш из Колониального Надзора! — грубо прервал его Хайдженс: очевидно, информация, с которой он знакомился, все больше разъяряла его. — Вы высадили дюжину людей и пятьдесят роботов, которые должны были начать строительство. В следующей партии их было уже не менее пятнадцати тысяч. И держу пари, что потом корабли привезли бы еще!

— Так все и было, — пробормотал Дэниэл.

Он все еще находился в таком шоке, что ругательства Хайдженса не задевали его.

— Чертовы машины! — рявкнул Хайдженс. — Да, вы создали неплохую могилу для тех, кого заслали на Лорен. Отличную, обнесенную током могилу! А вместо надгробных памятников там будут стоять ваши любимые хваленые безмозглые роботы! Чертовы механические куклы, как я их ненавижу! Должно быть, такие же чувства испытывали древние к своим рабам. Они заставляли их делать работу, которую мог сделать для себя каждый человек, но считал это ниже своего достоинства, — самую унизительную работу! И в конце концов оказывались в зависимости от них…

— Ваши взгляды вполне аристократичны, — тихо возразил Бордман. — Но, насколько я понимаю, именно роботы чистят медвежий загон.

— Нет, — отрезал Хайдженс. — Это делаю я. Медведи — мои друзья, они дерутся за меня, часто рискуя при этом жизнью. Ни один робот не вычистит хорошо их помещение.

Он долго хмуро молчал, вслушиваясь в ночной концерт за стеной — теперь многоголосицу дополнял почти правдоподобный визг ржавого насоса.

— У вас есть здесь записи о рудных разработках? — наконец спросил он, снова поворачиваясь к экрану. — Если у них были открытые шахты, то не о чем и говорить. Но если они вырыли туннель и оттуда наблюдали за роботами, есть надежда, что хоть кто-то из людей мог уцелеть…

— К черту! — встряхнувшись, вдруг резко прервал его Бордман. — Я — инспектор Колониальной Службы и уже говорил вам, что мой долг — отправить вас в тюрьму. Вы рисковали жизнью миллионов людей, поддерживая бескарантинный контакт с незаконно заселенной планетой. И даже если бы вы спасли кого-нибудь из колонистов, это не облегчило бы, а только ухудшило ваше положение. Тогда появились бы весьма нежелательные свидетели вашего пребывания здесь…

Дэниэлу не нравилось то, что он говорит, но он не мог остановиться — напряжение, не отпускавшее его с момента высадки на планету, напряжение, достигшее апогея при известии о страшной судьбе колонии на Лорене, разряжалось теперь в этих бессмысленно-угрожающих фразах. Но Хайдженс как будто не слышал его, продолжая сосредоточенно искать нужную информацию. Вдруг он замер и пробормотал:

— Они проложили туннель.

Затем громко добавил:

— А о свидетелях я буду думать, когда для этого придет время.


Он открыл дверцу шкафа и достал ящик, наполненный всякой всячиной. Там был целый набор проволоки, болтов, шурупов, разных винтиков — вещей, необходимых в хозяйстве человека, который считает себя единственным жителем Солнечной системы, своего рода Робинзоном Крузо этой планеты.

— Что это вы собираетесь делать? — спросил пристально наблюдавший за его действиями Бордман.

— Попытаюсь узнать, остался ли кто-нибудь из колонистов в живых. Я сделал бы это и раньше, если бы знал о существовании колонии. Пока я не могу доказать, что они погибли, я буду исходить из того, что кто-то там еще жив. До колонии полторы недели пути. Странно, что мы оказались так близко друг от друга. — Он деловито отбирал нужные ему инструменты.

Бордман молча наблюдал за этими сборами, но когда Доналд принялся возиться с каким-то диковинным электронным аппаратом, не выдержал и спросил:

— Что это за штуковина? Зачем она нужна?

— Вы когда-нибудь думали о том, что такое поиски потерпевших аварию? — спросил Хайдженс, не оборачиваясь. — Есть планеты, площадь которых составляет миллионы квадратных миль. Вам известно, что корабль приземлился, но нет никаких сведений, где он находится. Вы считаете, что у тех, кто уцелел, есть запас горючего, так как без него не может долго существовать ни один цивилизованный человек с тех пор, как он научился обрабатывать металл. Для светового сигнала нужны очень точные вычисления и инструменты. Смастерить их самим невозможно. Так что, по-вашему, будет делать потерпевший аварию цивилизованный человек, чтобы спасательный корабль отыскал его на клочке земли в одну квадратную милю?

Бордман молча развел руками.

— Человек начнет с того, что вернется к первобытному состоянию, — наставительным тоном сказал Хайдженс, — он будет жарить мясо на костре, как и его далекие предки. Он наладит очень примитивную сигнализацию. Без станков и специальных приборов больше ничего сделать нельзя. Потерпевший аварию должен наполнить эфир сигналами, чтобы его услышали люди, отправившиеся на поиски. Вы согласны со мной, Бордман? Он сделает искровой передатчик и настроит его на выход самых коротких волн, какие только ему удастся получить, примерно от пяти до пятидесяти метров. Некоторые сигналы облетят вокруг всей планеты под ионосферой, и любой корабль, проходящий ниже ионосферы, примет их, зафиксирует место, откуда они исходят, и направит путь прямо туда, где потерпевший аварию в Самодельном гамаке посасывает жидкость, которую ему удалось извлечь из местных растений. Эта, как вы выразились, «штуковина» принимает только короткие волны. Я могу поменять тут несколько деталей, чтобы настроить ее на более длинные. И если в эфире есть сигналы бедствия, то мы их услышим. Но не думаю, что они есть.

Он продолжал работать, а Дэниэл в смятении наблюдал за ним.

Внизу раздавался равномерный храп Сурду Чарли и сонное ворчание Ситки. Ему, очевидно, приснился сфикс. Семпер с шумом встряхнулся, встопорщив перья, сунул голову под гигантское крыло и снова заснул. Звуки из чащи проникали даже сквозь стальные шторы. Бордман сердито сказал:

— Послушайте, Хайдженс! У вас есть все основания меня убить. Но, очевидно, вы не намерены так поступать. Вам было бы выгоднее оставить в покое эту колонию роботов, а вы собираетесь помочь попавшим в беду людям. И все-таки вы преступник! Я в этом уверен, так как именно с таких планет, как Лорен, были завезены опасные бактерии, и это стоило жизни миллионам людей. Но все-таки вы — подобные вам — продолжаете рисковать. Для чего вы это делаете? Для чего вы совершаете поступки, которые могут стать причиной гибели многих людей?

Доналд усмехнулся:

— Не могу ответить за всех подобных преступников, но что касается моего Ужасного Преступления, то не следует считать, будто не было принято никаких санитарных и карантинных мер предосторожности. Все было сделано по всем правилам. Что же касается остального… А, вы все равно не поймете!

— Да, я не понимаю. Но это еще не доказывает, что я не могу понять. Скажите все-таки, почему вы пошли на преступление?

Хайдженс осторожно вынул маленький электронный блок и начал ввинчивать новый, значительно большей мощности.

— Я преступник потому, что эта роль меня вполне устраивает. Каждый старается вести себя согласно своим представлениям о себе самом, правда, далеко не каждому это удается. Вот вы — порядочный гражданин, честный служащий и считаете себя разумным цивилизованным человеком. А ведете себя совсем не так, как надлежало бы таковому. Вы напоминаете мне о необходимости вас убить или сделать что-нибудь подобное, в то время как любое разумное животное сделало бы все, чтобы заставить меня забыть об этом моем намерении. Ну, и я совершаю поступки, на которые не решилось бы ни одно разумное животное, просто потому, что таково мое представление о том, как должен вести себя человек, стоящий гораздо выше разумного животного.

Он тщательно укрепил один за другим все винты.

— Да это целая религия, — задумчиво произнес Бордман.

— Самоуважение, — поправил Хайдженс. — Я не люблю роботов. Они слишком похожи на разумных животных. Робот будет делать все, что он может, если этого потребует от него человек. А просто разумное животное сделает то, что потребуют обстоятельства. Я уважал бы робота, если бы он ударил меня, не желая подчиниться моему приказу и делать то, что он не хочет. Вот возьмите медведей внизу. Это вам не роботы, а вполне достойные и заслуживающие уважения звери. Они бы разорвали меня в клочья, если бы я попытался заставить их что-нибудь сделать, что идет вразрез с их представлением о достоинстве. Фаро Нелл вступила бы в единоборство со мной, да и со всем человечеством, попытайся я обидеть Наджета. С ее стороны это было бы неразумно, бессмысленно и нелогично. Она бы, конечно, проиграла и погибла. Но я именно за это ее люблю. И я тоже бы вступил в единоборство с вами и со всем человечеством, если бы вы попытались заставить меня сделать что-нибудь против моей природы. И я тоже вел бы себя глупо, неразумно и нелогично… — Помолчав, Хайдженс добавил: — И вы тоже. Только вы не сознаетесь в этом.

Он закрепил регулятор.


— А кто заставлял вас сделать это? Ну, поселиться на запрещенной для колонизации планете? — Вопрос был задан с искренним любопытством. — Почему вы стали нарушителем закона? Против чего вы взбунтовались?

Хайдженс нажал кнопку и начал поворачивать регулятор своего перестроенного приемника.

«Такие штуковины, — подумал Дэниэл, — я видел только в музее истории техники».

— Против чего я взбунтовался? — переспросил Хайдженс насмешливо. — Знаете, когда я был молод, все вокруг пытались сделать из меня сознательного гражданина и порядочного служащего. Они хотели превратить меня в высокоинтеллектуальное разумное животное и ни во что больше. Разница между нами, Бордман, в том, что я это понял вовремя, и естественно, что я взбун…

Он не закончил фразу. Слабое потрескивание вдруг донеслось из динамика передатчика, приспособленного для приема волн — когда-то их называли «короткими».

Хайдженс вскинул голову, напряженно вслушиваясь и медленно поворачивая регулятор. На фоне треска и свиста стало доноситься какое-то бормотание. Когда Доналд изменил настройку, бормотание стало явственнее, и, наконец, они услышали ряд последовательных звуков, какое-то нестройное жужжание. Три отрывистых жужжащих звука. Затем пауза в две секунды, три долгих звука, снова пауза и три коротких сигнала. Потом молчание, длящееся пять секунд, — и все сигналы повторились сначала.

— Дьявол, — выругался Хайдженс. — Вам когда-нибудь приходилось такое слышать?! Это старинный сигнал бедствия — SOS. Кто-то там, должно быть, в свое время начитался романов, раз он знает о нем. Значит, в вашей законной, но ныне не существующей колонии, кроме роботов, есть люди. И они просят о помощи, в которой, полагаю, здорово нуждаются.

Он пристально посмотрел на Бордмана.

