Свободное владение Фарнхэма (fb2)

- Свободное владение Фарнхэма [Звездные рейнджеры. Человек,который продал Луну. Свободное владение Фарнхэма. Рассказы] (пер. А. Дмитриев, ...) (и.с. Осирис-26) 3.23 Мб, 730с. (скачать fb2) - Роберт Энсон Хайнлайн

Настройки текста:



Роберт Хайнлайн Свободное владение Фарнхэма

Человек, который продал Луну

Глава 1

— Ты должен быть верующим!

Джорж Стронг лишь фыркнул в ответ на это заявление своего партнера.

— Дилоуз, почему бы тебе не сдаться? Ты столько лет поешь свою песню. Может быть, люди отправятся когда-нибудь на Луну, хотя я в этом и сомневаюсь. Но мы-то с тобой все равно до этого не доживем. Для нашего поколения все решилось потерей мощного энергетического спутника.

Д. Д. Хорримэн хмыкнул.

— Не доживем, если будем просто так просиживать свои задницы и не делать ровным счетом ничего. А ведь мы кое-что можем.

— Вопрос первый: каким образом? Вопрос второй: для чего?

— Для чего? Этот человек спрашивает «для чего»! Джорж, да есть ли в твоей душе что-нибудь, кроме дисконтов и дивидентов? Неужели тебе никогда не приходилось сидеть ночью с девушкой, смотреть на Луну и спрашивать себя: а что там творится?

— Ну, как-то раз было. И я простудился.

Воздев руки к небесам, Хорримэн пожелал узнать, за какие грехи он отдан в руки филистеров. Потом он снова обернулся к приятелю.

— Я мог бы объяснить тебе причину, действительную причину, но ты все равно бы меня не понял. Тебя ведь этот вопрос интересует с точки зрения денег, не так ли? Ты хочешь знать, какую прибыль может получить «Хорримэн Стронг и К°» или «Предприятие Хорримэн», не так ли?

— Да, — согласился Стронг, — и не морочь мне, пожалуйста, голову туристическими путешествиями и мифическими лунными драгоценностями. Я сыт всем этим по горло.

— Ты хочешь, чтобы я составил тебе бюджет совершенно нового предприятия. Знай, что это невозможно. Это все равно что спрашивать у «братьев-праведников» из Китти Хаук, какие прибыли получит со временем «Куртис-Райт корпорейшн» от строительства самолетов. Я скажу по-другому. Ты же не хочешь, чтобы мы снова занимались пластиковыми домами, верно? А если бы ты действовал, как считаешь нужным, мы бы все еще сидели в Канзас-Сити, деля коровьи пастбища, да составляли списки арендаторов.

Стронг пожал плечами.

— Каков доход «Нью Уолд Хоунз»? — спросил его Хорримэн.

С рассеянным видом Стронг пустил в ход тот свой талант, который явился его вкладом в компанию.

— Гм… 172 946 004.62, за вычетом налогов в конце финансового года. Что касается нынешнего бюджета, то…

— Невозможно. Какова наша доля в общей сумме?

— Э… партнерство, за исключением той части, которую ты приобрел лично, а потом продал мне, получило от «Нью Уолд Хоунз» прибыли в 13 010 437.20, не считая личных налогов. Кстати, нужно отметить эту систему двойных налогов. Взимание налогов с зажиточных и бережливых — как раз то, что ведет эту страну к…

— Не об этом речь! Сколько мы получили со «Скайбласт Фрайт» и «Антиподз Трансвай»?

Стронг сказал ему.

— А мне ведь пришлось угрожать тебе серьезными повреждениями, чтобы получить согласие на покупку контрольного пакета акций по производству форсунок. Ты говорил, что ракеты лишь временная причуда.

— Нам просто повезло, возразил Стронг. — А ты не знал, что на урановых разработках в Австралии должна разразиться ужасная забастовка. Не будь ее, компания «Скайбласт» принесла бы нам убытки и «Нью Уолд Хоунз» тоже, если бы города, расположенные вдоль дорог, не согласились предоставить рынок сбыта.

— Ерунда и то и другое. Быстрая перевозка окупается, так было всегда. Что касается «Нью Уолд Хоунз», то когда десяти миллионам семей нужны новые дома, а мы можем продавать их дешево, их купят. И они не позволят, чтобы им мешали. В этом заключаются местные законы о недвижимости. Мы играли наверняка. Вспомни, Джордж, на каких авантюрах мы потеряли деньги, а какие принесли нам прибыль? Прибыль принесла каждая из моих безумных идей, не так ли? Деньги мы теряли лишь тогда, когда пытались построить состояние на всяких консервативных обломках.

— Но некоторые из консервативных сделок тоже давали нам деньги, — запротестовал Стронг.

— Которых не хватало на то, чтобы уплатить за яхту. Будь честным, Джордж, «Андз Дивелоплин компани», патент на распространение пентографа, каждое из тех диких предприятий, в которые я тебя втянул, принесло прибыль.

— Я трудился до кровавого пота, чтобы это случилось, — проворчал Стронг.

— Потому-то мы и компаньоны. Я ловлю дикую лошадь за хвост, ты ее запрягаешь и заставляешь работать. Теперь мы возьмемся за Луну — и ты заставишь ее платить.

— Говори за себя. Я на Луну не собираюсь.

— А я собираюсь.

— Гм! И тогда, несмотря на то что мы разбогатели, благодаря твоим фантазиям, ты потеряешь последнюю рубашку. Есть такая старая притча о кувшине, который зашел однажды слишком далеко…

— К черту, Джордж, я собираюсь на Луну! Если ты не хочешь меня поддерживать — давай сворачивай дело. Буду действовать сам.

Стронг ударил ладонью по письменному столу.

— Да брось ты, Дилоуз, никто ведь не говорил, что не следует тебя поддерживать.

— Пан или пропал. Появилась возможность, и я ее не упущу. Я хочу быть Человеком на Луне.

— Э… пойдем-ка. Мы опоздали на совещание.

Прежде чем они вышли из конторы, Стронг, всегда крайне бережливый, выключил свет. Хорримэн тысячи раз видел, как он это делает, на этот раз он заметил:

— Джордж, как насчет того, чтобы свет выключался автоматически, когда ты выходишь из комнаты?

— Гм… а если кто-нибудь остался в комнате?

— Ну… Устройство будет срабатывать только в том случае, если в комнате никого нет. Когда кто-то есть, свет выключаться не будет, возможна реакция на излучаемое телом тепло.

— Слишком дорого и сложно.

— Совсем необязательно. Подброшу-ка я эту идею Фергюссону. Устройство должно быть не больше теперешнего выключателя и достаточно дешевым, чтобы за год его стоимость окупилась сэкономленной энергией.

— Как оно будет работать? — спросил Стронг.

— Откуда мне знать? Я не инженер. Это уже забота Фергюссона и других образованных парней.

Стронг возразил:

— С точки зрения коммерции ничего хорошего в этом нет. Выключать свет или нет — это вопрос темперамента. Мой темперамент велит мне делать это, твой — нет. Если данный вопрос не отвечает темпераменту человека, то он его и не заинтересует.

— Может заинтересовать, если результат принесет значительную выгоду. Сейчас большая нехватка энергии, и она еще возрастет.

— Весьма убедительно. Это заседание должно устранить дальнейшие трудности.

— Джордж, в этом мире нет ничего постояннее временных трудностей. Новый выключатель найдет себе покупателей.

Стронг извлек блокнот и авторучку.

— Завтра позвоню насчет этого Фергюссону.

Хорримэн забыл об этом деле и никогда больше не вспоминал.

Друзья вышли на крышу. Хорримэн подозвал такси и повернулся к Стронгу.

— Сколько бы идей мы могли реализовать, если бы забрали свои деньги из «Роудпейз», «Белт Транспорт корпорейшн» и из «Нью Уолд Хоунз»?

— Что? Ты в своем уме?

— Возможно, что и нет. Но я собираюсь собрать всю наличность, которую только ты сможешь для меня вытрясти. «Роудпейз» и «Белт Транспорт» все равно нехороши: нам следовало бы забрать вложения раньше.

— Ты безумец! Это ведь единственные по-настоящему консервативные предприятия, которые ты поддерживаешь.

— Но когда я начал их поддерживать, они были совсем не консервативными. Поверь мне, Джордж, дело с городами у дорог идет к концу. Они умирают, как было когда-то с теми, которые стояли у железных дорог. Через сотни лет ни одного из них не останется на континенте. Каким законом надо руководствоваться, если хочешь делать деньги, Джордж?

— Покупай по низкой цене, продавай по высокой.

— Это лишь половина закона, твоя половина. Нужно угадывать направление движения, поддерживать его и следить за тем, чтобы ты оказался в центре его. Ликвидируй это дело, Джордж, мне нужны свободные деньги.

Опустилось такси, они сели в него и взлетели.

Такси приземлилось на крыше Хемисоома Пауэр билдинг: они прошли в совещательную комнату правления, находившуюся насколько возможно низко. Только посадочная площадка могла располагаться наверху. В те дни, несмотря на годы мира, промышленные магнаты предпочитали обычно такие места, где легче было защититься от атомной бомбы. Комната не выглядела как бомбоубежище, она походила на гостиную богатого дома, с огромным панно, изображавшим город с высоты.

Остальные директора уже были на месте. Председатель Совета Диксон кивнул им, бросив взгляд на часы, и сказал:

— Что же, джентльмены, наш сорванец явился. Можем начинать. — Он занял председательское место и постучал по столу, призывая к порядку: — Протоколы последнего заседания в ваших блокнотах, дайте сигнал, когда будете готовы.

Хорримэн бросил взгляд на сводку и одновременно нажал на выключатель настольной лампы. Круг зеленого света упал на стол перед ним. Большая часть директоров последовала его примеру.

— Кто начинает? — спросил Хорримэн, оглядывая присутствующих. — А… вы, Джордж. Давайте.

— Я бы хотел проверить цифры, — раздраженно ответил его компаньон и тоже включил лампу.

Следующим кнопку нажал председатель Диксон, но растекшееся перед ним пятно зеленого света было больше, чем у остальных, на табличке, укрепленной в дюйме-двух над столом, зажглось слово «Запись».

— Отчеты по операциям, — произнес Диксон и нажал на другую кнопку.

Из ниоткуда возник женский голос. Хорримэн следил за отчетом, держа наготове листок бумаги. В настоящий момент действовали тринадцать ядерных реакторов типа «Кюри» — на пять больше, чем во время их последней встречи, «Атлантик Роуденти» вновь вернул свою прежнюю пропускную способность, и дороги на Сускеханы и Чарльстон опять работали с нормальной загрузкой. Ожидали, что Чикагская дорога тоже будет восстановлена в течение двух ближайших недель. Ограничение энергии останется прежним, но кризис уже удается преодолеть.

Все очень любопытно, но непосредственного интереса для Хорримэна в этих сообщениях нет. Энергетический кризис, вызванный взрывом энергетического спутника, преодолевался вполне удовлетворительно, даже хорошо, но для Хорримэна этот факт не был интересен, поскольку служил лишь препятствием для космического полета.

Когда года три назад было создано изотопное искусственное горючее Харпера-Эриксона, казалось, что появился новый толчок к развитию космических полетов. Это горючее послужило дополнительным фактором к разрешению дилеммы о безопасном использовании энергетического источника, без которого невозможна была экономическая жизнь континента.

Аризонский ядерный реактор был установлен на одной из самых больших ракет «Антипод». Ракета, действуя на изотопном горючем, сама стала являться ядерным реактором и вращалась вокруг Земли по определенной орбите. Ракеты меньших размеров курсировали между сателлитом и Землей, неся на своем борту питание для реактора, а на Землю возвращаясь с запасом синтетического радиоактивного горючего для нуждающейся в нем промышленности Земли.

Как директор энергетического синдиката, Хорримэн поддерживал энергетический спутник, преследуя при этом свои личные, корыстные цели: он надеялся снабдить горючим, производимым энергетическим спутником, космический корабль и совершить первый полет на Луну. Он не делал никаких попыток раскачать отдел обороны, он не желал никаких субсидий от правительства — дело было верное, кто угодно мог с ним справиться, а Хорримэн должен был это сделать. У него был корабль, скоро будет и горючее.

Но на корабле двигатели должны были быть заменены; крылья предстояло снять. Корабль ждал, готовый принять горючее. Он назывался «Святая Мария», и сделали его в «Сити ов Бризбоун».

Но с горючим вышла заминка. Все оно уходило на ракету-челнок; позже возник прорыв с горючим на континенте. И прорыв этот увеличивался быстрее, чем энергетический сателлит успевал выработать энергию. Еще далекий от того, чтобы признать «бесполезность» полета на Луну, синдикат ухватился за безопасные, но более эффективные урановые соли низкой температуры и тяжелую воду, установки типа Кюри для прямого использования урана, таким образом соглашаясь на большее потребление энергии, чем на строительство и выведение на орбиту других спутников.

К несчастью, установки Кюри не создавали условий, необходимых для получения изотопных горючих, нужных для ракеты. Хорримэн с неохотой пришел к мысли о том, что ему придется прибегнуть к политическому давлению, дабы добиться необходимого разрешения на посылку «Святой Марии» к Луне.

А потом энергетический спутник взлетел на воздух.

Хорримэн был выведен из задумчивости голосом Диксона:

— Отчеты об операциях выглядят удовлетворительными, джентльмены. Если возражений нет, зарегистрируем их согласно предлагаемому варианту. Заметьте, что через девяносто дней мы снова вернемся к тому энергетическому уровню, который существовал, перед тем как мы вынуждены были закрыть Аризонский реактор.

— Но без запасов для будущих нужд, — указал Хорримэн. — Пока мы здесь сидим, народилось много детей.

— Следует ли рассматривать ваше замечание, как возражение по отчету, Д.Д.?

— Нет.

— Отлично. Теперь отчет по общественным связям, и позвольте мне, джентльмены, привлечь ваше внимание к первому пункту. Вице-президент отдела рекомендует систему ежегодной ренты, льгот, стипендий и так далее для членов семей персонала, обслуживающего атомный реактор, и пилота «Шерона»: смотри примечание «С».

Директор, сидящий напротив Хорримэна, Финиаз Морган, председатель продовольственного треста «Квизин Инкорпорейдет», запротестовал:

— Зачем все это? Конечно, очень жаль, что они погибли, но мы же платили им повышенные суммы. К чему эта благотворительность?

Хорримэн усмехнулся:

— Неужели неясно? Нужно платить — таково мое мнение. «Долг платежом красен».

— Для девятисот тысяч я бы придумал лучшее название, нежели «долг», — запротестовал Морган.

— Минуточку, джентльмены. — Голос принадлежал вице-президенту отдела общественных связей. — Если вы внимательно рассмотрите положение вещей, мистер Морган, то поймете, сто восемьдесят пять процентов вложений окупаются рекламированием подарка.

Морган изучил цифры.

— О… так почему же вы этого не сказали? Что ж, я полагаю, что дары можно рассматривать, как нечто неизбежное, но плох сам инцидент.

— В противном случае нам бы нечего было рекламировать.

— Да, но…

Вмешался Диксон:

— Мистер Хорримэн высказал предложение. Прошу выразить ваше к нему отношение.

Загорелись зеленые огоньки, даже Морган, поколебавшись, ответил утвердительно.

— Следующий пункт сходен с предыдущим, — произнес Диксон. — Миссис… э, Гарфилд через своих поверенных доводит до нашего сведения, что мы ответственны за врожденный физический недостаток ее четвертого ребенка. Дело в том, что ее ребенок родился в момент взрыва спутника, и миссис Гарфилд находилась в это время в районе того меридиана, что проходил как раз под спутником. Она хочет получить возмещение в размере полумиллиона.

Морган посмотрел на Хорримэна:

— Дилоуз, ты, я полагаю, посоветуешь не доводить дело до суда?

— Не глупи. Мы его выиграем.

Диксон огляделся, удивленный.

— Но почему, Д.Д.? Я считаю, что мы могли бы уладить дело за десять — пятнадцать тысяч, и именно это я и собираюсь посоветовать. Я удивлен тем, что юридический отдел рекомендует огласку.

— Причина этого очевидна: огласка будет подобна взрыву. И мы должны бороться, несмотря на огласку. Она нам нужна. Этот случай не идентичен предыдущему: миссис Гарфилд и ее отродье не являются нашими людьми. И любому остолопу известно, что нельзя оградить ребенка от радиоактивности при рождении: нужно по крайней мере воздействовать на генетические клетки предыдущего поколения. И еще: если мы пустим это дело на самотек, то в дальнейшем нам придется отвечать за каждого появившегося на свет урода. Так что следует потратиться на защиту, но на компромисс не тратить и ломаного гроша.

— Защита может влететь в копеечку, — заметил Диксон.

— А если мы не станем защищаться, то потеряем еще больше. В случае необходимости можно будет подкупить судью.

Глава отдела по общественным связям что-то прошептал Диксону, потом объявил:

— Я поддерживаю точку зрения мистера Хорримэна. Таковы рекомендации моего отдела.

Предложение было одобрено.

— Следующий вопрос, — продолжал Диксон, — касается жалоб, возникших в связи с замедлением движения на городских дорогах из-за энергетического кризиса. Жалобщики ссылаются на простой в делах, потерю времени, потерю того и этого, но в основе всех жалоб лежат одно и то же. Самыми серьезными, возможно, являются заявления акционеров, в которых говорится о том, что «Роудпейз» и эта компания так тесно связаны между собой, что решение об отводе энергии не отвечает интересам акционеров «Роудпейз». Дилоуз, это твой конек. Что посоветуешь?

— Забыть об этом.

— Почему?

— Это жалобы прицельщиков. Наша корпорация для них не ответчик. Я смотрю на это дело так: «Роудпейз» волен продавать энергию, потому что я это предсказал. Но директораты никак не связаны, по крайней мере на бумаге. Вот почему рождаются подставные лица. Забудьте об этом, ибо на каждую из тех жалоб, что имеются здесь, «Роудпейз» получает дюжину. Мы их побьем.

— Что внушает вам подобную уверенность?

— Вот что. — Хорримэн откинулся на спинку стула и перекинул ногу через подлокотник. — Когда-то, много лет назад, я был посыльным в «Вестерн Юнион». В ожидании поручений я читал все, что попадалось мне под руку, включая и контракты на оборотной стороне телеграфных бланков. Помните их? Такие большие листы желтой бумаги: заполняя графы на лицевой стороне, вы тем самым соглашаетесь и на контракт, напечатанный на оборотной стороне, только большая часть людей этого не осознавала. Вы знаете, к чему обязывал компанию подобный контракт?

— К посылке телеграмм, полагаю.

— Ничего подобного. Компания обещала попытаться выполнить возложенное на нее поручение с помощью каравана верблюдов, или спины улитки, или тому подобных действенных методов, если они окажутся доступными, но, в случае неудачи, компания ответственности не несет. Я читал этот великолепный текст столько раз, что в конце концов выучил его наизусть. Более прекрасного прозаического произведения я в своей жизни не встречал. С тех пор все мои контракты составляются по тому же самому принципу. Каждый, кто возбудит дело против «Роудпейз», обнаружит, что «Роудпейз» нельзя преследовать из-за несоблюдения временного фактора, ибо время не является вещественным. В случае полного невыполнения контракта — а такого еще не бывало, — «Роудпейз» финансово отвечает лишь за стоимость грузовых перевозок или стоимость билетов на транспорт. Так что забудем об этом.

Морган выпрямился:

— Предположим, Д.Д., я сегодня вечером решил поехать в свой загородный дом поездом, а из-за какой-то неисправности мне не удается добраться туда до завтра. Вы хотите сказать, что «Роудпейз» ответственности за это не несет?

Хорримэн усмехнулся:

— Компания не будет нести ответственности даже в том случае, если в течение этой поездки вы умрете голодной смертью. Летите-ка лучше на своем коптере.

Он повернулся к Диксону:

— Так что я предлагаю сложить все эти жалобы, и пусть за нас действует «Роудпейз».

— Вопросы повестки исчерпаны, — объявил позднее Диксон, — и мы предоставляем право нашему коллеге мистеру Хорримэну высказаться по вопросу, который его интересует. Он не изложил его суть заранее, но, перед тем как разойтись, мы согласны его выслушать.

Морган бросил на Хорримэна кислый взгляд.

— Хорошо. — Хорримэн усмехнулся. — За два цента я согласен заставить вас мучаться от любопытства.

Поднявшийся шум указал ему, что ждать аудитория не хочет. Хорримэн встал.

— Господин председатель. Друзья… — Он бросил взгляд на Моргана. — И партнеры. Как вам известно, меня интересуют космические путешествия.

Диксон бросил на него острый взгляд:

— Не заводитесь снова, Дилоуз! Если бы я не был председателем, я бы сам предпочел уйти.

— Как всегда, — согласился Хорримэн. — Так есть, и так будет. Послушайте-ка меня. Три года тому назад, когда мы только взялись за аризонский источник энергии, нам казалось, что космические путешествия — награда, данная нам свыше. Некоторые из сидящих здесь сейчас, так же, как и я, вошли в состав «Спейсвейз Инкорпорейшн», чтобы вести экспериментальную и исследовательскую работу, после чего можно было приступить к реализации, пространство было покорено, ракеты, способные установить орбитальный курс, могли быть переделаны и посланы на Луну, а оттуда — куда угодно. Это был лишь вопрос времени. Оставалось решить некоторые финансовые вопросы — и политические тоже.

Действительно, основные технические проблемы космических перелетов уже решены после второй мировой войны. Завоевание космоса долгое время оставалось вопросом денег и политики. Но казалось почти непреложным фактом, что открытие Харнера-Эриксона, создание курсирующей по круговой орбите ракеты и экономичного горючего сделали наконец эти полеты совершенной реальностью, настолько приблизив их к настоящему времени, что я не стал возражать, когда часть горючего стала забираться на нужды промышленности.

Он оглядел собравшихся.

