Судьбы наших детей (fb2)

- Судьбы наших детей (пер. Нора Галь, ...) (а.с. Антология) 4.37 Мб, 609с. (скачать fb2) - Рэй Дуглас Брэдбери - Клиффорд Саймак - Фредерик Пол - Эрик Фрэнк Рассел - Ирвин Шоу

Настройки текста:



Юрий Глазков Замечательная планета Земля

Безмолвный, беспредельный, черный космос. Немигающий взгляд знакомых созвездий. В бесконечном сплетении витков мчится над Землей орбитальный научный комплекс «Салют-5» — «Союз-24». Первый виток, второй, третий… внизу проплывают горы, реки, моря, океаны, степи, города… проплывает планета Земля с нашими радостями и бедами, с городами древними и новыми, с миллиардами человеческих судеб…

Отсюда, с орбиты, хорошо видно, что сделал человек на Земле, сделал хорошо или плохо, где помог природе, а где нанес ей огромный, порой непоправимый ущерб, — человечество будто выставляет напоказ свои деяния, разумные и неразумные.

Едина и многолика наша планета, огромна, когда идешь по полю, взбираешься в горы, плывешь в океане, летишь в самолете. Однако здесь, в космосе, глядя на Землю, сознаешь всю бесконечную малость нашего мира, нас самих и красивой нашей планеты. Мы любим свои родные места — свой город, свою деревню, свою степь, свой лес. А родную нашу Землю? Надо любить, надо, она одна такая замечательная планета — Земля.

Мне вспоминаются слова Джима Ловелла, американского астронавта, совершившего путешествие вокруг Луны. Когда я их читал, я еще не бывал в космосе и пытался нарисовать в воображении все то, о чем писал Джим. «Там черно-белый мир. Там нет цвета. Во всей Вселенной, куда ни глянь, единственные признаки цвета были на Земле.

Тут мы могли увидеть голубизну морей, желтоватый и коричневый цвет материков и облачную белизну… Наша планета была самым прекрасным зрелищем во всей Вселенной. Люди, живущие на ней, даже не представляют себе, чем они владеют. Может быть, потому, что лишь немногие из них имеют возможность оторваться от Земли и затем снова вернуться на нее, как это сделали мы».

Вот это я и пытался вообразить: черный космос и высвеченная солнцем изумрудная Земля, несущаяся сквозь черноту.

Действительно, какое счастье — жить на планете Земля, какое счастье для людей — иметь такую прекрасную, уютную планету. И порой хочется крикнуть: «Люди, берегите Землю, она такая маленькая, хрупкая, нежная, ранимая, другой такой нет!» И ведь правда, мы, земляне, не нашли пока собратьев по разуму, ни в Солнечной системе, ни в глубинах космоса. Да и есть ли они вообще?

Кто знает. И не являются ли попытки поджигателей войны попытками уничтожить самое ценное, самое высшее в развитии Вселенной — разум? Уже одна мысль о том, что есть на Земле люди, которые видят свою цель в разрушении, уничтожении, войне, убийстве, кажется просто дикой, лишенной всякого смысла и объяснения, бредом безумца, в конце концов. Но ведь такие люди есть. Это они развязали две мировые войны, они сбросили на японские города атомную бомбу…

Они нагнетают напряженность, они форсируют гонку вооружений, изобретая все новые, изощренные способы массового уничтожения. Им уже мало океанов и морей, мало тверди земной и воздуха — им подавай войну в космосе.

Определенные круги в США интенсивно готовятся к ведению «звездных войн», разрабатывая новые виды вооружения и создавая космические командования, которые намерены дирижировать космическими убийцами. В секретных лабораториях вспыхивают мощные лазеры, проводятся испытания пучкового, экологического и прочего оружия.

Даже самые мрачные писательские фантазии — вспомните «Войну миров» Г. Уэллса или «День триффидов» Дж. Уиндема — кажутся детскими забавами по сравнению с чудовищными планами современных поджигателей войны.

«Космос — это среда, откуда можно держать в страхе весь мир», — заявил один из американских астронавтов. С таких позиций наша неповторимая Земля всего лишь удобная мишень, услужливо подставляющая под перекрестья космических прицелов континенты, страны, города. Разлетающиеся спутники, сплетающиеся лучи лазеров, невидимые лучи-убийцы, ракеты, разрывающие на куски орбитальные станции, напряженные лица космических солдат, впившихся взглядом в прицелы, задыхающиеся звездолетчики, судорожно глотающие последние капли живительного воздуха, — вот космос глазами этих безумцев.

Земля под прицелом, города под прицелом, под прицелом детские сады, поля, села. Земля, лишенная спокойствия, лишенная радости жизни, лишенная счастья человеческого. Человечество, лишенное уверенности в завтрашнем дне, лишенное будущего. Но и этого мало мракобесам, их помыслы тянутся еще дальше — к Луне, в открытый космос.

Там они мечтают построить военные базы, оттуда стремятся угрожать Земле.

Оружие, оружие, оружие… оружие под водой, оружие под землей, оружие на земле, оружие в воздухе, оружие в космосе. Надо быть настоящим безумцем, чтобы продолжать все это.

Позиции Советского Союза по этим вопросам определенны — советские люди против любого оружия и на Земле, и в космосе.

Хрупкая, нежная наша планета — творение неукротимых стихий природы. И населяет ее человек с его поистине безграничными возможностями и разумом, способным вместить в себя познание Вселенной.

Почему человек любит и ненавидит? Почему смеется и плачет? Почему совершает те или иные поступки? Много сделано людьми, но все ли сделано правильно? Ответить сложно, и едва ли ответ будет однозначен. Но задуматься стоит… И писатели разных стран — реалисты и фантасты — берутся за перо, чтобы поделиться с читателями своими мыслями, соединяя порой воедино проблемы настоящего, прошлого и будущего.

Отправляясь в путешествие по страницам этого сборника, мы переживаем судьбы отдельных людей и Земли в целом, переживаем ужасы войны на нашей планете и кошмары межзвездных войн.

Удаляясь от Земли в бесконечность космоса, возвращаясь на родную планету, мы совершаем путешествие в волнах единого океана, имя которому Вселенная. Именно в этом и заключена глубокая связь судеб людей с судьбой Земли, а судьбы Земли с судьбами других уголков Галактики.

Книга эта одновременно едина и многообразна. Едина своей антимилитаристской направленностью, многообразна литературными приемами, разносторонностью проблематики. Здесь и проблемы контакта цивилизаций, проблемы войны и мира в планетарном и межзвездном масштабах, проблемы человеческой психологии, возможностей человека, его разума, его сознания, его ответственности за судьбу планеты.

Авторы сборника, писатели США и Англии, обсуждают самую животрепещущую проблему современности — проблему войны и мира.

Они предупреждают, предостерегают, зовут к окончанию гонки вооружений, к переговорам и взаимопониманию, к миру. И еще одно объединяет всех этих столь разных по творческой манере писателей — вера в конечное торжество разума, в победу сил мира и добра.

Ю. Глазков Летчик-космонавт СССР.

Фрэнк Йерби Возвращение на родину

Поезд медленно, раскачиваясь из стороны в сторону, протащился по стрелкам и пошел ровнее, набирая ход. Стальные штоки, вылетая из цилиндров, вспыхивали, словно языки пламени; огромные ведущие колеса паровоза слились в сплошные диски от быстрого вращения. Тяжело пыхтя, локомотив выбрасывал из трубы густые клубы белого дыма, дым взлетал вверх, встречный ветер подхватывал его и относил назад, обволакивая вагоны, точно покрывалом.

В вагоне для цветных, прицепленном впереди, сразу же за почтовым, Вилли Джексон открыл окно. Жаркий, густой воздух хлынул в купе, таща с собой пыль и гарь. Вилли вытер платком лицо, и платок тотчас украсился грязно-серыми пятнами.

— Фу, черт, — беззлобно выругался Вилли, глядя на опаленные солнцем поля, проносившиеся мимо. Далеко, на самом горизонте, какой-то человек бросил плуг и принялся махать рукой вслед проходящему поезду.

«Почему это мы все так делаем? — лениво подумал сержант. — Ведь никого в поезде не знает, ни единой души, и все равно машет рукой… Впрочем, ну его…»

Поезд пошел на поворот, паровоз дважды отозвался бархатисто-протяжным, тоскливым воплем. Вилли беспокойно заерзал на скамейке, провожая взглядом блокпосты с шелушащейся побелкой, затерянные в бескрайних просторах иссушенных зноем полей под бледным, желтовато-белым, без единого облачка небом, голубизна которого вылиняла на солнце.

Впереди показалась и побежала навстречу водонапорная башня. Вилли усмехнулся. Он еще мальчишкой играл возле нее. Из башни всегда сочилась тоненькими струйками вода — ее было вполне достаточно, чтобы остудить маленькое, тощее, кожа да кости, жилистое черное тело даже в знойный летний день. Чуть дальше был ручей; свежий и прозрачный, укрытый тенью склоненных ив, он весело журчал среди камней. Вилли тотчас увидел эти ивы, которые закрывали ручей от его взора: одинокая купа деревьев среди широкого раздолья голых бурых полей.

Все чаще стали попадаться дома — через каждые две-три сотни ярдов, а не миль, как раньше.

Паровоз мало-помалу сбавлял ход, устало запыхтев на повороте. Впереди, наискосок, Вилли увидел родной город, весь как на ладони, — несколько десятков зданий вокруг памятника неизвестному солдату Конфедерации, поделенные на две половины единственной мощеной улицей. Зной, точно гигантской рукою, придавил город и размазал его по рыжей земле.

Поезд, скрипнув тормозами, остановился. Вилли Джексон осторожно, перенеся всю тяжесть тела на правую ногу и стараясь не задеть левой платформу, соскочил с подножки. Больше с поезда никто не сошел.

Зной ударил ему в лицо. Солнечные лучи тут же выжали на лбу крупные капли пота, и его темное лицо заблестело. Он стоял на самом солнцепеке, солнце высветлило ряд узеньких орденских лент на его солдатском френче. Одна ленточка была пурпурная с белыми краями; вторая — желтая с тремя тонкими полосками посредине (красной, белой и голубой) и двумя (красной и белой) по краям; третья — красная с тремя белыми полосами. И хотя воротник мундира был расстегнут, да и сам мундир давно выгорел и выцвел, Вилли все еще держался прямо — грудь слегка вперед, живот подтянут.

Чуть припадая на негнущуюся левую ногу, сержант двинулся через улицу к памятнику. Белые горожане, что, как всегда, рассиживались на низких чугунных скамейках вокруг памятника, с любопытством поглядывали на него. А он упорно шагал вперед, до тех пор пока не очутился в тени высокого постамента. Он глянул вверх на статую неизвестного солдата: тот стоял с ранцем за плечами и мушкетом с небольшим трехгранным штыком в руках, готовый драться врукопашную. На цоколе была высечена надпись. Вилли медленно, по складам прочел:

Сколь чист народа порыв мятежный,
Столь незапятнан тот, кто пал в бою.

Сержант Вилли Джексон не двигался с места, словно стараясь запомнить каждое слово.

Один из зевак-белых вытащил изо рта щепку и усмехнулся. Потом легонько подтолкнул локтем соседа.

— Ну и про что там говорится, мальчик? — бросил он Джексону.

Сержант глядел мимо него на пыльные немощеные улицы, тянувшиеся по обеим сторонам памятника.

— Я тебя, мальчик, спрашиваю. — Голос белого был неестественно спокоен.

— Вы это мне? — мягко спросил Вилли.

— Черт возьми, ты что, оглох? Ясно, что тебе!

— Вы сказали «мальчик», — возразил сержант. — Я не догадался, что это вы ко мне так обращаетесь.

— А к кому же еще я могу так обращаться, а, черномазый? — нагло заявил белый.

— Не знаю, — ответил Вилли. — Я не вижу вокруг никаких мальчиков.

Двое белых поднялись со скамейки.

— Ты ничего, черномазый, не забыл? — спросил один из них, шагнув к Вилли.

— Да нет, вроде ничего.

— Разве тебя никогда не учили говорить белому «сэр»?

— Верно, когда-то меня этому учили, — сказал Вилли.

— И что же?

— Да ничего, — ответил спокойно Вилли. — Просто ничего. И советую вам держаться от меня подальше, белый человек.

— Ниггер, да ты знаешь ли, где находишься?

— Конечно, знаю, — кивнул сержант. — А еще знаю, что вы способны убить меня. Но мне это все равно. Мне давно уже все равно. Так что держитесь от меня подальше, белый человек. Добром прошу.

Белые остановились в нерешительности. Вилли медленно пошел прямо на них. Вначале они стояли неподвижно, пристально глядя на него, но в последнюю минуту расступились, пропуская его. Он, хромая, пересек улицу и завернул в магазин стандартных цен.

— Зачем это я сюда зашел? — тихо проворчал он. — Мне же тут ничего не надо…

Он помедлил в замешательстве, потом решил: «Куплю-ка несколько открыток и пошлю ребятам в часты». Подойдя к витрине, он не спеша выбрал открытки одну с новым зданием почты и еще две с мемориальным мостом и памятником конфедерату.

— Прямо как настоящий город, — пробормотал он, — ежели эту вот лошадь с глаз долой убрать.

Он заковылял к прилавку, держа в одной руке открытки, а в другой двадцатипятипенсовик. Продавщица шагнула к нему с протянутой рукой, чтобы взять монету. Но тут в магазин вошла белая женщина, и продавщица, пройдя мимо Вилли, спросила ее, приветливо улыбаясь:

— Что вам угодно?

— Послушайте, барышня, — резко сказал Вилли. — Я первый пришел.

Продавщица и женщина обернулись к нему, разинув от удивления рот.

— Мои деньги такого же цвета, как и ее. — Вилли сунул открытки в карман, а затем нарочито небрежно швырнул деньги на прилавок и вышел из магазина.

— Впервые такое вижу! — выдавила из себя белая женщина.

Между тем у памятника уже собралась небольшая кучка людей. Сержант заметил, что в середине ее стояли те двое и о чем-то оживленно рассказывали. Затем они разом умолкли и глянули на него. Он не торопясь прошел, прихрамывая, квартал и свернул за угол.

На другом углу он свернул еще раз, и на следующем тоже. Потом замедлил шаг. Следом никто не шел.

Дома стали попадаться реже. Ни клочка тени кругом; деревьев здесь уже не было, и выжженная солнцем грунтовая дорога была покрыта слоем тончайшей пыли. Вилли продолжал свой путь, пот градом катился по его лицу, воротник промок. Наконец он свернул на вымощенный плитами проезд, ведущий к особняку — старинному дому, расположенному поодаль от дороги, среди сосен. Вилли поднялся на просторную веранду и позвонил.

Дверь ему открыл преклонного возраста негр. Он озадаченно взглянул на сержанта, сощурив от яркого света свои красные, с прожилками старческие глаза.

— Не узнаешь, дядюшка Бен? — спросил сержант.

— Вилли! — воскликнул старик. — Вот полковник-то обрадуется. Сейчас пойду доложу.

И старик торопливо засеменил в глубь дома. Вилли спокойно ждал.

Полковник вышел из кабинета и, протягивая руку, шагнул к сержанту.

— Вилли! Это ты, маленький проказник? Черт возьми! Да ты уж не маленький теперь, верно?

— Да, вырос я, — ответил сержант.

— Вижу! Вижу! Ну-ка пойдем на кухню, потолкуем.

Вилли двинулся следом за тощим, слегка сгорбленным стариком полковником. На кухне Марта, кухарка, взвизгнула от радости:

— Вилли! Боже мой, какой у тебя бравый вид! Садись! Полковник Боб, где вы его сыскали?

— Я свалился с луны, — пошутил Вилли.

— Сообрази ему поесть, Марта, — приказал полковник. — А я пока выведаю у него кое-какие военные новости.

Марта, сверкнув в радостной улыбке белыми зубами, мигом куда-то исчезла.

— Смотри-ка, сколько у тебя наград, Вилли! — воскликнул полковник. — За что ты их получил?

— Вот эта, пурпурная, — орден «Пурпурное сердце», — объяснил Вилли. Его мне дали за мою ногу.

— Тяжелое ранение? — спросил полковник.

— Да, ручной гранатой. Пришлось отрезать. Теперь хожу на протезе.

— Разрази меня гром! А я и не заметил.

— Сейчас хорошие протезы делают. И, прежде чем выписать из госпиталя, учат ходить.

— А другие награды за что?

— Желтая — за Тихоокеанский фронт, а красная — это медаль «За отличную службу».

— Я был уверен, что ты ее заслужишь, — сказал полковник. — Ты всегда был примерным мальчиком, Вилли.

— Благодарю вас, — ответил сержант.

Вернулась Марта, принесла кофе и пирожное.

— Обед будет чуть попозже, — сказала она.

— Так ты, Вилли, уволен по чистой? — спросил полковник.

— Да.

— Отлично. Беру тебя на старое место. Мне как раз не хватает там человека.

— Прошу прощения, полковник Боб. Я здесь не останусь. Я уезжаю на Север.

— Что? Кто ж это тебя надоумил?

— Я не могу здесь остаться, полковник Боб. Я больше не подхожу для этого города.

— Север не место для черных, Вилли. Да эти проклятые янки голодом тебя уморят. А у нас о хорошем парне вроде тебя всегда позаботятся. Тут, когда б ты ни проголодался, смело стучи с черного хода в любой дом, и тебя накормят.

— Это верно, — согласился Вилли. — Накормят. Скажут, это, мол, Вилли, слуга полковника Боба, и угостят шикарным обедом. Потому-то я и должен отсюда уехать.

— Что-то ты непонятно говоришь, Вилли.

— Да нет, полковник Боб, все понятно. Я видел, как гибнут люди. Мои друзья. Я вырос не только телом, но и душой.

— Разве это мешает тебе остаться здесь?

С подносом, уставленным дымящимися паром тарелками, подошла Марта и стала у стола, глядя на Вилли. А он задумчиво смотрел мимо нее в дверной проем на улицу, туда, где большие сосны разбили, расплескали солнечный свет.

— Я слишком многое успел забыть, — медленно начал он. — Я забыл, как стоять и чесать затылок, как расшаркиваться и улыбаться, когда вовсе не хочется этого делать.

— Вилли!.. — воскликнула Марта. — Что ты говоришь? Неужто не понимаешь, что этак говорить нельзя?

Полковник Боб жестом велел ей замолчать.

— Ты, брат, поешь с чужого голоса, — сказал он. — Кто-то подучил тебя.

— Да нет. Никто меня не учил. Просто у меня было достаточно времени для размышлений. Я сам, своим умом дошел до этого. Я воевал и не раз был на волосок от смерти, и теперь я мужчина. Я не могу больше быть мальчиком на побегушках. Ничьим. Даже вашим, полковник.

— Вилли!.. — простонала Марта.

— Я хочу быть мужчиной, человеком! Хозяином самому себе! Не желаю, чтоб мои дети сносили щелчки и подзатыльники, кидались на мостовую за жалкими грошами. Не желаю просить подаяния с черного хода. Хочу ходить парадными дверьми. Хочу сам подавать нуждающимся. А нет — так помру с голоду, но головы не склоню, полковник Боб.

Губы Марты шевелились, но совершенно беззвучно: она лишилась дара речи.

— И ты считаешь, что вправе говорить такие вещи белому человеку, любому белому, даже мне? — спросил полковник Боб спокойно.

— Не знаю. Единственное, что я знаю, — я должен уехать отсюда. Даже сказать «да, сэр» у меня и то язык не поворачивается. Каждый раз меня прямо тошнит. Я должен уехать туда, где не нужно ходить с черного хода. И когда я состарюсь, люди станут говорить мне «мистер Джексон», а не «дядюшка Вилли».

— Ты прав, Вилли! — сказал полковник Боб. — Тебе лучше уехать, и как можно скорее.

Вилли встал и надел свою заморскую фуражку.

— Спасибо, полковник Боб. Вы были чертовски добры ко мне. Теперь, думаю, мне пора идти.

Полковник не ответил. Вместо этого он встал и, распахнув двери, выпустил Вилли на улицу. На крыльце Вилли приостановился.

— Прощайте, полковник Боб, — искренне, с душой сказал он.

Старик взглянул на него, хотел что-то сказать, но передумал и крепко сжал губы.

Вилли повернулся, собираясь спуститься с крыльца, но в этот момент в дверях появился дядюшка Бен, прошмыгнувший через кухню, словно заяц.

— Полковник Боб! — закричал он. — В городе неспокойно. Какой-то человек просит вас к телефону. Говорит, им нужен какой-то цветной солдат. Боже мой!

— А-а-а… — протянул Вилли. — Наверно, это я им нужен.

— Ты останешься здесь, — рявкнул полковник Боб, — и не тронешься с места. Я сейчас вернусь. — И он торопливо скрылся в доме.

Вилли стоял совершенно безучастно и глядел в просвет между деревьями на бледно-голубое небо. Оно было высокое и пустынное. Птицы на ветках безмолвствовали. А вот и полковник Боб вернулся, лицо его побагровело, на скулах проступили желваки.

— Вилли, — сказал он, — ты говорил двоим белым, что убьешь их, если они тебя тронут?

— Не говорил, но имел в виду именно это.

— И у тебя вышла какая-то ссора с белой женщиной?

— Да, полковник Боб.

— Бог ты мой!..

— Он сумасшедший, полковник Боб, — запричитала Марта. — Он рехнулся…

— Тебе лучше не ходить сейчас в город, — сказал полковник. — Оставайся здесь до вечера, а как стемнеет, я тебя отвезу на машине.

Вилли улыбнулся.

— Мне нужно поспеть на поезд. На двухчасовой, дневной. Я должен на нем уехать.

— Тебя же убьют, — разрыдалась Марта. — Наверняка убьют! Надо бежать!

— Мы слишком часто бегали, Марта, — медленно проговорил Вилли. — Мы бегали, прятались, в конце концов нас ловили, и мы падали на колени и умоляли о пощаде. Нет, я не побегу. Я забыл, как это делается. Я не умею бегать. Не умею просить. Я умею только драться, и все, Марта.

— Господи Иисусе, совсем спятил с ума. Полковник Боб, скажите ему, что он сумасшедший!

Полковник Боб бросил на Вилли долгий, задумчивый взгляд.

— Я не могу удирать под покровом ночи, полковник Боб. Не могу ходить украдкой. Я должен шагать открыто. И пусть лучше никто меня не трогает.

Сержант повернулся и спустился с веранды.

— Прощайте, полковник Боб! — крикнул он.

— Сумасшедший!.. — горестно запричитала Марта. — Совсем рассудок потерял!

— Прекрати этот вой! — цыкнул на нее полковник. — Вилли не более сумасшедший, чем я. Скорей всего, это мир сошел с ума. Я не знаю. Думал, что знаю, но оказывается — нет.

Его голубые глаза смотрели вслед уходящему солдату.

«Триста лет оскорбленной гордости, — думал он, — триста лет униженного достоинства. А сейчас он идет открыто, с поднятой головой… Что бы случилось, если б мы им позволили?.. Нет, черт возьми, это невозможно!»

— Безумец! — сквозь слезы повторяла Марта. — Чокнутый!

— Они убьют его, — сказал полковник. — Причем самым подлым, самым гадким способом, какой только придумают. Они не посмотрят, что он без ноги, и на ордена им в высшей степени наплевать. Сумасшедший!.. Вилли, солдат республики, проливший за нее свою кровь, — и вот что его ждет. Сумасшедший… — Полковник внезапно умолк, голубые глаза его широко раскрылись. — Сумасшедший?! — загремел он. — Правильно! Надо убедить их, что он сумасшедший… Господи, только бы мне это удалось! — И он бросился к телефону.

Обогнув веранду, Вилли вышел на дорогу, над которой все так же висело знойное марево, и направился в город.

Когда он добрался до единственной мощеной улицы, жара начала мало-помалу спадать. Он шел очень медленно и, свернув со старого проселка на Ли-авеню, центральную улицу города, двинулся к станции. На улице, он заметил, толпились люди; их было больше чем обычно: весь тротуар запрудили мужчины с холодным взглядом голубых глаз и ленивой походкой. Вилли продолжал шагать спокойно, не обращая на них внимания, абсолютно прямо, не сворачивая ни вправо, ни влево, и каждый раз они расступались перед ним, но за спиной слышался звук их шагов: каждый мужчина, мимо которого он проходил, вливался в шедшую следом толпу белых, и топот их шагов гулко отдавался среди притихших домов.

Он не оглядывался. Он продолжал шагать, прихрамывая, шаркая протезом по тротуару, а за ним непоколебимо и размеренно, не отставая ни на шаг, следовала толпа белых. Улица кончилась. Станция была уже рядом. И тут Вилли молча, одними губами прошептал молитву, обернулся и встретился с ними лицом к лицу. Развернувшись широкой дугой, не ускоряя и не замедляя хода, они надвигались на него в тяжелом зловещем молчании.

Вилли открыл рот, чтобы крикнуть, осыпать их проклятиями и довести до белого каления, но, прежде чем его шершавый, пересохший, неповоротливый язык сумел произнести хоть слово, тишину расколол вой сирены. Толпа разом обернулась: прямо на нее на полной скорости мчался, подняв тучи пыли, защитного цвета грузовик.

Машина врезалась в толпу, взвизгнули тормоза, большие красные кресты на бортах полыхнули пламенем. Два солдата выпрыгнули из нее чуть не на ходу, подхватили Вилли под руки и поволокли к машине. Из кабины выскочил молодой офицер с одной серебряной полоской на фуражке, а за ним — седой старик.

— «Этот» человек, полковник? — спросил молодой офицер.

Полковник Боб кивнул.

— Хорошо, — сказал офицер. — Мы заберем его с собой. Этот человек контужен на фронте, он не отвечает за свои поступки!

— Но мне нужно ехать, — сказал Вилли. — Мне нужно попасть на поезд. Уехать на Север, где я буду свободен, где я буду человеком. Вы слышите, лейтенант? Мне надо ехать!

Но офицер, не слушая его, нетерпеливо кивнул на санитарную машину.

— Пустите меня! — настаивал Вилли. — Пустите!

Но солдаты уже двинулись к машине, таща за собой легкое тело; одна нога, не сгибаясь, волочилась по земле, тяжелый кованый каблук протеза оставлял на мягком от жары асфальте глубокую борозду.

Стэн Барстоу Поиски Томми Флинна

Как-то декабрьским вечером, когда до рождества оставались считанные недели, Кристи Уилкокс после на редкость теплого ненастного дня, быстро утонувшего в фиолетовых, внезапно нахлынувших сумерках, забрел в Крессли в поисках своего давно пропавшего дружка Томми Флинна.

На фабрике, где работал Кристи, ребята утверждали, что у него не все дома — и осталось это, дескать, с войны; но они, так же как и управляющий, мирились с его недостатком, потому что физически Кристи был вполне крепок и здоров, и притом совершенно безобиден, да и не так уж не в себе, чтобы стоило об этом говорить. Он был нормален почти всегда, и только временами на него накатывало, и тогда он становился как одержимый в своем безрассудном, неутолимом стремлении во что бы то ни стало разыскать Томми Флинна, своего товарища, которого он не видел с той ночи, когда их корабль разнесло на куски. Так вот, как только на него накатит, Кристи покидал свой маленький домик в предместье Крессли, где жил с матерью-вдовой, и отправлялся на поиски Томми Флинна. Порой он обращался к кому-нибудь из прохожих с вопросом:

— Вы не видали Томми Флинна?

Прохожий иной раз пробурчит что-то себе под нос, а то так просто поглядит на Кристи и пойдет своей дорогой, а Кристи будет стоять на тротуаре и жалобно смотреть ему вслед — растерянный, беспомощный, одинокий, опустив плечи, понурив голову.

Но это случалось редко; обычно же Кристи никого не беспокоил своими расспросами, он лишь пытливо, с тоской всматривался в прохожих и по дороге заглядывал в каждую пивную, в каждый бар и там опять окидывал взглядом одно за другим все, плававшие в облаках табачного дыма лица. Ведь Томми Флинн был большим любителем посидеть в пивной.

Но Кристи нигде не удавалось найти Томми. Не удавалось это Кристи потому, что Они не хотели ему помочь. Все Они знали, где он, где Томми Флинн, но не хотели сказать Кристи. Они либо безучастно смотрели на Кристи, либо ухмылялись и подмигивали друг другу, потому что Они знали, где найти Томми Флинна, но сказать не хотели.

Кое-кто из Них пытался иногда уверить Кристи, что Томми Флинна нет в живых. Но Кристи знал, что это не так. Он знал, что Томми Флинн жив и ждет, чтобы Кристи его разыскал. Кристи был нужен Томми. Ведь последние слова Томми, обращенные к товарищу, были:

— Помоги мне! Ради бога, помоги мне, Кристи!

А Кристи тогда не в силах был ему помочь. Почему? Этого он не помнил. Но теперь он уже мог прийти другу на помощь. Теперь он сумел бы помочь Томми, если бы только его нашел.

Кристи удалился от дома мили на полторы. Освещенные автобусы проносились мимо по длинному, зигзагами сползавшему в низину шоссе. На окраине города Кристи начал заглядывать в пивные; когда он вдруг появлялся в дверях — худой, скуластый, с горящим взглядом — и тут же исчезал, многих пугало странно напряженное выражение его лица. Два часа спустя он добрался до центра города, но ни на шаг не продвинулся в своих поисках. Остановившись на перекрестке, он заглядывал в лица прохожих. Потом постоял немного в задумчивости перед витриной мужского портного, уставясь на манекены в модных костюмах, словно ожидая, что один из них вдруг оживет и окажется пропавшим другом. А безысходная тоска и отчаяние все росли, терзая его душу, и он твердил снова и снова:

— Ах, Томми, Томми! Я не могу найти тебя, Томми!

Он прошел вдоль очереди у входа в кинематограф, где демонстрировался новый фильм; он заглядывал каждому в лицо, и взгляд его был так неистов и жгуч, что две девчонки нервно захихикали, а стоявший поодаль полицейский подозрительно покосился на Кристи, словно опасаясь, что тот сдернет вдруг с головы кепку и с пением пустится в пляс, нарушая общественный порядок и тишину.

Они смеялись над ним. Они смеялись над ним, потому что он не мог разыскать Томми Флинна. Все были против него. Никто не хотел ему помочь. Ах, если бы среди Них хоть один захотел прийти ему на помощь. Кристи остановился перед рекламными оттисками кинокадров, вывешенными на стене у входа в кинематограф, и долго смотрел на них, ничего не видя, а затем повернулся и побрел прочь.

Вскоре тусклая полоска света, падавшая из неплотно притворенной двери какого-то дома в глубине переулка, привлекла к себе его внимание. Ему подумалось, что это пивная, в которой он еще ни разу не был. Новое место, где надо поискать. Он направился туда, толкнул дверь, вошел в недлинный коридор и, миновав дверь с табличкой «Для дам», вступил в пивной зал с низким сводчатым потолком, имевший форму буквы «г». Здесь было тихо, посетителей мало. Двое мужчин у стойки пили пиво из пинтовых кружек и разговаривали вполголоса. Бармена не было, он отлучился куда-то по своим делам. Один из мужчин, пивших пиво у стойки, узнал Кристи и кивнул ему:

— А вот и ты, Кристи, приятель!

И тут же заметил, что Кристи сегодня не в себе.

— Ты не видал Томми Флинна? — спросил его Кристи.

— Нет, вроде не видал, — отвечал тот, подмигивая своему товарищу, который тоже обернулся к Кристи.

— Томми Флинн? — переспросил он. — Что-то имя будто знакомое.

— Нет, ты его не знаешь, — сказал первый. — Это дружок нашего Кристи. Верно я говорю, приятель?

— Друг, — подтвердил Кристи.

— Ну да, только он не был сегодня здесь. Ведь ты его не видал, Уолт?

— Нет, не видал. Не было его здесь.

— Как давно ты его не видал, Кристи?

— Давно, — пробормотал Кристи. — Давно, давно.

— Вот что я тебе скажу, приятель: ты ступай домой, а мы уж поглядим, не объявится ли здесь Томми Флинн. И если увидим его, скажем, что ты его разыскиваешь. Идет?

— Может, сперва выпьешь с нами? — радушно предложил тот, который звался Уолтом.

— Нет, Уолт, он не пьет, — сказал первый.

— А курить-то ты куришь? — спросил Уолт.

Но Кристи отрицательно покачал головой. Ему все больше становилось не по себе, и он беспокойно переводил взгляд с одного на другого.

— Ну зато поручусь, что насчет баб ты ходок.

Первый тронул товарища за плечо:

— Брось, Уолт.

— Да я ж шучу, — сказал Уолт. — Он ведь не обижается, верно, парень? Ты же понимаешь шутки, приятель?

Но взгляд Кристи был отчужден и пуст: Кристи явно не воспринимал того, что они ему говорили. Он молчал и только потерянно смотрел то на одного, то на другого.

— Мне надо идти, — сказал он наконец.

— Правильно, Кристи, дружище, ступай-ка домой, а мы, если только увидим Томми Флинна, непременно все как есть ему передадим. Верно я говорю, Уолт?

— Ясное дело, передадим, — поддакнул Уолт.

Кристи направился было к двери, но тут вспомнил про деньги. «Может, показать им? — подумал он. — Пусть скажут Томми Флинну». Ведь Томми вечно сидел на мели. Кристи сунул руку в карман и вытащил несколько бумажек. Затем вдруг передумал и, не сказав ни слова, вышел за дверь.

Оба мужчины уже снова оборотились к стойке, никто в пивной не заметил, как Кристи доставал деньги из кармана, это бросилось в глаза только пожилой проститутке, сидевшей за столиком в углу. Ее седеющие волосы были выкрашены в медно-рыжий цвет, в ушах болтались длинные серьги, худое лицо покрывал густой слой пудры. Вместе с ней за столиком сидел высокий мулат в голубовато-серой фетровой шляпе с загнутыми кверху полями; узкое светло-шоколадное лицо его было красиво. Когда Кристи вышел, женщина встала и, пробормотав, что ей надо пойти попудрить нос, выскользнула из зала.

Кристи, отойдя от пивной на несколько шагов, остановился в нерешительности посреди мостовой. Всякий раз он попадал на это самое место, в тупик, а там уже ничто не напоминало о Томми Флинне и негде было его искать. Опустив голову, сдвинув брови, он мучительно, но тщетно пытался привести мысли в порядок.

Сноп света прорезал мрак переулка; дверь пивной отворилась и тут же захлопнулась с шумом. Женщина секунду помедлила на ступеньках, поглядывая то в один конец переулка, то в другой, затем сбежала на тротуар и, постукивая каблуками, быстро направилась к Кристи.

Он не обратил на нее никакого внимания, пока она не заговорила с ним:

— Я слыхала, малый, ты ищешь кого-то?

Кристи резко вскинул голову, и глаза его блеснули; он вперил взгляд в лицо женщины.

— Томми Флинна. Я ищу Томми Флинна, — сказал он, и горло у него перехватило от волнения. — Вы не видели Томми Флинна?

— А какой он из себя? — спросила женщина, стараясь оттянуть время.

Но Кристи пробормотал что-то невразумительное, и взгляд его потух.

— Я ищу Томми Флинна.

В конце переулка появился прохожий и направился к пивной. Женщина сделала шаг назад — в тень. Когда дверь пивной захлопнулась за посетителем, женщина сказала:

— Я знаю Томми Флинна.

И Кристи сразу ожил, словно почувствовал, приток новых сил.

— Вы знаете его? Вы знаете Томми Флинна? — Его рука вцепилась в запястье женщины.

— Мне думается, я знаю, где его найти, — сказала женщина. — Только понимаешь, задаром ничего не делается. Я ведь оставила своего друга, ну и… — Она умолкла, заметив, что ее слова не доходят до сознания Кристи. Денежки, голубчик, — пояснила она, деликатностью тона стараясь смягчить грубость слов.

— Деньги? У меня есть деньги. Куча денег. — Кристи сунул руку в карман и вытащил пригоршню бумажек. — Глядите — куча денег!

Женщина опешила; затем, торопливо оглянувшись по сторонам, прикрыла ладонью руку Кристи.

— Спрячь-ка их пока что в карман, дружок.

Она взяла Кристи под руку и повела его обратно по переулку.

— Ну что ж, пойдем, — сказала она. — Пойдем разыщем Томми. Флинна.

Выйдя из переулка, они пересекли ярко освещенный широкий проспект и снова свернули в полумрак узких улочек. Женщина торопливо вела Кристи вдоль голых темных стен какого-то завода, и он молча поспешно шагал рядом с ней, порой в своем жадном нетерпении даже опережая ее, и тогда она еле-еле поспевала за ним чуть ли не вприпрыжку.

— Не беги так, дружок, — повторяла она время от времени, когда он обгонял ее. Она совсем запыхалась. — Куда ты несешься? У нас еще уйма времени.

И всю дорогу она думала о том, как ей завладеть деньгами Кристи. Он чокнутый — это она ясно понимала. Но такие чокнутые часто бывают упрямы, тупы и недоверчивы. Ее подмывало завести его в бар — будто затем, чтобы подождать там Томми Флинна, — и хорошенько накачать пивом, но она боялась, что кто-нибудь припомнит потом, что видел ее с Кристи. Мозг ее лихорадочно работал, а тем временем она уводила Кристи все дальше и дальше, и наконец они оказались возле моста; внизу темнела река. Тут женщина потянула Кристи за рукав в сторону тропинки, сбегавшей по берегу вниз, к реке.

— Сюда, дружок.

Справа от моста по обоим берегам реки высились корпуса заводов и складов; слева, куда вела тропа, река встречала на своем пути запруду и, пробившись между свай, продолжала свой путь дальше среди пустырей. Под мостом было темно. Женщина остановилась и сделала вид, что смотрит на часы.

— Рановато, — сказала она. — Томми Флинн еще не воротился домой. Обождем здесь.

Прислонясь спиной к каменному устою моста, она продолжала держать Кристи за руку.

— Зачем он тебе нужен, этот Томми Флинн?

— Это мой товарищ, — сказал Кристи, беспокойно переминаясь с ноги на ногу возле нее.

— Ты что ж, давно его не видал?

— Давно… Не могу его разыскать. Никто не хочет сказать мне, где он… Мы плавали с ним вместе на корабле… А потом… — Голос его дрогнул. Внезапно у него вырвалось со стоном: — Я должен его отыскать! Должен!

— Мы найдем его, — сказала женщина. — Погоди чуток.

Она пристально вглядывалась в Кристи под темным сводом моста. Потом, отступив от него на шаг в темноту, сделала что-то со своей одеждой.

— Почему бы нам с тобой не позабавиться малость, пока мы его тут ждем? — Она притянула к себе его руку и зажала между своими теплыми ляжками. Ты любишь побаловаться, а? Любишь? — шепнула она ему на ухо.

— А как же Томми? — сказал Кристи. — Где он?

— Я знаю, где твой Томми, — сказала женщина, свободной рукой нашаривая карман Кристи, в котором лежали деньги.

— Чего же мы не идем к нему?

— Потому что он еще не воротился домой. — Женщина старалась скрыть нетерпение, звучавшее в ее голосе. — Я скажу тебе, когда приспеет время.

Ей пришло на ум, что этот дурачок может быть опасен; припомнились газетные репортажи из зала суда, которые она жадно прочитывала от строчки до строчки; в них сообщалось о таких же вот женщинах, как она, задушенных или заколотых ножом в каком-нибудь безлюдном местечке. Но что поделаешь, при ее профессии без риска не проживешь, а Кристи с виду был совсем безобидный. И притом ее пальцы уже нащупали деньги, и алчность победила страх. А пока она старалась оттянуть время тем единственным способом, который был ей доступен.

— Ну чего же ты? — сказала она, прижимаясь к нему. — Ты что, не знаешь, что нужно делать? Ведь небось любишь этим заниматься, а?

Прикосновение к ее мягкому теплому телу на мгновение взволновало Кристи, и он внезапно засмеялся.

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я… — Он шепнул нецензурное слово ей на ухо.

— Ну вот, — сказала женщина. — Ты небось это любишь? Ты ведь этим уже занимался, а?

— Мы с Томми, бывало, захаживали вместе к женщинам, — сказал Кристи. В каких только портах не бывали. Каких только не перевидали баб.

— Ну понятно. Ты и Томми.

— Томми, — повторил Кристи и принял руку; возбуждение его угасло. Томми, — снова повторил Кристи и поглядел вдаль на тропинку.

Он ступил в сторону от женщины, и ее рука выскользнула из его кармана, захватив пригоршню денег. Женщина оправила одежду, а Кристи уже зашагал по тропке.

— Обожди, — сказала женщина. — Еще рано. Нет смысла сейчас идти к нему.

— Я пойду, — сказал Кристи, продолжая шагать дальше. — Я пойду и разыщу Томми.

Выйдя из-под моста на залитое лунным светом пространство, он резко остановился и внезапно, вскинув руки, закричал. Подоспевшая к нему женщина спросила:

— Чего ты? Что с тобой?

— Томми! — простонал Кристи, дрожа с головы до пят. — Глянь, глянь, глянь!

И, поглядев во мрак, куда как безумный простирал он руку, женщина увидела что-то темное и бесформенное, покачивавшееся на илистой воде возле запруды.

— Томми! — крикнул Кристи, и женщина зашептала, боязливо оглядываясь по сторонам:

— Тише ты, не ори!

— Это Томми! — повторил Кристи и, оттолкнув женщину, бросился напрямик к воде, продираясь сквозь колючие сорняки.

— Куда ты! — крикнула женщина. — Не валяй дурака! Воротись!

— Я иду к тебе, Томми! — во всю мочь заорал Кристи.

С минуту женщина стояла в нерешительности на берегу, затем повернулась и быстро пошла по тропке прочь от моста, на ходу запихивая деньги в сумочку. Она услышала, как за ее спиной Кристи тяжело плюхнулся в воду, и, спотыкаясь, припустилась бегом.

Понуро стоя посреди комнаты, Кристи твердил:

— Я нашел его, мама. Я нашел Томми Флинна, но он утонул. Он был весь как есть мокрый, он утонул. Я не мог до него добраться.

В тупом отчаянии матери была какая-то покорность. Она смотрела не на сына, а на сержанта полиции, который привел Кристи домой.

— Где?.. — спросила она еле слышно, так что полицейский догадался, скорее, по движению губ.

— В реке.

— Он умер, — сказал Кристи. — Он весь мокрый, он утонул.

— Полно, Кристи, сынок, не расстраивайся так. Ему сейчас хорошо. Говорю тебе, он теперь счастлив.

Но Кристи не слышал, что говорит мать, и вдруг расплакался и начал валиться прямо на нее. Она пыталась поддержать его, но тут подоспел сержант и подхватил Кристи под мышки.

— Давайте-ка лучше отнесем его наверх, — сказала мать, и сержант кивнул. Он, как ребенка, поднял Кристи на руки и понес по лестнице в спальню, а Кристи продолжал плакать, уткнувшись головой ему в грудь.

Сержант отошел в сторону и молча смотрел, как мать, торопливо раздев сына, крепко растирает его махровым полотенцем. Потом она укрыла Кристи, заботливо подоткнув одеяло со всех сторон. Во взгляде сержанта читалось сочувствие. Чиркнув спичкой, мать затеплила ночник, стоявший в миске с водой на комоде. Кристи тихонько плакал.

— Он не любит темноты, — пояснила мать, собирая мокрую одежду Кристи и выпроваживая сержанта из комнаты. — Думаю, теперь он уснет.

Спустившись вниз, сержант вдруг вспомнил, что следует снять головной убор, и вытер вспотевший лоб.

— Все насквозь мокрое, — сказала мать, щупая одежду сына. — До нитки. Что же такое случилось с ним?

— Его, видно, как-то угораздило упасть в реку, — сказал сержант. Джонсон, наш постовой, доложил мне, что сынок ваш прибежал к нему весь мокрехонек и все кричал, что там, дескать, в реке — Томми Флинн. Но когда Джонсон пошел с ним туда, там никого не оказалось, плавал только труп собаки. Похоже, что ваш сын мертвую собаку и принял за этого самого Томми Флинна.

Мать опустила голову и закрыла лицо руками.

— Джонсон-то не придал этому значения. Он говорит, что часто видал вашего сына в городе и знает… — Сержант смешался и умолк.

— Он знает, что у Кристи голова не в порядке, — сказала вдова.

— Ну да, примерно так, миссис. — Сержант переступил с ноги на ногу. Затем, с таким видом, будто его только сейчас осенило, полез в карман за блокнотом. — Вам, понятно, не до того, — сказал он, — но я должен представить рапорт. Может, вы сообщите мне кое-какие сведения о вашем сыне…

— А что вы хотите знать?

— Ну, при чем тут этот самый Томми Флинн? И почему ваш парень так его разыскивает?

— Он встретился с ним во время войны, — сказала вдова, подняв голову и глядя куда-то мимо сержанта. — Мой сын служил в торговом флоте. Он был вполне здоров тогда. Такой же был, как все. А этот Томми Флинн был его закадычным другом. Кристи, бывало, в каждом своем письме домой поминал про Томми Флинна. Ни о чем другом не писал — все про него. Во всех письмах все Томми Флинн да Томми Флинн, что Томми Флинн сказал да что Томми Флинн сделал. Да еще о том, как они с Томми Флинном заживут, когда окончится война. Они надумали открыть на паях предприятие по мытью окон. Томми Флинн говорил, что после войны будет большая нехватка рабочих рук по этой части и все, что им потребуется, — это пара лестниц да тележка, и тогда денежки так и польются им в карман… Ну, словом, Кристи уже все обдумал: как Томми Флинн приедет сюда и поселится с нами. Томми был сирота. А я что ж, я тоже была не против, он, похоже, славный был малый и сметливый, знал, что к чему, и о Кристи заботился…

— Вы сами-то его никогда не видали? — спросил сержант.

Вдова покачала головой.

— Нет, никогда, но Кристи был о нем очень высокого мнения. Вы понимаете, Кристи почти не помнил отца, а этот Томми Флинн был немного старше его. И он вроде как опекал Кристи. А потом, когда война уже шла к концу, на их корабль напал японский самолет одного из этих летчиков-смертников, камикадзе, и корабль сгорел. А Кристи бог весть сколько носило по морю на каких-то обломках. Когда его подобрали, он был совсем не в себе и только все спрашивал про Томми Флинна. Все считали, что Томми, верно, потонул вместе с кораблем, но Кристи не хотел этому верить. Он начинал беситься и кричал, что они все лгут.

— Но его же небось полечили?

— Да, конечно, его лечили. Но сказали, что совсем, до конца, излечить нельзя. Только вы бы никогда ничего за ним не заметили, пока на него не накатит. И когда он воротился домой, первое время с ним этого даже не случалось.

— А часто бывают у него эти… как их… припадки? — спросил сержант.

— Да нет, не часто. Иной раз целый месяц пройдет — и хоть бы что. Просто людям кажется, что он какой-то немножко туповатый. А до чего же был смышленый прежде…

— Так почему бы вам не показать его еще какому-нибудь доктору? — посоветовал сержант. — Ведь этак он чего и сотворить над собой может.

— Я обращалась к доктору, — сказала вдова. — А потом попробовала поговорить об этом с Кристи… ну, понятное дело, когда он был в нормальном состоянии. Но он стал просить меня и молить, чтобы я не позволяла увозить его из дому. Страшно расстроился вдруг и заплакал. Сказал, что умрет, если его куда-нибудь запрячут… Вот что самое скверное, понимаете, — то, что он ни болен, ни здоров. Иначе я бы уж знала, что надо делать…

У нее перехватило горло и задрожали губы, но она тут же твердо сжала их и посмотрела на сержанта.

— Вы приглядите за ним, если он попадется вам на глаза, хорошо, сержант? — спросила она.

— Я пригляжу, — заверил ее сержант, хмуря брови. — Но все же на вашем месте я бы полечил его еще маленько, миссис.

— Может, вы и правы, — сказала вдова. — Теперь, пожалуй, придется подумать об этом снова.

Сержант взял каску.

— А как насчет того, что он натворил сегодня ночью? — спросила вдова. Ничего не будет?

— Нет, не думаю. Рапорт, конечно, написать придется. Да обойдется, ничего. Он ведь не нарушил закона.

«На этот раз нет», — подумал сержант про себя и сунул руку за борт мундира.

— Вот, кстати, возьмите-ка это. Вывалилось у него из кармана. — Сержант положил мокрые бумажки на стол. — Четыре фунта.

Он заметил изумление и испуг, отразившиеся в глазах матери, прежде чем она успела отвести взгляд.

— Вы что ж, не против, чтобы он брал с собой столько денег, сколько ему вздумается? — спросил он, наблюдая за вдовой.

— Нет, не всегда… Но все же у него должны быть деньги в кармане… так надежнее, думается мне, — на случай, если он попадет в какую-нибудь переделку.

Сержант кивнул; затем, прежде чем взяться за ручку двери, еще раз поглядел на вдову.

— Ну ладно, я пойду.

Вдова, казалось, пробудилась от задумчивости.

— Да, да, хорошо… Спасибо, и извините за беспокойство.

— Я только исполняю свои обязанности, миссис. — И сержант, пожелав вдове спокойной ночи, шагнул за порог.

Когда дверь за ним захлопнулась, вдова посмотрела на деньги, лежавшие на столе. Она взяла их и некоторое время машинально перебирала в пальцах, а беспорядочные мысли теснились у нее в голове. Потом она подошла к комоду и достала из ящика кошелек. Проверив содержимое кошелька, она положила его обратно, задвинула ящик и поднялась наверх в свою комнату.

Она влезла на стул, достала коробку из-под ботинок, стоявшую на полке над стенным шкафом; здесь хранились все их сбережения — ее и сына. Взяв в руки коробку, она сразу поняла, что в ней ничего нет — коробка была слишком легкой, — но все же приподняла крышку. Сердце сильно застучало у нее в груди, и она легонько покачнулась, стоя на стуле. В коробке хранилось около ста фунтов стерлингов; теперь их не стало. Пропали все их сбережения, все, что у них было.

Она сунула коробку обратно на полку, слезла со стула и поставила его на прежнее место возле кровати. Прижав руку ко лбу, она тщетно пыталась собраться с мыслями. Из спальни Кристи не доносилось ни звука. Она вышла из своей комнаты и с минуту постояла перед дверью в спальню сына. Потом спустилась вниз и обшарила все карманы его мокрой одежды, сушившейся перед камином. Ни единого пенни. Вдова упала на стул и, закрыв лицо руками, тихонько всхлипнула.

Наутро, когда Кристи проснулся, она стала возле его постели.

— Ты взял деньги из коробки, Кристи. Что ты с ними сделал? — спросила она. — Куда ты их девал?

— Он утонул, — сказал Кристи. — Томми утонул. Он был весь мокрый и мертвый уже.

Больше ничего она не могла от него добиться и немного погодя ушла из дому. Кристи не проявлял ни малейшего желания встать с постели, и мать, возвратившись домой, время от времени спрашивала его в надежде, что он оправился от пережитого накануне потрясения:

— Деньги, Кристи! Что ты сделал с деньгами, вспомни! — Она настойчиво повторяла свой вопрос, выговаривая каждое слово медленно, отчетливо, раздельно, словно обращаясь к малому ребенку.

Но Кристи лежал, уставясь в потолок, и ничего ей не отвечал, только в темных его глазах появлялось затравленное выражение.

Он так ни словом и не обмолвился с ней больше. Поиски Томми Флинна пришли к концу. И вскоре мать позволила Им прийти и увезти Кристи.

Рэй Брэдбери Коса

Она нравится очень многим. Тут двойная метафора. Прежде всего — знакомство с трудом фермеров, которым случается пользоваться косой, а во-вторых — очевидная связь с войной и смертью, почерпнутая из комиксов. Жатва. Должно быть, я видел такой комикс и решил развить сюжет.


И вдруг дорога кончилась. Самая обычная дорога, она сбегала себе в долину, как ей положено, — между голых каменистых склонов и зеленых дубов, а затем вдоль бескрайнего пшеничного поля, одиноко раскинувшегося под солнцем. Она поднималась к маленькому белому дому, который стоял на краю поля, и тут просто-напросто исчезала, как будто сделала свое дело и теперь в ней не было больше надобности.

Все это, впрочем, было не так уж и важно, потому что как раз здесь иссякли последние капли бензина. Дрю Эриксон нажал на тормоз, остановил ветхий автомобиль и остался сидеть в нем, молчаливо разглядывая свои большие грубые руки — руки фермера.

Не меняя положения, Молли заговорила из своего уголка, где прикорнула у него под боком:

— Мы, верно, не туда свернули на распутье.

Дрю кивнул.

Губы Молли были такими же бесцветными, как и лицо. Но на влажной от пота коже они выделялись сухой полоской. Голос у нее был ровный, невыразительный.

— Дрю, — сказала она, — Дрю, что же нам теперь делать?

Дрю разглядывал свои руки. Руки фермера, из которых сухой, вечно голодный ветер, что никогда не может насытиться доброй, плодородной землей, выдул ферму.

Дети, спавшие сзади, проснулись и выкарабкались из пыльного беспорядка узлов, перин, одеял и подушек. Их головы появились над спинкой сиденья.

— Почему мы остановились, пап? Мы сейчас будем есть, да? Пап, мы ужас как хотим есть. Нам можно сейчас поесть, папа, можно, а?

Дрю закрыл глаза. Ему было противно глядеть на свои руки.

Пальцы Молли легли на его запястье. Очень легко, очень мягко.

— Дрю, может, в этом доме для нас найдут что-нибудь поесть?

У него побелели губы.

— Милостыню, значит, просить! — отрезал он. — До сих пор никто из нас никогда не побирался. И не будет.

Молли сжала ему руку. Он повернулся и поглядел ей в глаза. Он увидел, как смотрят на него Сюзи и маленький Дрю. У него медленно обмякли мускулы, лицо опало, сделалось пустым и каким-то бесформенным — как вещь, которую колошматили слишком крепко и слишком долго. Он вылез из машины и неуверенно, словно был нездоров или плохо видел, пошел по дорожке к дому.

Дверь стояла незапертой. Дрю постучал три раза. Внутри было тихо, и белая оконная занавеска подрагивала в тяжелом раскаленном воздухе.

Он понял это еще на пороге — понял, что в доме смерть. То была тишина смерти.

Он прошел через небольшую прихожую и маленькую чистую гостиную. Он ни о чем не думал: просто не мог. Он искал кухню чутьем, как животное.

И тогда, заглянув в открытую дверь, он увидел тело.

Старик лежал на чистой белой постели. Он умер не так давно: его лицо еще не утратило светлой умиротворенности последнего покоя. Он, наверное, знал, что умирает, потому что на нем был воскресный костюм — старая черная пара, опрятная и выглаженная, и чистая белая рубашка с черным галстуком.

У кровати, прислоненная к стене, стояла коса. В руках старика был зажат свежий пшеничный колос. Спелый колос, золотой и тяжелый.

Дрю на цыпочках вошел в спальню. Его пробрал холодок. Он стянул пропыленную мятую шляпу и остановился возле кровати, глядя на старика.

На подушке в изголовье лежала бумага. Должно быть, для того чтобы кто-то ее прочел. Скорее всего, просьба похоронить или вызвать родственников. Наморщив лоб, Дрю принялся читать, шевеля бледными пересохшими губами.

«Тому, кто стоит у моего смертного ложа.

Будучи в здравом рассудке и твердой памяти и не имея, согласно условию, никого в целом мире, я, Джон Бур, передаю и завещаю эту ферму со всем к ней относящимся первому пришедшему сюда человеку независимо от его имени и происхождения. Ферма и пшеничное поле — его; а также коса и обязанности, ею предопределяемые. Пусть он берет все это свободно и с чистой совестью — и помнит, что я, Джон Бур, только передаю, но не предопределяю. К чему приложил руку и печать 3-го дня апреля месяца 1938 года. Подписано: Джон Бур. Kyrie eleison![1]»

Дрю прошел назад через весь дом и остановился в дверях.

— Молли, — позвал он, — иди-ка сюда! А вы, дети, сидите в машине.

Молли вошла. Он повел ее в спальню. Она прочитала завещание, посмотрела на косу, на пшеничное поле, волнующееся за окном под горячим ветром. Ее бледное лицо посуровело, она прикусила губу и прижалась к мужу.

— Все это слишком хорошо, чтобы можно было поверить. Наверняка здесь что-то не так.

Дрю сказал:

— Нам повезло, только и всего. У нас будет работа, будет еда, будет крыша над головой — спасаться от непогоды.

Он дотронулся до косы. Она мерцала, как полумесяц. На лезвии были выбиты слова: «Мой хозяин — хозяин мира». Тогда они ему еще ничего не говорили.

— Дрю, зачем, — спросила Молли, не отводя глаз от сведенных в кулак пальцев старика, — зачем он так крепко вцепился в этот колос?

Но тут дети подняли на крыльце возню, нарушив гнетущее молчание. У Молли подступил комок к горлу.


Они остались жить в доме. Они похоронили старика на холме и прочитали над ним молитву, а затем спустились вниз, и прибрались в комнатах, и разгрузили машину, и поели, потому что на кухне было вдоволь еды; и первые три дня они ничего не делали, только приводили в порядок дом, и смотрели на поле, и спали в удобных, мягких постелях. Они удивленно глядели друг на друга и не могли понять, что же это такое происходит: едят они теперь каждый день, а для Дрю нашлись даже сигары, так что каждый день он выкуривает по одной перед сном.

За домом стоял небольшой коровник, а в нем — бык и три коровы; еще они обнаружили родник под большими деревьями, что давали прохладу. Над родником была сооружена кладовка, где хранились запасы говядины, бекона, свинины и баранины. Семья человек в двадцать могла бы кормиться этим год, два, а то и все три. Там стояли еще маслобойка, ларь с сырами и большие металлические бидоны для молока.

На четвертый день Дрю Эриксон проснулся рано утром и посмотрел на косу. Он знал, что ему пора приниматься за дело, потому что пшеница в бескрайнем поле давно поспела. Он видел это собственными глазами и не собирался отлынивать от работы. Хватит, он и так пробездельничал целых три дня. Как только повеяло свежим рассветным холодком, он поднялся, взял косу и, закинув ее на плечо, отправился в поле. Он поудобнее взялся за рукоять, опустил косу, размахнулся…

Поле было очень большое. Слишком большое, чтобы с ним мог управиться один человек. И однако же до Дрю с ним управлялся один человек.

После первого дня работы он вернулся домой, спокойно неся косу на плече, но лицо у него было озадаченное. Ему никогда не приходилось иметь дело с таким странным пшеничным полем. Пшеница поспевала на нем отдельными участками, каждый сам по себе. Не положено пшенице так вести себя. Молли он об этом не сказал. Он не сказал ей про поле и всего остального. Того, например, что пшеница начинает гнить уже через пару часов после того, как ее сожнешь. Такого пшенице тоже делать не положено. Впрочем, все это мало его беспокоило: еды и без того было вдоволь.

Наутро пшеница, которую накануне он оставил гнить на земле, лопнула, пустила крохотные корешки и дала маленькие зеленые побеги — она родилась заново.

Дрю Эриксон поскреб подбородок. Ему очень хотелось знать, почему, зачем и как все это выходит и какой ему от этого прок, если он не может ее продать. Днем он раза два поднимался на холм к могиле в тайной надежде узнать там что-нибудь про поле. Он глядел сверху и видел, как много земли ему принадлежит. Поле простиралось на три мили по направлению к горам и было около двух миль шириной. На одних участках пшеница пускала ростки, на других стояла золотой, на третьих была еще зеленая, а на четвертых лежала, только что сжатая его рукой. Но старик так ничего ему и не сказал, ведь он лежал теперь глубоко, под грудой камней. Могила была погружена в свет, ветер и тишину. И Дрю Эриксон отправился назад в поле, чтобы, снедаемый любопытством, снова взяться за косу. Работа доставляла ему удовольствие: она казалась нужной. Он бы не ответил, почему именно, но так ему казалось. Очень, очень нужной.

Он просто не мог позволить пшенице остаться неубранной. Каждый день поспевал новый участок, и, прикинув вслух, ни к кому, собственно, не обращаясь, он произнес:

— Если десять лет кряду жать пшеницу, как только она поспевает, то и тогда мне, пожалуй, не выйдет дважды работать на одном и том же участке. Такое большое поле, будь оно неладно. — Он покачал головой. — И вызревает пшеница как-то хитро. Ровнехонько столько, чтобы я за день сумел управиться со спелым участком и оставить одну зелень. А наутро как пить дать уже новый участок готов…

Жать пшеницу, когда она тут же превращалась в гнилье, было до обидного бестолковым делом. В конце недели он решил несколько дней не ходить в поле.

Он пролежал в постели дольше обычного, прислушиваясь к тишине в доме, и эта тишина вовсе не походила на тишину смерти. Такая тишина могла быть только там, где живут хорошо и счастливо.

Он встал, оделся и не торопясь позавтракал. Он не собирался идти работать. Он вышел, чтобы подоить коров, выкурил на крыльце цигарку, послонялся по двору, а потом вернулся в дом и спросил у Молли, зачем это он выходил.

— Подоить коров, — сказала она.

— Ну конечно, — сказал он и снова пошел во двор. Коровы уже ждали, когда их подоят, и он подоил их, а бидоны поставил в кладовку, что над родником, но в мыслях у него было совсем другое. Пшеница. Коса.

Все утро он просидел на заднем крыльце, скручивая цигарки. Он сделал игрушечную лодку для малыша и еще одну для Сюзи, потом сбил немного масла и слил пахтанье, но голова у него разламывалась от одной сверлящей мысли. Когда пришло время полдничать, ему не хотелось есть. Он все смотрел на пшеницу, как она склоняется, волнуется и ходит рябью под ветром. Руки непроизвольно сгибались, пальцы сжимали воображаемую рукоять и ныли, когда он вновь сидел на крыльце, положив ладони на колени. Подушечки пальцев зудели и горели. Он встал, вытер ладони о штаны, сел, попытался свернуть еще одну цигарку, но ничего не вышло, и он, чертыхнувшись, отбросил табак и бумагу. Он чувствовал себя так, словно у него отрезали третью руку или укоротили две настоящих.

Он слышал, как в поле колосья шепчутся с ветром.

До часу дня он слонялся во дворе и по дому, прикидывал, не выкопать ли оросительную канаву, но на самом деле все время думал о пшенице — какая она спелая и как она ждет, чтобы ее убрали.

— Да пропади она пропадом!

Он решительно направился в спальню и снял косу со стены, где она висела на деревянных колышках. Постоял, сжимая ее в руках. Теперь ему стало спокойно. Ладони перестали зудеть, голова уже не болела. Ему возвратили третью руку, и он снова был самим собой.

Это превратилось в инстинкт. Такой же загадочный, как молния, что бьет, но боли не причиняет. Он должен жать каждый день. Пшеницу необходимо жать. Почему? Необходимо — и все тут. Он засмеялся, чувствуя рукоять косы в своих могучих руках. Затем, насвистывая, отправился в поле, где его ждала созревшая пшеница, и сделал то, что требовалось. Он подумал, что немного свихнулся. Черт возьми, ведь в этом пшеничном поле нет ничего необычного, правда? Почти ничего.


Дни бежали с размеренностью послушных лошадок.

Работа стала для Дрю Эриксона сухой болью, голодом и жизненной необходимостью. Он начал кое о чем догадываться.

Однажды Сюзи и малыш с радостным смехом добрались до косы и принялись с ней играть, пока отец завтракал на кухне. Он услыхал их возню, вышел и отобрал косу. Кричать он на них не кричал, однако вид у него при этом был очень встревоженный. После этого он запирал косу всякий раз, как возвращался с поля.

Он выходил косить каждое утро, не пропуская ни дня.


Вверх. Вниз. Вверх, вниз и в сторону. И снова — вверх, вниз и в сторону. Он резал пшеницу. Вверх. Вниз.

Вверх.

Думай о старике и о колосе в его руках.

Вниз.

Думай о бесплодной земле, на которой растет пшеница.

Вверх.

Думай о том, как она растет, как непонятно чередуются спелые и зеленые участки.

Вниз.

Думай о…

Высокой желтой волной легла под ноги подкошенная пшеница. Небо сделалось черным. Дрю Эриксон выронил косу и согнулся, прижав к животу руки. В глазах стояла тьма, все вокруг бешено завертелось.

— Я кого-то убил! — выдохнул он, давясь и хватаясь за грудь. Он упал на колени рядом с лезвием. — Сколько же это я людей порешил…

Небо кружилось, как голубая карусель на сельской ярмарке в Канзасе. Но без музыки. Только в ушах стоял звон.

Молли сидела за синим кухонным столом и чистила картошку, когда он вошел, спотыкаясь, волоча за собой косу.

— Молли!

Он плохо видел ее: в глазах стояли слезы.

Молли сложила руки и тихо ждала, когда он соберется с силами рассказать ей, что случилось.

— Собирай вещи, — приказал Дрю, глядя в пол.

— Зачем?

— Мы уезжаем, — сказал он тусклым голосом.

— Уезжаем? — спросила она.

— Тот старик. Знаешь, что он здесь делал? Это все пшеница, Молли, и коса. Каждый раз, когда загоняешь косу в пшеницу, умирает тысяча людей. Ты подрезаешь их и…

Молли поднялась, положила нож и отодвинула картошку в сторону. В голосе ее звучало понимание.

— Мы долго ездили и мало ели, пока не попали сюда в прошлом месяце, а ты каждый день работал и устал…

— Я слышу голоса, грустные голоса там, в поле. В пшенице, — сказал он. — Они шепчут, чтобы я перестал. Просят не убивать их.

— Дрю!

Он не слышал ее.

— Пшеница растет по-дурному, по-дикому, словно она свихнулась. Я тебе не говорил. Но с ней что-то недоброе.

Она внимательно на него посмотрела. Его глаза глядели без мысли, как синие стекляшки.

— Думаешь, я тронулся? — спросил он. — Погоди, это еще не все. О господи, Молли, помоги мне: я только что убил свою мать!

— Перестань! — твердо сказала она.

— Я срезал колос и убил ее. Я почувствовал, что она умирает. Вот как я понял…

— Дрю! — Ее голос, злой и испуганный, хлестнул его по лицу. — Замолчи!

— Ох, Молли, — пробормотал он.

Он разжал пальцы, и коса со звоном упала на пол. Она подняла ее и грубо сунула в угол.

— Десять лет я живу с тобой, — сказала она. — На обед у нас частенько бывали одна только пыль да молитвы. И вот привалило такое счастье, а ты не можешь с ним справиться!

Она принесла из гостиной Библию и начала листать книгу. Страницы шелестели, как колосья под тихим ветром.

— Садись и слушай, — сказала она.

Снаружи донесся смех — дети играли у дома в тени огромного дуба.

Она читала, время от времени поднимая глаза, чтобы следить за выражением его лица.

После этого она каждый день читала ему из Библии. А в среду через неделю Дрю отправился в город на почту — узнать, нет ли для него чего в окошке «До востребования». Его ждало письмо.

Домой он вернулся постаревшим лет на двести.

Он протянул Молли письмо и бесстрастным срывающимся голосом рассказал его содержание:

— Мать умерла… в час дня во вторник… от сердца…


Он ничего не добавил, сказал только:

— Отведи детей в машину и собери еды на дорогу. Мы уезжаем в Калифорнию.

— Дрю… — сказала Молли, не выпуская письма из рук.

— Ты сама знаешь, — сказал он, — что на этой земле пшеница должна родиться худо. А посмотри, какой она вырастает. Я тебе еще не все рассказал. Она поспевает участками, каждый день понемногу. Нехорошо это. Когда я срезаю ее, она гниет! А уже на другое утро дает ростки, снова начинает расти. На той неделе, когда я во вторник жал хлеб, я все равно что себя по телу полоснул. Услышал — кто-то вскрикнул. Совсем как… А сегодня вот письмо.

— Мы остаемся здесь, — сказала она.

— Молли!

— Мы остаемся здесь, где у нас есть верный кусок хлеба и кров, где мы наверняка проживем по-человечески, и проживем долго. Я не собираюсь больше морить детей голодом, слышишь! Ни за что!

За окнами голубело небо. Солнце заглянуло в комнату. Спокойное лицо Молли одной стороной было в тени, но освещенный глаз блеснул яркой синевой. Четыре или пять капель успели медленно набежать на кончике кухонного крана, вырасти, переливаясь на солнце, и оборваться, прежде чем Дрю вздохнул. Вздохнул глубоко, безнадежно, устало. Он кивнул, не поднимая глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Мы остаемся.

Он нерешительно поднял косу. На металле лезвия неожиданно ярко вспыхнули слова: «Мой хозяин — хозяин мира!»

— Мы остаемся…


Утром он пошел проведать старика. Из самой середины могильного холмика тянулся одинокий молодой росток пшеницы — тот самый колос, что старик держал в руках несколько недель назад, только народившийся заново.

Он поговорил со стариком, но ответа не получил.

— Ты всю жизнь проработал в поле, потому что так было надо, и однажды натолкнулся на колос собственной жизни. Ты его срезал. Пошел домой, надел воскресный костюм, сердце остановилось, и ты умер. Так оно и было, правда? И ты передал землю мне, а когда я умру, я должен буду передать ее кому-то еще.

В голосе Дрю зазвучал страх.

— Сколько времени все это тянется? И никто в целом свете не знает про поле и для чего оно — только тот, у кого в руках коса?..

Он вдруг ощутил себя глубоким старцем. Долина показалась ему древней, как мумия, потаенной, высохшей, призрачной и могущественной. Когда индейцы плясали в прериях, оно уже было здесь, это поле. То же небо, тот же ветер, та же пшеница. А до индейцев? Какой-нибудь доисторический человек, жестокий и волосатый, крадучись выходил резать пшеницу грубой деревянной косой…

Дрю вернулся к работе. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Помешанный на мысли, что владеет этой косой. Он сам, лично! Понимание нахлынуло на него сумасшедшей, всесокрушающей волной — сила и ужас одновременно.