— Самым разумным было бы сидеть и ждать, когда появится корабль с вашими или моими друзьями. Корабль поможет пострадавшим лучше, чем это сделаем мы, и, разумеется, куда быстрее их отыщет. Но, возможно, этим бедолагам дорога каждая минута. Поэтому я собираюсь взять медведей и попытаться добраться до них. Вы можете нас здесь подождать, если хотите. Честно говоря, путешествие на Лорене — отнюдь не увеселительная прогулка. Нам придется отвоевывать каждый фут пути: слишком уж много здесь «вредоносной фауны»!

— Не дурите. — Бордман встал. — Конечно, я тоже пойду. За кого вы меня принимаете? И вдвоем у нас будет в два раза больше шансов…

Хайдженс усмехнулся:

— Не совсем так. Вы забыли про Ситку, Сурду Чарли и Фаро Нелл. Если вы пойдете, нас будет пятеро вместо четырех. И Наджета, конечно, тоже нужно будет взять. Помощи от него немного, но нельзя ведь оставить малыша одного! И еще у нас есть Семпер… Да, вы не удвоите наших возможностей, Бордман, но раз вам так хочется быть глупым, неразумным и нелогичным, я буду рад, если вы присоединитесь к нам.

III

Огромный острый каменный уступ навис над речной долиной. Внизу широкий ручей стремительно бежал на запад, к морю. В двадцати милях к востоку прямо на фоне неба поднималась гряда гор. Их вершины, расположенные на одном уровне, сливались вместе, образуя сплошную стену.

Точка в небе быстро росла. Захлопали огромные крылья, Семпер приземлился и, резко крутя головой, стал обозревать немигающим взглядом скалы. На груди у него был прикреплен маленький аппарат. Орел поднялся по гладкому камню к вершине утеса и застыл там — гордая и одинокая фигура на фоне серых туч.

Послышались треск, рычание, а затем сопение. Ситка Пит вперевалочку вышел из-за поворота. На спине он нес поклажу. Сбруя сложной конструкции должна была удерживать на спине тюк и во время сражений, когда медведю приходилось пускать в ход передние лапы. Ситка прошел по открытой площадке к утесу и посмотрел вниз. Он явно кого-то высматривал, а когда вплотную приблизился к Семперу, орел раскрыл свой огромный изогнутый клюв и издал негодующий клекот. Ситка и ухом не повел, удовлетворенно вздохнул и сел. Его задние лапы смешно разъехались, как у игрушечного мишки.

С шумом и сопением появился Сурду Чарли, он тоже тащил тяжелый тюк. За ним шел Бордман с Наджетом и Фаро Нелл — к ее сбруе была привязана туша какого-то животного, похожего на оленя.

Доналд сбросил на землю свой заплечный мешок, достал самодельный приемник и установил его на земле. Натянув воздушную антенну, он закопал большой кусок гибкой проволоки и размотал маленькую направленную антенну. Дэниэл тоже снял с плеч мешок и внимательно наблюдал за действиями Хайдженса, который уже надел наушники.

— Следите за медведями, Бордман, — велел он. — Ветер Дует в нашем направлении. Медведи по запаху чувствуют, если кто-то идет по следу. Они дадут нам знать.

Хайдженс извлек из мешка инструменты и снова занялся приемником. Из аппарата отчетливо донеслись свистящие потрескивающие звуки: три коротких сигнала, затем три Длинных и опять три коротких. Три точки. Три тире. Три точки. Снова и снова SOS, SOS, SOS…

Сделав отметку в своем блокноте, он передвинул направленную антенну на тщательно отмеренное расстояние. Затем снова отметил место и записал показания приемника. Доналд проверил направление сигналов не только по громкости, но и по силе, с максимальной точностью, возможной для его портативной аппаратуры.


Сурду тихо заворчал. Ситка Пит понюхал воздух и поднялся на ноги. Фаро Нелл дала шлепок Наджету, и он, скуля, отлетел в самый дальний конец площадки. Медведица замерла, ощерившись. Она смотрела на тропинку, по которой только что поднялся их боевой отряд.

— Проклятие! — буркнул Хайдженс.

Он встал с земли и махнул рукой Семперу, который, услышав шум, повернул голову. Орел пронзительно закричал, нырнул со скалы и через мгновение был уже в воздухе. Пока Доналд доставал оружие, Семпер отлетел на сотню футов и стал описывать в воздухе причудливые фигуры. Когда он снизился, Хайдженс посмотрел на свою ладонь. Маленькая пластинка отражала все, что фиксировала телевизионная камера на груди Семпера, — кусок качающейся земли с какими-то движущимися между деревьями точками.

— Сфиксы. Восемь штук. И не ищите их на дороге, Бордман. Они бегут параллельно нам, по обеим сторонам тропинки. Они всегда пытаются неожиданно напасть с флангов. Слушайте, Бордман! Медведи прекрасно сами справятся со сфиксами, которые нападут на них. Наша задача — помочь им и подстрелить остальных. Цельтесь в туловище, ясно? Не тратьте заряды на лапы и башку. И будьте спокойны, не дергайтесь!

— Я спокоен, — сквозь зубы ответил Дэниэл. — Я совершенно спокоен!

— Не хотел вас обидеть, дружище, но ведь это ваш первый бой здесь, — прислонясь спиной к скале, улыбнулся Доналд. — А в первом бою людям свойственно делать глупости. Так вот, самое главное — не попадите сгоряча в медведей, ясно? Можете не подстрелить ни одного сфикса, но упаси вас бог ранить кого-нибудь из медведей!

Он сдвинул предохранитель своего верного ружья.

Фаро Нелл с громовым рычанием встала между Ситкой и Сурду. Ситка посмотрел на нее и презрительно засопел, как бы насмехаясь над ее страшными криками, от которых кровь застывала в жилах. Он и Сурду отодвинулись подальше от Нелл. Пока все было спокойно. Мертвую тишину нарушали лишь крики лоренских «птиц» и рычание Фаро Нелл.

Бордман стиснул рукоятку бластера. Стоя плечом к плечу с Хайдженсом, он старался быть спокойным — абсолютно спокойным! И все-таки его слегка трясло.

Семпер снова закричал и, захлопав крыльями, резко снизился над деревьями…

А в следующий миг восемь сине-рыжих дьяволов рысцой выбежали из-за кустов. Торчащие рога и острые шипы создавали впечатление, что эти создания вырвались прямиком из ада. Бордман вжался в скалу до боли в спине. До сих пор он видел только голограммы и не подозревал, до чего они далеки от кошмарной внешности оригиналов.

Разбрызгивая слюну, сфиксы бросились на медведей с визгом, похожим на крики дерущихся котов. Хайдженс быстро поднял ствол. Пуля настигла сфикса и свалила его под ноги сородичей.

Фаро Нелл, ужасное воплощение ярости, первой вступила в бой. Бордман наконец пришел в себя и тоже выстрелил, но луч отклонился, разрезав ствол дерева в полуфуте от ближайшего сфикса. Ситка Пит, стоя на задних лапах, наносил во все стороны мощные удары. Бордман выстрелил еще раз, на этот раз удачнее — сфикс, в которого он Целился, упал на бок. Сурду Чарли с громовым рыком всей тяжестью навалился на двухцветное чудовище и покатился с ним по земле, царапая его лапами. Кожа на брюхе сфикса оказалась податливее, чем остальная шкура. Вереща от боли, волоча за собой внутренности, сфикс пополз в сторону… Далеко уползти ему не удалось.

Одна из тварей, воспользовавшись суматохой, приготовилась прыгнуть на Ситку сзади, но Хайдженс одним метким выстрелом уложил ее. Два сфикса атаковали Фаро Нелл.

Одного убил Бордман, другого почти пополам разорвала в ярости медведица. Ситка выпрямился, пытаясь стряхнуть с себя сразу нескольких чудовищ. Сурду кинулся к нему, стащил одного из сфиксов и задушил. Так же он разделался и с остальными.

И неожиданно Хайдженс и Бордман увидели, что целиться им больше не в кого.

Звери, ощетинившись, бродили между трупами. Ситка с ворчанием поднял безжизненную голову сфикса и нанес удар, затем другой. Так он расправился со всеми сфиксами и успокоился только тогда, когда увидел, что все враги лежат совершенно неподвижно. Семпер, хлопая крыльями, слетел вниз. Во время битвы он все время с криками летал над головами спутников, но его присутствие почти не ощущалось в горячке боя.

Хайдженс по очереди подходил к медведям и ласково говорил с ними, стараясь их успокоить. Труднее всего было утихомирить Фаро Нелл. Она со свирепой страстностью вылизывала Наджета и не переставая рычала.

— За работу! — наконец скомандовал Хайдженс.

Он видел, что Ситка собирается снова сесть.

— Сбросьте трупы со скалы! Ситка! Сурду! Хоп!

Бордман, облизывая губы, смотрел, как огромные медведи потащили к утесу мертвых сфиксов. Кувыркаясь в воздухе, пестрые чудовища полетели вниз, в долину.

— Теперь, — заметил Хайдженс, — их ближайшие приятели соберутся вокруг и устроят плач, если не нападут на наш след. Если бы мы были у реки, я бы отправил трупы вниз по течению, и тогда пусть их родственники искали бы место для оплакивания. Дома же я всегда сжигаю трупы около станции.

Доналд развязал мешок, который нес Сурду, и вытащил вату и бутыль с антисептической жидкостью. Он промыл все раны и царапины у медведей и пропитал их шерсть жидкостью в тех местах, где могли быть следы ядовитой крови сфиксов.

— Это средство хорошо еще и тем, что уничтожает запах, — сказал он, — не то все сфиксы побегут по нашим следам. Когда мы двинемся, я смажу медведям лапы.

Бордман молчал, злясь на себя за первый неудачный выстрел. Да, в конце битвы он стрелял очень неплохо, но тем не менее чувство досады не проходило. Он с горечью сказал:

— Если вы решите проинструктировать меня, как действовать в случае вашей гибели, то, по-моему, не стоит стараться. Все равно не поможет.

Хайдженс ухмыльнулся и хлопнул его по плечу.

— Поздравляю, Бордман! Вы только что получили боевое крещение! Теперь вы полноправный член нашего отряда. Поздравляю!

Дэниэл только вздохнул и махнул рукой, но в глубине души ему было приятно это слышать. И он не смог не ответить улыбкой на дружескую улыбку Хайдженса.

Порывшись в мешке, Хайдженс достал пачку увеличенных стереоснимков той части планеты, на которой они находились. Он сориентировал карту по местности и аккуратно провел линию через все фото.

— Сигнал SOS доходит из какого-то места недалеко от колонии роботов, — задумчиво произнес он. — Мне кажется, немного южнее колонии. Может быть, из шахты, которую они вырыли на окраине плато. Видите на карте две отметки? Одна от станции и вторая отсюда. Я нарочно отклонился от прямого пути, чтобы поймать сигналы и тем самым получить два направления к передатчику. Если раньше можно было предполагать, что сигналы идут с другого Конца планеты, то теперь я твердо знаю, что это не так.

— Но эти сигналы с тем же успехом могут исходить не из колонии роботов, — возразил Бордман.