— Мне бы не следовало сидеть спокойно и ждать. Мне следовало бы также возвысить голос, прибегнуть к давлению и вынудить вас дать мне горючее хотя бы для того, чтобы от меня избавиться. Ибо мы упустили самую лучшую возможность. Спутника больше нет. Нет даже ракеты-челнока. Мы вернулись к той исходной точке, в которой находились в 1950 году. Тем не менее… — Он помолчал. — Тем не менее я предлагаю построить космический корабль и послать его на Луну!

Диксон первым нарушил молчание:

— Дилоуз, вы же сами себе противоречите! Вы только что сказали, что это невозможно. Теперь вы говорите, что нужно строить корабль.

— Я не говорил, что это невозможно: я сказал лишь, что мы упустили лучшую возможность. Настало время космических полетов. Наш шар с каждым годом становится все более перенаселенным. Несмотря на технические преимущества, дневной рацион сейчас ниже, чем был тридцать лет тому назад, а ведь каждую минуту появляется 46 новых младенцев, то есть 65 000 каждый день и 25 000 000 каждый год. Наша раса готова к тому, чтобы вырваться с планеты. И если мы воспользуемся этой возможностью, которую представляет нам Бог, мы разрешим эту проблему.

Да, лучший шанс мы упустили, но должны быть разрешены некоторые детали, связанные с конструированием. Основной вопрос в том, кто будет нести расходы? Вот почему я обращаюсь к вам, джентльмены, ибо эта комната является финансовой столицей нашей планеты.

Морган встал:

— Господин председатель, если деловая часть окончена, я вынужден просить извинить меня.

Диксон кивнул. Хорримэн сказал:

— До свидания, Финиаз. Не могу вас задерживать. Как я уже сказал, теперь весь вопрос упирается в деньги, а деньги нужно искать здесь. Я считаю, что мы должны финансировать полет на Луну.

Предложение это не вызвало особого волнения: эти люди знали Хорримэна. Наконец Диксон проговорил:

— Хочет кто-нибудь поддержать предложение Д.Д.?

— Минутку, господин председатель.

Голос принадлежал Джеку Энтенца, президенту «Континенте Амьюзмент компани».

— Я хочу задать Дилоузу несколько вопросов. — Он повернулся к Хорримэну:

— Д.Д., вы знаете, что я поддерживал вас, когда вы занялись «Спейс-вейз». Дело казалось не слишком дорогостоящим и выгодным как с общеобразовательной, так и с научной точки зрения. Что же касается космических путешествий между планетами, то в них я никогда не верил — это фантастика. Я не возражаю против того, чтобы подыгрывать вашим мечтам, пока они не выходят из рамок благоразумия. Но каким образом вы рассчитываете достичь Луны? Вы же сами сказали, что горючего нет.

Хорримэн все еще улыбался.

— Не пытайтесь меня обмануть, Джек. Я же знаю, почему вы меня поддерживали. Никакой наукой вы не интересуетесь: вы никогда не вложили в науку и пяти центов. Вы хотели добиться монополии на телевидении. Что ж, вы ее получите, если будете меня поддерживать, в противном случае, я войду в соглашение с «Рикшейнш Онлимитед». Там мне согласны платить хотя бы за то, чтобы я держал вас в поле зрения.

Энтенца бросил на него недоверчивый взгляд:

— Во что мне это обойдется?

— В вашу последнюю рубашку, зубную щетку и обручальное кольцо вашей жены, если только «Рикшейнш» не заплатит больше.

— Черт возьми, Дилоуз, вы хитрее самого дьявола.

— Услышать такое от вас, Джек, равносильно комплименту. Что же касается способа достичь Луны, то это смешной вопрос. В этой комнате нет человека, которому приходилось оперировать с прибором более сложным, чем нож и вилка. Вы же не отличите реактивный двигатель от обезьяны, а задаете мне вопросы о космическом корабле. Что ж, я расскажу вам, как достичь Луны. Я найду мальчиков с ясными головами, дам им все, что они захотят, присмотрю за ними, чтобы они получили деньги, которые смогут использовать, потолкую с ними хорошенько, а потом отойду в тень и буду наблюдать за их действиями. Я поставлю дело наподобие того, как это было с «Манхэттен прожект».

Большая часть из вас помнит историю создания атомной бомбы, а некоторые из вас помнят «Миссисипи Бабль». Парень, который возглавлял «Манхэттен прожект», не мог отличить нейтрон от дядюшки Джорджа, но он добился успеха. Эту проблему они разрешили четырьмя способами. Вот почему я не беспокоюсь о горючем. Горючее у меня будет, и даже нескольких типов.

Диксон удивился:

— Предполагаете, что вам удастся эта авантюра? Мне кажется, вы хотите поставить компанию под удар ради разработки, истинная ценность которой, не говоря уже о научной, неизвестна. Эксплуатация же ее одноразовая. Я не против вас, я не пожалел бы десяти — пятнадцати тысяч на поддержку ценного начинания, но ваше предложение я не могу рассматривать как деловое.

Опершись о стол, Хорримэн подался вперед и оглядел собравшихся.

— Десяти — пятнадцати тысяч! Речь идет по крайней мере о паре миллионов. И, прежде чем мы закончим, вам придется еще не раз раскошелиться. Это же самое крупное предприятие с тех самых пор, как Колумб открыл Новый Свет. Не спрашивайте меня о том, какую выгоду мы получим из этого, я не могу перечислить вам по пунктам все преимущества, но я их чувствую. Преимущество кроется в самой планете — целая планета. Ведь ничего подобного не было никогда. А ведь есть и еще планеты. Если мы не сможем найти способа быстренько выжать несколько долларов благодаря этому обстоятельству, то нам лучше отправляться на покой. Это все равно как если бы вам предложили Манхэттен за двадцать четыре доллара и ящик виски.

Диксон улыбнулся:

— Послушать вас, так нам просто дается единственный шанс в жизни.

— Шанс в жизни, вот чепуха! Да это самый великий шанс за всю историю! С неба падает золото, только подставляй корзину.

Рядом с Энтенца сидел Гастон П. Джонс, директор «Транс Америки» и полдюжины других банков, один из самых богатых людей среди всех, находившихся в комнате. Он осторожно стряхнул с сигары двухдюймовый слой пепла и сухо произнес:

— Мистер Хорримэн, я готов продать вам все свои интересы, связанные с Луной, как настоящие, так и будущие, за пятьдесят центов.

Хорримэн пришел в восторг.

— Продано!

Энтенца прикусил губу и слушал с озабоченным видом. Теперь он встал.

— Минутку, я даю вам за них доллар.

— Полтора доллара, — парировал Хорримэн.

— Два доллара, — медленно проговорил Энтенца.

— Пять.

Они продолжали спорить. На десяти долларах Энтенца уступил Хорримэну и сел. Вид у него по-прежнему был задумчивый. Хорримэн довольно оглядел присутствующих.

— Кто из вас, присутствующих, юрист? — спросил он. Вопрос этот был чисто риторический, ему было известно, что одиннадцать директоров из семнадцати — юристы. — Эй, Тони, — продолжал он. — Швырни-ка мне прямо сейчас такую статью, чтобы мы смогли составить соглашение, которое нельзя будет расторгнуть даже перед лицом Господа Бога. Учти все интересы, права, титулы, естественные интересы, будущие интересы, интересы прямые или диктуемые, возникающие теперь или в будущем, и так далее и тому подобное. И изложи все на латыни. Суть в том, что все интересы мистера Джонса на Луне принадлежат мне на десять долларов, плата наличными. Правильно, мистер Джонс?

Джонс сухо усмехнулся.

— Правильно, молодой человек. — Он сунул в карман банкноту. — Она будет служить мне наглядным пособием, чтобы мои внуки поняли, как легко делать деньги.

Энтенца переводил взгляд с Джонса на Хорримэна.

— Хорошо, — сказал Хорримэн. — Джентльмены, мистер Джонс установил рыночную цену на продажу своей части интереса на нашем спутнике. Поскольку на нашем шаре живет около трех биллионов человек, то, значит, стоимость Луны можно оценить примерно в тридцать биллионов долларов. — Он вытащил из кармана бумажник. — Еще есть желающие? Покупаю любую предложенную долю, десять долларов за порцию.

— Плачу двадцать! — выкрикнул Энтенца.

Хорримэн мрачно взглянул на него.

— Джек, не делай этого! Мы же в одной команде. Давай лучше поделим цену пополам.

Диксон постучал по столу, призывая к порядку:

— Джентльмены, прошу заняться подобными вопросами после того, как я закрою заседание. Поддерживает ли кто-нибудь еще предложение мистера Хорримэна?

Гастон Джонс сказал:

— Я передал все полномочия по этому вопросу мистеру Хорримэну. Предлагаю устроить голосование.

Возражений не последовало. Все проголосовали. Получилось одиннадцать к трем не в пользу Хорримэна: Хорримэн, Стронг и Энтенца — за, остальные — против. Прежде чем кто-либо поднялся, чтобы уйти, Хорримэн вскочил и проговорил:

— Я этого ожидал. Истинная моя цель такова: поскольку компания больше не интересуется космическими полетами, не будет ли она так любезна продать мне то, что может понадобиться мне в дальнейшем, как-то: патенты, технологические процессы, оборудование и так далее, все, что принадлежит теперь компании, но связано с космическими полетами, а не с производством энергии на этой планете? Наш короткий медовый месяц с энергетическим спутником дал потомство: я хочу его использовать. Ничего формального — лишь соглашение, что компания из уважения к моим нуждам готова дать согласие не противодействовать моим личным интересам, не связанным с интересами компании. Как вы насчет этого, джентльмены? Сделайте это, и я не буду вам больше докучать.

Джонс снова уставился на кончик своей сигары.

— Не вижу причин, по которым мы не смогли бы пойти ему навстречу, джентльмены, причем я говорю как сторона, абсолютно незаинтересованная.

— Думаю, что мы можем это сделать, Дилоуз, — согласился Диксон, — только продавать мы ничего не будем, мы вам дадим взаймы. А потом, если вам удастся сорвать куш, компания будет по-прежнему участвовать в деле. Есть возражения? — Он обвел взглядом присутствующих.

Возражений не последовало: линия поведения компании по этому вопросу была, таким образом, намечена, и совещание закрылось. Хорримэн прекратил шептаться с Энтенца, договорившись в конце концов о встрече. Гастон Джонс, остановившись в дверях, что-то тихо говорил председателю Диксону. Он повернулся к Стронгу, компаньону Хорримэна:

— Джордж, я могу обратиться к вам с личным вопросом?

— Я не гарантирую ответа. Пожалуйста.

— Вы всегда производили на меня впечатление исключительно уравновешенного человека. Скажите мне… чем объясняется ваше сотрудничество с Хорримэном? Ведь он просто не в своем уме.

Стронг казался смущенным:

— Мне не следовало бы это отрицать, он мой друг… но я не могу. Только черт с ним, с его безумием. Каждый раз, когда Дилоуза осеняет дикая идея, она в конце концов становится стоящей. Терпеть не могу слепо следовать за кем-то как привязанный — это мне действует на нервы. Но я научился доверять его нелепым идеям больше, чем подробным финансовым отчетам кого-нибудь другого.

Джонс приподнял одну бровь.

— Это что же, прикосновение Мидаса?

— Можете назвать мое чувство как вам угодно.

— Помните, что случилось с царем Мидасом с течением времени. Всего доброго, джентльмены.

Хорримэн отошел от Энтенца. Стронг присоединился к нему. Диксон стоял и смотрел им вслед. Лицо его хранило выражение глубокой задумчивости.

Глава 2

Дом Хорримэна был построен в те времена, когда каждый, кто мог, старался забраться как можно ниже. Та его часть, которая возвышалась над землей, представляла собой великолепный маленький коттедж куполообразной формы. Наружные его стены скрывали бронированный каркас, стоящий посреди удивительной красоты участка. Часть дома, находившаяся под землей, была раза в четыре-пять больше наземной. Она была надежно защищена от всего, кроме прямого попадания, и снабжена независимым воздухохранилищем с запасом воздуха на тысячу часов. Во время безумных лет обычная стена тоже была заменена другой, внешне выглядевшей так же, но способной послужить надежной преградой для движущегося танка. Ворота были под стать стене: их решетки были так чувствительны к личности входящего в них, как прекрасно тренированная собака.

Несмотря на свои качества, крепость-дом был удобен. И уход за ним требовал огромных средств.

Хорримэн не возражал против расходов: Шарлотта любила дом, в нем она была постоянно занята. Первое время после их женитьбы она безропотно жила в маленькой и неудобной квартире над бакалейным магазином, и если сейчас Шарлотте нравилось играть в замок, то Хорримэн против этого не возражал.

Но теперь он снова стоял перед лицом опасной авантюры, и несколько тысяч, ежемесячно уходящих на содержание дома, могли в какой-то момент стать той самой гирей, которая перетянет чашу весов или в пользу успеха, или в пользу судебного исполнителя.

В этот вечер за обедом, после того как слуги подали кофе и удалились, он решился:

— Дорогая моя, я все думаю о том, как ты посмотришь на возможность провести несколько месяцев во Флориде.

Жена удивленно посмотрела на него:

— Флорида? Дилоуз, о чем ты только думаешь? Флорида в это время года просто невыносима.

— Тогда Швейцария. Сама выбирай место. Отдохни по-настоящему, и столько, сколько ты захочешь.

— Дилоуз, ты что-то затеваешь.

Хорримэн вздохнул. «Что-то затеваешь» было для любого мужа-американца непростительным преступлением, для которого даже не придумано название, и любой муж-американец мгновенно осуждался за него, и ему выносился суровый приговор. Он подумал о том, как было бы хорошо, если бы мужская половина человечества могла вести себя так, чтобы соответствовать женским правилам и женской логике, подобно тому, как ведет себя школьник на глазах у старого учителя.

— В некотором смысле, возможно, и так. Оба мы согласны, что этот дом — нечто вроде белого слона. Я подумывал, не забросить ли его; может, даже стоит избавиться от земли — она теперь стоит дороже, чем когда ее купили. А потом, со временем, мы могли бы построить что-то более современное и менее похожее на бомбоубежище.

Миссис Хорримэн несколько заинтриговало это предложение.

— Что же, я тоже думала, что было бы неплохо построиться в другом месте. Дилоуз… скажем, маленькое шале, запрятанное в горах, ничего показного, не более двух-трех слуг. Но до тех пор, пока шале не будет построено, мы не можем бросить дом. Дилоуз… в конце концов, нужно где-то жить.

— Я не думал о том, чтобы строиться прямо сейчас, — осторожно ответил он.

— Почему же нет? Мы не молодеем, Дилоуз: если мы собираемся наслаждаться всякими приятными вещами, то с этим лучше не тянуть. Тебе ни о чем не стоит беспокоиться, я сама за всем пригляжу.

Хорримэн начал обдумывать возможность новой постройки. Если он сумеет выделить сумму на «маленькое шале», то жена станет жить в отеле, неподалеку от того места, где предстоит построить новый дом, а он сможет продать чудовище, в котором они сейчас обитали. Поскольку ближайшее шоссе находилось менее чем в десяти милях, их земля стоила дорого, и этой суммы вполне хватит на постройку нового дома. А он избавится от ежемесячного опустошения своего кошелька.

— Возможно, ты права, — согласился Хорримэн. — Но ведь если ты начнешь строиться немедленно, то не сможешь здесь жить, поскольку каждую деталь нужно решать на месте. Я считаю, что этот дом нам нужно продать: слишком много уходит на налоги, содержание и текущие расходы.

Она покачала головой.

— Это совершенно невозможно, Дилоуз. Мой дом здесь.

Он притушил почти нераскуренную сигарету.

— Мне очень жаль, Шарлотта, но и то и другое ты иметь не сможешь. Если хочешь строиться, то здесь оставаться нельзя. Если останешься здесь, то мы закрываем эти нижние катакомбы, рассчитываем около полудюжины паразитов и перебираемся в коттедж на поверхности. Я сокращаю расходы.

— Рассчитать слуг! Дилоуз, если ты думаешь, что я попытаюсь вести свой дом без надлежащего штата, то ты просто…

— Прекрати! — Он встал и отбросил сигарету. — Для того чтобы вести хозяйство, вовсе не нужен эскадрон слуг. Когда мы только поженились, у тебя не было слуг, и ты стирала и гладила мои рубашки в придачу. Но потом у нас появился дом. И он принадлежит тому самому штату, о котором ты говорила. Так вот, мы избавимся от него. Оставим только кухарку и подручного.

Теперь она, казалось, не слушала его.

— Дилоуз! Сядь, пожалуйста, и веди себя прилично. Почему вдруг такое желание сократить расходы? Ты попал в затруднительное положение?

— Для тебя — да. Так в чем же дело?

— Не пытайся увильнуть.

— Но послушай, Шарлотта, мы с тобой давно договорились, что дела я буду вести в конторе. Что же касается дома, то нам просто не нужен дом таких размеров. Если бы у нас была куча ребятишек…

— О! Снова обвиняешь меня в этом!..

— Но послушай, Шарлотта, — устало продолжал он. — Я никогда тебя не обвинял и теперь не обвиняю. Все, что я сделал, — это предложил тебе когда-то, чтобы мы оба сходили к врачу и узнали, почему у нас нет детей. И в течение двадцати лет ты заставляла меня платить за одно это предложение. Однако все давно решено и подписано. Сейчас речь идет лишь о том, что двадцать две комнаты — слишком много для двоих. Я согласен заплатить за новый дом сумму в пределах разумного, если ты этого захочешь, и дать тебе достаточное количество денег на расходы. — Он решил было назвать сумму, но потом передумал. — Или же нам придется закрыть нижние этажи и жить в коттедже наверху. Речь идет лишь о том, что мы должны сократить наши расходы на некоторое время.

Она ухватилась за последнюю фразу.

— «На некоторое время»? Что происходит, Дилоуз? На что ты собираешься тратить деньги? — Поскольку ответа не последовало, она продолжала: — Отлично, если ты не хочешь мне сказать, я позвоню Джорджу. Он мне скажет.

— Не делай этого, Шарлотта. Предупреждаю тебя, я…

— Что «ты»? — Она внимательно изучала его лицо. — Мне не нужно даже говорить с Джорджем. Я сама все поняла по выражению твоего лица. Такое же лицо было у тебя тогда, когда ты пришел домой и сказал мне, что вложил все деньги в эти сумасшедшие ракеты.

— Шарлотта, это нечестно. «Спейсвейз» себя окупил. Он принес нам кучу денег.

— Речь не об этом. Я знаю, почему ты так странно себя ведешь: ты опять ударился в свои безумные планы насчет Луны. Но я этого не потерплю, слышишь? Я тебя остановлю. Я не хочу иметь с этим ничего общего. Утром я поеду к мистеру Камензу и узнаю, что нужно сделать, чтобы заставить тебя вести себя прилично. — Жилы на шее вздулись.

Он подождал, взяв себя в руки, потом заговорил:

—  Шарлотта, у тебя нет причин для жалоб: что бы со мной ни случилось, твое будущее обеспечено.

— Ты думаешь, я хочу быть вдовой?

Он задумчиво посмотрел на нее:

— Хотел бы я это знать.

— Но… но… ты просто бесчувственное чудовище. — Она встала. — Больше мы об этом говорить не будем. Понятно?

Она вышла, не дожидаясь его ответа.

Слуга уже поджидал его, и, когда он вошел в свою комнату, Дженкинс поспешно встал и принялся наполнять ванну.

— Оставьте, — проворчал Хорримэн. — Я разденусь сам.

— На сегодня вам ничего больше не понадобится, сэр?

— Ничего. Но не уходите, если вам не хочется. Садитесь и выпейте что-нибудь. Эд, вы давно женаты?

— Спасибо. — Слуга наполнил бокалы. — В мае будет двадцать три года, сэр.

— И как вам жилось, если только вас не смущает вопрос?

— Неплохо. Бывали, конечно, времена.

— Я знаю, что вы имеете в виду. Эд, если бы вы не работали у меня, то чем бы вы занимались?

— Мы с женой много раз толковали об открытии маленького ресторана. Ничего претенциозного. Просто хороший ресторан, где джентльмен может спокойно и хорошо пообедать.

— Холостяцкий ресторан, так?

— Нет, не совсем, сэр. Но там была бы гостиная только для джентльменов. И никаких официанток: я бы сам обслуживал эту комнату.

— Присматривайте-ка лучше здание, Эд. Практически вы уже начинаете дело.

Глава 3

Стронг вошел в их двойной офис на следующее утро, как обычно, ровно в девять. Он с удивлением обнаружил, что Хорримэн уже здесь, ибо Хорримэн никогда не показывался в конторе раньше клерков.

Перед Хорримэном стоял глобус и лежала книга «Национальный альманах», как заметил Стронг. Хорримэн едва взглянул на него.

— Доброе утро, Джордж. А кто у нас занимается Бразилией?

— Для чего тебе?

— Мне нужно несколько ловкачей, которые говорили бы по-португальски. И еще несколько знающих испанский. Не говоря уже о двух-трех дюжинах, которые рассредоточатся по стране. Я набрел на что-то очень интересное. Смотри сюда… Согласно этим таблицам Луна вращается между двадцатью восьмью — двадцатью девятью градусами северной и южной широты. — Он взял карандаш и показал на глобус. — Вот тут. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет. Кроме того, что ты портишь пометками шестидолларовый глобус.

— Старый ты биржевой маклер! Что получает человек, приобретая кусок земли?

— Это зависит от юридического акта. Обычно права на полезные ископаемые и все прочее, что находится…

— Это неважно. Предположим, он покупает, не оговаривая права. Насколько далеко распространяются его возможности?

— Ему принадлежат недра до центра Земли. Он может вести работы по бурению, искать нефть… Теоретически он имеет право пользоваться и той территорией, что лежит и над участком, но в этот пункт был внесен ряд поправок после того, как появились коммерческие воздушные пути. Для нас это получилось весьма кстати, иначе пришлось бы платить каждый раз, когда наши ракеты пролетали над Австралией.