Вверх! Мой хозяин! Вниз! Хозяин мира!

Пришлось ему примириться со своей работой, подойти к ней по-философски. Он всего лишь отрабатывал пищу и кров для жены и детей. После всех этих лет они имеют право на человеческое жилье и еду.

Вверх, вниз. Каждый колос — жизнь, которую он аккуратно подрезает под корень. Если все рассчитать точно — он взглянул на пшеницу, — что ж, он, Молли и дети смогут жить вечно.

Стоит найти, где растут колосья Молли, Сюзи и маленького Дрю, и он никогда их не срежет.

А затем он почувствовал, словно кто-то ему нашептал: вот они.

Прямо перед ним.

Еще взмах — и он бы напрочь скосил их.

Молли. Дрю. Сюзи. И никакой ошибки. Задрожав, он опустился на колени и принялся разглядывать колоски. Они были теплыми на ощупь.

Он даже застонал от облегчения. А если б, не догадавшись, он их срезал?! Он перевел дыхание, встал, поднял косу, отошел от поля на безопасное расстояние и долго стоял, не сводя с него глаз.

Молли страшно удивилась, когда, вернувшись домой раньше времени, он безо всякого повода поцеловал ее в щеку.


За обедом Молли спросила:

— Ты сегодня кончил раньше? А пшеница — что она, все так же гниет, как только ее срежешь?

Он кивнул и положил себе еще мяса.

Она сказала:

— Ты бы написал этим, которые занимаются сельским хозяйством, пусть приедут посмотреть на нее.

— Нет, — сказал он.

— Я же только предлагаю, — сказала она.

Его зрачки расширились.

— Мне придется остаться здесь до самой смерти. Никто, кроме меня, не сумеет сладить с этой пшеницей. Откуда им знать, где надо жать, а где не надо. Они, чего доброго, еще начнут жать не на тех участках.

— Какие это «не те участки»?

— А никакие, — ответил он, медленно прожевывая кусок. — Неважно — какие.

Он в сердцах стукнул вилкой о стол.

— Кто знает, что им может прийти в голову! Этим молодчикам из правительственного отдела! А ну как им придет в голову перепахать все поле!

Молли кивнула.

— Как раз то, что нужно, — сказала она. — А потом снова засеять его хорошим зерном.

Он даже не доел обеда.

— Никакому правительству я писать не собираюсь и никому не позволю работать в поле. Как я сказал, так и будет! — заявил он и выскочил из комнаты, с треском хлопнув дверью.


Он обогнул то место, где жизни его жены и детей росли под солнцем, и пошел косить на дальний конец поля, где, как он знал, это было для них безопасно.

Но работа ему разонравилась. Через час он узнал, что принес смерть трем своим старым добрым друзьям в Миссури. Он прочел их имена на срезанных колосьях и уже не мог продолжать работу.

Он запер косу в кладовку, а ключ спрятал подальше: хватит с него, он покончил с жатвой раз и навсегда.


Вечером он сидел на парадном крыльце, курил трубку и рассказывал детям сказки, чтобы послушать, как они смеются. Но они почти не смеялись. Они выглядели усталыми, чудными, какими-то далекими — словно и не его.

Молли жаловалась на голову, без дела бродила по дому, рано легла спать и крепко уснула. Это тоже было странно. Обычно она любила посидеть допоздна — и язык у нее работал без устали.

В лунном свете поле было как море, подернутое рябью.

Оно нуждалось в жатве. Отдельные участки требовалось убрать немедленно. Дрю Эриксон сидел, тихо сглатывая набегающую слюну, и старался на них не глядеть.

Что станет с миром, если он никогда больше не выйдет в поле? Что станет с теми, кто уже созрел для смерти, кто ждет пришествия косы?

Поживем — увидим.

Молли тихо дышала, когда он задул лампу и улегся в постель. Уснуть он не мог. Он слышал ветер в пшенице, его руки тосковали по работе.

В полночь он очнулся и увидел, что идет по полю с косой в руках. Идет в полусне, как лунатик, идет и боится. Он не помнил, как открыл кладовку и взял косу. Но вот он здесь, идет при луне, раздвигая пшеницу.

Среди колосьев встречалось много старых, уставших, жаждущих сна. Долгого, безмятежного, безлунного сна.

Коса завладела им, приросла к ладоням, толкала вперед.

С большим трудом ему удалось от нее избавиться. Он бросил ее на землю, отбежал подальше в пшеницу и упал на колени.

— Не хочу больше убивать, — молил он. — Если я буду косить, мне придется убить Молли и детей. Не требуй от меня этого!

Одни только звезды сияли на небе.

За спиной у него послышался глухой, неясный звук.

Что-то похожее на живое существо с красными руками взметнулось над холмом к небу, лизнув звезды. В лицо Дрю пахнул ветер. Он принес с собой искры, густой чадный запах пожара.

Дом!

Всхлипывая, Дрю медленно, безнадежно поднялся на ноги, не сводя глаз с большого пожара.

Белый домик и деревья вокруг тонули в сплошном яростном вихре ревущего огня. Волны раскаленного воздуха перекатывались через холм, и, сбегая с холма, Дрю плыл в них, барахтался, уходил под них с головой.

Когда он добежал, в доме не осталось ни одной черепицы, ни единой доски или половицы, на которых не плясало бы пламя. От огня шли звон, треск и шуршание.

Изнутри не доносилось пронзительных криков, никто не бегал и не кричал снаружи.

— Молли! Сюзи! Дрю! — завопил он.

Ответа не было. Он подбежал так близко, что его брови закурчавились, а кожа, казалось, начинает сползать от жара, как горящая бумага, превращаясь в плотные хрустящие завитки.

— Молли! Сюзи!

Тем временем огонь радостно пожирал свою пищу. Дрю раз десять обежал вокруг дома, пытаясь проникнуть внутрь. Потом сел, подставив тело опаляющему жару, и прождал до тех пор, пока с грохотом не рухнули стены, взметнув тучи искр, пока не обвалились последние балки, погребая полы под слоем оплавленной штукатурки и обугленной дранки, пока само пламя не задохнулось наконец в густом дыму. Медленно зачиналось утро нового дня, и ничего не осталось, кроме подернутых пеплом углей да едко тлеющих головешек.

Не замечая жара, который шел от развалин, Дрю ступил на пепелище. Было еще слишком темно, и он не мог толком разглядеть, что к чему. У горла на потной коже играли красные блики. Он стоял, как чужак, попавший в новую необычную страну. Здесь — кухня. Обуглившиеся столы, стулья, железная печка, шкафы. Здесь — прихожая. Здесь — гостиная, а вот здесь была их спальня, где…

Где все еще была жива Молли!

Она спала среди рухнувших балок и докрасна раскаленных матрасных пружин и железных прутьев.

Она спала как ни в чем не бывало. Маленькие белые руки, вытянутые вдоль тела, усыпаны искрами. Лицо дышало безмятежностью сна, хотя на одной из щек тлела планка.

Дрю застыл, не веря собственным глазам. Посреди дымящихся остатков спальни она лежала на мерцающей постели из углей — на коже ни царапинки, грудь опускается и подымается, вбирая воздух.

— Молли!

Жива и спит после пожара, после того, как обвалились стены, как на нее обрушился потолок и все кругом было объято пламенем.

У него на ботинках дымилась кожа, пока он пробирался сквозь курящиеся развалы. Он мог бы сжечь подошвы и не заметить…

— Молли…

Он склонился над ней. Она не шевельнулась и не услышала. Не заговорила в ответ. Она не умирала, но и не жила. Она просто лежала там, где лежала, и огонь окружал ее, но не тронул, не причинил ей никакого вреда. Полотняная ночная рубашка была цела, хотя и припорошена пеплом. Каштановые волосы, как по подушке, разметались по куче раскаленных углей.

Он коснулся ее щеки — она была прохладной. Прохладной в этом адовом пекле! Губы, тронутые улыбкой, подрагивали от едва заметного дыхания.

И дети были тут же. Под дымной пеленой он различил в золе две маленькие фигурки, разбросавшиеся во сне.

Он перенес всех троих на край поля.

— Молли, Молли, проснись! Дети, дети, проснитесь!

Они дышали и не двигались. Они не просыпались.

— Дети, проснитесь! Ваша мама…

Умерла? Нет, не умерла. Но…

Он тряс детей, словно те были во всем виноваты. Они не обращали внимания — им снились сны. Он опустил их на землю и застыл над ними, а лицо его было изрезано морщинами.

Он знал, почему они спали, когда бушевал пожар, и все еще спят. Он знал, почему Молли так и будет лежать перед ним и никогда больше не захочет рассмеяться.

Могущество косы и пшеницы.

Их жизнь, которой еще вчера, 30 мая 1938 года, пришел срок, была продлена по той простой причине, что он отказался косить пшеницу. Им полагалось погибнуть во время пожара. Именно так и должно было быть. Но он не работал в поле, и поэтому ничто не могло причинить им вреда. Дом сгорел и рухнул, а они продолжали существовать, остановленные на полпути, не мертвые и не живые. Ожидая своего часа. И во всем мире тысячи таких же, как они, — жертвы несчастных случаев, пожаров, болезней, самоубийств — спали в ожидании — так же, как спала Молли и дети. Бессильные жить, бессильные умереть. Только потому, что кто-то испугался жать спелую пшеницу. Только потому, что один-единственный человек решил не работать косой, никогда больше не брать этой косы в руки.

Он посмотрел на детей. Работа должна исполняться все время, изо дня в день, беспрерывно и безостановочно: он должен косить всегда, косить вечно, вечно, вечно.

Что ж, подумал он. Что ж. Пойду косить.

Он не сказал им ни слова на прощанье. Он повернулся (в нем медленно закипала злоба), взял косу и пошел в поле — сначала быстрым шагом, потом побежал, потом понесся длинными упругими скачками. Колосья били его по ногам, а он, одержимый, неистовый, мучился жаждой работы. Он с криком продирался сквозь густую пшеницу и вдруг остановился.

— Молли! — выкрикнул он и взмахнул косой.

— Сюзи! — выкрикнул он. — Дрю! — И взмахнул еще раз.

Раздался чей-то вопль. Он даже не обернулся взглянуть на пожарище.

А потом, захлебываясь от рыданий, он снова и снова взмахивал косой и резал налево и направо, налево и направо, налево и направо. И еще, и еще, и еще. Выкашивая огромные клинья в зеленой пшенице и в спелой пшенице, не выбирая и не заботясь, ругаясь, еще и еще, проклиная, содрогаясь от хохота, и лезвие взлетало, сияя на солнце, и шло вниз с поющим свистом!

Вниз!

Взрывы бомб потрясли Москву, Лондон, Токио.

Коса взлетала и опускалась как безумная.

И задымили печи Бельзена и Бухенвальда.

Коса пела, вся в малиновой росе.

И вырастали грибы, извергая слепящие солнца на пески Невады, Хиросиму, Бикини, вырастали грибы все выше и выше.

Пшеница плакала, осыпаясь на землю зеленым дождем.

Корея, Индокитай, Египет. Заволновалась Индия, дрогнула Азия, глубокой ночью проснулась Африка…

А лезвие продолжало взлетать, крушить, резать с бешенством человека, у которого отняли — и отняли столько, что ему уже нет дела до того, как он обходится с человечеством.


Всего в нескольких милях от главной магистрали, если спуститься по каменистой дороге, которая никуда не ведет, всего в нескольких милях от шоссе, забитого машинами, несущимися в Калифорнию.

Иногда — раз в несколько лет — какой-нибудь ветхий автомобиль свернет с шоссе; остановится, запаренный, в тупике у обугленных остатков маленького белого дома, и водитель захочет спросить дорогу у фермера, который бешено, беспрерывно, как одержимый, днем и ночью работает в бескрайнем пшеничном поле.

Но водитель не дождется ни помощи, ни ответа. После всех этих долгих лет фермер в поле все еще слишком занят, занят тем, что подрезает и крошит зеленую пшеницу вместо спелой.

Дрю Эриксон все косит, и сон так ни разу и не смежил ему веки, и в глазах его пляшет белый огонь безумия, а он все косит и косит.

Роберт Шекли Лавка миров

Добравшись до конца длинной, доходившей до плеч гряды серого щебня, Уэйн очутился перед Лавкой миров. Он сразу узнал ее по описаниям друзей. Это была маленькая лачуга, сооруженная из поломанных досок, листа оцинкованного железа, остатков автомобильного кузова и потрескавшихся кирпичей. Снаружи все это было неровно вымазано бледно-голубой краской.

Уэйн оглянулся на длинную каменистую тропку, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. При мысли о собственной дерзости его бросило в жар. Он крепче зажал в руках сверток, открыл дверь и быстро прошел внутрь.

— Доброе утро, — сказал хозяин.

Он тоже был именно таким, каким его описывали: высокий старик с хитро прищуренными глазами и угрюмым ртом. Звали его Томпкинс. Он восседал в древней качалке, на спинке которой примостился сине-зеленый попугай. В лавке были еще стул и стол. На столе лежал заржавленный шприц.

— Я узнал о вашей лавке от друзей, — сказал Уэйн.

— Тогда вам известно, сколько я беру, — сказал Томпкинс. — Принесли?

— Да, — сказал Уэйн, приподняв сверток. — Но я хотел бы узнать…

— Все они одинаковы, — сказал Томпкинс, обращаясь к попугаю. Попугай мигнул. — Валяйте, спрашивайте.

— Мне хотелось бы знать, что на самом деле происходит в это время.

Томпкинс вздохнул:

— Происходит вот что. Вы мне платите. Я делаю вам укол, от которого вы засыпаете. Затем с помощью кое-каких приспособлений, которые у меня за стеной, я освобождаю ваше сознание.

Кончив, Томпкинс усмехнулся, и Уэйну показалось, что его молчаливый попугай тоже усмехнулся.

— А потом?

— Ваше сознание, освобожденное от тела, сможет выбрать любой из бесчисленных миров-вероятностей, которые постоянно существуют вместе с Землей.

Широко улыбнувшись, Томпкинс приподнялся в своей качалке. В его голосе послышалось вдохновение.

— Да, да, мой друг, хотя вы, наверное, и не подозревали этого, наша потрепанная Земля с момента своего рождения из огненного чрева Солнца сама начала порождать альтернативные миры-вероятности. Любые крупные или ничтожные события отражаются в несметном числе миров. И Александры Македонские и амебы — все создают эти миры; велик или мал камень, брошенный в воду, от него все равно расходятся круги. Каждый предмет отбрасывает тень, не правда ли? Земля, друг мой, существует в четырехмерном пространстве, и видимое материальное отражение Земли в любой данный момент является лишь ее трехмерной тенью. Миллионы, миллиарды Земель! Бесконечный ряд Земель! Ваше сознание, освобожденное мною, сможет выбрать любой из этих миров и на некоторое время поселиться в нем.

У Уэйна было неприятное чувство, будто перед ним балаганный зазывала, рекламирующий чудеса. И все же, напомнил он себе, за свою жизнь он насмотрелся такого, чему раньше ни за что бы не поверил. Ни за что! Поэтому возможно, что чудеса, о которых рассказывал Томпкинс, тоже могут осуществиться. Уэйн сказал:

— Мои друзья еще говорили…

— Что я отъявленный мошенник? — перебил его Томпкинс.

— Некоторые из них намекали на это, — осторожно заметил Уэйн. — Но я стараюсь не быть предубежденным. Они еще рассказывали…

— Я знаю, о чем рассказывали ваши друзья; они рассказывали вам об удовлетворении желания. Именно об этом вы хотели услышать?

— Да, — сказал Уэйн. — Они говорили мне, что, чего бы я не пожелал… чего бы ни захотел…

— Вот именно, — сказал Томпкинс. — Именно так, а не иначе. Можно выбирать из бесконечного множества существующих миров. Ваше сознание выбирает, руководствуясь только желанием. Главное — то, в чем заключается ваше сокровеннейшее желание. Если вы втайне мечтаете совершить убийство…

— Нет, нет, ни в коем случае! — воскликнул Уэйн.

— …тогда вы попадете в мир, где разрешается убивать, где вы будете купаться в крови, — где вы превзойдете самого маркиза де Сада, или Цезаря, или любого другого вашего идола. А вдруг вы стремитесь к власти? Тогда вы изберете мир, где вы будете богом в буквальном смысле. Может быть, кровожадным Джаггернаутом или всемудрым Буддой.

— Я очень сомневаюсь, что я…

— Есть и другие желания, — продолжал Томпкинс. — Все, что может родить воображение ангела или дьявола. Половые извращения, обжорство, пьянство, любовь, слава — все что вы пожелаете.

— Поразительно! — сказал Уэйн.

— Да, — согласился Томпкинс, — конечно, мой краткий перечень не исчерпывает всех возможностей, всех комбинаций и трансформаций желаний. Вполне возможно, что вам захочется скромного, мирного, пасторального существования среди идеализированных туземцев на одном из островов Южных морей.

— Это больше по мне, — робко засмеялся Уэйн.

— Но кто знает? — сказал Томпкинс. — Вы можете даже и не подозревать о своих действительных желаниях. Вы можете даже хотеть собственной смерти.

— И так часто бывает? — озабоченно спросил Уэйн.

— Иногда.

— Я бы не хотел умереть, — сказал Уэйн.

— Так почти никогда не бывает, — сказал Томпкинс, глядя на сверток, который Уэйн держал в руках.

— Если так… Но откуда я знаю, что все это правда? Плата чрезвычайно высока, мне придется отдать все, что у меня есть. А кто вас знает, дадите мне снотворного, и все мне приснится. Отдать все, что у меня есть, за… дозу героина и набор красивых фраз.

Томпкинс успокаивающе улыбнулся:

— Испытываемые ощущения не похожи на то, что дают одурманивающие средства; не похожи они и на сновидение.

— Если это правда, — слегка раздраженно сказал Уэйн, почему нельзя навсегда остаться в мире своей мечты? — Я работаю над этим, — сказал Томпкинс. — Вот почему я беру такую высокую плату — чтобы достать материалы, чтобы экспериментировать. Я пытаюсь найти способ сделать трансформацию устойчивой. Пока мне не удается ослабить путы, привязывающие человека к Земле и влекущие его назад. Даже великие мистики не смогли порвать этих пут, не прибегая к смерти. Но я не теряю надежды.

— Если вы добьетесь успеха, это будет великим событием, вежливо заметил Уэйн.

— Безусловно! — выкрикнул Томпкинс с неожиданной страстью. — Тогда я превратил бы свою несчастную лавку во врата спасения! Трансформация стала бы бесплатной, бесплатной для всех! Каждый смог бы тогда отправиться в мир своей мечты, в мир, для которого он создан, и оставить эту проклятую Землю крысам и червям…

Томпкинс оборвал себя на середине фразы и неожиданно заговорил с ледяным спокойствием:

— Однако я увлекся. Пока я еще не нашел способа бегства с Земли, по надежности не уступающего смерти. Возможно, мне это никогда не удастся. А пока я вам предлагаю съездить в отпуск, переменить обстановку, ощутить другой мир, взглянуть на собственные мечты. Вам известно, сколько я беру. Я возмещу плату, если то, что вы будете ощущать, вас не удовлетворит.

— Вы очень добры, — с искренним чувством сказал Уэйн. Но есть еще одно обстоятельство, о котором рассказывали мне друзья. Я имею в виду сокращение жизни на десять лет.

— Здесь ничего не поделаешь, — сказал Томпкинс, — и этого не возместишь. Мой метод требует колоссального напряжения нервной системы, что, естественно, ведет к сокращению продолжительности жизни. Это одна из причин, по которым наше так называемое правительство объявило мой метод незаконным.

— Однако оно не слишком строго следит за соблюдением запрета, — заметил Уэйн.

— Верно. Официально мое изобретение запрещено как вредное мошенничество. Но чиновники тоже люди. Им тоже хочется покинуть Землю, как и всем другим.

— Отдать все, — задумчиво проговорил Уэйн, крепко сжимая в руках сверток. — И вдобавок потерять десять лет жизни! За исполнение моих тайных желаний… Вы знаете, я должен это хорошенько обдумать.

— Думайте сколько влезет, сказал Томпкинс безразличным тоном.

Уэйн думал не переставая, пока возвращался домой. Он все еще думал, когда поезд прибыл в Порт-Вашингтон на Лонг-Айленде. Сидя за рулем машины на пути от станции домой, он вспоминал хитрое морщинистое лицо Томпкинса и думал о мирах-вероятностях и об исполнении желаний.

Однако размышления эти пришлось оставить, как только он вошел в дом. Его жена Джейнет хотела, чтобы он построже поговорил с прислугой, которая снова начала выпивать. Сыну Томми потребовалось помочь с парусной лодкой, которую нужно было спускать на воду на следующий день. А его маленькой дочке не терпелось рассказать, как она провела день в детском саду.

Уэйн вежливо, но строго поговорил с прислугой. Он помог Томми нанести еще один слой медно-рыжей краски на днище парусника и выслушал рассказ Пегти о ее приключениях на детской площадке.

Позже, когда детей уложили и они остались одни в гостиной, Джейнет спросила, нет ли у него неприятностей на работе.

— Неприятностей?

— Ты чем-то озабочен, — сказала Джейнет. — Что-нибудь произошло?

— Да нет, все было как обычно…

Он ни за что не расскажет ни Джейнет, ни вообще кому бы то ни было, что он брал выходной и ездил в эту сумасшедшую Лавку миров к Томпкинсу. Не собирался он обсуждать и право каждого человека хоть раз в жизни исполнить свои самые сокровенные желания. Джейнет с ее прямолинейностью и здравым смыслом никогда этого не понять.

В конторе наступили горячие дни. На Уолл-стрит царила паника из-за событий на Среднем Востоке и в Азии, и биржа на это реагировала. Уэйн углубился в работу. Он старался не думать об исполнении желаний ценою всего, чем он обладал. Бред! Старый Томпкинс, верно, выжил из ума!

С субботы на воскресенье он уходил в плаванье с Томми. У старого парусника был неплохой ход и швы в днище почти не пропускали воду. Томми попросил купить новые гоночные паруса, но Уэйн ему отказал. Может быть, в следующем году, когда цены установятся. Пока же придется обойтись старыми.

Иногда вечером, когда дети спали, они с Джейнет отправлялись на паруснике. В проливе Лонг-Айленд в такие часы было спокойно и прохладно. Парусник скользил среди мигающих бакенов, держа курс на большой желтый диск луны.

— Тебя что-то беспокоит, я чувствую, — сказала Джейнет.

— Милая, не надо!

— Ты от меня что-то скрываешь?

— Нет, ничего.

— Правда? Тогда обними меня крепче. Вот так…

Парусник плыл некоторое время никем не управляемый.

Исполнение всех желаний…

Но наступила осень, и парусник нужно было поднимать на берег. Биржа несколько стабилизировалась, но тут Пегти подхватила корь. Томми хотел узнать разницу между обычными бомбами, атомными бомбами, водородными бомбами, кобальтовыми бомбами и всеми другими видами бомб, о которых писали газеты. Уэйн объяснил как мог. Потом от них неожиданно ушла прислуга.

Тайные желания — это, конечно, здорово. Допустим, он действительно хотел кого-нибудь убить или поселиться на острове в Южных морях. Но у него были еще и обязанности. У него двое маленьких детей и чудесная жена, которой он не стоит. Вот, может быть, ближе к рождеству…

Однако зимой из-за короткого замыкания начался пожар в пустой спальне для гостей. Пожарники потушили огонь. Ущерба особого не было, и никто не пострадал. Но о Томпкинсе пришлось на время забыть. В первую очередь нужно было заняться ремонтом спальни, ведь Уэйн очень гордился своим старинным домом.

Из-за международной обстановки конъюнктура была неопределенной. По бирже ползли слухи — а как там русские, арабы, греки, китайцы… И потом — межконтинентальные ракеты, атомные бомбы, спутники… Уэйн проводил на работе целые дни, а иногда оставался и по вечерам. У Томми началась свинка. Нужно было перекрыть крышу. Вскоре пришла пора позаботиться и о весеннем спуске на воду парусника.

Прошел год, а у него не было времени подумать о тайных желаниях. Возможно, в будущем году… А тем временем…

— Ну как? — спросил Томпкинс. — Чувствуете себя нормально?

— Да, вполне, — сказал Уэйн.

Он встал и потер лоб.

— Хотите, чтобы я возместил плату? — спросил Томпкинс.

— Нет. Ощущение было вполне удовлетворительным.

— Иначе и быть не могло, — сказал Томпкинс, подмигнув попугаю с грязной ухмылкой. — Так что же вы выбрали?

— Мир недавнего прошлого, — сказал Уэйн.

— Многие выбирают то же самое. Определили свое тайное желание? Что это было — убийство? Или остров в южных морях?

— Я бы предпочел не говорить об этом, — сказал Уэйн вежливо, но твердо.

— Многие не желают говорить со мной об этом, — угрюмо сказал Томпкинс. — Будь я проклят, если понимаю, почему так.

— Потому что… В общем, по-моему, мир тайных желаний является как бы священным, что ли, для каждого человека. Не обижайтесь… Как по-вашему, сможете ли вы когда-нибудь сделать так, чтобы это было навсегда? Я имею в виду выбор того или иного мира.

Старик пожал плечами.

— Я пытаюсь. Вы узнаете, если мне это удастся. Все узнают.

— Да, видимо, так.

Уэйн развязал сверток и выложил содержимое на стол. В свертке были пара армейских сапог, нож, два мотка медной проволоки и три небольшие банки мясных консервов.

На мгновение в глазах Томпкинса вспыхнул огонек.

— Вполне достаточно, — сказал он. — Спасибо.

— До свидания, — сказал Уэйн. — Вам спасибо.

Уэйн вышел из лавки и быстрым шагом направился туда, где кончалась каменистая гряда. За ней, насколько хватало глаз, простиралась плоская буро-серо-черная равнина, усыпанная щебнем. От горизонта к горизонту тянулись искореженные трупы городов, расщепленные стволы деревьев и поля мягкого белого пепла, который был когда-то человеческой плотью.

— Что ж, — сказал Уэйн вслух, — по крайней мере мы заплатили за все сполна.

Этот год в прошлом стоил ему всего состояния да десяти лет жизни в придачу. Был ли это сон? Все равно, он стоил этого! Но сейчас ему нужно выбросить из головы мысли о Джейнет и детях. С этим покончено, если только Томпкинс не усовершенствует свое изобретение. Теперь следует позаботиться о собственном существовании.

С помощью наручного счетчика Гейгера он обнаружил среди щебня дезактивированный проход. Успеть бы в убежище до наступления темноты, пока еще не вышли крысы. Если он не поторопится, то опоздает на вечернюю раздачу картофеля.

Джеймс Уайт Мемориал

Мемориал войны в столице планеты Орлигия уникален, но ни красивым, ни привлекательным его, безусловно, не назовешь. Многие весьма чуткие и разумные существа тщетно пытались описать чувство потрясения, ужаса и гнева, обуревавшее их при виде этого памятника. Ибо он отнюдь не увековеченная в мраморе патетическая поэма, где прекрасные полубоги гордо бросают последний вызов врагу или героически умирают на поле брани, живописно раскинув руки. Вместо этого вы видели перед собою огромный куб из прозрачной пластмассы, а внутри него — разрушенную кабину старинного космолета и двух астронавтов землянина и орлигианина. Орлигианин стоит, слегка подавшись вперед, мех на груди и на голове слипся от крови. В двух шагах от него лежит умирающий землянин. Мундир его изодран в клочья, все тело чудовищно изранено, особенно ужасна рваная рана, распоровшая живот. Но этот человек, которому не то что двигаться, а и дышать-то не положено, тянет руку к орлигианину. Достаточно однажды увидеть эту страшную, скорбную группу, чтобы навсегда сохранить в памяти выражение, застывшее на лице землянина.

Настала ночь, но отдаленные всполохи огня то и дело озаряли Мемориал неровным призрачным светом, выхватывали из темноты густой парк и силуэты зданий на его опушке. Весь город полнился отрывистыми глухими раскатами, в лиловом небе на искрящихся оранжевых стеблях ракет вырастали и распускались фантастические огненные цветы, осыпаясь разноцветными лепестками и превращаясь в облака сверкающих падучих звезд. Столица, а с нею вся планета праздновали и ликовали. Ведь если уж орлигианам случалось праздновать, то делали они это солидно, с размахом: не просто веселились и шумели, а вдобавок устраивали гигантские фейерверки. Сон бежал прочь, все население планеты очертя голову забавлялось и гуляло.

В эту же ночь Орлигия ликовала, как никогда. Еще бы — отмечалось великое событие: наутро будет открыт новый Мемориал войны…

Как большинство поединков, бой принял затяжной характер. Обычно подобные дуэли через несколько часов кончаются поражением орлигианского звездолета, мельком успел подумать Мак-Юэн, выполняя каскад сложнейших маневров. Впрочем, с горечью констатировал он, в этой схватке вообще нет ничего обычного: противник научился применять боевой опыт, перенял тактику и оружие землян. Тоже, стало быть, вернулся к военному искусству времен арбалетов и катапульт!..

— Ближе! Еще ближе! — ворвался в наушники голос Ревиоры. — Мы слишком далеко от них, черт побери! Через минуту они нас накроют…

Что-что, а напоминать Мак-Юэну о необходимости держаться как можно ближе к звездолету противника было излишне, и любой другой капитан тут же осадил бы канонира, не утруждая себя выбором выражений. Но Мак-Юэн давно обнаружил, что юный Ревиора, у которого в минуты эмоциональных перегрузок частенько срывается голос, только с виду кажется паникером, на самом же деле он стойкий боец и всегда ведет из своего оружия снайперски меткий огонь. Поэтому Мак-Юэн пропустил мимо ушей истерические выкрики канонира — мало ли шума вокруг, когда идет бой, — и сосредоточил внимание на управлении кораблем.

Он решил провести ряд отвлекающих маневров на предельно допустимой дистанции (предельно допустимой для его корабля, так как для вражеского оружия она была чуть ли не идеальной), чтобы усыпить бдительность командира орлигианского звездолета и внушить ему, будто земляне намерены выйти из боя. Беспрецедентный по смелости замысел — ведь попытка спастись бегством от боевого корабля орлигиан сулит неминуемую гибель от их основного оружия, — но на первый раз… вдруг повезет?! Вдруг орлигианский командир подумает, что земной корабль поврежден, или расстрелял все боеприпасы, или у капитана землян не хватает мужества пойти на таран. Словом, противник будет озадачен и, возможно, не столь внимателен…

— Ревиора, ты готов? — спокойно спросил Мак-Юэн. В следующий миг он заложил крутой вираж, а когда вражеский звездолет оказался в центре переднего видеоэкрана, на полную мощность включил вспомогательные двигатели. Изображение орлигианского звездолета начало расти — сперва медленно, потом быстрее и, наконец, разом перестало умещаться в рамках видеоэкрана. Непрерывная глухая вибрация подсказала капитану: пользуясь тем, что корабль идет устойчивым курсом, а противник находится прямо перед ними, Ревиора стремится выжать все возможное из носовой артустановки. Мак-Юэну показалось, будто из свежей пробоины в корпусе вражеского звездолета вырвался столб дыма; затем изображение пропало и возникло вновь уже как быстро уменьшающаяся отметка на заднем видеоэкране.

У него взмокли ладони, едкий пот заливал глаза.

— Сбрось скорость! — лихорадочно твердил мозг медлительным, непослушным пальцам. — Отверни в сторону! Маневрируй! А главное — держись ближе к противнику!..

* * *

Итак, чтобы дать Ревиоре возможность в упор расстрелять врага, Мак-Юэн пошел на стремительное сближение с орлигианским звездолетом. Целых пять секунд он вел свой корабль прямым курсом, отказавшись от маневрирования. Риск был колоссальный, но Мак-Юэн рассчитывал, что орлигиане не применят своего основного оружия, опасаясь, что земной корабль на полном ходу врежется в них даже после того, как и сам корабль, и его экипаж будут мертвы. Сейчас, однако, звездолет землян быстро удалялся от вражеского корабля, и следовало срочно возобновить маневрирование. Мак-Юэн бросил корабль в штопор, затем перешел на зигзагообразное лавирование, одновременно стараясь погасить набранную при атаке скорость, чтобы не слишком оторваться от противника.

Маневрировать на значительном удалении от врага было намного рискованней, чем вблизи, поскольку у главного оружия орлигиан с расстоянием увеличивается сектор захвата цели. Наибольшую безопасность обеспечивают высокая скорость и непрерывное маневрирование как можно ближе к кораблю орлигиан. Во всяком случае, обеспечивали до сих пор…

Было установлено, что генератор излучения, или силового поля, или поля напряжения, — основное оружие орлигиан, — набирал мощность за шесть-семь секунд, однако если уж земной корабль попадал в зону действия этого поля, или луча, то мгновенно погибал вместе с командой. Как ни странно, мертвые звездолеты внешне выглядели неповрежденными. Соблюдая максимальную осторожность, можно было даже проникнуть внутрь. Но боже упаси царапнуть металл корабля или кольнуть иглой погибшего — результат напоминал небольшой атомный взрыв, только (и вот вам очередная загадка) без малейших следов радиоактивного излучения и остаточной радиации. К таким кораблям теперь вовсе не приближались, а угрозы для астронавигации они не представляли, так как удар первого же метеорита вызывал аннигиляцию.

Таково было орлигианское сверхоружие, одно из многих в их арсенале; оно-то и отбросило землян — во всем, что касается тактики, — вспять, к временам лука и стрел. Мак-Юэн машинально отметил, как вибрирует кабина — это Ревиора, ругаясь точно зеленый юнец, вел огонь из телеуправляемого бокового орудия — и как порою корабль болезненно вздрагивает от прямых попаданий вражеских снарядов. В эту минуту он страстно желал одного — возможности выйти из боя и ускользнуть прочь; не оттого, поспешно заверил он себя, что дорожит своей шкурой, а оттого, что столь необычно складывающийся бой говорит о важных переменах в стратегии орлигиан. Эти перемены требуют разработки срочных контрмер, и Мак-Юэн надеялся, что высшее командование на Земле сумеет найти правильное решение — сам он его не видел. Лучше бы этот проклятый швед Нюберг, чье безрассудство и высокомерие развязало межзвездную войну, вообще не родился на свет, подумал Мак-Юэн, или по крайней мере был бы не настолько упрям, сумасброден и честолюбив. Капитан понимал бесплодность подобных фантазий, но даже в разгар нынешнего боя, самого трудного на его памяти, никак не мог отогнать эту предательски затаившуюся в дальних уголках мозга мысль, уводившую его в мир несбыточных мечтаний…

Пять лет назад исследовательский корабль землян «Звездочет» — пятьдесят восемь членов экипажа и семь гражданских специалистов, капитан Сигвард Нюберг — впервые в истории человечества встретился в глубинах космоса с космическим кораблем инопланетной расы. Сохранившаяся в архиве покойного капитана Нюберга магнитофонная запись описывает волнение землян, а ежедневные краткие записи в бортовом журнале дают представление о том, как трудно давалось налаживание первых контактов Как ни странно, инопланетяне, которые впоследствии стали известны под именем орлигиан, поначалу, казалось, не хотели поддерживать контакт, хотя и враждебных намерений тоже не проявляли Находившийся на борту «Звездочета» психолог, видимо не располагая сколько-нибудь достоверной информацией, предположил, что объясняется подобное поведение либо присущим этой цивилизации глубоким консерватизмом, либо самой заурядной боязливостью. Он добавил, однако, что второе объяснение представляется маловероятным, ибо космолет инопланетян в четыре раза больше земного. Но капитану Нюбергу удалось сохранить установленный контакт (каким образом — неизвестно, так как он не любил хвастать своими успехами) и даже расширить его, перейти от обмена несложными радиосигналами к обмену капсулами с технической информацией, что позволило скоординировать каналы связи. Вскоре после того, как между звездолетами была установлена акустическая и визуальная связь, возникли осложнения. В последней записи, сделанной капитаном Нюбергом, говорилось, что инопланетяне никакие не чудовища, а симпатичные пушистые существа, с виду похожие на медвежат; состав атмосферы и сила притяжения на их родине достаточно сходны с земными, так что представителям обеих рас ни на той, ни на другой планете не потребовалось бы скафандров и прочих вспомогательных средств. Командиры звездолетов обменялись несколькими фразами и представились друг другу. Однако Нюберг, у которого возникло впечатление, что орлигиане опять начинают сторониться землян, решил завтра же лично побывать на чужом корабле.

Когда девятеро землян — команда космобота, который во время этих событий обследовал близлежащую солнечную систему, — вернулись на «Звездочет», они обнаружили, что на корабле разыгралась кровавая резня. Весь экипаж был перебит, и вид трупов говорил о том, что с людьми расправились при помощи первых попавшихся тупых орудий. Убийцы не знали пощады, причем людей, видимо, захватили врасплох: палуба лишь в нескольких местах была испачкана кровью, которая не совпадала ни с одной из земных групп, а погибших орлигиан на корабле не было Этим девятерым каким-то чудом удалось привести звездолет обратно на Землю Ситуация, само собой, накалилась до предела, тем более что в экипаж «Звездочета» входили представители различных рас, и вот Земля, где уже свыше трехсот лет царил мир, оказалась втянута в войну с инопланетной цивилизацией.

И война, думал Мак-Юэн, яростно бросая корабль то в одну, то в другую сторону в полумиле от легкого крейсера орлигиан, непомерно затянулась. Для населения Земли она понемногу утратила актуальность, а заодно в людях угасло и вызвавшее ее чувство возмущения и праведного гнева. Помимо обременительных расходов на оборону и отсутствия в магазинах игрушечных медвежат, внешне вообще мало что напоминало о том, что война продолжается. И тем не менее страх, обыкновенный страх требовал и будет требовать максимальных усилий в военной области. При желании Земля в любой момент могла бы отозвать назад свой космический флот, покинуть вражеский сектор космоса и прекратить военные действия. Ни одна из воюющих сторон не знала, где находится родоначальная планета противника. Но подобное решение оставило бы конфликт неурегулированным, и в конечном итоге — через пятьдесят или пятьсот лет — орлигиане неизбежно отыскали бы Землю. Земляне были слишком порядочны, чтобы добывать себе мир и покой ценою благополучия прапраправнуков.

Однако военные действия носили какой-то беспорядочный и неудовлетворительный для землян характер. «Линия фронта» пролегала в том самом секторе Галактики, где произошел первый контакт; воюющие стороны создали базы на планетах этого региона и; наладили их снабжение, тщательно скрывая отправной пункт транспортных звездолетов. Ввиду колоссальных расстояний о мало-мальски серьезном патрулировании не могло быть и речи, а сражения фактически представляли собой ряд стихийных стычек, разбросанных в необозримом пространстве. Если не совершалось налетов на базы противника, то нередко и три, и четыре недели проходили без единой стычки, а ведь обе стороны вели войну с максимальным напряжением сил. Все это лишний раз подтверждало давным-давно известный тезис, что межзвездная война по самой сути своей нелепа и бессмысленна. Но главным источником неудовлетворенности было то, что Земля медленно, но верно проигрывала войну.

Превосходство в наступательном и оборонительном оружии принадлежало орлигианам. Их звездолеты были окружены силовым полем двухмильногорадиуса, которое первоначально, видимо, предназначалось для защиты от метеоритов; это поле сжигало и расплавляло все, что бы ни приближалось к звездолету с опасными для него скоростью и массой — метеориты, ракеты, атакующие корабли. Проникнуть внутрь защитного поля можно было лишь на минимальной скорости — то есть практически ползком. Однако внутри поля автономная система самонаведения ракет мгновенно выходила из строя, и ракеты беспомощно проплывали мимо цели. В одном-двух случаях, когда ракеты случайно поражали орлигианский корабль, их ядерные боеголовки не взрывались.

Ученые на Земле сумели воспроизвести это защитное поле, но для земных кораблей в нем не было пользы, поскольку орлигиане не прибегали к такому примитивному наступательному оружию, как атомные ракеты, — они обладали Сверхоружием. Ученые не могли ни понять это оружие, ни тем более воспроизвести его. Знали только, что это либо луч, либо силовое поле, что сфокусировать его можно лишь по истечении нескольких секунд, а дальность его действия равна примерно тридцати милям. Противопоставить этому оружию землянам было нечего Пораженный им корабль умирал, превращался хотя и в неповрежденный, но неприкасаемый остов, который взрывался от первого же резкого удара метеорита или дрейфующего обломка другого корабля. Полагали также, что именно Сверхоружие нейтрализует ядерные боеголовки ракет вблизи орлигианских звездолетов, но это была всего-навсего гипотеза.

Мак-Юэн помнил, какая паника охватила высшее командование, когда новейшее наступательное оружие Земли оказалось бесполезным. Требовалось принципиально новое оружие, притом несложное и бесхитростное, чтобы смертоносные лучи орлигиан были против него бессильны, требовалась и новая тактика. В конечном итоге такое оружие нашли. Для этого пришлось обратиться к военному искусству давно минувших времен, правда, не в столь седую старину, как средневековье, но к последней, второй мировой войне, к ее противотанковым орудиям и боевым ракетам на химическом топливе. Была выработана и единственно возможная тактика применения такого оружия, которая, однако, вела к ощутимым потерям среди астронавтов.

Взволнованный голос Ревиоры (тот уже не ругался) мгновенно вернул Мак-Юэна к действительности.

— Сэр! Сэр! Могу я переключить на себя управление кораблем?

— Зачем?

— Боеприпасы на исходе, но у нас остались три ракеты «Марк-V» в носовой пусковой установке, — затараторил канонир. — Она опять действует: я устранил неисправность в электроцепи. Противник не ждет, что мы применим ракеты на этой стадии боя. Можно использовать тот приемчик Хоки… — Ревиора осекся, потом с запинкой продолжил:

— Я… извините, я хотел сказать — капитана Хокасури…

— Помолчи, — оборвал Мак-Юэн. Бросил взгляд на контрольную панель и переключил управление кораблем на Ревиору. — Ладно. Действуй.

Хоки был неистощим на тактические уловки. Хокасури и Мак-Юэн, неизменно вылетавшие на свободный поиск парой, были известны как непревзойденная, не знавшая поражений «старая гвардия». Но каждая пара непобедима лишь до тех пор, пока возвращается из боя в полном составе. Мак-Юэн нервно заерзал в кресле. Временно свободный от управления кораблем, он мысленно перенесся назад, к первым минутам боя. Лишь дурацким невезением можно объяснить гибель напарника, ведь маленький, неизменно вежливый японец был не из тех, кто допускает ошибки…

Они с Хокасури обследовали близлежащую планету в поисках базы противника, как вдруг заметили звездолет орлигиан, по-видимому тоже выполнявший разведывательную миссию. До вражеского звездолета было около двухсот миль. Корабли землян мгновенно разошлись в стороны и начали атаку.

Орлигиане летали на сравнительно крупных звездолетах: очевидно, генераторы Сверхоружия занимают много места. Корабли землян — маленькие, юркие, обладающие высокой скоростью и маневренностью — выходили на поиск в паре. Подобная тактика, хоть и не гарантировала стопроцентного успеха, все же зарекомендовала себя как единственный эффективный метод борьбы с противником. Дальность действия Сверхоружия составляла тридцать миль, и на фокусировку уходило шесть-семь секунд. Таким образом, два земных корабля, зайдя с двух разных сторон, непрерывно лавируя на высоких скоростях, выстреливая «ловушками» и используя прочие маневры и уловки, имели шанс невредимыми приблизиться вплотную к окутывающему звездолет орлигиан защитному полю. Но чтобы проникнуть внутрь поля, атакующие корабли должны были резко сбросить скорость, и как раз в этот критический момент из двух нападающих оставался живым только один: противник располагал достаточным временем, чтобы сфокусировать на одном из них лучи Сверхоружия. Зато уцелевший корабль вступал в схватку (максимальное сближение с врагом и высокая маневренность служили защитой от медлительного Сверхоружия) и в упор расстреливал вражеский звездолет бронебойными снарядами и ракетами, постепенно превращая его в дырявый остов.

Начав ближний бой, земляне вынуждены были сражаться насмерть, так как при малейшей попытке снова выйти за пределы силового поля их корабль неизбежно становился беззащитной мишенью. Мак-Юэн не сомневался, что Хокасури проникнет внутрь поля — это им не раз удавалось вопреки всем вероятностным и статистическим законам. Боевые друзья были непревзойденным тандемом, пилотами экстра-класса, асами, носителями особых качеств, которые позволили им одержать победу в восемнадцати боевых вылетах и вместе вернуться на базу. Но сегодня Мак-Юэн увидел, как корабль Хокасури, пораженный вражеским Сверхоружием, остановился, замер, потом вошел в пике, беспомощно ринулся вниз, навстречу незнакомой планете, и взорвался в верхних слоях атмосферы.

И тут Мак-Юэн впервые вспыхнул гневом и ненавистью к своему противнику; все предыдущие сражения были для него скорее азартной и очень опасной игрой с крупными ставками. Но гнев тут же сменился внезапным страхом, чуть ли не паникой, потому что орлигианский звездолет, который при таком сближении должен был бы стать беспомощной жертвой, неожиданно открыл ответный огонь. Мало того, противник применил архаичное оружие того же типа, что и земляне, — какие-то крупнокалиберные пулеметы. В результате земной корабль получил почти столь же тяжелые повреждения, как и звездолет орлигиан.

Мак-Юэн видел, как вражеский звездолет вновь быстро заполняет передний видеоэкран. Носовые ракетные установки были стационарными, для наводки и пуска нужно было прицелиться всем кораблем, и сделать это мог только канонир, поскольку приборы управления огнем на контрольной панели Мак-Юэна не действовали. Прием Хокасури заключался в том, чтобы пробить орудийным огнем корпус вражеского звездолета и всадить в образовавшуюся пробоину прибереженные до поры до времени ракеты. Здесь требовалась снайперская точность. Что ж, возможно, Ревиора окажется на высоте.

Четыре мучительные секунды Ревиора вел корабль прямо в лоб вражескому звездолету под непрерывным огнем двух бортовых арт-установок орлигиан. Внезапно корабль дрогнул — ракеты молнией рванулись вперед и безошибочно вошли в длинную темную трещину, пробитую в корпусе вражеского корабля во время предыдущей атаки. Все остальное случилось буквально в один миг. Металлические обломки фонтаном выплеснулись наружу, щербатая рваная щель в корпусе орлигианского звездолета удлинилась, раздалась в стороны и превратилась в страшную зияющую брешь. В ту же секунду Ревиора пронзительно закричал и сразу как-то неестественно оборвал крик. Наверно, пробит скафандр, воздух вышел и микрофон отказал, мелькнуло в голове Мак-Юэна, и он бросился к пульту управления. Ревиора был мертв, а корабль по-прежнему мчался навстречу вражескому звездолету, словно собираясь таранить его. Мак-Юэн отчаянно давил на кнопки включения боковых дюз и на рычаг форсажа главной двигательной установки, чтобы отвернуть корабль в сторону и успеть на скорости проскочить мимо вражеского звездолета. Корабль медленно начал разворот, но и только-то. Кабели, ведущие к главной двигательной установке, были, видимо, перебиты, датчики на контрольной панели погасли — корабль погибал. Повернувшись боком, он по-прежнему стремительно сближался со звездолетом орлигиан. В попытке погасить скорость Мак-Юэн задействовал все дюзы на обращенном к противнику борту. Никакого толку: слишком поздно, да и слабо. Серия частых толчков встряхнула и вновь развернула корабль. Он наскочил на выброшенные взрывом ракет обломки. Затем страшный удар, оглушительный грохот, скрежет рвущегося металла — земной корабль врезался прямо в дыру, пробитую в корпусе вражеского звездолета.

Удар вырвал Мак-Юэна из кресла и швырнул на пол. Головой он ударился обо что-то твердое…

Когда к нему вновь вернулось сознание, он тотчас подумал о кафандре. В бою капитаны не надевают скафандров: слишком они громоздки и сковывают подвижность, а эластичная ткань чересчур тонка, чтобы служить защитой. К тому же кабина управления запрятана в относительно безопасной сердцевине корабля. Но подвижность и свобода действий ему уже не нужны: контрольный пульт полностью вышел из строя. Лишь два видеоэкрана каким-то чудом продолжали работать. Атмосферное давление осталось прежним — уши не болели, дышалось легко, но такого удара швы наверняка не выдержали, даже тут, в наиболее защищенном отсеке корабля. Мак-Юэн потянулся было к шкафчику, где хранился скафандр, но, бросив взгляд на видеоэкран, понял, что происходит. На одном из экранов виднелись внутренние помещения орлигианского звездолета: боковые дюзы его корабля, прежде чем выйти из строя, по существу, приварили один звездолет к другому, некоторые переборки все еще были раскалены докрасна. На втором кормовом — экране в нескольких сотнях миль под ними виднелась поверхность планеты.

В этот миг Мак-Юэн уловил какое-то шипение. Звук нарастал и скоро перешел в высокий протяжный свист: звездолет орлигиан, тяжело поврежденный, почти разрушенный, с застрявшим в борту разбитым земным кораблем, пытался осуществить посадку и уже вошел в верхние слои атмосферы. Мак-Юэн, мгновенно забыв о скафандре, кинулся к специальному креслу, используемому при взлете и посадке. Он барахтался, плавая в воздухе над креслом, когда его вдруг бросило лицом на сиденье, и едва успел пристегнуть себя одним ремнем, как нарастающее отрицательное ускорение втиснуло, вдавило его в кресло. Звездолет, должно быть, близок к гибели, если решил сесть в нынешнем своем состоянии, успел подумать он. При таких повреждениях аэродинамические характеристики орлигианского звездолета наверняка ужасны. Затем мысли покинули Мак-Юэна — он напряг каждый нерв, каждый мускул, чтобы выжить, чтобы не дать прогнувшейся грудной клетке раздавить мучительно трепещущее сердце, расплющить готовые лопнуть легкие. Наконец спустя несколько бесконечных минут чудовищная перегрузка ослабла и выровнялась до одного-двух «g», что он переносил без особого труда. Очевидно, пилот-орлигианин сумел погасить скорость еще в самых верхних, разреженных слоях атмосферы, чтобы не допустить опасного перегрева звездолета при прохождении сквозь более плотные слои воздуха, и последние несколько миль опускал корабль медленно и плавно. Но не слишком медленно, иначе бушующий в стратосфере ураган опрокинул бы звездолет. Этот орлигианин мастер своего дела, первоклассный пилот, подумал Мак-Юэн, пускай сядет благополучно, он вполне этого заслуживает. А еще Мак-Юэн подумал, что с радостью угостил бы пилота стаканчиком виски, если бы подвернулась возможность и если орлигиане не прочь выпить.

Кабина управления тряслась и дергалась так, что просто жуть брала: казалось, какой-то злобный великан раскачивал и подбрасывал ее в такт диким завываниям ветра, реву двигателей, грохоту и скрежету металлических секций. Сила торможения и сопротивление воздуха стремились растерзать в клочья оба звездолета. Удивительно, что остатки земного корабля до сих пор не оторвало. Внезапно сила тяжести опять яростно вдавила Мак-Юэна в кресло, затем — еще один оглушительный, потрясший его до мозга костей удар, ржавый, пронзительный скрежет лопающегося, рвущегося металла. Сели — но не совсем. Звездолет опять качнуло. Гнусаво заскрипел, застонал металл. Мак-Юэн метнул взгляд на видеоэкран — каменистая, пустынная поверхность планеты плыла навстречу. Одна из посадочных опор, должно быть, подломилась, их опрокидывало… Пронзительный шум, как бурав, сверлил его мозг, корабль распадался на куски. Сквозь пробоины перед Мак-Юэном, точно в калейдоскопе, мелькали кусочки синего неба. Ослепительная вспышка, громовой взрыв — на мгновение Мак-Юэну вспомнилась поврежденная пусковая установка с застрявшей в ней взведенной ракетой, — затем свистящий зазубренный осколок металла погасил его сознание.

Очнувшись, Мак-Юэн не почувствовал особой боли. Только словно бы весь онемел и страшно замерз. Это от шока, решил он. Но что-то теплое, липкое растекалось поверх холода, в котором затаилась тупая, приглушенная шоком боль. Он скосил глаза вниз и мгновенно понял, что умирает.

Взрыв оставил на нем лишь клочья одежды, он был залит кровью, а раны…

Не следует человеку видеть себя в подобном состоянии, вяло подумал Мак-Юэн. Попадись ему собака с такой раной, он бы ее пристрелил, а при виде столь изувеченного человека ему бы попросту стало дурно. Тем не менее он с какой-то странной отрешенностью смотрел на свои жуткие раны, покуда деятельный еще мозг не отдал приказ здоровой руке. Он нашарил аптечку, по-прежнему висевшую на поясе, расстегнул ее, достал баллончик и обильно сбрызнул раны составом, останавливающим кровотечение, затем, не дожидаясь, пока пройдет шок, принял лошадиную дозу болеутоляющих пилюль. Мало-мальски уняв наружное кровотечение, Мак-Юэн замер в неподвижности, стараясь избегать лишних движений.

Все еще силясь понять, чего ради он оказал себе эту совершенно недостаточную первую помощь, Мак-Юэн бросил взгляд вокруг и — увидел орлигианина.

Какое причудливое стечение обстоятельств забросило его сюда, сказать было невозможно, но так или иначе метрах в трех от Мак-Юэна лежал один из врагов. Не очень-то внушительная фигура, подумалось ему; больше всего это маленькое существо напоминало игрушечного медвежонка, забытого под дождем. Но мех на его груди и голове слипся не от дождя, и не дождевая влага сочилась из порезов и ран. Впрочем, орлигианин находился в гораздо лучшем состоянии, чем Мак-Юэн: дышал он ровно и временами как-то странно дергался и вздрагивал — видимо, к нему возвращалось сознание. Мак-Юэн осторожно ощупал свой чудом уцелевший пояс, на котором рядом с аптечкой висела кобура, и, вытащив пистолет с тридцатью разрывными пулями в обойме, стал ждать, когда очнется орлигианин. И пока тянулись минуты напряженного ожидания, попытался пробудить в себе хоть немного ненависти к врагу.

Мак-Юэн от роду был человеком спокойным и выдержанным — возможно, именно поэтому он был удачливым командиром и необычайно долго оставался на действительной службе. Мак-Юэн твердо верил, что при его опасной профессии эмоции — верный и быстрый путь к гибели. Астронавт, которым во время боя владеет ненависть или какое-нибудь иное чувство — все равно, к врагу ли, нет ли, — тем самым засоряет свой разум, впустую растрачивает умственную энергию, вместо того чтобы целиком отдать ее основной задаче — борьбе против вражеского Сверхоружия. В боях Мак-Юэн не испытывал ненависти к врагу, не злился, что его подчиненный, канонир, в нарушение субординации ругается и проклинает все и вся (вернувшись на базу, Ревиора неизменно приносил свои искренние извинения), не было в нем места и для более нежных чувств, они оставались принадлежностью тех дней и недель, когда он не участвовал в боевых операциях.

Однажды он познакомился с высокой черноглазой девушкой, она служила в оперативном отделе базы. Мак-Юэн несколько раз приглашал ее на обед, но, заметив, какой оборот принимают их отношения, стал избегать ее. Мудрый шаг больше шансов выжить. Теперь-то он понимал, каким был несчастливым человеком. Хокасури тоже воспринимал все эти сражения как азартную игру. Когда корабль погибшего друга взорвался в атмосфере этой планеты, а вскоре затем погиб Ревиора, Мак-Юэн испытал редкий для него приступ гнева. Но сейчас гнев утих, осталась лишь глухая скорбь. Вот этот лежащий рядом орлигианин — по крайней мере отчасти — виновен в гибели моих друзей, внушал себе Мак-Юэн, и все-таки не мог вызвать в своей душе ненависть к инопланетянину. Впрочем, мое личное отношение к врагу роли не играет, я обязан убить его, продолжал рассуждать Мак-Юэн. Почему же тогда я малодушничаю, почему не хочу стрелять в это лежащее без памяти живое существо, почему пытаюсь вызвать в себе ненависть? Может, близость смерти сделала меня, железного бойца, слабым, мягким как воск? Флегматичного, неулыбчивого и замкнутого капитана считали на базе чуть ли не бездушной боевой машиной. Но сейчас ему хотелось быть другим. Хотелось хоть раз в жизни поступить так, как подсказывает сердце, а не холодная логика рассудка. Ведь другого случая не будет, с грустью подумал он.

А может, я просто хитрю сам с собой? Может, я просто струсил и боюсь совершить греховный поступок, опасаясь понести на том свете наказание, хотя по-настоящему никогда не был верующим? При этой мысли впервые за долгие годы Мак-Юэн вяло выругался. И тотчас свирепо оборвал себя: ладно, хватит! Пусть голова отупела от шока, от таблеток, от всех этих нелепых рассуждений, но в первый и без всякого сомнения последний раз он примет решение вопреки доводам рассудка. Он не застрелит орлигианина. Ведь именно он или кто-то из его экипажа сумел виртуозно посадить гибнущий звездолет.

— Ладно, живи, черт с тобой! — сказал вслух Мак-Юэн и отшвырнул пистолет.

В тот же миг орлигианин вскочил на ноги.

Мак-Юэн толком не слышал, как пистолет соскользнул в щель между разошедшимися листами палубного перекрытия и, гулко ударяясь о металлические обломки, полетел куда-то вниз. Он неотрывно смотрел на чужака, понимая, что тот перехитрил его: прикинулся, будто без сознания, а сам все это время исподтишка следил за ним и за пистолетом. Ничего не скажешь, ловкий медвежонок этот орлигианин! А теперь, когда я остался без оружия… Он невольно вспомнил, что эти хилые на вид, мохнатые руки, как показала кровавая бойня на «Звездочете», способны оторвать человеку голову.

— Мак-Юэн, — тоскливо сказал он себе, — ты совершил большую глупость.

Услыхав его голос, орлигианин отпрянул, затем опять осторожно шагнул ближе. Одна рука у него висела плетью, и было видно, что он буквально принуждает себя подойти. Наконец, когда их разделяло меньше метра, инопланетянин остановился, устремив взгляд на Мак-Юэна. Он как-то странно повизгивал, рычал и делал здоровой рукой непонятные жесты — звуки не казались угрожающими. Потом он протянул руку, помедлил, и короткая четырехпалая ладонь, слегка коснувшись головы Мак-Юэна, тут же отдернулась. Орлигианин снова что-то прорычал и пошел прочь, скрылся за ближайшим хитросплетением искореженных обломков, видимо, направился внутрь своего звездолета.

Мак-Юэн опустил голову на пол — ему стоило огромных усилий держать ее приподнятой. Болеутоляющие пилюли действовали плохо, и мозг работал как бы рывками: мысли то лихорадочно неслись, обгоняя друг друга, то полностью исчезали. Он вдруг почувствовал смертельную усталость и, должно быть, в ту же минуту снова потерял сознание. А когда пришел в себя, первым делом ощутил вибрацию, которая шла откуда-то извне и передавалась ему. Второе ощущение было, что он сошел с ума.

Глаза его были закрыты, но тем не менее он ясно видел себя, в том числе и свою лежащую на полу голову с зажмуренными глазами. В мозгу стояло какое-то бессвязное бормотание — наверное, он бредил в горячке. Мак-Юэну хотелось снова забыться, но мешал неунимающийся галдеж, словно кто-то кричал у него в голове. Но слова, хоть и бессмысленные, слышались теперь отчетливо… Так нельзя. Моей семье было бы стыдно. Но моя семья погибла, все мертвы. Убиты семьей вот этого отвратительного умирающего существа. Так нельзя, я совершаю ошибку, однако есть шанс получить ценные сведения об этих существах, а поскольку моя семья мертва, недовольство других семей мне безразлично. Возможно, я стараюсь напрасно, и существо уже умерло, его раны ужасны… Мак-Юэн мотнул головой, открыл глаза и прищурился, чтоб получше разглядеть непонятный аппарат, появившийся на полу сантиметрах в тридцати от его головы. Это был приземистый, тяжелый на вид ящик серого цвета, из которого местами торчали пучки тонких медных стерженьков. От основания ящика тянулся в глубь звездолета толстый кабель, а позади аппарата на корточках сидел Орлигианин. Взгляд его — лишь глаза еще были способны выражать какие-то эмоции на этом совершенно разбитом, изуродованном лице — был сосредоточенно-напряженным.

В нынешнем состоянии у Мак-Юэна не было сил ни удивляться, ни волноваться. Но он не утратил пока способности логически мыслить и потому тотчас сообразил, что с ним происходит. Орлигиане владели телепатией.

Как только Мак-Юэн сделал этот вывод, гул и бессвязное бормотание в его голове утихли. Теперь он отчетливо фиксировал перемежающиеся обрывки мыслей, отрывочные воспоминания и переживания, и все это было пронизано глубочайшей враждебностью и инстинктивным отвращением, которые инопланетянин безуспешно старался превозмочь. Да-да, старался, и Мак-Юэн знал, что это — очко в его пользу. А главная причина душевной сумятицы противника заключалась в том, что, установив телепатический контакт со своим смертельным врагом, Орлигианин не знал, что сказать. Мак-Юэн решил, что самое правильное было бы мысленно плюнуть орлигианину в глаза. Но с недавних пор он, отказавшись от рациональности, начал жить эмоциями, а поэтому, вместо того чтоб презрительно промолчать, невольно подумал: вы здорово посадили звездолет. Отличная посадка.

Ответом было удивление и еще большее замешательство, а затем Мак-Юэн «услышал»: благодарю. Я тогда не знал, что на борту есть пассажир, следящий за посадкой.

Возможно, это была случайность, только Мак-Юэну в ответе орлигианина почудился легкий привкус земного юмора. Но это впечатление тут же и исчезло, стертое волной вековечной враждебности и отвращения, стремительным потоком мучительных образов, которые ярко и отчетливо мелькали в мозгу орлигианина, не успевая вылиться в слова: визжащий шквал смертоносного металла с корабля землян захлестывал его родных одного за другим, рвал их на части, безжалостно сек мертвые тела. Орлигианин — младший в семье, он обладал самой быстрой реакцией — пилотировал звездолет и находился в надежно защищенной кабине управления. Но он чувствовал и видел, как гибли братья, а когда отец оставил его, чтобы занять место стрелка в бортовой башне, телекоммуникатор передал ему мучительную агонию родителя, задохнувшегося в космическом вакууме, потому что башня была разбита огнем орудий Мак-Юэна… Вы начали эту войну, а не мы! - вдруг рассвирепел Мак-Юэн, ведь он испытывал точно такие же чувства, вспоминая Ревиору и других знакомых астронавтов, которых даже в мыслях старательно избегал называть друзьями. Вы, а не мы! Он подумал о «Звездочете». Ответ ошеломил его. Война началась по вине его расы. И, взглянув на обстоятельства ее возникновения глазами орлигианина, Мак-Юэн понял, что по-своему тот прав.

Вот уж действительно нелепость, хуже не придумаешь! — подумал Мак-Юэн. А Нюберг! Бедный, храбрый простофиля Нюберг. Если б ему хоть на миг пришло в голову, что эти симпатичные инопланетяне — забавные, пушистые, так похожие на первых друзей детворы, игрушечных мишек, — могут отнестись к людям вовсе не дружелюбно. На родной планете орлигиан живут существа, которые с виду так же похожи на людей, как орлигиане на медвежат. Существа эти нечистоплотны, злобны, трусливы, а вдобавок отличаются коварством и подлостью. У орлигианина эти твари возбуждают такое же омерзение, как у землян жирные многоножки и гусеницы, прячущиеся под камнями, тошнотворно пахнущие и вызывающие зуд. Нередко эти особи затевали возню, бегали и скакали неподалеку от орлигианских детишек, пока кто-нибудь из малышей, привлеченный и заинтригованный их весельем, по наивности не отправлялся вслед за ними. Ведь эти существа еще и кровожадны… А капитан Нюберг, сгорая от нетерпения расширить горизонты человеческого познания контактом с внеземной цивилизацией, озадаченный сдержанностью инопланетян, прибыл с визитом на орлигианский звездолет. Он даже не подозревал, что встретит там представителей расы, которая питает глубочайшую враждебность к внешне похожим на него существам и отнюдь не разделяет его дружеских чувств. Но само по себе это обстоятельство могло и не привести к войне, если бы Нюберг не переусердствовал в своем стремлении завоевать дружбу орлигиан.

Если бы он не попытался целовать малышей! Орлигиане — существа крайне возбудимые, эмоциональные, темпераментные, и после этой попытки события развивались с молниеносной быстротой. К несчастью, лишь очень немногие на звездолете смогли трезво оценить случившееся и понять, что поступок Нюберга только выглядел как угроза… Но почему же, подумал Мак-Юэн, под рукой не оказалось ни одного из телекоммуникаторов — аппаратов для приема и передачи мыслей? Ведь тогда бы дело обошлось без невразумительных слов и действий, которые так легко могут быть истолкованы превратно, тогда бы люди и орлигиане достигли полного понимания чреватых конфликтом различий в обычаях, традициях и историческом развитии обеих рас. Не было бы ни кровавого инцидента со «Звездочетом», ни войны, и он сам не лежал бы здесь, умирая. Интересно, как бы поступили власти на Земле сейчас, если б узнали истинное положение вещей. Ведь правительство Земли, так же как капитан Нюберг, в свое время мечтало о контактах с инопланетными цивилизациями.

И вновь его захлестнул водоворот мыслей орлигианина. Главный их поток, стремительно мчавшийся сквозь его мозг, не заглушал, однако, побочных, но познавательно весьма ценных размышлений. К примеру, Мак-Юэн узнал, что на Орлигии никогда не было больших войн — родовая, клановая система их исключала, — хотя мелкие междоусобные столкновения нередко принимали ожесточенный характер. На планете не было ни государств, ни наций, только семейные кланы небольшие сплоченные группы численностью до пятнадцати орлигиан, которые с готовностью подчинялись почти безграничной власти отца вплоть до тех пор, пока не проявляли склонности создать собственную семью.

Это была крайне консервативная культура со сложным и жестким кодексом нравственно-этических норм, нарушение которых влекло за собой суровую кару, о чем наглядно свидетельствует трагическая гибель Нюберга. А телекоммуникатор, как выяснилось, был создан совсем недавно на базе приборов, используемых орлигианскими психиатрами. В шуме и грохоте космических сражений трудно было разобрать тонкие модуляции повизгиваний и рыков, составлявших речь орлигиан, вот и пришлось им усовершенствовать «механическую» телепатию, чтобы решить на звездолетах проблемы связи. Вот так, все просто, с горечью подумал Мак-Юэн и переключил внимание на адресованный ему основной поток мыслей орлигианина. Это оказалось куда легче.

Мак-Юэну было холодно, губы и язык жгла мучительная жажда; ему даже не верилось, что человеческое тело, так бесконечно изможденное и усталое, еще способно жить. Если бы нужно было говорить вслух, он не смог бы вести эту беседу — не хватило бы сил. Что-то странное творилось с головой, словно ледяная тьма сдавливала мозг. Наверное, это от усталости, потери крови и кислородного голодания, решил он. И с насмешкой подумал: интересно, какую этическую норму орлигиан он нарушит, если умрет сейчас, в разгар беседы, на полуслове?

Мысли орлигианина опять вдруг заспешили и снова вернулись к тому инциденту на «Звездочете». Кое-кто из членов экипажа орлигианского звездолета считал этические каноны и традиционное мировоззрение родной планеты слишком косными и негибкими. По их мнению, Орлигия чересчур погрязла в консерватизме и догмах, и контакт с инопланетной культурой просто необходим, чтобы предотвратить застой и упадок. Конечно, обитатели земного звездолета с виду отвратительны, но, возможно (полагали они), внешность — это не самое главное…

Как только до Мак-Юэна дошла затаенная логика этих рассуждений, в душе его тотчас вспыхнула безумная надежда. И мгновенно сменилась отчаянием. Что может сделать он, почти мертвец?

Правильно ли я понимаю, подумал он как можно отчетливее, что вы хотите мира?

Мысли орлигианина буквально выплеснулись на него бурлящим фонтаном: древняя цивилизация Орлигии распадается. Хотя экипаж боевого корабля, как правило, комплектуется одной или несколькими целыми семьями, по техническим причинам некоторые семьи приходится делить. Постичь всю боль и трагизм этого процесса дано только орлигианину. Война ежегодно уносит сотни семей, лучших семей Орлигии, которые традиционно специализировались в различных отраслях техники. Безусловно, и сам он, и многие его знакомые хотят мира!

Мы тоже! — с жаром откликнулся Мак-Юэн. Мы тоже хотим мира! А затем он… выругался. Ну надо же! Только что чуть-чуть приоткрылась дверь к взаимопониманию, дверь, замкнутая тяжелыми засовами былой вины, крови и недоразумений, с трудом поддающаяся нажиму. Как же умирающему человеку распахнуть ее и перешагнуть через порог?

Мак-Юэн чувствовал, что мозг и тело отказываются служить ему. Как приятно и легко было бы забыться, махнуть на все рукой. Но ты ведь железный, с издевкой напомнил он себе, непобедимый Мак-Юэн, спортсмен и умница, превосходный боец. Теперь у тебя действительно есть за что сражаться, а тебе, видишь ли, хочется выйти из игры, потому что ты устал. Думай же, черт побери! — костерил он себя. Думай, ты, жалкий, презренный трус?..