— Все может быть. Ведь в колонию приходили корабли. Один из них мог потерпеть катастрофу…

Доналд упаковал всю аппаратуру и сделал знак медведям. Отведя их за поле битвы, Хайдженс смазал им антисептической жидкостью лапы, на которых оставались следы крови сфиксов. Затем поманил рукой Семпера, летающего над скалами.

— Двинулись, — сказал он кодьякам. — Вперед! Хоп!


Отряд спустился с горы и вошел в лес. Теперь настала очередь Сурду идти первым. Ситка ковылял за ним. Фаро Нелл с Наджетом шла за людьми. Она не спускала глаз с медвежонка, еще совсем маленького, несмотря на свои шестьсот фунтов. Над головой хлопал крыльями Семпер, выделывая гигантские круги и спирали. Он никогда далеко не отлетал. Хайдженс время от времени проверял на пластинке изображения, которые фиксировал аппарат, прикрепленный на груди у Семпера. Это был неплохой способ воздушной разведки.

Прошло порядочно времени, прежде чем Доналд сказал:

— Мы отклонились вправо. Но прямо идти опасно. Похоже, что стая сфиксов кого-то поймала и теперь пожирает добычу.

— Скопление такого количества плотоядных, — проговорил Бордман, — противоречит всем научным законам. Ведь на каждое плотоядное обычно приходится довольно большое количество других животных. Если их разведется очень много, они уничтожат всю дичь и сами погибнут от голода.

— Они уходят на всю зиму, — терпеливо объяснил Хайдженс. — А зима здесь не такая суровая, как могло бы казаться. Многие животные здесь размножаются, когда сфиксы уходят На юг. У этих тварей есть какое-то время «пик», а потом целыми неделями вы можете не встретить ни одного сфикса. И вот — трам-пам-пам! — глядь, все леса снова кишат ими. Сейчас они движутся на юг, очевидно, переселяются… Непонятно только, почему именно в этом направлении. Впрочем, на этой планете почти не было натуралистов. Ведь здесь вредоносная фауна, — добавил он язвительно.

Бордману следовало бы парировать этот выпад в сторону Колониального Надзора, но он почему-то не рассердился. Он был старшим офицером Колониальной Службы, ему не раз приходилось высаживаться на незнакомых планетах для обследования колоний, которые создавались на новых, зачастую самых диких территориях, но он впервые попал в такую враждебную для себя обстановку. Сейчас его жизнь зависела от прихотей незаконного колониста. Он оказался втянутым в безумное по своей рискованности предприятие только потому, что механическая искровая сигнализация продолжала все еще действовать — хотя те, кто создал ее, наверняка погибли. Да и своей жизнью он обязан трем гигантским медведям и плешивому орлу. Если им удастся добраться до колонии роботов, вряд ли они сумеют справиться с ордой разъяренных сфиксов.

И… И он чертовски устал, карабкаясь по горам и пробираясь сквозь лес вслед за Хайдженсом, которому, похоже, не была знакома эта местность.

Да, многие понятия Бордмана о возможностях цивилизованного человека перевернулись. Роботы — великолепное изобретение для выполнения заранее намеченного плана, точного подчинения инструкциям, но они совершенно не были подготовлены к встрече со случайностями, если же сталкивались с чем-нибудь непредусмотренным, то оказывались совершенно беспомощными перед лицом необычных обстоятельств. Цивилизация, создаваемая роботами, могла существовать только в среде, где вся жизнь протекала по намеченному плану, там, где от роботов не могли потребовать ничего нового, а здесь…

Сейчас он чувствовал себя сбитым с толку роботом — ему ведь тоже никогда еще не приходилось сталкиваться с чем-нибудь подобным. Это было отвратительное ощущение…

Бордман вдруг обнаружил, что рядом с ним — и, похоже, уже давно — бежит Наджет. Медвежонок прижал уши и заскулил, поймав на себе взгляд человека. А ведь, пожалуй, Наджет получает с воспитательной целью не меньше шлепков, чем он сам, — хотя пока страдает только лишь его самолюбие! Эта забавная мысль заставила Дэниэла улыбнуться.

— Я тебя понимаю, друг, — сказал он грустно.

Наджет радостно взбрыкнул в надежде, что человек поиграет с ним. Даже на четвереньках он достигал четырех футов.

Бордман протянул руку и осторожно погладил медвежонка по голове. Впервые в жизни он приласкал животное. Но раздавшееся сзади рычание, от которого по спине побежали мурашки, живо заставило его пожалеть о том, что он сделал.

Бордман отпрянул от Наджета, обернулся — и в десяти шагах от себя увидел Фаро Нелл, которая смотрела ему прямо в глаза. Холодный пот выступил на лбу Бордмана, во рту пересохло. Но глаза медведицы были странно спокойными, и она рычала совсем не так, как тогда, на утесе, когда почуяла, что Наджету грозит опасность. Минуту спустя она отвернулась и стала обнюхивать скалы.

Отряд продолжал свой путь. Наджет теперь не отходил от Бордмана. Время от времени он тыкался мордой ему в бок и смотрел на него полным обожания взглядом. Бордман уже еле переставлял ноги, но время от времени поднимал руку, чтобы приласкать Наджета.

Фаро Нелл, казалось, была довольна тем, что так надежно пристроила своего медвежонка и может теперь спокойно отходить от него.

— Похоже, медведица приставила вас пестуном к Наджету, — хмыкнул Хайдженс, обернувшись раз, потом Другой.

— Пестуном? — раздраженно переспросил Бордман, поспешно отдергивая руку от головы медвежонка. — Что-то я не помню, чтобы я баллотировался на такую странную должность!

— Когда у медведицы рождается новый медвежонок, она заставляет прошлогоднего медвежонка-подростка присматривать за своим несмышленым братцем или сестрицей, — весело объяснил Хайдженс. — А Фаро Нелл явно решила доверить эту почетную должность вам.

— Я ее об этом не просил. — Бордман оттолкнул морду ласкающегося к нему Наджета.

— Да шлепните его несколько раз, и он вернется к матери, — посоветовал Хайдженс.

— Вот еще! Если уж в остальном от меня пользы немного, пусть я хотя бы побуду пестуном!

Хайдженс остановился и внимательно посмотрел на него.

— Устали?

— Нет! — быстро солгал Дэниэл.

На самом деле он боялся, что долго не протянет. Человек, привыкший полагаться на услуги роботов, не очень-то приспособлен к многомильному путешествию по полным опасностей диким лесистым горам.

— Нам нужно торопиться, — сказал Доналд. — Но как только стемнеет, мы устроим привал. Держитесь, осталось уже немного!

Бордман молча оттолкнул его, прошел вперед и услышал, как Хайдженс негромко рассмеялся за его спиной.

Когда наконец наступила ночь, Хайдженс дал сигнал к остановке, но из опасения перед ночными обитателями Лорена не стал разжигать костра. Впрочем, в темноте тоже было небезопасно, так как «ночные бродяги» с вечера выходили на охоту. Он устроил заграждение из колючих кустов, открыл пару банок консервов, но Бордман был так измучен, что повалился спать, отказавшись от ужина. Вскоре улегся и Хайдженс, пристроив под рукой бластер. Медведи чутко дремали, просыпались и снова начинали храпеть. Семпер сидел неподвижно на сухой ветке, спрятав голову под крыло.

А потом ночной концерт как-то неожиданно стих, и наступила чудесная, полная утренней прохлады тишина, мир вокруг расцвел под утренними лучами солнца, пробивающегося сквозь чащу. Они быстро поднялись и тронулись в путь. После отдыха Бордман чувствовал себя куда бодрее.

Днем они вынуждены были остановиться на два часа, чтобы сбить с толку сфиксов, напавших на след медведей.

— Почему бы не придумать надежное средство, уничтожающее запах? — сказал Бордман. — Если изобрести средство, мешающее сфиксу учуять запах жертвы, люди куда свободнее смогут передвигаться по этой планете. Что скажете, Хайдженс?

— Великолепная мысль! Вот и займитесь этим, когда вернетесь в свое Колониальное Управление!

Дэниэл промолчал. Он не был уверен, что вернется.

Ночью они снова сделали привал и лишь на третий день добрались до подножия плато, которое издали напоминало горную гряду. На самом деле оно оказалось пустынным плоскогорьем. Странно, что пустыня лежала так высоко над уровнем моря, в то время как низкая впадина обильно смачивалась дождями. Но на четвертый день им стала ясна причина этого явления. Далеко впереди на краю огромного плато они увидели каменную глыбу. Она была похожа на нос большого судна. Хайдженс сразу обратил внимание на то, что гора лежала на пути ветров и разрезала их, как нос корабля режет волну. Несущие влагу воздушные потоки с двух сторон обмывали плато, поэтому середину его палящие лучи солнца превратили в выжженную пустыню.

Этот четвертый день чуть не доконал Бордмана. Несколько часов ушло на то, чтобы подняться до середины заваленного камнями склона. Семпер дважды во время подъема летал над большим скоплением сфиксов, которые бежали параллельно дороге то с одной, то с другой стороны.

Хайдженс никогда прежде не видел столько чудовищ, обычно в стае их было не больше дюжины. Он не отрывал взгляда от маленького экрана, отражающего то, что видел Семпер на расстоянии от четырех до пяти миль. Сфиксы длинной вереницей двигались вверх по направлению к плато.

Пятьдесят, шестьдесят… семьдесят лазурно-рыжих обитателей ада!

— Я с ужасом думаю о том, что эта свора может напасть на нас, — признался Хайдженс. — Боюсь, что тогда мы окажемся в незавидном положении.

— Вот здесь бы нам пригодился бронетанк, управляемый роботами, — прохрипел Бордман. Он радовался каждой, даже самой маленькой остановке.

— Да, что-нибудь бронированное не было бы лишним. Один человек может уцелеть на такой станции, как моя. Но если он убьет сфикса — все пропало. Он будет осажден, и ему придется долго просидеть в своей норе, вдыхая запах дохлого сфикса, пока аромат не улетучится. И ни в коем случае, нельзя больше убить ни одного зверя, так как иначе придется сидеть в крепости до самой зимы.

Они взбирались по склону, круто поднимавшемуся вверх под углом примерно в пятьдесят градусов; медведи шли очень легко, Бордман пыхтел громче любого из них. Хайдженс не спускал глаз с телепластинки.

— Ну и дьявольский подъем, — сказал он, отдуваясь. — Пожалуй, нужно передохнуть…

— Если это из-за меня, — строптиво отозвался Бордман. — То я еще полон сил и…

— Вы-то, может быть, и полны. Но я отнюдь не железный. И медведи тоже, особенно Наджет.

Дэниэл посмотрел на Наджета с особой симпатией, снова подумав о нем как о товарище по несчастью.

Звери радостно улеглись отдыхать, едва их хозяева остановились, но чувствовалось, что они все время настороже.