— Нет, нет, нет, Джордж! Ты неверно понял. Было установлено право пролета, но право владения пространством над Землей остается прежним. И даже право пролета не является абсолютным: можно построить на своей земле тысячефутовую башню как раз на том месте, через которое имеют обыкновение пролетать самолеты, ракеты, что угодно, и корабли вынуждены будут ее облетать, не смея тронуть башню. Помнишь, как мы вынуждены были взять в аренду воздух южнее Хьюз Филд, чтобы застраховаться от того, что наши дела будут преданы огласке?

У Стронга был задумчивый вид.

— Да, я понимаю твою точку зрения. Древний принцип владения землей остается прежним — вниз, к центру Земли, вверх — до бесконечности. Ну и что? Это же чисто теоретически. Ты рассчитываешь платить пошлину, чтобы манипулировать теми космическими кораблями, о которых ты вечно говоришь? — Он улыбнулся собственной проницательности.

— Нет, нет. Речь идет совершенно о другом. Джордж, кому принадлежит Луна?

Челюсть Стронга отвисла в буквальном смысле этого слова.

— Дилоуз, ты шутишь?

— Совсем нет. И снова спрашиваю тебя: если закон гласит, что человек владеет той частью неба, которая находится непосредственно над его участком, кому принадлежит Луна? Посмотри на этот глобус и скажи мне.

Стронг посмотрел.

— Но это ничего не значит, Дилоуз. Земные законы не распространяются на Луну.

— Но они действуют на территории Земли, а именно это меня и волнует. Луна постоянно пребывает над той частью Земли, что ограничена двадцать девятой северной широтой и такой же южной. Если бы один человек владел этой частью Земли, то есть, грубо говоря, тропическим поясом, он бы получил в свое распоряжение Луну, не так ли? Согласно всем положениям о частной собственности, которыми манипулируют наши суды. А если уж быть совсем точным и мыслить так, как мыслят юристы, то различные владельцы этой частной земли имеют юридически право владения — коллективное право владения Луны. Тот факт, что распространение права владения представляется несколько неясным, не станет тревожить юристов — они растолстели от ведения дел о подобных смутных правах владения, связанных с завещаниями.

— Фантастика!

— Джордж, когда ты впервые понял, что «фантастика» — это не то определение, которое беспокоит юристов?

— Но ты же не собираешься купить всю тропическую зону — а ведь именно это тебе необходимо сделать.

— Нет, — медленно проговорил Хорримэн, — однако можно ведь купить сразу право на владение и эксплуатацию Луны у всех государств, владеющих этой территорией. Если бы я был уверен в том, что все может остаться в тайне, и на биржах не возникнет шум, я бы попробовал. Можно удивительно дешево заплатить за то, что человек считает для себя абсолютно бесполезным, торопясь всучить тебе это «что-то», пока ты не придешь в себя. Но суть не в том, — продолжал он. — Джордж, мне нужна корпорация — местная корпорация, в каждой из этих стран. Я хочу, чтобы законодательная власть каждой из них дала официальное разрешение этой корпорации на изучение и эксплуатацию Луны, и так далее, конечно, без субсидий, с расчетом на средства бескорыстно заинтересованных патриотов. И я хочу, чтобы все это было проделано спокойно, с тем чтобы не пришлось давать слишком больших взяток. Корпорациями, конечно, будем владеть мы — вот зачем мне нужен штат специалистов-ловкачей. Скоро за Луну начнется самая настоящая драка, и я хочу укрепить наши позиции, с тем чтобы мы выиграли, какая бы нам ни выпала карта.

— Но ведь это невероятно дорогое предприятие, Дилоуз. Ты ведь не можешь даже знать, достигнешь ли ты когда-нибудь Луны, и еще меньше — извлечешь ли ты из нее пользу, даже если ты ее и достигнешь.

— Мы непременно там будем! Было бы более накладным не начинать всю эту историю. Так или иначе предприятие это не должно быть чересчур дорогостоящим: умение давать взятки — это тоже вид искусства, и надо использовать его, как катализатор. В середине прошлого столетия четверо людей прибыли из Калифорнии в Вашингтон с четырьмя тысячами долларов, это было все их состояние. Через несколько недель они были розданы — и конгресс присудил им право на владение железной дорогой стоимостью в биллион долларов. Весь фокус в том, чтобы не всполошить рынок.

Стронг покачал головой.

— Твое право владения все равно ничего не даст. Луна не стоит на одном месте: конечно, она проходит над указанной территорией, но то же самое делают и перелетные птицы.

— Но ни у кого нет права владения перелетными птицами. Я понял твою мысль, но ведь Луна всегда держится в пределах одного и того же пояса. Разве ты потеряешь право владения на валун, лежащий в твоем саду, если передвинешь его? Он же остается твоей собственностью. Законы на право владения ведь не изменяются. В таком же аспекте можно рассматривать право владения на собственность, находящуюся на блуждающих островах Миссисипи. Джордж, Земля перемещается по мере того, как река прорывает новое русло, но кто-то всегда ею владеет. В данном случае этим «кто-то» рассчитываю стать я.

Стронг приподнял бровь.

— Мне кажется, я припоминаю, что в случае с перемещениями Земли одни дела решались так, другие — по-другому.

— Мы выберем те решения, которые нас устраивают. Именно поэтому жены адвокатов носят норковые манто. Вперед, Джордж. Займемся делом.

— Каким?

— Нужно изыскать деньги.

— О… — Стронг вздохнул с облегчением. — Я думал, ты хочешь использовать наши деньги.

— Хочу. Но их будет недостаточно. Наши деньги мы используем на крупные операции, на то, чтобы все привести в действие; тем временем мы должны разработать пути получения денежных средств. — Он нажал на вделанную в его письменный стол кнопку, и на экране возникло лицо Саула Каменза, главы их легального штата служащих.

— Эй, Саул, можешь ты незаметно выскочить? Нужно кое-что обсудить.

— О чем бы ни шла речь, скажите им «нет», и все, — отвечал поверенный. — Я все устрою.

— Отлично. Давай приходи. Тут собираются Ад перевозить, и я приобрел право на первые десять килограммов груза.

Каменз появился очень быстро. Через несколько минут Хорримэн уже объяснял ему о своем намерении получить юридические права на Луну.

— Кроме этих проклятых корпораций, — продолжал он, — нам понадобиться агентство, которое сможет получать пожертвования, не давая при этом права на получения жертвователями финансового интереса, как Национальное Географическое общество.

Каменз покачал головой:

— Вы не можете купить Национальное Географическое общество.

— Черт возьми, а кто говорит, что мы собираемся его покупать? Мы можем основать свое собственное.

— Об этом я и хотел сказать.

— Отлично. Насколько я понимаю, нам понадобится по крайней мере одна свободная от налогов, не работающая на доходы корпорация, возглавляемая нужными людьми. Конечно, мы будем осуществлять за ней негласный контроль. Возможно, нам понадобится не одна такая корпорация: мы будем основывать их по мере необходимости. И нам понадобится по крайней мере одна обычная корпорация, не свободная от налогов. Но она не будет давать прибыль до тех пор, пока мы не будем готовы. Основная идея состоит в том, чтобы вся огласка и весь престиж пришелся на долю неприбыльных корпораций — а тогда остальные смогут тихо, без шума, получить прибыли. Мы участвовали в обмене ценностями между корпорациями и знаем это дело. Если хорошенько подумать, то нам лучше иметь по крайней мере обычные корпорации, с тем чтобы мы могли позволить одной из них обанкротиться, если сочтем необходимым вызвать бучу. Такова основная картина. Займись делом и поставь все на юридическую основу. Хорошо?

Каменз сказал:

— Знаете, Дилоуз, было бы гораздо честнее, если бы вы делали это силой оружия.

— Юрист толкует мне о честности! Ничего, Саул, я на самом деле не собираюсь никого обманывать…

— Гм!

— … я просто хочу слетать на Луну. За это-то все и будут платить. Так что устрой, чтобы все было легально, будь пай-мальчиком.

— Я вспоминаю слова, сказанные старшим юристом Вандербильда старику при сходных обстоятельствах: «Все и так хорошо, зачем портить дело, ставя его на легальную основу?» О'кей, брат-воришка, я подправлю твою уловку плутовством. Еще что-нибудь?

— Конечно. Порыскай сам. Может, тебе придет в голову еще что-нибудь? Джордж, попроси Монтгомери прийти.

Монтгомери, глава отдела публикаций, имел в глазах своего нанимателя два преимущества: во-первых, он был личным служащим Хорримэна, а во-вторых, вполне способным спланировать компанию по убеждению общественности, что на Леди Годи ре во время ее знаменитого рейда был пояс верности или что вся геркулесова сила выражалась в его обжорстве.

Он явился с большим портфелем под мышкой.

— Рад, что вы за мной послали, шеф. У меня есть… — Он достал папку, положил ее перед Хорримэном и начал выкладывать наброски и заметки. — Работа Кенски. Ну и парень!

— Для чего все это снаряжение? — спросил Хорримэн.

— Ха! Для «Нью Уолд Хоунз».

— Я не хочу его видеть, мы откалываемся от «Нью Уолд Хоунз». Подождите… не поднимайте крик. Пусть мальчики закончат. За что уплачено, то должно быть съедено. Но навострите уши на другое дело. — Он быстро объяснил новую затею.

Монтгомери кивнул.

— Когда начнем и сколько потратим?

— Сразу, тратьте столько, сколько нужно. О расходах не беспокойтесь — это самое крупное дело, за которое мы когда-либо брались. — Стронг вздрогнул. Хорримэн продолжал: — Сегодня вечером хорошенько все обдумайте: завтра увидимся и все обговорим.

— Минуточку, шеф. Как вы собираетесь контролировать все эти привилегии… э… лунных государств? Тех стран, над которыми проходит Луна, пока разворачивается компания? И как велик кусок для каждого? Не боитесь сами зажать себя в угол?

— Разве у меня глупый вид? Мы заполучим привилегии раньше, чем выпустим джинна из бутылки — вы получите их, вы и Каменз. Это первая часть вашей работы.

— Гм… — Монтгомери в задумчивости покусал ноготь большого пальца. — Ну, хорошо. Несколько исходных точек мне видны. Через какое время они должны находиться у вас в руках?

— Я даю вам шесть недель. В противном случае жду прошения об отставке по почте, и чтобы написано было на вашей шкуре.

— Напишу-ка я его лучше сейчас, вот только помогите мне держать зеркало.

— К черту, Монти, я же знаю, что вы справитесь за шесть недель. Но действуйте быстрее: мы и цента не сможем потратить на то, чтобы пустить машину в ход, пока эти привилегии не будут выработаны, иначе Луны нам не видать.

Стронг сказал:

— Дилоуз, зачем эти фокусы насчет договора с кучей людоедских стран? Если вы так твердо решили отправиться на Луну, давайте позвоним Фергюссону и сразу же возьмемся за дело.

— Мне нравится твой прямой подход, Джордж, — нахмурившись, сказал Хорримэн. — Гм… году в 1845–1846 один бравый офицер американской армии оккупировал Калифорнию. Знаете, что сделал Государственный департамент?

— Нет.

— Заставил его отдать ее обратно. Что-то он там не сделал или нарушил какое-то условие. Так вот, я не хочу, чтобы это случилось с нами. Недостаточно просто ступить на Луну и заявить об этом. Мы должны придать законную силу своим действиям через земные суды, иначе нас ждет куча неприятностей. А, Саул?

Каменз кивнул.

— Помните, что сказал Колумб?

— Конечно. Мы не хотим оказаться одураченными на манер того, как это случилось с Колумбом.

Монтгомери сплюнул отгрызенный им кусочек ногтя.

— Но, шеф, вам же чертовски хорошо известно, что заверения этих банановых государств не будут стоить и ломаного гроша после того, как я их облапошу. Почему бы не получить привилегию прямо от Объединенных Наций и не решить тем самым вопрос? Их убедить легче, чем мешок косоглазых бездельников. Собственно, у меня уже есть наметки — мы действуем через Совет Безопасности, и…

— Продолжайте работать в этом направлении: мы используем твою идею позже. Ты не видишь полностью механизма авантюры, Монти. Конечно, их заверения не стоят ничего, кроме одного нюанса — ценности. Но этот нюанс и является самым важным. Послушай, мы достигнем Луны, это почти обязательно произойдет. Каждая из этих стран поднимет писк: мы одурачили их с помощью дутых корпораций, которым они дали привилегии. Куда они кинутся жаловаться? Конечно, в Объединенные Нации. Дальше. Большие страны, богатые и важные, все расположены в умеренном и северном полушариях. Они поймут, на чем основаны требования, и посмотрят на глобус. Луна не проходит ни через одну из этих стран. Самая большая из этих стран, Россия, не владеет и горсткой земли к югу от двадцать девятой параллели. Так что все требования будут отклонены. А может быть, и нет, — продолжал Хорримэн. — Могут заартачиться США. Луна проходит над Флоридой и южной частью Техаса. Вашингтон в тревоге. Следует ли им поддерживать тропические страны и традиционную теорию права владения землей, а также мысль, что Луна принадлежит всем? Или же Соединенные Штаты захотят предъявить свои требования, поскольку первыми до Луны добрались американцы? И тут мы выползаем из укрытия. Оказывается, космический корабль и все расходы оплачены неприбыльной корпорацией, созданной самой ООН…

— Подожди, — прервал его Стронг. — Я не знал, что ООН может создавать корпорации.

— Ты узнаешь об этом, — ответил его компаньон. — Как, Саул? (Каменз кивнул.) Во всяком случае, — продолжал Хорримэн, — корпорация у меня уже есть. Я основал ее несколько лет тому назад. Она может делать большую часть того, что имеет отношение к науке и образованию… и, друзья, это же все покрывает! Но вернемся к насущному вопросу. Эта корпорация, создание ООН, просит у своего родителя объявить лунную колонию автономной территорией, находящейся под протекцией ООН. Мы не станем просить сразу полного членства, потому что хотим, чтобы все было постепенно и по-простому.

— Он называет это простым! — сказал Монтгомери.

— Простым. Эта новая колония будет суверенным государством де-факто, распространяя этот свой титул на всю Луну, и — слушайте внимательно! — способным покупать, продавать, принимать законы, заявлять право собственности на землю, устанавливать монополии, собирать налоги и так далее, без конца. И мы всем этим владеем!

Причина, по которой все это нам удается, заключается в том, что главные государства в ООН не смогут выдумать требование такое же законное, как требование, выдвинутое тропическими странами: они не сумеют договориться между собой о том, как разделить добычу в случае попытки применения грубой силы, и другие великие державы не захотят позволить США наложить лапу на все сразу. Они решат дилемму самым легким путем, передав весь контроль ООН. На самом же деле весь контроль и все, связанное с юриспруденцией, будет принадлежать нам. Теперь тебе понятна моя точка зрения, Монти?

Монтгомери улыбнулся.

— Черт меня забери, если я понимаю, нужно все это или нет, шеф, но мне это дело нравится. Красивое дело.

— А я вот так не считаю, — сердито проворчал Стронг. — Дилоуз, я уже много раз был свидетелем того, как ты брался за сложные дела, и некоторые из них были настолько чудными, что у меня мурашки бегали по коже, но это дело — самое худшее из всех. Я думаю, ты чересчур увлекся перспективой стряпать дела, в которых кого-то можно надуть.

Хорримэн, прежде чем ответить, глубоко затянулся сигарой.

— Мне безразлично, Джордж. Называй мои действия софистикой, как угодно называй, я собираюсь на Луну! Если для того, чтобы выполнить это мое желание, мне придется манипулировать миллионами людей, я это сделаю.

— Но совсем необязательно идти этим путем.

— Ну а как бы поступил ты?

— Я? Я бы создал сплоченную корпорацию. Я бы получил в конгрессе резолюцию, делающую мою корпорацию избранным способом воздействия Соединенных Штатов…

— Подкуп?

— Не обязательно. Может оказаться достаточно влияния и давления. Потом я бы занялся изысканием средств и организацией полета.

— И тогда Луной завладели бы Соединенные Штаты?

— Естественно, — несколько натянуто ответил Стронг.

Хорримэн вскочил и начал расхаживать по комнате туда-сюда.

— Ты не понимаешь, Джордж, ты не понимаешь!.. Луна не должна принадлежать какой-то стране, будь это даже Соединенные Штаты.

— Она, конечно, должна принадлежать тебе, как я понимаю.

— Видишь, если бы она стала моим владением на какое-то время, я бы не злоупотреблял этим и позаботился бы о том, чтобы и другие не стали. Черт возьми, национализму в стратосфере не место. Неужели ты не понимаешь, что произойдет, если Соединенные Штаты предъявят свои требования на Луну? Остальные государства не признают этих требований. Начнутся бесконечные дебаты в Совете Безопасности, и это тогда, когда мы начали подходить к тому состоянию, когда человек может строить деловые планы, не боясь, что каждое мгновение они могут быть прерваны войной. Остальные страны, и вполне обоснованно, могут смотреть в ночное небо, пытаясь разглядеть ракетную базу Соединенных Штатов, направляющую ракеты им в самую маковку. И они будут это терпеть? Нет, господа, они попытаются отхватить кусок Луны в собственное пользование. Луна слишком велика, чтобы удержать ее одному. На ней возникнут и другие базы, а потом разразится такая кошмарная война, какой еще не видела эта планета, и виноваты в ней будем мы.

Нет, нужно устроить так, чтобы все было хорошо — вот зачем нужен наш план, вот почему мы должны подумать о всех возможностях, думать и изобретать до тех пор, пока все не будет готово для того, чтобы мы могли приняться за дело. И потом, Джордж, если мы украсим свое предприятие именем Соединенных Штатов, знаешь, где мы будем как бизнесмены?

— На водительском месте, — ответил Стронг.

— За бортом, вот где. Мы просто выйдем из игры! Департамент государственной безопасности ответит нам: «Спасибо, мистер Хорримэн. Спасибо, мистер Стронг. Мы все решим в интересах национальной безопасности, а вы можете идти домой». И нам ничего больше не останется, как идти домой и ждать следующей атомной войны. Я не собираюсь этого делать, Джордж. Я не собираюсь дать джинну возможность вылезти из бутылки. Я собираюсь основать лунную колонию и растить ее до тех пор, пока она не станет достаточно велика, чтобы твердо держаться на ногах.

Я говорю вам, всем вам, со времени открытия огня — это самое крупное дело в истории человечества. Возьметесь за него с нужной стороны, и может возникнуть новый прекрасный мир. Возьметесь за него неверно и получите билет до Армагеддона в один конец. Важный день приближается, и он настанет, возьмемся ли мы за дело или нет. Но я решил сам стать человеком на Луне — и сделаю все, чтобы как следует справиться с этой задачей.

Он замолчал. Стронг спросил:

— Кончил исповедь, Дилоуз?

— Нет, не кончил, — сердито ответил Хорримэн. — Ты не понимаешь. Ты знаешь, что мы можем там найти? — Он указал рукой на потолок. — Людей!

— На Луне? — удивился Каменз.

— А почему бы и нет? — прошептал Монтгомери Стронгу.

— Нет, не на Луне: я бы, по крайней мере, удивился, если бы раскопали кого-нибудь под безвоздушной оболочкой. Луна свое отжила. Я говорю о других планетах — Марсе, Венере и спутниках Юпитера. Может быть, даже о других звездах. А если мы найдем людей? Подумайте, что это означает для нас. Мы были одни-единственные, совсем одни, — единственная разумная раса в единственно известном нам мире. С собаками и обезьянами мы говорить не могли. Мы, как несчастные сироты, должны были сами до всего додумываться. Но предположим, что мы найдем людей, разумных людей, которые мыслят собственным путем. Мы не будем больше одни! Мы сможем смело смотреть на звезды и ничего не бояться!

Он закончил. Вид у него был усталый и несколько пристыженный собственной горячностью, как у человека, который сам удивляется своему поведению. Хорримэн смотрел на друзей, изучая выражение их лиц.

— Отличная выдумка, шеф, — сказал Монтгомери. — Я смогу ее использовать. Когда вы начнете это?

— Думаешь, тебе удалось запомнить все, что я сказал?

— А это и не нужно, я включил стенографистку-невидимку.

— Ах, чертов хитрец!

— Мы пустим пленку по видео. Это надо артистически сыграть.

Улыбка Хорримэна была почти мальчишеской.

— Мне никогда не приходилось играть, но если ты думаешь, что я принесу пользу, то я готов…

— О, нет, не вы, шеф, — в ужасе прервал его Монтгомери. — У вас не тот тип. Я думаю использовать Базиля Уилкс-Бус. С его голосом, звучащим, как орган, и лицом, как у архангела, он всех купит.

Хорримэн бросил взгляд на свое брюшко и сердито сказал:

— О'кей, вернемся к делу. Теперь насчет денег. В первую голову мы можем заняться вовлечением одной из неприбыльных корпораций. Как это делается обычно, с пожертвованиями на колледжи. Как вы думаете, сколько нам удастся собрать таким путем?

— Очень мало, — сказал Стронг. — Эта корова почти что недойная.

— Дойная, дойная. Всегда есть богатые люди, предпочитающие делать подарки, нежели платить налоги. Сколько человек согласится заплатить за то, чтобы кратер на Луне был назван его именем?

— А я думал, что все они уже имеют названия, — заметил юрист.

— Многие — нет, и потом, мы собираемся отправиться на ту сторону, которой еще не занимались. Мы не будем решать вопрос с названиями прямо сейчас: просто составим список. Монти, я хочу бросить клич и среди школьников. Если сорок миллионов школьников дадут по десятицентовику, мы получим четыре миллиона долларов. Мы сможем их использовать.

— Зачем останавливаться на десятицентовике? — спросил Монтгомери. — Если ребенок по-настоящему заинтересуется, он и доллар наскребет.

— Да, но что мы можем предложить ему взамен? Кроме чести участвовать в благороднейшем предприятии и тому подобное.

— Гм… — Монтгомери вновь принялся за ноготь. — Предположим, что мы станем охотиться и за десятицентовиками, и за долларами. За десять центов ребенок сможет получить карточку, которая гласит, что он является членом клуба «Лунный луч»…

— Нет, «Юный астронавт».