И он думал. Из последних сил, настойчиво убеждал орлигианина сообщить о его предложениях командованию. Надо прекратить военные действия, чтобы подготовить переговоры о мире, мысленно передавал он и объяснял, что этого можно достигнуть, используя традиционный земной прием — белый флаг перемирия. Пусть орлигиане совершат рейд на одну из баз землян и сбросят контейнеры с посланием, а затем пошлют туда звездолет с нарисованным на борту большим белым флагом. Земляне отнесутся к этому настороженно, однако он, Мак-Юэн, верит, что они не откроют по звездолету огонь… В этот миг Мак-Юэн снова провалился в темноту. Мозг утратил способность к восприятию, он понимал только, что еще жив, — других ощущений не было. Сколько времени он пробыл в забытьи, Мак-Юэн не знал, но, когда очнулся, орлигианин-пилот отчаянно умолял его не умирать: медицинская помощь на подходе, спасательный корабль эскортирует флотилия, землянин должен жить, чтобы орлигианское командование могло с ним переговорить.

Мак-Юэна колотил озноб, мучила жажда, к горлу подступала тошнота, в глазах темнело. Обезболивающее перестало действовать, однако он понимал стоит принять еще хоть одну таблетку — и он лишится ясности рассудка, а то и вовсе потеряет сознание. С вожделением он подумал о воде, ведь ее не чуждаются и орлигиане. Но тут орлигианин протелепатировал твердый, хоть и не без примеси сожаления, отказ. Как ни мало известно на Орлигии о физиологии землян, все же орлигианин был уверен, что при таких тяжелых увечьях еда и питье пойдут раненому только во вред. Мысль прозвучала как-то странно, точно орлигианин чувствовал за собой вину. Мак-Юэн вцепился в нее, вскрыл до конца… и вздрогнул от боли, которая не имела отношения к его ранам: помимо всего прочего, орлигианин тщился скрыть, что ни под каким видом не притронется больше к землянину.

Расскажи о себе, торопливо продолжил орлигианин, о родной планете, о доме, о друзьях и семье. Я должен побольше знать о тебе на тот случай, если. Инопланетянин попытался затушевать свою мысль, но тем самым лишь еще больше подчеркнул ее — деликатность невозможна при непосредственном соприкосновении разумов… На тот случай, если ты умрешь до прибытия моего начальства.

Пытаясь поведать орлигианину о Земле, о друзьях и самом себе, Мак-Юэн превозмогал боль, жажду и мягкую обволакивающую мглу. Он как бы выступал перед судом, и от этого суда зависит справедливое решение, которое положит конец войне. Однако Мак-Юэну, мысленно взывающему к судьям, было не до красноречия, да и не мог он скрыть теневые стороны некоторых явлений: ведь при телепатическом общении не солжешь. Несколько раз он впадал в забытье и в бреду вновь переживал последний бой, гибель Хоки и Ревиоры, все вплоть до аварии, взрыва и встречи с астронавтом-орлигианином. И ничем нельзя было отгородиться от этого страшного, навязчивого видения, и все-таки в нем брезжил проблеск надежды. Узнав, сколько звездолетов сбил Мак-Юэн, орлигианин ужаснулся, и в то же время он невольно сочувствовал невозместимой потере — гибели Хокасури и Ревиоры. Мелькнула и еще одна причудливая мысль (Мак-Юэн толком не уловил ее, потому что снова погружался в забытье) — насчет Сверхоружия, мысль, как-то связанная со странной убежденностью орлигианина, будто ни одно разумное существо не станет нападать, зная, что почти наверняка погибнет. Такая отвага безрассудна.

Но больше всего поразило инопланетянина другое: то, что поступки давным-давно погибшего капитана Нюберга были продиктованы дружелюбным отношением к орлигианам. И что на Земле водятся существа, внешне весьма схожие с орлигианами, и что люди в них души не чают, тогда как на Орлигии дело обстоит совсем наоборот. Выходит, злосчастный капитан убит ни за что ни про что, и если удастся убедить в этом командование, то появится возможность заложить основу для взаимопонимания и в конечном итоге примирения. Тут в мозгу орлигианского астронавта завязалась упорная борьба, до того отчаянная, что он даже перестал воспринимать мысли Мак-Юэна, хоть у землянина и наступил один из редких теперь периодов просветления. Поднявшись на ноги, инопланетянин принялся мерить шагами свободный участок исковерканной корабля. Нравственные муки явно обострились до предела. В конце концов инопланетянин остановился, присел на корточки и потянулся к Мак-Юэну. Каждый дюйм разделявшего их расстояния давался ему с неимоверным трудом.

Волосатая короткопалая рука нащупала кисть Мак-Юэна, коснулась ладони, даже на секунду-другую сжала и тотчас поспешно отдернулась.

Я — Грульяв-Ки, четко подумал инопланетянин. В течение нескольких секунд Мак-Юэну не удавалось подыскать ответ — в горле застрял ком, и было это, если поразмыслить, глупо. Мак-Юэн.

После все расплылось в тумане. Они много беседовали по коммуникатору, главным образом о войне, да так щедро сыпали секретами тактики и техники, что офицерам безопасности впору было бы рвать на себе волосы. И вдруг в кабине появились еще три орлигианина, которые проницательно поглядели на него и, не выказывая особого отвращния, прощупали кое-какие участки тела. С тех пор как началась воины медики явно притерпелись ко всяким кошмарам. Орлигиане отошли, и тотчас же значительная часть переборки исчезла, открыв взгляду синее небо, изящные очертания спасательного звездолета да бесплодный клочок пустыни. В образовавшемся проеме спешно монтировали какую-то загадочную электронную аппаратуру; от нее внутрь искореженного корабля орлигиан тянулся кабель. Мак-Юэн не сумел никого расспросить, поскольку кабель питания отсоединили от телекоммуникатора и подключили к новой аппаратуре.

Орлигианские медики с грехом пополам привели в порядок Грульява-Ки, но голова его по-прежнему была в ужасном состоянии, а между тем он наотрез отказывался расстаться с Мак-Юэном и перейти на спасательный корабль для стационарного лечения. Видимо, орлигианин считал себя в долгу перед Мак-Юэном: ведь когда беспомощный орлигианин был распростерт на палубе, Мак-Юэн хотя и сжимал в руке пистолет, но воздержался, не стал убивать врага. Сведения о том мгновении орлигианин, надо полагать, почерпнул непосредственно из мозга землянина, покуда Мак-Юэн бредил. Грульяв-Ки решил не расставаться с землянином до тех пор, пока не… В этот-то миг телекоммуникатор отсоединили. Прибывали орлигиане все более и более высоких рангов и подолгу беседовали с Грульявом-Ки. Одни вскоре поспешно прощались, другие задерживались и, прячась за неведомой электронной аппаратурой, украдкой поглядывали на Мак-Юэна очевидно, у них еще не закончился спор с орлигианским пилотом, который наотрез отказывался отойти от Мак-Юэна дальше чем на несколько футов. Внезапно Мак-Юэна осенило: дело нечисто! Прочитав мысли Грулья-ва-Ки, он ожидал совершенно иных событий. Да, тут определенно затевается какой-то подвох. Например, почему инопланетянин, заклинавший Мак-Юэна не умирать до прибытия орлигианского начальства, позволил обесточить телекоммуникатор сразу же по прибытии офицеров медицинской службы? Почему никто ни о чем не расспрашивает Мак-Юэна по коммуникатору, почему все они только упорно повизгивают да порыкивают на орлигианского пилота из-за уже смонтированной аппаратуры, с расстояния в десяток футов? И вообще, что это за штуковина, черт бы ее побрал?! Расплывчатая, как туман, лишенная силы и даже ясности, просочилась в мозг орлигианскэя фраза. Здесь коммуникатор отключен, но где-то (очень далеко, скорее всего на орлигианском спасательном корабле) работает другой, а возле него, думая о Мак-Юэне, сидит какой-то орлигианин Этой мысли сопутствовали волнение, и надежда, и вечные забота о стратегии и снабжении (очевидно, орлигианин был в больших чинах и занимал ответственный пост). Мак-Юэн личность достойная и доблестная, думал меж тем орлигианин, но все равно, лучше не сообщать землянину об уготованной ему участи…

Мак-Юэна разобрала такая злость, что он начисто позабыл о своих ранах, а его гнев мог сравниться разве что с презрением к самому себе. Какой же он идиот! Какой слепец! Распустил язык, предал друзей, человечество и всю планету. Выболтал орлигианскому пилоту решительно все, а зная координаты Земли, с помощью одной планетодробилки или же нескольких бактериологических бомб его соплеменники в два счета положат конец войне. Разумеется, орлигианин выдал не менее важную информацию, но вся разница в том, что Мак-Юэн едва ли с чем-нибудь поделится добытыми сведениями. И теперь, как видно, у орлигиан недостает терпения дождаться смерти Мак-Юэна: ведь аппаратура, уже полностью смонтированная и нацеленная на его почти бездыханное тело, есть не что иное, как Сверхоружие.

В смятении Мак-Юэн буквально ползком устремился к Грульяву-Ки. В мозгу над хилым стерженьком цели все нарастающей волной вскипала боль; на свои раны он даже и взглянуть не осмеливался. Однако раны Мак-Юэна были хорошо видны орлигианскому пилоту и его соотечественникам, стоявшим возле Сверхоружия; душераздирающая картина исторгла из их груди вопль, исполненный сострадания и ужаса. Орлигиане умеют сочувствовать: теперь-то Мак-Юэн знает, недаром столкнулся с одним из них разум к разуму. И как же несовместимо все это с тем, что затевается теперь. Грульяву-Ки такое даже в голову не приходило. Быть может, пилот потому и предпочел отправиться в последний путь вместе с Мак-Юэном, что не одобряет предательства своих собратьев. Краешком глаза Мак-Юэн заметил, как в недрах сложнейшего механизма Сверхоружия ослепительно разгорелись какие-то катушки, и в отчаянном порыве рванулся вперед. Не все мы плохи! — мысленно закричал он в тщетной попытке установить контакт без помощи коммуникатора. Пусть вы одолели меня хитростью, но ведь все равно можно заключить мир… мир… Он потянулся пожать руку орлигианскому пилоту, ощутимо подкрепить свою мысль, но дура рука вышла из повиновения, а Сверхоружие между тем изготовилось обрушить на Мак-Юэна то ли излучение, то ли силовое поле, то ли смертоносное напряжение…

…Минуло двести тридцать шесть лет, и вот Орлигиане соорудили новый Мемориал войны, вынуждены были соорудить новый Мемориал. Ведь Орлигиане народ донельзя эмоциональный. Лишь на заре улегся праздничный гомон, и толпы теперь притихшие и странно торжественные — начали собираться вокруг прозрачного куба старого Мемориала — самого устрашающего, самого внушительного из всех военных памятников. Вечером и ночью, в разгар торжеств, его избегали вблизи него неуместно было предаваться веселью; теперь же к нему хлынула вся столица. Орлигиане стояли, серьезные и молчаливые, расступаясь лишь затем, чтобы дать дорогу экипажам, доставляющим представителей других планет, бесчисленных инженеров и прочих специалистов, имеющих касательство к Мемориалу. Кое-кто утирал слезу. В полдень Выборный Отец Орлигии обратился к присутствующим с речью. Подчеркнув, какое предстоит радостное и знаменательное событие, он с гордостью указал на фигуру Грульява-Ки — прославленного в веках орлигианина, который вопреки увещеваниям друзей и приказам командиров исполнил свой долг перед великим землянином, Мак-Юэном.

Нынешний праздник стал возможен благодаря генератору хроностазисного поля, некогда служившего орлигианам в качестве оружия, ныне же применяемого в лечебных целях всеми больницами и госпиталями на планетах Содружества. С величайшими трудностями удалось доставить «застопоренные» тела Мак-Юэна и Грульява-Ки на Орлигию; и долгие годы пришлось ждать, пока шаткий мир между Землей и Орлигией окрепнет, превратится в прочную дружбу, а медицина поднимется до таких высот, когда наконец станет возможно полностью исцелить чудовищные раны землянина. И вот теперь двух главных героев многолетней войны — героев оттого, что они положили конец войне, — предстояло вывести из стазиса. В течение двух с лишним столетий время для Мак-Юэна и Грульява-Ки не двигалось, и сейчас, быть может, впервые в истории, великие герои получат от потомков заслуженное признание. Инженеры готовы, медики начеку, пора…

Те, кто стояли в передних рядах, увидели, как «изваяния» ожили, как слабо шевельнулся Мак-Юэн и заботливо склонился над ним Грульяв-Ки, увидели суматоху, поднявшуюся, когда героев перенесли в санитарную машину и (опять на время «застопоренных» с помощью малогабаритного, но мощного современного аппарата) спешно увезли. Толпа словно взбесилась, в сравнении с поднятым ею шумом вчерашний гомон показался бы благостной тишиной. Некоторые из уважения к скульптору остались на открытие нового Мемориала, прекрасного творения из белого камня — при виде этой скульптуры захватывало дух, — но таких насчитывалось лишь несколько тысяч. Многие по окончании церемонии подошли ближе и заглянули в смотровые щели, проделанные по цоколю.

А увидели они стереоскопическое изображение (очень точное и цветное) первоначального Мемориала, которое призвано было вечно напоминать: война не свершение, ей равно чужды и красота, и величие.

Барри Лонгиер Враг мой

Трехпалые руки дракошки согнулись в локтях. Желтые глаза твари горели неукротимым желанием стиснуть пальцы либо на моем оружии, либо у меня на глотке. Я в свою очередь расставил руки, понимая, что в моих глазах враг читает аналогичное желание.

— Иркмаан! — процедила, словно выплюнула, тварь.

— Ах ты, мразь драконья! — Я принял боксерскую стойку, вызывая тварь на рукопашный бой. — Давай же, дракошка, приди и возьми сам[2].

— Иркмаан ва, коруум су!

— Ты болтать намерен или все же драться? Ну давай!

В спину мне летели брызги: позади ярилось море, громадные валы с белыми гребнями пены грозили поглотить меня, как уже поглотили мой истребитель. Я-то хоть успел ввести корабль в плотные слои атмосферы. А дракошкин истребитель я подбил еще в верхних, и враг катапультировался, но предварительно искалечил мне силовой узел. Я совершенно изнемог к тому времени, как доплыл до серого, унылого скалистого берега и выкарабкался на сушу. За спиной у дракошки, среди скал на пригорке (в остальном достаточно пустынном), виднелась катапультируемая капсула. Где-то высоко над нами, в космосе, дракошкины соплеменники еще вовсю сражались с моими, убивая друг друга ради того, чтобы завладеть необитаемым захолустьем в мало кому ведомом секторе пространства. Дракошка по-прежнему топтался на месте, вот я и пустил в ход фразу, которой нас обучили на боевой подготовке, — от этой фразы любой дракошка впадает в бешенство: «Кизз да йюомеен Шизумаат!» Она означает: «Шизумаат (наиболее почитаемый у дракошек философ) питается экскрементами киззов». А это все равно что выступить с утверждением, будто мусульманин питается свининой.

От подобного кощунства дракошка в ужасе разинул пасть, потом захлопнул ее, буквально побурев от злости: только что был желтокожий и вдруг стал буровато-коричневый.

— Иркмаан, глупый твой Микки-Маус есть!

Вообще-то я в свое время давал присягу не щадя жизни сражаться за множество предметов и отвлеченных понятий, однако сей достопочтенный грызун в их числе не фигурировал. На меня напал безудержный хохот, я буквально всхлипывал от смеха до тех пор, пока, совершенно обессиленный, не повалился на колени. А тогда заставил себя раскрыть глаза, чтоб следить за врагом. Дракошка взбегал на пригорок, подальше от меня и от моря. Я полуобернулся к морю и краешком глаза успел заметить примерно миллион тонн воды, после чего вся эта водная лавина обрушилась на меня и я потерял сознание.

— Кизз да йюомеен, иркмаан, на?

Глаза мне забил песок и разъела морская соль, однако некая частица сознания шептала: эге, да ты жив! Я потянулся было протереть глаза от песка… и обнаружил, что руки у меня связаны. Сквозь рукава комбинезона был пропущен металлический стержень, а к его концам примотаны кисти моих рук. Когда песок из глаз вымыли слезы, я разглядел, что на гладком черном прибрежном валуне восседает дракошка и в упор смотрит на меня. Должно быть, это он вытащил меня из той исполинской лужи.

— Спасибо тебе, жабья рожа. А как насчет оков?

— Эсс?

Я попытался взмахнуть руками, но впечатление, вероятно, получилось такое, будто качает крыльями самолет-истребитель.

— Развяжи меня, мразь драконья! — Я сидел на песке, куда усадил меня дракошка, прислонив спиной к скале.

Дракошка ощерил в улыбке верхнее и нижнее жвала, напоминающие человечьи зубы… с той только разницей, что у человека зубы раздельные, а у дракошек тянется сплошная пластина челюсти.

— Э, на, иркмаан.

Тварь встала, подошла ко мне и проверила надежность импровизированных наручников.

— Развяжи!

Улыбка исчезла.

— На! — Он ткнул в мою сторону пальцем. — Кос сон ва?

— По-драконьи не говорю, жабья рожа. Ты умеешь на эсперанто или по-английски?

Дракошка выдал пожатие плечами, совсем по-человечьи, затем ткнул себя в грудь:

— Кос ва сон Джерриба Шиген. — И опять ткнул в меня: — Кос сон ва?

— Дэвидж. Меня зовут Уиллис Э. Дэвидж.

— Эсс?

Я попробовал на язык незнакомые звуки:

— Кос ва сон Уиллис Дэвидж.

— Э! — Джерриба Шиген кивнул и пошевелил пальцами. — Дасу, Дэвидж.

— И тебе того же, Джерри.

— Дасу, дасу! — Джерриба уже терял терпение. Я передернул плечами, насколько позволяли путы. Нагнувшись, дракошка схватил меня обеими руками за грудки, отчего мой комбинезон угрожающе затрещал, и поставил на ноги. Дасу, дасу, кизлодда!

— Ладно! Стало быть, «дасу» значит «вставай». А что такое «кизлодда»?

Джерри рассмеялся:

— «Кизз» гавей?

— Да, это-то я «гавей».

— Лодда. — Джерри стукнул себя пальцем по лбу. Затем указал на мою голову. — «Кизлодда» гавей?

До меня дошло, я завел руки назад, сколько мог, и с размаху треснул Джерри металлическим стержнем по голове. Дракошка пошатнулся с удивленным видом и налетел спиной на скалу. Он поднес к голове руку, а когда отдернул, рука была покрыта тем бледным гноем, который у дракошек считается кровью. Ох и одарил же меня взглядом Джерри — прямо испепелил.

— Гефх! Ну гефх, Дэвидж!

— Приди и возьми сам, Джерри, сукин ты сын, кизлодда!

Джерри замахнулся, я опять хотел было парировать удар стержнем, но дракошка обеими руками перехватил мою правую кисть и, ловко использовав мой же порыв к движению, раскрутил меня и швырнул на другую скалу. Не успел я отдышаться, как Джерри поднял небольшой валун и шагнул ко мне, недвусмысленно намереваясь размозжить мне черепушку. Прижавшись спиной к камню, я занес ногу повыше и, лягнув дракошку в срединную часть туловища, опрокинул на песок. Я подбежал, в свою очередь готовый раскроить ему башку, но он уже тыкал пальцем куда-то назад. Я обернулся и увидел, как, набирая скорость, очередной приливный вал мчится прямо на нас.

— Кизз! — Джерри кое-как поднялся на ноги и затрусил к высотке, я побежал следом.

Позади ревели волны, мы же суетились среди воды, песка и черных валунов, пока наконец не добежали до катапультируемой капсулы Джерри. Дракошка приостановился и налег плечом на яйцевидное устройство, стараясь вкатить его на самый верх пригорка. Мысленно я не мог не признать его правоту. В капсуле были продукты питания и спасательное оборудование, а пользоваться тем и другим умели мы оба.

— Джерри! — прокричал я сквозь грохот стремительно накатывающейся волны. — Вытащи ты эту треклятую палку, и я тебе подсоблю!

Дракошка ответил хмурым взглядом.

— Стержень, кизлодда, вынь ты его! — Я кивком показал на свои растопыренные руки.

Джерри подложил под капсулу валун, чтобы она не скатилась вниз, затем поспешно развязал мне руки и вынул стержень. Мы оба налегли плечами на капсулу и в два счета затолкали ее на вершину. Волна ударила в высотку и быстро вскарабкалась по склону, захлестнув нас по самую грудь. Капсула ходила ходуном, точно пробка, надо было хоть как-то удержать ее на месте, пока вода не схлынет, и мы заклинили капсулу между тремя здоровенными валунами.

Джерри опустился на песок, прислонясь к одному из валунов, и проводил взглядом волну, покатившую обратно в море. Я стоял рядом и отдувался.

— Магазьенна!

— Вот именно, браток.

Я плюхнулся рядом с дракошкой; мы молчаливо согласились на временное перемирие и без промедления заснули.

Когда я открыл глаза, небо бурлило черными и серыми тонами. Безвольно склонив голову набок, я покосился на дракошку. Тот не просыпался. Первая мысль была: сейчас самый подходящий момент, чтобы напасть на Джерри. Но уже в следующий миг я подумал о том, до чего же мелки и ничтожны наши дрязги в сравнении с буйством окружающего нас моря. Почему медлят спасатели? Неужто драконианский флот победил нас и уничтожил? Тогда почему их спасатели не прибыли за Джерри? Неужто оба флота успели истребить друг друга? Я ведь не знаю даже, где нахожусь. На острове. Это-то я успел заметить сверху, но на каком и где именно? На Файрине-4, то есть на четвертой планете системы Файрин; планетенка даже имени отдельного не заслужила, однако достаточно важна и необходима, чтоб ради нее погибать.

С неимоверным трудом я поднялся на ноги. Джерри раскрыл глаза и поспешно занял оборонительную позицию. Я помахал ему рукой и покивал.

— Успокойся, Джерри. Я только полюбуюсь окрестностями.

Я повернулся к нему спиной и затрусил между валунами. Несколько минут шел в гору и наконец добрался доверху, где начиналось что-то вроде плато. Действительно остров, к тому же не слишком большой. По прикидке на глазок возвышается над уровнем моря метров на восемьдесят, не более, длиной километра два, а в ширину и одного не будет. Ветер приклеивал комбинезон к моему телу и тем самым по крайней мере сушил промокшую одежду; однако, оглядевшись по сторонам и заметив на вершине высотки гладко обкатанные камни, я понял, что мы с Джерри можем рассчитывать на валы куда более огромные, чем прежние жалкие волнишки.

Позади звякнула галька, я обернулся и увидел, что в гору карабкается Джерри. Добравшись доверху, он огляделся. Я присел на корточки возле первого попавшегося валуна и провел по нему ладонью, подчеркивая гладкость отшлифованной волнами поверхности, после чего ткнул пальцем в сторону моря. Джерри кивнул.

— Аэ, гавей. — Он указал вниз, на капсулу, затем на то место, где мы стояли. — Эхей масу, назесей.

Я было насупился, затем меня осенило.

— Назесей? Капсула?

— Аэ, капсула, назесей. Эхей масу. — Джерри указал пальцем себе под ноги.

Я покачал головой.

— Джерри, если ты гавей, как стали гладкими эти камни, — я коснулся одного из валунов, — то должен гавей и другое: никакие масу на самый верх твою назесей нисколечко не помогут. — Я очертил руками круг. Волны. — Я указал на море под нами. — Волны и здесь. — Я указал на то место, где мы с ним стояли. — Волны, эхей.

— Аэ, гавей. — Джерри обвел взглядом вершину высотки, потер лицо. Затем присел возле сравнительно небольших камней и принялся громоздить их друг на друга. — Вига, Дэвидж.

Присев рядом, я следил, как его ловкие пальцы сооружали из камней кольцо, которое вскоре превратилось в подобие барьера вокруг арены. Одним пальцем Джерри ткнул в центр игрушечного круга.

— Эхей, назесей.

Дни на Файрине-4 тянулись втрое дольше, чем на любой другой из известных мне обитаемых планет. Термин «обитаемая» я употребляю не без оговорок. Почти весь первый день ушел у нас на то, чтобы с великими мучениями затащить Джеррину назесей на самый верх пригорка. Ночью для работы было слишком темно и вдобавок нестерпимо зябко — холод пробирал до костей. Мы вытащили из капсулы койку, кое-как высвободив таким образом место на двоих. Внутри капсулы от нашего дыхания тоже чуть-чуть потеплело; когда не спали, мы убивали время, грызя Джеррин запас питательных палочек (по вкусу они напоминают рыбу, смешанную с сыром чеддер) и пытаясь найти общий язык.

— Глаз.

— Туйо.

— Палец.

— Зураф.

— Голова.

Драконианин засмеялся:

— Лодда.

— Ха-ха, страшно смешно.

— Ха-ха.

На рассвете второго дня мы выкатили капсулу на середину «арены» и заклинили там меж двух здоровенных валунов, один из которых нависал над капсулой этаким козырьком и, как мы надеялись, в случае появления очередного гигантского вала удержал бы ее на месте. Вокруг валунов и капсулы мы соорудили нечто вроде фундамента из больших камней, а щели между ними заполнили камнями помельче. К тому времени как стена поднялась нам до колен, стало ясно, что без цемента из гладких круглых камней не много выстроишь. После долгих мучений, проб и ошибок мы сообразили, как надо разбивать камни, чтобы получать плоские поверхности, удобные для работы. Берешь камень и со всего размаху ударяешь им о другой. Один из нас ударяет, другой строит — мы чередовались. Камень был почти сплошь вулканическим стеклом, и мы, опять-таки поочередно, извлекали друг из друга каменные занозы. На возведение стен ушло девять нескончаемо долгих дней и ночей, причем за это время волны неоднократно подбирались к нам вплотную и даже залили нас однажды по щиколотку. В течение шести суток из упомянутых девяти лили дожди. Среди всего, что необходимо для жизнеобеспечения, в капсуле нашлось полиэтиленовое одеяло, оно-то и стало для нас кровом. В центре, где одеяло провисало, мы провертели дыру, сквозь которую стекала вода, причем мы оставались почти сухими да еще получали пресную воду. Нахлынь мало-мальски решительная волна — пришлось бы с этой крышей распрощаться; однако оба мы веровали в несокрушимость стен, толщина которых внизу достигала двух метров, а вверху не менее метра.

Завершив свой труд, мы расположились в капсуле, любуясь творением наших рук, пока нас не осенило, что теперь мы остались без работы.

— А дальше что, Джерри?

— Эсс?

— Дальше что будем делать?

— Дальше ждать мы. — Драконианин пожал плечами. — Иначе что, на?

— Гавей, — кивнул я.

Поднявшись на ноги, я пошел к отверстию в загородке. Дерева на дверь у нас не было, поэтому в одном углу мы не состыковали стены, а изогнули и продлили одну метра на три дальше другой, оставив проход с подветренной стороны. Ветер на острове вообще никогда не утихал, однако дождь унялся. Хижинка, конечно, вышла у нас неказистая, но при одном взгляде на сооружение, воздвигнутое посреди необитаемого острова, у меня на душе теплело. Как говорил Шизумаат, «разумная жизнь оказывает стойкое сопротивление Вселенной». По крайней мере так я истолковал тот форшмак, который у Джерри сходит за английскую речь. Пожав плечами, я подобрал заостренный камень и сделал очередную зарубку на большом валуне, служившем мне календарем. Всего получилось десять царапин, причем под седьмой стоял маленький крестик, отмечая тот день, когда огромный водяной вал чуть не накрыл остров.

Я швырнул осколок наземь.

— Черт, до чего я ненавижу весь этот остров!

— Эсс? — Джерри высунул голову из-за стенки. — С кем разговаривать, Дэвидж?

Я злобно покосился на дракошку, но затем помахал ему рукой.

— Ни с кем.

— Эсс ва «ни с кем»?

— Никто. Ничто.

— На гавей, Дэвидж.

Я постучал пальцем по собственной груди.

— Я! Со мной! Я разговариваю сам с собой! Это-то ты можешь гавей, жабья рожа?

Джерри покачал головой.

— Дэвидж, теперь я спать. Не надо разговаривать так много ни с кем, на?

Он скрылся за перегородкой.

— …И мать у тебя такая же! — бросил я ему вслед. Но только, строго говоря, жабья рожа, нет у тебя никакой матери, да и отца нет. «Если бы тебе предоставили право выбора, с кем бы ты хотел очутиться вдвоем на необитаемом острове?» Меня разобрало любопытство: хотелось ли хоть кому-нибудь и когда-нибудь очутиться вдруг в холодном и мокром уголке преисподней вдвоем с гермафродитом?

На полпути к подножию пригорка я свернул на тропинку, отмеченную камешками, и подошел к небольшому водоему; он являл собой нечто среднее между садком и бассейном и был наречен Ранчо Слизнячок. Вокруг громоздилось множество изъеденных водою скал, а под ними, в воде садка, обитали самые жирные оранжевые слизни из всех нами обоими виденных. Это открытие я сделал во время одного из наших строительных перерывов и тогда же показал слизней Джерри. Он пожал плечами.

— И что?

— Что «и что»? Слушай-ка, Джерри, твоих питательных палочек нам не навек хватит. Что мы станем есть, когда они кончатся?

— Есть? — Джерри поглядел на копошившихся в лужице моллюсков и скорчил гримасу. — На, Дэвидж. До тогда нас подбирать. Искать нас найти, тогда подбирать.

— А если нас не отыщут? Что тогда?

Джерри опять скривился и занялся наполовину готовым жильем.

— Вода мы пить тогда до подбирать.

Буркнув что-то еще насчет киззовых экскрементов и вкусовых сосочков моего языка, он скрылся с глаз.

С тех пор я обносил водоем стенками — в надежде, что усиленная защита от агрессивной среды увеличит поголовье. Теперь я заглянул под несколько камней, но прироста что-но не выявил. Интересно, удастся ли мне переломить себя и проглотить эту мерзость. Я положил на место камень, под который заглядывал, встал и посмотрел на море. Вечная пелена туч по-прежнему не пропускала на поверхность планеты иссушающие лучи Файрина, однако дождя не было, да и приевшаяся уже туманная дымка растаяла.

В том направлении, откуда я с таким трудом выбирался на берег, море тянулось до самого горизонта. В промежутках между белыми гребнями пены вода была столь же пасмурна и безотрадна, как душа офицера, ведающего ссудной кассой. Параллельные вереницы бурунов тянулись километров на пять от острова. Их центр (он был, естественно, в той точке, где стоял я) ритмично набегал на остров, а фланги катили себе дальше. Справа, поперек волн, различался на расстоянии примерно десяти километров другой островок. Еще правее, там, где беловато-серое море должно было сомкнуться со светло-серым небом, на горизонте протянулась черная линия.

Чем больше я старался вспомнить учебные карты материков Файрина-4, тем менее четко их представлял. Джерри тоже ничего не помнил — во всяком случае, ничего не мог толком объяснить. Да и с какой стати было нам тогда запоминать? Войну-то полагалось вести в космосе: каждая сторона отрицала за другой право создавать орбитальные станции в системе Файрина. Ни один из противников не собирался даже ногой ступать на планеты Файрина, а тем более завязывать сражение. Однако, как бы ни назывались материки, все же там земля, и ее значительно больше, чем на нашем клочке песку да камней.

Весь вопрос в том, как туда добраться. Не имея ни дерева, ни огня, ни листьев, ни шкур, мы с Джерри находились в отчаянно бедственном положении даже по сравнению со среднестатистическим пещерным человеком, хотя он тоже, как известно, в роскоши не купался. А из всего нашего имущества на плаву способна держаться только пресловутая назесей. Капсула. Почему бы и нет? Единственная сложность — это уговорить Джерри.

В тот же вечер, пока серые краски медленно наливались чернотой, мы с Джерри, сидя на пороге хижины, жевали свои порции — четвертинки питательной палочки. Желтые глаза драконианина изучали черную линию на горизонте, затем Джерри покачал головой.

— На, Дэвидж. Опасно будет.

Я сунул в рот остаток своей порции и продолжал, не разжевав:

— Опаснее, чем оставаться здесь?

— Скоро подбирать, на?

Я испытующе вгляделся в желтые глаза.

— Джерри, ты ведь сам в это не веришь, а я — тем более. — Я подался вперед и протянул к нему руки. — Пойми, на большой земле у нас куда больше шансов выжить. Там не надо бояться высоких волн, там, вероятно, найдется еда…

— Не «вероятно», на? — Джерри мотнул головой в сторону воды. — Как назесей рулить, Дэвидж? Там сидеть, как рулить? Эсс эх мокро, волны, за земля, гавей? Бреша. — Джерри стиснул ладони. — Эсс эх бреша камни поверх, на? Тогда мы смерть.

Я почесал в затылке.

— Отсюда волны идут в нужном направлении, да и ветер туда дует. При достаточной материковой массе нет необходимости править рулем, гавей?

— А если на достаточно, тогда? — фыркнул Джерри.

— Я ведь и не утверждал, что дело верное.

— Эсс?

— Дело верное, наверняка, гавей?

Джерри кивнул.

— А о рифы мы не разобьемся, — продолжал я, — там, скорее всего, берег такой же, как тут.

— Дело верное, на?

Я пожал плечами.

— Да нет, не такое уж верное, но и здесь оставаться нельзя. Мы ведь не знаем, какой высоты достигают волны. Что, если нахлынет особенно мощная и смоет нас с острова? Тогда как?

Джерри сощурился.

— Что там, Дэвидж? Иркмаан база, на?

— Сказано тебе, нет у нас никаких баз на Файрине-4, — рассмеялся я.

— Зачем хотеть отсюда?

— Я же тебе объяснил, Джерри. Мне кажется, у нас появится больше шансов выжить.

— Гм. — Драконианин скрестил руки на груди. — Вига, Дэвидж, назесей остаться. Я знать.

— Что ты знаешь?

Джерри ехидно ухмыльнулся, встал и направился в хижину, а немного погодя вернулся и бросил к моим ногам двухметровый металлический стержень. Тот самый, к которому меня привязывал.

— Дэвидж, я знать.

Я приподнял брови.

— О чем ты толкуешь? Разве это не из твоей капсулы?

— На, иркмаан.

Нагнувшись, я поднял стержень. Его поверхность не была тронута ржавчиной, с одного конца выдавлены какие-то арабские цифры — заводской номер детали. На миг меня захлестнула надежда, но тут же отхлынула, едва я понял, что нумерация гражданская. Я швырнул стержень на песок.

— Кто его знает, сколько времени он здесь пролежал, Джерри. Это гражданская нумерация, а гражданских миссий в этом секторе Галактики нет с самого начала войны. Может, он завалялся тут после какой-нибудь давней астроботанической операции или после изыскательского отряда…

Драконианин пнул стержень мыском сапога.

— Новое, гавей?

Я посмотрел на него в упор.

— А что такое нержавеющая сталь, ты гавей?

Фыркнув, Джерри повернулся ко мне спиной, лицом к хижине.

— Я остаться, назесей остаться. Куда ты хотеть, ты ехать, Дэвидж!

Когда надвинулась чернота долгой ночи, принялся за свое ветер, завывая, насвистывая и постанывая сквозь дыры в стенах. Полиэтиленовая крыша отчаянно хлопала, ее то вдувало внутрь, то высасывало наружу, и казалось, она вот-вот либо обрушится на нас, либо, напротив, парусом уплывет в ночь. Джерри сидел на песчаном полу, притулясь к назесей, словно подчеркивая, что ни капсула, ни он сам с места не тронутся, хотя море бушевало так, что возражения Джерри заметно слабели.

— Море неспокойное сейчас, Дэвидж, на?

— Темно чересчур, не разглядеть, но при таком ветре…

Я передернул плечами, скорее ради собственного удовольствия, чем ради дракошиного, поскольку в хижине едва-едва брезжил слабенький свет, пробивающийся сквозь крышу. С минуты на минуту нас могло смыть с нашей песчаной косы.

— Джерри, а насчет металлического стержня это все глупости. Сам знаешь.

— Сурда. — В голосе драконианина звучало уныние, а то и отчаяние.

— Эсс? Эсс э «сурда»?

— Аэ. — Джерри помолчал. — Дэвидж, гавей «не определенно не верно»?

Я перебрал в уме сумму отрицаний.

— Ты хочешь сказать «возможно», «вероятно», «не исключено»?

— Аэ, возможновероятнонеисключено. Дракона флот иркмаан корабли иметь. Перед война покупать, после война трофей брать. Стержень возможновероятнонеисключено дракон есть.

— Значит, если на большом острове имеется тайная военная база, то она принадлежит драконианам?

— Возможновероятнонеисключено, Дэвидж.

— Джерри, означает ли это, что ты согласен попытать счастья? В назесей?

— На.

— На? Почему же, Джерри? А вдруг база драконья…

— На! На говорить! — Слова, казалось, застревали у драконианина в глотке.

— Нет уж, Джерри, давай поговорим! Если мне суждено кончить век на этом острове, то я имею право знать, за что мне выпала такая доля.

Долгое время драконианин молчал.

— Дэвидж!

— Эсс!

— Назесей ты брать. Половина питательные палочки оставлять. Я остаться.

Я тряхнул головой, чтобы вернуть себе ясность мыслей.

— Ты хочешь отправить меня в капсуле одного?

— Ты это хотеть, на?

— Аэ, но почему? Пойми, здесь никто тебя не подберет.

— Возможновероятнонеисключено.

— Сурда, ничего не будет. Знаешь сам, никакого спасения не предвидится. В чем же дело? Боишься воды? Если так, то ведь у нас больше шансов…

— Дэвидж, твой рот закрывать. Назесей тебе есть. Меня тебе на нужно, гавей?

Я кивнул в темноте. Капсула — моя, только руку протяни; зачем мне нужен в придачу сварливый дракошка, особенно если учесть, что срок нашего перемирия может истечь в любую минуту? Ответ был ясен, и я осознал свою глупость… зато и человечность. Впрочем, это, наверное, одно и то же. Драконианин отделяет меня от полнейшего одиночества. Правда, остается еще одна мелочь: надо выжить.

— Лучше плыть вдвоем, Джерри.

— Почему?

Я почувствовал, что заливаюсь краской. Если людям свойственна потребность в общении, то почему им так стыдно в этом признаться?

— Нужно вдвоем, и все. Шансов будет побольше.

— Один ты шансов побольше, Дэвидж. Твой враг я есть.

Я опять кивнул в темноте и скорчил гримасу.

— Джерри, ты гавей «одиночество»?

— На гавей.

— Одинокий, один, сам с собой.

— Гавей, ты один. Брать назесей, я остаться.

— В том-то и дело… видишь ли, вига, я не хочу уплывать.

— Ты хочу вместе уплывать? — Из противоположного конца хижины донесся тихий противный смешок. — Ты дракон любить? Ты мой смерть, иркмаан. Тот же смешок. — Иркмаан пооржхаб в голова, пооржхаб.

— Ладно, хватит! — Я разровнял песок и улегся калачиком спиной к драконианину. Ветер вроде бы поутих, я закрыл глаза и попытался уснуть. Немного погодя хлопанье полиэтиленовой крыши на ветру смешалось со свистом и завываниями ветра, и я почувствовал, что засыпаю, как вдруг послышались шаги на песке, и глаза у меня сами собой широко раскрылись. Я весь напрягся, готовый вскочить.

— Дэвидж? — Голос у Джерри был тихий-претихий.

— Чего?

Я услышал, как драконианин усаживается на песке со мною рядом.

— Ты одиночество, Дэвидж. Про это ты трудно говорить, на?

— Ну и что?

Драконианин пробормотал что-то, но его слова затерялись в шуме ветра.

— Что? — Я повернулся и увидел, что Джерри смотрит куда-то сквозь дыру в стене.

— Почему я остаться. Теперь я рассказать, на?

— Валяй, почему бы и нет?

Казалось, Джерри борется со словами, с трудом подыскивая нужные, но вот он раскрыл наконец-то рот, намереваясь заговорить. И вдруг захлопал глазами.

— Магазьенна!

— Эсс? — Я привстал.

— Залить! — Джерри указывал пальцем на дыру.

Я оттолкнул его и выглянул в дыру. На остров, кипя от злобы, мчалась обезумевшая орда громадных водяных гор в белых барашках пены. В темноте трудновато было судить, но, похоже, передний вал высотой был побольше того, который несколько дней назад вымочил нам ноги, а остальные — еще внушительней. Джерри положил руку мне на плечо, я заглянул драконианину в глаза. Отстранясь друг от друга, мы бросились к капсуле. Пока мы ощупью искали в потемках задвижку люка, первая волна с грохотом набежала на склон высотки. Только я нашарил задвижку, как волна разбилась о хижину, снеся при этом крышу. Через полсекунды мы барахтались под водой, а водные течения в хижине крутили нас, как крутит носки в стиральной машине.

Но вот вода схлынула, и я, протерев глаза, обнаружил, что с наветренной стороны стена хижины покосилась и частично обрушилась.

— Джерри!

Сквозь дыру в стене я увидел, что Джерри ковыляет там, снаружи.

— Иркмаан?

За спиной у драконианина набирал скорость второй бурун.

— Кизлодда, что ты там забыл, черт тебя возьми? Сюда давай!

Я повернулся к капсуле, покуда прочно заклиненной между двух валунов, и нашарил рукоять. Едва я открыл люк, как Джерри протиснулся сквозь рухнувшую стену и свалился на меня.

— Дэвидж… навеки волны идти! Навеки!

— Влезай! — Я помог драконианину пролезть в люк и не стал ждать, пока он очистит мне путь. Взгромоздясь прямо на Джерри, я задраил люк в тот самый миг, когда нагрянула вторая волна. Капсула приподнялась и громыхнула о нависающий козырек одного из валунов.

— Дэвидж, мы плавать?

— Нет. Камни нас удерживают. Все будет нормально, вот только пусть улягутся эти валы.

— Туда ты подвинуться.

— Ах да. — Я кое-как слез с груди Джерри и прижался к торцу капсулы. Немного погодя капсула прекратила вздрагивать, и мы стали ждать следующего вала. — Джерри!

— Эсс?

— Что ты хотел мне сказать?

— Почему я остаться?

— Ну да.

— Про это трудно я говорить, гавей?

— Знаю, знаю.

Накатил очередной вал, капсула подпрыгнула и загромыхала о камень.

— Дэвидж, гавей «ни весса»?

— На гавей.

— Ни весса… маленький я, гавей?

Капсула ухнула вниз по валуну и на время успокоилась.

— И что же про маленького тебя?

— Маленький я… маленький дракон. От меня, гавей?

— Ты что же, хочешь сказать, что ты беременный?

— Возможновероятнонеисключено.

Я затряс головой.

— Постой-ка, Джерри. Давай разберемся. Беременный… Ты станешь родителем?

— Аэ, родителем, двести в роду, очень важно, он, на?

— Потрясающе. И при чем же тут твое нежелание отправиться на другой остров?

— Раньше я тоже ни весса, гавей? Теан смерть.

— Оно мертво, твое дитя?

— Аэ! — Рыдание драконианина могло бы вырваться из любой материнской груди. — Я упасть и повредить. Теан смерть. Назесей в море нас повредить. Теан повредить, гавей?

— Аэ, я гавей.

Значит, Джерри боится потерять и второго детеныша. Морской вояж в капсуле почти наверняка растрясет нам косточки, однако торчать на клочке песка — перспектива еще менее радужная. Капсула довольно долго оставалась в покое, и я рискнул выглянуть наружу. Крохотные иллюминаторы залепило песком, вот я и отдраил люк. Огляделся: стены все до одной успели рухнуть. Я посмотрел в сторону моря, но ничего не увидел.

— Похоже, опасность миновала, Джерри…

Я глянул вверх, в почерневшее небо: надо мной нависал белый плюмаж исполинского вала.

— Мага… черт возьми!.. зьенна! — Я задраил люк.

— Эсс, Дэвидж?

— Держись, Джерри!

Грохот воды, рухнувшей на капсулу, был настолько мощен, что человеческое ухо его не воспринимало. Разок-другой мы ударились о скалы, потом нас закружило и понесло куда-то вверх. Я попытался за что-нибудь ухватиться, но промахнулся, потому что капсула, вызвав у меня тошнотворное ощущение, ухнула вниз. Я налетел на Джерри, но тут же меня отбросило и ударило головой о противоположную переборку. Уже теряя сознание, я услышал крик Джерри:

— Теан! Ни теан!

…Лейтенант нажал кнопку, и на экране возникла фигура — долговязое, желтокожее человекоподобное существо.

— Мразь драконья! — зашумели слушатели-новобранцы.

Лейтенант выступил вперед и очутился лицом к лицу с аудиторией.

— Правильно. Это дракон. Заметьте, для всей расы драконов характерен единообразный цвет кожи: все особи желтые.

Новобранцы вежливо хмыкнули. Приосанясь, офицер с помощью световой указки принялся демонстрировать нам основные особенности будущего врага.

— Бросается в глаза, конечно, трехпалая рука — точно так же, как почти лишенная носа физиономия, которая придает дракону сходство с жабой. В целом зрение у наших врагов несколько более острое, чем у людей, слух примерно такой же, а обоняние… — лейтенант помедлил, — пахнет от них омерзительно!

Новобранцы расхохотались, офицер просиял. Когда слушатели поутихли, офицер ткнул световой указкой в складку на животе у фигуры.

— Вот где дракон хранит фамильные драгоценности, причем все разом.

Опять хмыканье аудитории.

— Совершенно верно, драконы — гермафродиты, один и тот же индивид наделен как мужскими, так и женскими детородными органами. — Лейтенант повернулся лицом к новобранцам. — Представляете, как можно дракона выбранить?

Смех улегся, и лейтенант протянул руку к экрану.

— Что надо делать, когда вы видите такое существо?

— УБИВАТЬ…

…Я отрегулировал экран, а компьютер выловил очередной драконианский истребитель — на дисплее истребитель выглядел как сдвоенный «х». Драконианин заложил крутой вираж влево, затем опять вправо. Я чувствовал, что автопилот тянет мой корабль следом за истребителем, отсортировывает и отбрасывает ложные изображения, старается поймать противника в электронные перекрестья. «Ну давай, жабья рожа… левее чуть-чуть…» Двойной крестик переместился в пристрелочные кольца на дисплее, и я увидел, как от брюха моего истребителя отделился реактивный снаряд. «Есть попадание!» Через фонарь своей кабины я увидел вспышку в момент разрыва снаряда. Судя по моему экрану, дракошкин истребитель потерял управление и теперь, сваливаясь в губительный штопор, мчится к затянутой тучами поверхности Файрина-4. Я вошел в пике, намереваясь закрепить поражение противника… температура обшивки заметно повысилась, когда мой корабль попал в верхние слои атмосферы. «Давай же, черт тебя возьми, вступай в бой!» Когда стало ясно, что придется преследовать дракошку чуть ли не до самой почвы, я перестроил все системы корабля на атмосферный полет. Все еще находившийся над тучами дракошка вышел из штопора и заложил вираж. Я отключил автопилот и потянул на себя рычаг управления. Истребитель так и завибрировал, пытаясь набрать высоту. Всем известно, что драконианские корабли куда лучше чувствуют себя в атмосфере… вот пошел мне наперехват… отчего же эта мразь не открывает огонь… перед самым тараном дракошка катапультируется… Горючее кончилось, придется производить посадку с неработающим двигателем. Я провожаю взглядом капсулу, намереваясь разыскать и прикончить драконью мразь…

Может, секунды прошли, а может, годы, пока я барахтался в кромешной тьме. Я чувствовал какие-то прикосновения, однако те части моего тела, к которым кто-то прикасался, казались далекими-предалекими. Сперва озноб, потом жар, потом опять озноб, кто-то охлаждает мне голову, кладя на лоб ласковую руку. Я приоткрыл глаза, до предела сощурясь, и увидел, что надо мною хлопочет Джерри, обтирает мне лоб чем-то холодным. С неимоверным усилием я выговорил:

— Джерри…

Драконианин посмотрел мне в глаза и улыбнулся:

— Хорошо будет, Дэвидж. Хорошо будет.

По лицу Джерри скользнул отблеск огня, и я унюхал дым.

— Пожар.

Отойдя в сторонку, Джерри указал на середину песчаного пола. Я с большим трудом повернул голову и понял, что лежу на постели из мягких упругих веток. Напротив моей постели была устроена другая такая же, а между ними вовсю трещал уютный костерок.

— Огонь теперь мы иметь, Дэвидж. И дерево.

Джерри показал на крышу, устроенную из деревянных жердей и затянутую широкими листьями.

Я огляделся по сторонам, затем бессильно уронил гудящую голову и закрыл глаза.

— Где мы?

— Большой остров, Дэвидж. Бурун от песчаная коса нас смыть. Ветер и волны сюда отнести. Прав ты был.

— Я… ничего не понимаю, на гавей. Чтобы попасть с песчаной косы на большой остров, понадобились бы не одни сутки.

Джерри кивнул и бросил нечто вроде губки в подобие раковины, наполненное водой.

— Девять сутки. Тебя я привязать к назесей, тогда здесь на берег мы высадиться.

— Девять суток? Я провалялся в беспамятстве девять суток?

— Семнадцать, — поправил меня Джерри. — Здесь мы высадиться восемь суток… — Драконианин помахал руками у себя за спиной.

— Назад… Восемь суток назад.

— Аэ.

Семнадцать суток на Файрине-4 — это побольше земного месяца. Я вновь открыл глаза и взглянул на Джерри. Драконианин прямо-таки дрожал от возбуждения.

— А как теан, твой ребенок?

Джерри похлопал себя по округлившемуся животу.

— Хорошо будет, Дэвидж. Ты больше назесей ударить.

Я с трудом подавил желание кивнуть головой.

— Рад за тебя. — Я смежил веки и отвернулся лицом к стене — сочетанию деревянных жердей с листьями. — Джерри!

— Эсс?

— Ты мне жизнь спас.

— Аэ.

— Для чего?

Долгое время Джерри безмолвствовал.

— Дэвидж. На песчаная коса ты говорить. Одиночество теперь гавей. Драконианин пожал мне руку. — Вот, теперь ты кушать.

Я вновь перевалился спиной к стене и заглянул в раковину, полную дымящейся жидкости.

— Это что же такое, куриный бульон?

— Эсс?

— Эсс ва? — Я щелкнул пальцем по раковине и лишь теперь осознал, до чего же ослаб.

Джерри нахмурился.

— Как слизень, только длинный.

— Угорь?

— Аэ, но угорь на земля, гавей?

— Неужто змея?

— Возможновероятнонеисключено.

Кивнув в знак понимания, я приложился губами к краешку раковины. Втянул в себя капельку бульона, глотнул, и по моему телу разлилось целительное тепло.

— Хорошо.

— Ты кеста хотеть?

— Эсс?

— Кеста. — Потянувшись к костерку, Джерри извлек из-под угольев какую-то прямоугольную каменную глыбку. Я пригляделся, поскреб ногтем, лизнул.

— Соль! Поваренная!

— Кеста ты хотеть? — заулыбался Джерри.

— Все путем. — Я рассмеялся. — Давай, давай сюда свою кеста.

Маленьким камешком Джерри отколол уголок глыбки, после чего тем же камешком истолок осколки о другой камень. Затем протянул мне ладонь — на ней виднелась крохотная горка белых крупинок. Я взял себе две щепотки, всыпал в змеиный суп и размешал пальцем. Затем присосался к обалденно вкусному хлебову. Даже губами причмокнул.

— Сказка.

— Хорошо, на?

— Не просто хорошо — сказка. — Отхлебнув еще одну изрядную порцию, я принялся старательно причмокивать и закатывать глаза.

— Сказка, Дэвидж, на?

— Аэ. — Я кивнул драконианину. — Пожалуй, хватит. Спать буду.

— Аэ, Дэвидж, гавей. — Джерри принял у меня из рук плошку-самоделку и примостил рядом с костерком. После этого драконианин направился было к выходу, но у самой двери оглянулся. Мгновение желтые глаза изучали меня, затем он кивнул и вышел на свежий воздух. Я закрыл глаза, и меня убаюкало тепло костерка.

Спустя двое суток я уже ходил по хижине — разминал ноги, а еще через два дня Джерри помог мне выбраться наружу. Хижина стояла на вершине длинного пологого холма, среди низкоствольного леса; деревьев выше пяти-шести метров там не было. У подножия холма — километрах в восьми от хижины, не меньше, — плескалось море. Далеко же волок меня драконианин на руках. Наша верная назесей наглоталась воды, и ее утянуло в море вскоре после того, как Джерри вытащил меня на сушу. Вместе с капсулой канули в воду и остатки наших питательных палочек. Дракониане крайне переборчивы в еде, однако голод в конце концов вынудил Джерри отведать кое-каких представителей местной флоры и фауны… голод да комочек собственной плоти, который мог зачахнуть от неполноценного питания. Драконианин остановился на мягком мучнистом клубне, на зеленой ягоде с какого-то кустарника (из нее, сушеной, получался вполне приличный чай) и змеином мясе. Обследуя окрестности, Джерри наткнулся на частично размытый соляной купол. В последующие дни, по мере того как ко мне возвращались силы, я внес в наше меню известное разнообразие, обогатив его морскими моллюсками нескольких сортов и диковинным плодом, напоминавшим гибрид груши со сливой.

Между тем дни становились все холоднее, и мы с драконианином грустно констатировали, что на Файрине-4 бывают зимы. Установив эту несложную истину, мы сделали следующий шаг — признали вероятность того, что зимы тут суровы, а суровой зимой не насобираешь ни еды, ни дерева на растопку. Высушенные над костром, ягоды и клубни хорошо сохранялись, а что касается змеиного мяса, то его мы пробовали и солить впрок, и коптить. Используя вместо ниток волокна от ягодных растений, мы с Джерри сшивали змеиные кожи, мастерили из них зимнюю одежду. Фасон мы выбрали такой: два слоя змеиных шкур, между ними — прокладка пуха из семенных коробочек ягодного кустарника и все это простегано на манер перины или ватника.

Мы единодушно решили, что зимовать в шалаше — немыслимо. Три дня минуло, пока мы разыскали первую пещеру, и еще три, пока подобрали подходящую. От входа (он же выход) открывался вид на вечно бушующее море, однако вход этот был в скале, хоть и невысокой, сама же скала находилась довольно высоко над уровнем моря. У входа мы обнаружили валежник и различные камни, то и другое — в неимоверном количестве. Дерево служило нам топливом, камнями мы заложили входное отверстие, оставив свободным пространство, только-только достаточное для навесной двери. Дверные петли мы сварганили из змеиной кожи, дверь — из жердей, скрепленных между собой растительными волокнами. В первую же ночь после того, как дверь была сделана и навешена, морские ветры разнесли ее в щепки, и мы решили вернуться к первоначальной входной конструкции — к варианту песчаной косы.

Глубоко внутри пещеры мы устроили жилье (пещера там расширялась, а пол был песчаный). Еще глубже располагались естественные озерца пресной воды, очень приятной на вкус, но чрезмерно холодной для купания. Грот с озерцами стал нашей кладовкой. Стены «жилой комнаты» мы обшили деревом, из змеиных шкур и растительного пуха сделали себе новые постели. В середине сложили вполне приличный очаг, вместо сковороды клали на уголья большой плоский камень. Впервые переночевав в новом доме, я сделал открытие: оказывается, здесь не слышен вой ветра.

Долгими вечерами сидим мы, бывало, у очага, мастерим всякие вещицы (рукавицы, шляпы, мешки) из змеиной кожи да болтаем. Для разнообразия мы чередовали языки, разговаривая один день по-дракониански, а другой по-английски, и, к тому времени как налетела первая метель, каждый из нас уже вполне сносно владел чужой речью. А говорили мы, к примеру, о будущем младенце Джерри.

— Как ты его назовешь, Джерри?

— У него уже есть имя. Понимаешь, в роду Джерриба приняты всего пять имен. Меня зовут Шиген, передо мной идет мой родитель — Гоциг, перед Гоцигом шел Гаэзни, перед Гаэзни был Тай, а перед Таем — Заммис. Ребенок будет зваться: Джерриба Заммис.

— Но почему всего-навсего пять имен? У человека ребенок может носить любое имя по выбору родителей. Больше того, достигнув совершеннолетия, человек вправе изменить имя, выбрать себе любое, какое только придется ему или ей по вкусу.

Драконианин посмотрел на меня, и взгляд его преисполнился жалостью.

— Дэвидж, каким заброшенным ты себя, наверное, чувствуешь. Вы, люди, все вы, должно быть, чувствуете себя заброшенными.

— Заброшенными?

Джерри кивнул.

— От кого ты ведешь свой род, Дэвидж?

— Это ты про родителей?

— Да.

— Родителей помню, — бодро заявил я.

— А их родителей?

— Помню деда по матери. Когда я был маленький, мы к нему часто ездили в гости.

— Дэвидж, что ты знаешь об этом своем деде?

— Что-то смутно вертится… — Я потер подбородок. — Вроде он имел какое-то отношение к сельскому хозяйству… нет, позабыл.

— А его родители?

Я покачал головой.

— Помню только одно: где-то у них в роду смешалась английская кровь с немецкой. Гавей — англичане и немцы?

Джерри кивнул.

— Дэвидж, историю своего рода я могу пересказать вплоть до тех дней, когда мою родную планету открыл Джерриба Тай, один из первых тамошних поселенцев, а было это сто девяносто девять поколений назад. На планете Драко в архивах хранятся документы, по которым наша генеалогия прослеживается до материнской планеты Синди, а на ней — еще по семидесяти поколениям вплоть до Джеррибы Тая, основателя династии Джерриба.

— Кто же имеет право основать династию?

— Генеалогическую линию продолжает только перворожденный. Плоды вторых, третьих и четвертых разрешений от бремени должны сами основывать новые династии.

Я был потрясен.

— Но почему всего лишь пять имен? Только для того, чтобы легче было запоминать?

— Нет, — сказал Джерри. — Остальные различия прибавляются к именам; имен всего пять, они заурядны и потому не затмевают тех свершений, какими прославились их носители. Вот мое имя — Шиген — носили великие воины, ученые-гуманитарии, философы, несколько священнослужителей. Имя моего ребенка носили физики, математики, путешественники.

— Неужели ты помнишь профессию каждого из твоих предков?

— Да, — подтвердил Джерри, — и помню, что они сделали и где именно сделали. Достигнув совершеннолетия, каждый из нас проходит обряд посвящения. Стоя перед фамильным архивом, посвящаемый декламирует наизусть всю свою родословную; именно это я и проделал двадцать два года назад по нашему летоисчислению. То же самое ждет и Заммиса, но только, — Джерри улыбнулся, — мой ребенок начнет декламацию с моего имени — Джерриба Шиген.

— Ты можешь на память отбарабанить почти двести биографий?

— Да.

Я растянулся на своей постели. Глядя в потолок, вернее, на щель в кровле, и наблюдая за тем, как втягивается в эту щель дым, я понял, что имел в виду Джерри, когда говорил об ощущении заброшенности. Заткнув себе за пояс несколько десятков поколений, драконианин знает, кто он такой, для чего живет и на кого должен равняться.

— Джерри!

— Да, Дэвидж!

— А мне ты не можешь продекламировать?

Повернув голову, я взглянул на драконианина — как раз вовремя, чтоб подметить, как на лице у него крайнее изумление вытесняется радостью. Лишь много лет спустя я узнал, что, поинтересовавшись родословной, оказал Джерри великую честь. У дракониан такая просьба — редкостное проявление уважения, причем уважения не только к личности, но и ко всем предкам этой личности вплоть до основателя династии.

Джерри положил свое шитье — шляпу — на песок, встал и затянул:

— Вот я стою пред вами — я, Шиген из рода Джерриба, рожденный от Гоцига — учителя музыки. Незаурядный музыкант, он обучал таких выдающихся мастеров, как Датциг из рода Нем, Перравейн из рода Тускор, а также многих других, менее известных музыкантов. Получивший музыкальное образование в Шимурамской консерватории Гоциг предстал перед архивами в одиннадцать тысяч пятьдесят первом году и рассказал о родителе своем Гаэзни корабеле…

Я вслушивался в речитатив Джерри (официальный язык дракониан), внимал биографиям, излагаемым от конца к началу (от смерти к совершеннолетию), и у меня возникало ощущение, будто время, сжавшись в комок, стало осязаемо, будто до прошлого теперь рукой подать и его можно потрогать. Баталии, созданные и разрушенные государства, сделанные открытия, великие деяния путешествие по двенадцати тысячелетиям истории, но воспринималось все как четкий, живой континуум.

Что можно этому противопоставить? «Я, Уиллис из рода Дэвиджей, стою пред вами, рожденный от домохозяйки Сибил и захудалого инженера-строителя Натана, причем Сибил рождена от деда, а тот, рожденный неведомо от кого, имел, кажется, какое-то отношение к сельскому хозяйству…» Черт, даже этим не могу похвастать! Продолжатель рода не я, а мой старший брат. Я слушал-слушал, и во мне окрепло желание выучить родословную Джеррибы наизусть.

Речь заходила о войне.

— А здорово это у тебя вышло — заманить меня в атмосферу и там протаранить.

— Драконианский флот — самый лучший, — пожал плечами Джерри, — это общеизвестно.

Я приподнял брови.

— То-то я напрочь снес у тебя хвостовое оперение.

Джерри опять пожал плечами и, хмурый, продолжал сшивать лоскутки змеиной кожи.

— Зачем земляне вторглись в эту часть Галактики, Дэвидж? До вашего появления мы тысячелетиями не знали войн.

— Ха! А дракониане зачем вторглись? Мы тоже жили мирно. Чего вам тут надо?

— Мы заселяем эти планеты. Такая у дракониан традиция. Мы первопроходцы и основатели поселений.

— Ах ты, жабья рожа, а мы, по-твоему, кто такие? Компания домоседов? Человечество освоило космос меньше двух тысяч лет назад, однако мы успели заселить вдвое больше планет, чем дракошки…

— Вот именно! — Джерри поднял вверх палец. — Вы распространяетесь как эпидемия. Хватит! Вы нам здесь не нужны!

— Тем не менее мы уже здесь, и здесь останемся. Ничего вы с нами не поделаете.

— Ты же сам видишь, иркмаан, поделываем: мы сражаемся!

— Ба! Эту нашу потасовочку ты называешь сражением? Черт возьми, Джерри, да мы этот ваш боевой утиль запросто сбиваем…

— Хо, Дэвидж! То-то же ты и питаешься копченой змеятиной!

Я выхватил изо рта упомянутый деликатес и замахнулся на дракошку.

— Твое дыхание тоже отдает змеями, дракошка!

Джерри с фырканьем отвернулся от огня. Я почувствовал себя последним болваном. Во-первых, потому, что нам все равно не разрешить спора, который вот уже более столетия ведет добрая сотня миров. Во-вторых, мне хотелось, чтобы Джерри проверил мою декламацию. Я ведь успел затвердить свыше ста поколений. Драконианин сидел боком к огню, отблеск огня падал на колени, так что можно было разглядеть шитье.

— Джерри, что это будет?

— Нам с тобой не о чем разговаривать, Дэвидж.

— Да брось ты!

Джерри посмотрел на меня, опять устремил взгляд на колени и поднял повыше крохотный костюмчик из змеиной кожи.

— Для Заммиса. — Джерри улыбнулся, я же, покачав головой, рассмеялся.

Речь заходила о философии.

— Ты изучал Шизумаата, Джерри, — рассказал бы о его учении!

— Нет, Дэвидж. — Джерри нахмурился.

— Что, учение Шизумаата — тайна?

— Нет, — покачал головой Джерри. — Но мы слишком высоко ставим Шизумаата, чтобы о нем распространяться.

Я потер подбородок.

— Ты имеешь в виду — просто распространяться или рассказывать человеку?

— Не землянину, Дэвидж, а именно тебе.

— Почему?

Джерри поднял голову, сощурив желтые глаза.

— Ты ведь помнишь, что говорил… на песчаной косе.

Почесав в затылке, я смутно припомнил, как последними словами обругал дракошку и его Шизумаата.

— Но, Джерри, я ведь злой был, прямо бешеный. Нельзя же ставить мне в вину то, что я тогда наплел сгоряча.

— Можно. Я ставлю.

— Если я извинюсь, что-нибудь изменится?

— Нет.

Я обуздал в себе порыв наговорить гадостей и стал вспоминать тот миг, когда мы с Джерри стояли готовые придушить друг друга. Припомнив кое-какие подробности той первой встречи, я опустил уголки губ, изо всех сил стараясь не расплыться в улыбке.

— Расскажешь мне об учении Шизумаата, если я тебе прощу… то, как ты тогда отозвался о Микки-Маусе?

Я склонил голову, изображая благоговение, хотя главной моей целью было подавить смешок.

Джерри виновато потупился.

— Меня это все время тяготило, Дэвидж. Если ты меня простишь, я расскажу о Шизумаате.

— В таком случае я тебе прощаю, Джерри.

— И еще одно…

— Что?

— Ты должен посвятить меня в учение Микки-Мауса.

— По… постараюсь.

Речь заходила о Заммисе.

— Джерри, кем ты хочешь, чтоб Заммис стал?

Драконианин пожал плечами.

— Заммис должен вырасти достойным своих предков. Я хочу, чтобы имя свое он носил с честью. Больше ни о чем не прошу.

— Заммис сам выберет профессию?

— Да.

— Однако у тебя есть насчет него хоть какое-то заветное желание?

— Есть.

— Какое же?

— Пусть в один прекрасный день Заммис любой ценой покинет эту злосчастную планету.

— Аминь, — подытожил я.

— Аминь.

Зима тянулась томительно долго, мы уж было всерьез заопасались с Джерри, что начался новый ледниковый период. За стенами пещеры все покрылось толстым слоем льда, а из-за низких температур в сочетании с неутихающими ветрами всякая вылазка превращалась в самоубийственную пытку, чреватую опасными падениями или обморожениями. Но все равно, по молчаливой договоренности, нужду мы справляли снаружи. В дебрях пещеры было несколько изолированных естественных гротов, однако мы боялись загрязнить источники воды, не говоря уж о воздухе в самой пещере. А снаружи главной опасностью было сидеть без штанов на таком леденящем ветру, что пар дыхания замерзал, не успев пройти через тоненькие шарфы, сделанные из нашей летной формы (ими мы укутывали лица). Мы приучились не волынить на морозе.

Как-то утром Джерри пошел до ветру, а я возился у очага — растирал сушеные коренья и разбавлял водой, намереваясь печь оладьи. Вдруг послышался голос Джерри:

— Дэвидж!

— Чего?

— Дэвидж, иди скорее!

Корабль! Не иначе! Я положил раковину-кастрюльку на песок, нахлобучил шапку, натянул рукавицы и опрометью кинулся к выходу. Возле самой двери я укутал нос и рот шарфом во избежание воспаления легких. Джерри, чья голова была обмотана на аналогичный манер, заглядывал в дверь и, поторапливая, отчаянно махал мне руками.

— Что случилось?

Джерри шагнул в сторону, уступая мне дорогу.

— Иди смотри!

Солнце. Голубое небо и солнце. Вдали, над морем, сгущались новые тучи, однако над головой у нас сияла безоблачная голубизна. Оба мы не могли смотреть прямо на солнце, но все равно повернулись к нему лицом и ощутили кожей прикосновение лучей Файрина. Заиндевелые скалы и деревья блестели и искрились.

— Красиво.

— Да. — Рукой в варежке Джерри ухватил меня за рукав. — Дэвидж, ты хоть понимаешь, что это значит?

— Что?

— Сигнальные костры по ночам. В ясную ночь большой костер будет заметен с орбиты, на?

Я поглядел сперва на Джерри, потом на небо.

— Не уверен. Если костер достаточно велик, да ночь безоблачна, да кто-нибудь поглядит вниз именно в нужную минуту… — Я поник головой. — Не говоря уж о том, чтоб вообще было кому поглядеть. — У меня начали зябнуть пальцы. — Пошли обратно.

— Дэвидж, ведь это шанс!

— А чем костер жечь, Джерри? — Я обвел рукой деревья, растущие возле пещеры и над нею. — Все, что может гореть, покрыто ледяной коркой сантиметров пятнадцать в толщину.

— В пещере…

— Наше топливо? — Я помотал головой. — Неизвестно, сколько еще продлится зима. Ты уверен, что дров у нас достаточно и мы можем позволить себе роскошь швырять их на ветер или, что одно и то же, на сигнальные костры?

— Это ведь шанс, Дэвидж. Наш шанс!

Выживем мы или погибнем — орел или решка. Я решил рискнуть:

— Была не была!

За последующие несколько часов мы вытащили наружу четверть любовно собранного запаса дров и свалили у входа в пещеру. Когда мы закончили задолго до наступления вечера, — небо опять закуталось в толстенное серое одеяло. Каждую ночь мы то и дело проверяли небо, ожидая появления звезд. Днем же нам частенько приходилось часами скалывать наледь с поленницы. И все-таки в нас тлела искорка надежды; но вот в один прекрасный день запасы топлива в пещере иссякли, и мы были вынуждены позаимствовать дрова из сигнальной поленницы.

Той ночью, впервые за все время нашего знакомства, вид у драконианина был вконец пришибленный. Джерри сидел у очага, глядя в огонь. Но вот рука его нырнула за пазуху, под куртку змеиной кожи, и извлекла оттуда подвешенный на цепочке золотой кубик. Сжав кубик в обеих руках, Джерри закрыл глаза и забормотал что-то по-дракониански. Я, лежа на постели, молча следил за происходящим, пока Джерри не умолк. Но вот драконианин со вздохом вернул загадочный предмет на место, под куртку.

— Что это за штука?

Джерри поглядел на меня, нахмурился, потрогал свою куртку.

— Ты об этом? Это мой Талман — то, что у вас зовется Библией.

— Наша Библия — книга. Знаешь, там страницы, их можно перелистывать.