— А медведи у вас здорово вышколены, — пробормотал Бордман, борясь с желанием заснуть. — Я вполне понимаю Семпера, у которого не хватает терпения…

— Не я их вышколил, — ответил Хайдженс, внимательно рассматривая изображение на пластинке. — Это ведь видоизмененная порода, и все их качества передаются по наследству. Ученые на моей родной планете разумно учли психологический фактор, когда выводили новую породу. Им нужны были животные, которые могли бы драться как Дьяволы, жить вдали от родных мест, таскать тяжести и по-собачьи быть преданными человеку. Люди с давних времен Делали попытку добиться необходимой степени физического развития у животных, обладающих высокой духовной организацией. В результате должна была получиться гигантская собака. Но на моей планете лет сто тому назад такой опыт решили проделать с медведями. Опыт оказался удачным. Первый медведь, названный Чемпионом Кодьяка, обладал уже всеми качествами, которые вы можете найти у его потомков.

— Но на вид они вполне нормальные медведи… — у Дэниэла едва хватало сил следить за рассказом.

— Они абсолютно нормальные. — В голосе Хайдженса появились теплые нотки. — И ничем не хуже обычного пса. Их даже не нужно обучать, как Семпера. Они сами всему учатся.

Он снова посмотрел на лежащую у него на ладони пластинку, на которой отражалась верхняя часть склона.

— Семпер — ученая, но недалекая птица, хорошо тренированный разведчик, и только. А медведи стараются дружить с людьми. Они зависят от нас в эмоциональном отношении, как и собаки. Если Семпер слуга, то они помощники и друзья. Служить человеку орла вынудили обстоятельства, а медведи нас любят. Семпер, не задумываясь, оставил бы меня, если бы понял, что может прожить один. Но он уверен, что может есть только то, что ему дают люди. А медведи не ушли бы от меня. И я к ним очень привязан. Может быть, за то, что они меня так любят.

— И кто вас дергал за язык? — Бордман рассерженно смотрел на своего собеседника. — Ведь я офицер Колониальной Службы. Все равно рано или поздно я должен буду вас арестовать. А вы рассказали мне все факты, по которым я легко смогу установить, кто вас сюда прислал. Мне теперь нетрудно навести справку о том, на какой планете выращивали видоизмененных медведей и где остались потомки медведя по имени Чемпион Кодьяка. Теперь я могу узнать, откуда вы прибыли.

Хайдженс поднял голову от пластинки, на которой покачивалось крошечное телевизионное изображение, и Дэниэл отвел глаза под его спокойным взглядом.

— Ничего страшного. Там меня тоже считают преступником. Официально записано, что я похитил этих медведей и скрылся с ними. А на моей родине это самое страшное преступление, которое только может совершить человек.

Это даже хуже, чем было конокрадство на Земле в старые времена. Родственники моих медведей очень высоко ценятся. Так что и дома я тоже преступник.

— Вы их украли? — удивленно спросил Бордман.

— Если говорить откровенно, — вздохнул Хайдженс, — я их не крал. Но подите докажите это. — Он подмигнул Бордману и добавил: — Взгляните-ка на пластинку. Хотите знать, что видит Семпер на краю плато?

Бордман посмотрел на пластинку, которую протянул ему Хайдженс. Она была размером четыре на шесть дюймов, совершенно гладкая и блестящая. Изображение на пластинке двигалось и поворачивалось, на мгновение на экране мелькнули крутой горный склон и на нем черные точки. Это были люди и медведи. Затем появилась вершина плато, и на ней они увидели сфиксов.

Около двухсот чудовищ рысцой бежали по направлению к пустынному ложу плато. Объектив повернулся — и Бордман увидел еще одну стаю сфиксов. Птица поднялась выше. По краю плато двигались все новые и новые орды чудовищ.

Плато кишело дьявольскими отродьями. Издали они напоминали стада, рассыпавшиеся по пастбищу. Трудно было представить, где они находили достаточное количество пищи.

— Переселяются. — Хайдженс взял пластинку из рук Бордмана. — И идут в какое-то определенное место. Я не уверен, что сейчас мы сможем пересечь плато, когда там такое скопление сфиксов.

Бордман выругался.

— Но сигналы по-прежнему доходят, — сказал он. — А вдруг в колонии кто-то еще жив? Можем ли мы ждать до тех пор, пока кончится переселение? Как долго оно будет происходить?

Хайдженс устоял под градом вопросов.

— Понятия не имею! Так же как не знаю, какие у тех бедняг условия и смогут ли они продержаться неделю, День или всего лишь час. Ясно одно: им очень нужна помощь. И мы во что бы то ни стало должны до них добраться. Но в то же время… — Он посмотрел на Сурду Чарли и Ситку, терпеливо сидевших на склоне, пока люди отдыхали и разговаривали. Ситка ухитрился даже принять любимую позу — лапами вверх. — В то же время сделать это будет нелегко, — медленно закончил он. — Бордман, как вы? Сможете идти?

— О чем это вы? — высокомерно осведомился Дэниэл, поспешно поднявшись. — Кажется, пока я не был вам обузой!

— Да, в мужестве вам не откажешь. — Хайдженс улыбнулся. — Скажите, вы не думали о том, чтобы заняться чем-нибудь более путным, чем Колониальный Надзор? Человек с вашими качествами мог бы…

— Если вы пытаетесь склонить меня к тому, чтобы стать вашим сообщником…

— Об этом мы еще поговорим, когда закончим наше маленькое предприятие. — Хайдженс махнул рукой, указывая новое направление.

— В путь! — крикнул он медведям. — Вперед! Хоп!

IV

Они шли по склонам, не поднимаясь до верхнего уровня плато, по которому двигались сфиксы, что значительно замедляло продвижение отряда. Людям казалось, что они забыли, как ходят по ровной земле. Семпер днем парил над людьми и медведями, не отлетая от них далеко. Когда же наступала ночь, он спускался за едой, которую Хайдженс доставал из тюка.

— У медведей осталось совсем мало еды. — Хайдженс тяжело вздохнул. — Но они проявляют благородство по отношению к нам, добывая себе пищу самостоятельно, а не клянча ее у нас. Вот у Семпера такого благородства нет. Он слишком туп, к тому же его приучили думать, что он может есть только из рук человека. Медведи все лучше понимают, но тем не менее они бескорыстно нас любят. За это они мне и нравятся.

Дэниэл задумчиво посмотрел на Наджета и, улучив момент, когда Хайдженс отвернулся, быстро сунул медвежонку свой кусок.

В следующий раз они расположились на отдых на вершине, высоко торчащей над гористой каменной стеной. Здесь едва-едва хватило места для всего отряда. Фаро Нелл заволновалась и стала пристраивать Наджета в самый безопасный уголок около горного склона. Казалось, она готова столкнуть людей с камня, чтобы поудобнее устроить медвежонка, но Наджет вдруг заскулил и стал проситься к Бордману. И когда наконец он добился своего и прижался к боку Дэниэла, медведица, смирившись, отодвинулась и зарычала на Ситку и Сурду. Они потеснились и пропустили ее к самому краю скалы.

Это был невеселый привал. Все были голодны: уже третью ночь не было никакой дичи, и Хайдженс ничего не предпринимал, чтобы достать еду. Бордман не жаловался. Он тоже начал ощущать то особое родство между медведями и людьми, которое делало животных не рабами, заставляло как-то по-иному относиться к ним. И это было какое-то новое, очень непривычное чувство.

— Мне кажется, — сказал он мрачно, — что если сфиксы не охотятся по пути наверх, то где-то должна быть и дичь. По-моему, сейчас они ни на что не обращают внимания.

Доналд задумался. Обычно в бою сфиксы выстраиваются цепью, чтобы в любую минуту окружить жертву. Если противник сопротивляется, они нападают с флангов. Но на сей раз они поднимались в гору, выстроившись цепочной, один за другим, уверенно следуя по привычному пути. Ветер дул со склонов, и запах медведей доходил до сфиксов. Но они не сворачивали с намеченной дороги. Длинная процессия сине-рыжих дьяволов упорно лезла вверх.

— По этой дороге прошли тысячи тварей. Мне кажется, они идут уже несколько дней или даже недель. На пластинке мы видели не менее десятка тысяч. Пересчитать их с небес невозможно. Первые партии, очевидно, сожрали все, что нашли, а остальные…

Бордман запротестовал:

— Не может быть в одном месте такого количества плотоядных. Я знаю и вижу, сколько их здесь… но этого не может быть!

Видно, такова была его натура — постоянно оспаривать очевидные факты.

— Ведь они холоднокровные. — Хайдженс пожал плечами. — И им не нужны калории для поддержания температуры тела. Кроме того, многие животные могут долгое время обходиться без еды. Даже медведи погружаются в зимнюю спячку.

Он начал устанавливать приемник. Бордман не понимал, для чего Хайдженс это делает. Передатчик был на другой стороне плато, которое кишело самыми свирепыми и опасными зверями из всех обитателей Лорена. Всякая попытка пересечь плато равнялась бы самоубийству.

После настройки приемника сразу же послышался резкий треск. Затем сигнал: три точки, три тире, три точки. Три точки, три тире, три точки. Снова и снова. И так без конца. Хайдженс выключил приемник и задумчиво почесал подбородок.

— Почему вы не ответили на их сигнал перед тем, как ушли со станции, чтобы подбодрить их? — спросил Бордман.

— Потому что не сомневался, что у них нет приемника. Они не ждут, что им ответят, уже в течение многих месяцев. Если они живут в шахте, то, наверное, иногда делают короткие вылазки, чтобы достать какую-нибудь пишу. И не думаю, что у них есть время и силы для того, чтобы делать сложные приемники и реле.

— Мы должны достать еду для медведей. — Бордман пристально смотрел на своего собеседника. — Наджет ведь только-только бросил сосать. Он голодный.

— Да, следует попытаться, — кивнул Хайдженс. — Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что сфиксов становится меньше, чем вчера или позавчера. Когда мы будем за пределами их обычных маршрутов, то снова поищем кого-нибудь вроде «ночного бродяги». Боюсь, что сфиксы уничтожили все живое на своем пути.

Однако оказалось, что Хайдженс был не совсем прав. Ночью людей заставило вскочить рычание медведей, а потом в темноте раздались звуки смачных шлепков. Порыв ветра ударил по лицам, тряхнул фонарь, подвешенный к дереву. Все вокруг было окутано беловатой дымкой, и вдруг чья-то тень метнулась в сторону… А вскоре несколько больших летающих белых существ атаковало людей.

Ситка Пит зарычал во всю мощь своей огромной глотки, его поддержал бас Фаро Нелл. Она высоко подпрыгнула и кого-то схватила, но свет погас, прежде чем Хайдженс понял, что произошло. Он громко крикнул:

— Не стреляйте, Бордман!

Люди прислушались и услышали в темноте хруст мерно работающих челюстей. Потом все стихло.

— А ну, посмотрим! — проговорил Хайдженс.