— О'кей. «Лунный луч» оставим для девочек — не забудьте втянуть в это дело бойскаутов и герлскаутов. Каждому ребенку мы дадим карточку. Когда он принесет еще десятицентовик, мы ставим на карточку штамп. Когда набирается штампов на доллар, мы выдаем удостоверение, пригодное для того, чтобы вставить его в рамку. На карточке будет стоять его имя и выгравирован какой-нибудь девиз, а на обратной стороне карточки будет изображение Луны.

— На лицевой, — уточнил Хорримэн. — Нужно выпустить их очень большим тиражом. Так будет дешевле и солиднее. Мы дадим им еще кое-что: полную гарантию, что его имя поместят в списках «Юных покорителей Луны», а список этот будет помещен внутрь того монумента, что будет воздвигнут на Луне на месте посадки первого космического корабля. На микропленке, конечно. Нам нужно держать марку!

— Прекрасно! — одобрил Монтгомери. — Можно продолжить работу, не так ли, шеф? Когда сумма, сданная ребенком, достигнет десяти долларов, мы дадим ему солидного вида значок, позолоченный, с изображением светящейся звезды, и звание старшего пионера с правом голоса или еще чем-нибудь. И его имя должно быть на памятнике выгравировано платиновыми буквами на микрооснове.

У Стронга был такой вид, будто он раскусил лимон.

— А что произойдет, когда сумма достигнет ста долларов?

— Ну, тогда, — весело ответил Монтгомери, — мы дадим ему еще одну карточку, он сможет начать все сначала. Не беспокойтесь, мистер Стронг, если ребенок доберется до таких высот, он получит другую награду. Возможно, мы возьмем его на осмотр ракеты, перед тем как она взлетит, и дадим абсолютно бесплатно фотографию с изображением его и пилота, стоящих рядом перед ракетой, и с автографом пилота.

— Обманывать детей! Ба!

— Вовсе нет, — совершенно искренне ответил Монтгомери. — Нечто неосязаемое — самый честный товар, который только можно купить. Такие товары всегда стоят столько, сколько за них платят, и никогда не изнашиваются. Они остаются для человека нетускнеющими до самой могилы.

— Гм!

Хорримэн слушал все это молча, с улыбкой. Каменз откашлялся.

— Если вы, два вурдалака, разработали план пожирания земных детишек, у меня возникла другая мысль.

— Выкладывай.

— Джордж, ты ведь собираешь марки, не так ли?

— Да.

— Сколько могла бы стоить марка, погашенная на Луне?

— Что? Ты ведь знаешь, что это невозможно.

— Я думаю, что мы могли бы без особых волнений достать в почтовом управлении такое разрешение для нашего корабля. Так сколько бы она стоила?

— Уф, это зависит от того, насколько она редкая.

— Должно быть какое-то минимальное число марок, которое даст максимум прибыли. Ты можешь его установить?

В глазах Стронга появилось отрешенное выражение. Он взял старомодный карандаш и принялся считать.

Хорримэн продолжал:

— Саул, доля моего успеха заключается в покупке части Луны в доле с Джорджем. Как насчет того, чтобы продавать участки Луны?

— Будь серьезным, Дилоуз. Ты не сможешь этого сделать до того, как высадишься там.

— Я серьезен. Я знаю, ты думаешь о тех правилах сороковых годов, в которых говорится, что такая земля должна быть исследована и подробно описана. Я хочу продавать лунную поверхность на Луне. Ты должен найти законные пути. Я хочу продать всю Луну, если смогу, — права на поверхность, на полезные ископаемые.

— А что, если владельцы захотят занять свои участки?

— Прекрасно. Тем ближе к сути дела мы подойдем. Я бы хотел также указать, что мы вправе собирать налоги на то, что продали. Если кто-нибудь не хочет платить налоги, участки возвращаются нам. Теперь ты понимаешь, как вести дело без того, чтобы попасть в тюрьму. Ты можешь поместить объявления за границей, а потом организовать в этой стране торговлю вразнос, как ирландец продает билеты.

У Каменза был задумчивый вид.

— Мы могли бы объявить земельную кампанию в Панаме и вести передачи из Мексики по телевидению и радио. Ты действительно считаешь, что сможешь это продать?

— Можно продать даже снег в Гренландии, — вставил Монтгомери. — Весь вопрос в поощрении.

Хорримэн добавил:

— Ты когда-нибудь читал о земельном буме во Флориде, Саул? Люди покупали участки, которые они никогда не видели, и продавали их по тройной цене, так никогда и не увидев, что они продают. Иногда земля дюжину раз меняла своих владельцев, прежде чем кто-нибудь узнавал, что весь сыр-бор разгорелся из-за десяти футового клочка, находящегося глубоко под водой. Мы можем предложить больше, чем эти сделки: гарантированный акр сухой почвы, отлично освещенный солнцем, за, скажем, десять долларов или тысячу акров по доллару за акр. Кто может отвергнуть такую сделку? Особенно после того, как пойдут слухи о том, что Луна просто начинена урановыми рудами.

— А они там есть?

— А я откуда знаю? Когда немного утихнет бум, мы объявим о будущем строительстве Луна-Сити, и нужно будет объявить, что поверхность в месте строительства еще не продавалась. Не беспокойся, Саул, если удастся уладить это юридически, мы с Джорджем сможем все продать. Ведь в Озорисе, где участки были расположены на хребте, мы смогли продать стороны одного и того же владения. — Хорримэн задумался. — Я думаю, нам удастся сохранить за собой и право на разработку полезных ископаемых — там же действительно может оказаться уран!

Каменз усмехнулся:

— Дилоуз, вы в душе ребенок. Огромный балованный переросток, разбойник!

Стронг выпрямился:

— Думаю, полмиллиона.

— Полмиллиона на что? — спросил Хорримэн.

— На покрытие расходов по печатанию марок, конечно. Ведь речь шла об этом. Пять тысяч — таково, я считаю, должно быть предельное число образцов, которые могут быть распределены среди серьезных коллекционеров и среди дельцов. Даже если нас обяжут приостановить их печатание, мы все равно успеем все сделать до тех пор, пока корабль не будет построен.

— О'кей, — согласился Хорримэн. — Вы с этим справитесь. Хочу лишь заметить, что мы сможем к концу выставить себя еще на полмиллиона.

— А я разве не получу комиссионных? — спросил Каменз.

— Ты получишь весомую благодарность и десять акров на Луне. Итак, какие еще источники поступлений мы можем придумать?

— А ты планировал продажу акций? — спросил Каменз.

— Я об этом думал. Конечно, не привилегированных акций: насильственная реорганизация нам ни к чему. Обычное соучастие, без права голоса.

— Похоже на подобные корпорации банановых государств.

— Естественно, но мне нужно, чтобы часть ее вошла в состав нью-йоркской биржи, и ты должен этим заниматься. А теперь хватит об этом — это наша витрина, и вы должны сразу же сделать ее живой и блестящей.

— А может быть, мне лучше переплыть Гелеспонт?

— Ну, не будь таким, Саул. У юристов, ведущих дела пострадавших от дорожного транспорта, ситуации бывают и потруднее, а?

— Я в этом не уверен.

— Ну, так больше жизни!

Экран на письменном столе Хорримэна загорелся. Появилась девушка и сказала:

— Мистер Хорримэн, здесь мистер Диксон. Он пришел без предварительного договора, но говорит, что вы захотите его видеть.

— Я думал, что изолировал его, — пробормотал Хорримэн. Потом нажал на кнопку и сказал: — О'кей, пригласите его.

— Хорошо, сэр… О, мистер Хорримэн, только что вошел мистер Энтенца…

— Пригласите их обоих. — Хорримэн закончил разговор и обернулся к своим помощникам: — Ну, парни, прикусите губы и держитесь за бумажники.

— От кого мы это слышим? — спросил Каменз.

Вошел Диксон, сопровождаемый Энтенца. Он сел, огляделся, начал было говорить, но осекся. Он снова огляделся. Особенно долго его взгляд задержался на Энтенца.

— Давай, Дэн, — приободрил его Хорримэн. — Считай всех, здесь присутствующих, цыплятами, и только.

Диксон наконец решился.

— Я решил пойти с вами, Д.Д., — объявил он. — Честно говоря, я взял на себя труд получить вот это. — Он вытащил из кармана бумагу и развернул ее. Это было соглашение о продаже лунных прав Финиаза Моргана Диксону, составленное точно на такой же манер, как гарантии, полученные Хорримэном от Джонса.

Энтенца посмотрел на него с озадаченным видом, потом сунул руку во внутренний карман пиджака. На свет появились еще три таких же контракта, каждый — от одного из директоров всесильного синдиката. Хорримэн поднял бровь.

— На вас, Дэн, снизошло благословение свыше. Скооперировались?

Диксон мрачно улыбнулся.

— Мы только что встретились. — Он добавил к стопке еще два документа и протянул руку Энтенца.

— Похоже, ничья. — Хорримэн решил ничего не говорить пока о семи таких же документах, запертых в его письменном столе. Накануне вечером, перед тем как лечь спать, он почти до полуночи висел на телефоне. — Джон, сколько ты за это уплатил?

— Стендши удержался на тысяче, остальные оказались дешевле.

— Черт возьми, я же предупреждал, чтобы вы не вздували цены. Стендши начнет болтать. Как насчет вас, Дэн?

— Я получил свои по удовлетворительным ценам.

— Так вы не хотите говорить? Ничего, джентльмены, насколько серьезно вы относитесь к этому предприятию? Сколько денег вы в него вкладываете?

— Сколько вы могли поднять?

Диксон пожал плечами.

— Нам некогда было это обсуждать. Давайте говорить цифрами. Сто тысяч.

— Я понял так, что в конечном итоге вы хотите зарезервировать себе место на первом лунном корабле из тех, что будут отправляться по расписанию. За эту цену я его вам продаю.

— Не будем препираться, Дилоуз. Сколько?

Лицо Хорримэна оставалось бесстрастным, но он напряженно думал. Он был захвачен врасплох. Информация, которой он располагал, была еще чересчур ничтожной — он даже не обсудил цифры с главным инженером. К черту! И почему он только не выключил телефон?

— Дэн, я же вас предупреждал, что это будет стоить вам не меньше миллиона, и то лишь потому, что я вас хорошо знаю.

— Я так и думал. Сколько нужно на то, чтобы остаться в вашей игре?

— Все, что у тебя есть.

— Не глупите, Дилоуз. У меня есть больше, чем у вас.

Хорримэн закурил сигару, лишь этим выказывая свое волнение.

— Предположим, вы передадите все это нам.

— Почему я должен платить столько?

— О'кей, внесите столько, сколько внес каждый из нас. Доля с долей равны. И я за этим прослежу.

— Вы возглавите операцию, — согласился Диксон. — Отлично, я даю миллион сейчас и в случае необходимости еще. Вы, конечно, не будете возражать против участия в деле моего финансового контролера?

— Я когда-нибудь вас обманывал, Дэн?

— Нет, и начинать ни к чему.

— Делайте, как вам нравится, но посылайте такого человека, в умении молчать которого вы уверены на сто процентов.

— Он будет молчать. Его сердце останется в моем сейфе на сохранении.

Хорримэн как раз думал о дальнейших вкладах Диксона.

— Позже мы можем попросить у вас еще столько же. Операция обещает быть дорогостоящей.

Диксон сложил ладони, аккуратно прижав палец к пальцу.

— Мы вернемся к этому вопросу, когда подойдем к нему вплотную. Я не верю в то, что операции могут сворачиваться из-за отсутствия капитала.

— Хорошо. — Хорримэн повернулся к Энтенца. — Вы слышали, что только что сказал Дэн, Джек? Вам нравятся условия?

Лоб Энтенца был усеян капельками пота.

— Я не могу так быстро выдать миллион.

— Все в порядке, Джек. Он не нужен нам прямо вот сейчас, утром. Можешь потратить на его изъятие столько времени, сколько необходимо.

— Но вы сказали, что миллион — всего лишь начало. Я не могу снабжать вас до бесконечности: есть пределы моим возможностям. Я должен посоветоваться с семьей.

— И никаких годовых доходов, Джек? Никаких сумм, переведенных на попечительство? У вас разве их нет?

— Речь не об этом. Вы можете меня прогнать — отделаться от меня.

Хорримэн ждал, что скажет Диксон. Наконец Диксон проговорил:

— Мы не станем вас прижимать, Джек, пока вы сможете доказывать, что конвертируете все активы, которые имеются в вашем распоряжении. Мы позволим вам остаться на твердой почве.

Хорримэн кивнул.

— Правильно, Джек. — Он думал о том, что любое сокращение доли Энтенца даст лично ему и Стронгу возможно больше прав.

Стронг думал о чем-то похожем, ибо он внезапно проговорил:

— Мне это не нравится. Четыре равных партнера — мы очень легко можем оказаться в тупике.

Диксон пожал плечами.

— Я отказываюсь об этом беспокоиться. Я нахожусь здесь потому, что уверен — Дилоуз сможет извлечь пользу из этого дела.

— Мы полетим на Луну, Дэн? — спросил Джордж Энтенца.

— Я этого не сказал. Я уверен в том, что ты сможешь извлечь пользу из этого дела вне зависимости от того, связано оно с Луной или нет. Вчерашний вечер я провел, просматривая публичные отчеты некоторых из ваших компаний. Они очень интересны. Полагаю, что мы избежим тупиков, если назначим директора. Вас, Дилоуз. Согласны, Энтенца?

— О, конечно!

Хорримэн был взволнован, но старался этого не показывать. Он не доверял Диксону, даже Диксону, делавшему подарки. Внезапно он встал.

— Я должен бежать, джентльмены. Оставляю вас мистеру Стронгу и мистеру Камензу. Пойдемте, Монти.

Каменз — Хорримэн был уверен в этом — не станет ни о чем говорить напрямик даже с партнерами. Что же касается Стронга, он не сомневался: Джордж не позволит даже своей левой руке знать, сколько пальцев на правой.

Он расстался с Монтгомери у дверей в личный кабинет компаньона и прошел через холл. Эндрю Фергюссон, глава инженерного отдела «Хорримэн Интер Прейз», поднял глаза при его появлении.

— Привет, босс. Мистер Стронг подкинул мне сегодня утром интересную мыслишку насчет выключения света. На первый взгляд она кажется непрактичной, но…

— Оставь это. Перекинь ее одному из мальчиков и забудь о ней. Ты знаешь, в каком мы пошли направлении?

— Слухи были, — спокойно ответил Фергюссон.

— Рассчитай того, от кого исходили эти слухи. Нет, пошли его со специальным заданием в Тибет, и пусть он остается там до тех пор, пока мы не закончим. Я хочу, чтобы ты построил космический корабль как можно скорее.

Фергюссон перекинул ногу через ручку кресла, вытащил перочинный нож и начал чистить ногти.

— Вы произнесли это так, будто приказали мне построить уборную.

— А почему бы и нет? Теоретически адекватное горючее существует с 1949 года. Ты создаешь команду, потом вся банда строит корабль, а я плачу по счетам. Что может быть проще?

Фергюссон посмотрел в потолок.

— Адекватное горючее… — повторил он как во сне.

— Да, я так сказал. Цифры показывают, что водорода и кислорода в нем достаточно, чтобы ракета слетала на Луну и обратно. Весь вопрос в верной конструкции.

— Он говорит о верной конструкции, — все тем же вкрадчивым тоном повторил Фергюссон. Потом он вдруг вскочил, швырнул бумаги на стол и заорал: — Что вы знаете о верной конструкции? Где я возьму сталь? Из чего буду делать прокладку соединительной части? Как с вашей чертовой смесью я рассчитаю верный коэффициент? Почему вы не дали мне построить настоящий корабль, когда горючее было?

Хорримэн подождал, пока он успокоится, затем продолжал:

— Что будем с этим делать, Энди?

— Гм… я думал об этом вчера вечером, когда лежал в кровати, и моя старушка зла на вас, как черт. Пришлось мне заканчивать ночь на тахте. Прежде всего, мистер Хорримэн, нужно добиться от отдела национальной безопасности субсидии на исследования. Потом, вы…

— Черт с этим со всем, Энди. Ты занимаешься конструкцией, а уж политическими и финансовыми вопросами я сам займусь. Твои советы мне не нужны.

— Черт возьми, Дилоуз, не лезьте в бутылку. Я и говорю о конструкции. У правительства есть целая куча проектов ракет всех типов. Без договора с правительством на них не удается взглянуть даже одним глазком.

— Ну и что это дает особенного? Разве правительственное ракетостроение может достичь чего-то такого, что не по плечу ракетостроению «Спейс-вейз»? Ты мне сам говорил, что Федеральному ракетостроению не на что больше рассчитывать.

Фергюссон смотрел на него с презрением.

— Боюсь, я не могу объяснить вам нужным языком. Вы должны поверить мне на слово: нам нужны эти правительственные отчеты о проделанной работе. Нет смысла тратить тысячи долларов на работу, которая уже проделана.

— Тратьте тысячи.

— Может быть, миллионы…

— Тратьте миллионы. Не бойтесь тратить деньги, Энди, я не хочу, чтобы этим делом занимались военные. — Он решил развить перед инженером политическую подоплеку своего решения, заключив, что так будет лучше. — Насколько серьезна твоя потребность в этих государственных бумагах? Неужели ты не можешь достичь тех же результатов, наняв инженеров, которые работали и на правительство? Или даже отобрать их у правительства прямо сейчас.

Фергюссон поджал губы.

— Если вы хотите мне мешать, то как вы рассчитываете получить от меня результаты?

— Я тебе не мешаю. Я говорю, что этот проект не правительственный. Если ты не хочешь попытаться вести дело на таких условиях, дай мне знать теперь же, чтобы я мог найти того, кто захочет.

Фергюссон принялся выстукивать пальцами по столу какую-то мелодию. Потом, прервав свое занятие, он спокойно сказал:

— Я знаю одного парня, работающего на правительство в Уайт Стендз. Ловкий парень и полезный. Глава секции.

— Думаешь, он мог бы возглавить твою команду?

— Идея такова.

— Как его зовут? Где он? На кого работает?

— Когда случилось, что правительство прикрыло Уайт Стендз, мне стало жаль, что такой хороший парень может оказаться без работы, и я поместил его в «Спейсвейз». Он глава отдела эксплуатации на побережье.

— Эксплуатации? Что за чертова работа для способного человека! Но ты говоришь, он теперь работает на нас? Свяжись с ним по видео… Нет, свяжись с побережьем, и пусть его пришлют сюда специальной ракетой: мы вместе позавтракаем.

— Все уже устроено, — спокойно сказал Фергюссон. — Вчера ночью я встал и позвонил ему, это-то и разозлило мою хозяйку. Он ждет вон там. Костер. Боб Костер.

Медленная улыбка осветила лицо Хорримэна:

— Энди! Ну, что за злюка, что за негодник! Зачем ты притворялся, будто артачишься?

— Я не притворялся. Мне здесь нравится, мистер Хорримэн. Пока вы не вмешиваетесь, я делаю свою работу. Теперь я вот что предлагаю: мы делаем молодого Костера главным инженером проекта и даем ему возможность надеяться на собственную голову. Я не стану болтаться у него под ногами: лишь буду читать отчеты. Ничто не может разозлить хорошего инженера, как вмешательство некомпетентного простофили с чековой книжкой, подсказывающего ему, как вести дело.

— Идет. Но я тоже не хочу, чтобы всякие там старые дураки замедляли его работу. Ты ему тоже не мешай, а не то я вышибу почву у тебя из-под ног. Мы друг друга поняли?

— Думаю, что так.

— Тогда давай его сюда.

Очевидно, понятие «парень» Фергюссон относил к возрасту тридцать пять лет, ибо столько, по мнению Хорримэна, было Костеру. Он был высокий, худой и весьма порывистый. Пожав ему руку, Хорримэн обнял его и сказал:

— Боб, ты можешь построить ракету, которая долетела бы до Луны?

Костер принял этот вопрос, не моргнув глазом.

— У вас есть источник Х-горючего? — ответил он вопросом на вопрос, употребив тот термин, которым ракетчики пользовались для обозначения изотопного горючего, производимого до недавнего времени энергетическим спутником.

— Нет.

Несколько секунд Костер молчал, потом ответил:

— Я могу послать на лицевую сторону Луны ракету без людей.

— Не совсем то. Я хочу, чтобы она прилетела туда, опустилась и вернулась обратно. Приземлится ли она сама по возвращении, или ее посадят — это неважно.

Казалось, что Костер никогда не решится ответить Хорримэну. Тому казалось, что он слышит, как движутся мысли в голове его собеседника.

— Работа будет очень дорогостоящей.

— Кто спрашивает о том, сколько она будет стоить? Ты можешь ее сделать?

— Я попытаюсь.

— Попытайся, черт возьми. Уверен, ты сможешь это сделать. Готов ли ты заложить свою рубашку? Готов рискнуть своей головой? Если ты не веришь в себя, старина, то всегда сорвешься.

— Скольким вы рискуете, сэр? Я сказал вам, что предприятие будет дорогим, но сомневаюсь, понимаете ли вы, насколько дорогим.

— А я велел тебе не беспокоиться о деньгах. Трать столько, сколько нужно: платить по счетам — мое дело. Сможешь?

— Смогу. Позже я дам вам знать, сколько это будет стоить и сколько времени займет.

— Хорошо. Начинай сколачивать свою команду прямо сейчас. Где будем работать, Энди? — спросил он, обращаясь к Фергюссону. — В Австралии?

— Нет, — ответил Костер. — Австралия не годится. Запуск должен производиться в горах, тогда мы сэкономим одну ступень.

— Какая нужна гора? — спросил Хорримэн. — Тике Пик подойдет?

— Нужны Анды, — возразил Фергюссон. — Эти горы выше и расположены ближе к экватору. В конце концов, у нас там есть аппаратура. И только у «Андз Дивелоплин компани».

— Делай, что считаешь нужным, Боб, — сказал Хорримэн Костеру. — Я бы предпочел Тике Пик, но решать тебе. — Он думал о том, как было бы великолепно расположить первый космопорт Земли в пределах Соединенных Штатов и, кроме того, каким бы триумфальным был запуск космического корабля с вершины Тике Пик, открытой для обозрения на сотни миль к востоку.