Джерри опять вытащил из-за пазухи диковинную вещицу, пробормотал какую-то фразу по-дракониански и принялся возиться с маленькой застежкой. Из первого золотистого кубика вывалился второй, его-то драконианин и протянул мне.

— Поосторожнее, Дэвидж.

Я уселся на постели и, приняв загадочный предмет, осмотрел при свете огня в очаге.

Три откидные пластинки золотистого металла служили переплетом для книжицы толщиной сантиметра два с половиной. Раскрыв книгу примерно на середине, я окинул взглядом сдвоенные столбцы точек, черточек и закорючек.

— По-дракониански написано.

— Конечно.

— Но ведь я не умею читать.

У Джерри брови взмыли вверх.

— Ты так хорошо владеешь драконианским языком, мне даже в голову не приходило… хочешь, я тебя научу?

— Читать?

— А что тут такого? Ты ведь не опаздываешь на свидание?

— Что верно, то верно. — Я повел плечами. И попытался пальцем перевернуть крохотную страничку. Перелистнул я страниц пятьдесят разом. Страницы слиплись.

Джерри показал на бугорочек в верхней части корешка.

— Вытащи булавку. Она для того, чтобы перелистывать страницы.

Я извлек коротенькую иглу, тронул ею страницу, и она, отделясь от соседних, легко перевернулась.

— Кто написал твой Талман, Джерри?

— Многие авторы. Все великие учители.

— Шизумаат?

— В том числе Шизумаат, — кивнул Джерри.

Захлопнув книжечку, я подержал ее на ладони.

— Джерри, почему ты вынул ее именно сейчас?

— Искал в ней утешения. — Драконианин развел руками. — Этот клочок суши. Возможно, мы тут состаримся и умрем. Возможно, нас никогда не отыщут. Сегодня я это понял, когда мы понесли сигнальные поленья в пещеру. — Джерри сложил руки на животе. — Здесь будет рожден Заммис. Талман помогает мне примириться с тем, чего я не в силах изменить.

— А до Заммиса долго еще осталось?

— Недолго, — улыбнулся Джерри.

Я взглянул на крохотную книжицу.

— Хорошо бы, ты научил меня читать, Джерри.

Сняв с шеи цепочку и футляр, Джерри подал мне то и Другое.

— Вот так полагается хранить Талман.

С секунду я подержал книжечку, но тут же опомнился.

— Не могу я ее принять, Джерри. Она явно дорога тебе до чрезвычайности. Вдруг потеряю?

— Не потеряешь. Держи у себя, пока учишься. Ученику так положено.

Я надел цепочку на шею.

— Ты мне оказываешь немалую честь.

Джерри слегка удивился.

— Гораздо меньшую, чем оказываешь мне ты, заучивая родословную семейства Джерриба. В твоем изложении она звучит правильно и трогательно.

Взяв в очаге уголек, Джерри подошел к стене. В тот вечер я выучил тридцать одну букву драконианского алфавита и дополнительно девять букв, употребляемых в литературных текстах.

В конце концов дрова подошли к концу. Ближе к тому времени, как Заммису появиться на свет, Джерри здорово отяжелел и очень-очень недомогал, и под силу ему было разве что, опираясь на мою руку, выбираться из пещеры по нужде. Поэтому на мою долю приходился сбор дров (для чего я с помощью единственной уцелевшей палки сбивал наледь с промерзшего сухостоя), а также стряпня.

Однажды вьюжным днем я заметил, что льда на деревьях вроде как поубавилось. По всей видимости, зима шла на убыль и дело повернуло к весне. Лед я сбивал в превосходном расположении духа, предвкушая приход весны и думая о том, что от такой новости Джерри приободрится. Зима страшно угнетала моего дракошу. Я как раз работал в лесу над пещерой (скидывал вниз охапки заготовленных дров), когда раздался вопль. Я так и застыл на месте, потом огляделся. Ничего не видно, кроме моря да льда вокруг. Тут вопль повторился:

— Дэвидж!

Джерри. Я выронил из рук очередную охапку дров и помчался к расселине в скале — по этой расселине пролегал кратчайший путь от пещеры к лесу. Джерри вновь завопил; тут я поскользнулся и дальше уж не бежал, а катился вниз до самого выступа, который располагался вровень со входом в пещеру. Я вихрем пронесся по проходу и наконец добрался до жилого грота. На постели, взрывая пальцами песок, корчился Джерри.

Я упал на колени рядом с драконианином.

— Я здесь, Джерри. Что с тобой? Что случилось?

— Дэвидж! — Драконианин закатил невидящие глаза; некоторое время он беззвучно шевелил губами, потом испустил очередной вопль.

— Джерри, вот я! — Я потряс драконианина за плечи. — Это же я, Джерри, Дэвидж!

Джерри повернул ко мне искаженное лицо и с силой, какую придает нестерпимая боль, вцепился в мою руку.

— Дэвидж! Заммис… что-то неладно!

— Что? Чем тебе помочь?

Джерри опять закричал, но тут же безвольно обмяк в полуобмороке. Неимоверным усилием Драконианин заставил себя очнуться и притянул мою голову к своим губам.

— Дэвидж, поклянись мне.

— В чем, Джерри? В чем поклясться?

— Заммиса… на Драко. Пусть предстанет перед фамильными архивами. Сделай это для меня.

— Как тебя понять? Ты так говоришь, словно помирать собрался.

— Собрался, Дэвидж. Заммис — двухсотое поколение… очень важно. Выведи мое дитя в жизнь на прямую дорогу, Дэвидж. Поклянись!

Свободной рукой я утер взмокший лоб.

— Ты не умрешь, Джерри. Крепись!

— Полно! Взгляни правде в лицо, Дэвидж! Я умираю! Ты должен обучить Заммиса родословной Джерриба… и книге Талман, гавей?

— Прекрати! — Осязаемой тяжестью на меня навалился панический страх. Прекрати такие разговоры! Ты ведь не умрешь, Джерри. Давай же, борись за жизнь, кизлодда ты, сукин сын…

Джерри вскрикнул. Дышал он неглубоко, то погружался в забытье, то вновь приходил в сознание.

— Дэвидж.

— Что? — Я вдруг понял, что всхлипываю как маленький.

— Дэвидж, помоги Заммису появиться на свет.

— Что… как то есть? Ты о чем?

Джерри отвернулся к пещерной стенке.

— Подними мне куртку, Дэвидж. Скорее!

Я задрал вверх куртку змеиной кожи; обнажился вздутый живот. Из ярко-красной складочки посреди живота сочилась прозрачная жидкость.

— Что же… что я должен делать?

Джерри учащенно задышал, потом затаил дыхание.

— Раздвинь! Раздвинь пошире, Дэвидж!

— Нет!

— Сделай это! Прошу тебя; иначе Заммис погибнет!

— Какое мне дело до твоего треклятого ребенка, Джерри? Ты лучше скажи, как спасти тебя?

— Раздвинь пошире… — прошептал Драконианин. — Позаботься о моем малыше, иркмаан. Пусть Заммис предстанет перед архивами рода Джерриба. Поклянись мне в этом.

— Ох, Джерри…

— Поклянись же!

— Клянусь… — Жгучие слезы градом хлынули у меня по щекам. Джерри, закрыв глаза, ослабил хватку на моей кисти. Окаменев от горя, я опустился на колени возле драконианина. — Нет. Нет, нет, нет, нет.

— Раздвинь! Раздвинь пошире, Дэвидж!

Я нерешительно дотронулся до складки на животе у Джерри. Под моими пальцами пульсировала жизнь, пытаясь вырваться из безвоздушной темницы драконьего чрева. Эту новую жизнь я возненавидел, люто возненавидел треклятое отродье, как никогда ничего прежде не ненавидел. Меж тем пульсация у меня под пальцами слабела, а там и вовсе замерла.

Пусть Заммис предстанет перед архивами рода Джерриба. Поклянись мне в этом…

Клянусь…

Собравшись с духом, я ввел свои большие пальцы в складку и тихонько потянул на себя. Постепенно я наращивал усилие и наконец исступленно рванул. Складка поддалась, при этом забрызгав мне куртку прозрачной жидкостью. Расширив отверстие, я увидел недвижного Заммиса, скорчившегося как бы в ванночке, наполненной жидкостью.

Меня стошнило. Когда блевать стало нечем, я погрузил руки в жидкость и подвел их под младенца-драконианина. Приподнял его, вытер свои губы о верхнюю часть рукава, прижался губами к ротику Заммиса и раскрыл крохотные губенки. Трижды, четырежды вталкивал я воздух в легкие младенца, но вот он закашлялся, а там и закричал. Растительным волокном я перетянул две пуповины, затем перерезал их, отделив Джеррибу Заммиса от плоти бездыханного родителя.

Занеся камень высоко над головой, я с размаху изо всех сил ударил по льду. Во все стороны брызнула ледяная крошка, обнажив темную зелень. Я опять поднял камень и опять с силой опустил, выбив изо льда другой камень. Я подобрал этот второй камень и отнес к наполовину засыпанному трупу дракошки. Дракошка, подумал я. Хорошо. Так и называй его в мыслях дракошка. Жабья рожа. Гермафродит паршивый. Враг. Как угодно называй, лишь бы заглушить боль утраты.

Оглядев груду камней, я решил, что этого хватит для завершения похорон, и преклонил колени у могилы. Укладывая на пирамиду последние камни, не обращая внимания на мокрый снег, застывающий на змеиной коже моей одежды, я едва сдерживал слезы. Потер руки, чтоб согрелись. Весна не за горами, но слишком долгое пребывание на воздухе по-прежнему опасно. А ведь возиться с могилой драконианина пришлось порядочно. Подняв очередной камень, я уложил его на место. Он придавил кожаное покрывало, и тут я понял, что труп уже окоченел. Торопливо навалил сверху остаток камней и встал.

Ветер едва не сбил меня с ног, я с трудом балансировал на льду возле могилы. Бросив взгляд на бурлящее море, я поплотнее запахнул на себе змеиные шкуры и глянул вниз, на каменную пирамидку. Хоть бы какие-нибудь слова высечь. Нельзя же просто предать прах земле и тут же как ни в чем не бывало сесть за обед. Нужны хоть какие-нибудь слова. Но какие именно? Я не религиозен, не был религиозным и драконианин. Что касается смерти, то его официальная философия относится к ней так же, как и моя неофициально-личная, отрицающая мусульманские услады, языческие валгаллы, христианское царствие небесное. Смерть есть смерть, конец, финал; прахом был и в прах обратишься… Но все равно нужны хоть какие-нибудь слова.

Я сунул руку за пазуху и сомкнул ее на золотом кубике Талмана. Ощутив сквозь варежку острые углы, я с закрытыми глазами мысленно перебрал изречения выдающихся драконианских философов. Однако ничего подходящего к случаю не припомнил.

Талман — книга о жизни. Слово талма означает «жизнь», ею-то и занимается философия дракониан. До смерти у этой философии не доходят руки. Смерть есть непреложный факт, конец жизни. В Талмане не нашлось нужных слов. Порывами налетал леденящий ветер, я зябко ежился. Мои пальцы уже успели онеметь, закоченевшие ноги пронизывала боль. Но все равно нужны слова. Однако на ум приходили только такие, от которых откроется некий шлюз и меня всего затопит горе, горе осознанной утраты. Но все равно… все равно нужны слова.

— Джерри, я… — Слов не было. Я отвернулся от могилы, и мои слезы смешались с мокрым снегом.

Окутанный теплом и безмолвием пещеры, я сидел на тюфяке, привалясь к пещерной стенке. Все пытался развлечься игрой теней и бликов света, которые огонь отбрасывал на противоположную стенку. Причудливые фигуры формировались лишь наполовину и тотчас исчезали вприпляску, прежде чем я успевал сосредоточиться и Толком их разглядеть. В детстве я любил всматриваться в облака, видел там всякие лица, крепости да замки, зверей, драконов, великанов. Это был мир ухода от действительности, ухода в фантазию, он как бы впрыскивал диво и приключение в скучные и размеренные будни мальчишки, родившегося в обеспеченной семье и ведущего обеспеченное существование. На пещерной же стенке мне удавалось разглядеть всего лишь некую проекцию ада: языки пламени словно лизали искаженное, гротесковое изображение осужденных грешников. При мысли об аде мне стало смешно. Ведь ад рисуется нам этаким пожаром под управлением зубоскала-садиста, облаченного в форму пожарника. На Файрине-4 я твердо усвоил другое: ад это одиночество, голод и нескончаемые холода.

До меня донеслось повизгивание, я бросил взгляд в полумрак — там в уголке пещеры был припасен тюфячок. Джерри собственноручно приготовил для Заммиса мешочек змеиной кожи и набил его шелухой от семян. Маленькое существо снова пискнуло, и я повернулся к нему, недоумевая, чего же ему надо. От страха я даже похолодел. Что едят драконьи дети? Дракониане ведь не млекопитающие. А нас на боевой подготовке всего-то и научили, что распознавать дракошек… да еще убивать их. Потом меня охватила сущая паника: что же я пущу в ход вместо пеленок?

Дитя вновь заскулило. Я с усилием поднялся на ноги, подошел к крохе и опустился возле него на песок. Из свертка, когда-то служившего Джерри летной формой, мне замахали пухленькие трехпалые ручонки. Я поднял сверток, перенес поближе к огню и уселся на камень. Кое-как примостив сверток у себя на коленях, я осторожненько развернул его. Под желтыми, налитыми сном веками я приметил поблескивание желтых глазок Заммиса. Начиная от чуть ли не безносой мордочки и сплошных челюстей и кончая насыщенно-желтым цветом кожи, Заммис по всем статьям был миниатюрной копией Джерри, если не считать подкожного жирка. Младенец, можно сказать, оброс складочками жира. Я внимательно осмотрел его и обрадовался, увидев, что дитя нигде не напачкало.

— Есть-то хочешь? — Я глянул Заммису в личико.

— Гу.

Челюсти у него были готовы к действию, и я решил, что дракониане, скорее всего, с первого же дня жуют твердую пищу. Я отщипнул кусочек сушеной змеятины и коснулся им губок младенца. Заммис отвернул головенку.

— Ешь давай, ешь. Ничего лучше здесь не сыскать.

Я опять прижал змеятину к его губам, и тогда Заммис оттолкнул ее пухлой ручонкой.

— Ладно, проголодаешься — получишь, — уступил я.

— Гу, ме! — Головенка покачивалась у меня на коленях, крохотная трехпалая ладошка сомкнулась вокруг моего пальца, и дитя вновь захныкало.

— Есть ты не хочешь, пеленки менять не нужно, так чего ж тебе надо? Кос ва ну?

Личико Заммиса сморщилось, одна ручонка потянула меня за палец, другая махнула в направлении моей груди. Я взял Заммиса на руки, чтобы завернуть, как раньше, в летную форму, а крохотные ручонки вцепились в змеиную кожу моей куртки, и дитя подтянулось ко мне вплотную. Я прижал его теснее — оно прильнуло щечкой к моей груди и тут же уснуло.

— Вот оно что… Разрази меня гром!

Пока Джерри-драконианин был жив-здоров, у меня и мысли не возникало о том, как я близок к сумасшествию. Мое теперешнее одиночество было сродни раку и, подобно злокачественной опухоли, питалось ненавистью: ненавистью к планете с ее нескончаемыми морозами, нескончаемыми ветрами и нескончаемой уединенностью; ненавистью к беспомощному желтокожему младенцу, который, цепляясь за меня, требовал заботы, еды и любви, хоть я и не мог дать ему ни того, ни другого, ни третьего; наконец, ненавистью к самому себе. Я ловил себя на том, что совершаю чудовищные и омерзительные поступки. Пытаясь пробить глухую стену одиночества, я, бывало, разговаривал сам с собой, кричал, распевал песни, ругался на чем свет стоит, городил вздор и вообще отводил душу как умел.

Глаза малыша были раскрыты, он махал пухлыми ручками и гулил. Я подобрал с полу увесистый камень, проковылял в угол и занес каменную тяжесть над крохотным тельцем.

— Мне ведь недолго и уронить эту штуковину, малыш. Что с тобой тогда станется? — К горлу подступил истерический смех. Я отшвырнул камень. — Но стоит ли пачкать пещеру? Наружу тебя! Вынесу на минутку, и тебе крышка! Слышишь меня? Крышка!

Дитя покрутило трехпалыми лапками в воздухе, закрыло глазки и расплакалось.

— Почему ты не ешь? Почему под себя не ходишь? Почему ничего не делаешь, что положено, только ревешь?

Дитя заплакало еще пуще.

— Ба! Надо было прикончить тебя тем камнем. Самое милое дело…

Тут меня захлестнула волна отвращения к себе, я осекся, вернулся к своему тюфяку, взял шапку, варежки, шарф и полез вон из пещеры.

Еще не дойдя до каменной загородки у входа, я съежился от колючего ветра. Выбравшись на воздух, остановился, обвел взглядом море и небо, увидел перед собой мутную панораму, выдержанную в восхитительных тонах черном и белом, сером и темно-сером. Очередной порыв ветра кинулся на меня, едва не загнав обратно в пещеру. Я все-таки удержался на ногах, подошел к кромке обрыва и погрозил морю кулаком.

— Ну давай! Давай же, дуй, бушуй, сучье ты отродье, кизлодда! Меня ты пока не прикончило!

Я покрепче зажмурил опаленные ветром веки, потом открыл глаза и посмотрел вниз. До ближайшего выступа — метров сорок, но, если разбежаться, это расстояние можно преодолеть. А там уж до скал, что в самом низу, останется каких-нибудь сто пятьдесят метров. Прыгай. Я попятился от обрыва. Прыгай! Конечно, прыгай! Я отрицательно мотнул головой, глядя на море: нет уж, я вместо тебя трудиться не стану! Желаешь мне погибели, так потрудись умертвить меня само, своими силами!

Я глянул назад и вверх — небо темнело на глазах, через час-другой весь пейзаж будет укрыт саваном ночи. Я обернулся к расселине — той, что ведет к приземистому лесу над пещерой.

Присев на корточки у могилы драконианина, я обследовал груду камней: их уже скрепила пленочка льда. Джерри! Как же я теперь без тебя?

Сидит, бывало, драконианин у огня, оба мы что-нибудь шьем. И беседуем.

— А знаешь, Джерри, все это, — я приподнимаю повыше Талман, — все это я слыхал и прежде. Я-то ожидал чего-нибудь нового.

Драконианин кладет рукоделие на колени и секунду испытующе смотрит на меня. Затем, качнув головой, вновь принимается за шитье.

— Не слишком глубоко ты мыслишь, Дэвидж.

— Это как же понимать?

Джерри протягивает трехпалую ладонь.

— Вселенная, Дэвидж, вокруг нас Вселенная — живые существа, неодушевленные предметы, всевозможные события. Не все, конечно, одинаково, есть и различия, но Вселенная-то одна и та же, и все мы обязаны подчиняться одним и тем же законам природы. Ты об этом задумывался?

— Нет.

— Вот так и надо понимать. Не слишком глубоко мыслишь.

Я фыркаю.

— Говорил же я тебе, что все эти мысли мне и раньше были знакомы. Стало быть, как я себе представляю, люди не менее глубоко мыслят, чем дракониане.

Джерри смеется.

— Из каждого моего слова ты упорно выводишь какие-то обобщения расового характера. Мое замечание относится к тебе лично, а не к человечеству в целом…

Я сплюнул на мерзлую почву. Вы, дракошки, воображаете себя великими умниками. Ветер крепчал, в нем ощущался солоноватый привкус моря. Надвигался очередной штормяга. Небо приобретало своеобразную темную окраску, не раз вводившую меня в заблуждение: вопреки всему я воспринимал этот цвет не как черный, а как темно-синий. За воротник откуда-то скользнула сосулька.

Что же тут дурного, если я просто-напросто я? Не всем же быть философами, жабья ты рожа! Ведь таких, как я, во Вселенной насчитываются миллионы и даже миллиарды. Если не больше. Кому какая разница, задумываюсь я над смыслом жизни или не задумываюсь? Живем — и все тут, больше мне и знать-то ничего не положено.

— Дэвидж, ты и свою-то родословную выучил не дальше родителей, а теперь вдобавок отказываешься узнавать о своей Вселенной то, что доступно познанию. Каким же образом ты определишь свое место в жизни, Дэвидж? Где ты обретаешься? Кто ты есть?

Качая головой, я воззрился на могилу, потом отвернулся к морю. Самое позднее через час стемнеет окончательно, и белые барашки пены станут невидимками во мгле. Я — это я, вот кто я есть. Но тот ли самый «я» занес недавно камень над Заммисом, желая смерти беспомощному младенцу? Мне прямо кишки скрутило — до того явственно почудилось, будто одиночество, отрастив клыки и когти, впилось в меня, вгрызлось и теперь высасывает жалкие остатки моего здравого рассудка. Я вновь повернулся к могиле, закрыл глаза, потом открыл. Я космоистребитель, Джерри. Разве этого мало?

— Это твое занятие, Дэвидж, но отнюдь не ты и не то, что ты собой представляешь.

Став на колени у могилы, я принялся было разгребать обледенелые камни.

— Не надо, дракошка, не разговаривай со мной больше! Ты ведь мертв! Тут я умолк, сообразив, что слова, всплывшие в моем сознании и будто бы произнесенные Джерри, на самом деле почерпнуты из Талмана, но только видоизменены применительно к моим собственным обстоятельствам. Я рухнул на камни, дрожа от ветра, затем не без труда поднялся на ноги. Знаешь, Джерри, Заммис ведь ничего не ест. Вот уже трое суток подряд. Что делать? Ну почему ты ничегошеньки не рассказал мне о драконятах, перед тем как… Я закрыл лицо руками. Спокойно, парень. Не вешай носа, и тебя поместят в приличный дурдом. Ветер отчаянно давил мне в спину; я уронил руки и отошел от могилы.

Я сидел у очага, глядя в огонь. Сквозь каменные своды пещеры вой ветра не проникал, дрова были сухие, пламя горело жарко и ровно. Я постучал пальцами по коленям, потом замурлыкал какую-то мелодию. Шум — любого происхождения — помогает отгонять гнетущее одиночество.

— Сукин ты сын. — Рассмеявшись, я покивал головой. — Да-да, еще какой, и кизлодда ва ну, дутшаат. — Я хмыкнул, припоминая все драконианские проклятия и ругательства, которым выучился у Джерри. Их набралось порядком. Отбивая ногой такт по песку, я опять замурлыкал. Потом умолк и сосредоточенно нахмурился — стал восстанавливать в памяти слова.

Левой, правой! Боже правый,
Знай, кто мы такие!
До-ре-ми, черт нас возьми,
Космачи лихие.

Прислонясь к стенке пещеры, я попытался вспомнить еще какую-нибудь военную песенку.

Вы здесь в казарме, мистер Джон.
Вы здесь солдат, а не пижон.
Нынче война, и любовь не для вас,
Разве что будет секретный приказ
Ублажать подполковничьих жен.

— О черт! — Я хлопнул себя по коленке, вообразив физиономии пилотов из нашей эскадрильи, какими они запомнились мне по казарменному уголку отдыха. До того явственно они мне представились, что прямо ноздри защекотало от перегара. Ваддик, Вустер, Арнолд, этот… как бишь его, с перебитым носом… Димирест, Кадиц. Схватив воображаемую кружку с воображаемым грогом, положенным нам по нормам довольствия, и помахивая ею в такт песне, я вновь замурлыкал:

Мы пленного отправим в чем мама родила,
А ежели представится нам случай,
Врагу насыплем в задницу толченого стекла,
Для верности заклеив-засургучив.

Пещеру заполнило эхо разухабистой песни. Я встал, потянулся и гаркнул во всю глотку:

— Йе-э-э-э-э-хо-о-о-о-о!

Тут разревелся Заммис. Я подошел к тюфячку.

— Ну что? Проголодался?

— Анх, анх, веэ. — Дитя мотало головкой: туда-сюда, туда-сюда.

Подойдя к очагу, я отщипнул волоконце змеятины и вернулся к малышу. Опустившись на колени рядом с Заммисом, я поднес волоконце к его губкам. Как и раньше, дитя оттолкнуло предложенную еду.

— Это ты зря. Есть-то надо!

Я предпринял еще одну попытку — с тем же результатом. Тогда я распеленал Заммиса и осмотрел крохотное тельце. Дитя ощутимо убавило в весе, хоть с виду и не ослабло. Что ж, я вновь запеленал младенца, встал и направился было к своему тюфяку.

— Гу-у, веэ.

— Чего? — Я обернулся.

— А, гу, гу.

Я опять подошел к тюфячку, нагнулся и поднял младенца на руки. Глазки его были открыты, он заглянул мне в лицо и расплылся в улыбке.

— Ну что ты надо мной-то смеешься, уродец? Лучше бы на себя на самого в зеркало полюбовался.

Заммис разразился отрывистым смехом, а после загукал от удовольствия. Я уселся на тюфяк и пристроил Заммиса у себя на коленях.

— Гумма, бух, бух. — Ручонка ухватилась за клочок змеиной кожи, служивший клапаном на моей рубашке, и потянула его на себя.

— Сам ты гумма-бух-бух. Так-так, а теперь мы чем займемся? Хочешь, начну преподавать тебе родословную семейства Джерриба? Все равно ты никуда от нее не денешься, рано или поздно придется зубрить, а потому можно спокойно начать хоть сегодня.

Родословная семейства Джерриба… Единственное, за что когда-либо до небес превозносил мен-я Джерри, — это за добросовестное ее воспроизведение. Я посмотрел в глазенки Заммиса.

— Настанет день, подведу тебя к архивам рода Джерриба, и ты скажешь: «Вот я стою пред вами — я, Заммис из рода Джерриба, рожденный от Шигена, космоистребителя…»

Я улыбнулся при мысли о том, сколько желтых бровей поползет кверху, если Заммис продолжит так: «И дьявольски толковым истребителем был этот Шиген, доложу я вам. Чего уж больше, мне рассказывали, как он однажды, получив серьезнейшие повреждения, успел катапультироваться, да еще перед этим сбил одного сукина сына, кизлодда, всем и каждому известного под именем Уиллис Дэвидж…»

Я сокрушенно покачал головой.

— Если будешь излагать свою родословную по-английски, тебя за это по головке не погладят, Заммис.

И начал снова:

— Наата ну энта ва, Заммис зеа доэз Джерриба, эстай ва Шиген, асаам наа денвадар…

Восемь долгих дней и ночей я изнывал от страха, что дитя не выживет. Перепробовал решительно все подручные средства: коренья, сушеные ягоды, сушеные фрукты, вяленую змеятину — все в вареном, пережеванном и перемолотом виде. Заммис упорно воротил мордашку. Я его частенько распеленывал, но всякий раз пеленки оказывались такими же чистенькими, как и когда я впервые завернул в них младенца. Заммис убавлял в весе, зато, по-видимому, день ото дня набирался силенок. На девятый день дитя вовсю ползало по полу пещеры. А пещера, даже при горящем очаге, никогда толком не прогревалась. Я боялся, как бы младенец не простыл, разгуливая голышом, а потому облачил его в крохотные костюмчик и шапочку из змеиной кожи, собственноручно сшитые Джерри. Надев все это на Заммиса, я поставил его на пол и окинул взглядом. У малыша уже выработалась непередаваемо озорная улыбка; в сочетании с плутоватыми искрами в желтых глазенках, с костюмчиком и шапочкой она придавала Заммису сходство с эльфом. Поначалу я руками удерживал Заммиса в стоячем положении. Но малыш, похоже, вполне твердо держался на ногах, и я убрал руки. Заммис улыбнулся, взмахнул исхудалыми ручонками, потом, рассмеявшись, сделал неуверенный шажок ко мне. Я перехватил малыша, не дав ему упасть, и маленький драконианин взвизгнул.

Спустя еще двое суток Заммис бодро ходил и совался повсюду, куда только можно. Возвращаясь в пещеру после недолгого отсутствия, я каждый раз проводил немало тревожных минут, обшаривая в поисках малыша глубинные закоулки пещеры. В один прекрасный день, перехватив Заммиса у самого выхода (малыш на всех парах мчался наружу), я решил, что с меня довольно. Смастерил из змеиной кожи шлейку, снабдил ее длинным поводком из той же змеиной кожи, а свободный конец поводка прикрепил к выступу скалы над своим тюфяком. Заммис по-прежнему совался повсюду, но теперь его по крайней мере можно было без труда разыскать.

Минуло четыре дня с тех пор, как дитя выучилось ходить, и вот теперь оно попросило еды. Пожалуй, во всей Вселенной не найдешь детишек удобнее и практичнее драконианских. В течение трех или четырех земных недель драконята существуют за счет подкожных жировых отложений, и все это время у них отсутствуют естественные потребности. А вот научившись ходить и, стало быть, обретя возможность добраться до какого-либо обусловленного, взаимоприемлемого местечка, они начинают испытывать голод и жажду, а также выводить из организма отходы жизнедеятельности. Один-единственный раз показал я малышу, как надо пользоваться мусорным ящичком, который я специально на такой предмет изготовил, и второго раза уже не понадобилось. После пяти-шести уроков Заммис самостоятельно снимал и надевал штанишки. Следя за тем, как растет и обучается маленький драконианин, я понемногу начал понимать тех ребят из нашей эскадрильи, которые изводили друг друга — да и всех окружающих — бесчисленными фотокарточками омерзительных малюток, причем каждый снимок сопровождался тридцатиминутными россказнями-пояснениями. Еще до того, как начал таять лед, Заммис заговорил. Я приучил его звать меня дядей.

Тот сезон, когда тает лед, я за неимением лучшего термина окрестил весной. Много воды утечет, прежде чем зазеленеет низкорослый лес и змеи рискнут высунуться из ледовых нор. Небо по-прежнему было затянуто вековечной пеленой злых студеных туч, по-прежнему мела снежная крупка, решительно все обволакивая скользкой твердой глазурью. Однако на другой же день глазурь таяла, а теплый воздух пробивался в глубь почвы еще на один миллиметр.

Я понял, что теперь самое время заготовлять дрова. В канун зимы мы с Джерри не сумели заготовить впрок достаточное их количество. Быстротечное лето придется посвятить сбору и заготовке продуктов на следующую зиму. Я надеялся соорудить более прочную дверь у входа в пещеру и поклялся себе, что изобрету какую-никакую домашнюю сантехнику. Как ни говори, а снимать штаны на морозе в разгар зимы — удовольствие ниже среднего, да вдобавок опасное. Вот чем была у меня забита голова, когда я, развалясь на тюфяке, глядел, как сквозь щель в кровле улетает дым очага. Заммис в каком-то из закоулков играл в камешки, которых я ему насобирал специально для забав, а сам я, должно быть, задремал. Проснулся я оттого, что малыш тряс меня за руку.

— Дядя!

— А? Что, Заммис?

Я повернулся на бок — лицом к маленькому драконианину. Заммис поднял свою ладошку, растопырив пальчики.

— В чем дело, Заммис?

— Смотри. — Дитя показало мне все три пальчика поочередно. — Один, два, три.

— Ну и что?

— Смотри. — Схватив мою ладонь, Заммис оттопырил мне пальцы. — Один, два, три, четыре, пять!

— Значит, ты научился считать, — кивнул я.

Драконианин нетерпеливо отмахнулся кулачком.

— Смотри. — Дитя схватило мою вытянутую руку, а свою положило поверх. Другой ручонкой Заммис показал сперва на свой палец, потом на один из моих: — Один, один.

Желтые глазенки воззрились на меня вопрошающе, стремясь убедиться, все ли я понимаю.

— Так.

— Два, два, — вновь показало дитя, подняло на меня глазенки, затем перевело взгляд мне на руку и опять показало: — Три, три. — Потом малыш схватил два моих лишних пальца. — Четыре, пять! — Он выпустил мою руку, затем ткнул себя в ладошку. — Четыре, пять — где?

Я тряхнул головой. Заммис, которому и четырех земных месяцев не сравнялось, частично уловил разницу между драконианами и людьми. Человеческий детеныш начинает задавать подобные вопросы лет… ну, не знаю, лет в пять, шесть, семь. Я вздохнул.

— Заммис!

— Да, дядя?

— Заммис, ты драконианин. У всех дракониан на руке только три пальца. Я поднял правую руку и пошевелил пальцами. — А я человек. У меня их пять.

Я мог бы поклясться, что глаза ребенка наполнились слезами. Заммис вытянул свои ручонки, поглядел на них, качнул головой.

— Вырасти четыре, пять?

Я сел лицом к малышу. Заммис не мог взять в толк, почему у него отсутствуют целых четыре пальца.

— Слушай-ка, Заммис. Мы с тобой разные… разные существа, понимаешь?

Заммис затряс головой.

— Вырасти четыре, пять?

— Нет, не вырастут. Ты ведь драконианин. — Я стукнул себя по груди. — А я человек. — Впрочем, такое объяснение ни к чему не приведет. — Твой родитель, тот, что дал тебе жизнь, был драконианин. Понял?

— Драконианин. Что это — драконианин? — нахмурился Заммис.

Меня так и подмывало прибегнуть к старому доброму спасительному приему «вырастешь — узнаешь». Однако я не пошел по пути наименьшего сопротивления.

— У дракониан на каждой руке по три пальца. У твоего родителя было на руках по три пальца. — Я поскреб бороду. — Мой родитель был человеком и имел на каждой руке по пять пальцев. Вот почему у меня на руках тоже по пять пальцев.

Опустившись коленями на песок, Заммис принялся изучать собственные пальцы. Посмотрел на меня, на свои ладошки, опять на меня.

— Как это — родитель?

Тут уж я принялся изучать малыша. У него не иначе как кризис становления личности. Единственное разумное существо, им когда-либо виденное, — это я, а у меня на каждой руке по пять пальцев.

— Родитель — это… такая штука… — Я опять поскреб бороду. — Вот смотри сам: все мы откуда-то беремся. У меня были мать и отец — два разных человека, они и подарили мне жизнь; так получился я, понял?

Заммис окинул меня взглядом, в котором ясно читалось: что-то ты больно много о себе разболтался.

— Это трудно объяснить, — вздохнул я.

Заммис ткнул себя в грудь.

— А моя мать? Мой отец?

Я развел руками, уронил их на колени, поджал губы, почесал бороду — в общем, тянул время как мог. А Заммис ни на миг не отводил от меня немигающих глаз.

— Понимаешь, Заммис, у тебя нет матери и отца. У меня есть, потому что я человек, но ведь ты-то драконианин. У тебя есть родитель — только один, ясно?

Заммис покачал головой. Глядя на меня, коснулся своей груди.

— Драконианин.

— Верно.

— Человек. — Он коснулся моей груди.

— Опять верно.

Заммис убрал ручонку к себе на колени.

— Откуда получился драконианин?

Господи помилуй! Малышу, которому еще и на четвереньках-то ползать не положено, я вынужден объяснять, как размножаются гермафродиты!

— Заммис… — Я приподнял было руку, но тут же бессильно опустил. Смотри. Ты видишь, насколько я больше, чем ты?

— Да, дядя.

— Хорошо. — Я пригладил волосы, всячески выгадывая время и надеясь, что ко мне придет вдохновение. — Твой родитель был такой же большой, как я. Звали его… Джерриба Шиген. — Странно, какую боль вызывает даже простое произнесение имени. — Джерриба Шиген был похож на тебя: у него на руках было только по три пальца. А ты вырос у него в животике. — Я ткнул Заммиса в живот. — Понял?

Заммис хихикнул и прижал ручонки к животу.

— Дядя, а как там вырос драконианин?

Я переместил ноги на тюфяк и улегся. Откуда берутся маленькие драконята? Посмотрев на Заммиса, я увидел, что ребенок ловит каждое мое слово. С недовольной миной я выложил ему чистейшую правду:

— Черт меня побери, Заммис, если я знаю. Черт меня побери.

Через полминуты малютка Заммис с упоением играл в камешки.

Летом я показал Заммису, как ловить и свежевать длинных серых змей, а после научил коптить их мясо. Сидит ребенок, бывало, на отмели над какой-нибудь илистой лужицей, желтых глазенок не сводит со змеиных нор ждет, чтоб хоть один из тамошних обитателей высунул голову. Ветер дует вовсю, а Заммис и ухом не ведет. Но вот появляется плоская треугольная голова с малюсенькими синими глазками. Змея внимательно обследует лужицу, поворачивается и обследует сперва отмель, потом небо. Чуть-чуть вылезет из норы — и опять все проверит заново. Частенько змеи в упор смотрят на Заммиса, но маленький драконианин недвижим словно камень. Заммис не шелохнется, пока змея не выползет из норы достаточно далеко и, значит, уже не сумеет мгновенно улизнуть обратно, хвостом вперед. Тогда Заммис нападает — ухватит змею обеими руками чуть пониже головы. Змеи эти беззубы и неядовиты, зато энергичны и порой, случается, уволакивают Заммиса за собой в лужицу.

Кожи мы расправляли и обертывали вокруг поваленных деревьев, закрепляя там для просушки. Бревна были сложены на открытой площадке вблизи входа, но под скальным козырьком, обращенным прочь от океана. При такой обработке около двух третей змеиных шкур дубились, остальные же сгнивали.

За кожевенным цехом располагалась коптильня — обнесенная камнями каморка, где мы развешивали змеиные тушки. В яме, вырытой в полу каморки, мы разжигали костер из зеленых веток, а после заделывали маленькое входное отверстие камнями и глиной.

— Дядя, а почему мясо не портится, если его прокоптить?

Я задумался.

— Точно не могу сказать, но знаю, что не портится.

— Откуда знаешь?

Пожимаю плечами.

— Знаю, и все. Читал, наверное.

— Что значит «читал»?

— Чтение — это вот как я сажусь и читаю Талман.

— А в Талмане объясняют, почему мясо не портится?

— Нет. Я имел в виду — что читал в другой книге.

— У нас есть другие книги?

Я отрицательно покачал головой.

— Читал до того, как попал на эту планету.

— Зачем ты попал на эту планету?

— Я ведь тебе объяснял. Мы с твоим родителем совершили здесь вынужденную посадку после боя.

— Почему люди и дракониане воюют?

— Все крайне сложно.

Я неопределенно махнул рукой. У людей позиция такова: дракониане — это агрессоры, вторгшиеся в наш космос. Позиция дракониан, напротив, сводится к тому, что люди — агрессоры, вторгшиеся в их космос. А где же правда?

— Заммис, все объясняется колонизацией новых планет. Обе расы ведут экспансию, у обеих рас издавна сложилась традиция отыскивать и колонизировать новые планеты. Насколько я понимаю, с какого-то определенного дня наша экспансия пошла за счет друг друга. Понял?

Заммис кивнул и — на мое счастье — умолк, поскольку глубоко задумался. Главное-то я от драконьего детеныша познал: существует уйма вопросов, ответ на которые мне неизвестен. При всем том я был весьма доволен собой, ведь я успешно втолковал Заммису краткие сведения о войне и тем самым увильнул от необходимости обнаруживать собственное невежество в вопросах, связанных с заготовкой мяса впрок.

— Дядя!

— Да, Заммис?

— Что такое планета?

К концу сырого, прохладного лета мы битком набили пещеру дровами и пищевыми припасами. Сбросив эти заботы с плеч долой, я вплотную занялся тем, как бы приспособить естественные озерца (в глубине пещеры их было предостаточно) в качестве своего рода внутренней водопроводной системы. Сама-то ванна не составляла проблемы. Бросая раскаленные камни в одно из маленьких озер, можно довести воду до терпимой и даже приятной температуры. После купания с помощью полых стеблей растения, напоминающего бамбук, можно удалять из пещеры грязную воду. Затем нетрудно вновь наполнить ванну чистой водой из вышележащего озерца. Проблема заключалась в том, куда отводить грязную. В полу нескольких гротов были отверстия. Мы испытали первые три; через них вода просачивалась в нашу центральную жилую «залу», стекая при этом к ее порогу. Прошлой зимой мы с Джерри какое-то время подумывали использовать одно из этих отверстий вместо уборной, беря воду для слива из озерца. Однако мы тогда воздержались, потому что не знали, куда именно она будет сливаться.

Четвертое же отверстие, как оказалось, выводило воду за пределы пещеры, на скалу. Не идеально, но все-таки лучше, чем справлять нужду под градом, метелью или смесью того и другого. Мы расширили отверстие, превратили его в слив для ванны и уборной. Готовясь вместе с Заммисом насладиться первым нашим теплым купанием, я стянул с себя змеиные кожи, попробовал ногой воду и окунулся.

— Здорово! — Я обернулся к Заммису, ребенок успел раздеться только наполовину. — Иди же сюда, Заммис. Чудесная водичка.

Заммис уставился на меня, разинув рот.

— Что с тобой?

Вытаращив глазенки, малыш взмахнул трехпалой ручонкой:

— Дядя… что это такое?

Я глянул вниз.

— Ах это! — Я смущенно посмотрел малышу в лицо. — Заммис, я ведь уже объяснил тебе, ты не забыл? Я же человек.

— Но для чего это?

Я погрузился в теплую воду, тем самым скрыв из виду обсуждаемый предмет.

— Это для выведения из организма ненужной жидкости… ну и еще для кое-чего. А теперь живо мыться.

Сбросив змеиные шкуры, Заммис окинул взглядом свое гладкое тельце универсальную систему, — после чего скользнул в ванну. Малыш погрузился в воду по самую шейку, но желтых глазенок с меня не сводил.

— Дядя.

— Что?

— Кое еще чего?

Ну что ж, я объяснил. Впервые в жизни маленький драконианин, похоже, усомнился в правдивости моего ответа — раньше-то он принимал на веру каждое мое слово. Откровенно говоря, я убежден: на сей раз Заммис решил, что я вру… может быть, потому, что я действительно наврал ему с три короба.

Зима началась с того, что легкий ветерок осыпал нас хлопьями снежинок. Мы стояли возле груды камней, которые служили Джерри надгробием, я держал малыша за руку. Заммис запахнулся поплотнее в змеиные шкуры — от ветра, склонил головенку, затем обернулся ко мне и поднял глаза.

— Дядя, это могила моего родителя?

— Да, — ответил я.

Вновь повернувшись к могиле, Заммис тряхнул головой.

— Дядя, а что я должен испытывать?

— Не понял, Заммис.

Ребенок кивнул в сторону могилы.

— Я ведь вижу: когда ты здесь, тебе грустно. Мне кажется, ты хочешь, чтобы я тоже испытывал грусть. Хочешь?

Я нахмурился, потом решительно сказал:

— Нет. Я не хочу, чтоб тебе становилось грустно. Мне просто хотелось, чтоб ты знал, где находится эта могила.

— Теперь мне можно идти?

— Конечно. Ты найдешь обратную дорогу к пещере?

— Да. Боюсь, как бы мыло опять не переварилось.

Я провожал взглядом малыша, пока он мелькал среди безлистых деревьев, а после вновь обернулся к могиле.

— Ну что, Джерри, как тебе показался твой отпрыск? Знаешь, однажды Заммис древесной золой оттирал с раковин жир, а потом одну из раковин снова поставил на огонь и налил туда водички, чтобы откипятить остатки пригоревшей еды. Жир и зола. Я и глазом моргнуть не успел, как мы уже варили мыло. Первая партия у Заммиса вышла такая, что с нас чуть шкуру не свезло, но детеныш неуклонно совершенствуется…

Я глянул вверх, на облака, затем перевел взгляд на море. Вдали, у горизонта, громоздились черные тучи.

— Видишь? Тебе-то ясно, что там такое? Намечается ураган номер один.

Ветер крепчал; я присел возле могилы на корточки, подобрал откатившийся камень.

— Заммис славный детеныш, Джерри. Я-то хотел его возненавидеть… после твоей смерти. Хотел возненавидеть.

Я положил камень на место, в надгробие, и опять оглянулся на море.

— Не представляю, как мы выберемся с этой планеты, Джерри…

Краешком глаза я уловил какое-то движение. Повернулся вправо, глянул поверх деревьев. На фоне серого неба отчетливо виднелась черная точка она стремительно уносилась прочь. Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за тучами.

Я прислушался в надежде уловить рев выхлопов, но сердце у меня колотилось до того гулко, что расслышал я только ветер. Неужто корабль? Я встал, сделал несколько шагов в сторону исчезнувшего пятнышка, но тут же остановился. Оглянувшись, я заметил, что камни в надгробии Джерри уже затянулись тонким слоем снежинок. Я вздохнул и двинулся в пещеру. Скорее всего, просто птица.

Заммис сидел на тюфячке, тыкал костяной иголкой в лоскутки змеиной кожи. А я, у себя на тюфяке, следил за дымком, который кольцами тянулся к щели в кровле. Что же это было? Птица или корабль? Черт, не будет мне теперь покоя. Я выбросил из головы всякую мысль о расставании с чуждой планетой, похоронил ее, закопал на все лето. А теперь она опять терзает меня и манит. Ходить под лучами родного солнышка, носить тканую одежду, наслаждаться центральным отоплением, есть блюда, приготовленные искусным поваром, вновь очутиться среди… людей.

Я перекатился на правый бок и уставился в стену, возле которой помещался тюфяк. Люди. Люди-человеки. Я закрыл глаза и сглотнул слюну. Девушки. Женщины. Перед моим мысленным взором проплывали картинки: лица, тела, смеющиеся парочки, танцы после учебных полетов… как же ее звали? Долора? Дора?

Тряхнув головой, я поднялся и сел лицом к огню. Зачем мне такие видения? Ведь я все это благополучно похоронил… забыл… все перекипело.

— Дядя!

Я посмотрел на Заммиса. Желтая кожа, желтые глаза, безносая жабья рожица. Одно расстройство.

— Что?

— Что-нибудь неладно?

Неладно, ха-ха.

— Да нет. Просто мне показалось, будто я сегодня кое-что видел. Впрочем, наверное, ничего и не было.

Потянувшись к очагу, я взял со сковороды кусочек сушеной змеятины. Подул на нее, затем принялся ожесточенно грызть жилистое мясо.

— А как это выглядело?

— Не знаю. Двигалось так, что я было подумал, уж не корабль ли. Но очень быстро исчезло — не поймешь. Возможно, это была птица.

— Птица?

Я пристально глянул на Заммиса. Он никогда не видел птиц; да и я не замечал их на Файрине-4.

— Летающее животное.

Заммис кивнул.

— Дядя, когда мы рубили в лесу дрова, я видел что-то летающее.

— Как-как? Почему же ты ничего не сказал?

— Хотел сказать — и забыл.

— Забыл! — Я насупился. — В каком направлении оно летело?

— Сюда. — Заммис показал пальцем в глубь пещеры. — От моря. — Заммис отложил шитье. — Давай пойдем посмотрим, куда оно улетело.

Я покачал головой.

— Зима только начинается. Ты не представляешь, что такое зима. Мы с тобой и нескольких дней не протянем.

Заммис вновь принялся протыкать дыры в змеиной коже. Поход в зимних условиях — это верная смерть. Другое дело — весна. Если у нас будет палатка, да если одежду сделать из двойного слоя змеиных шкур с прокладкой из растительных волокон, то мы выживем. Надо смастерить палатку. Мы с Заммисом можем посвятить зиму изготовлению палатки… и рюкзаков. Да, еще ботинки. Нужны прочные походные ботинки. Надо помозговать…

Поразительно, какое пламя способна раздуть искорка надежды: огонь разгорается и в конце концов сжигает отчаяние. Был ли это корабль? Неизвестно. А если был, тогда что он делал — стартовал или совершал посадку? Неизвестно. Если стартовал, то мы с Заммисом пойдем в неверном направлении. Однако противоположное направление ведет в открытое море. Была не была. Весной мы отправимся в путь туда, за лес, посмотрим, что там делается.

Зима промчалась быстро; Заммис трудился над палаткой, а я заново изобретал сапожное ремесло. На змеиной коже я обвел углем контуры наших ступней и после кропотливых экспериментов установил, что если прокипятить змеиную кожу с похожими на сливу плодами, то она становится мягкой и чуть клейкой, как резина. Если уложить такую кожу в несколько слоев и хорошенько просушить под гнетом, то получалась прочная, упругая подошва. Наконец ботинки для Заммиса были готовы, и тут выяснилось, что надо начинать все сначала.

— Маловаты, дядя.

— То есть как маловаты?

— Жмут. — Заммис неопределенно ткнул себе под ноги. — У меня уже все пальцы скривились.

Присев на корточки, я ощупал сквозь ботинки ноги малыша.

— Ничего не понимаю. Ведь, с тех пор как я снял мерку, прошло дней двадцать, от силы двадцать пять. Ты уверен, что не шевелился, пока я обводил ступню углем?

— Не шевелился, — мотнул головой Заммис.

Я наморщил лоб, затем распрямился и скомандовал:

— Встань-ка, Заммис.

Драконианин встал, я подошел ближе и прикинул: макушка Заммиса доставала мне до середины груди. Еще каких-нибудь шесть-десять сантиметров, и он сравняется ростом с покойным Джерри.

— Снимай башмаки, Заммис. Я тебе сделаю другую пару, побольше размером. А ты уж старайся расти помедленнее.

Заммис раскинул палатку внутри пещеры, в палатке разложил пылающие угли, затем принялся натирать кожу жиром — для водонепроницаемости. Драконианин здорово тянулся вверх, и мне пришлось повременить с его обувкой: сошью, когда буду наконец твердо знать нужный размер. Я пытался экстраполировать, обмеряя каждые десять дней ступню Заммиса и мысленно продолжая кривую роста до самой весны. Получалось что-то немыслимое: по моим прикидкам, когда стает снег, ноги у малыша станут каждая с десантный транспорт. К весне Заммис достигнет полного роста. Старые летные сапоги Джерри развалились еще до рождения Заммиса, но «развалины» их я сохранил. Снял с подметок мерку и решил уповать на лучшее.

Я возился с новыми башмаками, а Заммис присматривал за обработкой палаточной кожи. Но вот драконианин перевел взгляд на меня.

— Дядя!

— Что?

— Бытие первично?

— Так утверждает Шизумаат, — ответил я, — у меня нет оснований сомневаться в его выводах.

— Но, дядя, откуда мы знаем, что бытие реально?

Я отложил заготовки, посмотрел на Заммиса и, сокрушенно хмыкнув, вернулся к шитью.

— Поверь мне на слово.

— Но, дядя, — недовольно возразил драконианин, — это ведь будет не знание, а вера.

Я вздохнул; мне припомнился второй курс в университете: компания сопливых лоботрясов в тесной дешевой квартирке экспериментирует со спиртным, успокоительными таблетками и философией. Заммису чуть побольше земного года, а он уже превращается в зануду интеллектуала.

— Чем же плоха вера?

У Заммиса вырвался сдавленный смешок.

— Да что ты, дядя! Вера?

— Иным она помогает в сей юдоли.

— Где?

Я почесал в затылке.

— В сей юдоли, то есть в жизни. Кажется, Шекспир.

— Этого в Талмане нет, — нахмурился Заммис.

— И неудивительно. Шекспир был человеком.

Заммис встал, подошел к очагу и уселся напротив меня.

— Он был философ, такой, как Мистан или Шизумаат?

— Отнюдь. Он писал пьесы — все равно что рассказы, только их надо разыгрывать.

Заммис потер подбородок.

— А ты помнишь что-нибудь из Шекспира?

Я поднял палец.

— «Быть иль не быть, вот в чем вопрос».

Драконианин отвалил челюсть, после чего кивнул.

— Да. Да! Быть иль не быть, вот уж действительно вопрос! — Заммис всплеснул руками. — Откуда мы знаем, что за пределами пещеры ярится ветер, если нас там нет и мы этого не видим? Бушует ли море, если нас нет на берегу и мы ничего этого не наблюдаем?

— Конечно, — уверенно сказал я.

— Но, дядя, откуда нам это известно?

Я покосился на драконианина.

— Заммис, ответь-ка мне на один вопросик. Истинно или ложно следующее суждение: «Все, что я сейчас говорю, неправда»?

Заммис похлопал веками.

— Если это неправда, значит, суждение истинно. Но… если оно истинно… суждение ложно, но… — Заммис опять моргнул, потом возобновил прерванное занятие — принялся втирать жир в палатку. — Мне надо подумать, дядя.

— Подумай, Заммис.

Он размышлял минут десять, затем проговорил:

— Суждение ложно.

Я улыбнулся:

— Но ведь суждение именно это и утверждает, а следовательно, оно истинно, однако… — Разгадки я ему не раскрыл. Ох, самодовольство, ты ввергаешь в соблазн даже праведников.

— Да нет же, дядя. Суждение в данном конкретном контексте бессмысленно.

Тут уж я пожал плечами.

— Понимаешь, дядя, это суждение исходит из предпосылки, будто существуют некие мерила истинности и ложности, самоценные и не зависящие от всех иных критериев. По-моему, в Талмане логика Луррвены высказывается по этому поводу однозначно, и если приравнять бессмысленность к ложности, то…

— Да, тут такое дело… — вздохнул я.

— Понимаешь, дядя, прежде всего надо условиться о том, в каком контексте твое суждение имеет смысл.

Я подался вперед, насупился, почесал в бороде.

— Понятно. А еще утверждают, что яйцеклетка курицу не учит.

Заммис как-то косо на меня посмотрел и уж совсем опешил, когда я повалился к себе на тюфяк, по-дурацки гогоча.

— Дядя, почему в роду Джерриба повторяются только пять имен? Ты ведь говорил, что в человеческих родословных чередуются множество имен.

Я кивнул.

— Пять имен рода Джерриба — это всего лишь символы, носители же должны украсить их деяниями. Важны деяния, а вовсе не имена.

— Гоциг приходится родителем Шигену, точно так же как Шиген приходится родителем мне.

— Конечно. Ты ведь это вызубрил наизусть.

Заммис сдвинул брови.

— Значит, когда я стану родителем, мне придется назвать своего маленького Тай?

— Да. А Тай назовет своего малыша Гаэзни. Чем ты здесь недоволен?

— Я бы хотел назвать своего ребенка Дэвидж, в твою честь.

Я улыбнулся.

— Имя Тай носили великие банкиры, коммерсанты, изобретатели и… впрочем, ты все это знаешь наизусть. А имя Дэвидж мало чем ознаменовано. Подумай, как много потеряет Тай, если ты не назовешь его Таем.

Заммис немного подумал и согласился.

— Дядя, как по-твоему, Гоциг еще жив?

— Насколько мне известно, жив.

— Какой он?

Я стал припоминать рассказы Джерри о его родителе Гоциге.

— Он преподавал музыку, он очень сильный. Джерри… Шиген говорил, что его родитель пальцами гнет железные брусья. Кроме того, Гоциг держится с большим достоинством. Думаю, в эту минуту Гоцигу очень грустно. Ведь он, наверное, считает, что род Джерриба угас.

Заммис помрачнел, его желтые бровки сошлись воедино.

— Дядя, нам во что бы то ни стало надо попасть на Драко. Мы должны сообщить Гоцигу, что род продолжается.

— Попадем и сообщим.

Истончался зимний лед, были готовы и башмаки, и палатка, и рюкзаки. Мы завершали отделку новых утепленных костюмов. Поскольку Джерри давал мне Талман лишь на время, ныне золотой кубик висел на шее у Заммиса. Драконианин то и дело вытряхивал из кубика крохотную золотистую книжицу и читал ее часами.

— Дядя!

— Что?

— Почему дракониане говорят и пишут на одном языке, а люди на другом?

Я рассмеялся.

— Заммис, люди говорят и пишут на множестве языков. Английский — лишь один из них.

— Как же люди разговаривают между собой?

— Не всегда они разговаривают, — уточнил я. — А уж если разговаривают, то прибегают к услугам переводчиков — людей, владеющих обоими языками.

— Мы с тобой владеем и английским, и драконианским; можно ли теперь считать нас переводчиками?

— Пожалуй, можно, только для этого надо сыскать такого человека и такого драконианина, которым захотелось бы побеседовать между собой. Помни, идет война.

— Как же прекратится война, если они не побеседуют?

— Надо полагать, рано или поздно побеседуют.

Заммис улыбнулся.

— Пожалуй, я не прочь бы стать переводчиком и посодействовать прекращению войны. — Драконианин отложил шитье и разлегся на своем новом тюфяке. — Дядя, а как по-твоему, за лесом мы кого-нибудь отыщем?

— Надеюсь.

— Если отыщем, полетишь со мной на Драко?

— Я ведь обещал твоему родителю, что полечу.

— Нет, я имею в виду — потом. После того как я произнесу свою родословную, что ты станешь делать?

— Не знаю. — Я задумчиво воззрился на огонь. — Война может долго еще мешать нам вернуться на планету Драко.

— А что потом?

— Скорее всего, опять военная служба.

Заммис приподнялся на локте.

— Опять станешь истребителем?

— Конечно. Это все, что я умею делать.

— И будешь убивать дракониан?

Тут уж я отложил шитье и пристально вгляделся в драконианина. С тех пор как мы с Джерри оттузили друг друга, многое изменилось — больше, чем я воображал. Я качнул головой.

— Нет. Наверное, я вообще не буду пилотом… военным. Может, подыщу работу в гражданской авиации. — Я пожал плечами. — А может, и выбирать-то не придется — начальство само за меня выберет.

Заммис сел и на какое-то время замер; потом встал, подошел к моему тюфяку и опустился рядом со мной на колени.

— Дядя, я не хочу с тобой расставаться.

— Не говори глупости. Ты попадешь к своим. Тебя будет окружать родня отец твоего родителя Гоциг, братья Шигена, их дети… ты меня напрочь позабудешь.

— И ты меня?

Я заглянул в желтые глаза и погладил Заммиса по щеке.

— Нет. Я тебя не забуду. Но только учти, Заммис: ты драконианин, а я человек, следовательно, мы с тобой в разных лагерях Вселенной.

Заммис снял мою руку со своей щеки, растопырил мои пять пальцев и принялся их разглядывать.

— Что бы ни случилось, дядя, я никогда тебя не забуду.

Лед растаял, и вот на промозглом ветру, в слякоти, согнувшись под тяжестью рюкзаков, мы с драконианином стояли возле могилы. Заммис сравнялся ростом со мною, а значит, вымахал чуть повыше Джерри. У меня с души свалился камень: сапоги пришлись впору. Заммис подтянул рюкзак поудобнее, отвернулся от могилы к морю. Глянув в том же направлении, я увидел, как накатывают и разбиваются о скалы буруны, потом перевел взгляд на драконианина.

— О чем задумался?

Заммис смотрел себе под ноги, затем поднял глаза на меня.

— Дядя, раньше я об этом как-то не думал, но… я буду тосковать по здешним местам.

— Вздор! По здешним? — Я со смехом хлопнул драконианина по плечу. — С какой стати тебе по ним тосковать?

Заммис опять вгляделся в морскую даль.

— Здесь я многое узнал. Здесь ты меня многому научил, дядя. Здесь я прожил всю свою жизнь.

— Только зарю жизни, Заммис. Вся жизнь у тебя впереди. — Я мотнул головой в сторону могилы. — Попрощайся.

Заммис повернулся к могиле, постоял перед нею, затем, опустившись на колени, принялся раскидывать камни надгробия. Через несколько минут обнажилась трехпалая рука скелета. Заммис расплакался.

— Прости меня, дядя, но я не мог иначе. До сих пор эта могила была для меня всего-навсего грудой камней. Теперь она нечто гораздо большее. Заммис уложил камни на место и встал.

Я жестом показал в сторону леса.

— Ступай вперед. Я тебя догоню.

— Есть, дядя.

Заммис зашагал к безлистым деревьям, я же устремил взгляд на могилу.

— Как тебе показался Заммис, Джерри? Он тебя перерос. Очевидно, змеятина ему на пользу. — Я присел на корточки у могилы, подобрал камешек и прибавил его к куче. — Значит, так. Одно из двух: либо мы попадем на Драко, либо погибнем при попытке к бегству. — Я встал и бросил взгляд на море. — Да, пожалуй, здесь я кое-чему научился. По-своему мне тоже будет недоставать здешних красот. — Я вновь повернулся к могиле и подтянул рюкзак повыше. — Эхдевва саахн, Джерриба Шиген. Пока, Джерри.

И пошел в лес — догонять Заммиса.

Для Заммиса следующие дни были полны чудес. Для меня же небо оставалось прежним, стыло-серым, а немногочисленные изменения во флоре и фауне не стоили доброго слова. Выйдя из леса, мы целый день одолевали пологий подъем и наконец очутились на широком просторе бесконечной равнины. Мы шли по колено в пурпурной траве, которая окрашивала нам башмаки. Ночи по-прежнему стояли чересчур холодные для переходов, и мы забирались на ночлег в палатку. Обработанная жиром палатка и костюмы вполне успешно защищали нас от чуть ли не беспрерывного дождя.

Мы находились в пути примерно две долгие файринские недели, когда увидели то, что ищем. Искомое взревело у нас над головой и скрылось за горизонтом, прежде чем мы успели хоть слово вымолвить. Я не сомневался, что замеченный нами летательный аппарат шел на посадку.

— Дядя! Нас увидели?

Я покачал головой.

— Нет. Вряд ли. Но они шли на посадку. Слышишь? Сядут где-то там, впереди.

— Дядя!

— Давай же ноги в руки! Чего тебе?

— Кто там на корабле — дракониане или же люди?

Я замер как вкопанный. Об этом я как-то не задумывался. Потом махнул рукой.

— Пошли. Это неважно. Так или иначе ты попадешь на Драко. Ты ведь не военнослужащий, значит, у нашей военщины не будет к тебе претензий, а если там дракониане, тогда тебе и вовсе карты в руки.

Мы продолжили свой поход.

— Но, дядя, если там дракониане, то что станется с тобой?

— Кто его знает. Наверно, в плен попаду. По утверждению дракониан, они соблюдают межпланетное соглашение о военнопленных, так что со мной ничего страшного не случится. — Держи карман шире, шепнул один участок моего мозга другому. Весь вопрос в том, что именно я предпочитаю: плен на Драко или же вечное прозябание на Файрине-4. Для себя я этот вопрос решил давным-давно. — Давай-ка прибавим шагу. Неизвестно ведь, долго ли туда добираться и сколько времени они пробудут там, где сели.

Ать-два, левой-правой. Если не считать немногочисленных кратких передышек, мы привалов не делали — даже с наступлением ночи. Согревала нас быстрая ходьба. Горизонт, естественно, не приближался. Чем больше мы к нему рвались, тем безнадежнее тупел мой рассудок. Наверное, миновало несколько суток, разум мой утратил всякую чувствительность, так же как и ступни, но вот сквозь пурпурную траву я провалился в какую-то яму. Мгновенно в глазах у меня потемнело, правую ногу пронзила боль. Я почувствовал, как накатывает забытье, и обрадовался его теплу, покою, миру.

— Дядя! Дядя! Очнись! Пожалуйста, очнись!

Кто-то похлопывал меня по щекам, но чувствовал я это как-то отстраненно. Нестерпимая боль молнией выжгла мозг, и я очнулся. Разрази меня гром, если нога не сломана. Посмотрев вверх, я увидел поросшие травой края ямы. Мягким местом я приютился в какой-то лужице. Заммис сидел рядом на корточках.

— Что стряслось?

Заммис махнул рукой куда-то вверх.

— Эту яму прикрывала лишь тоненькая корочка глины да растительности. Должно быть, почву вымыло водой. Ты не расшибся?

— Ногу повредил. Кажется, сломал. — Я прислонился к глинистой стенке ямы. — Заммис, придется тебе продолжить путь в одиночку.

— Да не брошу я тебя, дядя!

— Слушай, если ты кого-нибудь найдешь, то отправишь ко мне на помощь.

— А вдруг здесь уровень воды поднимется? — Заммис ощупывал мою ногу до тех пор, пока я не скривился от боли. — Надо тебя отсюда вытащить. Чем лечить твою ногу?

Ребенок был прав. Стать утопленником в мои планы не входило.

— Нужен твердый материал. Ногу полагается прибинтовать к чему-нибудь твердому, чтобы кость не смещалась.

Заммис снял с плеч рюкзак, опустился коленями в грязь и воду, порылся сперва в рюкзаке, затем в скатанной палатке. Наложил мне на ногу шину из палаточных колышков и перебинтовал змеиными шкурками, отодранными все от той же палатки. Затем, опять-таки из змеиных шкур, Заммис соорудил две петли, по одной для каждой ноги, и затянул эти петли у меня на ногах, а затем придал мне сидячее положение и закинул петли другим концом себе на плечи. Как только Заммис встал, я тут же потерял сознание.

Наверху, под сенью того немногого, что осталось от палатки, меня тряс за плечи Заммис.

— Дядя! Дядя!

— Да? — прошептал я.

— Дядя, я готов отправиться в путь. — Он ткнул куда-то мне под бок. Вот еда, а если пойдет дождь, натяни палатку на лицо. Я буду помечать дорогу, чтобы не заблудиться на обратном пути.

Я кивнул.

— Береги себя.

— Дядя, давай я тебя понесу! — в отчаянии воскликнул Заммис. — Не надо разлучаться.

Я бессильно уронил голову.

— Дай мне в себя прийти, малыш. Я не вынесу дороги. Разыщи кого угодно и приведи сюда. — У меня сжалось сердце и на лбу выступил холодный пот. Ну, ступай.

Заммис схватил брошенный рюкзак и поднялся на ноги. Взвалив рюкзак на плечи, он повернулся кругом и побежал в том направлении, куда скрылся летательный аппарат. Я смотрел Заммису вслед, покуда мог видеть. Потом, запрокинув голову, вгляделся в облака. Ты меня чуть-чуть не доконал, кизлодда поганый, сукин ты сын, но ведь ты же не рассчитывал на драконианина… ты забыл, нас ведь двое… Я то и дело впадал в забытье, затем вдруг ощутил у себя на лице дождевые капли и прикрыл голову. Спустя несколько секунд я вновь потерял сознание.

— Дэвидж? Лейтенант Дэвидж?

Открыв глаза, я увидел перед собой зрелище, которого был лишен в течение четырех лет по земному счету: человеческое лицо.

— Кто вы такой?

На лице — юном, удлиненном, увенчанном ежиком светлых волос расплылась улыбка.

— Капитан медицинской службы Стирмен. Как вы себя чувствуете?

Обдумав вопрос, я в свою очередь улыбнулся.

— А так, словно загрузился сильнодействующим наркотиком.

— И это чистая правда. Когда вас подобрали картографы, вы были в довольно-таки тяжелом состоянии.

— Картографы?

— Ах да, вы же ничего не знаете. Правительства Земли и Драко создали объединенную комиссию, которая будет руководить колонизацией новых планет. Война кончилась.

— Кончилась?

— Да.

У меня гора с плеч свалилась.

— Где же Заммис?

— Кто-кто?

— Джерриба Заммис, тот драконианин, с которым я вместе шел.

Медик пожал плечами.

— Об этом я ничего не знаю, но, надо полагать, о нем позаботятся его дракошки.

Дракошки. Было время, я и сам употреблял это уничижительное словечко. Теперь же, в устах Стирмена, оно показалось мне чужим и мерзким.

— Заммис никакой не дракошка. Он драконианин.

Медик сдвинул было брови, но спорить не стал.

— Конечно. Как скажете. Главное — отдыхайте хорошенько, я вас еще проведаю через несколько часов.

— Можно мне повидаться с Заммисом?

— Ну что вы! — улыбнулся медик. — Вы находитесь на борту звездолета на пути к Дельфам, где размещена база землян. А ваш… драконианин, скорее всего, летит на Драко.

С этими словами он кивнул мне, повернулся на каблуках и ушел. До чего же мне стало одиноко! Я огляделся и понял, что лежу в палате судового лазарета. Койки по обе стороны от меня были заняты. Тот, кто лежал справа, покачал головой и вновь погрузился в чтение какого-то журнала. Тот, что слева, со злостью буркнул:

— Ох уж эти мне дракоманы!

И повернулся на левый бок, спиной ко мне.

Вновь среди людей — и более одинок, чем когда-либо. Миснуурам ва сиддеф, как высказался Мистан в Талмане, из хладнокровной глуби восьми веков. Одиночество — это мысль, его причиняет не кто-то кому-то, а причиняет некто сам себе. В тот раз Джерри покачал головой и, подыскивая слова, поднял кверху желтый палец. «Дэвидж… для меня одиночество неудобство, мелочь, которой по возможности надо избегать, но не следует бояться. А вот в твоем представлении, как я понял, лучше принять смерть, чем очутиться наедине с самим собой».

Миснуурам йаа ва нос миснуурам ван дунос. О вы, те, кто одиноки наедине с собой: вовеки пребудете вы одинокими средь себе подобных. Тоже Мистан. На первый взгляд суждение само себе противоречит, однако испытание в условиях реальной действительности доказывает его истинность. Я был чужаком среди своих, оттого что не разделял их ненависти, а моя любовь казалась им странной, немыслимой, извращенной. «Ладит с чужими мыслями лишь тот разум, что мирно уживается сам с собой». Все тот же Мистан.

По пути к базе на Дельфах, включая срок пребывания на больничной койке, а затем в волоките увольнения с действительной службы я бессчетное число раз порывался залезть к себе за пазуху и извлечь оттуда Талман, но он давно уж не висел там на цепочке. Что сталось с Заммисом? Экспедиционным войскам не было до этого дела, а драконианские власти на мой запрос не ответили: меня, мол, это не касается.

Бывшие космолетчики обивали пороги на биржах труда, на частных же предприятиях вакансии отсутствовали, особенно для летчика, который не летал четыре года, прихрамывает, да к тому же дракоман. «Дракоман» как уничижительное слово впитало в себя несколько исторических терминов: квислинг, еретик, негролюб, — все слилось в трех слогах.

Денежного содержания за все эти годы у меня скопилось сорок восемь тысяч кредитов, так что деньги не были проблемой. Проблема заключалась в том, куда деваться. Послонявшись по дельфийской базе, я первым же кораблем вернулся на Землю и для начала несколько месяцев проработал в мелком издательстве, переводя рукописи на драконианский язык. Судя по всему, дракониан сильно тянуло на вестерны:

«— Руки вверх, наагузаат!