Снова вспыхнул фонарь, и Бордман увидел, что какое-то существо странной формы быстро приближается к нему, а за ним еще… Господи, сколько же здесь этих тварей?! Четыре, пять, десять…

Огромная мохнатая лапа появилась в освещенном круге и выхватила из него летающее «привидение». Затем вторая огромная лапа проделала то же самое. Хайдженс сорвал с ветки фонарь и поднял его повыше. Три огромных кодьяка, стоя на задних лапах, смотрели на странных ночных гостей, которые дрожали, будучи не в силах преодолеть притяжения лампы. Они вращались с бешеной скоростью, и поэтому было невозможно подробно их рассмотреть. Это были те самые отвратительные ночные животные, чем-то напоминающие ощипанных обезьян, которых Хайдженс окрестил «ночными бродягами».

Медведи спокойно, с удивительным знанием дела хватали «бродяг» и отправляли их в пасть. У ног каждого уже Образовались маленькие живописные холмики из останков.

И вдруг все исчезло, ночные гости пропали, словно по волшебству, и Хайдженс спокойно потушил фонарь. Медведи в темноте продолжали деловито дожевывать ужин.

— Эти существа — кровопийцы, — зевая, пояснил Хайдженс, — они высасывают кровь у жертвы, причем ухитряются при этом не будить ее, а когда жертва уже мертва, вся братия пожирает труп. Кроме того, «ночные бродяги» всеядны и могут есть всех здешних существ, за исключением сфиксов. Но у медведей густая шерсть, и они просыпаются от малейшего прикосновения. Я уверен, что наши ночные гости пришли подкрепиться, но вместо этого сами оказались лакомым блюдом для медведей…

Бордман прервал его объяснения громким вскриком. Он включил маленький фонарь и уставился на свою окровавленную руку.

— Это вовсе не смертельно, не бойтесь! — быстро успокоил его Хайдженс. — В отличие от сфиксов эти твари не ядовиты.

Хайдженс вынул из кармана перевязочный пакет и ловко забинтовал небольшую ранку, из которой, однако, успело вытечь порядочно крови.

И только сейчас Бордман заметил, что Наджет что-то жует. Когда зажгли яркий свет, медвежонок уже делал конвульсивные глотательные движения. Он, очевидно, поймал и съел «вампира», присосавшегося к Бордману. К счастью, рана оказалась пустяковой, и утром они снова двинулись вдоль крутого откоса плато.

Бордман был предельно молчалив, а если разговаривал, то только с Наджетом.

Краем уха Хайдженс поймал обрывок одного из этих откровений:

— Роботы не справились бы с этими «вампирами», Наджет. Им бы это было не по силам, верно?

— Да, но вполне возможно сконструировать специального робота, который следил бы за «ночными бродягами», — вместо медвежонка утешил Бордмана Хайдженс. — Впрочем, я тоже предпочитаю полагаться на медведей.

Доналд шел впереди: здесь не нужно было сохранять строй, необходимый для путешествия по лесу. Звери легко брали крутые подъемы, так как толстые подушки на лапах помогали им удерживаться на скользких скалах. Люди с трудом волочили ноги. Дважды Хайдженс останавливался и осматривал в бинокль местность у подножия гор. Высокий пик, торчащий, как нос корабля, на краю плато, заметно приблизился. В полдень они увидели его над горизонтом в пятнадцати милях от места стоянки отряда. Это был их последний привал.

— Проход свободен. Внизу нет больше сфиксов, — весело объявил Хайдженс. — И даже не видно их цепочек на склонах. Теперь нам нужно воспользоваться тем, что одна партия прошла, а вторая еще не появилась. Мне кажется, что мы обошли их дорогу. Посмотрим, что там у Семпера.

Он поманил рукой орла, который тотчас же поднялся в воздух.

Хайдженс принялся смотреть на пластинку. Изображение на экране все время переворачивалось. Через несколько минут Семпер летел над краем плато. Там уже была растительность. Затем земля на пластинке быстро завертелась, и они увидели пятна кустарника. Орел поднялся еще выше. На экране появилась пустыня, лежащая в середине плато. Нигде не было ни следа сфиксов. Только один раз, когда птица резко накренилась и аппарат запечатлел плато во всю длину, Хайдженс увидел сине-рыжие точки. Мелькнули какие-то темные пятна, похожие на сгрудившееся стадо, но ясно было, что это не сфиксы, так как они никогда не собирались в такие стада.

— Лезем прямо наверх, — скомандовал Доналд. — Мы пересечем плато здесь. И думаю, что по дороге к вашей колонии мы узнаем нечто интересное.

У Бордмана уже не было сил, чтобы поинтересоваться, на что именно он намекает.

Хайдженс сделал знак медведям, и они послушно стали карабкаться выше.

* * *

Через несколько часов, незадолго до захода солнца, отряд достиг вершины. И здесь на зеленой, покрытой травой и кустарником окраине пустыни они увидели каких-то животных. Не очень много, но все же по виду они были вполне съедобны. Хайдженс подстрелил косматое жвачное, которое никак не могло быть жителем пустыни. Он зажарил его на костре еще до наступления ночи и заставил Бордмана проглотить солидную порцию довольно вкусного мяса. Остатки ужина людей достались медведям.

К ночи похолодало. Температура здесь была значительно ниже, чем на склонах, и воздух очень разрежен.

Бордмана вдруг осенила интересная догадка. В «носовой» части горы воздух стоял совершенно неподвижно, там не было ни единого облачка. Тепло, исходящее от земли, попадало в пустое пространство. Ночью, по-видимому, там было страшно холодно. Он сказал об этом Хайдженсу.

— Да, и очень жарко днем, — ответил Доналд. — Днём здесь земля накаляется, как поверхность безатмосферной планеты. На солнце, должно быть, не меньше ста сорока — ста пятидесяти градусов, а ночью очень холодно.

Они вскоре убедились в этом. Температура упала ниже нуля, и можно было спокойно спать, не опасаясь ночных гостей — «бродяги» не переносили такой холод.

Хотя всю ночь стоянку обогревал костер, к утру люди совершенно закоченели, но медведи спокойно храпели, а когда Хайдженс поднял их, довольно бодро двигались. Казалось, им доставляла удовольствие утренняя прохлада. Ситка и Сурду так развеселились, что начали бороться, награждая друг друга тумаками, способными размозжить любой череп, кроме черепа медведя-кодьяка. Наджет внимательно следил за состязанием, то и дело чихая от возбуждения. Фаро Нелл смотрела на медведей с чисто женским осуждением во взгляде. Тоже мне, нашли время, чтобы заниматься подобными глупостями!

Наконец Двинулись дальше, но к этому времени Семпер стал каким-то вялым. После каждого полета он отдыхал на тюке, который нес Ситка. Орел сидел на нем с важным видом и упорно не желал взлетать. Парящие птицы не любят летать, когда нет ветра, облегчающего их движение.

Хайдженс показал Бордману на увеличенном стереофото дорогу, по которой они шли, и место, откуда доносились сигналы о бедствии.

— Вы все это мне объясняете на случай, если с вами что-нибудь произойдет? — спросил Дэниэл. — Наверное, это имеет смысл, но чем я смогу помочь этим оставшимся в живых людям, если даже доберусь до них без вас?

— Пригодятся ваши познания о сфиксах, — без всякой иронии ответил Хайдженс. — И медведи будут вам хорошими помощниками. Я оставил записку, на станции. Всякий, кто приземлится на посадочном поле — ведь сигнальные огни включены, — найдет указания, как добраться до вас.

— Прекратите! — резко прервал Бордман. — С вами ничего не случится, нечего морочить мне голову! Вместе мы начали эту авантюру и вместе ее закончим. Больше я не хочу разговаривать на эту тему!

Доналд улыбнулся и молча пошел вперед.

Бордман брел следом, с трудом поспевая за ним. Узкая зеленая полоса границы плато осталась позади, и они шагали по песку, напоминавшему порошок.

— Меня интересует одна вещь, — вдруг сказал Бордман. — Вы говорили, что вас считают похитителем медведей на вашей родной планете, но сами сознались, что это ложь. А теперь вы каждую минуту рискуете жизнью из-за незнакомых вам людей. Большой риск оставить меня в живых. Но еще больший риск спасать тех, кто сможет подтвердить впоследствии, что вы преступник. Для чего вы все это делаете?

Хайдженс усмехнулся:

— Мистер Бордман, вам когда-нибудь уже говорили, что вы зануда?

— Говорили. Не раз. Так зачем вы все-таки это делаете?

— А о том, что вы — тупица, неспособный запомнить самое простейшее объяснение, вам уже кто-нибудь говорил?

— Раз или два — но не отвлекайтесь от темы. Так зачем вы это делаете, Хайдженс?

Доналд расхохотался и хлопнул Бордмана по плечу.

— Потому что я не люблю роботов. Мне противно думать о том, что они командуют людьми, заставляя их подчиняться себе.

— Во-первых, мне никогда не приходилось сталкиваться с ситуацией, когда роботы подчинили бы людей себе, — своим самым лучшим занудным тоном проговорил Бордман. — Бунт роботов — это сюжет из фантастического романа, но не из жизни! А во-вторых, я не понимаю, как ваша антипатия к роботам могла толкнуть вас на преступление.

— Нет, люди подчиняются роботам, и делают это постоянно, — упрямо повторил Хайдженс. — Я, конечно, человек с причудами, но счастлив, что могу жить на этой планете по-человечески и делать все, что захочу, не соизмеряя свои поступки с присутствием механических рабов. Медведи — мои друзья и помощники, но не рабы, от которых я все больше и больше зависел бы, как другие люди зависят от роботов. Скажите честно, если бы попытка создать колонию роботов не потерпела неудачи, разве люди смогли бы жить здесь так, как им хочется? Едва ли. Они строили бы свою жизнь под диктовку роботов. Они вынуждены были бы вечно находиться за заборами, построенными роботами; они всегда ели бы только ту пищу, которую им выращивают роботы. Человек не может даже подвинуть кровать поближе к окну, потому что роботы, занимающиеся домашней работой, наверняка переставили бы ее обратно. Роботы хорошо обслуживают людей — им положено это делать, но в результате люди должны только тем и заниматься, чтобы служить роботам.

Бордман покачал головой.

— Ну что ж! Такова плата за удобства. Пока люди пользуются услугами роботов, они должны довольствоваться тем, что роботы могут им дать. А если вы отказываетесь от этих услуг…

— Я хочу иметь возможность решать самому, а не быть ограниченным в выборе того, что мне предлагают. На моей родной планете когда-то почти добились с помощью оружия и собак права принимать решения самостоятельно. Потом начали приручать медведей, которые частично избавили нас от услуг роботов. Но позже, когда настала угроза перенаселения для медведей и собак, да и для людей, нам стало ясно, что нужно поискать новые миры, где мы могли бы существовать — без помощи механических рабов. На большинстве освоенных людьми планет человек все больше и больше попадает во власть роботов и вынужден пользоваться тем, что ему может предложить цивилизация роботов. Чем больше мы зависим от них, тем ограниченней наш выбор. Но мы — обитатели моей родной планеты — не хотим, чтобы наши дети зависели от этих машин и страдали из-за того, что роботы не могут обеспечить их всем необходимым. Мы хотим, чтобы они выросли полноценными мужчинами и женщинами, а не способными только нажимать кнопки управления роботов, без чего они не смогут существовать. И вы считаете, что все это не есть подчинение роботам?