— Я дам вам знать.

— Теперь о гонораре. Забудь о том, что платить тебе будем мы. Сколько ты хочешь?

Костер нетерпеливо отмахнулся:

— Я работаю за кофе и кекс.

— Не глупи.

— Дайте мне закончить. Кофе и кекс — это одно. Я хочу совершить полет.

Хорримэн моргнул.

— А, это я могу понять, — медленно проговорил он. — Ну что ж, это я тебе обещаю. — Потом добавил: — Если ты не пилот, то строй корабль исходя из расчета еще трех посадочных мест.

— Я не пилот.

— Значит, три места. Видишь ли, я тоже собираюсь лететь.

Глава 4

— Хорошо, что вы решились войти, Дэн, — проговорил Хорримэн, — иначе оказались бы без работы. Я собираюсь полностью расстроить планы компании магнатов, прежде чем покончу со всем этим.

Диксон принялся намазывать маслом рогалик.

— Да ну? Как же?

— Мы установим ядерный реактор высокой температуры, подобный Аризонскому, тому, что взорвался на обратной стороне Луны. Контроль будет осуществляться с пульта управления, расположенного на расстоянии, так что если он взорвется — не важно. И я получу за неделю больше Х-горючего, чем компания за три месяца. Лично я здесь вообще ни причем — просто мне нужен источник горючего для межпланетных лайнеров. Если мы не можем получить его здесь, то получим на Луне.

— Интересно. Но где вы полагаете получить уран для шести реакторов. По последним слухам, Атомная Энергетическая комиссия рассчитала все запасы на десять лет вперед.

— Уран? Не будьте глупцом: мы добудем его на Луне.

— На Луне? На Луне есть уран?

— А разве вы не знаете? Я думал, что именно поэтому вы и решили ко мне присоединиться.

— Нет, я не знал, — медленно проговорил Диксон. — Какие у вас есть доказательства?

— У меня? Я не ученый, но это же ясно. Спектроскопия, или что-нибудь в этом роде. Свяжитесь с одним из профессоров. Но не выказывайте слишком большой интерес, ведь мы не готовы к тому, чтобы заявить о себе.

Дэн Диксон встал.

— Я должен бежать, не то опоздаю на роттер — домашний автобус. Спасибо за ленч. — Он схватил шляпу и вышел.

В кабинет вошел Вандербильд.

Хорримэн продолжал беседу:

— Садитесь, господин Вандербильд. Я даю вам и вашим коллегам шанс. Все геологи сходятся на том, что алмазы получаются в результате вулканической деятельности. Что, как вы думаете, мы найдем там? — Он положил на стол большую фотографию Луны.

Торговец бриллиантами бесстрастно рассматривал фотографию планеты, испещренную тысячами гигантских кратеров.

— Если вы туда доберетесь, мистер Хорримэн.

Хорримэн убрал фотографию.

— Мы туда доберемся. И найдем алмазы — хотя готов допустить, что может пройти двадцать и даже сорок лет, прежде чем нам удастся набрести на достаточно крупное месторождение. Я разговариваю с вами, потому что верю: самый большой чудак в нашем обществе — это тот, кто занимается каким-либо делом, не учитывая экономических факторов, не планируя их развития с учетом мирного разрешения конфликтов. Я не люблю паники. Но все, что я могу сделать, — это предупредить вас.

— Не волнуйтесь, мистер Хорримэн. Меня всегда смущает, когда человек объясняет мне, как он собирается делать добро для меня. Предположим, вы расскажите мне, как вы сделаете добро для себя? Потом мы сможем обсудить, как защитить мировой рынок от внезапной инфляции, вызванной поступлением лунных алмазов.

И они начали беседовать.

* * *

Хорримэн закрутил дело, пришлось повертеться и ему самому. Поездки, визиты, уговоры. И вот он в Нидерландах. Хорримэн любил Нидерланды. Он с радостью наблюдал за молочным возком, хозяин которого был обут в настоящие деревянные башмаки; он в восторге делал снимки и щедро одарял детей, не ведая, что все, виденное им, было организовано специально для туристов. Он нанес визиты нескольким торговцам бриллиантами, но о Луне с ними не заговаривал. Среди прочих покупок была брошь для Шарлотты. С ее помощью он надеялся возродить мир в семье.

Потом он отправился в Лондон, придумал историю для представителей алмазного синдиката, устроил со своими лондонскими стряпчими страховку у Ллойда против подставных лиц и успешного полета на Луну и вызвал свой домашний офис. Он выслушал многочисленные отчеты, особенно те, что касались Монтгомери, и узнал, что Монтгомери находился в Новом Дели. Он позвонил туда, долго беседовал с ним, потом поспешил в порт и прибыл как раз вовремя, чтобы успеть на лайнер. На следующее утро он был уже в Колорадо.

В Петерсон Филд, что расположена несколько южнее Колорадо-Спрингс, он с большим трудом прошел на территорию, хотя и явился в свои собственные владения. Конечно, он мог вызвать Костера, и все бы сразу стало на свои места, но он намеревался оглядеться до того, как увидится с Костером. К счастью, начальник охраны знал его в лицо: Хорримэн прошел на территорию и в течение часа, а то и больше бродил туда-сюда: трехцветный значок, приколотый к пальто, давал ему право на свободу перемещения.

В механической мастерской люди были заняты делом, в литейной тоже… но большая часть других почти пустовала. Хорримэн вышел из мастерских и прошел в главное инженерное здание. В чертежной и прилегающих к ней помещениях жизнь кипела вовсю, так же, как и в компьютерном отделе. Но в отделе структурной группы стояли пустые столы, а в группе металлов и в соседней с нею металлургической лаборатории висела тишина, как в церкви. Он собирался перейти в отдел экономических и прикладных материалов, когда перед ним внезапно возник Костер.

— Мистер Хорримэн! Я только что услышал, что вы здесь!

— Повсюду шпики, — заметил Хорримэн. — Я не хотел тебя беспокоить.

— Никакого беспокойства. Пройдемте в мой кабинет.

Когда через некоторое время они расположились в кабинете, Хорримэн спросил:

— Ну, как дела?

Костер нахмурился:

— Вроде бы хорошо.

Хорримэн отметил, что корзина для бумаг была забита бумагами инженера. Груда их загромождала и письменный стол. Прежде чем Хорримэн сумел ответить, на письменном столе Костера загорелся огонек коммуникатора, и мягкий женский голос проговорил:

— Мистер Костер, вас вызывает мистер Моргенштерн.

— Скажите ему, что я занят.

Через некоторое время вновь послышался взволнованный голос девушки:

— Он говорит, что непременно должен с вами поговорить, сэр.

Лицо Костера стало озабоченным.

— Извините меня, мистер Хорримэн. О'кей, я его слушаю.

Девушку сменил мужчина. Он произнес:

— О, вот вы где… Почему задержка? Слушайте, шеф, мы здорово вляпались с этими грузовиками. Каждый из них требует капитального ремонта, и теперь оказалось, что компания «Уайт Римет» никакого отношения к этому не имеет, у них есть великолепно оформленный контракт. Мое мнение такое: мы должны расторгнуть этот контракт и вести дело с «Пик Сити Транспорт». Они предлагают сделку, которая кажется удачной. Они гарантируют…

— Позаботьтесь об этом! — рявкнул Костер. — Вы заключали договор, и в вашей власти его прекратить. Вам это известно.

— Да, но, шеф, я подумал, что вы лично захотите заняться этим делом. Речь идет о простой вежливости и…

— Позаботьтесь об этом! Мне безразлично, что вы там делаете, пока мы обеспечены транспортом. — Он прервал связь.

— Кто этот человек? — спросил Хорримэн.

— Кто? А, это Моргенштерн, Клод Моргенштерн.

— Не имя. Чем он занимается?

— Он один из моих помощников — помещения, земля и транспорт.

— Рассчитайте его!

Костер заупрямился. Прежде чем он успел ответить, вошла секретарша и решительно встала у его локтя с пачкой бумаг в руках. Он нахмурился, подписал бумаги и велел ей уйти.

— О, я не настаиваю. Это не приказ, — добавил Хорримэн, — но я даю вам самый серьезный совет. Я не стану раздавать приказы через вашу голову, но готовы ли вы уделить мне несколько минут?

— Естественно, — ответил Костер с тревогой в голосе.

— Гм… вам никогда не приходилось выступать в качестве такого большого начальника?

Поколебавшись, Костер согласился с тем, что не приходилось.

— Я нанял вас, потому что Фергюссон верит в то, что вы и есть тот инженер, у которого больше, чем у других, шансов построить ракету, которая полетит на Луну. У меня нет причин менять свое мнение. Но высшая административная работа — не инженерная, и, если вы мне позволите, я, быть может, покажу вам несколько фокусов. — Хорримэн помолчал. — Я не критикую, — добавил он. — Высший бизнес — это как секс: до того, как не занимаешься, ничего не знаешь. — Хорримэн мысленно уже решил, что если парень не последует его совету, то окажется без работы, независимо от того, насколько это понравится Фергюссону.

Костер побарабанил пальцами по крышке стола.

— Я не знаю, что, собственно, не так. Похоже, что я ничего не могу устроить, как следует. Мне кажется, будто я все время плыву против течения.

— Много работали в последнее время?

— Я пытался. — Костер махнул рукой в сторону другого письменного стола, стоявшего в углу. — Вчера работал до поздней ночи.

— Плохо. Я вас нанял, как инженера, Боб, у вас тут все неверно устроено. Штат должен крутиться, а он не крутится. Твой кабинет должен быть спокойным как могила. Вместо этого именно здесь все крутится, а завод похож на кладбище.

Костер закрыл лицо руками, потом вновь отнял их.

— Я знаю, знаю, что нужно сделать, но каждый раз, когда я пытаюсь решить техническую проблему, какой-нибудь дурак проклятый отрывает меня, чтобы решить проблему грузовиков, или телефонов, или еще чего-нибудь. Мне очень жаль, мистер Хорримэн. Мистер Фергюссон надеялся. Я думал, что смогу.

Хорримэн очень мягко сказал:

— Не принимай это очень близко к сердцу, Боб. Ты сегодня мало спал, верно? Я тебе вот что скажу. Я оккупирую один из этих столов на несколько дней и займусь твоим штатом, чтобы защитить тебя от всех этих вопросов. Я хочу, чтобы твои мозги были заняты мыслями о реактивных векторах, нужном горючем и давлении, а не контрактами насчет грузовиков. — Хорримэн подошел к двери, выглянул в приемную и позвал человека, который мог быть, а мог и не быть клерком. — Эй, вы, идите сюда!

С удивленным выражением на лице человек встал, подошел к двери и спросил:

— Да?

— Мне нужно, чтобы этот стол в углу и все, что в нем находится, было перенесено в пустой кабинет на этом этаже, и немедленно.

Клерк поднял брови.

— А кто вы? Могу я спросить?

— К черту это…

— Делайте, что вам велят, Бебер, — вмешался Костер.

— Мне нужно, чтобы все было сделано за двадцать минут, — добавил Хорримэн.

Он подошел к другому письменному столу Костера и нажал на кнопку коммуникатора. Через несколько мгновений он уже разговаривал с главным офисом «Сколовиоз».

— Джим, твой парнишка Джон Беркли поблизости? Немедленно пришли его ко мне в Петерсон Филд специальным рейсом. Мне нужно, чтобы самолет, которым он полетит, оторвался от земли через десять минут после того, как мы разъединимся. Пошли за ним. — Хорримэн послушал, что ему ответили, потом добавил: — Нет, ваша организация не распадется, если вы потеряете Джона, а если это случится, значит, самые большие деньги получают не те, кто должен… О'кей, о'кей, можешь прищемить мне хвост в следующий раз, когда мы встретимся, но пришли мне Джона. Пока.

Он пронаблюдал за тем, как Костер и его письменный стол переселился в другой кабинет, заставил отключить там телефон и, в довершение всего, велел перенести туда диван.

— Проекционный аппарат, кульман и книжные шкафы, а также все, что тебе нужно, будет туда принесено, — сказал он Костеру. — Составь только список всего, что тебе нужно, чтобы работать над конструкцией. А если что-либо понадобится, позови меня. — Он вернулся в директорский кабинет и с удовольствием погрузился в работу, пытаясь понять, на чем держится учреждение и что в нем не так.

Через четыре часа он зашел к Костеру вместе с Беркли. Главный инженер спал, сидя за письменным столом и положив голову на руки. Хорримэн пошел было назад, но Костер вскочил.

— Ой, извините! — вспыхнул он. — Я, должно быть, задремал.

— Для этого я и велел поставить тебе диван, — сказал Хорримэн. — Так лучше отдохнешь. Боб, познакомься с Джоном Беркли. Это твой новый раб. Ты останешься главным инженером и высшей административной властью. Джон — твой помощник на все руки. Начиная с этой минуты тебе совершенно не о чем беспокоиться — если не считать небольших деталей постройки космического корабля.

Они пожали друг другу руки.

— Я попрошу только одного, мистер Костер, — серьезно сказал Беркли. — Перепасовывайте мне все, что захотите, но технической стороной дела придется заниматься вам. И ради всех святых, не скрывайте свои желания, чтобы я мог знать, о чем идет речь. Я установлю на вашем столе коммуникатор, напрямую связанный с моим кабинетом.

— Прекрасно! — Костер ответил не задумываясь.

— А если вам будет нужно что-то, не имеющее отношение к технике, сами этого не делайте. Нажмите только на кнопку и свистните — все будет сделано! — Беркли бросил взгляд на Хорримэна. — Босс говорит, что хочет поговорить с вами о вашей настоящей работе. Я оставлю вас и спешу заняться делом. — Он вышел.

Хорримэн сел. Костер прошел в кабинет и произнес:

— Уф!

— Лучше стало?

— Мне нравится этот парень Беркли.

— Отлично, с настоящего момента он — твой брат-близнец. Никаких больше беспокойств не будет, я уже имел с ним дело. Тебе покажется, что ты живешь в прекрасно оборудованной больнице. Между прочим, где ты живешь?

— В пансионе в Спрингс.

— Это смешно. И тебе негде даже поспать? — Хорримэн подошел к столу Костера и связался с Беркли. — Джон, устрой для мистера Костера номер в Бродморе на вымышленное имя.

— Хорошо.

— И переоборудуй комнату, примыкающую к его кабинету, в жилое помещение.

— Хорошо. Сегодня к вечеру все будет готово.

— Теперь, Боб, насчет космического корабля. Что нового?

Все следующие два часа они провели, обсуждая проблемы, по мере того как Костер их выкладывал. Работы пока проделано было немного, но, прежде чем окунуться в административную деятельность, Костер успел продвинуться в теории и расчетах. Хорримэн, не будучи инженером и тем более математиком, если не считать умения фиксировать денежные суммы, так подробно прочитывал все, что ему удавалось достать о космических путешествиях, что мог следовать большинству мыслей Костера.

— Я не вижу здесь ничего, связанного с твоей горной капсулой, — сказал он наконец.

Вид у Костера был раздосадованный.

— А, это… Мистер Хорримэн, я слишком необдуманно говорил.

— Что? Мальчики Монтгомери нарисовали мне прекрасную картину того, как все будет, когда мы начнем совершать регулярные полеты. Я намереваюсь сделать Колорадо-Спрингс космической столицей мира. А сейчас нас держат в плену старые железнодорожные жулики. В чем же загвоздка?

— Во времени и в деньгах.

— О деньгах забудь. Это мое дело.

— Значит, время. Я все еще думаю, что электронный ускоритель — наилучшая возможность придать ускорение ракете. Вот так. — Он быстро начал набрасывать схему. — Невозможно опустить первую ступень ракеты. Она, конечно, больше всех остальных, поставленных одна на другую, и ужасно неэффективна — слишком плохой коэффициент массы. Но что мы можем поделать? Невозможно построить башню, башню в несколько миль высотой, достаточно прочную, чтобы выдержать толчок, по крайней мере невозможно в этом году. Так что придется использовать горы. Тике Пик хорош так же, как и другие: по крайней мере, пригоден. Но какую вы хотите извлечь из этого пользу? Во-первых, нужен туннель, прорезающий боковую часть, от Маниту до пика, и достаточно широкий, чтобы можно было доставить груз…

— Проведите его от вершины вниз, — предложил Хорримэн.

Костер ответил:

— Я уже думал об этом. Элеваторы в две мили высотой для космических кораблей делаются не из пружин: для них, собственно, не годится ни один доступный материал. Возможно преобразовать саму катапульту, с тем чтобы ускорительные спирали экономились и рассчитывались по-другому, но, поверьте мне, мистер Хорримэн, это привело бы вас к проблемам таким же гигантским, как… строительство железной дороги на вершине корабля. И шахту все равно необходимо копать. Она не может быть величиной с корабль, как ствол ружья, не может быть величиной с пулю. Она должна быть значительно больше: столб воздуха в две мили высотой безнаказанно не сожмешь. О, горная катапульта может быть построена, но постройка ее может занять десять лет, а то и больше.

— Тогда забудь об этом. Постройка ее откладывается на будущее, и не для этого полета. Нет, подожди, как насчет космической катапульты? Нельзя ли расковырять край горы, а к концу изогнуть туннель.

— Честно говоря, я думал о чем-то в этом роде. Но на сегодняшний день такая работа лишь поставила бы нас перед лицом новых трудностей. Если бы даже мы смогли изобрести электрическую катапульту, с помощью которой можно было бы создать эту последнюю кривую, что в настоящее время мы не можем, корабль придется перестраивать из-за огромного бокового давления, а весь дополнительный вес окажется паразитическим, принимая во внимание нашу основную цель, которой и должна обуславливаться конструкция корабля.

— Так каково же твое решение, Боб?

Костер нахмурился.

— Вернуться к тому, что мы знаем. Строить ступенчатую ракету.

Глава 5

— Монти…

— Да, шеф?

— Ты слышал когда-нибудь песню? — Хорримэн пропел: — «Луна принадлежит всем, лучшее, что есть в жизни, и притом свободно для всех». — Хорримэн сильно фальшивил.

— Не могу сказать, слышал ли я ее когда-нибудь…

— Она была популярна до того, как ты вошел в сознательный возраст. Я хочу снова ее раскопать. Я хочу, чтобы она ожила, стала крайне популярной, была у всех на устах.

— О'кей, — Монтгомери достал свою записную книжку. — Когда мода на нее должна достичь апогея?

Хорримэн подумал:

— Скажем, через три месяца. Потом припев должен быть использован для рекламных объявлений.

— Заметано.

— Как дела во Флориде, Монти?

— Я думаю, что мы купим эту проклятую законодательную власть до того, как распустят слухи, что Лос-Анджелес заключил контракт на использование территории на Луне, право на которую имеют все граждане Лос-Анджелеса. Я уверен, что они на это клюнут.

— Хорошо. — Хорримэн кивнул. — Знаешь, это неплохая мысль. Как ты думаешь, сколько торговая палата Лос-Анджелеса сможет заплатить за эту картину?

Монтгомери сделал еще одну пометку.

— Я этим займусь.

— Полагаю, что теперь, когда с Флоридой закручено, ты собираешься приняться за Техас?

— Думаю, мы посвятим ему львиную долю своего времени. Прежде всего распространим кое-какие ложные слухи.

Заголовок из далласской газеты «Банкир»:

«Луна принадлежит Техасу!

…Вот ребятишки, как обстоят дела на сегодняшний день. Не забудьте опустить свои сочинения в наш специальный ящик. Помните: первый приз — тысяча акров, которые вы сможете использовать по своему усмотрению на самой Луне; второй приз — шестифутовая ступенчатая модель настоящего космического корабля, а есть еще пятьдесят — шестьдесят третьих призов, это шотландские пони, умеющие ходить под седлом. Ваше сочинение на сто слов „Почему я хочу лететь на Луну?“ будет оцениваться за искренность и оригинальность, а не судиться по литературным меркам. Шлите ваши письма к дядюшке Таффи, почтовый ящик 214, Джуариц, Старый Мехико».

Хорримэна провели в кабинет президента «Мока-Колла компани» («Только у Мока настоящая Кока»), Он помедлил у двери, расположенной футах в двадцати от президентского стола, и быстро приколол к отвороту пиджака значок диаметром два дюйма.

Паттерсон Григз поднял голову.

— О, какая честь! Входите, и… — Фабрикант прохладительных напитков осекся, выражение его лица изменилось. — Что вы хотите сказать, цепляя вот это? — огрызнулся он. — Пытаетесь меня раздосадовать?

«Этим» оказался тот самый значок диаметром в два дюйма: Хорримэн отколол его и положил в карман. Это был целлулоидный значок — реклама бледно-желтого цвета. На нем, занимая почти всю его площадь, черным была выгравирована фабричная марка единственного серьезного конкурента «Мока-Коллы» — компании «6+».

— Нет, — сказал Хорримэн, — хотя я и не виню вас за вашу раздражительность. Мне попалось полдюжины малышей с такими вот смешными значками. Но я пришел к вам для того, чтобы дать вам дружеский совет, а не для того, чтобы раздражать.

— Что вы имеете в виду?

— Когда я стоял у вашей двери, значок на отвороте моего пиджака был для вас, сидящего за письменным столом, того размера, каким полная Луна бывает для человека, стоящего в саду и взирающего на нее снизу вверх. Вы же без труда прочли, что написано на значке, правда? Я знаю, что это так: вы заорали на меня, прежде чем каждый из нас успел пошевельнуться.

— Ну и что?

— Как бы вам понравилось и как бы это отразилось на вашей торговле, если бы такой вот значок торчал бы на Луне, а не на свитере школьника?

Григз подумал и ответил:

— Д.Д., не шутите так зло. У меня был трудный день.