— Ну гепх, крючкотвор.

Бах, бах! Вспышки выстрелов, и кизлодда шаддсаат свалил фессу.»

Я уволился.

Наконец-то я позвонил родителям.

— Почему ты так долго не звонил, Уилли? Мы ужасно переволновались…

— Мне тут надо было кое-что уладить, папа… Да нет, вообще-то…

— Ну что ж, мы понимаем, сынок… ты столько пережил…

— Папа, мне бы хотелось побыть дома…

Еще прежде, чем выложить кругленькую сумму наличными за подержанный электромобиль фирмы «Дирмен», я понял, что, отправляясь к родителям, совершаю ошибку. Мне до чертиков нужен был дом, тепло и уют домашнего очага, однако дом родителей, который я покинул восемнадцатилетним юношей, не даст мне ни того ни другого. И все-таки я туда поехал, поскольку больше деваться было некуда.

Один-одинешенек мчался я в темноте, предпочитая старые шоссе; тишину нарушал только гул дирменовского мотора. Ясная декабрьская полночь, сквозь прозрачный откидной верх машины виднелись звезды. В памяти всплыла планета Файрин-4, ее нескончаемые ветры и бушующий океан. Я съехал на обочину и погасил фары. За несколько минут глаза привыкли к темноте, я вышел из машины и захлопнул дверцу. Небо над Канзасом бездонное, но звезды казались до того близкими, что впору было их рукой коснуться. Под ногами похрустывал снежок, когда я поднял глаза кверху, пытаясь отыскать Файрин среди тысяч видимых нами звезд.

Файрин находится в созвездии Пегаса, однако глаза у меня не наловчились выделять крылатого конька в россыпи звезд. Я зябко поежился и решил вернуться в машину. Уже дотронувшись до дверной ручки, я заметил на севере, у самого горизонта, знакомое созвездие — Дракон. Обвив хвостом Малую Медведицу, повис он в небе головой вниз. Эльтанин, нос дракона, родная звезда дракониан. Вторая ее планета, Драко, — родина Джерри и обиталище Заммиса.

Меня ослепили фары приближающейся машины; она притормозила, и я обернулся. Водитель опустил окошко и спросил из тьмы:

— Помощь нужна?

— Нет, спасибо. — Я покачал головой и поднял руку к небу. — Просто смотрю на звезды.

— Прекрасная ночь, правда?

— Совершенно верно.

— Вы уверены, что обойдетесь без помощи?

Я качнул головой.

— Спасибо… Хотя постойте. Где здесь ближайший гражданский космопорт?

— В Салине, отсюда примерно час езды.

— Еще раз спасибо.

Водитель помахал мне, и другая машина отъехала. Еще раз поглядев на Эльтанин, я сел за руль.

Через полгода я стоял у старинных каменных ворот и удивлялся, кой черт занес меня в такую даль. По пути к Драко, не видя на последнем перегоне никого, кроме дракониан, я убедился в справедливости слов Намваака: зачастую мир есть просто-напросто необъявленная война. Формально официальные договоренности гарантировали мне право посещения планеты; на деле же все оказалось не так просто: задолго до того, как человечество вступило в космическую эру, драконианские бюрократы и их приспешники довели канитель и волокиту до виртуозности. Пришлось угрожать и выслушивать угрозы, совать взятки, целыми днями заполнять бланки, снова и снова проходить медицинский и таможенный контроль, объяснять причины поездки, опять заполнять бланки, исправлять и переписывать уже заполненные, вновь совать взятки и ждать, ждать, ждать…

На звездолете я старался отсиживаться в каюте, но, поскольку стюарды-дракониане наотрез отказались меня обслуживать, к столу я волей-неволей выходил в кают-компанию. Сидел там в полнейшем одиночестве и выслушивал реплики по своему адресу. Я избрал линию наименьшего сопротивления — счел за благо прикинуться, будто ни слова не понимаю. Ведь среди Джерриных соотечественников широко распространен предрассудок, будто людям не дано овладеть драконианским языком.

— Почему нас заставляют питаться в одном помещении с иркмаанской мразью?

— До чего же безобразны пятна на бледной коже… да еще поверх всего зловонная грива. Фу! Ну и несет же от него!

Я скрипнул зубами, но продолжал сидеть, не поднимая глаз от тарелки.

— Издевательство над Талманом, да и только; кувырком пошли законы Вселенной, если на свет родилось такое чудище.

Тут я в упор посмотрел на трех дракониан, сидевших за столиком по другую сторону прохода, и ответил по-дракониански:

— В деревне у вас нерегулярно скармливают киззам противозачаточные таблетки, иначе ты бы вовсе не появился на свет, — и вновь занялся своей порцией, а тем временем двое дракониан с трудом удерживали нарывавшегося на драку третьего.

Разыскать на планете Драко поместье рода Джерриба не составляло труда. Проблема заключалась в том, как туда проникнуть. Участок был обнесен высоченной каменной стеной, сквозь ворота виднелся внушительный каменный особняк, который столько раз описывал мне Джерри. Привратнику я заявил, что хотел бы повидаться с Джеррибой Заммисом. Он вытаращил глаза, потом юркнул в нишу рядышком с воротами. Немного погодя из особняка вышел другой драконианин и быстро зашагал к воротам напрямик через широкий газон. Драконианин на ходу кивнул привратнику, затем остановился передо мною. Ну прямо вылитый Джерри.

— Это вы тот иркмаан, что желал видеть Джеррибу Заммиса?

Я кивнул.

— Заммис вам обо мне, наверное, все уши прожужжал. Я Уиллис Дэвидж.

Драконианин смотрел на меня испытующе.

— Я Эстон Нев, единоутробный брат Джеррибы Шигена. Вас хочет видеть мой родитель, Джерриба Гоциг.

Драконианин круто повернулся и зашагал назад, к особняку. Я двинулся следом, ног под собой не чуя при мысли о том, что с минуты на минуту опять увижу Заммиса. На окружающую обстановку я почти не обращал внимания, но вот меня провели в просторный зал со сводчатым каменным потолком. Джерри уверял, будто этому дому четыре тысячи лет. Сейчас я ему поверил. При моем появлении встал и устремился мне навстречу еще один драконианин. Этот был стар, но я-то знал, кто он такой.

— Вы Гоциг, родитель Шигена.

В меня пристально вглядывались желтые глаза.

— Кто ты такой, иркмаан? — Он вытянул морщинистую трехпалую руку. Что тебе известно о Джеррибе Заммисе? И почему ты изъясняешься на языке дракониан в стиле и манере моего дитяти Шигена? Зачем ты явился?

— Я говорю в такой манере оттого, что так учил меня говорить Джерриба Шиген.

Старый драконианин склонил голову набок и прищурил желтые глаза.

— Ты знал мое дитя? Откуда?

— Разве картографы ничего вам не сообщили?

— Меня уведомили, что мой первенец Шиген погиб в бою над Файрином-4. Случилось это более шести лет назад по нашему летоисчислению. Что ты лукавишь, иркмаан?

Я перевел взгляд с Гоцига на Нева. Молодой драконианин разглядывал меня все так же подозрительно. Я снова повернулся к Гоцигу.

— Шиген не погиб в бою. Мы с ним оба совершили вынужденную посадку на Файрине-4 и прожили там целый год. Шиген умер родами, производя на свет Джеррибу Заммиса. Еще через год нас подобрала совместная картографическая комиссия и…

— Довольно! Хватит с меня, иркмаан! Чего ты домогаешься? Денег? Или чтоб я пустил в ход свое влияние, добился для тебя торговых концессий? Чего именно?

Я нахмурился.

— Где Заммис?

На глазах старого драконианина выступили злые слезы.

— Никаких Заммисов не существует в природе, иркмаан! Со смертью Шигена прервался род Джерриба!

У меня прямо глаза на лоб полезли, я мотнул головой.

— Неправда. Я-то знаю. Я сам пестовал Заммиса… да неужто комиссия ни словечком не обмолвилась?

— Приступай к сути своего дела, иркмаан. Я не намерен терять с тобой целый день.

Я внимательно посмотрел на Гоцига. Старый драконианин ничегошеньки не услышал от комиссии. Заммис попал к драконианским властям… и как в воду канул. Гоцигу ничего не сообщили. Почему?

— Я жил вместе с Шигеном, Гоциг. Тогда-то и выучил ваш язык. Когда Шиген умер, рождая Заммиса, я…

— Иркмаан, если ты не намерен переходить к делу, то я прикажу Неву вышвырнуть тебя вон. Шиген погиб в бою за Файрин-4. Наш астрофлот уведомил меня спустя всего несколько дней после его гибели.

Я кивнул.

— Тогда, Гоциг, объясни-ка: откуда я знаю наизусть родословную Джерриба? Хочешь, я тебе ее перескажу?

— Ты утверждаешь, будто выучил родословную Джерриба? — фыркнул Гоциг.

— Да.

— Так перескажи. — Гоциг сделал приглашающий жест.

Я набрал побольше воздуху и начал. К тому времени как я дошел до сто семьдесят третьего поколения, на каменный пол рядом с коленопреклоненным Невом опустился и его отец Гоциг. Дракониане простояли на коленях все три часа, покуда длился рассказ. Когда я закончил, Гоциг склонил голову и прослезился.

— Да, иркмаан, да. Я верю, ты знал Шигена. Да. — Старый драконианин заглянул мне в лицо, глаза его засветились надеждой. — И ты утверждаешь, что Шиген продолжил род — что Заммис появился на свет?

Я кивнул.

— Непонятно, с какой стати комиссия решила скрыть это от вас.

Гоциг поднялся на ноги и нахмурился.

— Мы выясним, иркмаан… Как тебя зовут?

— Дэвидж. Уиллис Дэвидж.

— Мы все выясним, Дэвидж.

Гоциг поселил меня в своем доме, что пришлось как нельзя более кстати, поскольку деньги у меня были уже на исходе — оставалась тысяча с небольшим кредитов. Наведя огромное количество справок, Гоциг отправил нас с Невом в Центральную Палату, в столицу Драко — Сендиеву. Оказывается, род Джерриба пользовался немалым влиянием, и волокита для нас была сведена к минимуму. В конце концов мы попали к представителю совместной комиссии драконианину, некоему Джоздну Фрулу. Прочитав письмо, которое передал со мной Гоциг, драконианин помрачнел.

— Откуда у тебя это письмо, иркмаан?

— По-моему, там есть подпись.

Драконианин посмотрел на письмо, потом опять на меня.

— На планете Драко род Джерриба один из наиболее почитаемых. Ты утверждаешь, будто получил это письмо от Джеррибы Гоцига?

— Я почти уверен, что произнес все это — по крайней мере губами и языком я шевелил…

Тут вмешался Нев:

— Вы располагаете сведениями и документами картографов, побывавших на Файрине-4. Нам бы хотелось выяснить судьбу Джеррибы Заммиса.

Джоздн Фрул еще раз сердито глянул в письмо.

— Эстон Нев, вы являетесь основателем рода, если мне не изменяет память?

— Совершенно верно.

— Что же вы, хотите опозорить свой род? Почему я вижу вас в обществе иркмаана?

Нев вздернул верхнюю губу и скрестил руки на груди.

— Джоздн Фрул, если вы желаете в обозримом будущем свободно разгуливать по планете, то ради своего же блага прекратите болтать языком и немедленно приступайте к розыску Джеррибы Заммиса.

Джоздн Фрул опустил голову, осмотрел собственные ногти, затем поднял глаза на Нева.

— Хорошо, Эстон Нев. Ты грозишь мне неприятностями, требуя выложить всю правду. Думаю, правда покажется тебе куда большей неприятностью. Нацарапав что-то на листочке бумаги, драконианин подал его Неву. — По этому адресу ты найдешь Джеррибу Заммиса и проклянешь тот день, когда узнал его адрес.

В колонию для умственно отсталых мы вошли с тяжелым чувством. Повсюду вокруг дракониане; кто таращится перед собой пустыми глазами, кто орет во всю глотку, кто пускает пену изо рта — словом, все ведут себя как низкоорганизованные существа. Уже после нашего приезда сюда к нам присоединился Гоциг. Директор колонии при виде меня сдвинул брови, а Гоцига удостоил покачиванием головы.

— Поверни назад, покуда есть еще возможность, Джерриба Гоциг. За стенами этого зала нет ничего, кроме боли и горя.

Гоциг сгреб директора за лацканы халата.

— Слушай меня, ты, червь: если в этих стенах находится Джерриба Заммис, подать сюда моего внука! Иначе на твою якобы высокоученую голову обрушится все могущество рода Джерриба!

Директор вскинул голову, пошевелил губами, потом все же кивнул.

— Хорошо. Хорошо же, напыщенный ты каззмидф! Мы пытались уберечь репутацию рода Джерриба. Пытались! Теперь пеняй на себя. — Директор поджал губы. — Да, мешок ты денежный, картинка из журнала мод, теперь пеняй на себя. — Нацарапав что-то на клочке бумаги, директор вручил клочок Неву. Этой запиской я собственноручно подписал себе позорное увольнение, но берите! Да-да, берите! Полюбуйтесь на существо, именуемое Джеррибой Заммисом! Глядите и рыдайте!

В окружении деревьев и травы на каменной скамье, уткнув взгляд в землю, сидел Джерриба Заммис. Глаза его ни разу не моргнули, руки ни разу не шевельнулись. Гоциг хмуро покосился на меня, но сейчас я не мог щадить Шигенова родителя. Я подошел к Заммису.

— Заммис, ты меня узнаешь?

Драконианин вернулся мыслями из каких-то запутанных лабиринтов и устремил на меня желтые глаза. Никаких признаков интереса.

— А кто ты такой?

Я примостился рядом, взял его за плечи и встряхнул.

— Да ну тебя, Заммис, неужто ты меня забыл? Я ведь твой дядя. Помнишь? Дядя Дэвидж.

Покачиваясь на скамье, драконианин мотнул головой. Поднял руку и махнул санитару.

— Я хочу к себе. Отведи меня, пожалуйста, в палату.

Я встал и ухватил Заммиса за отворот больничного халата.

— Заммис, ведь это же я!

На меня уставились желтые глаза, тупые и безжизненные. Санитар положил руку мне на плечо.

— Отпусти, иркмаан.

— Заммис! — Я повернулся к Неву и Гоцигу. — Да скажите же хоть что-нибудь!

Драконианин-санитар вытащил из кармана какую-то жратву и многообещающе подкинул на ладони.

— Отпусти его, иркмаан.

— Объясните, что это означает, — потребовал Гоциг.

Санитар обвел взглядом всех поочередно: Гоцига, Нева, меня и Заммиса.

— Этот… это существо… проповедовало любовь — представляете, любовь — к людям! Это вам не пустячная странность, Джерриба Гоциг, а вопиющее извращение. Правительство всячески ограждает вас от скандала. Неужели вам хочется вовлечь род Джерриба в такую неприглядную историю?

Я посмотрел на Заммиса.

— Что здесь вытворяют с Заммисом, кизлодда, сукин ты сын?! Чем его оглушили? Шокотерапией? Нейролептиками? Пытаетесь сгноить ему рассудок?

С насмешливой улыбкой санитар покачал головой.

— Тебе, иркмаан, не понять. Не видать ему счастья, пока он иркмаан вул — человеколюб. Мы делаем все возможное, чтобы этот наш больной мог нормально функционировать в обществе планеты Драко. По-твоему, это дурно?

Я взглянул на Заммиса и покачал головой. Слишком ярко помнилось мне, как обходились со мной собратья-люди.

— Нет. Я не считаю, что это дурно… Я просто не знаю.

Санитар обратился к Гоцигу:

— Прошу вас, поймите, Джерриба Гоциг. Не могли мы подвергать такому позору род Джерриба. Ваш внук почти здоров и вскоре начнет проходить курс реабилитации. Годика через два вы получите внука, достойного продолжить род Джерриба. Разве это дурно?

Гоциг только головой покачал. Я присел на корточки перед Заммисом и обеими руками сжал его руку.

— Заммис!

Заммис глянул вниз, шевельнул другой рукой, схватил мою ладонь и растопырил на ней пальцы. Перебрав их по одному, Заммис посмотрел мне в глаза и вновь оглядел мою ладонь.

— Да… — Заммис вновь пересчитал пальцы. — Один, два, три, четыре, пять! — Заммис заглянул мне в глаза. — Четыре, пять!

— Да. Да, — кивнул я.

Заммис подтянул к себе мою ладонь и прижался к ней щекой.

— Дядя… Дядя. Я же говорил, что никогда тебя не забуду.

Я не считал, сколько лет с тех пор минуло. У меня вновь отросла борода; одетый в змеиные шкуры, я стоял на коленях у могилы моего друга Джеррибы Шигена. Рядом находилась четырехлетней давности могила Гоцига. Я поправил камень-другой, прибавил к ним несколько новых. Поплотнее запахнув змеиные кожи, чтобы защититься от ветра, я сел возле могилы и стал смотреть в море. Под иссера-черным покровом туч по-прежнему накатывали буруны. Скоро все затянется льдом. Я покивал головой, оглядел свои испещренные шрамами морщинистые руки, перевел взгляд на могилу.

Не усидел я с ними в поселке, Джерри. Пойми меня правильно: там хорошо. Лучше некуда. Но я все выглядывал в окошко, видел океан и невольно вспоминал нашу пещеру. В каком-то смысле я здесь один. Но это к лучшему. Я знаю, что я такое и кто я такой, Джерри, а ведь это главное, верно?

Послышался шорох. Я нагнулся, уперся руками в одряхлевшие колени и кое-как поднялся на ноги. Со стороны поселка приближался драконианин с младенцем на руках.

Я почесал бороду.

— Ага, Тай, значит, это твой первенец?

Драконианин кивнул.

— Мне будет приятно, дядя, если ты его обучишь всему, что надо знать: родословной, Талману, а главное — жизни на Файрине-4, на нашей планете, которая теперь зовется — Дружба.

Я принял драгоценный сверток из рук в руки. Пухленькие трехпалые лапки, помахав в воздухе, вцепились мне в одежду.

— Да, Тай, этот бесспорно Джерриба. — Я встретился взглядом с Таем. — А как поживает твой родитель Заммис?

— Хорошо, насколько это мыслимо в его возрасте. — Тай пожал плечами. Мой родитель шлет тебе наилучшие пожелания.

Я кивнул.

— Я ему тоже. Тай. Заммису не мешало бы выбраться из этой капсулы с кондиционированием воздуха и вернуться на жительство в пещеру. Здешний воздух пойдет ему на пользу.

Тай с усмешкой кивнул.

— Я ему передам, дядя.

— Посмотри-ка на меня! — Я ткнул себя пальцем в грудь. — Ты когда-нибудь видел меня больным?

— Нет, дядя.

— Скажи Заммису, пусть гонит врача в тычки и возвращается в пещеру, понял?

— Да, дядя. — Тай улыбнулся. — Не нужно ли тебе чего-нибудь?

Почесав в затылке, я кивнул.

— Туалетной бумаги. Парочку рулонов. Ну, может быть, бутылку-другую виски… нет, обойдусь без виски. Пусть сперва Гаэзни исполнится год от роду. Только туалетную бумагу.

Тай поклонился.

— Слушаюсь, дядя, и пусть многие утра увидят тебя здоровым.

Я нетерпеливо отмахнулся.

— Увидят, увидят. Не забудь, главное, про туалетную бумагу.

Тай опять поклонился.

— Не забуду, дядя.

Круто повернувшись, Тай двинулся лесом обратно в колонию. В свое время Гоциг, вложив в это дело немалые средства, переселил весь свой род, да и близкие роды, на Файрин-4. Примерно годик я прожил с ними со всеми, но после опять уединился в пещере. Собирал дровишки, коптил змеятину и выдержал зиму. На пещерное воспитание Заммис отдал мне маленького Тая, а теперь поручил мне Гаэзни. Я подмигнул младенцу.

— Твое дитя назовут Гоцигом, а там уж… — Запрокинув голову к небу, я почувствовал, как на лице сохнут слезы… — А там уж дитя Гоцига назовут Шигеном.

Кивнув, я направился к расселине, которая ведет к входу в пещеру.

Фредерик Браун Купол

Кайл Брейден удобно расположился в кресле, не сводя глаз с рубильника на противоположной стене. Готов ли он пойти на риск и повернуть его? Миллион, наверное, даже миллиард раз задавал он себе этот вопрос за последние тридцать лет. Да, сегодня в полдень будет ровно тридцать лет.

Поворот рубильника скорее всего приведет к смерти. Только неизвестно к какой. Ясно лишь, что не от атомной бомбы — все бомбы наверняка использовали много лет назад. Их было достаточно, чтобы полностью уничтожить цивилизацию. И даже больше чем достаточно. А по его подсчетам выходило, что человек сможет взяться за создание новой цивилизации примерно через сто лет. Человек или то, что после него останется.

Но что все-таки сейчас там, по ту сторону куполообразного силового поля, которое до сих пор защищает его от страшной действительности? Люди, живущие, как звери? Или человечество, истребив себя, оставило Землю другим, менее жестоким существам?

Вот бы убрать купол на время, а потом восстановить… Он давно бы на это решился. Еще десять — пятнадцать лет назад. Но чтобы создать силовое поле, нужно очень много энергии, куда больше, чем для сохранения уже созданного. Когда он впервые включил аппаратуру, энергии на Земле было еще в достатке.

Естественно, едва возникнув, силовое поле оборвало все связи с внешним миром, но внутренних источников энергии хватало и на личные нужды Брейдена, и на поддержание поля.

Да, решил он внезапно и окончательно, он повернет переключатель сегодня, через несколько часов, когда исполнится ровно тридцать лет. Тридцать лет — что ж, в одиночестве он прожил достаточно долго.

А ведь он вовсе не хотел оставаться один. Если б Мира не покинула его тогда… Теперь поздно думать об этом, но в который уже раз нахлынули воспоминания. Как она была наивна, желая разделить судьбу человечества, зачем бросилась помогать тем, кто не нуждался более ни в какой помощи? А ведь она любила его. Если б не это ее донкихотство, они бы поженились. Но он тогда выложил все начистоту и отпугнул ее. А как все могло быть чудесно, останься она с ним!

Он не сумел убедить Миру отчасти потому, что события развернулись неожиданно быстро. В то утро, выключив радио, он понял: в их распоряжении всего несколько часов. Нажал кнопку звонка и вызвал Миру, та вошла, как всегда красивая и спокойная. Можно было подумать, что она никогда не слушает по радио последние известия, не читает газет и вообще не знает, что происходит вокруг.

— Садись, дорогая, — предложил он ей.

Она широко раскрыла глаза, удивленная внезапной фамильярностью шефа, однако с присущей ей грацией села в кресло — как всегда, когда писала под диктовку. Достала ручку и приготовилась записывать.

— Мира, — сказал он. — Я вызвал тебя по личному делу. Очень личному. Я хочу предложить тебе стать моей женой.

Этого она никак не ожидала.

— Вы шутите, доктор Брейден!

— Нисколько, Мира. Знаю, я немного старше тебя, но, надеюсь, ты не считаешь меня стариком. Мне тридцать семь лет, хотя от постоянного переутомления я, возможно, и выгляжу старше. Тебе ведь двадцать семь?

— На той неделе исполнилось двадцать восемь. Но возраст ни при чем. Разница не имеет значения. Если я скажу: «Все это так неожиданно», мои слова прозвучат банально, но я и вправду не ожидала. Вы ведь даже, — она лукаво улыбнулась, — не пробовали ухаживать за мной. И пожалуй, вы мой первый шеф, который этого не делал.

Брейден тоже улыбнулся:

— Увы, не знал, что ты этого ждешь. Но шутки в сторону, Мира, я говорю серьезно. Ты согласна выйти за меня замуж?

Она в задумчивости смотрела на него.

— Не знаю. Самое удивительное, что я вас, наверное, немножечко люблю. Не знаю — почему. Вы всегда держались строго и официально, были целиком поглощены работой. Даже ни разу не пытались поцеловать меня или сказать комплимент. И все же… не нравится мне эта внезапность и… деловитость вашего предложения. Возможно, в другой раз, при других обстоятельствах, мы к этому вернемся. А пока… может, как-нибудь при случае вы мне скажете, что любите меня. Это бы помогло.

— Я люблю тебя, Мира. Прости меня. Но ты ведь не против? Ты не отказываешься стать моей женой?

Она медленно покачала головой. Казалось, глаза ее стали еще красивее.

— В таком случае позволь я объясню, почему делаю предложение так поздно и так неожиданно. Во-первых, я работал как сумасшедший… Тебе известно над чем?

— Кажется, над чем-то связанным с обороной. Над каким-то устройством. И, если не ошибаюсь, вы делали эту работу на свой страх и риск, без поддержки правительства.

— Верно, — кивнул Брейден. — Наши умники генералы не хотели верить в мою теорию. Впрочем, большинство коллег-физиков не соглашались со мной. К счастью, у меня были сбережения, деньги за первые патенты, их-то я и пустил на исследования в области электроники. В последнее время я занимался системой защиты от атомной и водородной бомб. От всего, что может превратить нашу планету в огромный факел. Я работал над созданием абсолютно непроницаемого сферического силового поля.

— И вы…

— Да, мне это удалось. Я могу прямо сейчас создать его вокруг этого дома, и оно будет существовать, сколько я захочу. И внутрь ничто не проникнет. Мало того, в этом здании я собрал огромное количество запасов… Самых разных запасов. Даже химикалии и семена. Здесь всего столько, что двум людям вполне хватит… на всю жизнь.

— Но вы ведь сообщите об этом правительству, правда? Раз речь идет о защите от водородной бомбы…

Брейден нахмурился.

— Да, это действительно защита от водородной бомбы, но, к сожалению, мое изобретение не имеет никакой, или почти никакой, ценности с точки зрения обороны. В этом смысле генералы оказались правы. Количество энергии, необходимое для создания такого силового поля, растет в кубе с увеличением параметров самого поля. Сферическое поле вокруг этого дома имело бы восемьдесят футов в диаметре. Чтобы создать его, потребуется приток энергии, который, вероятно, сожжет всю осветительную систему Кливленда. Чтобы получить такой купол над маленькой деревушкой, над одной военной базой, нужно больше энергии, чем вся страна потребляет за несколько недель. И еще: защитное поле полностью исключает контакт с внешним миром. Выпустить кого-то из-под купола, так же как и впустить внутрь, нельзя — для этого нужно каждый раз снимать поле и создавать его вновь, а значит, снова потреблять безмерное количество энергии. Правительство может извлечь пользу из моего изобретения лишь тем способом, каким я думаю воспользоваться сам. То есть спасти жизнь кому-то одному, максимум двум… Дать им возможность пережить страшную бойню и одичание, которое за ней наступит. Впрочем, предпринимать что-либо за пределами этого здания сейчас уже поздно.

— Почему?

— Просто нет времени на создание второго такого устройства. Дорогая, началась война…

Ее лицо побелело. Резко вскочив с кресла, ничего вокруг не видя, она бросилась к двери.

— Мира! — крикнул Брейден и рванулся было за ней. Но в дверях она обернулась и жестом остановила его. Ее лицо, ее голос были абсолютно спокойны.

— Я должна идти, доктор. Я закончила курсы подготовки медсестер и буду там нужна.

— Да ты подумай, что там произойдет! Люди превратятся в животных. Будут умирать в муках. Я так тебя люблю, я не могу допустить, чтобы ты испытала этот ужас. Умоляю, Мира, останься!

Он был изумлен, когда она усмехнулась в ответ.

— Прощайте, доктор Брейден. Я, пожалуй, предпочту умереть вместе с остальными животными. Может быть, это глупо, но уж такая я есть.

Дверь за ней закрылась. Он видел в окно, как она спустилась с крыльца и побежала по узкой улочке.

Над крышами гудели реактивные самолеты. Наверное, еще свои. А может, и противника. Что, если именно Кливленд — один из объектов нападения? Вдруг противник каким-то образом узнал о его работе и решил уничтожить Кливленд в первую очередь? Брейден подбежал к переключателю и повернул его.

В двадцати футах от окна возникла серая пустота. Все внешние звуки смолкли. Брейден вышел из дома, чтобы внимательнее присмотреться к видимой половине. Серое полушарие, высота — сорок футов, диаметр — восемьдесят, как раз достаточно, чтобы укрыть одноэтажное здание, которое было его домом и лабораторией. Он знал, что поле уходит еще на сорок футов в глубь земли, образуя, следовательно, полный шар. Ничье вмешательство не угрожает ему сверху, ни один червь не вгрызется в него снизу.

И действительно, ничто не проникло внутрь за эти тридцать лет.

В сущности эти годы оказались не такими уж страшными. С ним были его книги, любимые он перечитывал так часто, что знал их почти на память. Он по-прежнему занимался экспериментаторской работой, и, хотя за последние семь лет, с тех пор как ему исполнилось шестьдесят, круг его интересов значительно сузился и творческие возможности уменьшились, он все же добился кое-каких успехов. Конечно, все это не могло сравниться с силовым полем и даже с его ранними работами, но ведь у него не было никаких стимулов, побуждающих к активной деятельности. Да и вряд ли он сам или кто-то еще смогут воспользоваться его изобретениями. Что проку от открытий в электронике для дикаря, который не умеет настроить радиоприемник и уж тем более не знает, как его собрать?

Но чтобы сохранить здравый смысл, работы хватало, хотя она и не приносила удовлетворения.

Он подошел к окну, глянул на неощутимую серую стену, до которой было всего двадцать футов. Эх, раздвинуть бы ее, убедиться в своей правоте и восстановить опять! Но уничтожить силовое поле можно только раз и навсегда.

Брейден подошел к переключателю, посмотрел на него. Потом вдруг резко подался вперед и дернул. Бросился к окну. Серая стена исчезла… и то, что он увидел, казалось просто невероятным…

Это был не Кливленд, знакомый ему в прошлом, а какой-то красивый новый город. На месте узкой улочки — просторный бульвар. Светлые, радующие глаз дома, выстроенные в незнакомом ему архитектурном стиле. Трава, деревья все в полной сохранности. Возможно ли? Как же так?.. После атомной войны человечество не могло столь быстро достичь прежнего уровня развития. Неужели все его предположения оказались неверными и смешными?

Но где же люди? Как бы в ответ неподалеку проехал автомобиль. Автомобиль? Он не был похож на легковые машины былых времен. Скорость выше, выглядит изящнее, лучшая маневренность… Казалось, он едва касался земли, будто неподвластный силе тяготения, а устойчивость ему обеспечивали гироскопы. В машине сидели двое — мужчина и женщина. За рулем — мужчина. Он был молод и красив. Женщина тоже молодая, стройная, красивая.

Обернувшись, оба посмотрели в его сторону, мужчина даже остановил машину… для скорости, с которой они ехали, тормозной путь был неправдоподобно мал. Брейден понял, что молодые люди часто ездят этой дорогой и всегда видели здесь купол — и вот он вдруг исчез. Автомобиль тронулся. Наверное, сейчас расскажут другим.

Он вышел из дома на прекрасный бульвар. И вскоре сообразил, почему вокруг так мало людей, мало движения. Его хронометры ошиблись примерно часов на двенадцать: они показывали вторую половину дня, на самом же деле стояло раннее утро. По положению солнца он определил: сейчас около шести.

Брейден быстро шагал вперед. Ему не хотелось оставаться в доме, который тридцать лет был спрятан под куполом, — туда немедленно кто-нибудь придет, как только узнает от молодой пары об исчезновении поля. Придет и расскажет ему, что произошло, а он хотел все увидеть и понять сам.

Он шел все дальше. Прохожих в этот ранний утренний час не было. Он находился в уютном жилом квартале. И вот чуть поодаль увидел несколько человек. Одеты они были иначе, чем он, но разница не слишком бросалась в глаза. Мимо пронеслись машины, такие же удивительные. Ехали они с неестественно высокой скоростью.

Наконец Брейден набрел на магазин, двери которого были открыты. Не в силах больше сдерживать любопытство, он вошел внутрь. Молодой человек раскладывал по полкам какие-то предметы. Взглянув на Брейдена с некоторым недоверием, он вежливо произнес:

— Чем могу быть полезен?

— Пожалуйста, не думайте, что я сумасшедший. Позже я вам все объясню. Только ответьте на мой вопрос. Что случилось тридцать лет назад? Была ли атомная война?

В глазах молодого человека мелькнул огонек.

— А-а… Вы, наверное, тот человек, который жил под куполом? Теперь понятно, почему…

— Да, — ответил Брейден, — это я жил под куполом. Но что все-таки произошло? Что произошло после уничтожения Бостона?

— Видите ли, на Землю прилетели космические корабли. Бостон был уничтожен случайно. Из галактики Альдебаран прилетел целый космический флот. В кораблях были существа, значительно опередившие нас в развитии, и у них были добрые намерения. Они прилетели на Землю, чтобы пригласить нас в Галактический союз, чтобы помочь нам. К несчастью, при посадке в Бостоне один из кораблей разбился, и его атомные двигатели взорвались. От страшного взрыва погибло около миллиона человек. Остальные же корабли приземлились точно в назначенных пунктах, и их экипаж объяснил, с какой целью они прилетели. Никакой войны не было. Хотя избежать ее удалось только чудом. По приказу правительства в воздух поднялись военные самолеты, но их успели вовремя вернуть на базы.

— Так, значит, войны не было? — хрипло спросил Брейден.

— Конечно, нет. Война для нас теперь лишь страшное воспоминание о мрачных временах, которые некогда переживало человечество. Очень нам помог Галактический союз. Ведь сейчас даже нет государственных правительств кто же и кому будет объявлять войну? С помощью Галактического союза мы достигли небывалого прогресса. Земляне заселили Марс и Венеру, которые были необитаемы и которые Союз предоставил в наше распоряжение. Но Марс и Венера лишь как бы пригороды Земли. Мы ведь путешествуем и к звездам. Мы теперь даже… — Он вдруг замолчал.

Брейден стоял, вцепившись в край прилавка. Все это прошло мимо него. Тридцать лет одиночества, а сейчас он уже старик.

— Вы теперь… что? — спросил он. Что-то подсказывало ему ответ, он почти не слышал собственного голоса.

— Ну… нельзя сказать, что уже бессмертны, но мы весьма приблизились к этому состоянию. Живем целые столетия. Тридцать лет назад мы с вами были ровесниками. Боюсь, однако, для вас бессмертие уже невозможно. Галактический союз ознакомил нас с процессами, сохраняющими человеку молодость, но они применимы лишь к людям не старше среднего возраста максимум до пятидесяти лет. А вам…

— Мне шестьдесят семь, — ровным голосом ответил Брейден. — Благодарю вас.

Итак, он потерял все. Звезды… Когда-то он мечтал полететь туда, ничего бы не пожалел, но сейчас не хотел даже этого. Он потерял все. И Миру тоже.

А ведь он мог быть с ней вместе. И оба остались бы молодыми.

Он вышел из магазина и направился к дому, который еще недавно скрывался под куполом. Там его уже ждали. Может быть, они удовлетворят его просьбу, одну-единственную? Дадут ему энергию, необходимую для восстановления силового поля? И тогда он закончит жизнь там, под куполом. Да, сейчас это было единственное его желание. Пусть ему разрешат умереть так, как он жил, — в одиночестве.

Ирвин Шоу Раствор Мэнникона

Лишь одно окно светилось поздней ночью в массивном здании Исследовательской лаборатории Фогеля-Паульсона. Мыши всех видов и мастей спали в своих клетках. Дремали обезьянки, видели свои сны собаки, крысы-альбиносы дожидались утра с его неизбежными инъекциями и скальпелем. Тихо гудели компьютеры, чтобы к утру выбросить на пол огромные таблицы с цифрами. В закрытых пробирках причудливыми цветками разрастались культуры; в стерилизованных колбах исчезали колонии бактерий, взращенные в ночных бдениях, в темноте из растворов выпадали диковинные осадки, подтверждая или опровергая дневные надежды. За опущенными шторами тайком обменивались молекулами вещества, вращались вдали от человеческих глаз атомы, возникали в запертых комнатах целительные бальзамы и ядовитые составы. Электромагнитные устройства охраняли миллионы формул в сейфах, сталь которых поблескивала в лунных лучах.

В ярко освещенной, сверкающей чистотой комнате человек в белом двигался от стола к столу — то наливал жидкость в плоскую стеклянную чашку, то добавлял красно-бурый порошок к содержимому пробирки, то делал записи на кусочках нежно-голубой фильтровальной бумаги. Его звали Кольер Мэнникон. Он был среднего роста, пухлый, с лицом круглым, как дыня, и таким же, как дыня, гладким (бриться ему приходилось всего дважды в неделю). Его высокий лоб тоже напоминал дыню, мускусную дыню с гладкой кожей — спелую, но не особенно вкусную дыню, на которую нацепили массивные очки. В его выпуклых голубых глазах застыло ожидание младенца, который уже давненько лежит в мокрых пеленках. На куполе дынеобразного лба произрастал светленький пушок, а брюшко напоминало небольших размеров арбуз. Кольер Мэнникон ничуть не походил на лауреата Нобелевской премии. Он и не был лауреатом Нобелевской премии. Ему было двадцать девять лет и три месяца. Он знал, что большинство великих научных открытий совершалось учеными в возрасте до тридцати двух лет. У него в запасе оставалось еще два года и девять месяцев.

Шансы Мэнникона сделать великое научное открытие в лаборатории Фогеля Паульсона были весьма незначительны. Он работал в отделе детергентов и растворителей, а в задачу его входили поиски детергентов, которые разлагались бы в водных растворах. Дело в том, что в популярных журналах уже появилось несколько не слишком приятных заметок о пене в канализационных трубах и о ручьях, покрывающихся мыльным слоем, в котором гибнет форель. Мэнникон знал, что никто еще не получал Нобелевской премии за открытие нового детергента, даже такого, что не губит форель. Через неделю ему будет уже двадцать девять лет и четыре месяца.

Другие сотрудники лаборатории, помоложе, занимались лейкемией и раком матки, а также соединениями, которые сулили успех в лечении шизофрении. Был даже двадцатилетний вундеркинд, который ставил совершенно секретные опыты со свободным водородом. Весьма вероятно, что они попадут и в Стокгольм. Их вызывали на совещания руководства, мистер Паульсон приглашал их в загородный клуб и к себе домой, и они разъезжали в спортивных машинах со смазливыми девчонками, похожими на кинозвезд. В отдел детергентов мистер Паульсон не заходил никогда, а сталкиваясь с Мэнниконом в коридорах, называл его Джонсом. Еще шесть лет назад мистер Паульсон почему-то решил, что Мэнникона зовут Джонс.

Мэнникон был женат на женщине, которая напоминала зимний сорт дыни, и имел двоих детей, мальчика и девочку, которые выглядели именно так, как вы их себе и представили. Ездил он на «плимуте» выпуска 1959 года. Жена Мэнникона не возражала против его работы по ночам. Даже наоборот.

Все лучше, чем вести уроки химии в школе.

Этой ночью он работал потому, что днем натолкнулся на загадочную реакцию. Он взял стандартный детергент «Флоксо» и добавил почти что наугад некоторое количество красно-бурого порошка сравнительно простого состава, широко известного под названием диоксотетрамеркфеноферроген-14. Этот реактив стоил дорого, и Мэнникон, чтобы избежать неприятных разговоров в финансовом отделе, использовал лишь один грамм на фунт «Флоксо», который стоил 1,80 доллара за тонну и продавался в любом приличном универсаме по цене сорок семь центов за коробку средних размеров.

Он взял белый хлопчатобумажный лоскут, смочил его кетчупом с бутерброда, оставшегося от завтрака, и был очень разочарован, когда обнаружил, что раствор с диоксотетрамеркфеноферрогеном-14 оставлял на ткани хорошо заметное кольцо, которое походило именно на то, чем оно и было, то есть на пятно от кетчупа. В то же время контрольный раствор чистого «Флоксо» полностью сводил пятно с такого же кусочка материи.

Он испытал раствор с добавкой одного миллиграмма диоксотетрамеркфено феррогена-14, но результат остался прежним. Он работал над темой уже шестнадцатый месяц, и, понятно, очередная неудача обескуражила его. Он уже собирался выбросить оба образца, но тут заметил, что, в то время как чистый «Флоксо» пенился на свой обычный, снискавший возмущение популярных журналов манер, второй раствор выглядел как самая прозрачная вода из вешних потоков.

Осознав значение открытия, он почувствовал слабость в коленях и вынужден был сесть. Перед глазами замелькали канализационные трубы, выглядевшие точно так же, как они выглядели в 1890 году, и форель, которая плескалась во всех сточных канавах, идущих от густонаселенных жилых кварталов. Мистер Паульсон перестанет называть его Джонсом. Он купит себе «триумф». Он подаст на развод и приобретет контактные линзы. Его переведут в отдел рака.

Теперь дело за малым: подобрать нужную пропорцию диоксотетрамеркфено феррогена-14 и «Флоксо», ту пропорцию, при которой не будет пены и в то же время исчезнут остаточные кольца, — и его будущее обеспечено.

Как опытный исследователь, он принялся методично, хотя и с учащенным сердцебиением, готовить растворы один за другим. Он не скупился на диоксотетрамеркфеноферроген-14. Случай не тот, чтобы скупиться. Кетчуп кончился, и он взял вместо него табачную смолу из трубки. Но результаты были прежними — и весь вечер, и во время его одинокого ночного бдения (он позвонил жене и сказал, чтобы она не ждала его к обеду). Предательское кольцо оставалось. На тряпке. На линолеуме. На пластмассе. На кусочке кожи. На тыльной стороне его руки.

Он не отчаивался. Эрлих испытал 605 препаратов, прежде чем получил знаменитый 606-й. Наука быстро не делается.

Неодушевленный испытательный материал кончился. Он выбрал двух белых мышей из партии, которую ему дали оттого, что мыши в ней упорно отказывались заболевать злокачественными опухолями. Фогель-Паульсон вели кампанию за то, чтобы убедить владельцев собак мыть шкуры животных раствором «Флоксо». Дело в том, что «Флоксо» уступал по использованию в домашнем хозяйстве своему главному конкуренту, «Вандро», и изыскивались возможности расширить область его применения. С мышами результат был прежний. Одна из мышей стала такой же белой, как в день своего появления на свет, и раствор, в котором ее вымыли, пенился как обычно. Другая мышь вела себя так, будто ее жгли каленым железом, но раствор, которым Мэнникон ее обработал, через пять минут сделался совершенно прозрачным.

Он умертвил этих мышей. Он был добросовестным исследователем и не хотел использовать мышей, уже бывших в употреблении. После гибели второй мыши у него появилось ощущение, что его обманули. Он приготовил новый раствор, на этот раз с миллионной долей грамма диоксотетрамеркфеноферрогена-14, сходил в виварий за мышами. Компания в клетках собралась весьма пестрая. Ведь Мэнникону подсовывали мышей, которые во всех остальных лабораториях считались непригодными для научных экспериментов, а потому здесь были мыши, страдавшие гигантизмом, слепые мыши, черные мыши, пегие мыши, мыши, пожирающие своих детенышей, капризные желтые мыши, серые мыши с фуксиновыми пятнами и мыши, которые, едва заслышав ноту ля бемоль, начинали биться о прутья своих клеток, до тех пор пока не издыхали.

Осторожно, остерегаясь мышиных зубов, он вытащил зверьков из клетки. Комната, где помещался виварий, тонула во мраке, так как финансовый отдел считал расходы на электричество в отделе детергентов и растворителей чрезмерными. Мэнникон разобрал цвет мышей, только когда принес их к себе в лабораторию. Они оказались желтоватого оттенка, вроде шкуры нечистокровного Лабрадора или кожи болезненного рабочего из китайской прачечной. Он старательно вымазал мышь в табачной смоле. Чтобы иметь достаточно табачной смолы, ему приходилось курить без передышки, отчего язык уже пощипывало, но в такую минуту можно было кое-чем и пожертвовать.

Одну мышь он поместил в смесь «Флоксо» и дистиллированной воды и аккуратно вымыл ее, предварительно протерев руки спиртом. Мышь весело плескалась в шипящей пене и, видимо, получала от ванны удовольствие. Пятно при этом исчезло. Другую мышь он поместил в такой же раствор и добавил одну миллионную грамма диоксотетрамеркфеноферрогена-14. Затем еще раз протер руки спиртом. Когда он снова повернулся ко второй мыши, то увидел, что она уже лежит на боку. Он наклонился и пристально посмотрел на мышь. Она не дышала. Она была мертва. Он повидал на своем веку немало мертвых мышей и был способен отличить мертвую мышь от живой. В нем закипело возмущение: черт бы побрал эту администрацию. Ну какой серьезной работы они могут ожидать от него, если дают ему мышей, которые протягивают лапки при первом прикосновении человеческой руки?

Он выбросил мертвую мышь и отправился за новой. На сей раз он включил свет. Пропади он пропадом, этот финансовый отдел.

Движимый одним из тех не объяснимых разумом приливов вдохновения, которые предшествуют открытиям в науке, он опять выбрал желтоватую мышь, сестру той, что сдохла, и демонстративно оставил в виварии свет, а мыши тотчас подняли писк громкостью децибелов восемь.

Вернувшись в лабораторию, Мэнникон осторожно обмазал новую мышь табачной смолой и попутно обратил внимание на то, что самая первая мышь все еще благополучно резвится в мыльной воде. Принесенную мышь он поместил в высокий стеклянный сосуд, из которого ей было не выскочить, и вылил на нее смесь с диоксотетрамеркфеноферрогеном-14. В первый миг ничего не произошло. Он смотрел неотрывно, приблизив лицо к стеклянному сосуду. Мышка вздохнула, тихо улеглась на бок и сдохла.

Мэнникон сел. Потом встал. Раскурил новую трубку, подошел к окну. Выглянул из окна. Луна опускалась за дом. Он пыхтел своей трубкой. Интуиция ученого подсказывала ему, что во всем этом была причина и было следствие. Следствие было весьма очевидным. Две мертвые мыши. Но первая, белая мышь, которую он поместил в практически тот же самый раствор, не подохла, хотя пятно на ее шкурке осталось. Белая мышь, желтая мышь, желтая мышь, белая мышь. У Мэнникона разболелась голова. Луна уже исчезла за домом.

Мэнникон вернулся к столу. Мертвая желтая мышь почти окоченела. Она неподвижно лежала в прозрачной жидкости. Вторая желтая мышь плавала в мыльной пене чистого «Флоксо». Мэнникон убрал мертвую мышь в холодильник, чтобы заняться ею впоследствии.

Он снова сходил в виварий. Шум достигал уже одиннадцати децибелов. Он прихватил с собой серую мышь, черную мышь и пегую мышь и стал по очереди окунать их в раствор, в котором уже сдохли две желтые мышки. На этот раз он даже не потрудился предварительно вымазать их в смоле. Все они, казалось, получали от ванны большое удовольствие. Пегая мышь так развеселилась, что даже совершила попытку совокупиться с черной, несмотря на то что обе они были самцами. Мэнникон посадил трех контрольных мышей обратно в переносную клетку и долго пристально всматривался в желтую мышь, которая по-прежнему блаженствовала в своем миниатюрном Средиземноморье из безотказного пенистого «Флоксо».

Мэнникон осторожно вынул желтую мышь из мыльных пузырей. Потом тщательно вытер ее, что вызвало у животного взрыв негодования. А к Мэнникону почему-то вернулось ощущение, что его обманули. Он осторожно положил желтую мышь в тот же сосуд, где два ее желтых сородича сдохли, а три мышки другой окраски остались в добром здравии.

В первую секунду ничего не произошло. Затем и эта желтая мышка вздохнула, прилегла на бок и сдохла.

Боль в голове вынудила Мэнникона закрыть глаза. Когда он снова открыл их, дохлая желтая мышка валялась на том же самом месте в кристально чистой жидкости.

Страшная усталость на валилась на Мэнникона. За долгие годы служения науке такое с ним приключилось впервые. Он чувствовал себя бессильным разобраться в происходящем, понять, к добру ли все это, нет ли, продвинулся ли он в изучении детергентов вперед или отброшен на сто лет назад, приблизило ли это его к раку или же, наоборот, отодвинуло к паркетной мастике и клею, а возможно, и к снижению жалованья. В эту ночь мозг его был уже неспособен разрешить загадочную проблему. Он машинально положил мертвую мышь в холодильник рядом с ее предшественницей, пометил серую мышь, черную и пегую, прибрался, сделал записи, выключил свет и отправился домой.

Домой он возвращался пешком. «Плимут» понадобился жене — она поехала играть в бридж. Автобусы уже давно не ходили, а позволить себе такую роскошь, как такси, он не мог, даже если бы сумел поймать его в столь поздний час. По дороге домой он заметил свой «плимут» перед каким-то темным зданием на Сенет-стрит, в миле от их дома. Жена не сообщала Мэнникону, у кого она играет в, бридж, и он не узнал, чей это был дом, лишь удивился, как это люди могут играть в бридж до двух часов ночи, да еще в полнейшей темноте. Но зайти он не решился. Жена говорила, что его присутствие путает ей все карты.

— Возьми свои записи, — сказал Сэмюэл Крокетт, — и спрячь их в портфель. И замкни холодильник. — (Теперь там уже было восемнадцать мертвых мышей.) — Я полагаю, нам следует все это обсудить в каком-нибудь таком месте, где нам не будут мешать.

Этот разговор состоялся под вечер следующего дня. В одиннадцать утра Мэнникон зашел к Крокетту, который работал в соседней комнате. В лабораторию Мэнникон приехал еще в шесть тридцать, так как не мог заснуть, и все утро погружал различные желтые предметы, что ему попадались под руку, в раствор, который в два семнадцать дня Крокетт уже окрестил раствором Мэнникона. Это был первый в жизни Мэнникона случай, когда что-то было названо в его честь (двое его детей были названы в честь родителей жены), и Мэнникон увидел себя, хотя покуда не слишком отчетливо, Величиной в мире Науки. Он даже решил приобрести контактные линзы прежде, чем появятся фоторепортеры из популярных журналов.

Крокетт, или Крок, как его обычно звали, был из тех молодых людей, что разъезжали со смазливыми девчонками в открытых спортивных машинах. Правда, у него была только «ланча», но зато с откидным верхом. Ему было двадцать пять лет и три месяца, и в свое время он считался лучшим на курсе в МТИ. Занимался он спонтанно зарождающимися кристаллами и сложными белковыми молекулами, что в иерархии Фогеля-Паульсона было равнозначно званию маршала в штабе Наполеона. Этот худощавый неутомимый янки всегда знал, где его ждет удача.

После того как Мэнникон все утро погружал в раствор желтые предметы (желтый шелк, желтую вату, желтую промокательную бумагу), безрезультатно разумеется, и после того как он казнил более дюжины желтоватых мышей, у него возникла потребность с кем-нибудь посоветоваться, и он отправился в соседнюю комнату, где на лабораторном столе из нержавеющей стали, задрав ноги вверх, сидел Крокетт. Крокетт слушал портативный проигрыватель, посасывая кусочек сахару, пропитанный ЛСД.

Сначала Крокетт возмутился, что его потревожили: «Какого черта тебе здесь надо, Флокс?» Молодые коллеги называли Мэнникона Флоксом. Это было вроде профессиональной клички. Но когда Мэнникон объяснил причину своего визита, Крокетт согласился заглянуть в его лабораторию. Из прошлого опыта Мэнникон знал, что прибегать к помощи Крокетта было делом весьма полезным. Уже в час пятьдесят семь Крокетту пришла в голову блестящая идея — ввести раствор перорально мышам разной окраски, в том числе и желтой, едва ли не последней из группы желтых мышей в виварии у Мэнникона. Белая, серая, черная и пегая мыши, проглотив по нескольку капель раствора, резвились как ни в чем не бывало — и даже стали от этого чуть наглее и воинственней. Желтая мышь через двадцать восемь минут преспокойно протянула ножки. Таким образом они выяснили, что при внутреннем применении раствор действует так же, как и при наружном. Однако Крокетт еще не придумал, как ликвидировать предательские кольца, которые оставались, когда раствором пользовались для выведения пятен. Этот аспект проблемы его не интересовал. Но то, что незначительная добавка диоксотетрамеркфеноферрогена-14 уничтожала упрямую мыльную пену, произвело на него впечатление, и он сделал Мэнникону по-американски сдержанный комплимент. «Что-то в этом есть», — сказал он, не переставая сосать сахар с ЛСД.

— Почему нам нельзя поговорить здесь? — спросил Мэнникон, когда Крокетт предложил выйти из лаборатории. Мэнникон должен был отмечать в табеле время своего прихода и ухода и отнюдь не жаждал объяснять администрации, зачем ему понадобилось уйти среди рабочего дня.

— Не будь наивным. Флокс, — только и сказал Крокетт вместо объяснения, так что Мэнникону пришлось запихнуть все свои записи в портфель, расставить по местам на полках все приборы и химикаты, какими они пользовались, запереть холодильник и последовать за Крокеттом в коридор.

У выхода они встретили мистера Паульсона. Положив руку на плечо Крокетту, мистер Паульсон сказал:

— Здорово, дружище. Привет, Джонс. Ты что тут делаешь?

— Я… — выдавил из себя Мэнникон, чувствуя, что сейчас он начнет заикаться.

— Он назначен на прием к глазному врачу, — отчеканил Крокетт. — Я его отвезу.

— А, — сказал мистер Паульсон. — Наука смотрит в миллион глаз. Старый добрый Крок.

Они вышли из ворот.

— Вы не будете брать вашу машину, мистер Джонс? — спросил Мэнникона сторож на стоянке. Четыре года назад он услышал, как мистер Паульсон назвал Мэнникона Джонсом.

— На вот, — вмешался Крокетт, протягивая сторожу кусочек сахару с ЛСД вместо чаевых. — Соси.

— Спасибо, мистер Крокетт. — Сторож засунул сахар в рот и начал сосать его. «Ланча» вырвалась со стоянки на автостраду и устремилась в направлении популярных журналов и общества изобилия, открытая солнцу, ветру и дождю. «Господи, — подумал Мэнникон, — вот это жизнь».

— Теперь, — сказал Крокетт, — подведем предварительные итоги.

Они сидели в затемненном баре, убранном под английский постоялый двор, с витыми медными рожками, хлыстами и охотничьими гравюрами. На одинаковом отдалении друг от друга у стойки красного дерева сидели три замужние дамы в мини-юбках, ожидая джентльменов, которые не были их мужьями. Крокетт пил «Джек Дэниелс» с водой, Мэнникон потягивал «Алекзандер», единственный алкогольный напиток, который он переносил, потому что этот напиток напоминал молочный коктейль.

— Первое преимущество, — сказал Крокетт, — отсутствие мыльной пены. Огромное преимущество — если вспомнить про все эти загрязненные реки. Тебя будут чествовать как национального героя.

Мэнникон даже вспотел от удовольствия.

— Первый изъян, — продолжал Крокетт, заказывая очередной «Джек Дэниелс». Он пил быстро. — Первый изъян — остаточные кольца. Преодолимая трудность, должно быть.

— Это вопрос времени, — забормотал Мэнникон. — Используя различные катализаторы, мы могли бы…

— Возможно, — сказал Крокетт. — Преимущество второе. Отчетливое сродство, правда непонятного характера, к желтым живым организмам. Пока что мы можем говорить наверняка только о мышах. Последние эксперименты подтверждают эту гипотезу. В любом случае ты сделал открытие. Интерес к веществам с различным химическим сродством к различным организмам не ослабевает. Определенно это успех. Тебя можно поздравить.

— Но мистер Крокетт, — сказал Мэнникон. Он еще сильнее вспотел от удовольствия, услышав такие слова от человека, который был лучшим на курсе в МТИ. — Это, должно быть…

— Называй меня Крок, — сказал Крокетт. — В этом деле мы оба повязаны.

— Крок, — растроганно повторил Мэнникон, думая о «ланче».

— Изъян второй, — сказал Крокетт, принимая из рук официанта новый «Джек Дэниелс». — Похоже, раствор ядовит для тех организмов, к которым он проявляет сродство. Вопрос: а является ли это свойство изъяном?

— Это меня… ну… и беспокоит, — выдавил Мэнникон, думая о восемнадцати окоченевших мышиных трупиках в запертом холодильнике.

— Отрицательное воздействие иногда оказывается не чем иным, как замаскированным положительным воздействием. Зависит от точки зрения, сказал Крокетт. — Жизненный цикл заключает в себе созидание и разрушение. Всему свое место и время. Об этом не следует забывать.

— Да, — покорно согласился Мэнникон, решивший про себя, что забывать об этом и правда не следует.

— Если взглянуть с коммерческой точки зрения, — размышлял Крокетт, вспомни ДДТ. Или миксоматоз. Оказался бесценным в Австралии, которая кишмя кишела кроликами. Да и эта золотая рыбка мне не нравится, совсем не нравится.

Они позаимствовали золотую рыбку у секретарши, рядом со столиком которой стоял большой аквариум, и в двенадцать пятьдесят шесть поместили рыбку сначала в чистый раствор «Флоксо», а затем в раствор Мэнникона. И хотя никак нельзя было сказать, что золотой рыбке нравился «Флоксо» — она стояла на голове на дне сосуда и вздрагивала через каждые тридцать шесть секунд, — но все же она не погибала. В растворе Мэнникона золотая рыбка испустила дух за двадцать секунд. Ее поместили в холодильник вместе с восемнадцатью мышами.

— Нет, — повторил Крокетт. — Не нравится мне эта золотая рыбка, совсем не нравится.

Они посидели в молчании, быть может сожалея об участи золотой рыбки.

— Подведем итоги, — сказал Крокетт. — Мы располагаем веществом с необычайными свойствами, которое нарушает динамическое равновесие связующих молекул жидкости при нормальных температурах. Производство его смехотворно дешево. Неорганические компоненты присутствуют в нем в ничтожных количествах, что практически не позволяет их идентифицировать. Высокотоксично для некоторых организмов, безвредно для других. Еще не знаю как, но, чует мое сердце, из всего этого можно сделать деньги. У меня предчувствие… Есть одна контора, где можно… — Он умолк, как бы сомневаясь, стоит ли доверить свои мысли Мэнникону. — Желтое, желтое, желтое. Что же есть такого желтого, что кишмя кишит, как кролики в Австралии? Найдем ответ на этот вопрос — дело в шляпе.

— Ну, — сказал Мэнникон, — уж теперь, я думаю, мистер Паульсон повысит нам жалованье к концу года. По крайней мере премию к рождеству подбросит, а?

— Премию? — Крокетт впервые повысил голос. — Прибавку к жалованью? Ты рехнулся, парень?

— Но в моем контракте написано, что все мои разработки принадлежат Фогелю-Паульсону. В обмен на… Разве у вас иной контракт?

— Ты кто такой, парень? — с отвращением спросил Крокетт. Просвитерианин?

— Баптист, — сказал Мэнникон.

— Теперь-то ты понимаешь, почему нам пришлось уйти из лаборатории, чтобы поговорить? — спросил Крокетт.

— Кажется, — ответил Мэнникон, посматривая в направлении трех мини-юбок у стойки. — Здесь, наверное, уютнее, чем…

— Уютнее! — сказал Крокетт и добавил нехорошее слово. — У тебя есть своя фирма, дружище?

— Фирма? — удивился Мэнникон. — Зачем мне нужна фирма? Я получаю семь тысяч восемьсот долларов в год — за вычетом налогов, расходов на психиатров для детей и страховок… «Есть ли у меня своя фирма»!

— У меня их четыре, пять. Возможно, семь, — сказал Крокетт. — Сколько никого не касается. Одна в Лихтенштейне, две на Багамах, еще одна на имя моей разведенной тетушки, которая официально проживает в Искье. «Есть ли у меня своя фирма»!

— В вашем возрасте! — с восхищением сказал Мэнникон. — В возрасте двадцати пяти лет и трех месяцев! Но зачем они вам нужны?

— О, время от времени я подкидываю кость Паульсону, — сказал Крокетт. Низкотемпературная обработка полиэфирных смол, методика кристаллизации нестабильных аминокислот и тому подобные мелочи. Паульсон слюни пускает от благодарности. Но в серьезных делах… Неужели ты думаешь, что я спешу в дирекцию, виляя хвостом, как охотничья собака с добычей? Господи, дружище, ты что, вчера родился? В одной только Германии моей фирме принадлежит четыре патента на закалку стекловолокна. Что же касается необогащенных бокситов…

— Не затрудняйте себя такими деталями, — сказал Мэнникон, которому не хотелось проявлять излишнее любопытство. Он начинал понимать, откуда брались все эти «ланчи», «корветы» и «мерседесы», что стояли возле лаборатории.

— Фирму мы откроем на острове Гернси, — сказал Крокетт. — Ты и я, ну и еще кое-кто из нужных людей. Меня там хорошо знают, да и язык там английский. Что же касается филиалов, которые будут появляться, для них мы можем использовать мою тетушку в Искье.

— Вы думаете, нам понадобится еще кто-нибудь? — забеспокоился Мэнникон. За десять минут он уже умудрился усвоить главную заповедь капиталиста: не дробить капитал без надобности.

— Боюсь, что да, — сказал Крокетт, размышляя. — Нам потребуется первоклассный патолог, чтобы выяснить, каким образом раствор Мэнникона взаимодействует с ядерным материалом тех клеток, к которым он проявляет сродство, и как он проникает сквозь клеточную мембрану. Нам потребуется незаурядный биохимик, а также специалист по изучению воздействия вещества на окружающую среду. Это солидное дело, дружище. Третьесортные здесь не подойдут. Ну и, конечно, потребуется какой-нибудь ангел-хранитель.

— Ангел-хранитель? — Мэнникон совсем растерялся. Ему было непонятно, при чем здесь религия.

— Денежный мешок, — нетерпеливо пояснил Крокетт. — Все это обойдется недешево. На первых порах мы можем использовать паульсоновскую лабораторию, но в дальнейшем нам понадобится собственная.

— Конечно, — согласился Мэнникон. Его лексикон обогащался с такой же быстротой, как и кругозор.

— Во-первых, патолог, — сказал Крокетт. — Нам нужен лучший в стране. Старый добрый Тагека Ки.

Мэнникон кивнул. Тагека Ки был лучшим студентом курса в Киото, а затем лучшим в Беркли. Он ездил на «ягуаре». Мэнникон уже встречался с Тагекой Ки. Один раз. В кино. Тагека Ки спросил: «Это место не занято?» Мэнникон ответил: «Нет». Мэнникон запомнил этот их разговор.

— О'кей. Не стоит терять время. Пойдем разыщем Ки, пока он не уехал домой. — Крокетт оставил на столе десятидолларовую бумажку. Мэнникон последовал за ним к двери, думая о том, как замечательно быть богатым. Он прошел мимо трех дам у стойки. «В один прекрасный день, — подумалось ему, — и меня будет ждать в баре такая вот штучка». Он даже вздрогнул от столь заманчивой перспективы.

По дороге в лабораторию они купили золотую рыбку для хозяйки аквариума. Они обещали вернуть ей рыбку. Она говорила, что очень привязана к этой рыбке.

— Любопытно, любопытно, — сказал Тагека Ки.

Он пролистал записи Мэнникона и бросил по-восточному непроницаемый взгляд на восемнадцать мышей в холодильнике. Коллеги находились в комнате Мэнникона. Крокетт был уверен, что у них с Тагекой комнаты оснащены «жучками» и каждый вечер Паульсон прослушивает записи разговоров. Подслушивать детергенты и растворители никому в голову не придет, поэтому здесь можно было говорить спокойно — правда, не слишком громко.

— Любопытно, — повторил Тагека. Он говорил на чистейшем английском, с легким техасским акцентом. В Сан-Франциско он финансировал спектакли театра «Но» и был признанным авторитетом по табачной мозаике. — Расклад следующий. Если будет что раскладывать. Все компаньоны имеют равную долю, плюс у меня дополнительно исключительные права в Гватемале и Коста-Рике.

— Ки! — запротестовал было Крокетт.

— У меня есть некоторые связи в Карибском бассейне, о которых не следует забывать, — сказал Тагека Ки. — Соглашайтесь, коллега, или оставим этот разговор.

— О'кей, — сказал Крокетт. К Нобелевской премии Тагека был гораздо ближе, чем Крокетт, и имел фирмы в Панаме, Нигерии и Цюрихе.

Тагека небрежно вытащил из холодильника поднос с мертвыми мышами и золотую рыбку на плоской алюминиевой тарелочке.

— Извините меня, — сказал Мэнникон. Его вдруг осенило. — Мне не хотелось бы вмешиваться, но мыши — желтые, я имею в виду… — Он опять вспотел, на этот раз не от удовольствия. — Я хочу сказать, что до сих пор по крайней мере… этот раствор… — Позднее он научится произносить «раствор Мэнникона» без запинки, но пока это к нему не пришло. — Дело в том, — продолжал он, заикаясь, — что до сих пор раствор оказывался ядом только для… гм… организмов, доминирующий пигмент которых… как бы это сказать… можно определить… ну… как желтоватый.

— Что ты хочешь этим сказать, коллега? — спросил Тагека Ки, техасец и самурай в одном лице.

— Просто я хотел сказать, что, — бормотал Мэнникон, уже сожалея, что затеял этот разговор, — ну, что это связано с некоторым риском. Вы бы хоть резиновые перчатки надели. Следует остерегаться контакта, осмелюсь заметить. Упаси меня бог, если я придаю хоть какое-нибудь значение расовым различиям, но я чувствовал бы себя виноватым, если бы… ну, вы понимаете, что-нибудь случилось из-за…

— Не беспокойтесь о своем маленьком желтом собрате, — спокойно сказал Тагека Ки. И вышел, унося с собой поднос и алюминиевую тарелочку как самые драгоценные трофеи.

— Ну и алчный же тип, — с досадой сказал Крокетт, когда дверь за патологом закрылась. — Исключительные права на Гватемалу и Коста-Рику. Вот вам и Страна Восходящего Солнца. Так они в свое время и Маньчжурию отхватили.

По дороге Мэнникон задумался. Крокетт и Тагека Ки, располагая теми же данными, что и он, умудрялись делать выводы, которые оставались глубоко спрятанными от него, Мэнникона. «Поэтому, должно быть, они и ездят в «ланчах» и «ягуарах», — подумал он.

Телефон зазвонил в три часа утра. Чтобы поднять трубку, Мэнникону пришлось перегнуться через миссис Мэнникон, отчего она спросонья застонала. Она не любила, когда он прикасался к ней без предупреждения.

— Это Крокетт, — послышалось в трубке. — Я у Тагеки. Приезжай сюда. Он прокричал адрес. — Живо.

Мэнникон положил трубку, выкарабкался из кровати и начал одеваться. У него была изжога по милости этого «Алекзандера».

— Ты куда? — спросила миссис Мэнникон голосом, далеко не таким сладким, как дыня.

— На совещание.

— В три утра? — Она не открывала глаза, но рот ее определенно шевелился.

— Я не смотрел на часы, — сказал Мэнникон, мысленно повторяя: «О господи, потерпи еще немножко, осталось чуть-чуть».

— Доброй ночи, Ромео, — сказала миссис Мэнникон, так и не открыв глаз.

— Это же был Сэмюэл Крокетт, — оправдывался Мэнникон, натягивая штаны.

— Гомик, — сказала миссис Мэнникон. — Я так и знала.

— Послушай, Лулу… — В конце концов Крокетт был его коллегой.

— Принеси домой немного ЛСД, — попросила миссис Мэнникон, погружаясь в сон.

«Уж этого я от нее не ожидал», — подумал Мэнникон, бесшумно закрывая за собой дверь квартиры. Оба его ребенка панически боялись внезапного шума, и, как объяснил Мэнникону детский психиатр, страх этот имел глубокие корни.

Тагека Ки жил в центре, в роскошной квартире, выходящей на крышу тринадцатиэтажного здания. У подъезда стоял его «ягуар», а рядом «ланча» Крокетта. Мэнникон поставил свой «плимут» возле автомобилей коллег, подумав: «Быть может, заведу себе «феррари». Мэнникон был весьма удивлен, когда негр-дворецкий, в желтом полосатом жилете, в безукоризненно белой рубашке с массивными золотыми запонками, впустил его в квартиру. Мэнникон ожидал увидеть строгий современный интерьер, возможно в японском стиле циновки из бамбука, подголовники из черного дерева, на стенах — акварели с изображением мостов. Но все было выдержано в стиле кантри — ситцевые шторы, ситцевые диваны, грубые скамьи, стулья с высокими спинками, некрашеные сосновые столы, лампы, сделанные из корабельных нактоузов. «Бедняга, — подумал Мэнникон, — пытается ассимилироваться».

Крокетт ждал его в гостиной, потягивая пиво и любуясь клипером при полной оснастке, вделанным в бутылку, которая стояла на камине.

— Привет, — сказал Крокетт. — Как доехал?

— Нормально, — ответил Мэнникон, потирая воспаленные глаза. Признаться, чувствую я себя неважно. Привык спать по восемь часов, так что…

— Ты должен сократить это время, — сказал Крокетт. — Я обхожусь двумя. — Он допил пиво. — Старый добрый Тагека придет с минуты на минуту. Он у себя в лаборатории.

Дверь открылась, и вошла смазливая девица в розовато-лиловых шелковых брюках в обтяжку. Она принесла еще пива и зефир в шоколаде. Протягивая поднос Мэнникону, она зазывно улыбнулась ему.

— Это его девушка, — сказал Крокетт.

— А то чья же, — отозвалась девица.

«Да, неплохо быть японским патологом», — подумал Мэнникон.

Раздался приглушенный звонок.

— Шеф, — сказала девица. — Ждет вас. Дорогу ты знаешь, Сэмми.