— Но ведь ваши доводы чисто субъективны, — не соглашался Бордман. — Не все же чувствуют так, как вы.

— А я чувствую именно так, — отрезал Хайдженс. — И не только я. Наша Галактика велика, и в ней много неожиданного. Можно с уверенностью сказать, что роботы и человек, который зависит от них, совершенно не подготовлены к столкновению с непредвиденными обстоятельствами и им не под силу будет справиться с этими неожиданностями. Недалек час, когда нам понадобятся люди, способные преодолеть любые препятствия. На моей планете многие просили разрешить им колонизацию Лорена. Нам было отказано. Считается, что это слишком опасно. Но люди, если они настоящие люди, могут освоить любую планету. Я поселился здесь для того, чтобы изучить условия местной жизни. Особенно меня интересуют сфиксы. Со временем мы собирались вторично просить разрешения, уже после того как у нас будут доказательства возможности жить на этой планете и справиться даже с этими чудовищами. Я уже добился кое-каких успехов. И вот Колониальная Служба дает разрешение на создание колонии роботов — и где же эта колония?

Бордман не сдавался.

— Вы выбрали неверный путь, построив нелегальную станцию. Ваш исследовательский пыл, конечно, не может не вызывать восхищения, но, к сожалению, он был направлен не туда, куда нужно. Я хорошо понимаю, что именно такие пионеры-энтузиасты, как вы…


Сурду вдруг встал на задние лапы и понюхал воздух. Хайдженс придвинул к себе бластер, а Бордман даже снял предохранитель, но тревога оказалась ложной. Все было тихо.

— Собственно говоря, — продолжал Бордман раздраженно, — вы говорите о свободе и равенстве, о вещах, которые многие считают областью политики. Вы даже утверждаете, что это больше, чем политика. Принципиально я с вами согласен, но у вас все это звучит как какой-то религиозный выверт.

— Самоуважение, — таков был краткий ответ.

— Может быть, вы…

Фаро Нелл зарычала и стала носом подталкивать Наджета поближе к Бордману. Она фыркнула на него и рысцой пустилась бежать туда, где уже выстроились Ситка и Сурду мордами к широкой части плато, на которой ранее скапливались сфиксы.

Хайдженс, приставив ладонь к глазам, стал вглядываться в том направлении, куда смотрели медведи.

— Они что-то учуяли! — сказал он тихо. — Но, к с частью, ветра нет. Впереди какой-то холм. Пошли туда.

Он не пошел, а побежал вперед. Бордман с Наджетом последовали за ним. Они быстро взобрались на невысокий, поросший кривыми колючими кустами холмик, торчавший на высоту шести футов из окружающего песка. Хайдженс в бинокль оглядел местность.

— Один сфикс, — сказал он. — Всего один. Это не менее странно, чем огромные стаи от сотни до тысячи голов, которые мы видели.

Он послюнил палец и поднял его.

— Ни малейшего ветерка.

Потом снова приложил к глазам бинокль.

— Сфикс не знает о том, что мы здесь, он удаляется. И больше ни одного не видно. — Хайдженс стоял в нерешительности, покусывая губы.

— Послушайте, Бордман, — сказал он наконец. — Мне бы хотелось убить этого одинокого сфикса и выяснить одну вещь. И половина шансов за то, что удастся сделать очень важное открытие. Я хочу попробовать, но придется бежать туда, и очень быстро. Если окажется, что я прав, — он взглянул на часы… — то нельзя терять ни минуты. Все должно быть сделано в темпе, поэтому я хочу добраться туда верхом на Фаро Нелл. Ситка и Сурду без меня здесь не останутся. Но Наджет не может так быстро бегать. Вы не побудете с ним, Бордман?

У Бордмана перехватило дыхание. Но он спокойно сказал:

— Вы ведь всегда хорошо знаете, что следует делать, Хайдженс. Только… Только смотрите там в оба.

— Вы тоже. Если что-нибудь увидите вдалеке, стреляйте, и мы моментально вернемся. Не ждите, пока опасность будет близко, стреляйте сразу.

Дэниэл кивнул. Ему было трудно говорить.

Хайдженс подошел к приготовившимся к бою животным и, оказавшись на спине Фаро Нелл, крепко ухватился руками за густую шерсть.

— Ну, пошел! — крикнул он. — Хоп!


Три кодьяка понеслись с бешеной скоростью. Хайдженс трясся и подпрыгивал на спине у Фаро Нелл. Неожиданный старт поднял Семпера с места. Он изо всей силы захлопал крыльями и взлетел вверх, а затем неохотно последовал за медведями, летя над самой головой Хайдженса.

Дальнейшие события разворачивались очень быстро. Кодьяк, когда это необходимо, может бегать со скоростью лошади. Медведи мгновенно одолели полукилометровое расстояние, отделявшее их от сине-рыжего дьявола. Сфикс встретил их рычанием, Хайдженс выстрелил, не слезая со спины Фаро Нелл. Огромное рогатое чудовище подпрыгнуло и испустило дух.

Хайдженс соскочил с медведицы и стал что-то делать на земле, где лежал мертвый сфикс. Семпер, перевернувшись в воздухе, лег на крыло и стал снижаться; он внимательно наблюдал за Хайдженсом.

Бордман тоже не отрываясь следил за движениями Хайдженса. Ситка и Сурду безучастно бродили вокруг, в то время как Фаро Нелл с любопытством смотрела на хозяина, который производил какую-то непонятную операцию над трупом сфикса.

На холме тихо скулил Наджет. Бордман потрепал его по голове. Наджет заскулил еще громче. Бордман видел, как Хайдженс выпрямился и шагнул к Фаро Нелл, как он влез на нее. Кажется, все было в порядке, и Бордман шумно перевел дух. Он сам удивился тому, как волнуется за Хайдженса.

Ситка повернул голову и стал смотреть в ту сторону, где стоял Бордман. Затем отряд Двинулся обратно к холму. Семпер бешено хлопал крыльями и кричал, хотя воздух был совершенно неподвижен. Перевернувшись несколько раз, он опустился на плечо Хайдженса и вцепился в него когтями.

И тут вдруг Наджет истерически завыл и прижался к Бордману, как щенок, который в минуту опасности старается найти защиту у матери. Не успев даже толком осознать, что делает, Бордман упал и увлек за собой медвежонка. Он успел увидеть, как мелькнула чешуйчатая шкура, и в ту же секунду воздух огласился резкими пронзительными визгами сфикса, гигантскими прыжками приближавшегося к Бордману и Наджету. Но последний прыжок зверя был слишком мощным, и чудовищная пятнистая тварь с раздирающим уши визгом перемахнула через человека и медвежонка.

Бордман и Наджет мгновенно вскочили на ноги. Дэниэл судорожно схватился за оружие — а Ситка и Сурду уже летели обратно со скоростью ракеты, за ними с громким воем неслась Фаро Нелл, и мохнатый медвежонок, спотыкаясь, со всех ног бежал к матери. Бордман дрожащими руками поднял бластер, выстрелил — и промахнулся, хотя сфикс был совсем близко. Пригнувшись, хищник пристально наблюдал за удирающим медвежонком, явно готовясь его преследовать. Его не отвлек выстрел, его не отвлек стоящий рядом с ним человек: как и все хищники, самой соблазнительной жертвой сфикс считал движущуюся добычу.

Тогда, едва ли понимая, что делает, Бордман стал размахивать бластером перед носом сфикса, а затем яростно ударил его по голове. Сфикс круто развернулся и сбил Бордмана с ног. Трудно удержаться на ногах, когда адское чудовище весом в сотни фунтов с яростью и злобой дикой кошки со всей силой ударяет тебя в грудь.

Пытаясь обеими руками оттолкнуть от себя дико визжащую смерть, Бордман отвоевал себе три или четыре секунды жизни…

А потом рядом появился Ситка Пит. Огромное животное встало на задние лапы и с громовым рычанием смело сфикса с его беспомощной жертвы. Вторым подоспел Хайдженс и бешено выругался, не решаясь стрелять: Бордман был слишком близко от чудовища.

Фаро Нелл мотала головой и ревела, раздираемая, с одной стороны, желанием успокоить Наджета, а с другой — разорвать обидчика, осмелившегося напасть на ее чадо.

Сидя на спине у Фаро Нелл с Семпером, идиотски цепляющимся за его плечо, Хайдженс беспомощно смотрел на сфикса, бросающегося на Ситку, и на Бордмана, лежащего в футе от поля боя. Хищнику стоило только протянуть лапу — и от Бордмана ничего бы не осталось.

Но тут на помощь товарищу прибыл Сурду — двадцать две сотни фунтов ярости, рева и мощных, как тараны, когтистых лап обрушились на сфикса и превратили его в безжизненный изувеченный труп. Только тогда Хайдженс спрыгнул со спины медведицы и подбежал к Бордману.

— Как вы, дружище?!

— Со мной все в порядке. — Бордман пытался приподняться. — Как Наджет? Как остальные медведи?

— Все живы, — заверил Хайдженс и отшвырнул в сторону бластер, который все еще сжимал в руках. — Не двигайтесь, Бордман, дайте мне осмотреть ваши раны!

— Я же сказал — со мной все в порядке. — С этими словами Бордман опять попытался привстать и потерял сознание.

V

Они поспешили уйти от этого места, едва только Бордман очнулся.

Не так-то легко оказалось оторвать Сурду от его жертвы: медведь крепко зажал сфикса в зубах и пытался с размаху ударить его о землю. Он, казалось, был вдвойне разъярен из-за того, что сфикс осмелился обидеть человека, с которым медведи теперь сроднились так же, как и с Хайдженсом.

Доналд обработал глубокие рваные царапины на груди Бордмана и попытался подсадить его на спину Ситки, но Дэниэл сердито запротестовал:

— Черт возьми! У Ситки раны куда пострашнее моих.

— Ситка пострадал куда меньше всех, за исключением Наджета и Фаро Нелл, — резко возразил Хайдженс. — Нам нужно как можно быстрее убираться отсюда, пока не прибыли «плакальщики», иначе всех нас изорвут на клочки! Не спорьте, Бордман, сейчас вы не сможете идти!

Бордман покорился, потому что понимал, что Хайдженс прав.

Он устроился на мохнатой спине медведя, раздалось знакомое «Хоп!», и отряд продолжал свой путь.

Они прошли не более двух миль, когда Бордман начал сползать со спины Ситки. Наджет хромал и повизгивал от усталости, и Фаро Нелл то и дело подталкивала его головой.

— Что ж, придется передохнуть, — сказал Хайдженс. — К счастью, сейчас нет ветра и основная масса этих тварей на плато.

Он помог Бордману слезть с медведя и добавил:

— Не знаю, чем плато так привлекает сфиксов, но, похоже, они чем-нибудь очень заняты там и потому ослабили бдительность. Однако… — Он открыл притороченный к Сурду вьючный тюк и вытащил антисептический пакет и банку с мазью.

— Сначала Ситку, — прохрипел Бордман. — Я могу потерпеть.