— Я не шучу. Как вы, вероятно, слышали на улице, за этой авантюрой с Луной стою я. Между нами, Пат, предприятие это довольно дорогостоящее, даже для меня. Несколько дней тому назад ко мне пришел человек, вы извините меня, если я не назову его по имени? Вы можете догадаться сами, что человек представлял интересы клиента, который хотел бы купить право на лунную рекламу. Он знает, что мы не уверены в успехе, но сказал, что его клиент готов рискнуть. Вначале я не мог взять в толк, о чем он говорит: меня застали врасплох. Потом решил, что он шутит. Потом я пришел в замешательство. Посмотрите на это… — Хорримэн достал большой лист бумаги и положил его на письменный стол Григза. — Смотрите, оборудование устанавливается неподалеку от центра Луны, как мы его считаем. Восемнадцать пиротехнических ракет выстрелят в восемнадцати направлениях: искры полетят в разные стороны, как спицы колеса, но на точно вычисленные расстояния. Они загорятся, и снаряды, которые они в себе несут, на вычисленное же расстояние распространят угольную пыль. На Луне, как вы знаете, воздуха нет. Пат, пыль полетит с такой же легкостью, с какой летит копье. А вот результат. — Он перевернул листок, на обратной стороне были набросаны контуры Луны. Поверх них черным карандашом было выведено «6+».

— Вот что они придумали, эти отправители из «шести плюс».

— Нет, нет, я так не говорил! Но эта картина иллюстрирует суть: в названии «Шесть плюс» лишь два знака, их нельзя распространить настолько, чтобы они читались отовсюду, например с Земли.

Григз уставился на ужасное объявление.

— Я не верю в то, что это сработает.

— Надежная пиротехническая фирма гарантирует, что сработает при условии, что я переброшу их оборудование. В конце концов, Пат, это не так уж дорого обойдется: переброска на Луну маленьких пиротехнических ракет. Там нельзя бросить бейсбольный мяч даже совсем недалеко, не прибегая ни к чьей помощи: небольшая гравитация.

— Люди никогда на это не согласятся. Это святотатство!

У Хорримэна был печальный вид.

— Хотел бы я, чтобы вы оказались правы. Но люди же одобрили коммерческое телевидение и небесную рекламу.

Григз пошевелил губами.

— Но я не понимаю, почему вы пришли ко мне, — взорвался он. — Вам чертовски хорошо известно, что название моей продукции для лунной рекламы не годится. Буквы будут малы, их невозможно будет прочесть.

Хорримэн кивнул.

— Вот почему я к вам и пришел, Пат. Для меня это не просто деловая авантюра, нет, это сердце мое и душа. Я просто заболеваю при мысли о том, что кто-то действительно сможет использовать Луну для объявлений. Как вы сами сказали, это святотатство. Но эти шакалы каким-то образом разнюхали, что я нахожусь в стесненных обстоятельствах. Они пришли ко мне, когда узнали, что я вынужден буду их слушать. Я отложил свое решение. Обещал дать ответ в четверг. Потом я поехал домой, лег, но никак не мог уснуть — все думал об этом деле. Потом я вспомнил о вас.

— Обо мне?

— О вас. О вас и о вашей компании. В конце концов, вы производите хороший продукт, и вам необходима хорошая реклама. Мне пришла мысль, что есть много способов использовать Луну для объявлений, нежели изменять ее внешний вид, как она смотрится с Земли. Теперь предположите только, что ваша компания купила самую лучшую концессию, но дав при этом обещание никогда ее не использовать. Предположим, вы коснетесь этого факта в своих объявлениях. Предположим, далее вы выпустите картинки с изображением юноши и девушки, сидящих под луной с бутылкой «Мока». Предположим, «Мока» будет единственным безалкогольным напитком, который те, кто полетит к Луне первым рейсом, возьмут с собой. Но не мне вам говорить, что и как с этим делать. — Он бросил взгляд на часы. — Я должен бежать. Кроме того, я не хочу на вас наседать. Захотите делать дело — дайте знать мне завтра до полудня, а я велю нашему человеку Монтгомери связаться с шефом вашей рекламы.

Глава большой, с несколькими филиалами газеты заставил его ждать минимум отведенного для промышленных магнатов и членов кабинета времени. Вновь Хорримэн, переступив порог большого кабинета, прикрепил к лацкану пиджака значок.

— Привет, Дилоуз, — произнес издатель, — как идет торговля зеленым сыром? — Он увидел значок и нахмурился. — Если это шутка, то шутка дурного вкуса.

Хорримэн отколол значок: на нем был изображен не «6+», а серп и молот.

— Нет, — сказал он. — Это не шутка, это кошмар. Полковник, мы с вами принадлежим к той части людей этой страны, которая понимает, что коммунизм все еще остается угрозой.

Через некоторое время они беседовали так дружелюбно, как будто газета полковника не препятствовала лунной авантюре с самого начала. Издатель спросил:

— Как вам удалось проникнуть в эти планы? Украли их?

— Они были скопированы, — ответил Хорримэн, не слишком заботясь о правдивости своих слов. — Но это неважно. Важно попасть туда первыми, мы не можем рисковать появлением на Луне вражеской базы. Мне годами снится один и тот же кошмар, будто я просыпаюсь и вижу заголовки в газетах о том, что русские высадились на Луне и объявили об организации лунных Советов. Скажем, тридцать мужчин и две женщины-ученые. Они послали петицию в СССР с просьбой включить их в состав государства, а Советы, конечно, с радостью приняли эту петицию. Я не знаю, планируют ли они на самом деле водрузить над Луной серп и молот, но такой шаг вполне отвечает их психологии. Посмотрите только на эти плакаты.

Издатель потушил сигарету.

— Посмотрим, что мы можем сделать. Есть ли какая-нибудь возможность ускорить ваше предприятие?

Глава 6

— Мистер Хорримэн?

— Да?

— Здесь снова мистер Ле-Круа.

— Скажи ему, что я не желаю его видеть.

— Да, сэр… видите ли, мистер Хорримэн, о нем ничего не известно, но он утверждает, что он пилот космического корабля.

— Черт возьми, отошли его в «Спейсвейз», я пилотов не нанимаю.

На экране перед Хорримэном вместо секретаря возникло изображение мужчины.

— Мистер Хорримэн, я Лесли Ле-Круа, сменный пилот «Шарона».

— Мне все равно, будь вы хоть архангелом Гаври… «Шарона», вы сказали?

— Да, «Шарона». Мне нужно с вами поговорить.

— Входите.

Хорримэн поздоровался со своим посетителем, предложил ему закурить и с интересом осмотрел его. «Шарон», грузовая ракета погибшего энергетического спутника, ближе всего по своей конструкции стояла к космическому кораблю, еще не виданному миром. Его пилот, ставший жертвой того же взрыва, который уничтожил спутник и «Шарон», был первым из грядущей когорты космонавтов.

Хорримэн удивился: как же он не подумал о том, что у пилота «Шарона» был дублер! Он, конечно, знал об этом, но как-то забыл заняться данным фактом вплотную. Он списал со счетов энергетический спутник, ракету-челнок и все с ними связанное в небытие и перестал об этом думать. Теперь Хорримэн с любопытством смотрел на пилота.

Перед ним стоял маленький аккуратный человек с тонким умным лицом и большими ловкими руками наездника. Ле-Круа, пока его разглядывали, стоял совершенно спокойно. Он казался невозмутимым и полностью в себе уверенным.

— Итак, капитан Ле-Круа?

— Вы строите космический корабль.

— Кто так говорит?

— Строится корабль, который полетит к Луне. Мальчики говорят, за этим делом стоите вы.

— Ну И что?

— Я хочу его пилотировать.

— Почему именно вы?

— Потому что лучше меня никого нет.

Хорримэн выпустил клуб табачного дыма.

— Если вы сможете это доказать, штурвал ваш.

— Вот это разговор. — Ле-Круа встал. — Я оставлю имя и адрес у секретаря.

— Минутку. Я сказал «если». Давайте потолкуем. Я сам собираюсь в этот полет и хочу узнать о вас больше, иначе не смогу вам доверять.

Они обсудили полет на Луну, межпланетные путешествия, проблемы ракетостроения, то, что они могли бы найти на Луне. Хорримэн постепенно оттаивал, обнаружив, что встретил человека, чьи мечты были так схожи с его собственными. Мысленно он уже принял Ле-Круа: разговор начал принимать деловой оборот.

После продолжительного времени Хорримэн спросил:

— Все это прекрасно, Ле-Круа, но предстоит еще много работы, иначе никто из нас не попадет на Луну. Ты отправишься в Петерсон Филд и познакомишься с Бобом Костером, я ему позвоню. Если вы с ним поладите, поговорим о контракте. — Он нацарапал несколько слов на листке бумаги и протянул его Ле-Круа. — Передайте это мисс Перкинс, когда будете уходить, а она поставит вас на довольствие.

— С этим можно подождать.

— Есть всем нужно.

Ле-Круа принял листок, но своим видом показал, что уходить не собирается.

— Есть одно обстоятельство, которого я не могу понять.

— Да?

— Зачем вам нужен корабль, работающий на химикатах? Не то, чтобы я возражал, я приму его и таким. Но зачем идти таким тяжелым путем? Я знаю, что «Сити ов Брисбоун» снова полна Х-горючим…

Хорримэн пристально посмотрел на него.

— Ты что, не в своем уме, Ле? Спрашивать свинью, почему у нее нет крыльев… Да никакого горючего нет и не будет до тех пор, пока мы сами его не сделаем на Луне.

— Кто вам это сказал?

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышал, что Комиссия по атомной энергии зарезервировала Х-горючее по договору для нескольких стран, но некоторые из них не готовы к тому, чтобы им воспользоваться. И все равно они его получили. Что с этим делать?

— А, это! Ле, некоторые маленькие государства Центральной и Южной Америки урвали для себя этот кусок пирога по политическим причинам, хотя он им не по зубам. Но для нас, конечно, это выгодно, мы откупили его опять и использовали для того, чтобы самортизировать нехватку энергии. — Хорримэн нахмурился. — Впрочем, ты прав. Мне следовало бы тогда захватить часть его в свои руки.

— Вы уверены в том, что оно все разошлось?

— Конечно… Нет, я не уверен. Нужно будет этим заняться. До свидания.

Его помощники смогли предоставить отчет за каждый фунт Х-горючего, оставленного для использования Коста-Рикой. Это государство отказалось перепродавать горючее потому, что для его электростанции, почти законченной ко времени катастрофы, Х-горючее вполне подходило. Еще одно расследование доказало, что эта электростанция так никогда и не была построена.

Монтгомери побывал даже в Манагуа — в Никарагуа, где сменилось правительство, он захотел убедиться в том, что особая позиция лунной корпорации этой страны не изменилась. Хорримэн послал с ним кодированную записку в Сан-Хосе, уведомляющую о том, что нужно определить местонахождение Х-горючего, купить его и переправить назад, на побережье. Потом Хорримэн отправился к главе Атомной Энергетической комиссии.

Это официальное лицо явно было радо видеть его и являло собой образец любезности. Хорримэн пустился в объяснения, что ему нужна лицензия на ведение экспериментальной работы с изотопами, а если быть точным — с Х-горючим.

— Все должно идти по обычным каналам, мистер Хорримэн.

— Конечно. Это предварительное обследование. Я хочу знать вашу реакцию.

— В конце концов, я не единственное доверенное лицо… и мы почти всегда следуем рекомендациям нашего технического отдела.

— Не морочьте мне голову, Норм. Вам чертовски хорошо известно, что большинство членов отдела находится под вашим влиянием. Вы могли бы помочь нам неофициально.

— Но, Д.Д., неофициальным путем… нельзя достать Х-горючее, так для чего же лицензия?

— Пусть это будет моей заботой.

— Гм… мы не собирались контролировать каждый миллиграмм X-горючего, поскольку оно не относится к разряду пригодных для массового оружия. И все равно всем известно, что с ним стало. Свободного горючего нет.

Хорримэн хранил молчание.

— С другой стороны, вы сможете получить лицензию на Х-горючее, если захотите — для любой цели, кроме оснащения ракеты.

— Почему такие ограничения?

— Вы строите космический корабль, не так ли?

— Я?

— Теперь вы не морочьте мне голову, Д.Д. Знать — уже мое дело. Вы не сможете использовать Х-горючее для ракет, даже если и сумеете его найти, этого вы сделать не сумеете. — Председатель прошел к книжному шкафу и вернулся с небольшой книжкой, которую он положил перед Хорримэном. Книжка называлась: «Теоретическое исследование стабильности некоторых радиоизотопических горючих, с замечаниями о катастрофе с энергетическим спутником „Шарон“». На обложке стояло несколько номеров и имелась пометка «Секретно».

Хорримэн отстранил ее.

— Мне некогда ее читать, да я и не понял бы ничего.

Председатель усмехнулся:

— Отлично, я расскажу вам, что там написано. Я намеренно связываю вам руки, Д.Д., посвящаю вас в государственную тайну…

— Не стану я слушать, говорю вам.

— Не пытайтесь насытить космический корабль Х-горючим, Д.Д. Это хорошее горючее, но в любом месте космоса оно может вспыхнуть, как факел. В отчете объясняется почему.

— К черту! Мы почти три года работали с «Шароном»!

— Вам повезло. Официальное, по крайней мере конфеденциальное, мнение правительства состоит в том, что «Шарон» скорее подействовал на энергетический спутник, чем энергетический спутник — на «Шарон». Вначале мы считали по-другому, и это, конечно, было возможно, но нас беспокоили данные радарных установок. Похоже на то, что корабль взорвался на секунду раньше, чем спутник. И мы провели тщательное теоретическое расследование: Х-горючее слишком опасно для ракет.

— Но это смешно! На каждый фунт этого горючего, использованного «Шароном», приходилось не меньше сотни фунтов, использованных земными электростанциями. Почему же они не взорвались?

— Все дело в защите. Ракета требует меньше защитных экранов, чем промышленные предприятия, но экраны эти действуют в условиях космоса. И это все усложняет. Они постоянно подвергаются действию жесткого космического излучения. Если хотите, я вызову кого-нибудь из математиков и физиков, и они вам все объяснят.

Хорримэн покачал головой.

— Вы знаете, что на этом языке я не говорю. — Он подумал. — Полагаю, больше с этим ничего нельзя сделать.

— Боюсь, что так. Мне очень жаль. — Хорримэн встал, намереваясь идти. — Да, еще одно, Д.Д. Вы ведь не собираетесь обратиться к одному из моих подчиненных?

— Нет, конечно. Зачем бы мне это делать?

— Рад это слышать. Знаете, мистер Хорримэн, может быть, некоторые из наших служащих и не являются самыми блестящими в мире учеными — в условиях государственной службы трудно создать первоклассным ученым интересующие их условия. Но в одном я уверен наверняка, все они абсолютно неподкупны. Зная это, я принял бы как личное оскорбление любую попытку повлиять на кого-либо из моих людей. Для меня это оказалось бы очень тяжелым оскорблением.

— И что же?

— Вот так. Между прочим, учась в колледже, я занимался боксом. Я и сейчас в форме.

— Гм… а я никогда не ходил в колледж. Зато я хорошо играю в покер. — Хорримэн внезапно улыбнулся. — Я не стану портить ваших мальчиков, Норм. Это было бы слишком — все равно что предлагать взятку голодающим. Что ж, пока…

Вернувшись в свой офис, Хорримэн вызвал одного из своих доверенных клерков.

— Пошлите мистеру Монтгомери еще одно кодированное письмо. Пусть он переправит груз в Панама-Сити, а не в Штаты. — Затем он начал диктовать другое письмо, предназначенное для Костера, в котором тому предлагалось прекратить постройку «Пионера», чей каркас уже устремился в небо над колорадской прерией.

Он придумал лучший план. Запуск должен производиться вне пределов Соединенных Штатов. Принимая во внимание поведение Атомной Энергетической комиссии, нечего пытаться перебраться в Санта-Марию, иначе все вылезет наружу.

Кроме того, корабль нельзя переместить, не снабдив предварительно горючим. Нет, он, Хорримэн, может снять с линии другой корабль типа «Тризбона» и послать его в Панаму, а электростанция в Санта-Марии может быть демонтирована и тоже переправлена туда. Костер смог бы подготовить новый корабль за шесть недель. И тогда он, Хорримэн, Костер и Ле-Круа отправятся на Луну.

Черт с ним, с жестким космическим излучением! Действовал же «Шарон» в течение трех лет, так? Они совершат перелет, докажут, что это возможно, а потом, если понадобится более безопасное горючее, можно будет до него докопаться. Самое важное — совершить путешествие. Если бы Колумб ждал, пока появится такой корабль, а не другой, мы бы все еще сидели в Европе. Нужно пользоваться случаем, иначе ни к чему не придешь.

Он начал просматривать корреспонденцию, надеясь получить еще какую-нибудь нить.

Его занятие прервало появление секретаря.

— Мистер Хорримэн, с вами хочет поговорить мистер Монтгомери.

— Как? Он уже получил мое кодированное сообщение?

— Не знаю, сэр.

— Хорошо, соедините меня с ним.

Монтгомери не получал нового послания. Но у него были новости для Хорримэна: Коста-Рика продала свое Х-горючее английскому энергетическому министерству вскоре после катастрофы. Ни унции его не осталось ни в Коста-Рике, ни в Англии.

Несколько минут спустя после того, как изображение Монтгомери исчезло с экрана, Хорримэн сидел неподвижно и о чем-то думал. Потом он вызвал Костера.

— Боб? Ле-Круа здесь?

— Подождите… Мы как раз собирались пойти пообедать. Пока здесь.

— Привет, Ле, Ле, ты чертовски хорошо все придумал, но твоя идея не сработала. Кто-то украл младенца.

— Вот как? А, понял. Мне очень жаль. Идем вперед прежним путем, и мы придем к своей цели!

— Конечно, придем.

Глава 7

Из июльского выпуска журнала «Техника для всех»: «На Луне должен быть уран». Статья, подкрепленная фактами, о вновь возникающей отрасли производства.

Из «Хомуэй»: «Медовый месяц на Луне — обсуждение отчета, основанного на проведенном опросе о том, что бы понравилось вашим детям».

Из «Америкен Санди Магазин»: «Бриллианты на Луне». «Известные в мире ученые показывают, почему они считают необходимым нахождение в лунных кратерах бриллиантов».

— Конечно, Клем, об электронике мне неизвестно ничего, но кое-что мне объяснили. Ведь в наши дни телелуч можно переместить на градус или около этого, не так ли?

— Да… если есть, конечно, большой экран. — Электронщик Клем задумался.

— Места будет достаточно. Земля, какой она видится с Луны, занимает территорию в два градуса шириной. Расстояние между ними, конечно, довольно значительное, зато никаких потерь в мощности и абсолютно превосходные и неменяющиеся условия для передачи. Как только с устройством все будет покончено, передачи станут не более дорогими, чем если бы вести их с горной вершины здесь, на Земле, и гораздо более дешевыми, чем те, которые вы ведете отсюда, когда размещаете вертолеты между двумя побережьями.

— Фантастическая выдумка, Дилоуз.

— Что в этом фантастического? Как добраться до Луны — моя забота, а не ваша. Как только мы окажемся там, телевизионная связь окажется возможной. Можете заложить свою рубашку. Если вас это не интересует, мне придется найти кого-нибудь другого.

— Я не сказал, что не интересует.

— Ну, так решайтесь. Есть и еще одно, Клем… я не хочу совать свой нос в ваши дела, но разве у вас не было затруднений с тех пор, как вы потеряли возможность использовать энергетический спутник в качестве ретрансляционной станции?

— Ответ вам известен, не подкалывайте меня. Столько расходов — и ничего взамен.

— Я имел в виду совсем не это. Как насчет цензуры?

Телевизионщик всплеснул руками.

— Не произносите этого слова! Как можно заниматься делом со всеми этими пуританами, желающими наложить вето на то, что мы можем показывать, и на то, что не можем показывать. От всего этого можно с ума сойти. Сам принцип неверен. Это все равно, что заставить взрослого питаться одним лишь молоком потому, что младенцы не едят бифштексов. Если бы я мог добраться до этих проклятых… закостеневших, елейных…

— Полегче, полегче, — прервал его Хорримэн. — А вам никогда не приходило в голову, что нет ничего невозможного в передачах с Луны и что никакие цензоры на Земле ни в каком случае не смогут апеллировать к юрисдикции?

— Что? Повторите сначала!

«ЖИЗНЬ ИДЕТ К ЛУНЕ». Тайм-Лайф Инкорпорейшн с гордостью объявляет о том, что закончены приготовления, которые дадут возможность всем зрителям «Лайфа» следить за первым полетом к спутнику. Вместо обычного еженедельника — «Лайф» едет в гости сразу же, после возвращения первого успешного…

«НОВОЕ В СТРАХОВАНИИ»

(Отрывок из объявления Северо-Атлантической страховой компании)

«…Те, кто умеют смотреть вперед, те, кого наша фирма сумела защитить после чикагского пожара, сан-францисского землетрясения, после любой из катастроф начиная с войны 1812 года, смогут теперь быть защищены от неожиданной потери даже на Луне…»

— Мистер Хорримэн, не могли бы вы приехать?

— Что случилось, Боб?

— Неприятности, — жестко ответил Костер.

— Какого рода?

Костер колебался.

— Я бы предпочел не говорить об этом по видео. Если вы не можете приехать, то, может быть, Ле или мне лучше приехать к вам.

— Буду сегодня вечером.

Когда Хорримэн приехал на место, он увидел скрытую горечь на лице Ле-Круа. У Костера был мрачный и виноватый вид. Он дождался, пока они не остались втроем в кабинете Костера, и сказал:

— Давайте, мальчики.

Ле-Круа посмотрел на Костера. Инженер пожевал губами и сказал:

— Мистер Хорримэн, вы знаете, что стадию внешнего оформления мы прошли.

— Более или менее.