— Сюда, Флокс, — сказал Крокетт, направляясь к двери.

— У тебя не найдется, Сэмми? — спросила девица.

Крокетт кинул ей кусочек сахару. Не успели они выйти из комнаты, как девица уже разлеглась на десятифутовом диване, обитом ситцем, закинула розовато-лиловые ноги на спинку и принялась грызть сахар.

Лаборатория Тагеки была просторней любой из лабораторий Фогеля Паульсона, да и оборудована более основательно. Чего здесь только не было — большой операционный стол, который поворачивался в любом направлении, мощные лампы на подвижных кронштейнах, комплекты хирургических инструментов, стерилизаторы, холодильники со стеклянными дверцами, огромный рентгеновский аппарат, раковины, столы и ванночки из нержавеющей стали.

— Вот это да! — прямо с порога воскликнул Мэнникон, пожирая эту роскошь глазами.

— Все по последнему слову техники, — сказал Тагека, снимая с себя маску и колпак. На нем был хирургический фартук, из-под которого выглядывали подвернутые джинсы и ковбойские сапоги на высоких каблуках, с серебряными пряжками. — Да, ну и работу вы мне задали.

Тагека налил себе бокал калифорнийского хереса из большущего кувшина, стоявшего в углу, и с жадностью выпил.

— Я препарировал ваших восемнадцать мышей. Желтых. — Он улыбнулся Мэнникону своим самурайским оскалом. — Просмотрел срезы тканей. Определенно ничего пока нельзя сказать, Мэнникон. Я могу лишь выдвинуть гипотезу, но ты явно натолкнулся на нечто совершенно новое.

— Неужели? — обрадовался Мэнникон. — И что же это такое?

Тагека Ки и Крокетт выразительно переглянулись — с таким сочувствием спортивные звезды глядят на входящую в раздевалку посредственность.

— Я еще не вполне уверен, коллега, — осторожно заметил Тагека Ки. — Но, во всяком случае, это новинка. А в наше время достаточно уже самого факта новизны. Вспомним крем для загара, хулахуп или стереоскопические очки для объемных фильмов. На них были сделаны состояния. Всего за несколько месяцев.

У Мэнникона перехватило дыхание. Тагека сбросил фартук, под которым оказалась гавайская рубашка.

— Предварительные выводы таковы, — деловито начал он. — Нетоксичное вещество, известное под названием «Флоксо», в соединении с другим нетоксичным веществом, диоксотетрамеркфеноферрогеном-14, проявляет мгновенное сродство к пигментному материалу восемнадцати желтых мышей и одной золотой рыбки.

— Девятнадцати, — вставил Мэнникон, вспомнив про первую мышь, которую выбросил в мусоросжигатель.

— Восемнадцати, — повторил Тагека. — Я опираюсь на проверенные факты.

— Извините, — сказал Мэнникон.

— Исследование тканей, — продолжал Тагека, — и других органов позволяет сделать вывод, что раствор неизвестным пока образом соединяется с клеточным пигментом, химической формулой которого я не стану вас сейчас обременять. При этом образуется новое соединение, формулу которого еще предстоит уточнить. Оно мгновенно и мощно воздействует на симпатическую нервную систему, что в свою очередь незамедлительно приводит к дисфункции последней, а в результате к остановке дыхания, исчезновению пульса, параличу. — Он налил себе еще бокал хересу. — Почему у тебя такие воспаленные глаза, коллега?

— Дело в том, что я привык спать по восемь часов в сутки, и… пробормотал Мэнникон.

— Ты должен сократить это время, — сказал Тагека. — Я обхожусь одним часом.

— Постараюсь, сэр, — сказал Мэнникон.

— Что касается практического применения нашего раствора, то это вне моей компетенции, — сказал Тагека. — Я всего лишь патолог. Но я уверен, если раскинуть мозгами, такая возможность обнаружится. В храме науки всему найдется применение. В конце концов, супруги Кюри открыли свойства радия только потому, что случайно в темной комнате рядом с куском урановой обманки оказался ключ, который и был сфотографирован таким образом. А кому сейчас придет в голову фотографировать ключ, верно, коллеги? — Неожиданно он захихикал.

«Забавные эти японцы, — подумал Мэнникон. — Не похожи на нас».

Тагека снова стал серьезным.

— Возможно, последующие методичные исследования просветят нас и на этот счет. Для начала, скажем, эксперименты с пятью сотнями желтых мышей при таком же объеме контрольного материала. То же самое с тысячью золотых рыбок. То же с другими организмами, желтыми от природы, например с нарциссами, попугаями, тыквой, кукурузой. Высшие позвоночные, собаки, желтогрудые павианы, которые водятся в лесах Новой Гвинеи, к сожалению весьма немногочисленные, пара лошадей, соловых…

— Как же я протащу пару лошадей в детергенты и растворители? — спросил Мэнникон. У него уже голова кругом пошла. — Да еще не поднимая при этом шума?

— Эта лаборатория, — Тагека учтивым жестом обвел все это сверкание вокруг них, — к услугам моих досточтимых друзей. К тому же не мешает проявить некоторую изобретательность и провести кой-какие опыты в других местах. Мне нужны всего лишь грамотно сделанные тканевые срезы, окрашенные в соответствии с моими указаниями.

— Но я не могу затребовать в лаборатории павианов и лошадей, — сказал Мэнникон, снова обливаясь потом.

— Я полагал, что все это будет предпринято в частном порядке, — ледяным тоном процедил Тагека, глядя на Крокетта.

— Разумеется, — подтвердил тот.

— Но где мы возьмем деньги? Господи помилуй, желтогрудые павианы! - воскликнул Мэнникон.

— Я всего лишь патолог, — сказал Тагека, прихлебывая херес.

— Это я беру на себя, — сказал Крокетт.

— Вам легко брать это на себя, — сказал Мэнникон, чуть не плача. — У вас фирмы по всему земному шару разбросаны. Лихтенштейн, Искья… А я получаю семь тысяч восемьсот долларов…

— Мы знаем, сколько ты получаешь, коллега, — перебил Тагека. — Я покрою твою долю предварительных расходов вместе со своей.

Мэнникон едва не задохнулся от благодарности. Теперь он не сомневался, что имеет дело со стоящими людьми.

— Просто не знаю, что и сказать… — начал он.

— Тебе и не надо ничего говорить, — успокоил его Тагека. — В счет частичного возмещения вложенных средств я возьму себе исключительные права распоряжаться твоей долей по всей Северной Европе выше линии, соединяющей Лондон с Берлином.

— Да, сэр, — сказал Мэнникон. Он хотел сказать что-то еще, но вышло только «Да, сэр».

— Полагаю, на сегодня достаточно, коллеги, — заключил Тагека. — Я вас не тороплю, но мне надо немного поработать перед сном.

Он вежливо выставил Крокетта и Мэнникона из лаборатории. Они услышали, как за ними замкнулась дверь.

— Восточная натура, — сказал Крокетт. — Вечно что-то подозревает.

Девица в розовато-лиловых брюках по-прежнему лежала на диване. Глаза ее были широко раскрыты, но уже ничего не видели.

«Несомненно, — подумал Мэнникон, бросая последний алчный взгляд на девицу, — мы живем в век специализации».

Недели помчались как в кошмаре. Мэнникон проводил дни в детергентах и растворителях, строча отчеты о мифических экспериментах в доказательство того, что он оправдывает свое жалованье и верно служит интересам Фогеля Паульсона. Ночи же проходили в лаборатории Тагеки Ки. Мэнникон сократил время сна до трех часов. Эксперименты шли своим чередом. Было закуплено пятьсот желтых мышей. Желтая афганская борзая с великолепной родословной, купленная за большие деньги, продержалась не более часа, приняв несколько капель раствора Мэнникона вместе с миской молока, тогда как черно-белая дворняжка, за три доллара избавленная от гибели на живодерне, бодро тявкала и через два дня после того, как разделила трапезу с борзой. Уснувшие золотые рыбки сотнями валялись в холодильниках Тагеки, а желтогрудый павиан, продемонстрировав глубокую привязанность к Тагеке, терпимость к Крокетту и безудержное стремление загрызть Мэнникона, упокоился через десять минут после соприкосновения с предварительно разбавленным для этой цели раствором.

Между тем дома у Мэнникона сложилась ситуация весьма неожиданная. Его ночные отлучки стали раздражать миссис Мэнникон. Он ничего не мог сказать ей о своих делах, только сообщил, что работает с Крокеттом и Тагекой. Из-за этих законов о разделе имущества Мэнникон собирался потребовать развода до того, как фирма начнет приносить доход.

— Что вы там ищете каждую ночь? — допытывалась миссис Мэнникон. — Конец радуги, что ли?

«Еще и этот крест нести, — подумал Мэнникон. — Но теперь уже недолго».

На цветы и овощи раствор не действовал, а до лошадей они пока не добрались. Несмотря на все хитроумные манипуляции, которые проделывал с раствором Крокетт (он сумел вычленить две углеводородные молекулы из «Флоксо» и бомбардировал диоксотетрамеркфеноферроген-14 огромным числом радиоактивных изотопов), остаточные кольца все равно не исчезали, какой бы они материал ни испытывали, даже после самой тщательной промывки. Пока двое исследователей невозмутимо трудились, дотошно проверяя ночами одну догадку за другой и ежедневно выдавая Фогелю-Паульсону дутые результаты для камуфляжа, одуревший от недосыпа Мэнникон мало-помалу терял надежду найти какое-нибудь практическое применение своему раствору. Ну напишет он маленькую статейку, которую, может, опубликуют, а может, и нет, попадется она во всей стране на глаза двум-трем биохимикам, пролистают они ее небрежно — и еще один забавный тупичок в науке будет прикрыт и забыт навеки. А он до конца своей жизни будет ездить на «плимуте» 1959 года и мучиться с миссис Мэнникон.

Он не делился своими страхами с Крокеттом и Тагекой Ки. С ними вообще было трудно чем-нибудь поделиться. Они и сначала едва прислушивались к его словам, а недели через две и вовсе перестали обращать на него внимание. Теперь он работал молча. Работа его состояла в мытье посуды, печатании под диктовку и оформлении слайдов. С Фогелем-Паульсоном у него тоже пошли неприятности. Еженедельные отчеты о якобы проведенных экспериментах принимались без особого энтузиазма, и вот в нежно-голубом конверте пришла зловещая записка от самого мистера Паульсона. «Ну и что?» — нацарапал мистер Паульсон на листе бумаги. И ничего больше. Это не предвещало Мэнникону добра.

Он решил выйти из игры. Он должен выйти из игры. Ему необходимо выспаться, хотя бы один раз. Он хотел заявить об этом своим коллегам, но все никак не мог улучить минуту. Он знал, что перед Тагекой рта не раскроет, слишком тот далек от него, но если бы удалось застать одного Крокетта на минуту-другую, то ему он бы сказал. Крокетт по крайней мере был белым.

Поэтому он начал ходить за Крокеттом по пятам и устраивать на него засады, где только возможно. Но случай представился лишь почти через неделю. Он дожидался у ресторана, где Крокетт обычно завтракал в обществе одной, а то и нескольких смазливых девиц. Ресторан назывался «Прекрасная дама из Прованса», и трапеза там обходилась не дешевле десяти долларов. А с вином и того дороже. Мэнникон, разумеется, никогда там не ел. Он питался в столовой у Фогеля-Паульсона. Тамошний ленч стоил восемьдесят пять центов. У Фогеля-Паульсона тоже были свои преимущества.

День выдался жаркий — от солнца нигде не скроешься. Поджидая Крокетта, Мэнникон шатался от головокружения, будто находился на палубе корабля во время качки. Наконец подъехала «ланча». Крокетт был один. Не выключая мотора, он вышел из машины, подозвал служащего с автостоянки и направился к дверям ресторана. Мэнникона он не заметил.

— Крок, — окликнул его Мэнникон.

Крокетт обернулся. На его лице стопроцентного янки мелькнула гримаса раздражения.

— Какого черта тебе здесь надо? — сказал он.

— Крок, — повторил Мэнникон. — Мне надо поговорить с тобой…

— Ты чего шатаешься? — спросил Крокетт. — Напился, да?

— Об этом-то я и хотел…

Внезапно взгляд Крокетта стал пристальным и холодным. Он посмотрел куда-то через плечо Мэнникона, потом сказал:

— Смотри!

— Для меня большая честь работать с вами, — произнес Мэнникон, качнувшись ближе к Крокетту, — но, я чувствую, мне придется…

Крокетт схватил его за плечи и повернул:

— Смотри, говорю!

Мэнникон со вздохом посмотрел. Смотреть было не на что. На другой стороне улицы, перед баром, стояла старая, изнемогающая от жары лошадь, впряженная в тележку-развалюху, заваленную пустыми бутылками из-под пива.

— Куда смотреть, Крок? — спросил Мэнникон. У него уже двоилось в глазах, но беспокоить Крокетта своими проблемами он не хотел.

— Лошадь, дружище, лошадь.

— Ну и что, что лошадь, Крок?

— Какой она масти, дружище?

— Обе желтые. Я хотел сказать, она желтая. — Мэнникон сделал поправку на особенности своего зрения.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — удовлетворенно отметил Крокетт и вынул маленькую бутылочку с раствором Мэнникона, которую всюду носил с собой. Крокетт посвятил себя науке целиком, он был не из тех, кто с дверью лаборатории запирает и свой мозг. Он быстро плеснул в горсть немного раствора, а бутылочку отдал Мэнникону — на случай, если возникнут неприятности с полицией. Затем неторопливо зашагал к лошади и тележке с пустыми пивными бутылками. Мэнникон впервые видел, чтобы Крокетт ходил вот так, нога за ногу.

Крокетт подошел к лошади. Хозяина нигде не было видно. Проехал какой-то «бьюик», и вновь улица опустела.

— Старая добрая кляча, — сказал Крокетт, похлопав лошадь по морде своей мокрой рукой. Затем той же неторопливой походкой вернулся к Мэнникону.

— Спрячь-ка эту чертову бутылку в карман, дружище, — прошептал он и взял Мэнникона за локоть, вытирая при этом о его рукав последние капли жидкости. С виду жест вполне дружеский, но Мэнникон успел почувствовать, что пальцы у Крокетта стальные. Мэнникон сунул бутылку в карман и бок о бок с Крокеттом вошел в ресторан.

Стойка в «Прекрасной даме из Прованса» располагалась у окна, выходящего на улицу. Свет из окна проходил сквозь частокол бутылок, расставленных на стеклянных полках, и они ярко сверкали. Это создавало художественный эффект. Несколько посетителей поедали свои десятидолларовые ленчи, в тишине наслаждаясь недешевой французской кухней, но в баре не было никого. Зал был оборудован кондиционером, и Мэнникон невольно поежился, усаживаясь на табурет и поглядывая сквозь бутылки на улицу. Лошадь виднелась между бутылкой шартреза и бутылкой «Нуайи-Пра». Она не шевелилась. Так и стояла на пекле с поникшей головой.

— Что желаете, мистер Крокетт? — спросил бармен. — Как обычно? — Все всегда знали, как зовут Крокетта.

— Как обычно, Бенни, — ответил Крокетт. — И еще «Алекзандер» для моего друга. — Крокетт никогда ничего не забывал.

Пока Бенни готовил «Джек Дэниелс» и «Алекзандер», они продолжали смотреть сквозь бутылки на желтую лошадь. С ней не происходило ничего особенного.

Бармен подал напитки. Крокетт залпом выпил полбокала. Мэнникон потягивал «Алекзандер».

— Крок, мне правда надо поговорить с тобой, — начал он. — Я этого выдержать…

— Тес, — оборвал его Крокетт.

Хозяин упряжки вышел из бара напротив. Забрался на передок тележки и подобрал вожжи. Лошадь медленно опустилась на колени и легла на мостовую. Больше она не двигалась.

— Будь добр, повтори, Бенни, — сказал Крокетт. — Ну, Флокс, я тебя угощаю.

Крокетт заказал трюфели по-каннски и бутылку сидра. Безусловно, Крокетт не был типичным янки. Стоило Мэнникону увидеть блюдо и почувствовать его запах, как он сразу понял, что сегодня днем желудок задаст ему хлопот. Ему так и не удалось сказать Крокетту, что он хочет выйти из игры.

— Теперь нам предстоит следующий шаг, — сказал Тагека Ки.

Все трое сидели в его апартаментах. Было еще сравнительно рано, всего полтретьего ночи. Тагека воспринял сообщение о лошади без удивления. Только пожалел, что они не сделали тканевых срезов.

— С низшими позвоночными мы, я полагаю, разделались, — продолжал Тагека Ки. — Следующий эксперимент напрашивается сам собой.

Но Мэнникону было невдомек, что за эксперимент тут напрашивался, и он осведомился:

— Какой же это?

На сей раз Тагека не оставил вопрос Мэнникона без ответа.

— Здрасьте! — коротко сказал он.

Мэнникон разинул рот — да так и застыл.

Крокетт нахмурился:

— Я предвижу неизбежные трудности.

— Ничего страшного, — успокоил его Тагека. — Нам потребуется всего лишь доступ в больницу с приличным выбором пигментного материала.

— Разумеется, у меня есть связи в «Лейквью Дженерал», — сказал Крокетт, — но я не уверен, что там найдется нужный материал. Ведь мы же на Среднем Западе. Думаю, здесь за год бывает не больше двух-трех индейцев.

Мэнникон по-прежнему стоял с открытым ртом.

— Не доверяю я ребятам из «Дженерал», — сказал Тагека Ки. — Нечисто работают. Кстати, с кем бы мы ни связались, придется, само собой, брать этого типа в долю. А мне что-то совсем неохота дарить состояние халтурщикам из «Дженерал».

Мэнникону до смерти хотелось вмешаться. Слово «состояние» в устах Тагеки Ки звучало по меньшей мере легкомысленно. Те общие дела, в которые Мэнникон был посвящен, никаких доходов не сулили. Но Тагека был увлечен своими планами. Он говорил гладко, отчетливо выговаривая каждый слог:

— По-моему, самое удобное для нас — Западное побережье. Скажем, Сан-Франциско. Значительный контингент цветного населения, прекрасные больницы с большими несегрегированными благотворительными отделениями…

— Китайский квартал, — осмелился предложить Мэнникон. Он был там во время свадебного путешествия. Угощался супом из акульих плавников. «Женитьба… это только раз в жизни бывает», — сказал он тогда своей Лулу.

— У меня есть приятель в отделении рака и эвтаназии, — сказал Тагека. Людвиг Квелч.

— Ну да, — кивнул Крокетт. — Квелч. Предстательная железа. Высший класс. — Кого только Крокетт не знал.

— Он был первым на курсе в Беркли, на три года старше меня. Пожалуй, стоит ему позвонить. — Ки потянулся к телефону.

— Обождите минутку, будьте добры, мистер Тагека, — выдавил из себя Мэнникон. — Вы хотите сказать, что собираетесь ставить опыты на живых людях? Может быть, даже убивать их?

— Крок, — сказал Тагека, — ты его сюда притащил. Вот и займись им.

— Флокс, — сказал Крокетт с нескрываемым раздражением, — вопрос сводится к следующему: ученый ты или не ученый?

Тагека Ки уже звонил в Сан-Франциско.

— Дайте-ка прикинуть, — сказал Людвиг Квелч, — что у нас сейчас есть. Предлагаю отделение Блумстейна. Думаю, в самый раз для начала; согласен, Тагека?

Тагека кивнул:

— Отделение Блумстейна. Прекрасно.

Квелч прилетел через четырнадцать часов после телефонного разговора и на весь день и весь вечер уединился с Тагекой и Крокеттом. Только в полночь Мэнникон был допущен на совещание, которое проходило в гостиной. Людвиг Квелч оказался высоким крупным мужчиной с прекрасными белыми зубами и добродушными манерами уроженца западных штатов. Он носил трехсотдолларовые костюмы со светлыми галстуками. Сразу же чувствовалось, что на такого человека можно положиться во всем. Он уже несколько раз выступал по телевидению с блестящими речами против системы бесплатного медицинского обслуживания.

Квелч вынул черную записную книжечку крокодиловой кожи и полистал ее.

— В данный момент, — сказал он, — мы располагаем тридцатью тремя белыми, двенадцатью неграми, тремя пациентами неустановленного происхождения, одним индийцем, одним бербером, семью азиатами, а также шестью пациентами предположительно китайского происхождения и одним японского. Все мужского пола, разумеется. — Он добродушно усмехнулся, намекая на область своей специализации. — Я бы сказал, тут есть из чего выбрать, не правда ли?

— Нас это устраивает, — сказал Тагека Ки.

— Все безнадежные? — спросил Крокетт.

— Я бы сказал, примерно на восемьдесят процентов, — ответил Квелч. — А почему ты спрашиваешь?

— Это я для него. — Крокетт кивнул в сторону Мэнникона. — Он беспокоился.

— Отрадно видеть, что возвышенный дух науки еще не вытравил из вас восхитительную юношескую щепетильность. — Квелч положил свою широкую ковбойскую лапу Мэнникону на плечо. — Не бойтесь. Ничью жизнь мы существенно не укоротим… разве что чуть-чуть.

— Спасибо, доктор, — пробормотал Мэнникон.

Квелч посмотрел на часы.

— Мне пора. Буду держать вас в курсе. — Он уложил литровую бутыль в свинцовом футляре (обычно в таких хранят летучие кислоты) к себе в чемодан. — Ждите моего звонка.

Он направился было к двери, вместе с Тагекой, но на полпути остановился.

— Итак, договорились? Все поровну на четверых, плюс у Ки исключительные права на Гватемалу и Коста-Рику и североевропейская доля Мэнникона на десять лет?

— Там все написано, в записке, что я дал тебе утром, — сказал Тагека.

— Да, конечно. Просто я хочу все точно растолковать моим адвокатам, когда придут бумаги. Рад был повидаться, коллеги. — Квелч кивнул Крокетту и Мэнникону и вышел.

— Сегодня нам придется закончить пораньше, — сказал Тагека Ки. — У меня есть кой-какие дела.

Мэнникон направился прямо домой, предвкушая, как он выспится впервые за несколько месяцев. Жена уехала играть в бридж, и ничто не мешало ему заснуть безмятежным младенческим сном, но почему-то он так и не сомкнул глаз до утра.

— Квелч звонил, — сообщил Тагека Ки. — Есть результаты.

У Мэнникона непроизвольно задергалось веко, дыхание перехватило.

— Не возражаете, если я присяду? — спросил он. Он только что позвонил в дверь квартиры, и сам Тагека впустил его. Придерживаясь руками за стены, он добрался до гостиной и плюхнулся на стул. Крокетт развалился на диване, на груди у него стоял бокал виски. Мэнникон никогда не мог определить по выражению лица Крокетта, был ли тот опечален, обрадован или попросту пьян.

Тагека вошел в комнату вслед за Мэнниконом.

— Чем вас угостить? — спросил Тагека тоном радушного хозяина. — Хотите пива? Апельсинового сока?

— Спасибо, не надо, — сказал Мэнникон. Впервые за все время знакомства Тагека был с ним так вежлив. Мэнникон приготовился к худшему. — Что сообщил доктор Квелч?

— Просил передать вам привет, — сказал Тагека, сидя на диване между Крокеттом и Мэнниконом и разглядывая дырочку в серебряной пряжке от пояса на джинсах.

— Что еще? — спросил Мэнникон.

— Первый эксперимент завершен. Квелч ввел раствор восьми пациентам пятерым белым, двум черным и одному желтому. Семеро не дали никакой реакции. Вскрытие восьмого…

— Вскрытие! — У Мэнникона опять перехватило дыхание. — Мы убили человека!

— Будь же благоразумен, Флокс, — устало проговорил Крокетт, на груди которого мерно вздымался и опускался бокал с виски. — Это же произошло в Сан-Франциско. Две тысячи миль отсюда.

— Но это же мой раствор. Я…

— Наш раствор, Мэнникон, — спокойно поправил Тагека. — С Квелчем нас уже четверо.

— Мой, наш — разве в этом дело? Несчастный мертвый китаец лежит сейчас, распластанный на…

— При твоем темпераменте, Мэнникон, — сказал Тагека, — тебе следовало бы возиться с душевнобольными, а не заниматься исследованиями. Если ты намерен делать с нами дела, будь любезен, держи себя в руках.

— «Дела»! — Мэнникон встал. — И это вы называете делами! Убить больного раком китайца! Послушайте, коллега, — сказал он с непривычной насмешкой, таких стяжателей, как вы, я еще не встречал.

— Ты будешь слушать или демагогию разводить? — поинтересовался Тагека. — Я могу сообщить много любопытных и ценных сведений. Но меня ждет работа, и я не могу тратить время на пустяки… Так-то лучше. Садись.

Мэнникон сел.

— И больше не вставай, — сказал Крокетт.

— Как я уже сказал, — продолжал Тагека, — вскрытие подтвердило, что пациент умер естественной смертью. Никакой патологии ни в одном органе. В заключении указано, что смерть наступила в результате мгновенной побочной реакции на раковую ткань в области предстательной железы. Хотя нам лучше знать, в чем дело.

— Я убийца. — Мэнникон схватился за голову.

— Я не желаю слушать в моем доме такие речи, Крок, — сказал Тагека. Наверное, будет лучше, если мы позволим ему выйти из игры.

— Если ты соскучился по детергентам и растворителям, Флокс, — сказал Крокетт, не вставая с дивана, — то можешь убираться отсюда.

— Именно это я и собираюсь сделать. — Мэнникон встал и направился к двери.

— Считай, что ты потерял добрый миллион долларов, приятель, невозмутимым тоном обронил Крокетт.

Мэнникон остановился, так и не дойдя до двери, вернулся и сел на стул.

— По крайней мере я должен услышать все до конца, — сказал он.

— Три дня назад я был в Вашингтоне, — сказал Крокетт. — Зашел к старому приятелю, Саймону Бансвангеру. Мы с ним вместе в школе учились в Бостоне. Вы о нем не слыхали. Никто о нем не слыхал. Он из ЦРУ. Большая там шишка. Очень большая. Я ему изложил вкратце наш проект. Он в восторге. Обещал созвать совещание у себя в конторе, проконсультироваться. — Крокетт взглянул на часы. — Должен появиться здесь с минуты на минуту.

— ЦРУ? — У Мэнникона душа ушла в пятки. — Зачем вы это сделали? Теперь нас всех посадят за решетку.

— Отнюдь, — возразил Крокетт, — совсем наоборот. Держу пари на пару «Алекзандеров», что он явится сюда с весьма недурным предложением…

— Каким предложением? — спросил Мэнникон. Он решил, что от хлопот с фирмами и постоянного недосыпа Крокетт повредился в рассудке. — Зачем им нужен раствор Мэнникона?

— Помнишь первый день, когда ты явился ко мне, Флокс? — Наконец-то Крокетт поднялся на ноги, в одних носках прошел к бару и налил очередную порцию «Джека Дэниелса». — Я же сказал: ответим на один вопрос — и дело в шляпе. Припоминаешь?

— Более или менее, — сказал Мэнникон.

— А помнишь, что это был за вопрос? — елейным голосом протянул Крокетт, отпивая виски. — Я помогу немногочисленным клеткам твоей долговременной памяти восстановить распавшиеся связи. Вопрос гласил: «Что есть такого желтого, что кишмя кишит, как кролики в Австралии?» Припоминаешь?

— Да. Но при чем тут ЦРУ?

— Именно ЦРУ, дружище, знает наверняка, что есть такого желтого, что кишмя кишит. — Крокетт замолчал, бросил в бокал кусочек льда и поболтал в нем пальцем. — Китайцы, дружище.

Зазвенел дверной звонок.

— Должно быть, Бансвангер, — сказал Крокетт. — Пойду открою.

— Чтоб я еще раз связался с кем-нибудь вроде тебя, Мэнникон… ледяным тоном сказал Тагека. — Ты психически неустойчивый субъект.

Крокетт вернулся в комнату с человеком, который мог бы неплохо зарабатывать, исполняя женские роли в старинных водевилях. Он был тонкий и гибкий, как тростинка, румяный, с красивыми белокурыми волосами и губками бантиком.

— Сай, — произнес Крокетт, — познакомься с моими компаньонами.

Он представил Тагеку, который кивнул головой, и Мэнникона, который во время рукопожатия побоялся даже взглянуть Бансвангеру в глаза. Рукопожатие Бансвангера оказалось более крепким, чем у актера на женских ролях.

— Мне «Джек Дэниелс», Крок, — сказал Бансвангер. Должно быть, у них в школе это был традиционный напиток. Голос Бансвангера вызвал у Мэнникона ассоциацию с кремнем.

С бокалом в руке Бансвангер уселся на один из некрашеных сосновых столов и кокетливо закинул ногу на ногу.

— Мои мальчики считают, что вы, приятели, сделали потрясающее открытие, — начал Бансвангер. — Мы провели некоторые испытания, и они подтвердили ваши данные на сто процентов. Квелч вам звонил?

— Сегодня утром, — сказал Тагека. — Результаты положительные.

Бансвангер кивнул.

— Мои мальчики сообщили, что этого следовало ожидать. Что ж, нечего ходить вокруг да около. Мы берем его. Раствор, я имею в виду. Мы уже предварительно наметили зоны поражения. Истоки Янцзы, три-четыре озера на севере, пара притоков Желтой реки и так далее. У вас тут нет случайно под рукой карты Китая?

— К сожалению, нет, — сказал Тагека.

— Жаль, — вздохнул Бансвангер. — Это бы вам прояснило картину. — Он огляделся. — Здорово вы тут живете. Вы и не поверите, сколько сейчас дерут за приличное логово в Вашингтоне… Никакого шума — вот в чем прелесть вашего средства. Мы уже давно ищем что-нибудь подобное. Но до сих пор ничего подходящего не получалось. Вы провели окончательные испытания? Я ничего не нашел об этом в бумагах. Должно быть, проглядел в спешке?

— Что за окончательные испытания? — спросил Мэнникон.

— Флокс, — устало протянул Крокетт.

— Мэнникон, — с угрозой сказал Тагека.

— Я имею в виду установление минимальной действенной концентрации раствора в аш два о, — сказал Бансвангер.

— Это мы еще не установили, Сай, — сказал Крокетт. — Мы же работали только по ночам.

— Поразительная эффективность у этого раствора, — заметил Бансвангер, отхлебнув виски. — Мы провели кое-какие испытания. Одна часть раствора на два биллиона частей пресной воды. Одна часть на три биллиона частей морской воды. — Он засмеялся девичьим смехом, вспомнив что-то. — Забавный побочный эффект: раствор излечивает желтуху. Вы могли бы основать фармацевтическую фирму и только на этом недурно заработать. Разумеется, отпуск препарата строго по рецептам. Но чтобы никто не вздумал прописывать его азиатам, не то пришлось бы платить большую неустойку. Впрочем, это так, к слову. Теперь, — он расплел ноги, — о деловой стороне. Мы готовы выложить два миллиона чистыми. Из нерегистрируемых фондов. Так что вам не придется платить налогов. Никаких расписок. С ЦРУ выгодно работать. Мы не мелочимся.

У Мэнникона снова перехватило дыхание.

— Вы плохо себя чувствуете, сэр? — спросил Бансвангер.

— Нет, прекрасно, — сказал Мэнникон, хватая ртом воздух.

— Разумеется, — сказал Бансвангер, с сочувствием посматривая на Мэнникона, — если мы используем ваше средство, вам будут отчисляться проценты. Но мы не можем гарантировать использование. Хотя сейчас обстановка такая, что… — Бансвангер недоговорил.

У Мэнникона перед глазами поплыли один «феррари» за другим и дюжины девиц в розовато-лиловых брюках.

— Еще одна деталь, и все, — сказал Бансвангер. — Завтра мне надо быть в Венесуэле. Так вот, — в его голосе зазвучала недвусмысленная угроза, — я рассчитываю на двадцать процентов. Пятую часть. За оказанные услуги. — Он обвел взглядом присутствующих.

Крокетт кивнул. Тагека кивнул. Мэнникон тоже кивнул.

— Ну, пора в Каракас, — бодро сказал Бансвангер. Он допил бокал, все обменялись рукопожатиями. — Утром к вам прибудет человек, — добавил Бансвангер, — с деньгами. Наличными, разумеется. Какое время вас устраивает?

— Шесть утра, — сказал Тагека.

— Заметано. — Бансвангер сделал пометку в крокодиловом блокноте. — Ты правильно зашел тогда, Крок. Не надо меня провожать. — Он вышел.

Оставались сущие пустяки. Поскольку они получат наличными, следовало вычислить, какая компенсация причитается Тагеке за права на Карибский регион и десятилетнюю североевропейскую долю Мэнникона. Это потребовало не много времени. Тагека был так же силен в математике, как и в патологии.

Крокетт и Мэнникон вышли вместе. У Крокетта было назначено свидание с теперешней, третьей по счету, женой мистера Паульсона, и он торопился.

— Пока, Флокс, — сказал он, залезая в «ланчу». — Мы сегодня недурно потрудились.

Мурлыча что-то себе под нос, он рванул с места.

Мэнникон забрался в свой «плимут». Посидел минуту-другую, обдумывая, что предпринять в первую очередь. Когда же наконец придумал, то помчался со скоростью шестьдесят миль в час сообщить миссис Мэнникон о своем решении подать на развод.

Тагека сидел на кушетке в своей квартире и вырисовывал в блокноте изящные идеограммы. Затем нажал кнопку звонка. Вошел негр-дворецкий в желтом полосатом жилете и белоснежной рубашке с массивными золотыми запонками.

— Джеймс, — сказал Тагека дворецкому, — закажи на завтра по пятьсот граммов диоксотетрамеркфеноферрогена-14, -15 и -17. И пятьсот белых мышей. Нет, — он секунду помедлил, — лучше тысячу.

— Хорошо, сэр, — сказал Джеймс.

— Да, и еще, Джеймс, — Тагека жестом остановил дворецкого. — Будь добр, закажи разговор с японским посольством в Вашингтоне. Я буду говорить лично с послом.

— Будет исполнено, сэр, — сказал Джеймс и взялся за телефонную трубку.

Роберт Шекли Зацепка

На звездолете главное — сплоченность экипажа. Личному составу полагается жить в ладу и согласии — иначе недостижимо то мгновенное взаимопонимание, без которого порой никак не обойтись. Ведь в космосе один-единственный промах может оказаться роковым.

Не требует доказательств та истина, что даже на самых лучших кораблях случаются аварии, а о заурядном нечего и говорить — он долго не продержится.

Отсюда ясно, как потрясен был капитан Свен, когда за четыре часа до старта ему доложили, что радист Форбс наотрез отказывается служить вместе с новеньким.

Новенького Форбс в глаза не видел и видеть не желает. Достаточно, что он о нем наслышан. По словам Форбса, здесь нет ничего личного. Отказ мотивирован чисто расовыми соображениями.

— Ты не путаешь? — переспросил капитан старшего механика, когда тот принес неслыханную весть.

— Никак нет, сэр, — заверил механик Хао, приземистый китаец из Кантона. — Мы пытались уладить конфликт своими силами. Но Форбс ни в какую.

Капитан Свен грузно опустился в мягкое кресло. Он был возмущен до глубины души. Ему-то казалось, что расовая ненависть отошла в далекое прошлое. Столкнувшись с ее проявлением в натуре, он растерялся, как растерялся бы при встрече с моа или живым комаром.

— В наш век, в наши дни — и вдруг расизм? — кипятился Свен. — Безобразие, форменное безобразие. Чего доброго, следующим номером мне доложат, что на городской площади сжигают ведьм или где-нибудь затевают войну с применением кобальтовых бомб!

— Да ведь до сих пор никакого расизма не было в помине, возразил Хао. — Для меня это полнейшая неожиданность.

— Ты же у нас не только по званию старший, но и по возрасту, — сказал Свен. — Неужто не пытался урезонить Форбса?

— Я с ним не один час беседовал, — ответил Хао. Напоминал, что китайцы веками люто ненавидели японцев, а японцы — китайцев. Если уж нам удалось преодолеть взаимную неприязнь во имя Великого Сотрудничества, то отчего бы и ему не попытаться?

— И пошло на пользу?

— Как об стену горох. Говорит, это совсем разные вещи.

Свен свирепо откусил кончик сигары, поднес к ней огонек и запыхтел, раскуривая.

— Да черт меня побери, если я у себя на корабле стерплю такое. Подыщу другого радиста.

— Не так уж это просто, сэр, — заметил Хао. — В здешней-то глуши.

Свен насупился в раздумье. Дело было на Дискайе-2, захолустной планетенке в созвездии Южного Креста. Сюда корабль доставил груз (запасные части для машин и станков), здесь взял на борт новичка, назначенного Корпорацией, невольного виновника переполоха. Специалистов на Дискайе пруд пруди, но все больше по гидравлике, горному делу и прочей механике. Единственный же на планете радист вполне доволен жизнью, женат, имеет двоих детей, обзавелся на Дискайе домом в озелененном пригороде и о перемене мест не помышляет.

— Курам на смех, просто курам на смех, — процедил Свен. — Без Форбса мы как без рук, но новичка я здесь не брошу. Иначе Корпорация наверняка меня уволит. И поделом, поделом. Капитан обязан справляться с любыми неожиданностями.

Хао угрюмо кивнул.

— Откуда родом этот самый Форбс?

— С фермы, из глухой деревушки в гористой части США. Штат Джорджия, сэр. Вы о таком случайно не слыхали?

— Слыхал вроде бы, — скромно ответил Свен, в свое время прослушавший в университете Упсалы спецкурс «Регионы и их отличительные особенности»: в ту пору он стремился возможно лучше подготовиться к капитанской должности. — Там выращивают свиней и земляные орехи.

— И мужчин, — дополнил Хао. — Дюжих, смекалистых. Населения в штате раз, два — и обчелся, а между тем уроженцев Джорджии встретишь на любом пограничном рубеже. За ними упрочилась слава непревзойденных молодцов.

— Знаю, — огрызнулся Свен. — Форбс у нас тоже парень не промах. Одна вот беда — расист.

— Случай с Форбсом нетипичен. Форбс вырос в малочисленном, уединенном сообществе, вдали от главного русла американской жизни. Развиваясь, такие сообщества — а они есть по всему миру — всячески цепляются за причудливые старинные обычаи. Вот как сейчас помню, в одной деревушке Хонаня…

— А все же с трудом верится, — перебил Свен механика, который собрался было пуститься в пространные рассуждения о быте китайской деревни. — Оправдания тут неуместны. Всюду, в любом сообществе, сохранилось наследие прошлого — остатки расовой вражды. Однако каждый, вливаясь в главный поток земной жизни, обязан стряхнуть с себя пережитки прошлого. Другие-то стряхнули! Почему же Форбс не может? С какой стати он перекладывает на нас свои заботы? Неужто слыхом не слыхал о Великом Сотрудничестве?

Хао пожал плечами.

— Может, вы сами с ним поговорите, капитан?

— Непременно. Только сначала с Ангкой.

Старший механик покинул мостик. Свен оставался погружен в глубокое раздумье, но вот раздался стук.

— Входи.

Вошел боцман Ангка. Это был высоченный, безукоризненного сложения африканец с кожей цвета спелой сливы. Чистокровный негр из Ганы, он великолепно играл на гитаре.

— Надо полагать, ты в курсе дела? — начал Свен.

— Загвоздка получается, сэр, — отозвался Ангка.

— Загвоздка? Катастрофа! Сам ведь понимаешь, как опасно поднимать звездолет с планеты, когда на борту такой кавардак. А до старта меньше трех часов. Немыслимо выходить в рейс без радиста, но и новенький нам позарез нужен.

Ангка стоял в бесстрастном ожидании. Свен стряхнул с сигары дюймовый столбик пепла.

— Послушай, Ангка, ты ведь понимаешь, зачем я тебя вызвал.

— Догадываюсь, сэр, — ухмыльнулся Ангка.

— Вы ведь с Форбсом не разлей вода. Не мог бы ты на него повлиять?

— Пытался, капитан, честное слово, пытался. Но вы же сами знаете, каковы уроженцы Джорджии.

— К сожалению, не знаю.

— Отличные ребята, сэр, но упрямы как ослы. Уж если им что втемяшится в башку, то хоть кол на ней теши. Я ведь с Форбсом двое суток только об этом и толкую. Вчера вечером упоил его в стельку… Исключительно для пользы дела, сэр, — спохватился Ангка.

— Неважно. И что же?

— Поговорил с ним как с родным сыном. Напомнил, до чего славно мы тут сработались, до чего весело развлекаемся в каждом астропорту. Какая это великая честь — участвовать в Сотрудничестве. «Берегись, Джимми, — говорю, — будешь стоять на своем, так все испортишь. Ты ведь не хотел бы все испортить, правда?» Он пустил слезу, точно маленький, капитан.

— Но не передумал?

— Твердил, что никак не может. Что уговаривать бесполезно. Мол, есть в Галактике одна, и только одна, раса, с которой он служить не станет, и дело с концом. Мол, иначе его бедный папочка в гробу перевернется.

— Может, еще одумается, — сказал Свен.

— Постараюсь переубедить его, но навряд ли удастся.

Ангка вышел. Свен подпер щеку могучим кулаком и вновь покосился на судовой хронометр. Меньше трех часов до старта!

Сняв трубку внутреннего телефона, Свен попросил через городскую сеть соединить его с диспетчером астропорта. Услышав голос диспетчера, капитан сказал:

— Прошу разрешения задержаться на денек-другой.

— К сожалению, это не в моей власти, капитан Свен, вздохнул диспетчер. — Позарез нужна стартовая площадка. Мы ведь принимаем не более одного звездолета сразу. А через пять часов ожидается рудовоз с Калайо. У них наверняка горючее на исходе.

— Вечно оно у них на исходе, — буркнул Свен.

— А мы давайте вот как условимся. Если у вас серьезная механическая неисправность, мы подгоним два-три подъемных крана, переведем ваш корабль в горизонтальное положение и откатим с площадки. Однако до тех пор, пока мы его вновь поставим на ножки, много воды утечет.

— Спасибо, не стоит. Буду стартовать по расписанию.

Он дал отбой. Нельзя задерживать корабль без уважительной причины. За это Корпорация с капитана голову снимет, и ежу ясно.

Оставался единственно доступный путь. Удовольствие маленькое, но ничего не попишешь. Капитан встал, отбросил давно погасшую сигару и спустился с мостика.

Он заглянул в судовой лазарет. Там, закинув ноги на стол, сидел доктор в белоснежном халате и читал немецкий медицинский журнал трехмесячной давности.

— Добро пожаловать, кэп. Хотите глоточек коньяку в чисто медицинских целях?

— Не откажусь, — ответил Свен.

Молодой доктор щедрой рукой плеснул две порции из бутылки, на этикетке которой красовалось: «Возбудитель сенной лихорадки».

— Для чего такой мрачный ярлык? — удивился Свен.

— А чтоб команда не прикладывалась. Лучше уж пускай у кока воруют лимонный экстракт.

Доктора звали Абу-Факих. Был он родом из Палестины, недавно окончил медицинский институт в Вифлееме.

— О Форбсе слыхали? — приступил к делу Свен.

— А кто не слыхал?

— Хотел у вас спросить как у единственного медика на борту: вы прежде не замечали у Форбса признаков расовой вражды?

— Ни разу, — без колебаний ответил Абу-Факих.

— Не ошибаетесь?

— В таких вещах мы, палестинцы, разбираемся, нутром их чуем. Уверяю вас, для меня поведение Форбса — полнейшая неожиданность. Разумеется, с тех пор я неоднократно беседовал с ним.

— Какой же вы сделали вывод?

— Форбс честен, расторопен, прямодушен, простоват. Унаследовал отжившие предрассудки в виде старинных традиций. Сами знаете, у выходцев из Горной Джорджии сохранился целый арсенал местных обычаев. Эти обычаи всесторонне изучены антропологами островов Самоа и Фиджи. Вам не доводилось читать «Достижение совершеннолетия в Джорджии»? или «Народные обычаи Горной Джорджии»?

— Времени не остается на такое чтение, — проворчал Свен. — У меня с кораблем хлопот по горло, не хватало еще вникать в психологию каждого члена команды.

— Да, пожалуй, кэп, — сказал доктор. — Хотя эти книги есть в судовой библиотеке, вдруг вам вздумается полистать. Ума не приложу, чем тут помочь. Процесс переориентации долог. К тому же я терапевт, а не психиатр. Есть во Вселенной раса, с представителями которой Форбса никто не принудит служить, поскольку они вызывают в нем прилив первозданной расовой ненависти. По нелепой случайности ваш новенький принадлежит именно к этой расе.

— Оставлю Форбса в порту, — внезапно решил капитан. — С рацией справится офицер связи. А Форбс пускай садится на любой другой звездолет и отправляется к себе в Джорджию.

— Не советовал бы.

— Почему же?

— Форбс — любимец команды. Все осуждают его за дурацкое упрямство, но, если он не пойдет вместе со всеми в рейс, на борту воцарится уныние.

— Опять незадача. — Свен задумался. — Опасно, крайне опасно. Но черт побери, не могу же я оставить в порту новичка! Да и не желаю! Кто здесь, в конце концов, главный — я или Форбс?

— Вопрос чрезвычайно интересный, — подхватил Абу-Факих и поспешно увернулся от бокала, которым запустил в него разъяренный капитан.

Свен отправился в судовую библиотеку, где перелистал «Достижение совершеннолетия в Джорджии» и «Народные обычаи в Горной Джорджии». От этого ему легче не стало. С секунду поразмыслив, он бросил взгляд на часы. Два часа до старта! Чуть ли не бегом капитан устремился в штурманскую рубку.

В рубке единовластно распоряжался венерианин Рт'крыс. Он стоял на табурете разглядывая какие-то вспомогательные приборы. Тремя руками он сжимал секстан, а ногой — самой ловкой конечностью — протирал зеркала. При виде Свена венерианин из уважения к начальству окрасился в коричневато-оранжевые тона, после чего вновь обрел повседневный зеленый цвет.

— Как дела? — спросил Свен.

— Нормально, — ответил Рт'крыс. — Если, конечно, не считать истории с Форбсом.

Он пользовался карманным звукоусилителем, поскольку голосовые связки у венериан отсутствуют. Первые модели таких усилителей резали слух и отдавали металлическим звоном; однако с тех пор их усовершенствовали, и ныне типичные «голоса» венериан звучат как мягкий вкрадчивый шепот.

— О Форбсе-то я и зашел посоветоваться, — признался капитан. — Ты ведь не землянин. Если на то пошло, даже не гуманоид. Я и подумал: вдруг тебя осенит свежая идея. Вдруг я что-нибудь упустил.

Помолчав, Рт'крыс посерел: это был цвет нерешительности.

— Боюсь, от меня вам маловато будет пользы, капитан Свен. У нас на Венере никогда не бывало расовых проблем. Разве что вы усматриваете некую аналогию с положением саларды…

— Не совсем, — перебил Свен. — Там скорее религиозный уклон.

— К сожалению, больше ничего в голову не приходит. А вы не пробовали образумить Форбса?

— Нет, но ведь все остальные пробовали.

— У вас должно лучше получиться, капитан. Вы — носитель символа власти, вам удастся вытеснить из Форбсова сознания отцовский символ. А заполучив такое преимущество, внушите Форбсу, какова истинная подоплека его эмоциональной реакции.

— У расовой вражды не бывает никакой подоплеки.

— Это с точки зрения формальной логики. А вот если оперировать общечеловеческими понятиями, то удастся отыскать и саму подоплеку, и решение проблемы. Постарайтесь выяснить, чего именно боится Форбс. Быть может, поставленный лицом к лицу с собственными побудительными мотивами, он опомнится.

— Учту твои советы, — с сарказмом, который не дошел до венерианина, поблагодарил Свен.

Прозвучал условный звонок внутреннего коммутатора: старший помощник вызывал капитана.

— Капитан! Диспетчер запрашивает, стартуем ли мы по расписанию.

— Стартуем, — сказал Свен. — Готовить корабль.

И положил трубку.

Рт'крыс залился пунцовым окрасим. У венериан это все равно что у землян — приподнятые брови.

— И так и так скверно, черт бы побрал все на свете! — проговорил Свен. — Спасибо, что дал хоть какой-то совет. Теперь примусь за Форбса.

— А кстати, — остановил капитана Рт'крыс, — он-то к какой расе принадлежит?

— Кто именно?

— Новенький, тот, с кем не желает служить Форбс.

— Я почем знаю? — неожиданно взорвался Свен. По-твоему, мне на мостике только и дел, что зазубривать расовую принадлежность новеньких?

— А ведь это может иметь решающее значение.

— С какой стати? Допустим, Форбсу не угодно служить с монголом или с пакистанцем, ньюйоркцем или марсианином. Велика ли разница, на какой именно расе зациклился больной, незрелый мозг?

— Всего наилучшего, капитан Свен, — пожелал Рт'крыс вдогонку.

Представ на мостике перед капитаном, Джеймс Форбс откозырял, хотя на корабле у Свена подобные формальности не соблюдались. Радист вытянулся по стойке «смирно». Это был высокий стройный юноша с взъерошенной шевелюрой и фарфорово-белой, усыпанной веснушками кожей. Все черты его лица свидетельствовали о податливости, уступчивости, обходительности. Решительно все… кроме глаз темно-синих, глядящих в упор на собеседника.

Свен растерялся, не зная, с чего начать. Но первым заговорил Форбс.

— Сэр, — сказал он. — С вашего позволения, мне здорово неудобно перед вами. Вы хороший капитан, сэр, лучше не бывает, да и с командой я сдружился. Теперь я себя чувствую как последний негодяй.

— Так, может, одумаешься? — В голосе Свена послышались слабые нотки надежды.

— Хотел бы я одуматься, сэр, право же, хотел. Да мне для вас головы не жаль, капитан, вообще ничего на свете не жаль.

— Ни к чему мне твоя голова. Мне надо только, чтобы ты сработался с новичком.

— А вот это как раз не в моих силах, — грустно произнес Форбс.

— Это еще почему, пропади все пропадом? — взревел капитан, напрочь позабыв о своем намерении проявить себя тонким психологом.

— Да вам просто не понять нашу душу, душу ребят вроде меня, выходцев из Горной Джорджии, — пояснил Форбс. — Так уж мне блаженной памяти папочка заповедал. Бедняга в гробу перевернется, если я нарушу его последнюю волю.

Свен проглотил рвущуюся на язык многоэтажную брань и сказал:

— Тебе ведь самому ясно, в какое положение ты меня ставишь. Что же ты теперь предлагаешь?

— Только одно, сэр. Мы с Ангкой вместе спишемся с корабля. Лучше уж нехватка рук, капитан, чем недружная команда, сэр.

— Как, и Ангка туда же? Постой! Он-то против кого настроен?

— Ни против кого, сэр. Просто мы с ним закадычные друзья, вот уж пять лет скоро, как повстречались на грузовике «Стелла». Теперь мы с ним неразлучны: куда один, туда и другой.

На пульте управления у Свена вспыхнул красный огонек знак того, что корабль готов к старту. Свен не обратил на это никакого внимания.

— Не могу же я остаться без вас обоих, — сказал Свен. Форбс, ты почему отказываешься служить с новичком?

— По расовым мотивам, сэр, — коротко ответил Форбс.

— Слушай меня внимательно. Ты служил под моим началом, а ведь я — швед. Разве тебя это не смущало?

— Нисколько, сэр.

— Судовой врач у нас — палестинец. Штурман и вовсе с Венеры. Механик — китаец. В команде собраны русские, меланезийцы, ньюйоркцы, африканцы — всякой твари по паре. Все расы, вероисповедания и цвета кожи. С ними-то ты уживался?

— Ясное дело, уживался. Нас, уроженцев Горной Джорджии, — с раннего детства готовят к тому, чтоб мы уживались с любыми расами. Это у нас в крови. Так мой папаша уверял. Но служить с Блейком я, хоть убейте, не стану.

— Кто это — Блейк?

— Да новенький, сэр.

— Откуда же он родом? — насторожился Свен.

— Из Горной Джорджии.

На миг оторопевшему Свену почудилось, будто он ослышался. Он вытаращил глаза на Форбса — тот, оробев, ел капитана глазами.

— Из гористой части штата Джорджия?

— Так точно, сэр. Кажется, откуда-то неподалеку от моих краев.

— А он белый, этот Блейк?

— Само собой, сэр. Белый англо-шотландского происхождения, точь-в-точь как я.

У Свена возникло ощущение, будто он осваивает неведомый мир, — мир, с каким не доводилось сталкиваться ни одному цивилизованному человеку. Капитан с изумлением обнаружил, что на Земле попадаются обычаи куда диковиннее, чем где-либо в Галактике. И попросил Форбса:

— Расскажи-ка мне о ваших обычаях.

— А я-то думал, про нас, выходцев из Горной Джорджии, все досконально известно, сэр. В наших краях принято по достижении двадцати лет уходить из отчего дома и больше домой не возвращаться. Обычай велит нам работать бок о бок с представителями любой расы, жить бок о бок с представителями любой расы… кроме нашей.

— Вот как, — обронил Свен.

— Новичок-то, Блейк, тоже из Горной Джорджии. Ему бы сперва проглядеть судовой реестр, а уж после наниматься на корабль. На самом-то деле он один кругом виноват, и если ему плевать на вековой обычай, то я тут ни при чем.

— Но почему же все-таки вам запрещено служить с земляками? — не отставал Свен.

— Неизвестно, сэр. Так уж повелось от отца к сыну, с незапамятных времен.

Свен пристально посмотрел на радиста: в капитанском мозгу забрезжила догадка.

— Форбс, ты можешь словами передать, как относишься к чернокожим?

— Могу, сэр.

— Так передай.

— В общем, сэр, по всей Горной Джорджии считается, что чернокожий для белого — лучший друг. Я ничего не говорю, белые совсем не против китайцев, марсиан и прочих, но вот у чернокожих с белыми как-то особенно лихо все выходит…

— Давай-давай, — подбодрил Свен.

— Да ведь это трудно толком объяснить, сэр. Просто-напросто… словом, чернокожий и белый как-то особенно удачно друг к другу притираются, входят в зацепление, словно хорошие шестерни. Между чернокожим и белым какая-то особая слаженность.

— А знаешь, — мягко проговорил Свен, — ведь когда-то, давным-давно, твои предки считали чернокожих неполноценным народом. Издавали всякие законы, по которым чернокожему категорически воспрещалось общаться с белым. И продолжали в таком же духе еще долго после того, как во всем остальном мире с этим предрассудком было покончено. Вплоть до Злосчастного Испытания.

— Это ложь, сэр! — вспыхнул Форбс. — Простите, я не обвиняю во лжи вас лично, сэр, но ведь это неправда. У нас в Джорджии всегда…

— Могу доказать; так утверждают книги по истории и антропологии. В библиотеке у нас тоже найдутся кое-какие, если только тебе не лень покопаться!

— Уж янки понапишут!

— Там есть и книги, написанные южанами. Все это правда, Форбс, но стыдиться здесь нечего. Просвещение приходит к людям долгими и мучительными путями. Твои предки обладали многими достоинствами, ты вправе ими гордиться!

— Но если все было так, как вы объясняете, — нерешительно произнес Форбс, — отчего же все переменилось?

— Вот об этом как раз можно прочитать в одном исследовании по антропологии. Ты ведь знаешь, что после Злосчастного Испытания ядерного оружия над Джорджией выпали обильные радиоактивные осадки?

— Так точно, сэр.

— Но ты едва ли знаешь, что в ту пору лучевая болезнь стала с особой беспощадностью косить население так называемого «Черного Пояса». Да, жертвами болезни становились и многие белые. Но вот чернокожие в той части штата вымерли почти начисто.

— Этого я не знал, — покаянно прошептал Форбс.

— Уж поверь мне на слово, до Испытания случалось всякое и расовые бунты, и линчевания, и взаимная неприязнь между белыми и чернокожими. Но вдруг чернокожих не стало: их истребила лучевая болезнь. В результате у белых, особенно в малых населенных пунктах, появилось нестерпимое чувство вины. А самые суеверные из белых терзались мучительными угрызениями совести из-за массового вымирания чернокожих. Для таких белых вся цепь событий явилась тяжелым ударом, ведь люди-то они были религиозные.

— Какая им разница, если они ненавидели чернокожих?

— В том-то и дело, что вовсе не ненавидели! Опасались смешанных браков, экономической конкуренции, изменений в общественной иерархии. Однако о ненависти и речи не было. Напротив. В ту пору твои земляки утверждали (и при этом нисколько не кривили душой), будто куда лучше иметь дело с негром, чем с «либералом»-северянином. Отсюда вытекало множество конфликтов.

Форбс кивнул в напряженной задумчивости.

— В изоляте — в сообществе вроде того, где ты родился, тогда же возник обычай трудиться вдали от дома, с представителями любой расы, кроме земляков. Здесь всему подоплекой комплекс вины.

По веснушчатым щекам Форбса градом катился пот.

— Прямо не верится, — пробормотал радист.

— Форбс, разве я тебе хоть раз в жизни солгал?

— Никак нет, сэр.

— Значит, поверишь, если я поклянусь, что все рассказанное мною — правда?

— По… постараюсь, капитан Свен.

— Теперь ты знаешь, откуда пошел обычай. Будешь служить с Блейком?

— Навряд ли у меня получится.

— А ты попробуй.

Прикусив губу, Форбс беспокойно заерзал.

— Попробую, капитан. Не знаю, выйдет ли, но попробую. И сделаю это ради вас и ради своих товарищей, а не из-за того, что вы мне тут наговорили.

— Постарайся, — сказал Свен. — Больше от тебя ничего не требуется.

Форбс кивнул и поспешно спустился с мостика. Тотчас же Свен сообщил диспетчеру, что готов стартовать.

Внизу, в кубрике, Форбса познакомили с новичком по фамилии Блейк. Долговязому черноволосому новичку было там явно не по себе.

— Здорово, — сказал Блейк.

— Здорово, — откликнулся Форбс.

Каждый робко шевельнул ладонью, словно намереваясь обменяться рукопожатием, но ни тот, ни другой не довершили жеста.

— Я из-под Помпеи, — заявил Форбс.

— А я из Альмиры.

— Почти что соседи, — убито сказал Форбс.

— Это уж точно, — согласился Блейк.

Наступило молчание. После долгих раздумий Форбс простонал:

— Не могу я, ну никак не могу. — И двинулся было прочь из кубрика. Но вдруг остановился и, обернувшись, выпалил: — А ты чистокровный белый?

— Да нет, не так чтоб уж очень чистокровный, — степенно ответил Блейк. — По матери я на одну восьмую индеец племени чероки.

— Ты чероки, это точно?

— Он самый, не сомневайся.

— Так бы сразу и говорил! Знал я одного чероки из Альтахачи, его звали Том Сидящий Медвежонок. Ты ему случайно не родня?

— Едва ли, — признался Блейк. — У меня-то в жизни не бывало знакомых чероки.

— Да мне что, мне без разницы. Надо было сразу объяснить людям, что ты чероки. Идем, покажу тебе твою койку.

Когда часов через семь после старта, о случившемся доложили капитану Свену, тот был совершенно ошеломлен.

Как же так? — ломал он голову. Почему восьмушка крови индейцев-чероки превращает американца в чероки? Неужели остальные семь восьмых не пересиливают?

И пришел к выводу, что американцы, особенно из южных штатов, — народ непостижимый.

Эрик Фрэнк Рассел Пробный камень

Сверкающий голубовато-зеленый шар с Землю величиной, да и по массе примерно равный Земле — новая планета точь-в-точь соответствовала описанию. Четвертая планета звезды класса С-7; бесспорно та, которую они ищут. Ничего не скажешь, безвестному, давным-давно умершему косморазведчику повезло: случайно он открыл мир, похожий на их родной.

Пилот Гарри Бентон направил сверхскоростной астрокрейсер по орбите большого радиуса, а тем временем два его товарища обозревали планету перед посадкой. Заметили огромный город в северном полушарии, градусах в семи от экватора, на берегу моря. Город остался на том же месте, другие города не затмили его величием, а ведь триста лет прошло с тех пор, как был составлен отчет.

— Шаксембендер, — объявил навигатор Стив Рэндл. — Ну и имечко же выбрали планете! — Он изучал официальный отчет косморазведчика давних времен, по следам которого они сюда прибыли. — Хуже того, солнце они называют Гвилп.

— А я слыхал, что в секторе Боттса есть планета Плаб, — подхватил бортинженер Джо Гибберт. — Более того, произносить это надо — как будто сморкаешься. Нет уж, пусть лучше будет Шаксембендер — это хоть выговорить можно.

— Попробуй-ка выговорить название столицы, — предложил Рэндл и медленно произнес: — Щфлодриташаксембендер.

Он прыснул при виде растерянного лица Гибберта.

— В буквальном переводе — «самый большой город планеты». Но успокойся, в отчете сказано, что туземцы не ломают себе язык, а называют столицу сокращенно: Тафло.

— Держитесь, — вмешался Бентон. — Идем на посадку.

Он яростно налег на рычаги управления, пытаясь в то же время следить за показаниями шести приборов сразу. Крейсер сорвался с орбиты, пошел по спирали на восток, врезался в атмосферу и прошил ее насквозь. Чуть погодя он с ревом описал последний круг совсем низко над столицей, а за ним на четыре мили тянулся шлейф пламени и сверхраскаленного воздуха. Посадка была затяжной и мучительной: крейсер, подпрыгивая, долго катился по лугам. Извиваясь в своем кресле. Бентон заявил с наглым самодовольством:

— Вот видите, трупов нет. Разве я не молодец?

— Идут, — перебил его Рэндл, приникший к боковому иллюминатору. — Человек десять, если не больше, и все бегом.

К нему подошел Гибберт и тоже всмотрелся в бронированное стекло.

— Как славно, когда тебя приветствуют дружественные гуманоиды. Особенно после всех подозрительных или враждебных существ, что нам попадались: те были похожи на плод воображения, распаленного венерианским ужином из десяти блюд.

— Стоят у люка, — продолжал Рэндл. Он пересчитал туземцев. — Всего их двадцать. — И нажал на кнопку автоматического затвора. — Впустим?

Он сделал это не колеблясь, вопреки опыту, накопленному во многих чужих мирах. После вековых поисков были открыты лишь три планеты с гуманоидным населением, и эта планета — одна их трех; а когда насмотришься на чудовищ, то при виде знакомых человеческих очертаний на душе теплеет. Появляется уверенность в себе. Встретить гуманоидов в дальнем космосе — все равно что попасть в колонию соотечественников за границей.

Туземцы хлынули внутрь; поместилось человек двенадцать, а остальным пришлось ожидать снаружи. Приятно было на них смотреть: одна голова, два глаза, один нос, две руки, две ноги, десять пальцев — старый добрый комплект. От команды крейсера туземцы почти ничем не отличались, разве только были пониже ростом, поуже в кости да кожа у них была яркого, насыщенного цвета меди.

Предводитель заговорил на древнем языке космолингва, старательно произнося слова, будто с трудом вызубрил их у учителей, передававших эти слова из поколения в поколение.

— Вы земляне?

— Ты прав как никогда, — радостно ответил Бентон. — Я пилот Бентон. На этих двух кретинов можешь не обращать внимания — просто бесполезный груз.

Гость выслушал его тираду неуверенно и чуть смущенно. Он с сомнением оглядел «кретинов» и снова перенес свое внимание на Бентона.

— Я филолог Дорка, один из тех, кому доверено было сохранить ваш язык до сего дня. Мы вас ждали. Фрэйзер заверил нас, что рано или поздно вы явитесь. Мы думали, что вы пожалуете к нам гораздо раньше. — Он не сводил черных глаз с Бентона — наблюдал за ним, рассматривал, силился проникнуть в душу. Его глаза не светились радостью встречи; скорее в них отражалось странное, тоскливое смятение, смесь надежды и страха, которые каким-то образом передавались остальным туземцам и постепенно усиливались. — Да, мы вас ждали много раньше.

— Возможно, нам и следовало прибыть сюда гораздо раньше, — согласился Бентон, отрезвев от неожиданной холодности приема. Как бы случайно он нажал на кнопку в стене, прислушался к почти неразличимым сигналам скрытой аппаратуры. — Но мы, военные астролетчики, летим, куда прикажут и когда прикажут, а до недавнего времени нам не было команды насчет Шаксембендера. Кто такой Фрэйзер? Тот самый разведчик, что обнаружил вашу планету?

— Конечно.

— Гм! Наверное, его отчет затерялся в бюрократических архивах, где, возможно, до сих пор пылится масса других бесценных отчетов. Эти сорвиголовы старых времен, такие следопыты космоса, как Фрэйзер, попадали далеко за официально разрешенные границы, рисковали головами и шкурами, привозили пятиметровые списки погибших и пропавших без вести. Пожалуй, единственная форма жизни, которой они боялись, — это престарелый бюрократ в очках. Вот лучший способ охладить пыл каждого, кто страдает избытком энтузиазма: подшить его отчет в папку и тут же обо всем забыть.

— Быть может, оно и к лучшему, — осмелился подать голос Дорка. Он бросил взгляд на кнопку в стене, но удержался от вопроса о ее назначении. — Фрэйзер говорил, что чем больше пройдет времени, тем больше надежды.

— Вот как? — Озадаченный Бентон попытался прочитать что-нибудь на меднокожем лице туземца, но оно было непроницаемо. — А что он имел в виду?

Дорка заерзал, облизнул губы и вообще всем своим видом дал понять, что сказать больше — значит сказать слишком много. Наконец он ответил:

— Кто из нас может знать, что имел в виду землянин? Земляне сходны с нами и все же отличны от нас, ибо процессы нашего мышления не всегда одинаковы.

Слишком уклончивый ответ никого не удовлетворил. Чтобы добиться взаимопонимания — а это единственно надежная основа, на которой можно строить союзничество, — необходимо докопаться до горькой сути дела. Но Бентон не стал себя затруднять. На это у него была особая причина.

Ласковым голосом, с обезоруживающей улыбкой Бентон сказал Дорке:

— Надо полагать, ваш Фрэйзер, рассчитывая на более близкие сроки, исходил из того, что появятся более крупные и быстроходные звездолеты, чем известные ему. Тут он чуть-чуть просчитался. Звездолеты действительно стали крупнее, но их скорость почти не изменилась.

— Неужели? — Весь вид Дорки показывал, что скорость космических кораблей не имеет никакого отношения к тому, что его угнетает. В вежливом «Неужели?» отсутствовало удивление, отсутствовала заинтересованность.

— Они могли бы двигаться гораздо быстрее, — продолжал Бентон, — если бы мы удовольствовались чрезвычайно низкими запасами прочности, принятыми во времена Фрэйзера. Но эпоха лозунга «Смерть или слава!» давно миновала. В наши дни уже не строят гробов для самоубийц. От светила к светилу мы добираемся в целом виде и в чистом белье.

Всем троим стало ясно, что Дорке до этого нет дела. Он был поглощен чем-то совершенно другим. И его спутники тоже. Приязнь, скованная смутным страхом. Предчувствие дружбы, скрытое под черной пеленой сомнений. Туземцы напоминали детей, которым до смерти хочется погладить неведомого зверя, но страшно: вдруг укусит?

Общее отношение к пришельцам было до того очевидно и до того противоречило ожидаемому, что Бентон невольно попытался найти логическое объяснение. Он ломал себе голову так и этак, пока его внезапно не осенила мысль: может быть, Фрэйзер — до сих пор единственный землянин, известный туземцам, — рассорился с хозяевами планеты, после того как переслал свой отчет? Наверно, были разногласия, резкие слова, угрозы и в конце концов вооруженный конфликт между этими меднокожими и закаленным во многих передрягах землянином. Наверняка Фрэйзер отчаянно сопротивлялся и на целых триста лет поразил воображение аборигенов удачной конструкцией и смертоносной силой земного оружия.

По тому же или подобному пути шли, должно быть, мысли Стива Рэндла, ибо он вдруг выпалил, обращаясь к Дорке:

— Как умер Фрэйзер?

— Когда Сэмюэл Фрэйзер нашел нас, он был немолод. Он сказал, что мы будем его последним приключением, так как пора уже пускать корни. И вот он остался с нами и жил среди нас до старости, а потом стал немощен, и в нем угасла последняя искра жизни. Мы сожгли его тело, как он просил.

— Ага! — сказал Рэндл обескураженно. Ему в голову не пришло спросить, отчего Фрэйзер не искал прибежища на своей родной планете — Земле. Всем известно, что давно распущенный Корпус Астроразведчиков состоял исключительно из убежденных одиночек.

— Еще до смерти Фрэйзера мы расплавили и использовали металл корабля, — продолжал Дорка. — Когда он умер, мы перенесли все, что было на корабле, в храм; там же находится посмертная маска Фрэйзера, его бюст работы лучшего нашего скульптора и портрет в полный рост, написанный самым талантливым художником. Все эти реликвии целы, в Тафло их берегут и почитают. — Он обвел взглядом троих астронавтов и спокойно прибавил: — Не хотите ли пойти посмотреть?

Нельзя было придумать более невинный вопрос и задать его более кротким тоном; тем не менее у Бентона появилось странное чувство, словно под ногами разверзлась вырытая для него яма. Это чувство усиливалось из-за того, что меднокожие ждали ответа с плохо скрытым нетерпением.

— Не хотите ли пойти посмотреть?

«Заходи, красотка, в гости, — мухе говорил паук».

Инстинкт, чувство самосохранения, интуиция — как ни называй, нечто заставило Бентона зевнуть, потянуться и ответить утомленным голосом:

— С огромным удовольствием, но мы проделали долгий-предолгий путь и здорово измотались. Ночь спокойного сна — и мы переродимся. Что, если завтра с утра?