Хайдженс промыл раны огромного медведя. Они оказались пустяковыми. Ситка был испытанным бойцом.

Затем Хайдженс снова смазал все раны на груди Бордмана. Мазь пахла озоном и жгла так сильно, что у Дэниэла захватывало дух, но он мужественно вытерпел все.

— Я сам виноват, — сказал он, как только смог заговорить. — Я следил за вами, вместо того чтобы смотреть по сторонам. Никак не мог понять, что вы там такое делали.

Хайдженс озабоченно посмотрел на него.

— Я сделал вскрытие, — объяснил он. — К счастью, сфикс оказался самкой, как я и думал. Она собиралась откладывать яйца. Теперь я наконец знаю, куда они двигаются и почему они здесь не охотятся. — Он наложил пластырь на грудь Бордмана и решительно сказал:

— Мы остановимся здесь на ночь. Вам надо как следует отдохнуть.

— Но я…

— Да-да, знаю, вы «в полном порядке». — Хайдженс уже распаковывал тюки. — Но если мы сейчас отправимся Дальше, вас начнет лихорадить, и неизвестно, чем все это закончится.

Бордман облизнул губы. Его уже лихорадило, и довольно сильно. Вряд ли он удержится сейчас на спине у медведя.

— Но когда мы доберемся до этой несчастной колонии, вы нужны мне будете в полном здравии, Бордман, — говорил Хайдженс, между тем умело готовясь к ночлегу. — Мне придется полагаться на вашу поддержу так же, как я полагаюсь на поддержу каждого из моих медведей. Мы должны составлять отлично слаженный боевой отряд, вы понимаете? Поэтому спите и набирайтесь сил… Кстати, Наджету это тоже не помешает.

— Знаете, Хайдженс, — пробормотал Бордман, — а ведь для вас было бы куда лучше, если бы я загнулся сейчас… С вашей стороны это не было бы убийством, зато идеальным выходом из чертовски трудной ситуации…

Доналд молча взглянул на него, потом достал из тюка флягу с водой и поднес ее к губам Бордмана.

— Простите, я сказал глупость. Подлую глупость… Не сердитесь!

От жажды у него пекло в груди, но вместо того чтобы прижаться губами к горлышку фляги, Дэниэл умоляюще смотрел на Хайдженса.

— Все в порядке, дружище, — спокойно уверил Хайдженс. — Это еще не самая большая глупость, какую я слышал от вас за время нашего знакомства. Пейте и спите. Я, медведи и Семпер будем караулить по очереди.

Бордман пил до тех пор, пока фляга не опустела; потом Хайдженс укрыл его теплой попоной.

Рядом с Бордманом растянулся Наджет, прижался к нему мохнатым боком, и почти сразу Бордман то ли заснул, то ли снова потерял сознание.


Он проспал до полудня, а проснувшись, обнаружил, что может встать и идти.

И они снова двинулись на восток, оставив позади мертвых сфиксов. Семпер летал над головой и хлопаньем крыльев выражал свое возмущение тем, что ему не разрешили ехать на спине у Ситки.

— Я уже вскрывал их и раньше, — продолжал Хайдженс. — О них почти ничего не известно. А ведь необходимо получить целый ряд сведений, чтобы люди когда-нибудь смогли здесь жить.

— И медведи? — понимающе спросил Бордман.

— Да, конечно. Дело в том, что сфиксы приходят сюда, в пустыню, размножаться. Они здесь спариваются и откладывают на солнце яйца. Это их заветное место. Ведь тюлени всегда возвращаются в одно и то же место для спаривания. Их самки в это время неделями не едят. Кета для размножения тоже возвращается в родные реки. Рыбы голодают и в конце концов после нереста погибают, а угри (я привожу примеры из жизни на Земле, Бордман) проплывают не одну сотню миль до Саргассова моря, чтобы вывести потомство и погибнуть. К несчастью, сфиксы не умирают после спаривания, но совершенно очевидно, что у них тоже есть унаследованное еще от предков место размножения и они приходят сюда, на плато, класть яйца.

Дэниэл внимательно слушал, стараясь не морщиться от боли в груди. Он был сам виноват во всех своих неприятностях, потому что забыл об элементарной предосторожности. Он слишком расслабился в этом чужом мире, так как привык к таким условиям жизни, которые окружают людей цивилизации, создаваемой роботами. Он не реагировал, когда даже медвежонок почувствовал опасность.

— А теперь, — Хайдженс улыбнулся, — мне не мешало бы иметь оборудование, которое было у ваших роботов. С помощью техники, я уверен, мы сделаем первые шаги к освоению этой планеты и созданию нормальных условий жизни на ней.

— С помощью чего? — Бордман подумал, что ослышался.

— Техники, — нетерпеливо повторил Хайдженс. — Мы найдем в колонии роботов много машин. Роботы оказались беспомощными, потому что не могли активно бороться со сфиксами. Они и впредь будут вести себя не лучше. Но если Убрать роботов, машины будут вполне пригодны для работы. Они ведь не чувствительны к смене температуры.

Бордман надолго замолчал.

— Вот уж не думал, что вам понадобятся машины, сделанные руками роботов, — наконец сказал он.

Хайдженс весело подмигнул ему.

— Ну а что в этом ужасного? Я не против того, чтобы люди заставляли машины выполнять свои желания. И роботы, когда они используются по назначению, не так уж плохи. Но есть вещи, с которыми роботам не справиться. Только человек может управлять огнеметными орудиями и стерилизаторами почвы, чтобы как следует выжечь все вокруг и уничтожить семена ядовитых растений. Мы сюда еще вернемся, Бордман, и уничтожим посев этих дьяволов. И если каждый год мы будем стерилизовать почву, то со временем сотрем сфиксов с лица планеты. Я уверен, что у них есть другие места для откладывания яиц. Мы все их отыщем и превратим Лорен в планету, где люди смогут жить по-человечески.

Бордман задумчиво, но с иронией заметил:

— Если вы уничтожите сфиксов, то тем самым обезвредите планету для роботов.

Хайдженс рассмеялся.

— Вы видели только одного «ночного бродягу». И совсем забыли об обитателях горных склонов. Они вполне в состоянии выпустить из вас кровь, а потом устроить пиршество над вашим трупом. Сознайтесь, Бордман, могли бы вы отправиться в путешествие по Лорену с роботом в качестве телохранителя? Сомневаюсь. Люди не смогут жить на этой планете, если их защита будет зависеть от роботов. Вы еще вспомните мои слова.


Бордман вспоминал эти слова не раз — за время их трудного пути им пришлось выдержать еще три схватки со сфиксами.

И только через десять дней они нашли наконец колонию.

То, что в официальных документах Колониального Надзора именовалось «колонией», меньше всего походило на таковую. Скорее всего это напоминало круги дантова ада — и Бордману никогда не забыть медленное шествие по этим кругам.

Но, то и дело вступая в бой с кошмарными пятнистыми дьяволами — смотрителями здешней преисподней, — «боевой отряд» Хайдженса в конце концов все-таки обнаружил в туннеле трех уцелевших людей, истощенных, но живых; И услышали их рассказ…

Когда упал электрический забор (все произошло именно так, как предполагал Доналд), двое из них находились под землей в туннеле, где устанавливали новый пульт управления роботами, которые должны были работать в шахтах. Третий надзирал за рудными разработками. Обеспокоенные тем, что связь с колонией прервалась, они направились в бронированной машине к лагерю, чтобы выяснить, что произошло.

На территории колонии они нашли невероятное количество бесновавшихся сфиксов. Звери сквозь броню почуяли людей, но пробить ее все-таки не смогли. Колонисты решили использовать для борьбы со сфиксами управляемых на расстоянии роботов, но те не смогли справиться с незнакомым заданием.

Людям удалось забаррикадироваться в туннеле. Остатки топлива они сохранили для поддержания радиопередачи на тот случай, если их будет разыскивать корабль. Строго распределив оставшиеся запасы пищи и топлива, колонисты ждали спасения, почти утратив на него надежду, и с ненавистью созерцали неподвижные поблескивающие фигуры металлических роботов.

Хайдженс дал людям оружие, которое достал из мешка, и они двинулись по территории мертвой колонии. По Дороге они убили шестнадцать сфиксов, а на расчищенной роботами площадке, уже начинающей зарастать травой, обнаружили еще четырех. В самых разных местах лежали останки несчастных колонистов.

В бараках и на складах удалось найти небольшие запасы пищи. Сфиксы уничтожили почти все пластикатовые пакеты со стерилизованными продуктами, но не тронули металлических ящиков. Топливо, к счастью, было цело. Повсюду стояли и лежали роботы, готовые в любую минуту приступить к работе.

Люди перешагивали через роботов с такой же гадливостью, как через останки сфиксов.

Возможность отомстить за смерть товарищей преобразила почти потерявших человеческий облик колонистов, и, едва отдохнув и подкрепившись, они с каким-то яростным вдохновением принялись за работу. Переоборудовав огнеметы так, чтобы ими можно было управлять без помощи роботов, они наполнили их доверху горючим, затем отыскали и привели в порядок гигантский стерилизатор, специально сконструированный для уничтожения тех растений, которые роботы не могли выполоть. Закончив все приготовления, отряд направился к плато.

За несколько дней пути колонисты совсем избаловали Наджета. Медвежонок настолько привык к всеобщим знакам внимания, что его мать не знала, как приструнить отбившееся от лап чадо, а Бордман поглядывал на ласкающих Наджета людей с затаенной ревностью. Впрочем, в этой ревности он не признался бы даже самому себе.

По следам сфиксов они наконец добрались до вершины плато. Семпер помогал выслеживать чудовищ. Мерзкие твари с визгом и воем нападали на отряд, но медведи ловко отражали их атаки, в то время как Хайдженс и Бордман пускали в ход свое новое оружие. Стерилизатор оказался пригодным и для уничтожения яиц сфиксов. Его диатермические лучи безошибочно попадали в цель.

Груды опаленных трупов привлекали сфиксов со всего плато, даже когда не было ветра. Они приходили выть над своими мертвыми сородичами, и кровь стыла в жилах от этих ужасных звуков.

Колонисты расположили орудия вокруг скопища мертвых исчадий ада и потоками огня встречали вновь пришедших. По расчетам Хайдженса, они уничтожили большинство сфиксов в этой части пустыни. Очевидно, в других местах их еще оставалось немало, но на очищенной территории уже можно было спокойно жить, не опасаясь новых нашествий, так как лучи стерилизатора проникали через толстый слой песка и навсегда обезвреживали смертоносные яйца.

К тому времени, как были закончены работы, Хайдженс и Бордман устроили на краю плато лагерь и поселились там вместе с медведями, предоставив колонистам возможность мстить дальше за убитых товарищей.

Однажды вечером, сидя у костра, Дэниэл долго наблюдал за языками пламени, а затем с усилием заговорил:

— Пора нам потолковать о наших делах. Я — инспектор Колониальной Службы, а вы нелегальный колонист. Мой служебный долг арестовать вас.