— Нам пришлось отказаться от основной идеи. Потом мы подошли к этому… — Костер открыл ящик стола и вытащил чертеж четырехступенчатой ракеты, большой, но довольно грациозной. — Теоретически такое было возможно, практически — абсолютно нет. После того, как каждая группа добавила свои приспособления, мы подошли к этому. — Он извлек чертеж. Ракета, изображенная на нем, походила на первую, но была более квадратной, почти пирамидальной. — Мы добавили пятую ступень, как кольцо вокруг четвертой. Нам почти удалось сохранить вес старой ракеты путем использования большего числа вспомогательных механизмов и контрольного оборудования четвертой ступени для контроля за пятой. И все же секционная плотность ее достаточна для того, чтобы пробиться сквозь атмосферу без особого лобового сопротивления, даже если она и кажется достаточно неуклюжей.

Хорримэн кивнул:

— Знаешь, Боб, мы будем вынуждены отказаться от идеи ступенчатой ракеты до того, как введем регулярные рейсы на Луну.

— Не понимаю, как вы сможете этого избежать, пока ракеты создаются на химико-энергетической основе.

— Если бы у тебя была такая катапульта, которая могла бы вывести одноступенчатую ракету, созданную на химико-энергетическом принципе, на орбиту, то ты смог бы этого избежать?

— Конечно.

— Вот это мы и сделаем. Потом, когда она будет на орбите, снова снабдим ее горючим.

— Старая идея о космической станции. Я думаю, она неплоха, я даже уверен в этом. Только корабль не станет перезаряжаться и останется на Луне. Это влетит в копеечку: специальные корабли, которые никогда нигде не приземлятся, чтобы отправиться к следующей заправочной станции из числа рассеянных вокруг Луны. Потом…

Ле-Круа выказывал явные признаки нетерпения.

— Все это теперь ничего не значит. Продолжай свой рассказ, Боб.

— Правильно, — согласился Хорримэн.

— Итак, с этой моделью все должно пойти было как надо. И черт возьми, пока так оно и считается.

У Хорримэна был озадаченный вид.

— Но, Боб, ведь эта конструкция одобрена, не так ли? И корабль уже построен на две трети?

— Да. — Вид у Костера был усталый. — Но ничего из этого не выйдет. Она не сработает.

— Почему?

— Потому что мне пришлось добавить чересчур много бесполезного веса, вот почему. Мистер Хорримэн, вы не инженер, вы понятия не имеете о том, как быстро падает коэффициент полезного действия, когда корабль загромождается чем-то иным, нежели горючим и машинами. Возьмите посадочное устройство для кольца пятой ступени. Эта ступень используется в течение полутора минут, а потом отбрасывается. Но ведь вы не осмелитесь сбросить ее над Уичитой или Канзас-Сити. Значит, нужно добавить парашютный отсек. Даже когда мы вынуждены будем планировать радарное управление и радиоконтроль, чтобы приземление произошло над сельской местностью с не слишком большой высоты. А это означает новую порцию добавочного веса, не считая парашюта. К тому времени как мы закончим, эта ступень не даст нам добавления к скорости большей, чем миля в секунду. А тогда скорость будет слишком мала.

Хорримэн выпрямился.

— Похоже, мы первоначально сделали ошибку, пытаясь запустить ракету в Штатах. Предположим, мы запустили бы ее из какого-нибудь малонаселенного пункта, например, с бразильского побережья, и пусть бы тогда ненужные ступени падали в Атлантический океан, — сколько бы вы на этом сэкономили?

Костер посмотрел куда-то в пространство, потом достал счетную линейку.

— Могло бы сработать.

— Много работы потребуется на то, чтобы перевезти ракету сейчас?

— Что же, для этого пришлось бы полностью ее демонтировать, другого выхода нет. Я не могу предоставить вам точные данные, но предприятие будет дорогим.

— Сколько времени уйдет на перевозку?

— Гм… мистер Хорримэн, я не могу дать вам ответ вот так сразу. Два года… месяцев восемнадцать при удаче. Нужно подготовить участок, нужно построить мастерские.

Хорримэн задумался, хотя сердцем он уже знал ответ. Он стоял за опасный путь. Он не мог ждать еще два года, жить одной болтовней, он должен был совершить успешный перелет — и быстро, иначе вся финансовая структура неминуемо распадется.

— Не пойдет, Боб.

— Этого я и боялся. Что ж, я попытаюсь добавить еще и шестую ступень. — Он протянул еще один чертеж. — Видите это чудовище? Я добивался уменьшения отдачи, конечное ускорение этого уродца меньше, чем у пятиступенчатой ракеты.

— Означает ли это, что ты потерпел неудачу, Боб? Ты не можешь построить космический корабль?

— Нет, я…

Лe-Kpya внезапно сказал:

— Очистите Канзас.

— А? — спросил Хорримэн.

— Вывезите всех из Канзаса и Восточного Колорадо. Пусть пятая и четвертая секции падают где хотят. Третья секция упадет в Атлантический океан, вторая секция выйдет на постоянную орбиту — и сам корабль отправится на Луну. Все получится, если не придется терять вес на парашютные отсеки для пятой и четвертой секций. Спросите у Боба.

— А? Как ты, Боб?

— То же самое я уже говорил раньше. Нам мешали нагрузки-паразиты. В основном же конструкция хороша.

— Гм… Дайте мне какой-нибудь атлас. — Хорримэн, глядя на изображение Канзаса и Колорадо, сделал несколько предварительных вычислений. Потом, уставившись в пространство, он просидел несколько секунд неподвижно, как это делал Костер, когда размышлял насчет своей работы.

Наконец он сказал:

— Не пойдет.

— Почему?

— Деньги. Я сказал, чтобы вы не беспокоились о деньгах во всем, что касается корабля. Но на то, чтобы эвакуировать хотя бы на день все население этой территории, понадобится шесть-семь миллионов долларов. А кроме того, найдутся упрямцы, которые вообще не пожелают двигаться с места.

Ле-Круа с яростью добавил:

— А если эти ненормальные не захотят двигаться, пусть играют с судьбой.

— Я знаю, что ты должен чувствовать, Ле. Но этот проект слишком велик для того, чтобы его скрыть, и слишком велик для того, чтобы выполнить. Если мы не защитим всех упрямцев, суд не станет с нами церемониться. Я не могу подкупить всех судей штата. А некоторых из них вообще не купишь.

— Ты неплохо придумал, Ле, — утешил того Костер.

— Я думал, что моя идея могла бы явиться для всех нас выходом, — ответил пилот.

Хорримэн сказал:

— Ты начал было говорить о другом решении, Боб.

Костер казался смущенным.

— Вы же знаете, каким мы планировали сам корабль, — все для троих людей.

— Да, к чему ты клонишь?

— С тремя ничего не выйдет. Уменьшите корабль до минимума так, чтобы хватало места для одного человека. Это единственный путь. — Он достал еще один чертеж. — Видите? Один человек, и все необходимое меньше чем на неделю. Никаких воздушных замков — пилот остается в своем скафандре. Никаких подсобных помещений. Никакой чепухи. Лишь минимум того, что нужно на поддержание человеческой жизни в течение максимум двухсот часов. Это сработает.

— Это сработает, — повторил Ле-Круа, глядя на Костера.

Хорримэн смотрел на чертеж, ощущая в желудке странное сосущее чувство. Да, это сработает, никаких сомнений быть не может — и для тех целей, которые он ставит перед собой сейчас, неважно, полетят на Луну трое или один человек. Достаточно было просто полететь и вернуться: он был уверен, что один успешный полет необходим для того, чтобы наладить производство пассажирских кораблей. Братья Уайт начинали с меньшего.

— Если вопрос упирается в то, что я должен примириться с нынешним положением вещей, что ж, примирюсь.

У Костера был довольный вид.

— Прекрасно. Есть еще одна деталь. Вам известно, на каких условиях я согласился взяться за эту работу — я собирался лететь. А теперь Ле подписывает у меня под носом контракт и говорит, что пилот — он.

— Дело не в этом, — возразил Ле-Круа. — Ты не пилот, Боб. Ты убьешь себя и разрушишь всю затею лишь из-за своего бычьего упрямства.

— Я буду знать, как управлять кораблем, в конце концов, я же его конструктор. Послушайте, мистер Хорримэн, мне неприятно на вас давить — Ле говорит, что возбудит судебное дело, — но мой контракт предусматривает это условие. И я намерен добиться его выполнения.

— Не слушайте его, мистер Хорримэн. Пусть себе ходит по судам. Я поведу корабль и прилечу на нем назад. А он его разобьет.

— Или я лечу, или не строю корабль, — упрямо настаивал Костер.

Хорримэн знаком попросил обоих успокоиться.

— Полегче, полегче, вы, оба. Можете оба подавать на меня в суд, если это доставит вам удовольствие. Боб, не болтай чепухи: на этой стадии постройки я могу нанять инженеров, которые закончат твою работу. Ты сказал мне, что в корабле должен быть только один человек.

— Верно.

— Ты видишь его перед собой.

Оба они воззрились на него.

— Захлопните рты, — рявкнул Хорримэн. — Что здесь удивительного? Вы оба в курсе, что я намеревался это сделать. Не думаете ли вы, что я прошел через все эти неприятности только для того, чтобы дать возможность вам двоим лететь на Луну? Лететь намерен я. Чем я плох, как летчик? Здоровье у меня в порядке, зрение хорошее. Я все еще достаточно ловок для того, чтобы выучить то, что мне нужно выучить. Я не отступлюсь ни для кого, ни для кого, вы меня слышите?

Костер первым обрел дар речи.

— Босс, да вы сами не знаете, что говорите.

Два часа спустя они все еще спорили. Большую часть этого времени Хорримэн сидел мрачный и отказывался отвечать на их аргументы. Наконец он вышел из комнаты на несколько минут. Вернувшись, он сказал:

— Боб, сколько ты весишь?

— Я? Немногим более двухсот фунтов.

— А я, думаю, около двухсот двадцати. Ле, сколько ты весишь?

— Сто двадцать шесть.

— Боб, сконструируй корабль с расчетом чистого груза плюс сто двадцать шесть фунтов.

— Что? Минуточку, мистер Хорримэн…

— Заткнись! Если я не могу научиться вождению космического корабля за шесть недель, то и ты не сможешь.

— Но у меня есть математические знания, и…

— Заткнись, я сказал! Ле потратил на изучение своей профессии столько времени, сколько ты на изучение своей. Он может за шесть недель стать инженером? Так что же тебе дает уверенность в том, что ты сможешь за это время изучить его работу? Я не собираюсь позволить тебе разбить мой корабль в угоду твоему воспаленному эгоизму. Во всяком случае, ты сам дал ключ к решению проблемы. Основной ограничительный фактор — вес пассажира, не так ли? Все-все должно быть пропорционально этой массе. Правильно?

— Да, но…

— Правильно или нет?

— Но… да, правильно. Я просто хотел…

— Человек меньшей массы может прожить на меньшем количестве воды, ему требуется меньше воздуха, он занимает меньше места. Ле подходит. — Хорримэн подошел к нему и положил руку на плечо Костера. — Не принимай это так близко к сердцу, сынок. Тебе отнюдь не хуже, чем мне. Этот полет должен быть удачным, а это значит, что нам с тобой придется отказаться от чести быть первыми на Луне. Но вот что я тебе обещаю: мы отправимся во второе путешествие, и Ле будет нашим личным шофером. Этот полет будет первым и приведет нас к множеству пассажирских полетов. Послушай, Боб, если ты возьмешь верный курс, то сможешь быть большим человеком в этой игре. Как бы ты посмотрел на должность главного инженера первой лунной колонии?

Костеру удалось выдавить улыбку:

— Неплохая перспектива.

— Тебе понравится. Жизнь на Луне станет технической проблемой: мы с тобой об этом еще поговорим. Хотел бы ты увидеть свои теории, претворенные в жизнь? Строить первый город? Строить большую обсерваторию, которую мы планировали? Знать, что ты — человек, который это сделал?

Костеру явно понравилась такая перспектива.

— Хорошо у вас получается. А что будете делать вы?

— Я? Может быть, буду первым мэром Луна-Сити. — Эта мысль была для него новостью, и он попробовал ее на вкус. — Достопочтенный Дилоуз Дэвид Хорримэн, мэр Луна-Сити. Мне нравится! Знаете, я никогда не занимал таких постов: я занимался лишь собственностью. — Он огляделся. — Итак, все улажено?

— Думаю, что так, — медленно проговорил Костер. Внезапно он протянул руку Ле-Круа. — Ты полетишь на ней, Ле, а я ее построю.

Ле-Круа схватил его руку.

— Решено. А вы с боссом возьмитесь за обсуждение следующей работы, ракеты, достаточно большой для всех нас.

— Верно!

Хорримэн накрыл своей ладонью их сомкнутые руки.

— Вот такой разговор мне нравится. Будем идти вместе и вместе обоснуем Луна-Сити.

— Думаю, что нам лучше назвать его «Хорримэн», — серьезно сказал Ле-Круа.

— Ерунда. Я думал о нем, как о Луна-Сити еще тогда, когда был ребенком, и он будет Луна-Сити. Может быть, разобьем в центре города Хорримэн-сквер.

— Я так и отмечу на планах, — согласился Костер.

Хорримэн сразу же уехал. Несмотря на то что решение было принято, он чувствовал себя совершенно разбитым и не хотел, чтобы его коллеги это видели. Это была пиррова победа: он спас изобретение, но чувствовал себя, как животное, откусившее собственную ногу, чтобы спастись из капкана.

Глава 8

Стронг один сидел в общем кабинете компаньонов, когда позвонил Диксон.

— Джордж, я ищу Д.Д. Он здесь?

— Нет. Он в Вашингтоне… Нужно кое-что уладить. Вероятно, скоро вернется.

— Гм… мы с Энтенца хотим его видеть. Мы приедем.

Они действительно приехали очень быстро. Энтенца был чем-то явно взволнован. Диксон выглядел таким же бесстрастным, как обычно. Поздоровавшись, Диксон помолчал немного, потом сказал:

— Джек, тебе нужно провести какое-то дело, не так ли?

Энтенца вскочил, потом вытащил из кармана чек.

— О, да! Джордж, в конце концов, я не стремлюсь к пропорциональному распределению. Вот обязательство о выплате суммы, которая вместе с выплаченной мной ранее составляет полную долю.

Стронг взял чек.

— Я знаю, что Дилоуз будет рад. — Он убрал его в ящик.

— А вы не собираетесь дать расписку? — резко спросил Диксон.

— Если Джеку нужна расписка, пожалуйста. — Стронг, без дальнейших комментариев, написал расписку.

Энтенца принял ее. Они немного подождали. Потом Диксон спросил:

— Джордж, ты глубоко влез в это дело, не так ли?

— Возможно.

— Хотите укрепить свои позиции?

— Каким образом?

— Честно говоря, я надеюсь и себя защитить. Хотите продать мне половину процентов своей доли?

Стронг задумался. Он был по-настоящему обеспокоен. Присутствие контролера Диксона вынуждало их держаться в финансовых рамках наличности, и только. Стронг знал, как близко они подошли к критическому рубежу в своих затратах.

— Почему вы этого хотите?

— О, не для того, чтобы вмешиваться в операции Дилоуза. Он — наш человек: мы его поддерживаем. Но я буду чувствовать себя в большей безопасности, если стану иметь право требовать половину, в том случае, если он попытается принудить нас к чему-то, за что мы не сможем заплатить. Вы Дилоуза знаете, он неисправимый оптимист. Нужно же как-то тормозить его желания.

Стронг опять задумался. Самую большую боль ему причиняло то, что он был согласен со всем, что сказал Диксон: он стоял в стороне и наблюдал за тем, как Дилоуз потрошит два состояния, сколачиваемые годами. Д.Д., казалось, все было нипочем. Лишь этим утром он отказался даже взглянуть на отчеты об автоматическом домашнем выключателе «Хорримэн, Стронг и К°» и просто передал его Стронгу.

Диксон подался вперед.

— Назовите цифру, Джордж. Я буду великодушным.

Стронг расправил ссутулившиеся плечи.

— Я продам…

— Хорошо!

— Если Дилоуз одобрит мои намерения. Только в этом случае.

Диксон что-то забормотал. Энтенца засопел. Разговор мог зайти достаточно далеко, если бы не вошел Хорримэн.

Никто не заговорил насчет предложения, сделанного Стронгу.

Стронг принялся расспрашивать насчет поездки. Хорримэн щелкнул пальцами.

— Все в ажуре! Но цены в Вашингтоне вздуваются с каждым днем. — Он повернулся к остальным. Как дела? У сборщика есть какие-то особые цели? Закрытое заседание?

Диксон повернулся к Энтенца.

— Скажите ему, Джек.

Энтенца посмотрел прямо в лицо Хорримэну.

— Что вы имеете в виду, передавая все права на телевидение?

Хорримэн поднял бровь.

— Почему бы нет?

— Потому что вы обещали их мне, вот почему. Таково было соглашение. У меня есть документ.

— Посмотрите лучше на это с другой стороны, Джек. И не сходите с ума. У вас есть эксплуатационные права на радио, телевидение и другие увеселительные учреждения и особые фильмы, которые возникнут в связи с первым полетом на Луну. Они по-прежнему остаются у вас, включая право на передачу с борта корабля. — Хорримэн решил, что сейчас неподходящее время для упоминания о том, что в связи с последними преобразованиями проведение этих передач сделалось невозможным: «Пионер» не сможет взять никакого электронного оборудования, необходимого для такого рода передач. — Я продал лишь право на установку телевизионной станции на Луне, и притом много позже. Между прочим, это право не является даже особым, хотя Илем Хаггерти и думает, что является. Если вы хотите купить такое и для себя, мы можем пойти вам навстречу.

— Купить! Но ведь вы…

— Подождите! А можете получить их просто так, если сумеете убедить Диксона и Джорджа в том, что вы имеете на них право. Еще что-нибудь?

Диксон пошел напрямик.

— Как наши дела сейчас, Дилоуз?

— Джентльмены, можете поверить мне на слово, что «Пионер» отправится по расписанию — в следующую среду. А теперь, если вы меня извините, я отправляюсь в Петерсон Филд.

После того как он уехал, трое его компаньонов некоторое время сидели в молчании, причем Энтенца что-то бормотал себе под нос. Диксон о чем-то размышлял, а Стронг просто ждал. Наконец, Диксон сказал:

— Так как насчет этой доли, Джордж?

— При Дилоузе вы об этом не заговорили.

— Понятно. — Диксон осторожно стряхнул пепел с сигареты. — Он странный человек, не правда ли?

Стронг огляделся.

— Да.

— Как давно вы его знаете?

— Подождите, он начал работать на меня в…

— Он работал на вас?

— Несколько месяцев. Потом мы основали компанию. — Стронг вернулся мыслями к прошлому. — Думаю, даже тогда у него был комплекс власти.

— Нет, — возразил Диксон. — Нет. Я не стал бы называть эту черту комплексом власти. У него комплекс мессии.

Энтенца поднял на них взгляд.

— Он хитрющий сукин сын, вот кто он такой.

Стронг бросил на него холодный взгляд.

— Я бы предпочел, чтобы вы так о нем не говорили. Я просто настаиваю на этом.

— Прекратите, Джек, — произнес Диксон. — Может быть, вы вынуждаете Джорджа нажать на вас. Одна из странностей Хорримэна, — продолжал Диксон, — состоит в том, что он как бы внушает почти феодальную преданность. Возьмите, к примеру, себя. Я знаю, что вас обчистили, Джордж, и все же вы не позволяете мне спасти вас. Это выше логики, здесь уже нечто личностное.

Стронг кивнул.

— Он странный человек. Иногда я думаю, что он последний из баронов Робберов.

Диксон покачал головой.

— Не последний. Последний открыл Западную Америку. Он первый из новых баронов Робберов, и нам с вами не дано увидеть их конец. Вы когда-нибудь читали Карлейля?

Стронг снова кивнул.

— Я понимаю, что вы имеете в виду — теорию «героя», но я с нею не согласен.

— И все же в ней что-то есть, — ответил Диксон. — По правде говоря, я не думаю, чтобы Дилоуз знал, что творит. Он основывает новый империализм. И будет заплачена куча денег, прежде чем это станет ясным. — Он встал. — Может быть, нам следовало бы подождать. Может быть, нам следовало бы его удержать, если бы мы смогли. Что ж, что сделано, то сделано. Мы все на карусели, и остановить ее не в нашей власти. Надеюсь, вам понравится катание. Идемте, Джек.

Глава 9

Колорадские прерии погружались в сумерки. Солнце скрылось за горным пиком, и широкое белое лицо Луны, полное и круглое, поднималось на востоке. В центре Петерсон Филд, устремившись к небу, стоял «Пионер». Колючая проволока, образующая окружность в тысячу акров, сдерживала толпу. Внутри кольца безостановочно циркулировала охрана. В толпе тоже сновали охранники. В пределах кольца, недалеко от ограды, размещались телевизионные камеры и оборудование. Кабели и микрофоны, управляемые с расстояния, расположились с разных сторон корабля.

Хорримэн ждал в кабинете у Костера: сам Костер был на поле. Диксона и Энтенца отвели в собственную комнату. Ле-Круа, все еще находящийся под действием снотворного, лежал в спальне Костера.

У дверей кто-то завозился. Хорримэн осторожно приоткрыл ее.

— Если опять репортер, скажи ему «нет». Пусть обращается к мистеру Монтгомери. Капитан Ле-Круа интервью не дает.

— Дилоуз! Позвольте мне войти.

— А, это ты, Джордж. Входи, нас просто затравили.

Стронг вошел и вручил Хорримэну большой тяжелый пакет.

— Они здесь.

— Что значит «они»?

— Марки и компостеры для филателистического синдиката. Ты о них забыл. А это полмиллиона долларов, Дилоуз, — пожаловался он. — Если бы я не заметил их в твоем платяном шкафу, мы попали бы в хороший переплет.

Хорримэн всмотрелся в его лицо:

— Джордж, ну что ты за молодчина!

— Мне самому положить его в корабль? — с беспокойством спросил Стронг.

— А? Нет, нет. Ими займется Ле. — Он посмотрел на часы. — Пора его будить. — Он взял пакет и добавил: — Не ходи к нему сейчас. Попрощаешься с ним на поле.