Дорка поспешил рассыпаться в извинениях:

— Простите меня. Мы навязали вам свое общество, не успели вы появиться. Пожалуйста, извините нас. Мы так давно ждали, только поэтому и не подумали…

— Совершенно не в чем извиняться, — заверил его Бентон, тщетно пытаясь примирить свою инстинктивную настороженность с искренним, трогательным огорчением Дорки. — Все равно мы бы не легли, пока не установили с вами контакт. Не могли бы глаз сомкнуть. Как видите, своим приходом вы избавили нас от многих хлопот.

Чуть успокоенный, но все еще пристыженный тем, что он считал недостатком такта, Дорка вышел в шлюзовую камеру и увел за собою спутников.

— Мы оставим вас, чтобы вы отдохнули и выспались, и я сам позабочусь, чтобы вам никто не досаждал. Утром мы вернемся и отведем вас в город. — Он опять обвел всех троих испытующим взглядом. — И покажем Храм Фрэйзера.

Он удалился. Закрылась шлюзовая камера. А в голове у Бентона звонили колокола тревоги.

Присев на край пульта управления, Джо Гибберт растирал себе уши и разглагольствовал:

— Чего я терпеть не могу, так это торжественных приемов: громогласные приветствия и трубный рев массовых оркестров меня просто оглушают. Почему бы не вести себя сдержанно, не разговаривать тихим голосом и не пригласить нас в мавзолей или куда-нибудь в этом роде?

Стив Рэндл нахмурился и серьезно ответил:

— Тут что-то нечисто. У них был такой вид, точно они с надеждой приветствуют богатого дядюшку, больного оспой. Хотят, чтобы их упомянули в завещании, но не желают остаться рябыми. — Он посмотрел на Бентона. — А ты как думаешь, грязнуля небритый?

— Я побреюсь, когда один нахальный ворюга вернет мне бритву. И я не намерен думать, пока не соберу нужных данных. — Открыв замаскированную нишу чуть пониже кнопки, Бентон вынул оттуда шлем из платиновой сетки, от которого отходил тонкий кабель. — Эти-то данные я сейчас и усвою.

Он закрепил на себе шлем, тщательно поправил его, включил какие-то приборы в нише, откинулся на спинку кресла и, казалось, погрузился в транс. Остальные заинтересованно наблюдали. Бентон сидел молча, прикрыв глаза, и на его худощавом лице попеременно отражались самые разнообразные чувства. Наконец он снял шлем, уложил на место, в тайник.

— Ну? — нетерпеливо сказал Рэндл.

— Полоса частот его мозга совпадает с нашими, и приемник без труда уловил волны мыслей, — провозгласил Бентон. — Все воспроизведено в точности, но… прямо не знаю.

— Вот это осведомленность, — съязвил Гибберт. — Он не знает!

Не обратив внимания, Бентон продолжал:

— Все сводится к тому, что туземцы еще не решили, любить ли нас или убить.

— Что? — Стив Рэндл встал в воинственную позу. — А с какой стати нас убивать? Мы ведь не сделали им ничего плохого.

— Мысли Дорки рассказали нам многое, но новее. В частности, рассказали, что с годами Фрэйзера почитали все больше и больше, и в конце концов это почитание переросло чуть ли не в религию. Чуть ли, но не совсем. Как единственный пришелец из другого мира, он стал выдающейся личностью в их истории, понимаете?

— Это можно понять, — согласился Рэндл. — Но что с того?

— Триста лет создали ореол святости вокруг всего, что говорил и делал Фрэйзер. Вся полученная от него информация сохраняется дословно, его советы лелеются в памяти, его предостережениями никто не смеет пренебречь. — На миг Бентон задумался. — А Фрэйзер предостерегал их: велел опасаться Земли, какой она была в его время.

— Велел он им при первом же случае снять с нас живых кожу? — осведомился Гибберт.

— Нет, этого он как раз не говорил. Он предупредил их, что земляне, те, которых он знал, сделают выводы не в их пользу, это принесет им страдания и горе, и может случиться так, что они будут вечно сожалеть о контакте между двумя планетами, если у них не хватит ума и воли насильно прервать вредный контакт.

— Фрэйзер был стар, находился в последнем путешествии и собирался пустить корни, — заметил Рэндл. — Знаю я таких. Еле на ногах держатся, ходят вооруженные до зубов и считают себя молодцами, а на самом деле весь заряд давно вышел. Этот тип слишком много времени провел в космосе и свихнулся. Пари держу: ему нигде не было так хорошо, как в летящем звездолете.

— Все может быть. — В голосе Бентона послышалось сомнение. — Но вряд ли. Жаль, что мы ничего не знаем об этом Фрэйзере. Для нас он только забытое имя, извлеченное на свет божий из письменного стола какого-то бюрократа.

— В свое время и я стану тем же, — меланхолически вставил Гибберт.

— Так или иначе, одним предупреждением он не ограничился; последовало второе — чтобы они не слишком-то спешили нас отвадить, ибо не исключено, что тогда они потеряют лучших своих друзей. Характеры людей меняются, поучал Фрэйзер туземцев. Любое изменение может послужить к лучшему, и настанет день, когда Шаксембендеру нечего будет бояться. Чем позднее мы установим с ним контакт, утверждал он, тем дальше продвинемся на пути к будущему, тем выше вероятность перемен. — Бентон принял озабоченный вид. — Учтите, что, как я уже говорил, эти взгляды стали равносильны священным заповедям.

— Приятно слышать, — заворчал Гибберт. — Судя по тому, чти Дорка наивно считает своими затаенными мыслями — а может, то же самое думают и все его соотечественники, — нас либо вознесут, либо перебьют, в зависимости от того, усовершенствовались ли мы по их разумению и соответствуем ли критерию, завещанному чокнутым покойником. Кто он, собственно, такой, чтобы судить, дозрели мы до общения с туземцами или нет? По какому признаку намерены определить это сами туземцы? Откуда им знать, изменились ли мы и как изменились за последние триста лет? Не понимаю…

Бентон перебил его:

— Ты попал своим грязным пальцем как раз в больное место. Они считают, что могут судить. Даже уверены в этом.

— Каким образом?

— Если мы произнесем два определенных слова при определенных обстоятельствах, то мы пропали. Если не произнесем — все в порядке.

Гибберт с облегчением рассмеялся.

— Во времена Фрэйзера на звездолетах не устанавливались мыслефоны. Их тогда еще не изобрели. Он не мог их предвидеть, правда?

— Безусловно.

— Значит, — продолжал Гибберт, которого забавляла простота ситуации, — ты нам только скажи, какие обстоятельства представлял себе Дорка и что это за роковые слова, а мы уж придержим языки и докажем, что мы славные ребята.

— Все, что зарегистрировано насчет обстоятельств, — это туманный мысленный образ, указывающий, что они имеют какое-то отношение к этому самому храму, — объявил Бентон. — Храм определенно будет испытательным участком.

— А два слова?

— Не зарегистрированы.

— Отчего? Разве он их не знает? — чуть побледнев, спросил Гибберт.

— Понятия не имею. — Бентон не скрывал уныния. — Разум оперирует образами, значением слов, а не их написанием. Значения облекаются звуками, когда человек разговаривает. Поэтому не исключено, что он вообще не знает этих слов, а может быть, его мысли о них не регистрируются, потому что ему неизвестно значение.

— Да это ведь могут быть любые слова! Слов миллионы!

— В таком случае вероятность работает на нас, — мрачно сказал Бентон. — Есть, правда, одна оговорка.

— Какая?

— Фрэйзер родился на Земле, он хорошо изучил землян. Естественно, в качестве контрольных он выбрал слова, которые, как он считал, землянин произнесет скорее всего, а потом уж надеялся, что ошибется.

В отчаянии Гибберт хлопнул себя по лбу.

— Значит, с утра пораньше мы двинемся в этот музей, как быки на бойню. Там я разину пасть — и не успею опомниться, как обрасту крылышками и в руках у меня очутится арфа. Все потому, что эти меднолицые свято верят в западню, поставленную каким-то космическим психом. — Он раздраженно уставился на Бентона. — Так как, удерем отсюда, пока не поздно, и доложим обстановку на Базе или рискнем остаться?

— Когда это флот отступал? — вопросом же ответил Бентон.

— Я знал, что ты так ответишь.

Гибберт покорился тому неизбежному, что сулил им завтрашний день.

Утро выдалось безоблачное и прохладное. Все трое были готовы, когда появился Дорка в сопровождении десятка туземцев — может быть, вчерашних, а может быть, и нет. Судить было трудно: все туземцы казались на одно лицо.

Поднявшись на борт звездолета, Дорка спросил со сдержанной сердечностью:

— Надеюсь, вы отдохнули? Мы вас не потревожим?

— Не в том смысле, как ты считаешь, — вполголоса пробормотал Гибберт. Он не сводил глаз с туземцев, а обе руки его как бы случайно лежали у рукоятей двух тяжелых пистолетов.

— Мы спали как убитые. — Ответ Бентона против его воли прозвучал зловеще. — Теперь мы готовы ко всему.

— Это хорошо. Я рад за вас. — Взгляд темных глаз Дорки упал на пистолеты. — Оружие? — Он удивленно моргнул, но выражение его лица не изменилось. — Да ведь оно здесь не понадобится! Разве ваш Фрэйзер не уживался с нами в мире и согласии? Кроме того, мы, как видите, безоружны. Ни у кого из нас нет даже удочки.

— Тут дело не в недоверии, — провозгласил Бентон. — В военно-космическом флоте мы всего лишь жалкие рабы многочисленных предписаний. Одно из требований устава — носить оружие во время установления всех первых официальных контактов. Вот мы и носим. — Он послал собеседнику очаровательную улыбку. — Если бы устав требовал, чтобы мы носили травяные юбки, соломенные шляпы и картонные носы, вы увидели бы забавное зрелище.

Если Дорка и не поверил несообразной басне о том, как люди рабски повинуются уставу даже на таком расстоянии от Базы, он этого ничем не выказал. Примирился с тем, что земляне вооружены и останутся при оружии независимо от того, какое впечатление произведет это обстоятельство на коренных жителей планеты.

В этом отношении у него было преимущество: он находился на своей земле, на своей территории. Личное оружие, даже в умелых руках, ничего не даст при неоспоримом численном превосходстве противника. В лучшем случае можно дорого продать свои жизни. Но бывают случаи, когда за ценой не стоят.

— Вас там ждет Лиман — Хранитель храма, — сообщил Дорка. — Он тоже хорошо владеет космолингвой. Весьма ученый человек. Давайте сначала навестим его, а потом осмотрим город. Или у вас есть другие пожелания?

Бонтон колебался. Жаль, что этого Лимана вчера не было среди гостей. Более чем вероятно, что он-то знает два заветных слова. Мыслефон извлек бы их из головы Лимана и подал бы на тарелочке после его ухода, а тогда ловушка стала бы безвредной. В храме нельзя будет покопаться в мозгу Лимана, так как карманных моделей мыслефона не существуете ни хозяева планеты, ни гости не наделены телепатическими способностями.

В храме вокруг них будут толпиться туземцы — бесчисленное множество туземцев, одержимых страхом неведомых последствий, следящих за каждым движением пришельцев, впитывающих каждое слово, выжидающих, выжидающих… и так до тех пор, пока кто-то из космонавтов сам не подаст сигнала к бойне.

Два слова, нечаянно произнесенных слова, удары, борьба, потные тела, проклятия, тяжелое дыхание, быть может, даже выстрел-другой.

Два слова.

И смерть!

А потом примирение с совестью — заупокойная служба над трупами. Медные лица исполнены печали, но светятся верой, и по храму разносится молитва:

— Их испытали согласно твоему завету, и с ними поступили согласно твоей мудрости. Их бросили на весы праведности, и их чаша не перетянула меру. Хвала тебе, Фрэйзер, за избавление от тех, кто нам не друг.

Такая же участь постигнет команду следующего звездолета, и того, что придет за ним, и так до тех пор, пока Земля либо не отгородит этот мир от главного русла межгалактической цивилизации, либо жестоко не усмирит его.

— Итак, чего вы желаете? — настаивал Дорка, с любопытством глядя ему в лицо.

Вздрогнув, Бентон отвлекся от своих бессвязных мыслей; он сознавал, что на него устремлены все глаза. Гибберт и Рэндл нервничали. Лицо Дорки выражало лишь вежливую заботу, ни в коей мере не кровожадность и не воинственность. Конечно, это ничего не значило.

Откуда-то донесся голос — Бентон не сразу понял, что это его собственный: «Когда это флот отступал?»

Громко и твердо Бентон сказал:

— Сначала пойдемте в храм.

Ничем — ни внешностью, ни осанкой — Лиман не напоминал первосвященника чужой, инопланетной религии. Ростом выше среднего (по местным понятиям), спокойный, важный и очень старый, он был похож на безобидного дряхлого библиотекаря, давно укрывшегося от обыденной жизни в мире пыльных книг.

— Вот это, — сказал он Бентону, — фотографии земной семьи, которую Фрэйзер знал только в детстве. Вот его мать, вот его отец, а вот это диковинное мохнатое существо он называл собакой.

Бентон посмотрел, кивнул, ничего не ответил. Все это очень заурядно, очень банально. У каждого бывает семья. У каждого есть отец и мать, а у многих — своя собака. Он изобразил горячий интерес, которого не испытывал, и попробовал прикинуть на глаз, сколько в комнате туземцев. От шестидесяти до семидесяти, да и на улице толпа. Слишком много.

С любопытством педанта Лиман продолжал:

— У нас таких тварей нет, а в записках Фрэйзера они не упомянуты. Что такое собака?

Вопрос! На него надо отвечать. Придется открыть рот и заговорить. Шестьдесят пар глаз, если не больше, прикованы к его губам. Шестьдесят пар ушей, если не больше прислушиваются и выжидают. Неужто настала роковая минута?

Мышцы Бентона непроизвольно напряглись в ожидании удара ножом в спину, и он с деланной беспечностью разлепил губы:

— Домашнее животное, преданное, смышленое.

Ничего не случилось.

Ослабло ли чуть-чуть напряжение — или оно с самого начала существовало лишь в обостренном воображении Бентона? Теперь не угадаешь.

Лиман показал какой-то предмет и, держа его как драгоценнейшую реликвию, проговорил:

— Эту вещь Фрэйзер называл своим неразлучным другом. Она приносила ему великое решение, хотя нам непонятно, каким образом.

Это была старая, видавшая виды, покрытая трещинами трубка. Она наводила только на одну мысль: как жалки личные сокровища, когда их владелец мертв. Бентон понимал, что надо что-нибудь сказать, но не знал, что именно. Гибберт и Рэндл упорно притворялись немыми.

К их облегчению, Лиман отложил трубку, не задавая уточняющих вопросов. Следующим экспонатом был лучевой передатчик покойного разведчика; корпус был с любовным тщанием надраен до блеска. Именно этот устаревший передатчик послал отчет Фрэйзера в ближайший населенный сектор, откуда, переходя с планеты на планету, он попал на Земную базу.

Затем последовали пружинный нож, хронометр в родиевом корпусе, бумажник, автоматическая зажигалка — уйма мелкого старья. Четырнадцать раз Бентон холодел, вынужденный отвечать на вопросы или реагировать на замечания. Четырнадцать раз общее напряжение — действительное или воображаемое — достигало вершины, а затем постепенно спадало.

— Что это такое? — осведомился Лиман и подал Бентону сложенный лист бумаги.

Бентон осторожно развернул лист. Оказалось, что это типографский бланк завещания. На нем торопливым, но четким и решительным почерком были набросаны несколько слов:

«Сэмюэлу Фрэйзеру, номеру 727 земного корпуса космических разведчиков, нечего оставить после себя, кроме доброго имени».

Бентон вновь сложил документ, вернул его Лиману и перевел слова Фрэйзера на космолингву.

— Он был прав, — заметил Лиман. — Но что в мире ценнее?

Он обернулся к Дорке и коротко проговорил что-то на местном языке — земляне ничего не поняли. Потом сказал Бентону:

— Мы покажем вам облик Фрэйзера. Сейчас вы увидите его таким, каким его знали мы.

Гибберт подтолкнул Бентона локтем.

— С чего это он перешел на чужую речь? — спросил он по-английски, следуя дурному примеру туземцев. — А я знаю: он не хотел, чтобы мы поняли, о чем они толкуют. Держись, друг, сейчас начнется. Я это нутром чую.

Бентон пожал плечами, оглянулся: на него наседали туземцы, они окружали его со всех сторон и сжимали в слишком тесном кольце; с минуты на минуту им придется действовать молниеносно, а ведь в такой толчее это невозможно. Все присутствующие смотрели на дальнюю стену, и все лица приняли благоговейно-восторженное выражение, словно вот-вот их жизнь озарится неслыханным счастьем.

Из всех уст вырвался единодушный вздох: престарелый Лиман раздвинул занавеси и открыл изображение Человека Извне. Бюст в натуральную величину на сверкающем постаменте и портрет, написанный масляными красками, высотою метра в два. Судя по всему, оба шедевра отлично передавали сходство.

Долгое молчание. Все, казалось, ждали, что скажут земляне. Так ждут оглашения приговора в суде. Но сейчас, в этой нелепо запутанной и грозной ситуации, бремя вынесения приговора было возложено на самих подсудимых. Те, кого здесь негласно судят, должны сами признать себя виновными или невиновными в неведомом преступлении, совершенном неведомо когда и как.

У всех троих не было никаких иллюзий: они знали, что наступил кризис. Чувствовали это интуитивно, читали на медных лицах окружающих. Бентон оставался серьезным. Рэндл переминался с ноги на ногу, будто не мог решить, в какую сторону кинуться, когда придет время. Воинственный фаталист Гибберт стоял, широко расставив ноги, держа руки у пистолетов, и всем своим видом показывал, что просто так жизнь не отдаст.

— Итак, — внезапно посуровевшим голосом нарушил молчание Лиман, — что вы о нем думаете?

Никакого ответа. Земляне сбились в кучку, настороженные, готовые к худшему, и разглядывали портрет разведчика, умершего триста лет назад. Никто не произнес ни слова.

Лиман нахмурился. Голос его прозвучал резко:

— Вы, надеюсь, не разучились говорить?

Он форсировал решение вопроса, торопил с окончательным ответом. Для вспыльчивого Гибберта этого оказалось больше чем достаточно. Он выхватил из-за пояса пистолеты и заговорил неистово, с обидой:

— Не знаю, что вы хотите услышать, да и нет мне до этого дела. Но вот что я скажу, нравится вам это или не нравится: Фрэйзер — никакой не бог. Всякому видно. Обыкновенный, простой косморазведчик эпохи первооткрывателей, а ближе и не дано человеку подойти к божескому званию.

Если он ожидал взрыва ярости, его постигло разочарование. Все ловили каждое слово, но никто не считал, что он богохульствует.

Напротив, два-три слушателя миролюбиво закивали в знак одобрения.

— Космос порождает особые характеры, — вставил Бентон для ясности. — Это относится к землянам, марсианам и любым другим разумным существам, освоившим космос. При некотором навыке можно распознать космонавтов с первого взгляда. — Он облизнул пересохшие губы и докончил: — Поэтому Фрэйзер, типичный космопроходец, нам представляется заурядным человеком. Не так уж много можно о нем сказать.

— Сегодня в космическом флоте таких, как он, дают десяток за пенни, — прибавил Гибберт. — И так всегда будет. Это всего лишь люди с неизлечимым зудом. Иной раз они вершат потрясающие дела, а иной раз нет. У всех у них храбрости хоть отбавляй, но не всем улыбается удача. Фрэйзеру просто неслыханно повезло. Он ведь мог разыскать полсотни бесплодных планет, а вот наткнулся на ту, где живут гуманоиды. Такие события делают историю.

Гибберт замолчал. Он открыто наслаждался своим триумфом. Приятно, если высказывание в сложных обстоятельствах, когда собственный язык может навлечь на тебя внезапную насильственную смерть, сходит с рук. Два слова. Два привычных, часто употребляемых слова, а он каким-то чудом избежал их, не зная, что это за слова.

— Больше вам нечего сказать? — спросил внимательно наблюдающий за ними Лиман.

Бентон мирно ответил:

— Да нет. Пожалуй, можно добавить, что нам было приятно увидеть изображения Фрэйзера. Жаль, его нет в живых. Он бы обрадовался, что Земля наконец-то откликнулась на его зов.

На мрачном лице Лимана медленно проступила улыбка. Он подал туземцам какой-то неуловимый знак и задернул картину занавесями.

— Теперь, когда вы тут все осмотрели, Дорка проведет вас в городской центр. Высокопоставленные особы из нашего правительства горят желанием побеседовать с вами. Разрешите сказать, как я рад нашему знакомству. Надеюсь, в скором времени к нам пожалуют и другие ваши соотечественники…

— У нас есть еще одно дело, — поспешно прервал его Бентон. — Нам бы хотелось переговорить с тобой с глазу на глаз.

Слегка удивленный Лиман указал на одну из дверей:

— Хорошо. Пройдите сюда, пожалуйста.

Бентон потянул Дорку за рукав.

— И ты тоже. Это и тебя касается.

В уединенной комнате Лиман усадил землян в кресла, сел сам.

— Итак, друзья мои, в чем дело?

— Среди новейшей аппаратуры на нашем звездолете, — начал Бентон, — есть такой робот-хранитель: он читает мысли любых разумных существ, у которых процессы мышления подобны нашим. Возможно, пользоваться таким аппаратом неэтично, зато это необходимая и весьма действенная мера предосторожности. Предупрежден — значит, вооружен, понимаете? — Он лукаво улыбнулся. — Мы прочитали мысли Дорки.

— Что? — воскликнул Дорка, вскочив на ноги.

— Из них мы узнали, что нам грозят туманная, но несомненная опасность, — продолжал Бентон. — По ним выходило, что вы нам друзья, что вы хотите и надеетесь стать нашими друзьями… Но какие-то два слова откроют вам нашу враждебную сущность и покажут, что нас надо встретить как врагов. Если мы произнесем эти слова, нам конец! Теперь мы, конечно, знаем, что не произнесли этих слов, иначе мы бы сейчас не беседовали так мирно. Мы выдержали испытание. Но все равно, я хочу спросить. — Он подался вперед, проникновенно глядя на Лимана. — Какие это слова?

Задумчиво потирая подбородок, ничуть не огорченный услышанным, Лиман ответил:

— Совет Фрэйзера был основан на знании, которым мы не владели и владеть не могли. Мы приняли этот совет, не задавая вопросов, не ведая, из чего исходил Фрэйзер и каков был ход его рассуждений, ибо сознавали, что он черпает из кладезя звездной мудрости, недоступной нашему разумению. Он просил, чтобы мы вам показали его храм, его вещи, его портрет. И если вы скажете два слова…

— Какие два слова? — настаивал Бентон.

Закрыв глаза, Лиман внятно и старательно произнес эти слова, будто совершил старинный обряд.

Бентон снова откинулся на спинку кресла. Он ошеломленно уставился на Рэндла и Гибберта, те ответили таким же взглядом. Все трое были озадачены и разочарованы.

Наконец Бентон спросил:

— Это на каком же языке?

— На одном из языков Земли, — заверил его Лиман. — На родном языке Фрэйзера.

— А что это значит?

— Вот уж не знаю. — Лиман был озадачен не меньше землян. — Понятия не имею, что это значит. Фрэйзер никому не объяснил смысла, и никто не просил у него объяснений. Мы заучили эти слова и упражнялись в их произношении, ибо то были завещанные нам слова предостережения, вот и все.

— Ума не приложу, — сознался Бентон и почесал в затылке. — За всю свою многогрешную жизнь не слышал ничего похожего.

— Если это земные слова, они, наверное, слишком устарели, и сейчас их помнит в лучшем случае какой-нибудь заумный профессор, специалист по мертвым языкам, — предположил Рэндл. На мгновение он задумался, потом прибавил: — Я где-то слыхал, что во времена Фрэйзера о космосе говорили «вакуум», хотя там полно различных форм материи и он похож на что угодно, только не на вакуум.

— А может быть, это даже и не древний язык Земли, — вступил в дискуссию Гибберт. — Может быть, это слова старинного языка космонавтов или архаичной космолингвы…

— Повтори их, — попросил Бентон.

Лиман любезно повторил. Два простых слова — и никто их никогда не слыхал.

Бентон покачал головой.

— Триста лет — немыслимо долгий срок. Несомненно, во времена Фрэйзера эти слова были распространены. Но теперь они отмерли, похоронены, забыты — забыты так давно и так прочно, что я даже и гадать не берусь об их значении.

— Я тоже, — поддержал его Гибберт. — Хорошо, что никого из нас не переутомляли образованием. Страшно подумать: ведь астролетчик может безвременно сойти в могилу только из-за того, что помнит три-четыре устаревших звука.

Бентон встал.

— Ладно, нечего думать о том, что навсегда исчезло. Пошли, сравним местных бюрократов с нашими. — Он посмотрел на Дорку. — Ты готов вести нас в город?

После недолгого колебания Дорка смущенно спросил:

— А приспособление, читающее мысли, у вас с собой?

— Оно намертво закреплено в звездолете, — рассмеялся Бентон и одобряюще хлопнул Дорку по плечу. — Слишком громоздко, чтобы таскать за собой. Думай о чем угодно и веселись, потому что твои мысли останутся для нас тайной.

Выходя, трое землян бросили взгляд на занавеси, скрывающие портрет седого чернокожего человека, косморазведчика Сэмюэла Фрэйзера.

— «Поганый ниггер»! — повторил Бентон запретные слова. — Непонятно. Какая-то чепуха!

— Просто бессмысленный набор звуков, — согласился Гибберт.

— Набор звуков, — эхом откликнулся Рэндл. — Кстати, в старину это называли смешным словом. Я его вычитал в одной книге. Сейчас вспомню. — Задумался, просиял. — Есть! Это называлось «абракадабра».

Фредрик Пол Вот именно…

Итак, мы выступили почти сразу. Этот Ван-Пелт объявился в Пентагоне в четверг, а в следующий понедельник мой отряд особого назначения в составе ста тридцати пяти человек в полном снаряжении уже занял позиции вокруг хозяйства старого ученого.

Ему это не понравилось. Впрочем, я-то ничего другого и не ожидал. Едва появились наши грузовики, как он в ярости выскочил из большого здания.

— Вон отсюда! Какого черта, пошли вон! Вы вторгаетесь в частные владения, не видите, что ли? Слышите, я этого не потерплю! Выкатывайтесь отсюда!

Я вылез из джипа и вежливо отдал ему честь.

— Подполковник Уиндермир, сэр. У меня приказ организовать охрану вашей лаборатории. Вот, сэр, копия приказа — для вас.

Он нахмурился, фыркнул, но в конце концов вырвал бумагу у меня из рук. Ну а приказ был подписан самим генералом Фоллансби, так что тут уж не больно-то поспоришь. Я тихо стоял рядом, готовый в меру своих сил, не обижая его, разъяснить ситуацию: без особой необходимости я никогда не вступаю в открытый конфликт с враждебно настроенными штатскими. Но, судя по всему, он отнюдь не собирался разряжать обстановку.

— Гадина Ван-Пелт! — орал он. — Это вонючее чудовище, этот предатель, этот старый…

Я внимательно слушал. Ругался он здорово. Суть же его слов сводилась к тому, что его бывший помощник Ван-Пелт не имел никакого права болтать в Пентагоне о возможности применения эффекта Хорна в военных целях. Особенно убедительно звучала его речь благодаря сочной словесной приправе.

Я наконец прервал его:

— Доктор Хорн, генерал просил уверить вас, что мы ни в коем случае, ни в коей мере не будем вмешиваться в вашу работу. Единственная наша задача обеспечить безопасность. Я убежден, сэр, что вы и сами скоро поймете, как это важно.

— «Безопасность»! Так вот, лейтенант…

— Подполковник, сэр. Подполковник Уиндермир.

— Подполковник, генерал, лейтенант — какое мне до всего этого дело, черт вас побери! Эффект Хорна — это моя личная собственность, слышите? Не ваша, не Ван-Пелта, не государства, ясно? Я работал над проблемой пересадки личности, когда вас еще на свете не было, и…

— Сэр, вспомните о безопасности! — прохрипел я ему прямо в ухо. Он вытаращил на меня глаза, а я кивком указал на шофера: — У него нет допуска… Сержант О'Хейр, вы свободны!

Сержант за рулем отдал честь и укатил.

Я продолжал более спокойно:

— Так вот, доктор Хорн, я хочу, чтоб вы знали: я здесь лишь для того, чтобы во всем содействовать вам. Если вы в чем-либо нуждаетесь, я вам тотчас все доставлю. Если вам понадобится съездить в город, я вам и это устрою, правда, в таком случае лучше поставить нас в известность за двадцать четыре часа, чтобы мы успели согласовать маршрут и…

Он ответил весьма кратко:

— Идите к черту, молодой человек! — повернулся и заковылял к большому зданию.

Я, помнится, провожал его взглядом и думал, что этот старый козел в свои восемьдесят или восемьдесят пять лет сохранил потрясающий темперамент.

Я занялся устройством своей команды, а доктор Хорн у себя в кабинете снял трубку и потребовал соединить его с Пентагоном, чтобы опротестовать наше пребывание в его владениях. Когда он смекнул, что говорит с коммутатором и что без моего разрешения его ни с кем не соединят, то разразился новым потоком брани.

Но это, естественно, ничего не изменило, и не могло изменить. Во всяком случае, без приказа, подписанного самим генералом Фоллансби.

На следующее утро я устроил неожиданную проверку постов, а заодно инсценировал проникновение постороннего на территорию лаборатории — чтобы солдаты держали ушки на макушке. Все сработало четко. По моему приказанию сержант О'Хейр попытался проползти во владения доктора Хорна с юга, через болото. В пятидесяти ярдах от заграждений сержант был задержан. Теперь он стоял передо мной весь в грязи и рапортовал, не переставая трястись.

— Эти недобитые ублю… Эти часовые, сэр, чуть не оторвали мне голову. Меня спасло только то, что рядом оказался дежурный офицер, который меня признал.

— Прекрасно, сержант.

Я отпустил его, а сам пошел завтракать.

Всю ночь спецкоманда занималась установкой проволочных заграждений, и теперь территорию окружал тройной ряд находящейся под напряжением колючей проволоки, причем внешняя линия была закручена спиралью. Через каждые пятьдесят ярдов и по углам над заграждениями торчали наблюдательные вышки; строительный отряд расчистил от кустов двадцатиярдовую полосу за пределами заграждений. Я было хотел отдать приказ проложить по расчищенному пространству дорогу, чтобы круглосуточно на джипах патрулировать территорию, но потом решил, что в этом нет необходимости.

Я был голоден и хотел спать: команда, занимавшаяся проволочными заграждениями, этой ночью наделала-таки шуму. Но в общем я был доволен, хотя и раздражен немного.

Во время завтрака позвонили с КПП; из города приехал Ван-Пелт, и дежурный не пропускал его без моего разрешения. Я дал разрешение, и в мгновение ока Ван-Пелт оказался в моих личных апартаментах, весь вид его говорил о том, что он обеспокоен и в то же время торжествует.

— Как он воспринял это? — спросил он. — Он… э-э-э… обиделся?

— Очень.

Ван-Пелт вздохнул, потом пожал плечами:

— Впрочем, вы здесь, и, я надеюсь, он ничего не станет предпринимать… — Он с жадностью глядел на гречневые лепешки и сосиски у меня на тарелке. — Я… гм… я сегодня не успел позавтракать…

— Будьте моим гостем, доктор Ван-Пелт.

Я приказал подать еще один прибор и принести то же, что подали мне. Вы бы видели, как он все сожрал. А ведь при его жировых запасах, ей-богу, ему ничего не стоило прошагать две сотни миль — и даже не проголодаться. Вряд ли он был старше пятидесяти шести — пятидесяти семи лет, весил же он, по-моему, не меньше двухсот восьмидесяти фунтов. Трудно вообразить более разных людей, чем Ван-Пелт и доктор Хорн. Я попытался представить себе, как они уживались, работая вместе; впрочем, ответ я знал: они уживались с трудом. Иначе Ван-Пелт никогда бы не побежал в Пентагон. Я, конечно, старался быть объективным. С генералом Фоллансби ясно — тот считал открытие Хорна важным для обороны страны и все такое прочее. Но сам я нет-нет да и ловил себя на мысли о том, а как бы я себя чувствовал, если б кто-нибудь из младших офицеров стал таким манером действовать через мою голову. Военная дисциплина и гражданские делишки, насколько я понимаю, вещи разные, но все-таки…

Да что там говорить, Ван-Пелт на это пошел, и вот мы здесь. Не то чтобы большое дело для меня, однако приказ есть приказ.

В четырнадцать ноль-ноль я нанес визит доктору Хорну.

Он оторвался от бумаг, когда мы с капралом-стенографистом вошли в комнату. Он ничего не сказал, только встал и указал мне на дверь.

Я сказал:

— Добрый день, доктор Хорн. Мы хотели бы получить от вас отчет о проделанной за день работе. Если мы пришли не вовремя, вы только скажите. Вы же знаете, я здесь лишь для того, чтобы содействовать вашей работе. Может быть, вас больше устроит от двенадцати ноль-ноль до тринадцати ноль-ноль ежедневно? Или с утра? Или…

— Ежедневно?

— Точно так, сэр. Вы, наверное, не обратили внимания на параграф восьмой приказа. Генерал Фоллансби в своем…

Тут он перебил меня совершенно не относящимся к делу замечанием по адресу генерала Фоллансби, которое я предпочел пропустить мимо ушей. Хотя в его словах, возможно, и была доля истины.

— Для начала, сэр, — продолжал я, — не будете ли вы добры показать нам лабораторию? Думаю, вы останетесь довольны тем, как капрал Мак-Кейб застенографирует ваш доклад.

— Мой доклад? Какой доклад?

— Ваш отчет о работе, сэр. О том, что вы успели сделать за истекшие двадцать четыре часа. Правда, на этот раз вам, сами понимаете, придется рассказать обо всем, что было сделано до сих пор.

— Ну нет! — прорычал он.

К этому я был готов. Я дал ему вырычаться. Когда он немного утих, я все ему разъяснил в двух словах:

— Так должно быть. Так будет.

— Ах ты крыса, вонючка армейская… Слушай, что я тебе скажу… — запинаясь, проскрипел он. Но внезапно осекся и, нахмурившись, посмотрел на меня.

Я был рад, что он наконец замолчал, поскольку в секретной части приказа — в параграфах, которые я не показал доктору Хорну, так как он не имеет допуска, — говорилось кое о чем весьма существенном для данной ситуации. Ван-Пелт рассказал генералу, что доктор Хорн нездоров. Апоплексия или рак — не знаю точно, не силен я в медицинских понятиях. Как бы там ни было, на допросе в разведывательном отделе Ван-Пелт сообщил, что старик в любую минуту может окочуриться. И когда он тут бесился, то действительно казалось, будто он вот-вот концы отдаст. Мне же этого вовсе не хотелось, по крайней мере до тех пор, пока я не получу в свои руки его отчет, чтобы на его основании проанализировать ситуацию.

Хорн сел. Посмотрел на меня хитро так и спросил:

— И вы намерены строго придерживаться инструкций?

— Да, сэр.

— В таком случае, — не без задней мысли, со старческим смешком проговорил он, — я вижу, мне ничего другого не остается, кроме как сдаться. Так что же именно вас интересует, лейтенант?

— Ваш отчет, сэр.

Он кивнул:

— Вот именно.

Ага, подумал я (про себя, разумеется); это становится интересным. Не попытается ли он завоевать мое доверие, а потом созвониться со своими друзьями в конгрессе? Или хочет обвести меня вокруг пальца?

— Так-так… мой отчет. Вот именно, — проговорил он, задумчиво разглядывая какую-то машину наподобие… ну, скажем, СКР-784, той самой, что имеет отношение к радиолокации или к радио — словом, к электронике. Специалисты из корпуса войск связи разберутся. У них свои задачи, у меня свои.

— Вот именно, — повторил Хорн. — Что ж, капитан, придется исполнить ваше желание. Перед вами, — сказал он, поднимаясь, — мой поликлоидный квазитрон. Как видите…

Тут меня отвлекли странные звуки. Я обернулся к капралу Мак-Кейбу — он был явно в затруднительном положении.

— Сэр, — остановил я доктора Хорна, — будьте любезны, два последних слова по буквам…

Он довольно мрачно хихикнул.

— Вот именно, П-о-л-и-к-л-о-и-д-н-ый к-в-а-з-и-т-р-о-н. Вам, лейтенант, знакомы различные потенциометрические исследования человеческого мозга, которые… Впрочем, обратимся к истории вопроса. Как вы понимаете, мозг, по сути, представляет собой некую электрическую машину. Потенциометрические исследования подтверждают, что…

И так далее в том же духе. Каждые тридцать-пятьдесят секунд он взглядывал на меня, склонял голову набок и ждал. Я говорил: «Понятно», он говорил: «Вот именно» — и продолжал свой отчет. Капрал Мак-Кейб отчаянно страдал, для меня же это было в какой-то степени даже приятно, я отдыхал. Штабные заседания быстро учат не только выдерживать подобные испытания, но и находить в них удовольствие.

Когда Хорн наконец закончил (Мак-Кейб тихо рыдал в своем углу), я подытожил все, что он говорил:

— Другими словами, сэр, вы изобрели усовершенствованный способ убивать человека на расстоянии с помощью электроники.

Это почему-то сразило его. Он уставился на меня.

— С помощью. Электроники, — произнес он после минутной паузы. Усовершенствованный. Способ. Убивать. Человека. На. Расстоянии.

— Да, сэр. Я так и сказал, — согласился я.

— Вот именно. Вот именно. — Он откашлялся и тяжело вздохнул. — Лейтенант, ради всего святого, объясните мне, что в моих словах могло навести вас на такую дурацкую мысль?

Я ушам своим не поверил.

— Но… но ведь именно так сказал генерал! А он, если вы помните, разговаривал с Ван-Пелтом!

Интересно, подумал я, может, тут и кроется хитрость? Не пытается ли он убедить меня, что ружье-то не стреляет?

Ровно двадцать пять секунд он метал громы и молнии. Потом взял себя в руки и задумался.

— Нет, — сказал он. — Нет, это не Ван-Пелт. Это ваш болван генерал совсем спятил.

Я официальным тоном заявил:

— Доктор Хорн, вы утверждаете, что ваш… э… — Я взглянул на Мак-Кейба, тот шепотом подсказал мне название. — …ваш поликлоидный квазитрон не может лишить человека жизни на расстоянии какими-то там электронными способами?

Он мрачно, с угрозой взглянул на меня, сморщился как от боли. Но, сделав над собой усилие, продолжил:

— О да, да!.. Конечно, можно ведь сказать, что паровоз, окисляя уголь, превращает его в кремневые соединения, правда? Так и есть, только их называют просто шлаком. Тогда и квазитрон может убивать людей на расстоянии.

— Ну вот!..

Все еще с гримасой боли он сказал:

— Совершенно верно. Теперь я понимаю, что вы имеете в виду. Вот именно. Это полностью объясняет ваше пребывание здесь. А я-то, признаюсь, удивлялся! Вы видите в квазитроне оружие…

— Конечно, сэр!

— Ага… — Он сел, достал прокуренную, насквозь черную трубку, набил ее. И уже весело сказал: — Теперь мы понимаем друг друга. Моя машина превращает живых людей в трупы. Осколок кремния делает то же — до этого, кстати говоря, вполне самостоятельно додумались еще питекантропы. Однако же вас интересует именно эта сторона вопроса. Очень хорошо. — Он закурил трубку и продолжал, попыхивая дымом: — Должен заметить, мой квазитрон делает и кое-что еще, чего осколок кремния сделать не в состоянии. Мой квазитрон извлекает некую субстанцию, противоположную физической, назовем ее субстанцией X, — и когда мы добавляем ее к человеческому телу, оно становится живым человеком, а когда отнимаем, остается труп. Но вам на это наплевать.

Признаться, он все-таки на мгновение вывел меня из себя. И я довольно резко ответил:

— Сэр, боюсь, я вас неправильно понял.

— Чертовски тонко замечено: неправильно понял! — взревел он. — Мы все тут трупы, поняли? Трупы, населенные призраками! И в мире существует лишь один человек, способный, не разрушая, отделять их друг от друга, и этот человек я! И существует только один способ сделать это — с помощью моего квазитрона! Лейтенант, вы дурак, тупица…

Ладно, хорошенького понемногу.

— До свидания, сэр, — вежливо сказал я, но, уверен, он не услышал: мои слова потонули в раскатах его собственного голоса, требовавшего, чтобы я убирался вон.

Я кивнул капралу Мак-Кейбу. Тот захлопнул свой блокнот и бросился открывать мне дверь, после чего мы оба покинули кабинет.

Да и не было никакого смысла оставаться там дольше. Я имел теперь всю информацию, необходимую для анализа ситуации.

Тем не менее в тот же вечер я вызвал к себе Ван-Пелта: мне нужно было решить, можно ли поставить под вопрос душевное здоровье доктора Хорна.

— Что вы, подполковник Уиндермир, он совершенно здоров. Совершенно! Губы Ван-Пелта дрожали. — Он опасен — да! Очень опасен! Особенно для меня — конечно, в том случае, если бы вы не заверили меня в моей полной безопасности. Конечно. Опасен. Я…

Он замолк, вперив взгляд в стоявшую на столе вазу с фруктами (я всегда после ужина ем фрукты).

— Я… — Он кашлянул. — Подполковник, можно мне…

— Берите, берите.

— О, спасибо, спасибо! Я бы… Но, право, как они хороши! Честно говоря, подполковник Уиндермир, по-моему, яблоко — это редчайший дар природы! А груши! Должен сказать, что груши…

— Извините меня, мистер Ван-Пелт, — прервал я его. — Мне необходима достоверная информация о докторе Хорне. Скажите, о каких это призраках он говорит?

Ван-Пелт отсутствующим взглядом смотрел на меня, похрупывая яблоком.

— Призраки? — Он откусил, похрупал. — Господи, подполковник! (Хруп-хруп.) Подполковник Уиндермир, я не знаю… Ах призраки! (Хруп!) Как же, как же. Доктор Хорн так их называет. Вы же знаете его. Видите ли, есть разница между живым человеком и мертвым, вот ее-то доктор Хорн и обозначает фигурально словом «призрак». — Ван-Пелт хихикнул, бросил в корзинку для бумаг огрызок яблока и принялся за следующее. — Назовем это «жизнь», плюс «разум», плюс «душа», если вы вообще употребляете это слово, подполковник. Доктор Хорн просто суммирует все это и определяет одним словом — «призрак».

Я не отставал:

— Выходит, эта машина… э… вызывает призраков?

— Да вы что! — вскричал он, теряя самообладание. — Подполковник, вы заблуждаетесь! Доктор Хорн — беспринципный, самонадеянный тип, но не идиот же! Забудьте слово «призрак», если оно смущает вас. Назовите это… назовите это… — Он в растерянности огляделся, пожал плечами. — Давайте назовем это просто разницей между живым и мертвым. Эта разница и определяет основной принцип работы квазитрона. Жизнь, разум — феномены электрические, понимаете? И доктор Хорн извлекает их из тела, откладывает про запас, а если хочет, возвращает на прежнее место и даже переносит в чужое тело.

Он кивнул, подмигнул мне и принялся за очередное яблоко — хруп! хруп! хруп!

Вот так-то, сэр!

Когда я наконец отделался от него, я посидел некоторое время, стараясь собраться с мыслями.

У этого старого чудака есть машина, с помощью которой можно вынуть разум из тела одного человека и — да, да! — переместить в тело другого человека!

Какого черта мне сразу не сказали об этом в Пентагоне, вместо того чтобы нести всякую околесицу?

Я, однако, не верил, пока не убедился собственными глазами — а убедиться собственными глазами мне таки привелось, и очень скоро. На следующее утро по моей просьбе доктор Хорн поместил курицу и коккер-спаниеля в так называемый поликлоидный квазитрон и устроил это самое перемещение.

Вот тут я поверил. Я увидел, как курица пытается махать хвостом, а спаниель квохчет, топчется на месте и пробует клевать зерно.

У Мак-Кейба глаза чуть не вылезли из орбит. Он начал было что-то писать, потом медленно поглядел на меня, потряс головой и сел, уставившись в пространство.

Впрочем, о нем речь впереди.

Я сказал:

— Это вы можете. Можете взять курицу и пересадить ее в коккер-спаниеля, и наоборот.

Он только кивнул, из упрямства стараясь не выказать своего удовлетворения.

— Вот именно, лейтенант.

— А с людьми… с людьми вы тоже так можете?

— Конечно, могу, майор! Конечно, могу! — Он нахмурился. — Но эти дурацкие законы насчет проведения экспериментов!.. Я пробовал, честное слово, пробовал добиться разрешения провести простейший взаимообмен. К примеру, между человеком, умирающим от рака, и дебильным юнцом. Почему бы нет? Здоровый дух в здоровом теле! И пусть обреченные компоненты догнивают друг в друге! Думаете, мне разрешили?

— Понятно. Стало быть, этого вы еще ни разу не делали.

— Ни разу. — Он посмотрел на меня горящими глазами. — Но вот теперь, когда вы здесь, лейтенант… вы, военный человек… И храбрый, не так ли? Мне и нужен-то всего лишь один доброволец. Этот трус Ван-Пелт отказался, мой садовник отказался, все отказываются! Но вы…

— Отказываюсь, сэр! — Меня трясло, куда девалась вся моя выдержка! — Я вам не лейтенант, я штабной офицер, подполковник! Да вы, по-моему, представления не имеете, какими полномочиями облекло меня руководство!

— Но, лейтенант, важность…

— Нет, нет! Никогда!

Ну и тупица! Предлагать такое мне, подполковнику! Подполковнику, который вот-вот получит новое звание! И что станет с моим новым званием, если об этом узнают в Пентагоне? Да они там взовьются, взовьются как ужаленные. И я сказал ему, насколько мог спокойно:

— Доктор Хорн, вы ничего не смыслите в военных делах. Уверяю вас, если вы нуждаетесь в добровольцах, вы их получите. Поверьте, сэр, мы здесь для того, чтобы содействовать вам. Не сомневайтесь, один из наших людей будет рад… да что там — горд, сэр, предложить вам свои услуги… Капрал Мак-Кейб, подите сюда!

Но я несколько запоздал: капрал со стоном вылетел из комнаты.

В некотором смущении я вновь обернулся к доктору Хорну.

— Увы, сэр! Сами понимаете, парень сдрейфил. Но добровольца я вам найду, не сомневайтесь.

Старик обрадовался, как курсант четвертого курса июньским каникулам, но виду не подал.

— Вот именно, лейтенант… — весьма чопорно заявил он, — то есть майор… или капитан. Хорошо бы завтра.

Завтра! О замечательный день! Потому что в этот день я увидел, как доктор Хорн выполнил обещанное… и я один, только я один из всех понял, что это значит. Оружие? Чепуха! Больше, гораздо больше, чем оружие!

Нужны были добровольцы. Я заверил доктора Хорна, что за этим дело не станет. В офицерском бараке был посыльный, который убегал в самоволку и теперь чистил отхожие места; так вот, когда я разъяснил, каков будет приговор военно-полевого суда, он мгновенно согласился стать добровольцем. Даже не спросил, на какое задание его посылают. Но нужны были двое. Мой старший помощник — я горд сообщить об этом — вызвался быть вторым. Мужественный человек, подлинный образец боевого командира.

Мы прибыли в лабораторию доктора Хорна; добровольцев привязали к креслам и усыпили по моему требованию — я хотел соблюсти секретность и, естественно, не мог допустить, чтобы они узнали, что именно здесь происходит.

Уже засыпая, старший помощник шепнул мне:

— Сэр, это не в Корею?

— Обещаю, капитан, никакой Кореи, — торжественно заявил я и у него на глазах порвал документ о переводе его в действующую армию, который составил прошлой ночью. Он заснул счастливым человеком.

Динь, динь-дзи-линь, трах! — в этих научных штучках я ничего не понимаю. Но когда погасли электрические вспышки и смолкли завывания и потрескивания аппарата, доктор Хорн дал им обоим по глотку какого-то снадобья.

Первым открыл глаза посыльный. Я стал перед ним.

— Имя, звание и личный номер!

— Леффертс, Роберт Т., сэр, — четко отрапортовал он, — капитан армии США, личный номер 0-3339615!

Боже мой! Но, чтобы удостовериться, я задал еще один контрольный вопрос:

— А куда это вы не хотели, чтобы вас перевели?

— О-о… в Корею, сэр! Будьте добры, сэр! Только не туда, сэр! Я добровольно пойду на любое испытание, я…

Я кивнул доктору Хорну, тот снова усыпил подопытного.

Теперь тело, принадлежавшее моему старшему помощнику. Оно открыло глаза.

— Господин подполковник, сэр! Больше не буду, сэр! Лучше чистить нужник и в караульной, но не…

— Вольно! — приказал я и кивнул доктору Хорну. Сомнений больше не оставалось. — Вы это сделали, доктор!

— Вот именно, лейтенант, — кивнул он мне. — Я действительно это сделал.

Когда он вернул их по местам, я задумался: а что же все это означает?..

Вернувшись в кабинет, я тотчас схватил телефонную трубку.

— Срочно! — приказал я. — Пентагон. Генерала Фоллансби, срочно, совершенно секретно! Попросите его воспользоваться закрытой линией связи!

Я захлопнул ящик полевого телефона. Оружие? Что там оружие по сравнению с этим! Да мы заарканили б весь мир! Признаюсь, я был просто на седьмом небе от радости. Я уже видел на своем мундире генеральские знаки отличия возможно, через год, а то и раньше первая звезда; что в американской армии может помешать продвижению офицера, предоставившего в ее распоряжение такое открытие?

С грохотом распахнулась дверь, и в кабинет ворвался Ван-Пелт с перекошенным лицом и с тающей плиткой шоколада в руке.

— Подполковник Уиндермир! — с трудом выдавил он из себя. — Вы дали Хорну возможность провести испытание! Но это же единственное, чего ему не хватало! Теперь он…

Это было невыносимо.

— О'Хейр! — проорал я. Явился сержант О'Хейр с виноватой мордой. — Как вы посмели без моего разрешения пустить сюда этого человека? Разве вы не знаете: у меня срочный, совершенно секретный разговор с Пентагоном?

— Да, сэр, — едва выговорил О'Хейр.

— Уберите его отсюда!

— Дасэр!

Маленький толстяк попробовал сопротивляться, но О'Хейр был гораздо крупнее его. Тем не менее Ван-Пелт умудрился дать ему тумака. Он, страшно возбужденный, что-то еще вопил, когда меня соединили с Пентагоном, но я, честно говоря, не слышал.

— Генерал Фоллансби? Пожалуйста, переключитесь на закрытую.

Я нажал кнопку, подключив таким образом свой аппарат к нужной линии, и тотчас же услышал голос генерала — очень четко; но всякий, кто попытался бы подслушать наш разговор, не услышал бы ничего, кроме помех.

Я кратко доложил генералу о том, что видел. Как я и ожидал, сначала он был разочарован, раздражен.

— Поменял их местами, Уиндермир? — выразил он свое недовольство высоким визгливым голосом. — Ну и какая же польза от этой перемены мест? Можно, конечно, захватив парочку вражеских командиров, ввести противника в заблуждение… Черт подери, неужели это и все? Я надеялся на большее, Уиндермир, я надеялся на эффективное тактическое оружие. Этот Ван-Пелт мог бы не отнимать попусту время у высших офицеров армии Соединенных Штатов.

— Сэр, — сказал я, — генерал Фоллансби, позвольте мне высказать свою точку зрения. Сэр, предположим, Соединенные Штаты посетит некий глава правительства. А мы, к примеру, неожиданно захватим его и всех сопровождающих лиц. Выпотрошим их, а потом начиним душами наших людей, а?

— Что-о-о? — Он решил, что я спятил, без всяких сомнений. — Подполковник Уиндермир, что за ерунду вы порете?

— Мы бы дали им сто очков вперед, — продолжал я убежденно. — Поверьте, я видел собственными глазами. Ладно, оставим в покое глав правительств. Давайте возьмем кого-нибудь другого, скажем одного из представителей в ООН, а? И в его тело засунем душу агента из Джи-2? Вы меня понимаете, сэр? Тут уж ясно, чья разведка будет получать необходимые сведения, не правда ли, сэр? Но допустим, нам ни к чему заниматься этим в мирное время, допустим! — зато во время войны!.. Взять хотя бы двоих военнопленных, заселить их тела нашими душами, а потом обменяться пленными!

Я продолжал в том же духе; не смею утверждать, что я в чем-либо убедил его. Но, повесив трубку, генерал задумался, крепко задумался.

И на следующий день он назначил мне встречу в Пентагоне. Я знал, что так будет, потому что я — очевидец, а генерал никогда не возьмет на себя одного ответственность за решение подобной проблемы, он непременно созовет совещание, и уж тут кто-нибудь из штабных сообразит, что к чему.

Я уже чувствовал у себя на плечах генеральские звезды…

— Ну что там еще, О'Хейр? — спросил я.

Этот человек начинал раздражать меня. Он просунул в дверь моего кабинета свою встревоженную физиономию. Ну что ж, правильно: я как раз собирался кое-чем его потревожить.

— Сэр, это все Ван-Пелт. — Вид у него был довольно идиотский. Он сглотнул и продолжал: — Не знаю, сэр, может, он сошел с ума, но только… только он утверждает… он утверждает, что доктор Хорн хочет жить вечно! Он говорит, что единственное, чего не хватало доктору Хорну, — это провести эксперимент на человеке. Не пойму, о чем он толкует, сэр, но он говорит, что теперь, когда вы позволили провести этот эксперимент, Хорн схватит первого попавшегося человека и украдет у него тело. Разве так бывает, сэр?

Бывает ли?

Я оттолкнул О'Хейра, на ходу вытаскивая пистолет.

Еще как бывает! От такого человека, как Хорн, только того и жди. Он использует свое открытие, чтобы красть человеческие тела, чтобы продлить свою жизнь, свое разумное существование, сменив старческую оболочку на молодое, здоровое тело.

И если это не дай бог случится, прощайте мои генеральские погоны!

О, я точно знал ход мыслей Хорна. Украсть тело, сломать машину, смыться. Выследить его? Как? Все существующие в мире методы опознания личности: отпечатки пальцев, группа крови, сетчатка глаза, — все они бессильны отличить истинного Джона Смита от Джона Смита, в котором обитает Хорн. Это же очевидно — у меня словно пелена спала с глаз.

Подавив страх, Ван-Пелт сунулся ко мне со своими предупреждениями. Он хотел остановить Хорна. Но зачем он кинулся в лабораторию, псих несчастный? Ведь тем самым он снабдит Хорна телом! И если Хорну мало одного, к его услугам множество других — потому что кругом мои солдаты: на посту, при исполнении обязанностей. Хорну ничего не стоит заманить к себе кого-нибудь из них. И он не станет ждать. Потому что теперь, когда появилась надежда, когда он страшно возбужден, его собственная дряхлая оболочка, его собственное изношенное до основания тело может отказать в любой момент, от малейшего прикосновения оно может развалиться, как взорванный барак.

И я спешил длинными темными коридорами в то здание, в ту комнату, где находился большой поликлоидный квазитрон.

Но я опоздал.

На пороге кабинета я споткнулся о человеческое тело, упал, выронив пистолет. Поднялся на четвереньки, потрогал тело — еще теплое, но не очень. Доктор Хорн! Его брошенный, покинутый кокон!

А передо мной с пронзительными воплями, дурацки гримасничая, прыгал с оружием в руках бывший Ван-Пелт.

— Слишком поздно! — орал он. — Слишком поздно, подполковник Уиндермир!

Ван-Пелт! Но теперь это был уже не Ван-Пелт, его жирное, дряблое тело принадлежало другому. В одной руке Хорн-Ван-Пелт держал пистолет, а в другой — металлический прут. И этим прутом он у меня на глазах крушил, крушил поликлоидный квазитрон! Бам! — искры фонтаном брызнули из прибора! Трах! — аппарат раскалился, осел и начал плавиться.

И ведь он вооружен. Н-да. Положеньице не из легких.

Но не безнадежное. Мы были не одни.

Возле моего пистолета лежало еще одно тело — не мертвое, всего лишь без сознания. Это был капрал Мак-Кейб, сбитый с ног ударом по голове.

— Стойте! — крикнул я, поднимаясь на колени.

Хорн-Ван-Пелт повернулся, взглянул на меня.

— Стойте! Не ломайте машину, доктор Хорн! Вы сами не понимаете, как много от нее зависит. Не только ваша жизнь, доктор Хорн, поверьте. Я позабочусь, у вас будут тела, прекрасные тела, чтобы сохранить ваш разум столько, сколько вы пожелаете. Но подумайте и о национальной обороне! Подумайте, наконец, о вашем святом долге перед наукой, сэр! — выкрикивал я, думая исключительно о своих генеральских погонах.

Тут капрал дернулся и зашевелился.

Я встал на ноги. А Хорн, он же Ван-Пелт, в испуге выронил железяку, перехватил пистолет в правую руку и уставился на меня. Тем лучше! Хорошо, что на меня, а не на Мак-Кейба.

— Доктор Хорн, — сказал я, — не ломайте машину, она нам еще пригодится!

— Но она уже сломана, — ответила маленькая жирная фигурка, дурацки жестикулируя. — А я не…

Бац!

Пуля Мак-Кейба попала ему в основание черепа. В мозгу, из которого Ван-Пелт был изгнан, чтобы дать вместилище Хорну, теперь не обитал никто. Толстое, маленькое существо было мертво.

Я прямо взбесился.

— Дурак! Идиот! Бестолковый осел! — орал я на Мак-Кейба. — Убить его!! Зачем ты его убил? Можно было ранить, покалечить, сломать ему ногу, выбить у него пистолет! Что угодно, но не убивать! А теперь он мертв, машина уничтожена…

Равно как и мои надежды на генеральские звезды!

Капрал смотрел на меня с весьма странным выражением на лице.

Я взял себя в руки. Погибла моя заветная мечта, теперь уж ничего не поделаешь. Быть может, найдутся инженеры, которые откроют, построят, починят… но достаточно было одного взгляда на останки поликлоидного квазитрона, чтобы осознать полнейшую беспочвенность подобных упований.

Я тяжело вздохнул.

— Ну что ж, Мак-Кейб, — сказал я жестко, — отправляйтесь в казарму. Я поговорю с вами позднее. А сейчас я должен позвонить в Пентагон и как-то объяснить ваш промах, вашу ошибку.

Мак-Кейб нежно погладил пистолет, положил его на пол и пошел к двери.

— Вот именно, лейтенант, — сказал капрал Мак-Кейб.

Эдвин Табб Ваза эпохи Мин

Антикварная лавка была из тех, чьи товары по карману только самым большим богачам и коллекционерам. В витрине по левую сторону стеклянной двери стояла одна-единственная ваза из отшлифованного вручную хрусталя, по правую — египетская солнечная ладья.

Дон Грегсон секунду помедлил перед дверью и глубоко посаженными глазами зорко оглядел улицу. От катастрофы не осталось и следа. Все обломки уже убраны, а последние пятна крови смыл дождь. Даже обычные в таких случаях зеваки успели разойтись по своим делам. Дон Грегсон снова повернулся к двери, толчком распахнул ее и вошел в лавку.

Эрлмен и Бронсон стояли возле немолодого щуплого человечка с тонкими руками и проницательным взглядом.

Два-три приказчика скромно держались поодаль. Полицейские уже ушли, вот и отлично. Эрлмен выступил вперед: — А, Дон. Быстро ты добрался.

— Генерал старается. Это владелец лавки?

Макс Эрлмен кивнул и быстро проговорил: — Мистер Левкин, это Дон Грегсон из особого отдела ЦРУ.

Новые знакомые пожали друг другу руки, и Дон с удивлением отметил про себя, что в хрупких пальцах хозяина лавки таится цепкая сила. Бронсон, как всегда, стоял и глядел во все глаза — туго свернутая пружина, готовая в любую секунду развернуться и ударить.

— Очень жаль, что пришлось познакомиться при таких печальных обстоятельствах, — сказал Дон хозяину. — Расскажите мне, пожалуйста, все по порядку.

— Как, еще раз?

— Да, пожалуйста. Всегда предпочитаю сведения из первых рук.

Левкин пожал плечами и развел руками — жест, старый как мир.

— Меня ограбили, — сказал он просто. — У меня украли самую драгоценную вещь во всей лавке. Это была маленькая старинная ваза времен династии Мин, необычайной красоты. Понимаете?

— Какого размера?

Левкин показал, и Дон кивнул.

— В вышину дюймов шесть, свободно уместится в кармане. Вы сказали, это ценная вещь; сколько она стоит?

— Я сказал «драгоценная», — поправил Левкин. — Ну как оценить произведение искусства? Она стоит столько, сколько за нее готов уплатить знаток. Скажу вам только, мне предлагали за нее сто тысяч долларов, и я ее не отдал.

Эрлмен крякнул, дымок сигареты на мгновенье скрыл его худое озабоченное лицо и воспаленные глаза.

— Опишите этого человека.

— Среднего роста, среднего сложения, хорошо одет, каштановые волосы, глаза… удивительные глаза! Весом фунтов сто семьдесят, мягкая манера говорить, очень вежлив и спокоен.

Эрлмен через голову Левкина переглянулся с Доном и кивнул.

— Ничего напускного, — продолжал Левкин. — Ни намека, что он не тот, кем кажется. Ну никаких причин подозревать, что он вор.

— Он не вор, — сказал Дон, но тут же нахмурился и прикусил язык. Продолжайте.

— Мы с ним поговорили. Он интересовался редкими антикварными вещами, и я, естественно, показал ему вазу.

И вдруг — шум, треск, уличное происшествие. Мы все невольно кинулись к двери. Катастрофа была серьезная, мы отвлеклись, но только на минуту. Этого оказалось достаточно. Когда я опомнился, его уже не было, и вазы тоже.

— Вы уверены, что это он ее унес? — настойчиво переспросил Дон. Может быть, она спрятана где-нибудь здесь? Подумайте.

— Полиция уже спрашивала меня об этом. Нет, ее здесь нет, я все перерыл. Он ее украл. — Впервые за весь разговор Левкин не сдержал волнения. — Прошу вас, найдите ее. Вы постараетесь, да?

Дон кивнул и взглядом отозвал Эрлмена в сторону.

Бронсон, конечно, тоже подошел.

— Они его опознали? — Дон говорил привычным шепотом, услышать его могли только те, к кому он обращался. — Точно ли это он?

— Я показывал фотографию. Клянутся, что он. Он самый и есть.

— Мне надо знать наверняка. А катастрофа? Может, она была подстроена?

— Ни в коем случае. Такси сшибло пешехода и врезалось в грузовик. Пешеход мертв, таксист, видно, останется без ноги, а шофер грузовика тяжело ранен. Все это слишком серьезно.

— Совпадение? — Дон покачал головой. — Нет, уж очень мало было времени. Левкин не дурак, притом даже самый ловкий жулик не сразу смекнет, что тут подвернулся редкий случай и можно им воспользоваться. Все это требует времени. Обыкновенный жулик просто ничего бы не успел, да и Левкин бы не сплоховал. Кажется, ты прав, Макс.

— Конечно, прав. Это Клайгер. — Вид у Эрлмена был удивленный. — Но зачем он это сделал, Дон? Зачем?

Грегсон не отвечал, он напряженно думал.

— Зачем? — повторил Эрлмен. — Зачем ему воровать эту вазу? Ее не продашь, не съешь. Ему остается только сидеть и смотреть на нее. Зачем же?

Генерал Пени задал Дону тот же вопрос, но в отличие от Эрлмена он потребовал ответа. Генерал обмяк в глубоком кресле за большим столом и выглядел еще старше и еще встревоженней, чем в тот день, когда все началось. Дон его понимал. Поистине на шее у генерала затягивается петля.

— Ну? — Голос выдавал нетерпение и досаду. Был он хриплый, в нем таилось раздражение, звучали повелительные нотки; чуткости или терпению места совсем не осталось. — Вы нашли то, что, по-вашему, требовалось найти?

— Мы нашли то, что, по-моему, могли найти, — поправил Дон. — Какого ответа вы хотите?

— Вы что, спятили? — Пени вскочил. — Вы же знаете, что для нас главное. Найти Клайгера! Больше никакого ответа мне не нужно.

— Может, вам все-таки интересно, почему он сбежал? — спокойно возразил Дон.

Пени выругался. Раз, другой. Дон стиснул зубы, потом заставил себя успокоиться. Медленно закурил.

— Три недели назад Элберт Клайгер решил уйти из Дома Картрайта — и ушел, — сказал Дон. — С тех пор весь ваш аппарат только и делает, что ищет его. Почему?

— Потому что для нашей страны нет человека опаснее. — Пени сказал это, как выстрелил. — Если он переберется на ту сторону и выложит там все, что знает, мы лишимся самого большого нашего преимущества в «холодной» войне, да и в «горячей», если она начнется. И вам, Грегсон, все это отлично известно.

— Да, мне говорили, — сказал Дон, не глядя на перекошенное лицо генерала. — Ну а если мы его найдем и он не захочет вернуться, что тогда?

— Сперва надо его найти, — мрачно отозвался генерал.

Дон кивнул.

— Так вот почему Бронсон ходит за мной хвостом? Вот почему во всех остальных группах тоже есть свой Бронсон? — Он не стал дожидаться ответа. А вы никогда не задумывались, почему англичане отказались от своей пресловутой системы запугивания? Они с самого начала знали, что она бесчеловечна, но какое-то время от нее был толк — правда, недолго и не слишком большой. Не мешало бы нам извлечь из этого урок.

— Что за вздор вы несете? — Пени вновь рухнул в кресло. — Никто не пытался применить эту систему против Клайгера. Я нашел его в захудалом балагане и дал ему возможность послужить отечеству. Клайгер согласился. Никто не посмеет отрицать, что мы дали ему гораздо больше, чем он нам. В конце концов, он ведь не единственный.

— В том-то и дело. — Дон поглядел прямо в глаза генералу. — Но ведь и остальным обитателям вашей казармы… виноват, Дома Картрайта, это, пожалуй, когда-нибудь надоест.

— Больше оттуда никто не уйдет, — отрезал Пени. — Я утроил охрану и поставил секретную сигнализацию, так что теперь уж никто не проскочит.

Конечно, это означало махать кулаками после драки, но вслух Дон ничего такого не сказал. Когда на карту поставлены репутация и карьера Пенна, с ним нужно держать ухо востро. Ведь для генерала его карьера превыше всего, по сравнению с ней даже Дом Картрайта отходит на задний план. Да и может ли быть иначе, с горечью подумал Дон, когда вся работа военного аппарата зависит от хитросплетений политики. Каков человек, на что он способен — все это не важно, важно, какие у него связи и чем он может кому-то удружить. Дон не обольщался. Он им нужен, но, если Пенну понадобится козел отпущения, его в два счета осудят, заклеймят и выгонят вон. А время уходит.

— Клайгера необходимо найти. — Пени барабанил пальцами по столу. Почему вы не можете его найти, Грегсон?

— Вы отлично знаете — почему. Я уже десять раз его выслеживал и знаю, где он был. Но я всегда прихожу слишком поздно. Чтобы его поймать, мне надо попасть туда, где он будет, в одно время с ним или даже раньше. А это невозможно.

— С этой кражей… — Пени вдруг вспомнил последние сообщения о Клайгере. — Ну еще деньги — я понимаю. Но зачем ему ваза? Он, наверно, просто сумасшедший?

— Нет, он не сумасшедший, хотя и не совсем нормальный. — Дон с силой придавил окурок в пепельнице. — И я, кажется, догадываюсь, зачем ему эта ваза. Очень возможно, он станет при случае собирать и другие такие вещи, сколько успеет.

— Но зачем?

— В них воплощена красота. Для знатоков и любителей подобные диковинки не имеют цены. А Клайгер, верно, из таких. Видно, он неспроста за ними гоняется — вот что меня беспокоит.

Пени фыркнул.

— Мне нужно побольше узнать, — решительно продолжал Дон. — Без этого я просто охочусь за тенью. Мне надо попасть туда, где я смогу еще хоть что-нибудь узнать.

— Но…

— Это необходимо. Другого пути нет.

Никто не называл это тюрьмой. Никто не называл это даже объектом, все знают: объект — это нечто военное и весьма важное. Итак, это называлось Домом Картрайта, и проникнуть туда было чуть труднее, чем в форт Нокс, а выйти оттуда — куда труднее, чем выбраться из Алкатраса.

Дон терпеливо ждал, пока охрана проверяла и перепроверяла его пропуск, носила куда-то к начальству и снова проверяла. Все это заняло уйму времени, но в конце концов его привели к Леону Мэлчину; этот высокий, худощавый человек терзался неутолимой жаждой деятельности и не находил никакого утешения в полковничьем звании, которое ему было присвоено проформы ради и только сковывало его цепями армейской дисциплины, едва он пытался поступать как штатский.

— Генерал Пени звонил мне, — сказал он Дону. — Я должен оказать вам всяческую помощь. — Он уставился на Дона сквозь старомодные очки. — Чем могу служить?

— Один вопрос, — сказал Дон. — Как нормальному человеку поймать ясновидца?

— Вы, конечно, говорите о Клайгере?

— Да.

— Никак. Это невозможно. — Мэлчин откинулся в кресле, в глазах у него блеснула насмешка. — Есть еще вопросы?

— Пока нет. — Дон уселся напротив и протянул Мэлчину сигареты. Мэлчин покачал головой и сунул в рот свою трубку.

— Я охотник, — без обиняков сказал Дон. — Я охочусь за людьми, и мне это неплохо удается, потому что у меня есть чутье, талант, уменье называйте как хотите — разгадать ходы противника. Можете считать, что мне просто всегда везет. Каким-то образом, сам не понимаю как, я всегда знаю, что он сделает в следующую минуту, где и когда я его найду. Еще ни один от меня не ушел.