Доналд непритворно зевнул.

— Люблю знакомые напевы, — проговорил он. — Насколько я понимаю, вы предлагаете мне отступного, если я выдам своих сообщников? Или мне нужно будет доказывать, что я не обязан давать показания против своей совести?

— Оставьте этот тон. — Бордман выглядел как никогда мрачным. — Всю жизнь я был честным человеком, но вы убедили меня, что роботы пригодны далеко не везде. Здесь не место для них. Все было с самого начала сделано неверно. Сфиксы уничтожили колонию, потому что роботы не смогли с ними справиться, и… И, может быть, часть вины за эту трагедию лежит на Колониальном Надзоре.

Хайдженс молча слушал, не думая подтвердить или опровергнуть слова Бордмана, а тот продолжал:

— На Лорене действительно должны жить люди — и непременно медведи. В противном случае людям придется проводить всю жизнь за специальными заборами. А здесь очень много интересного, и колонисты будут лишены всего этого, оказавшись на положении узников. Мне… Мне кажется, что жить на таких планетах, как Лорен, в полной зависимости от роботов — значит проявлять неуважение к себе.

— Надеюсь, вы не становитесь религиозным? — оживился Хайдженс. — Кажется, прежде вы пользовались именно этим термином для определения самоуважения.

Семпер вскрикнул, так как Ситка подошел к огню и чуть не наступил на него. Медведь стал втягивать в себя ароматный запах мяса, но Доналд шикнул на него, и он уселся, не сводя глаз с куска мяса и все время облизываясь.

— Вы так и не дали мне закончить, — сердито сказал Бордман. — Я инспектор Колониальной Службы, и в мои обязанности входит проверка того, что сделано на планете до высадки основной партии колонистов. Первым делом я должен составить подробный отчет о колонии роботов, для инспекции которой я сюда прибыл… Но колония фактически уничтожена. И, как я теперь понимаю, это отнюдь не случайность. Все было запланировано неверно и не могло не кончиться этим кровавым кошмаром.

Хайдженс усмехнулся и перевернул вертел.

Надвигалась ночь.

— В случае необходимости колонисты имеют право обратиться за помощью к любому проходящему мимо кораблю. Естественно, что… Я всегда был честным человеком, и я напишу в отчете, что колония, созданная согласно намеченному плану, оказалась нежизнеспособной и была уничтожена. Все погибли, за исключением трех человек, которые спрятались и подавали сигналы бедствия. Ведь все именно так и было. Вы сами это знаете.

— Так-так-так, — заинтересованно проговорил Хайдженс.

Дэниэл неловко поерзал.

— И совершенно случайно… Совершенно случайно — заметьте это себе! — корабль, на борту которого находились вы, Ситка, Сурду, Фаро Нелл и, конечно, Наджет и Семпер, уловил сигналы. Вы приземлились, чтобы помочь колонистам. Так все и было. И ваше пребывание здесь, таким образом, вполне законно. Что вы на это скажете?

Хайдженс отвернулся и стал всматриваться в сгущающийся мрак.

— Что я скажу? Что я бы не поверил этой истории, если бы мне ее рассказали. А как вы думаете, в Колониальной Службе ей поверят?

— Они не дураки, — Бордман резко тряхнул головой, — и, конечно же, не поверят. Но когда они прочтут в моем отчете, что в результате самых невероятных событий есть реальная возможность заселения этой планеты, то они скорее всего посмотрят на это дело иначе. Я укажу в отчете, что колония роботов на Лорене — чистейшая ерунда и что только с помощью медведей люди смогут сделать данную планету пригодной для высадки колонистов. И когда это станет ясным даже самым тупым чиновникам Колониального Надзора…

— Таким же тупым, как вы? — перебил Хайдженс. — Помнится, вы не сразу согласились с очевидными фактами, оказавшись в самой гуще этих фактов, правда?

Бордман вздохнул, глядя на расположившихся вокруг костра медведей. Сидящий недалеко от костра Сурду с надеждой нюхал воздух. На яркий свет уже слетелись бесшерстные порхающие существа, которых медведи легко сбивали лапами на землю и потом с аппетитом съедали.

— Вы правы… Но в моем отчете будет слишком много заманчивых предложений, чтобы от него могли отмахнуться даже такие тупицы, как я. Организаторы колонии роботов вынуждены будут согласиться с моим предложением, так как иначе они прогорят. А ваши друзья, со своей стороны, окажут поддержку нашему… Вашему проекту.

Хайдженсом вдруг овладел приступ безудержного хохота.

— Вы низкий лжец, Бордман, — сквозь смех проговорил он. — А еще считаете себя честным человеком и бубните об этом снова и снова! Теперь вот собираетесь писать отчет, содержащий — наряду с разумными мыслями и очевидными фактами — самую грубую, беспардонную ложь! И очень неразумно и непредусмотрительно с вашей стороны ставить пятна на свою безупречную репутацию только ради того, чтобы выручить меня из беды.

Дэниэл густо покраснел.

— Но это единственный выход из создавшегося положения, и, по-моему, он вполне приемлем, — пробормотал он.

— Да. И я принимаю его, — улыбаясь, сказал Хайдженс, — принимаю с благодарностью, так как это даст возможность многим поколениям людей жить по-человечески на этой планете. Я принимаю его еще и потому, если хотите знать правду, что это спасет Сурду, Ситку, Нелл и Наджета, которых я незаконно привез сюда.

Что-то мягкое ткнулось в колени Бордмана. Медвежонок толкал его, чтобы поближе придвинуться к лакомому куску. Наконец ему удалось протиснуться к огню, но последний толчок был так силен, что Бордман покатился по земле. Наджет ничего не замечал, он упоенно вдыхал запах мяса.

— Шлепните его как следует, — посоветовал Хайдженс. — Он сразу отодвинется.

— Ни за что, — возмутился Бордман, поднимаясь на ноги и трепля жесткую шерсть медвежонка. — Ни за что! Он мой Друг…

И, окончательно махнув рукой на свое официальное положение старшего офицера Колониального Надзора, Дэниэл на одном дыхании договорил:

— …так же, как и вы, Доналд.

Пол Андерсон
ПРИШЕЛЬЦЫ С НЕБЕС

Об авторе
Перевод. Буланов Н. И., 2001.

Пол Андерсон уже более пятидесяти лет является одним из столпов приключенческой научной фантастики и написал ее больше, чем любой другой автор, — да еще с качеством не просто хорошим, а крайне высоким. И если есть в послевоенном поколении автор, заслуживающий звания Отца современной космической оперы, то это Андерсон. Разве что Джек Вэнс написал достаточно много запоминающихся вещей, чтобы называться его соперником. И Андерсон, как и Вэнс, и в девяностых пишет превосходные произведения, восхищающие силой воображения и способные конкурировать с любыми работами современных молодых орлов. Например, написанный в 1995 году «Генезис» — это современная космическая опера, захватывающая читателя и отвечающая последнему слову науки не меньше, чем роман любого из писателей моложе Андерсона на десятилетия (их еще на свете не было, когда он начал писать). Такую работу можно бы, не задумываясь, включить в антологию, следующую за этой, — «Старая добрая фантастика. Новые имена».

Андерсон готовился стать ученым и получил диплом по физике в Университете штата Миннесота, но жизнь писателя оказалась более соблазнительной, и к своему первоначальному выбору он больше не возвращался. Он печатался все больше и больше и к концу пятидесятых — началу шестидесятых годов стал одним из самых плодовитых писателей жанра, а к середине шестидесятых — одним из самых уважаемых и почитаемых. В некоторый момент этого периода (он тогда еще занимался и другой работой и писал серии рассказов поменьше, такие как «Хока» совместно с Гордоном Р. Диксоном) Андерсон одновременно писал три серии научной фантастики: «История Технолиги», где описывались приключения хитрого торговца Николаса ван Рийна (сюда входят такие романы, как «Человек, умеющий считать», «В поисках бед», «Мир Сатаны», «Миркхейм», «Люди ветра», и сборники «Звездный торговец» и «Книга врат земных бурь»); невероятно популярная серия о приключениях галактического тайного агента Доминика Фландри — вероятно, наиболее успешная попытка скрестить НФ со шпионским романом, сравнимая с романами Джека Вэнса из серии «Принцесса демонов». Серию о Фландри составляют романы «Круг ада», «Восставшие миры», «День, когда они вернулись», «Фландри с Терры», «Рыцарь призраков и теней», «Камень в небе» и «Игра империи», а также такие сборники, как «Агент Терранской империи». А моя любимая серия ведет нас через приключения агентов патруля времени (сборники «Стражи времени», «Патрульный времени» и «Патруль времени»).

Трудно даже себе представить, насколько это поразительно, особенно в тогдашнем более узком мире научной фантастики. Как если бы сейчас оказалось, что все, входящее в список бестселлеров Б. Далтона — например, романы Азимова о роботах, романы об Эндере Орсона Скотта Карда и книги о Перне Энн Маккэффри, — написано одним человеком.

Эффект и без того потрясающий, а если еще добавить лучшие из внесерийных романов Андерсона — «Волна мысли», «Три сердца и три льва», «Ночное лицо», «Враждебные звезды» и «Крестовый поход в небесах», — которые публиковались параллельно с сериями, становится ясно, что Андерсон господствовал в конце пятидесятых и до новой волны шестидесятых так, что лишь Хайнлайн, Азимов и Кларк могут быть названы его соперниками. Как и они, он оставался активной и доминантной фигурой в течение всех семидесятых и восьмидесятых годов и даже в конце девяностых все еще открывает списки бестселлеров.

Выбрать работу Андерсона для этой антологии было трудно: почти любой из его лучших рассказов любой серии вполне годился. Вначале фаворитом был один из рассказов серии «Патруль времени», и не хуже подошли бы приключения Доминика Фландри или Николаса ван Рийна или рассказы, не входящие в серии. Все-таки я выбрал ту большую, живую и сильную новеллу, которую вам предлагаю. Это рассказ, пробуждающий мысль, полный цвета и действия, но он, несмотря на все драки на мечах и захватывающие приключения, очень тонко и глубоко ставит вопрос: а что же такое все-таки цивилизация? И уверены ли вы, что узнаете ее, если увидите?

За пятьдесят один год работы Андерсон опубликовал более ста книг (в разных областях, потому что он писал не только НФ, но еще фэнтези, исторические романы и детективы), продал сотни коротких рассказов на всех возможных рынках, получил семь премий «Хьюго», три «Небьюлы» и мемориальную премию Толкина. В 1998 году он был удостоен почетного титула «Великий Мастер Небьюлы» за общие достижения в области НФ. Среди других книг Андерсона можно назвать «Время ноль», «Восход Ориона», «Сломанный меч», «Лодка в миллион лет» и «Звездная жатва». Его рассказы выходили в сборниках «Королева воздуха и тьмы и другие рассказы», «Книга врат земных бурь», «Фэнтези», «Торговец единорога» (совместно с Карен Андерсон), «Прошлые времена», «Патрульный времени» и «Исследования». Самыми последними книгами Анде