— Но Клайгер от вас уходит. — И Мэлчин кивнул.

Казалось, он давно ждал появления Дона и этого разговора. — И вы хотите знать, в чем секрет.

— Это я знаю, он ясновидец. Мне надо знать — как? Как это у него получается? Как он действует? И насколько точно он все предвидит?

— Очень точно. — Мэлчин вынул трубку изо рта и уставился на нее. — Он у нас… Вернее, он был у нас звездой первой величины. Он видит дальше всех, кого я когдалибо наблюдал, а я наблюдаю и изучаю пси-поле человека всю свою сознательную жизнь.

— Так-так, я слушаю.

— Мне кажется, вы не вполне понимаете, с чем вы тут столкнулись. Он, конечно, не сверхчеловек, ничего похожего, но у него есть особый дар. А вас можно сравнить со слепцом, который пытается поймать зрячего. И поймать средь бела дня, на открытом месте. Вдобавок вы еще надели на шею колокольчик, чтобы он вас постоянно слышал. По-моему, у вас нет и тени надежды на успех.

— И все-таки, как проявляется этот его дар? — настаивал Дон.

— Не знаю. — Мэлчин не дал Дону задать новый вопрос. — Вы, верно, не то хотели спросить, вас интересует, как он им пользуется. Если б я это знал, я считал бы себя счастливейшим из смертных. — Мэлчин нахмурился, подыскивая слова. — Это очень трудно объяснить. Как бы вы объяснили слепому от рождения, что такое свет и краски? Или глухому, что такое звук? А ведь там по крайней мере вы могли бы рассказать, как действуют глаз и ухо. Впрочем…

Дон снова закурил, вслушиваясь в объяснения Мэлчина, и в голове у него начали вырисовываться смутные образы. Кусок грубой ткани, каждая нить ее чья-то жизнь, она тянется в будущее. Одни нити коротки, другие длиннее, и все они сплетены и перевиты так, что каждую в отдельности проследить очень трудно. Но при известном навыке и ловкости это все-таки возможно. Тогда поступки человека становятся ясней, и можно составить план действий.

Банк, у кассира внезапный приступ аппендицита как раз в ту минуту, когда он пересчитывает пачку денег, — и человек спокойно берет их и уходит, словно только что получил их по чеку…

Магазин, оставленный без присмотра как раз на эти необходимые несколько минут…

Узилище, и часовой чихает в ту самую минуту, когда беглец проходит мимо…

Антикварная лавка — и катастрофа на улице, которая отвлекает внимание, как раз когда надо…

Все это так просто, когда точно знаешь, что случится и как этим воспользоваться…

Как же поймать Клайгера?

Дон резко выпрямился — сигарета обожгла ему пальцы — и увидел, что Мэлчин смотрит на него в упор.

— Я обдумал ваш пример, — сказал он. — Ну тот, когда слепой пытается поймать зрячего. Я знаю, как это можно сделать.

— Как же?

— Слепец прозревает. Им живется преуютно. Мягкие постели и вкусная еда, пластинки, телевизор, библиотека, и фильмы привозят. Есть спортивные площадки, бассейн для плавания и даже кегельбан. Они хорошо одеты, недурно себя чувствуют и недурно выглядят, но они умны и все понимают. Если нельзя выйти из дому когда вздумается, это уже не дом, а тюрьма — и они живут в тюрьме.

Конечно, это все только ради их же собственной безопасности. Охрана, тайная сигнализация, всяческие ограничения существуют единственно для того, чтобы оберегать их от непрошеных гостей. Секретность продиктована страхом перед шпионами, и все это оправдывается патриотизмом. Но ведь у всякой медали есть оборотная сторона: раз нельзя войти, значит, нельзя и выйти.

И патриотизм иной раз — довольно жалкое оправдание.

— Приятно видеть новое лицо. — Сэм Эдварде, пятидесяти лет от роду, сухощавый как мальчишка, но с физиономией боксера, широко улыбаясь, тряхнул руку Дона. — Нашего полку прибыло?

— Это гость. — Сморщенный старик, совсем потонувший в кресле, почмокал губами, пристально разглядывая Дона. — Послушайте, Грегсон, если вы не прочь после сыграть в покер, мы вам доставим это удовольствие.

Он хрипло засмеялся, потом нахмурился и сухонькой ладошкой хлопнул себя по коленке.

— Ах, черт! Соскучился я без покера.

— Они тут все телепаты, — шепнул Дону Мэлчин. — И у них постоянная связь с другими, которые находятся сами понимаете где. Здесь мне незачем вас представлять.

Дон кивнул, смущенно глядя на окружающих. Были тут и старики, и несколько юнцов, но большинство — средних лет. Они в свою очередь разглядывали его, и глаза их насмешливо поблескивали.

— Любопытно, что рыбак рыбака видит издалека, — задумчиво заметил Мэлчин. — Там собрались телепаты, а в этой комнате — телекинетики. Они пока не совершили ничего выдающегося, хотя кое-какие успехи уже есть. А вот тут — ясновидцы. Ясновидцев было пятнадцать. Дон удивился, что так много, но тотчас подумал: чему ж тут удивляться?

В таком огромном людском котле, как Соединенные Штаты, всякое отклонение от нормы уж конечно повторяется много раз. Он догадывался, что это далеко не все, что таких домов, как Дом Картрайта, существует еще немало, только названия у них разные.

— Мы установили, что, когда они объединяют свои таланты, это благотворно действует на каждый в отдельности, — прошептал Мэлчин. — Прежде чем прийти сюда, Клайгер был всего-навсего предсказателем судьбы в какомто балагане; за десять лет он стал творить чудеса.

— Десять лет?

— Именно. Многие наши постояльцы пробыли здесь гораздо дольше.

Если в голосе Мэлчина и звучала насмешка, Дон ее не уловил. Зато уловил один из обитателей комнаты.

Он подошел к ним и, натянуто улыбаясь, протянул — Тэб Уэлкер. Не разрешите ли вы один спор?

Я слышал, что в Англии человек, приговоренный к пожизненному заключению, выходит из тюрьмы в среднем через девять лет. Так ли это?

— Смотря как он себя ведет. — Дон тоже весь напрягся, он понял, к чему клонит этот человек. — В среднем пожизненное заключение длится в Англии пятнадцать лет. Третья амнистия действительно может сократить срок примерно до девяти.

— А ведь такое наказание дают по меньшей мере за убийство. — Тэб кивнул. — Знаете, я здесь уже восемь лет. Может быть, еще год — и хватит?

— Вы же не заключенный, — возразил Дон.

Уэлкер засмеялся.

— Полноте. — Он поднял руку. — Не надо ни споров, ни речей. — Теперь он больше не улыбался. — Чего вы хотите?

— Помощи, — просто ответил Дон.

Он походил по комнате и остановился у шахматного столика. Деревянные фигурки были выточены любовно и искусно, с той обманчивой небрежностью, какой всегда отличается ручная работа. Дон взял слона, полюбовался им, потом встретился глазами с Уэлкером.

— Это Клайгера?

— Как вы догадались? — Взгляд Тэба смягчился. — Элберт любил красивые вещи. Больше всего он мучился здесь от того, что не мог ходить по музеям. Он всегда говорил: посмотрите, чем человек украшает свою жизнь, и вы поймете, чего он достиг.

— Вазами, например?

— Картинами, скульптурами, камеями — все они ему нравились, если только это были настоящие произведения искусства.

— Человек с тонким вкусом. — Дон кивнул. — Понимаю. И когда же вы все решили помочь ему удрать?

— Я… Как вы сказали?

— Вы отлично слышали, что я сказал. — Минуту они в упор смотрели друг на друга, потом Уэлкер медленно улыбнулся: — А вы не дурак.

Дон ответил улыбкой.

— Еще один вопрос. — Дон помедлил, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. — Чего он, в сущности, добивается?

— Нет! — Генерал Пени с силой хлопнул ладонью по кожаной подушке сиденья. — Нет и нет!

Дон вздохнул, не отрывая глаз от дождя за окном.

Тяжелые капли падали с деревьев прямо на крышу автомобиля и сверкающими жемчужинами скатывались по стеклам. Впереди сквозь пелену дождя смутно маячила другая машина, сзади, конечно, есть еще одна. Их шофер ушел куда-то вперед и, верно, клянет на чем свет стоит прихоти своего начальства.

— Слушайте, — сказал генерал. — У нас есть сведения, что они знают насчет Клайгера. Как они догадались, что он так много значит для нас, не знаю, но догадались. Теперь весь вопрос в том, кто придет первым. Мы не можем позволить себе проиграть.

— А мы и не проиграем, — возразил Дон. — Но для этого надо действовать по-моему. Это единственный путь.

— Нет!

— Генерал! — Вся долго копившаяся злость и досада прорвались в этом окрике. — Вы-то что предлагаете?

Как он и предвидел, вопрос озадачил собеседника, но лишь на минуту.

— Я не могу так рисковать, — отрезал Пени. — Клайгер всего лишь одиночка, опасный, но одиночка. С ним одним мы можем справиться, а вот справимся ли с десятком или еще того больше? Даже предлагать такое я считаю изменой.

Дон вскипел: вечно эти громкие слова! Пенну всюду мерещатся шпионы, и, стараясь избежать нескромных взоров, он, напротив, привлекает к себе внимание. Вот и сейчас он потребовал встречи в автомобиле, на дороге, под дождем, из страха: вдруг какое-нибудь незамеченное электронное ухо подслушает их разговор?

Оба долго молчали, потом Дон собрался с духом: — Как хотите, а вам придется это обдумать. Во-первых, побег был организован. Погас свет управляемая внушением крыса перегрызла питающий провод. Одному из часовых неизвестно почему вдруг стало худо, и на минуту из цепи охраны выпало одно звено. Были и другие мелкие происшествия, тоже не случайные. Собственно, вся эта орава могла при желании преспокойно уйти оттуда.

— Но ведь никто больше не ушел! — Пени с силой стукнул по сиденью. Ушел один Клайгер! Это, повашему, что-нибудь доказывает?

— Что именно? Что он хотел сбежать к красным? — Дон пожал плечами. Тогда что же его удерживает? Он уже сто раз мог с ними связаться, стоило только захотеть.

— К чему это вы клоните? — Пени начал терять терпение. — Может, по-вашему, эти там… уроды приставили мне к виску револьвер? Вы говорите, они согласны помочь, но на определенных условиях. Ха! Условия! — Он сжал кулак. — Неужели они не понимают, что страна на грани войны!

— Они хотят как раз того, что мы, по нашим словам, пытаемся отстоять, — сказал Дон. — Они хотят толику свободы. Разве это такое уж наглое требование?

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и снова увидел обитателей Дома Картрайта. Иные, по словам Мэлчина, провели там по двенадцать лет. Долгий срок.

Чересчур долгий для того, чтобы послушно оставаться подопытными кроликами, чьи таланты здесь взращивают, развивают и эксплуатируют. Но генерал даже не считает их людьми. Для него они — «уроды», просто еще одно оружие, которое надо готовить к бою, а пока прятать и охранять — и уничтожить, если есть опасность, что оно попадет в руки врага.

— Что? — Он открыл глаза, вдруг сообразив, что генерал что-то ему говорит. Пени злобно сверкнул глазами.

— А без их помощи вы не сможете его изловить?

— Не знаю. — Дон поджал губы, сдвинул густые брови, и взгляд у него стал отрешенный и сосредоточенный. — Наверно, мы взялись за дело не с того конца. Вообразили, что нужно всего-навсего поймать беглеца, и упустили из виду, что беглец-то необыкновенный, вот у нас ничего и не вышло. В поступках Клайгера есть своя закономерность. Надо понять, почему он сбежал, — и мы поймем, чего он добивается.

— А разве не за этим вы ездили в Дом Картрайта? — Пени даже не потрудился скрыть насмешку.

— Да. И мне это удалось.

— Но тогда…

— Он украл старинную вазу, — сказал Дон. — Поймите цель — и вот вам ответ.

Макс Эрлмен лежал на постели и глядел в потолок.

В маленьком гостиничном номере было тепло, всюду разбросаны пожитки трех постояльцев. На стене кривовато висела большая карта города, сеть улиц утыкана разноцветными булавками. В сумерках смягчились резкие линии бетонных джунглей за окнами и даже кричащие огни реклам уже не так резали глаз.

Сидевший за столом Бронсон шевельнулся, и в нос Эрлмену ударил острый запах ружейного масла. Он закурил, чтобы прогнать эту вонь, и с отвращением поглядел на Бронсона.

— Может, хватит? — Макс ткнул сигаретой в сторону револьвера, который усердно чистил и собирал Бронсон.

В воздухе повисла струйка дыма. Бронсон и бровью не повел.

— Что ты такое, Бронсон? — Эрлмен рывком спустил ноги с постели, его трясло от злости. — Ходишь, ешь, спишь, наверно, и говорить мог бы при желании, но человек ли ты?

Металлическое пощелкивание ни на миг не прекратилось, Бронсон вновь собрал свой револьвер. Сунул его в кобуру, молниеносно выхватил и вновь спрятал.

Эрлмен вскочил на ноги, его глубоко сидящие воспаленные глаза злобно сверкнули. Он обернулся — в комнату вошел Дон, лицо у него было усталое.

— Ничего? — Макс заранее знал ответ.

Дон покачал головой.

— Никаких перемен. — Дон пересек комнату, остановился перед картой на стене и стал изучать разноцветные булавки. — Тут все помечено?

— Все как есть. — Эрлмен выпустил струю дыма прямо на карту. — Если мне кто-нибудь скажет, что это некультурный город, я разорву его на куски. Куда ни плюнь, сплошь картинные галереи, музеи, выставки, антикварные лавки, миссии и прочая ерунда. Я их все тут отметил. — Он покосился на мрачное лицо Грегсона. — Больно уж их много, Дон. Чересчур.

— Можно и поубавить. — Дон вздохнул, напряжение последних недель все росло внутри, а за последние дни нервы натянулись до отказа. Он заставил себя расслабить мышцы, несколько раз глубоко вздохнул, стараясь забыть о спешке и истерических командах Пенна. — Иностранные фильмы, современное искусство, новомодные картины, выставки абстракционистов — это все ни к чему. Собрания марок, торговые миссии, выставки машин и оборудования тоже долой. Займемся лишь старинным, редкостным, прекрасным.

— Значит, отбирать построже?

— Построже. Твое дело — все необычное, что выставлено на короткое время, взято из частных собраний.

Эрлмен кивнул и принялся переставлять разноцветные булавки, сверяясь с кучей каталогов. Дон отвернулся к окну.

За окном далеко внизу раскинулся город, улицы, точно шрамы, рассекали скопище бетонных людских муравейников, и все это сверкало огнями. Где-то в этом городе, наверно, стоит сейчас другой человек и тоже смотрит в окно мягкий, вежливый, влюбленный в искусство. Человек, который до недавней поры жил как все, подчинялся закону — и вдруг очертя голову ударился в бега, чтобы грабить и воровать.

С чего бы это?

Крушение надежд? Да, это участь всех обитателей Дома Картрайта; и остальные тоже могли бы уйти, однако они этого не сделали. Удрал один Клайгер, и он до сих пор в бегах. Сейчас он где-то здесь, в этом городе, его дар все время предупреждает его об опасности и помогает ускользать от нее, увертываться и оставаться на свободе.

На свободе — для чего?

Дон вздохнул и в тысячный раз подумал: а каково это, быть ясновидцем? Он может заглянуть в будущее… или нет? Конечно, остальные могли бы помочь в поисках, но Пени это запретил. С десятком других ясновидцев Дон расставил бы повсюду ловушки и поймал бы Клайгера просто благодаря численному превосходству. Никому, даже гению, не устоять в такой неравной схватке.

А теперь приходится действовать на свой страх и риск.

Пошел дождь, и окно засверкало отраженным светом.

Дон невольно опять и опять переводил взгляд с далеких огней за окном на искрящиеся капли на стекле. А потом уже и не пытался что-либо разглядеть, стоял и смотрел в одну точку, мысли его бродили неизведанными тропами.

Как?

Как получалось, что он всегда точно знал, где и когда поймает того, кого ищет? В чем она, та малость, что отличает его от остальных? Всю свою жизнь Дон отличался этим нюхом. Он умел угадывать — если это догадка — и никогда не ошибался. Так догадка ли это? Или он просто знал?

За прежние успехи его взяли работать в Разведывательное управление, а дальнейшие неизменные удачи проложили ему путь в особый отдел. Он — охотник на людей и ни разу не упустил свою дичь. И сам не знает, как это ему удается.

Вот так же и Мэлчин не знает, каким образом пользуются своими талантами обитатели Дома Картрайта.

Даже когда отбросили все ненужное, список был еще слишком длинен. Эрлмен тыкал пальцем в карту, от сигареты, свисавшей у него изо рта, вился дымок и тоже словно указывал на разноцветные булавки.

— Больше выкидывать нечего, Дон. Теперь остается просто гадать.

— Не совсем так. — Дон изучал список. — В Доме Картрайта я кое-что узнал об этом Клайгере. Он любитель искусства. Думаю, он все время ходит по музеям и выставкам.

— Ну, тогда он у нас в руках! — с торжеством воскликнул Эрлмен. Расставим людей по всем этим местам, и он сам к нам придет.

Дон поднял брови, и Макс сразу отрезвел.

— Нет. У каждого полицейского в городе есть его фотография и полное описание. Все дороги из столицы перекрыты. Все оперативные группы подключены к слежке. Будь это так легко и просто, мы бы давным-давно его поймали.

Эрлмен снова указал на карту: — Тогда для чего же все это?

— Объединение усилий. — Дон уселся на край кровати. — Полицейские не могут его засечь до тех пор, пока не увидят, а этого-то он как раз и избегает. Почти всегда он теряется в толпе, а лучшей маскировки не придумаешь. Не забывай, Макс, он «видит» все наши ловушки, а раз так, ему увернуться не хитрость.

— Тогда это дохлый номер. — Эрлмен в сердцах придавил каблуком сигарету. — Что ни делай, куда ни подайся, его не поймаешь. Выходит, я зря старался, Дон?

— Нет.

— Но…

— Теперь вопрос, кто кого перехитрит: он меня или я его, — сказал Дон. — До сих пор я действовал так, будто это почти обычная операция. Полагался на помощь извне, даже пытался добиться подмоги специалистов. Но это все не годится. Теперь я попробую сыграть на его же слабых струнках. — Он еще раз взглянул на список, который держал в руках. — Вот что, уходите оба. Мне надо побыть одному.

Бронсон не шелохнулся.

— Слыхал, что сказано? — Эрлмен распахнул дверь. — Убирайся!

Бронсон медленно встал. Он уставился на Дона, и глаза его сверкнули.

— Никуда я не ухожу, — устало сказал Грегсон. — Если хочешь, жди за дверью.

Оставшись один, Дон расшнуровал башмаки, ослабил галстук и снял пиджак. Погасил свет, лег на постель, устремил взгляд в окно, поблескивавшее отраженными огнями. Расслабил все мышцы.

Он всегда так поступал: даст телу полный отдых, а мысль тем временем перебирает и оценивает тысячи собранных сведений и подробностей и приходит к догадке, и это вовсе не догадка, потому что он еще ни разу не ошибся.

Но на этот раз нужно сделать больше, на этот раз его противник человек, который «предвидит» будущее, и ему, Дону, надо «предвидеть» дальше.

Дыханье Дона стало мерным, ровным и глубоким — это была первая стадия самогипноза. Теперь звуки извне уже не мешают ему, ничто его не отвлекает, он может безраздельно сосредоточиться на своей задаче.

Найти Клайгера.

Понять, где он будет и когда.

Найти его, как нашел десятки и десятки других — без сомнений, без колебаний, с твердой уверенностью, что в таком-то месте в такой-то час он застигнет беглеца.

Забыть это чувство, что ты побежден еще до начала борьбы. Забыть, что твой противник обладает необычайным даром. Забыть сложный переплет ткани с узелками событий. Забыть обо всем, помнить только одно — где и когда будет этот человек.

— Галерея Ластрема. — Эрлмен кивнул, потом крякнул: такси резко затормозило, пропуская зазевавшегося пешехода. — Сегодня там закрытый просмотр, вход по пригласительным билетам. Выставка откроется только завтра. — Он покосился на Дона, лицо того в неясном свете казалось еще более измученным. — Ты уверен, что он придет?

— Да.

— Но… — Эрлмен пожал плечами, но так и не задал вопроса, который рвался с языка. — «Выставка китайского искусства, — прочел он в помятом каталоге. — Керамика династий Мин, Хань и Маньчжу». Похоже. Вазато тоже Мин?

Дон кивнул, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он был вымотан, выжат как лимон, но внутри росло ликование. Он знает! Как и почему — сам черт не разберет, но он знает! Клайгер сюда придет, голову на отсечение!

Предъявив свои значки, они миновали дотошного швейцара в ливрее, потом суетливого смотрителя и проследовали в длинный зал, где на сверкающих стеклянных витринах чинно и важно выстроились образчики старинного искусства.

— Завтра все они будут под стеклом, — пояснил смотритель, — но сегодня мы пригласили только избранных и можем себе позволить выставить экспонаты открыто.

— А зачем? — напрямик спросил Эрлмен. — Для чего это надо?

— Вы не знаток, сразу видно, — сказал смотритель. — Не то вы бы знали, что керамика не одними красками хороша. Ее надо еще и потрогать, не только на глаз насладиться, а и на ощупь. Наши посетители все больше коллекционеры, они в этом толк знают. И потом, когда керамика заперта в витрине, ее видно только с одной точки, а тогда всю ее красоту понять невозможно. — Он вдруг растревожился. — Вы не сказали, зачем вы здесь. Надеюсь, не случится ничего такого, чтобы…

— Вам беспокоиться не о чем. — Дон быстрым взглядом обвел галерею, лоб его прорезала складка. — Не обращайте на нас ровно никакого внимания. — В ответ на тревожный взгляд смотрителя Дон улыбнулся. — За одно ручаюсь: вашим экспонатам ничто не грозит.

Успокоенный смотритель поспешил по своим делам.

Дон огляделся и решительно направился в дальний конец галереи.

— Будем ждать здесь. Сами укроемся за витринами, а нам будет видна вся галерея. Когда он придет, иди к лестнице, Макс, отрежь ему отступление.

Эрлмен что-то буркнул в знак согласия, но чуть замешкался, не донеся до губ сигарету.

— Как же так, Дон? Как же это Клайгер сам полезет в мышеловку? Ведь он должен знать, что мы ждем его тут?

— Он хочет посмотреть эту выставку.

— Но ведь…

— Другого случая хорошенько разглядеть и потрогать руками все эти вещи у него не будет. Для него это очень важно, а почему — понятия не имею. Дон говорил резко, отрывисто. — Но он придет, я знаю.

Звучало все это здраво и убедительно, но Дон знал: Клайгер придет вовсе не поэтому. Он хочет увидеть керамику, это верно, но неужели ему настолько этого хочется, что и опасность не страшна? И если так, то почему?

И почему именно сегодня?

Дон ждал, стоя среди сверкающих стеклянных витрин и творений древних гончаров, не сводя глаз с длинной галереи, и никак не мог найти ответ на этот неотвязный вопрос. Казалось, это просто нелепица, но он знал, что ему только так кажется.

Наконец явились первые посетители, они осматривали керамику, слышался сдержанный гул голосов, а Дон все ломал себе голову над мудреной загадкой.

Ведь Клайгер знает, что идет прямо в западню.

И все-таки он придет, это несомненно.

Значит, если Дон не ошибается — а он, конечно, не ошибается, — ради этой выставки Клайгер готов лишиться даже свободы.

Свободы или даже…

РЯДОМ Бронсон привычно вороватым движением сунул руку под мышку, и Дон свирепо зашипел сквозь зубы: — Никакой стрельбы! Понятно? Без тебя обойдется!

В душе он проклинал холодную, бездушную логику Пенна. В войну самое разумное — уничтожать все, чем нельзя воспользоваться, чтобы оно не попало в руки врага; но ведь сейчас не война и речь идет не о машинах и не о боеприпасах.

Клайгер наверняка знает, что рискует жизнью.

Дон вздрогнул: Эрлмен стиснул его руку и кивком указал в конец галереи, глаза его на изможденном лице сверкнули.

— Гляди, — чуть слышно шепнул он. — Вон там, у той витрины. Видишь? Клайгер!

Он был… совсем обыкновенный. В пылу охоты Дон рисовал его себе то ли сверхчеловеком, то ли чудовищем, но вот он стоит и не сводит глаз с какого-то горшка, обожженного в ту пору, когда западной цивилизации не было еще и в помине, и ничего сверхъестественного в его облике нет — самый обыкновенный человек, только больше обычного увлекается вещами, которые кажутся красивыми лишь немногим.

И однако он знает нечто такое, что делает его величайшей угрозой для безопасности Запада.

— Поймали! — раздался ликующий шепот Эрлмена. — Ты опять попал, Дон! В самую точку!

— На место! — Грегсон не отрывал глаз от тщедушного человечка, за которым так долго охотился. — Стань у двери, вдруг он вздумает удирать. Сам знаешь, что надо делать.

— Знаю. — Эрлмен чуть помедлил. — А Бронсон?

— Это моя забота.

Дон выждал, пока Эрлмен, словно гуляя, прошелся мимо витрин и небрежно облокотился о перила дальней лестницы. Понятно, что Макс сейчас вздохнул с облегчением: они проработали вместе восемь лет, и его неудача была бы в какой-то мере и неудачей Эрлмена.

Но все отлично удалось.

И, упиваясь сладостью победы, Дон двинулся вперед, он почти забыл, что по пятам идет Бронсон. Клайгер не обернулся. Держал в руках плоскую широкую чашу, осторожно поглаживал ее края и любовался яркими красками, не выцветшими за века.

— Клайгер!

Тот медленно поставил чашу на место.

— Не пытайтесь бежать. Не сопротивляйтесь. Не делайте глупостей, мрачно прошептал Дон. — Вам все равно не уйти.

— Знаю.

— К вашему сведению, я из ЦРУ.

— Знаю.

— Это тупик, Клайгер.

— Знаю.

Его спокойный, бесстрастный тон злил Грегсона. Ему бы клянчить, ругаться, спорить, а он твердит, как попугай, одно и то же. Дон в ярости схватил его за плечо и повернул лицом к себе.

— Может, вы вообще все на свете знаете?

Клайгер не ответил. Он опустил тяжелые веки, и Дон вспомнил, как описывал эти глаза Левкин. «Удивительные» — сказал тогда антиквар, но это было не то слово.

Затравленные. Иначе не скажешь.

Затравленный.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — Клайгер раскрыл глаза и взглянул прямо в мрачное лицо охотника.

Дон пожал плечами.

— К чему вопросы? Ведь вы как будто и сами все наперед знаете.

— Я ясновидец, — спокойно сказал Клайгер. — Я умею видеть будущее, но ведь и вы тоже умеете. А вы? Вы все знаете?

— Я… — Дон проглотил комок в горле. — Что вы сказали?

— А иначе откуда бы вы узнали, что я сюда приду? Именно узнали, а не догадались. Вы так же точно знали, что найдете меня здесь, как я точно знаю, что…

— Ну, дальше, дальше!

— У вас тоже есть этот дар. Вы знали, что я буду здесь в этот час, значит, вы «видели» будущее. Может быть, не очень далеко и не очень отчетливо, но вы его видели. Каких вам еще доказательств?

— Но я просто был уверен, что… Так, значит, вот как оно действует, ясновидение!

— У вас, видимо, так. У других, возможно, не совсем так. Но если вы твердо убеждены, что в такую-то минуту произойдет такое-то событие или хотя бы что оно наверняка произойдет, пускай чуть раньше или чуть позже, значит, вы обладаете даром, который так высоко ценит генерал Пени. — Клайгер горько усмехнулся. — Только ничего хорошего от этого не ждите.

Дон помотал головой, в ней просто не умещалось все, что обрушилось на него за одну минуту. Рядом Бронсон переступил с ноги на ногу. Вокруг никого не было, все посетители отошли к другим витринам, и они остались втроем, точно на необитаемом острове.

— Я с вами не пойду, — объявил Клайгер. — Хватит с меня Дома Картрайта.

— У вас нет выбора.

Клайгер улыбнулся.

— Вы забываете, что тут нет речи о выборе, — сказал он мягко. — Я просто знаю. Мы с генералом никогда больше не увидимся.

Бронсон глухо зарычал.

Он был как молния, но Дон оказался еще быстрей.

Подстегнутый каким-то неведомым шестым чувством, он круто обернулся, едва блеснул поднятый пистолет, вцепился в руку Бронсона — и выворачивал ее, силясь отвести злобное черное дуло от цели. Мышцы напряглись до предела, потом что-то треснуло, точно сухой сук под ногой: сломалась кость. Пистолет выпал из оцепеневших пальцев Бронсона, он раскрыл рот, но Дон ударил его ребром ладони по шее, и немой рухнул на пол.

Дон схватил пистолет, с трудом поднял бесчувственного Бронсона и поддерживал его, насилу одолевая в себе нахлынувшую ненависть. Как он ненавидит этого Бронсона, который тем только и жив, что мстит всему миру за свое увечье! Как ненавидит Пенна, который обратил этого немого психопата и ему подобных в цепных псов! Сделал их убийцами во имя священнойцелесообразности: они надежны, потому что не могут проболтаться.

Во всей галерее один только Эрлмен видел, что произошло. Он подбежал к Грегсону и ожегся о его горящие глаза.

— Убери эту дрянь, живо!

— Значит, пришлось ему все-таки попытаться! — Эрлмен перехватил у Дона бесчувственное тело. — Пени будет от тебя просто в восторге!

Дон сквозь зубы с шумом втянул в себя воздух, стараясь подавить прилив ненависти.

— Отвези его обратно в отель. Из-за Пенна я еще успею поволноваться.

— А Клайгер?

— Предоставь его мне.

В неистовстве этих последних минут Дон чуть не забыл про Клайгера. Тот стоял перед какой-то вазой и разглядывал эту древность, будто спешил упиться ее красотой и навеки запечатлеть в памяти. Он осторожно поднял вазу, завороженный неповторимым искусством старого мастера, и Дон вдруг ощутил ком в горле — он понял.

Пени не доверял женщинам. Секретарь у него был мужчина, как и все его сотрудники. Он только глянул на Дона и потянулся к звонку.

— Не трудитесь. — Дон прошел мимо него к двери во внутренний коридор. — Просто скажите генералу, что я иду.

— Но…

— Как же, по-вашему, я прошел в здание и добрался до вас? — Дон пожал плечами. — Попытайтесь-ка сообразить.

Пени был не один. У него в кабинете сидел Эрлмен, горестно дымя сигаретой, и лицо у него было еще более измученное, чем прежде. Видно, он первый попал генералу под горячую руку. Дон захлопнул за собой дверь и широко улыбнулся Эрлмену.

— Привет, Макс! Кажется, тебе здорово досталось.

— Дон! — Эрлмен вскочил. — Где ты пропадал? Ведь уже больше недели прошло! Где Клайгер?

— Клайгер? — Дон улыбнулся. — Он где-нибудь в Советском Союзе, и сейчас его, должно быть, допрашивают при помощи всех детекторов лжи, какие только есть на свете.

Минуту в комнате стояла зловещая тишина, потом Пени наклонился вперед.

— Ладно, Грегсон, пошутили, и хватит. А теперь подавайте мне Клайгера или получайте по заслугам.

— Я не шучу. — Дон угрюмо взглянул прямо в глаза генералу. — Всю прошлую неделю я только тем и занимался, что толковал с Клайгером, устраивал ему переход границы и сбивал со следа ваших ищеек.

— Предатель!

Дон не отвечал.

— Гнусный, подлый предатель! — Пени вдруг заговорил с ледяным спокойствием, и оно было куда страшней его ярости. — Конечно, у нас демократическая страна, Грегсон, но мы умеем защищаться. Зря вы не отправились к вашим друзьям вместе с Клайгером, так было бы для вас безопаснее.

— К друзьям! По-вашему, это я для них старался?

Дон опустил глаза, оказалось, руки его дрожат. Тогда с рассчитанной медлительностью он сел и зажег сигарету, дожидаясь, чтобы бешенство немного улеглось.

— Вы требуете лояльности, — сказал он наконец. — Слепой, безоговорочной, не рассуждающей. По-вашему, кто не с вами, тот непременно с вашим врагом, но вы ошибаетесь. Существует верность, которая превыше верности отдельному человеку, государству или группе государств. Это верность человечеству. И да настанет день, когда это поймут все!

— Дон!

Эрлмен рванулся было к нему, но Дон только рукой махнул: сиди, мол.

— Ты слушай, Макс, и вы тоже, генерал. Слушайте и постарайтесь понять.

Он умолк, глубоко затянулся сигаретой, в обычно непроницаемом лице его теперь явно сквозила усталость.

— Ключ к загадке кроется в той вазе, — сказал он.

— Которую он украл в антикварной лавке? — Эрлмен кивнул. — А почему, Дон? На что она ему сдалась?

Дон понимал, что Макс старается заслонить его от генеральского гнева, и вдруг обрадовался, что он тут не один. Останься он с Пенном с глазу на глаз, тот, возможно, и слушать бы ничего не стал.

— Клайгер видит будущее, — продолжал Дон. — Не забывайте об этом. В Доме Картрайта он был звездой первой величины, и он пробыл там десять лет. И вдруг ни с того ни с сего надумал уйти. И ушел. Украл деньги — жить-то надо — и украл редкую вазу, он ведь любитель таких диковинок… И весь секрет в том, почему он ее украл.

— Вор! — фыркнул Пени. — Он просто вор. Вот вам и весь секрет.

— Нет, — спокойно возразил Дон. — Суть в том, что каждый час был на счету, и он это знал.

Оба в изумлении уставились на него. Они ничего не поняли, даже Эрлмен, тем более Пени, а ведь для Дона все было ясно как дважды два, убийственно ясно.

— Поступки человека вытекают из его характера, — пояснил Дон. — В определенных условиях он будет действовать определенным образом, и это можно предусмотреть. А каков характер у Клайгера? Тихий, кроткий, безобидный, что ему ни скажи — без звука выполнит и ничего не спросит. Так он и жил все десять лет, пока его обучали и натаскивали, чтобы «видел» все дальше и яснее. И вот в один прекрасный день он «увидел» в будущем такое, что привело его в совершенное отчаяние, да настолько, что правила и привычки всей жизни полетели кувырком. Он уговорил остальных помочь ему удрать. Они вообразили, что он и им хочет помочь, а может быть, решили нам что-то доказать, теперь это уже не важно. Важен Клайгер. Он удрал. Он воровал. Он старался каждую свою минуту заполнить тем, что для него высшая красота. Человек иного склада кинулся бы пить, играть в карты, гонялся бы за женщинами, а Клайгер помешан на старине, на всяких редкостях. Вот он и украл старинную китайскую вазу.

— Да почему? — Пени невольно тоже заинтересовался.

— Потому что увидел последнюю войну.

Дон подался вперед, забытая сигарета погасла, глаза горели — во что бы то ни стало надо заставить их понять правду.

— Он увидел: конец всему. Увидел собственную смерть, и ему захотелось, бедняге, перед смертью хоть немножко пожить.

Все было разумно. Даже Пени это понял. Он еще раньше просмотрел все секретные данные о Клайгере, подробнейший отчет о его поведении за все годы, психологический анализ каждого его шага и поступка и соответствующие выводы. Служба безопасности знает свое дело.

— Это… — Пени с усилием проглотил комок в горле. — Этого не может быть!

— Это чистая правда. — Дон зажег потухшую сигарету. — Он мне рассказал — у нас было вдоволь времени для разговоров. А не то как бы мы его поймали? Он бы вовек нам не попался, была бы только охота. Но ему надоело, и страх одолел, ужас смертный. Он непременно хотел посмотреть выставку — и ждал, что пуля Бронсона его прикончит.

— Постой, постой! — Эрлмен нахмурился, недоуменная складка прорезала его лоб. — Ни один человек в здравом уме не пойдет сам навстречу смерти. Это же просто бред!

— Вот как? — мрачно спросил Дон. — Пораскинь-ка мозгами.

— Оно конечно, пуля — штука аккуратная: раз — и готово, — рассуждал Эрлмен. — Но ведь он же не умер! Ты ж помешал Бронсону!

— Вот тут-то я и стал «предателем». — Дон раздавил окурок. — Я помешал Бронсону и этим доказал, что будущее можно изменить, что даже такой провидец, как Клайгер, предвидит только возможное, но не неизбежное. И у нас появилась надежда, у нас обоих.

Он встал и поглядел сверху вниз на Пенна, обмякшего в кресле, стараясь не замечать бешеного, ненавидящего взгляда генерала. Тут тревожиться было не о чем.

— Иначе быть не могло. Если мы хотим избежать того, что увидел Клайгер, надо сломать привычные рамки. И я переправил его к красным, он готов выполнить свой долг. Они узнают правду.

— Они переймут все наши находки! — Пени вскочил на ноги. — Они создадут такие же объекты, и мы лишимся самого большого нашего преимущества. Да вы понимаете, что вы наделали, Грегсон?

— Я открыл окно в будущее — и для них, и для нас. Последней войне не бывать!

— Вот ловкач! — Пени даже не пытался скрыть злобную издевку. — Ну и ловкач! Взял да и распорядился, никого не спросясь. Ты у меня за это подохнешь как собака!

— Нет, генерал, — покачал головой Дон. — Не подохну.

— Не надейся! Сейчас отдам приказ, и тебя расстреляют!

Дон улыбнулся, наслаждаясь своей новой, непреложной уверенностью в будущем.

— Нет, — сказал он. — Не расстреляют.

Джулиан Митчелл Подручный бакалейщика

Городок наш — маленький. Такой он сейчас, и таким был всегда, и всегда будет, разве только еще уменьшится и вовсе сойдет на нет. Но и то навряд ли; нет причин ему сильно меняться; небольшие перемены — это да, бывало: то он оживится немного, то опять затихнет, ну а в общем все тот же. Сказать по правде, я даже не понимаю, зачем людям сюда приезжать, что тут привлекательного; может быть, только то, что здесь нет решительно ничего интересного, ни делать тут нечего, ни смотреть не на что; для некоторых натур в этом, возможно, есть своя прелесть. Для меня, например, есть. Здесь в любой час дня и ночи точно знаешь, что делается в доме напротив, и в доме рядом, и во всех домах во всем поселке. Потому что сейчас у нас как раз период затишья; совсем заглох наш городок; все движение оттянула на себя новая большая дорога, которую проложили недавно в миле отсюда, по ту сторону Чапменовской рощи. Наш Картертон, видите ли, и возник-то сперва как станция для почтовых карет — давным-давно, еще когда они только начали совершать регулярные рейсы по английским дорогам. Трактир да конюшня одним словом, место, где можно сменить лошадей и оставить почту, известная картина. А потом кареты исчезли — и стали появляться автомобили, сперва, надо думать, изредка; это, конечно, не на моей памяти, но, очевидно, так оно и было вначале, ведь только после войны все как с цепи сорвалось, и автомобилей стало больше, чем места для них на дорогах.

И вот год либо два назад, то есть с опозданием лет этак на тридцать, наше дорогое правительство заметило наконец, что мы живем в век автомобиля, что тарантас отошел в прошлое и что есть в Англии сотни городков вроде нашего, которые представляют собой положительную опасность для движения. Ух ты, сказал один государственный служащий другому, смотри-ка, старина, в этом Картертоне Главная улица шириной всего в три фута, а ведь по ней проходит все движение из Слау в Рединг! (Или, может быть, будучи государственным служащим и имея более широкий кругозор, он сказал: из Лондона на запад.) А и верно, сказал другой, вот ведь курьез, а? И оба посмеялись немного, а потом один сказал: слушай, старик, надо бы, пожалуй, что-то кому-то сказать по этому поводу, а, как ты думаешь? Денег на постройку дорог нам, слава богу, отпущено достаточно, давай-ка снесем ко всем чертям эту ихнюю Главную улицу, вот будет потеха! Но другой сказал: нет, мол, это уж чересчур; и вместо того они сделали объезд. Главная улица и сейчас шириной всего в три фута (я, конечно, слегка преувеличиваю), а весь поток автомобилей проносится там, где раньше был северо-восточный край Чапменовской рощи. Так что мы в некотором роде остались в стороне от жизни, чему я душевно рад, и ничего лучшего для себя не желаю, и очень благодарен за то, что все гаражи перекочевали поближе к объезду, и мы можем по крайней мере спокойно переходить через нашу уютную Главную улицу с ее нарядными кирпичными домиками восемнадцатого века и смешными викторианскими уличными фонарями (о которых наши обыватели каждогодно подают петиции, чтобы их не трогали) и всего в сорока или шестидесяти случаях из ста подвергаться риску, что нас сшибут с ног эти сумасшедшие парни в очках-консервах, которые перегоняют в доки экспортные машины всегда на скорости 75 миль в час (хотя предельная скорость — 30) и всегда стремясь проехать как раз по тому месту, где у нас желудки.

Видите теперь, каков наш городок? Я мог бы еще много вам порассказать про здешних зубров, которые живут себе по старинке и свято веруют, что, избирая каждый год мэром мистера Понсонби, торговца хозяйственными товарами, они помогают сохранять все, что есть лучшего в Англии. Мог бы еще рассказать о скандальном происшествии с доктором Наем, который позволил себе — о ужас! — похлопать мисс Сперджон (семидесяти трех лет) по коленной чашечке, когда она пришла к нему с жалобами на ишиас в локте. Но я не стану рассказывать, отчасти потому, что все это смертная скука, отчасти потому, что сам ни единому слову в этих сплетнях не верю, а отчасти потому, что у меня есть для вас рассказ куда интереснее — о Гарри Менгеле. Вы только не думайте, что он немец, как можно бы заключить по его фамилии, хотя не совсем он и англичанин, ибо его прапрапра - и еще не знаю сколько раз прадедушка был как-то связан с одним из тех знатных господ, что наехали к нам вместе с Вильгельмом III, тем самым, который, если я правильно помню, женился на королеве Марии. Так или иначе, а этот древний Менгель тоже взял да и женился на одной милой английской девушке из Картертона, и тут их семья с тех пор и живет, хотя сам-то этот главный голландец и его потомки все вымерли приблизительно ко времени битвы при Ватерлоо. Так вот оно и бывает: приезжают короли со своей свитой, а потом они умирают, а их слуги остаются. Это и есть история. Те, кому случалось читать исторические труды, говорят, что это замечательно интересно, и я им верю. Взять хотя бы этот случай: за таким, казалось бы, неважным вопросом, как происхождение фамилии Гарри Менгеля, вырисовывается целая картина общественного развития. Ура!

Менгелевское семейство, правда, не очень развивалось и, как я понимаю, мирно прозябало в ничтожестве, пока отец Гарри не купил в годы кризиса маленькую кондитерскую; он ухитрился сохранить ее и в тридцатые годы, и во время войны, и при карточной системе, и после (простите мне этот новый экскурс в историю, она, знаете, всюду вмешивается) — одним словом, к тому времени, как он помер, два года назад, от вполне заслуженного апоплексического удара, его крохотная кондитерская успела превратиться в крупнейшую в городе бакалейную лавку; и так как у него не было никаких торможений насчет того, чтобы пробовать свой товар на собственном желудке, то его брюхо давно уж было предметом живого интереса для юных членов нашей общины. По этой причине Гарри изучил ремесло дельца в том возрасте, когда ему следовало бы учить уроки, так как мальчишки по своему мальчишечьему обычаю вечно держали между собой пари касательно объема талии старого мистера Менгеля, а точные статистические данные по этому вопросу они могли получить только от члена семьи, то есть именно от Гарри. Он взимал с них десять процентов от выигрыша за свои измерения, но мерил не самого папеньку, а всего лишь папенькины брюки (которых у того, как всякому понятно, была не одна пара). Однако его цифры не вызывали недоверия, тем более что папенькина талия тоже была подвержена колебаниям, ибо мистер Менгель время от времени делал внезапные и не совсем уверенные попытки избавиться от лишнего жира. Таким образом, спекуляция на папенькином брюхе была более или менее постоянной или, вернее, традиционной среди товарищей Гарри по школе, и он ей отнюдь не препятствовал и без всяких угрызений совести клал в карман свои десять процентов.

Но не только эта преждевременная деловитость отличала Гарри от его сверстников. Он, конечно, воровал яблоки, бил стекла, играл в крикет в переулках, гонял мяч и прочее тому подобное, как всякий английский мальчишка, но делал он это без особого увлечения — так по крайней мере мне казалось. Надо, пожалуй, вам объяснить, что я картертонский школьный учитель. Ладно, знаю, можете пойти и потрепаться с буфетчицей, если это вам интереснее. Так вот, когда я говорю «школьный учитель», это не значит, что я там единственный, нет, у нас в Картертоне есть полная средняя школа, и даже совсем неплохая, только очень маленькая, и я один из семи учителей, не считая еще четырех учительниц. Но, имея вполне определенное мнение о своих коллегах, я все-таки склонен считать себя вроде как бы единственным, хотя наш директор, который всегда старается быть почти до невыносимости справедливым, конечно, сказал бы, что я всего лишь один из его штата. Это все, впрочем, неважно, а я вот к чему веду: Гарри был очень неглупый мальчик, со способностями выше среднего, не какими-нибудь там блестящими, но, во всяком случае, гораздо выше среднего, и я по дурацкой своей наклонности увлекаться, прельстившись его успехами в моем предмете — я там преподаю математику — и заручившись согласием его отца, которое тот дал, впрочем, не очень охотно, уговорил Гарри держать экзамен на стипендию в Редингском университете. Вы, может быть, скажете, если вы сноб, что это не такой университет, куда вы хотели бы определить своего сына, но если вы и вправду этакий сноб, то я одно вам могу сказать: идите к черту. Рединг у нас под боком, я сам там учился, и это отличный университет. А кроме того, попасть в Оксфорд или Кембридж у Гарри было столько же шансов, как у меня быть первым человеком на Луне, чего мне, между прочим, очень бы хотелось. И вот вам, кстати, одна из причин, почему я столь невысокого мнения о своих коллегах: за последние десять лет Картертонская школа только одного ученика выпустила в университет — в Юниверсити-Колледж в Лондоне, — да и его вскорости исключили за то, что он обрюхатил там одну девушку (как будто это причина лишать его дальнейшего образования, по-моему, как раз наоборот, но, что поделаешь, такие у нас нравы).

О чем это я говорил? Ах да, о Гарри Менгеле. Так вот, хотя директор, извиваясь на все лады в своих стараниях быть справедливым ко всем и каждому, был против меня и остальной его штат в своих стараниях быть несправедливым ко всем и каждому тоже был против меня, но я зато был за себя, и Гарри был за меня, и вдвоем мы ухитрились вложить в его голову достаточно премудрости, чтобы ему выдержать экзамен; только экзаменаторы, видимо, имели какое-то предубеждение против нашей школы, а возможно, также против меня и Гарри. Я сам не в восторге от нашей школы, но все же считаю, что Гарри имел все основания получить эту стипендию; и если теперь Редингский университет наберется нахальства еще раз попросить у меня денег на постройку своих новых зданий, я им напишу и в точности объясню, что им следует сделать с их новыми зданиями, а заодно и с нашей школой. Одним словом, я был очень зол, а Гарри, конечно, был очень огорчен, бедняга, и мы вместе поплакали друг другу в жилетку. Ненавижу, когда затирают талант. У нас в Англии и так во всем оскудение, а когда нашелся по-настоящему способный человек, тот же Гарри Менгель, так он, видите ли, им не нужен. Но что было делать; старик Менгель, по-моему, даже почувствовал облегчение, и Гарри стал торговать в лавке, как послушный сын, а его отец по-прежнему все толстел да толстел, хотя Гарри уже не измерял его талию для чужих пари, а я по-прежнему объяснял мальчикам разницу между m=ec^2 и аксиомой о непересекающихся параллельных линиях, и они по-прежнему ничего не понимали, тупицы.

Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь жить в тихом городке вроде нашего Картертона, который, как я уже сказал, остался совсем в стороне от жизни. Но попытаюсь вам объяснить, что это значило для Гарри. Я уже говорил, что он был очень неглупый юноша, не гений какой-нибудь, нет, но, во всяком случае, у него хватало воображения представить себе, что где-то в других местах жизнь совсем иная, непохожая на здешнюю и куда более яркая, в Лондоне, например, или в Редингском университете. И со временем он стал обижаться, как, вероятно, и многие другие юноши в его положении, почему такая несправедливость, что он родился в городе, который уже умирает, когда сам он еще только начинает жить. Потому что, пока он зубрил ночи напролет для Редингской стипендии, у нас строили этот пресловутый объезд и к тому времени, как Гарри сказали, что он не годится, в Картертоне как раз и наступил период затишья. Последние четыре года наш Картертон увядал понемножку, не так чтобы совсем заглохнуть, но все ж таки определенно увядал, как дерево без воды. Нашей водой, видите ли, была дорога, а ее отвели в другое русло, мы и остались на мели. Вот чудеса, скажете вы, математик, а мыслит метафорами, ну и что же, мысль-то правильная. Ведь так же оно и было, такова действительность, и все были очень довольны, когда у нас сделали этот объезд, хотя, может, и не понимали тогда, к чему это приведет, и я был доволен, я уже говорил, мне нравится жить в тихом маленьком городке. Скука, конечно, страшная, зато есть время подумать о собственной жизни. Правда, не всякий со мной согласится, и Гарри как раз был одним из несогласных. «Вы не замечали, сказал он мне однажды, — что у нас в Картертоне есть только один танцевальный зал, и открыт он бывает только раз в неделю, да и то в буфете там даже выпить нельзя?» Ну конечно, я этого не замечал. Я сам не танцую и никогда не танцевал, мне и в голову не приходило, что малая пропускная способность нашего Мемориального зала имени лорда Джорджа Брунсвика может быть причиной недовольства среди молодежи. Но я понял, что Гарри имел в виду. Недаром я столько лет учил юношей, они меня тоже кое-чему научили; в частности, я усвоил, что наше полувзрослое поколение танцы рассматривает не просто как забаву — очень неподходящее слово, — но и как общественную необходимость. Ух! И так как я близко к сердцу принимаю интересы моих воспитанников, то я понял, что Гарри в какой-то степени прав. Ведь в самом деле, у нас в Картертоне вечером решительно некуда пойти. Есть, конечно, трактиры, но вряд ли кто назовет картертонские трактиры местом особенно изящных развлечений. Есть еще кино «Альгамбра», где крутят изодранные ленты, вышедшие из моды еще в ту эпоху, когда Д. У. Гриффитс только начинал съемки своей «Нетерпимости» (если это он ее снимал, а не кто-нибудь другой, я не очень разбираюсь в фильмах, хотя моя бывшая жена была киноманкой и водила меня на всю классику. Сам я, говоря откровенно, предпочитаю «фильмы ужасов» и научные. Вероятно, я должен вам объяснить, что я потому называю ее своей бывшей женой, что мною уже было подано прошение о разводе, когда она умерла, родив мертвого ребенка, чьим отцом был не я, а этот краеугольный камень газетных сенсаций — «другой мужчина»). Так вот, кроме упомянутых двух культурных центров есть у нас еще Мемориальный зал имени лорда Джорджа Брунсвика — открыт раз в неделю, с 8 до 12, без подачи спиртных напитков. Я понятия не имею, кто был этот лорд Джордж Брунсвик и с чего ему вздумалось подарить нам зал своего имени, но, если судить по его статуе, что стоит у входа, он сам был хроническим алкоголиком: нос у него весь в разбухших жилках. Но как бы там ни было, а выпивки в его зале не полагается, и теперь я уже описал вам все блестящие возможности общественных увеселений в нашем городе.

Да будет вам известно, я человек далекий от политики. Ни чуточки ею не интересуюсь. Как я уже говорил, мне больше нравится жить для себя, своей собственной жизнью, чем принимать активное участие в жизни общества. Но есть еще разные другие вопросы, с моей точки зрения вовсе не политические, и в них я занимаю позицию, которую отставные офицеры вообще и бригадный генерал Хобсон в частности (он живет на краю нашего города) сочли бы, да и считают, крайне левой. Я, например, против повешения, и против восстановления девятихвостки, и против того, чтобы держать заключенных по трое в одной камере. Все это, да еще и многое другое в том же роде, по-моему, просто возмутительно, на этот счет у меня твердые убеждения, меня даже можно уговорить подписать петицию. Я также убежден, хотя и не столь твердо, что было бы большой ошибкой начать новую войну или впутываться в войну, начатую кем-нибудь другим. О, я сам сражался на фронте, сам пылал патриотическими чувствами и прочей такой чепухой, но вскоре после войны я как-то вдруг решил, что напрасно все это делал. Не подумайте, что я это из соображений христианской морали, я же не слабоумный, нет, к такому выводу я пришел, как мне кажется, путем логического рассуждения, и хотя я не скрываю своих взглядов, но и никому их не проповедую. И не пытаюсь совратить своих учеников, не занимаюсь, одним словом, подрывной деятельностью, наоборот, всегда внушаю им, что надо выполнять свой долг перед родиной, только стараюсь, чтобы они поняли, что тут есть о чем подумать, ну и чтобы они потом действительно подумали. Вот Гарри Менгель и стал обо всем этом думать, и посерьезнее, чем большинство. И, после того как он в течение полугода развешивал муку в отцовской лавке, он ушел в армию, был произведен в капралы, отправлен на Кипр, повидал свет за пределами нашего объезда, наслушался, как люди кричат под пыткой, не одобрил подобных методов, стал расстраиваться, писал мне об этом — очень осторожно — в своих письмах, читал мои еще более осторожные ответы, не совершил ничего героического, вернулся домой и демобилизовался.

Такие два года могут оказать сильное влияние на интеллигентного молодого человека, который раньше никогда не покидал своего родного городка. И Гарри вернулся к нам очень задумчивый и полный бунтарских настроений. А я люблю бунтарские настроения у молодежи, потому что люблю самое молодежь и считаю, что всякий молодой человек, если он не вовсе тряпка, непременно найдет против чего бунтовать, хотя бы против своего дорогого старого папеньки. Но Гарри пошел дальше других, он перескочил через стадию сыновнего бунта; мне случалось видеть, как он читал «Нью стейтсмен» в публичной библиотеке, вместо того чтобы принести его домой и ошарашивать им своего папеньку, который, кстати сказать, к этому времени вконец заплыл жиром. Мы с Гарри вели между собой долгие беседы, и я старался преодолеть его опасную, на мой взгляд, тенденцию стать марксистом-самоучкой, а он старался поколебать мою веру в политический квиетизм. И мы, понятно, очень подружились — и оба уже не помнили, что я когда-то был его учителем. Он даже заронил в мою душу кое-какие сомнения: я стал подумывать, не уехать ли мне из Картертона, не попробовать ли пожить немного, прежде чем я умру, но, конечно, дальше сомнений у меня не пошло.

Среди многих фактов, возмущавших Гарри и служивших, по его мнению, доказательством, что не все в мире благополучно, самым возмутительным он считал водородную бомбу. Он все про нее разузнал: мог сказать, сколько людей погибло в Хиросиме, и сколько их погибнет, и через сколько времени, если сбросить водородную бомбу с такой-то высоты на Мраморную арку, или на Бирмингемскую публичную библиотеку, или на Главный почтамт в Лидсе. Он знал про гусей на американских радарных экранах, и про зараженное радиоактивностью молоко, и про младенцев, которые рождались с двумя головами, такие везучие. Не знаю, насколько правильны были его сведения, думаю, он склонен был все связанное с бомбой видеть в мрачном свете, но всякому, даже генералу Хобсону, было ясно: для того, чтобы ему возражать, надо самому знать не меньше. А в Картертоне, конечно, никто ничего не знал, так что бедному Гарри даже не с кем было поспорить. Ему отвечали: «Неужто правда?», «Да что вы говорите!», «Вот уж бы не подумал!», но другого участия в разговоре принять не могли. Был у нас, правда, генерал Хобсон, но и его нельзя назвать достойным противником, потому что, во-первых, ему представлялось, что следующую войну, как и все прошлые, будет вести пехота, а во-вторых, он был милейший человек, хотя и воплощал в себе все самые вредные штампы, которыми набивают детям головы в аристократических школах. Я в какой-то мере соглашался с Гарри, а остальным на все это было ровным счетом наплевать. Мистер Понсонби, бессменный глава нашего города, — тот бизона от бидона бы не отличил, если бы не был владельцем магазина хозяйственных товаров. А наш директор, этот образцовый председатель, считал, что главное — не вмешиваться, пусть все идет своим чередом, и, прежде чем принимать решение, надо собрать все данные, а практически это означало, что он никогда никого не слушал, а потом вылезал с собственным мнением, которое всегда сводилось к тому, что, с одной стороны, это так, а с другой стороны, это не так, подождем, после увидим. «Вы уж сразу наденьте темные очки, — сказал ему как-то Гарри, — а то дождетесь, что больше никогда ничего не увидите».

Я только не хочу, чтобы у вас сложилось неправильное представление о Гарри. У него были свои взгляды, это верно, ну а все-таки он был бакалейщик; и когда его папенька помер наконец от чрезмерного ожирения (официальная версия была другая, но доктор Най скрытностью не отличался), Гарри получил в свои руки довольно-таки солидное коммерческое предприятие. Торговля в Картертоне, правда, шла теперь не так бойко, как раньше, но людям все равно нужно было есть, и, кроме того, отец Гарри за последние годы несколько разветвился, у него уже были отделения в двух-трех соседних городках, так что Гарри вдруг оказался состоятельным человеком. Его это, кажется, немножко смущало — как, мол, так, радикал, а капиталист, — но он утешался тем, что есть же у нас Стаффорд Криппс, значит, это возможно. И я тоже ему сказал, что не вижу, почему богачу не быть социалистом, если ему охота, Судный день еще не настал; когда же водворится тот порядок, ради которого он, Гарри, ломает копья, то пусть не беспокоится, все его капиталы у него живенько отберут; а пока что он с деньгами может принести больше пользы, чем без денег. Вот что я ему сказал — и чуть ли сам этому не верил.

И вот, вскорости после похорон, в витринах менгелевских лавок стали появляться лозунги против бомбы, и кое-кто у нас поворчал малость по этому поводу; нечего, мол, говорили они, мешать торговлю с политикой, но покупать у него все-таки не перестали, потому что его лавка, без сомнения, была лучшая в Картертоне и качество товара от лозунгов не портилось. По-моему, он мог бы выставить даже коммунистический лозунг и все равно не растерял бы своей клиентуры. Не то чтобы он питал хоть малейшее сочувствие к коммунизму, о нет, Гарри был мелкий буржуа и ничуть не огорчался, с тех пор как я ему объяснил, что это ничему не мешает. Генерал Хобсон, правда, пригрозил ему, что перейдет в другую лавку, но Гарри только усмехнулся и сказал — достаточно громко, чтобы слышали стоявшие возле (и потом рассказали другим): «Благодарю вас, сэр, очень хорошо, так вы, может, выпишете мне чек? У вас забрано по книжке на двести тридцать пять фунтов четыре шиллинга и четыре пенса, да еще вот эта кисть винограда, что вы сейчас держите в руках. Я уже давно хотел поговорить с вами об этом, сэр». И генерал Хобсон покраснел как рак, потому что хоть он и купался в деньгах, а платить по счетам не очень любил, и, конечно, он остался у Менгеля, и с его счетом тоже все осталось по-прежнему. Милейший человек наш Хобсон, несмотря на все свое позерство, эти старые вояки часто бывают приличными людьми. Этот по крайней мере понимал, когда он бит, и при поражении вел себя куда достойнее, чем при победе, этакий старый дурачина.

Так вот, значит, жил себе Гарри тихо и мирно, юный радикал и преуспевающий бакалейщик с заскоком в мозгах насчет водородной бомбы, и вдруг спохватился он, что всего через месяц Олдермастонский марш должен проходить мимо Картертона по нашему объезду и будет это не в какой другой день, а именно в страстную субботу; так как же тут быть? Серьезный вопрос! Прямо-таки проблема! Тут ведь сталкивались барыши и убеждения, самая бойкая за год предпраздничная торговля и самая большая в этом году демонстрация против бомбы. Гарри по целым дням ломал голову, прикидывал и так и этак, даже с приличной случаю осторожностью наводил справки, не согласится ли кто из друзей заменить его в лавке на то время, пока олдермастонцы будут двигаться по объезду, но безуспешно. А тем временем он готовился — остальные три дня он, во всяком случае, намеревался участвовать в походе, и только в день, когда демонстранты должны были проходить через его родной город, ему было никак нельзя. А ему очень хотелось именно в этот день быть с ними, промаршировать хотя бы только по объезду с большим плакатом, на котором будет написано: «Картертон требует запретить бомбу».

— Мы должны оказать им сердечный прием, — сказал он мне как-то вечером, когда я застал его за изготовлением этого плаката. Огромное было полотно, по лазоревому фону надпись золотыми буквами и еще грибообразное облако кроваво-алого цвета — кошмарное сочетание! У Гарри не было ни малейшего чувства красок.

— Что это ты делаешь? — спросил я, хотя и без того было видно, что он делает.

— Да вот малюю этот окаянный плакат, — сказал он. — Подержите, пожалуйста, за тот конец, а то все морщится, будь он неладен. А ведь нельзя же, чтоб наше сердечное приветствие вышло кривое на один бок, как вы думаете?

И я, делать нечего, подержал за конец, и помог ему малевать, и даже прибавил несколько фиолетовых завитков к грибообразному облаку.

— Ну что ж, недурно, — сказал Гарри, когда мы кончили. — Теперь пусть просохнет, а тогда мы наденем его на палки.

— Палки? — сказал я. — Какие еще палки?

— Две палки. По одной с каждой стороны. Надо его растянуть, чтобы всем было видно. А то, если будет болтаться как тряпка, какой от него толк?

— А кто будет держать другую палку?

— Вы, — ответил он и даже не потрудился взглянуть на меня, просто констатировал это как факт, нам обоим давно известный. Но мне это не было давно известно, и я не намеревался валять дурака ни для Гарри, ни для кого другого, так я ему и сказал, коротко и ясно.

— Бросьте! — сказал он. — Мы с вами покажем этой дохлой и полудохлой публике в Картертоне, что мы не шутки шутим.

— Да иди ты ко всем дьяволам, Гарри! — сказал я. — Будь я то-то и то-то, если я это сделаю.

Да, признаюсь, я очень грубо выругался. Ах-ах, какой ужас, учитель знает такие гадкие слова! А откуда ученики их узнают, вы над этим задумывались? «Будь я то-то и то-то, если я это сделаю», — сказал я — и тоже не шутки шутил в эту минуту.

— Ну, значит, вы и будете то-то и то-то, вот и все, — сказал он.

На том у нас и кончилось, потому что Гарри прекрасно понимал, что меня никакими силами не заставишь маршировать в этом походе, а тем более нести этот чудовищный по безобразию плакат. И дни шли своим чередом, и пасхальная неделя подходила все ближе, а Гарри все не мог разрешить свою проблему. Он прямо разрывался на части: что делать? Взять и запереть лавку на этот день? Или пропустить такой редкий случай поупражняться в пешем хождении? И покупатели ему не помогали, даже, как нарочно, делали наперекор — говорили, например: «Ах нет, этого я сейчас не возьму, лучше закуплю все сразу в страстную субботу, у вас ведь будет открыто в субботу, мистер Менгель, не правда ли?» И Гарри отвечал, да, конечно, а потом уходил в заднюю комнату и ругался себе под нос. А надо сказать, к тому времени, благодаря Гарри и его проблеме, многие в Картертоне заинтересовались этим маршем, не я, конечно, я не взял бы на себя труда даже дойти ради этого до северо-восточного края Чапменовской рощи, очень мне надо смотреть, как кучка фанатиков парадирует на большой дороге! Но другие говорили: а может, Гарри и прав, почем знать, наперед не скажешь, и, может, они не все там малахольные, кто их разберет? А другие сердились и говорили: это надо запретить, что за безобразие — загромождать дорогу, да еще на праздниках, когда всякому хочется прокатиться. В трактирах то и дело возникали перебранки. Как видите, даже юный радикал может вызвать волнения, если постарается.

Гарри, конечно, был очень рад, что Картертон заинтересовался демонстрацией, но сам не переставал терзаться из-за страстной субботы. Он не любил упускать свою выгоду — усвоил этот принцип еще в ту пору, когда наживал комиссионные на операциях с папенькиной талией, — а в канун праздника, конечно, не время закрывать торговлю ради того только, чтобы принять участие в общественной кампании (так он теперь называл этот марш). А потом его вдруг осенила блестящая идея. Он прибежал запыхавшись и рассказал мне — под страхом лучевой болезни, если я кому-нибудь проговорюсь, — что нашел компромисс. Он закроет лавку только на полчаса, пока демонстранты будут проходить мимо, и каждому подарит по пасхальному яичку.

— Здорово придумано, а? — сказал он.

— Гарри, — сказал я, — да ведь их там, может, будет целая тысяча!

— Нет, не будет, — сказал он. — Второй день похода — от силы пятьсот человек. А хоть бы и тысяча; что я, не могу раскошелиться на тысячу яиц?

Ну откуда мне было знать, на что он может или не может раскошелиться и сколько народу будет в его драгоценном марше? Ему виднее, решил я; только бы его старуху мать не хватил удар, когда она об этом услышит, а мне-то что? В общем, я пожал плечами и сказал, что, по-моему, он совсем рехнулся, но это — его дело, а не мое.

Но вот после этого все и пошло кувырком. В страстную пятницу Гарри отправился в Олдермастон и маршировал потом весь день, чувствуя себя, наверно, как Иисус Христос при восхождении на Голгофу, — шел плечом к плечу со всеми этими студентами, которые, как потом было написано в газетах, придавали демонстрации особый характер. И пока наш Гарри шествовал в этой процессии, которая оказалась куда многолюднее, чем ожидали, ему вдруг стало очень хорошо. Почудилось, должно быть, что он вроде как в университете, и, забыв, что сам от всего этого отрекся, чтобы стать честным бакалейщиком, он предался ликованию. После, вернее, в тот же вечер он говорил мне, что за всю жизнь ничего подобного не испытывал.

— Это чудесно, просто чудесно! — кричал он, прыгая по всей комнате в своих тяжелых походных башмаках. — Вы поймите, Дэвид, ведь нас тысячи! Тысячи!

Раньше он никогда не называл меня по имени, и я ему этого не предлагал, я предпочитаю, чтобы меня никак не называли. Моя бывшая жена звала меня Дэв, и с тех пор я ненавижу это уменьшительное. Так что, во-первых, это меня рассердило, а во-вторых, грязные следы от его башмаков на моем ковре.

— Ради бога, — сказал я, — сядь и сними башмаки. Я не хочу, чтобы моя комната приобрела такой вид, как будто по ней прошла вся твоя дурацкая процессия.

Но он ничего не слушал, только твердил, как все это чудесно.

— Дэвид, — начал он, — я хочу вам сказать…

— Не зови меня Дэвидом, — отрезал я, — и сними башмаки.

— А почему мне не звать вас Дэвидом? — сказал он. — Это же ваше имя? Ах, если бы вы только знали, что это был за день! Я влюбился во весь мир. Прямо сказка!

А я, надо заметить, когда слышу такое, всегда сейчас же преисполняюсь сарказма и становлюсь страшным педантом и придирой и обычно говорю: «Во весь мир? Именно весь? Да? Вы уверены? Но как же это может быть? Тут надо сперва уточнить термины» — или еще что-нибудь в том же духе, специально рассчитанное на то, чтобы взбесить противника. Но с Гарри другое дело, Гарри был мой друг, и, кроме того, он явно был не в своем уме, и я не знал, что ему сказать, и сказал только: «О господи!»

— Дэв! — вскричал он, и меня покоробило. — Дэв! — И он схватил меня за плечо и стал трясти. — Вы поймите, вся молодежь с нами! Теперь нас ничто не остановит!

— О господи! — повторил я. Что еще я мог сказать!

— Теперь мы победим. Мы не можем проиграть. Все к нам присоединятся. Это колоссальный успех, разве вы не видите?

— Нет, — сказал я. — Не вижу. И сними, пожалуйста, башмаки…

— Завтра увидите! — рявкнул он. Потом еще поплясал по комнате и наконец ушел, строя какие-то таинственные планы на завтра.

Ну, вы понимаете, как я к этому отнесся; если сказать, что я был сыт по горло всей этой белибердой, так и то еще будет слишком слабо. Господи, думал я, какие бесы в него вселились? И стал размышлять о пагубном влиянии массовых сборищ на незрелые умы и, как полагается правоверному и подозрительному радикалу, пробормотал раз-другой сквозь зубы: «Нюрнберг!» — и пошел спать. Я был так зол на Гарри, что мигом заснул. (А как правило, я еще добрый час лежу и придумываю, на что бы разозлиться, без этого не могу заснуть. Да, это довольно необычно, я знаю.)

Ну-с, настало утро, и ничего особенного не произошло, насколько я мог приметить. Я терпеть не могу пасхальных праздников. Почти всегда льет дождь, а с нашей трепотней насчет религии мы до того додумались, что и кино на эти дни закрываем. И все время такое чувство, как будто ты должен что-то сделать, а это уж совсем глупо. Одним словом, тощища, не лучше чем рождество. Я все-таки пошел в менгелевскую лавку посмотреть, что Гарри затевает, но его там не было. Зато покупателей была тьма, и его бедная мать вертелась как белка в колесе, стараясь все сделать и за себя и за Гарри в этот самый деловой день в году. Она так захлопоталась, что я уж не стал спрашивать