Хорримэн подошел к следующей двери, вошел в комнату, захлопнул дверь за собой, подождал, пока сестра сделает спящему пилоту стимулирующий укол, и попросил ее уйти. Когда он повернулся к Ле, тот сидел и протирал глаза.

— Как себя чувствуешь, Ле?

— Прекрасно. Итак, свершилось.

— Да. Мы все болеем за тебя, мальчик. Послушай, тебе лучше встать и показаться им на пару минут. Все готово, но мне еще нужно тебе кое-что сказать.

— Да?

— Видишь этот пакет? — Хорримэн торопливо объяснил, что в нем и зачем.

У Ле-Круа был обескураженный вид.

— Но я не могу его взять, Дилоуз. Все рассчитано до последней унции.

— Кто говорит, что ты должен его взять? Конечно, ты не можешь, он, должно быть, весит фунтов шестьдесят — семьдесят. Я как раз и планировал его забыть. Итак, мы сделаем вот что: на время я просто спрячу его здесь… — Хорримэн убрал пакет в глубину платяного шкафа. — Когда приземлишься, я буду ждать тебя с ним. Потом мы сделаем небольшой фокус, и ты достанешь пакет из ракеты.

Ле-Круа покачал головой.

— Дилоуз, вы меня удивляете. Но спорить с вами я не в состоянии.

— Рад, что так, в противном случае, я пошел бы под суд за презрение полмиллиона долларов. Мы уже потратили деньги. Так или иначе, какая разница, — добавил он. — Об этом не будет знать никто, кроме нас двоих, и коллекционеры вернут свои затраты сторицей. — Он смотрел на молодого человека с беспокойством, ожидая одобрения.

— О'кей, — ответил Ле-Круа. — Почему я должен беспокоиться о полмиллионе… в такой вечер? Пойдемте!

— Еще одно, — сказал Хорримэн и вытащил маленький матерчатый мешочек. — Это ты возьмешь с собой. Его вес очень мал. Я за этим присмотрел. Теперь о том, что ты с ним будешь делать. — Он подробно, в деталях объяснил все, что нужно делать.

У Ле-Круа был озадаченный вид.

— Я правильно все расслышал? Я должен дать возможность его найти… а потом рассказать правду о случившемся?

— Правильно.

— О'кей. — Ле-Круа сунул мешочек в карман комбинезона. — Пойдемте на поле. Осталась двадцать одна минута до отлета.

Стронг присоединился к Хорримэну, находящемуся в контрольном пункте, после того как Ле-Круа поднялся на борт корабля.

— Они там? — с беспокойством спросил он. — Ле-Круа ничего с собой не нес.

— Ну конечно, — уверил его Хорримэн. — Я послал их раньше. Занимай лучше свое место. Уже был дан сигнал приготовиться.

Диксон, Энтенца, губернатор Колорадо, вице президент Соединенных Штатов и дюжина людей из VІР уже прильнули к перископам, рядами стоящим на балконе над контрольным помещением. Стронг и Хорримэн поднялись по лесенке и заняли два оставшихся стула.

Хорримэн весь вспотел. Он поймал себя на том, что дрожит мелкой дрожью. В перископ ему был виден корабль: снизу доносился голос Костера, отрывисто и нервно бросающего слова команды. Один из репортеров-комментаторов вел репортаж происходящего. Сам Хорримэн был — по крайней мере, так он считал — чем-то вроде адмирала в происходящих событиях, но теперь он не мог делать ничего другого, как ждать, наблюдать и пытаться молиться.

Вторая сигнальная ракета взвилась в воздух, озарив небо красными и зелеными сполохами. Пять минут.

Медленно тянулись секунды. Когда осталось две минуты, Хорримэн обнаружил, что он больше не может смотреть в крошечный глазок: ему необходимо было быть наверху, самому принять участие в происходящем. Он опустился вниз и поспешил к выходу. Костер оглянулся и посмотрел на него удивленно. Но он не пытался остановить Хорримэна: что бы ни случилось, Костер не мог оставить свой пост. Хорримэн оттолкнул охранника и выбрался наружу.

К востоку от него на фоне неба застыл корабль. Его стройное пирамидальное тело казалось черным в ярком свете Луны. Он ждал.

И продолжал ждать.

Что же случилось? Когда он вышел на поверхность, оставалось меньше двух минут, он был в этом уверен. И все же корабль продолжал стоять, темный, молчаливый, неподвижный. Если не считать отдаленного звука сирен, предупреждающих зрителей, толпящихся вдалеке, за оградой, все кругом было тихо. Хорримэну показалось, что сердце комом застыло в груди, воздух застрял в пересохшем горле. Что-то не удалось. Провал.

Из-за помещения контрольной службы вырвался столб света: пламя вспыхнуло у основания корабля.

Оно все ширилось и ширилось и казалось совершенно белым. Медленно и как бы нехотя «Пионер» оторвался от земли, помедлил мгновение, балансируя на гребне пламени, и вдруг ринулся в небо с такой скоростью, что почти мгновенно оказался в зените. Он взлетел так быстро, будто подпрыгнул лишь для того, чтобы снова упасть вниз. Хорримэну показалось, что он сейчас рухнет прямо на голову. Инстинктивным жестом он закрыл лицо руками.

Его слуха достиг звук. Даже не звук — дикий рев, шум на всех частотах. Громче, громче, еще громче. Это был какой-то суперзвук, настолько перенасыщенный энергией, что у Хорримэна стеснило грудь. Он слышал его всем своим телом — зубами, костями, а не только ушами. Опустившись на колени, он вжался в них лицом.

Вслед за звуком на него налетела волна воздуха, настоящий ураган. Она впилась в его одежду, не давая дышать. Он бросился было назад, пытаясь вернуться в бетонное укрытие, но его сбило с ног.

С трудом поднявшись, кашляя и задыхаясь, он вспомнил, что нужно посмотреть на небо. Прямо над головой мерцала звезда. Потом она исчезла.

Хорримэн вошел в контрольное помещение.

В комнате было шумно. У Хорримэна все еще звенело в ушах, но он расслышал несущиеся из приемника слова:

— Первая направляющая — контрольному пункту. Пятая ступень отпала вовремя. Корабль и пятая ступень видны по отдельности.

…И голос Костера, высокий и сердитый:

— Первая направляющая: ведите пятую! Вы за ней следите?

В глубине помещения комментатор все еще вел передачу:

— Великий день, люди, великий день! Могущественный «Пионер», взлетевший, как ангел господень, с огненным мечом в руке, совершает сейчас славный путь к нашей сестре-планете. Большая часть из вас наблюдала его взлет на экранах телевизоров: хотелось бы мне, чтобы вы видели его так, как видел я — стрелой взметнувшимся в вечернее небо с ценным грузом…

— Заткните эту проклятую штуковину! — приказал Костер. Потом обратился к зрителям на балконе: — А вы успокойтесь! Тихо!

Вице-президент Соединенных Штатов оглянулся и закрыл рот. При этом он не забыл улыбнуться. Остальные члены VІР замолчали, потом снова потихоньку зашептались. Тишину нарушил девичий голос:

— Первая направляющая — контрольному. Пятая ступень прослеживается высоко, плюс два.

В углу послышался шорох. Осветилось большое плексигласовое панно.

Оно представляло собой карту Колорадо и Канзаса с координатами, красными точками горели большие и малые города. Неэвакуированные фермы мигали красными огоньками.

Человек за пультом тронул кнопки: осветилось местонахождение пятой ступени. Перед картой-экраном спокойно сидел молодой человек. В руке он держал выключатель в форме груши. Его палец застыл на кнопке. Это был бомбардир военно-воздушных сил. Когда он нажмет кнопку, контролируемая по радио пятая ступень должна была привести в действие парашютное устройство, с тем чтобы ступень опустилась на землю. Он работал, руководствуясь отчетами радаров, без помощи каких-нибудь компьютерных авиаприцелов. Он работал, почти следуя инстинкту или скорее следуя подсознательному пониманию своего ремесла, быстро осмысливая и решая, где приземлится многотонная масса пятой ступени, если он нажмет на кнопку именно в данный момент. Он казался совершенно бесстрашным.

— Первая направляющая — контрольному пункту! — снова зазвучал мужской голос. — Четвертая ступень освободилась по расписанию.

И, почти немедленно, зазвучал другой мужской голос, более низкий:

— Вторая направляющая ведет четвертую ступень: высота — девятьсот пятьдесят одна миля, вектор вычислен.

На Хорримэна никто не обратил внимания.

Под пластиковым колпаком все росла и росла траектория падения пятой ступени. Она бежала рядом с намеченной, но не накладывалась на нее. Возле каждого огонька — населенного пункта — стояла цифра, указывающая на высоту нахождения ступени над данным населенным пунктом.

Спокойный человек, наблюдавший за экраном, внезапно нажал на кнопку. Потом он встал, потянулся и сказал:

— Есть у кого-нибудь сигареты?

— Вторая направляющая! — было ему ответом. — Четвертая ступень… первое вычисление… сорок миль к западу от Чарльстона, Южная Каролина.

— Повторите! — закричал Костер.

Динамик без передышки выпалил:

— Поправка, поправка… сорок миль к востоку, повторяю, к востоку.

Костер вздохнул. Вздох его тут же был прерван новым сообщением:

— Первая направляющая — контрольному пункту… третья ступень освободилась минус пять секунд.

Из приемника на контрольном столе Костера послышался голос:

— Мистер Костер, мистер Костер, с вами хочет говорить Паломарская обсерватория.

— Скажите, чтобы отправлялись… нет, скажите, чтобы подождали.

Немедленно вмешался другой голос:

— Первая направляющая, малая гряда Фокс — первая направляющая… пятая ступень собирается упасть возле Додж-Сити, в Канзасе.

— Как «возле»?

Ответа не последовало. Потом голос из Первой направляющей сказал:

— Приблизительно в пятнадцати милях к северо-западу от Додж-Сити.

— Потери?

Пятая ступень упала раньше, чем первая направляющая успела ответить.

— Вторая ступень освободилась, вторая ступень освободилась… теперь корабль свободен!

— Мистер Костер, пожалуйста, мистер Костер…

И совершенно новый голос:

— Вторая направляющая — контрольному пункту… мы ведем корабль. Слушайте наши отчеты, слушайте наши отчеты…

— Первая направляющая — контрольному пункту. Четвертая ступень упала в Атлантический океан в пяти милях к северо-востоку от Чарльстона. Повторяю…

Костер раздраженно оглянулся.

— Неужели в этом болоте нет питьевой воды?

— Мистер Костер, пожалуйста… Паломар говорит, что им просто необходимо с вами поговорить.

Хорримэн пробрался к двери и вышел. Внезапно он почувствовал себя крайне усталым, измотанным и опустошенным.

Поле выглядело так странно без корабля. Он наблюдал за тем, как он рос, и внезапно все кончилось. Луна, по-прежнему полная, казалась забытой, а космические путешествия оставались такой же отдаленной мечтой, какой были в детстве.

В том месте, где стоял корабль, копошились несколько крошечных фигур охотников за сувенирами. Кто-то вынырнул из мрака.

— Мистер Хорримэн?

— А?

— Хопкинс из А.П. Как насчет заявления?

— А? Нет никаких заявлений. Я не в себе.

— Ну, хотя бы словечко. Как чувствует себя человек, стоящий за спиной первого успешного полета на Луну — если он окажется успешным.

— Он будет успешным. — Хорримэн подумал мгновение, потом устало расправил плечи и сказал: — Скажите им, что это — начало величайшей эры человечества. Скажите им, что каждый из них получит шанс пойти по стопам капитана Ле-Круа, отправиться на поиски новых планет, построить свой дом на новой земле. Скажите им, что это означает новые границы, возможность для процветания. Скажите им… — Он осекся. — На сегодня — все. Я выдохся, сынок. Оставь меня одного, идет?

Тут появился Костер в сопровождении членов ѴІР. Хорримэн подошел к Костеру.

— Все в порядке?

— Конечно. Почему бы и нет? Третья ступень опустилась в намеченных границах… дело в шляпе. — Костер добавил: — Пятая ступень при приземлении убила корову.

— Забудь об этом… у нас будет бифштекс на завтрак.

Хорримэн вступил в разговор с губернатором и вице-президентом, а затем проводил их к самолету. Диксон и Энтенца отбыли вместе, и отлет их сопровождался меньшими формальностями. Наконец Костер и Хорримэн остались одни, не считая помощников и охраны, защищавшей их от толпы.

— Куда направишься, Боб?

— В Бродмур. Завалюсь спать на неделю. А вы?

— Если не возражаешь, вздремну в твоей квартире.

— Располагайтесь. Снотворное в ванной.

— Оно мне не нужно.

Они выпили вместе на квартире у Костера, немного поболтали, потом Костер приказал подать ему вертолет и направился в отель. Хорримэн лег, снова встал, прочитал дневной выпуск денверской «Пост» с фотографиями «Пионера», наконец сдался и принял две таблетки снотворного из фонда Костера.

Глава 10

Кто-то тряс его за плечо.

— Мистер Хорримэн! Проснитесь, мистер Костер на экране.

— А? Что? Ах, да. — Он встал и, шатаясь, подошел к телефону.

У Костера был взволнованный вид.

— Эй, босс, он это сделал! Только что звонил Паломар. Они видели его след, а теперь поймали сам корабль. Он…

— Минутку, Боб. Потише. Он еще не может там быть. Он же только вчера улетел.

У Костера был обескураженный вид.

— Что случилось, мистер Хорримэн? Вы здоровы? Он улетел в среду…

Хорримэн попытался сориентироваться. Нет, взлет состоялся не накануне ночью… он смутно помнил поездку в горы, день, проведенный на солнце, какую-то вечеринку, на которой он слишком много выпил. Какой сегодня день? Он этого не знал. Если Лe-Kpya опустился на Луне, то… не важно.

— Все в порядке, Боб. Просто я до конца не проснулся. Наверное, я еще раз увидел взлет во сне. А теперь расскажи мне новости, и помедленнее.

Костер начал снова:

— Ле-Круа опустился к западу от кратера Архимеда. Из Паломара можно увидеть его корабль. Говорят, получился настоящий фокус — место посадки угольно-черное. Должно быть, Ле отметил не меньше двух акров. Говорят, сияет, как школьная доска.

— Может быть, нам лучше спуститься и просмотреть. Нет, позже, — решил он. — Мы будем заняты.

— Не понимаю, что мы еще можем сделать, мистер Хорримэн. Двенадцать лучших компьютеров и так уже рассчитывают для вас все возможные пути.

Хорримэн принялся было говорить человеку, что нужно подключить к ним еще двенадцать, но вместо этого выключил экран.

Он все еще был в Петерсон Филд, а один из лучших стратостатов «Спейс-вейз» ожидал его на улице, чтобы доставить в ту точку земного шара, где приземлится Ле-Круа. Ле-Круа находился в верхних слоях атмосферы вот уже более двадцати четырех часов. Пилот медленно и осторожно убирал конечное ускорение, при этом невероятное количество кинетической энергии превращалось в ударную взрывную волну и волны жара.

…Его вели радарами вокруг Земли, снова и снова… и все же невозможно было узнать, какую именно посадочную площадку выберет пилот. Хорримэн слушал отчеты поступающих радаров, ругал себя за то, что они сэкономили вес ракеты за счет радиооборудования.

Цифры на экране побежали быстрее.

Ворвался чей-то голос:

— Он собирается сесть!

— Готовьте поле! — закричал Хорримэн. Затаив дыхание, он ждал.

Прошло несколько беспокойных бесконечных секунд, прежде чем послышался другой голос:

— Космический корабль приземляется. Он сядет в старом Мехико, несколько западнее Чихуахуа.

Хорримэн бросился к двери.

Летчик Хорримэна вел самолет, руководствуясь сообщениями по радио. Он заметил пятнышко «Пионера» на пустынных песках и умело посадил свою машину совсем рядом с космическим кораблем. Хорримэн открыл дверцу раньше, чем машина успела окончательно остановиться.

Ле-Круа сидел на земле, прислонившись спиной к боку корабля и наслаждался тенью, отбрасываемой его короткими треугольными крыльями. Перед ним, глядя на него с открытым ртом, стоял крестьянин-пастух. Хорримэн бросился к космонавту.

Ле-Круа встал, отбросил окурок сигареты и сказал:

— Привет, босс!

— Ле! — Хорримэн обнял пилота. — Рад тебя видеть, мальчик!

— Приятно видеть и вас. Педро не говорит на моем языке. — Ле-Круа огляделся, поблизости никого не было, лишь летчик, стоящий у машины Хорримэна. — Где вся банда? Где Боб?

— Я не стал ждать. Они наверняка будут здесь через несколько минут, а, да вот они уже!

Над песком крутился другой самолет. Хорримэн повернулся к летчику.

— Билл, иди к ним навстречу.

— А? Да они и так прибегут.

— Делай, как я сказал.

— Вы главный. — Пилот зашагал по песку, даже спиной выражая неодобрение.

У Ле-Круа был озадаченный вид.

— Быстро, Ле… помоги мне с этим.

«Этим» было пять тысяч заклеенных конвертов, которые должны были побывать на Луне. Они перенесли их с машины Хорримэна на борт космического корабля и сложили в пустой ящик из-под еды. Самолет Хорримэна скрывал их действия от прибывших.

— Ох… — сказал Хорримэн. — Мы были близко от потери полумиллиона долларов. Они нам нужны, Ле.

— Конечно, но послушайте, мистер Хорримэн, брил…

— Ш-ш-ш! Они уже близко. Как насчет другого дела? Готов действовать?

— Да. Но я пытаюсь вам рассказать…

— Тихо!

Прибывшие не были их коллегами: это оказался целый рой репортеров, кинооператоров, интервьюеров, комментаторов и техников.

Хорримэн отмахнулся от них.

— Давайте сами, ребята, снимайте, лазайте по кораблю. Чувствуйте себя как дома. Смотрите все, что хотите. Только не тормошите капитана Ле-Круа. Он устал.

Приземлился еще один самолет. На сей раз прибыли Костер, Диксон и Стронг. Энтенца прилетел на собственном самолете и привез с собой группу операторов и комментаторов телевидения. Приземлился большой транспортный самолет с отрядом одетых в хаки солдат-мексиканцев. Откуда-то, очевидно из песков, возникла дюжина местных крестьян. Хорримэн отошел от репортеров и быстро переговорил с капитаном отряда, и кольцо солдат окружило «Пионер», с тем чтобы его не разнесли на куски.

— Оставьте все, как было! — послышался из «Пионера» голос Ле-Круа. Хорримэн ожидал, прислушиваясь. — Не твое дело! — возвысил голос пилот. — Положи на место!

Хорримэн проложил себе путь ко входу в корабль.

— В чем дело, Ле?

В тесном помещении рубки, едва вмещавшим большую телекамеру, стояли трое: Ле-Круа и два репортера. У всех троих был сердитый вид.

— В чем дело, Ле? — повторил Хорримэн.

Ле-Круа держал маленький матерчатый мешочек, явно пустой. На приборной доске между ним и репортерами были разбросаны небольшие, тускло светящиеся камешки. Один из репортеров держал такой камешек и внимательно его разглядывал.

— Эти парни суют свои носы в то, что их не касается, — сердито сказал Ле-Круа.

Репортер посмотрел на камень и сказал:

— Вы же разрешили нам смотреть то, что нас интересует, не так ли, мистер Хорримэн?

— Да.

— Этот ваш пилот, — он указал пальцами на Ле-Круа, — явно не ожидал, что мы найдем вот это. Они были спрятаны в ручке его кресла.

— Что это?

— Бриллианты.

— Почему вы так решили?

— Это бриллианты.

Хорримэн остановился и снял целлофан с сигары. Потом он сказал:

— Бриллианты были там, где вы их нашли, потому что я их туда положил.

За спиной Хорримэна вспыхнул свет, голос сказал:

— Держи камешек повыше, Джеф.

Репортер, которого, по-видимому, звали Джефом, проговорил:

— Такой поступок кажется очень странным, мистер Хорримэн.

— Меня интересовало действие внешней космической радиации на необработанные алмазы. По моему приказу капитан Ле-Круа поместил мешочек с алмазами на корабль.

Джеф задумчиво присвистнул.

— Знаете, мистер Хорримэн, если бы вы не дали этого объяснения, то я бы подумал, что Ле-Круа нашел камешки на Луне и попытался утаить их от вас.

— Попробуйте напечатать это, и вас притянут за клевету. Я полностью доверяю капитану Ле-Круа. А теперь отдайте мне алмазы.

Брови Джефа поползли вверх.

— Однако вы доверяете ему не настолько, чтобы позволить ему оставить камешки у себя.

— Дайте мне камни и уходите.

Хорримэн освободил Ле-Круа из рук репортеров так быстро, как это было возможно, и привел его на борт своего самолета.

— Пока все, — сказал он газетчикам и киношникам. — Увидимся в Петерсон Филд.

Когда машина взвилась в воздух, он обернулся к Ле-Круа.

— Ты проделал отличную работу, Ле.

— Тот репортер, которого зовут Джефом, должно быть, в шоке.

— А? Ах, это… Нет, я имел в виду полет. Тебе удалось. Ты — главный человек на этой планете…

Ле-Круа перебил его.

— Боб построил хороший корабль. Так что труд был невелик. Теперь насчет этих бриллиантов…

— Забудь о бриллиантах. Ты свою роль сыграл. Мы подложили эти камешки в корабль, теперь мы всем сообщили об этом так правдиво, как только можно. И не наша вина, если нам не поверят.

— Но, мистер Хорримэн…

— Что?

Ле-Круа расстегнул карман комбинезона, достал грязный платок с завязанными на манер торбы углами. Он развязал платок и высыпал на ладонь Хорримэна алмазы — прекрасные, крупные алмазы. Их было гораздо больше, чем Хорримэн велел спрятать на корабле.

Да будет свет [ пер.с англ. С.Барсова]

Арчибальд Дуглас, доктор математических наук, доктор естественных наук, бакалавр философии раздраженно перечитал телеграмму:

«ПРИЕДУ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ТЧК ВСТРЕЧА ПОВОДУ ХОЛОДНОГО СВЕТА ВАШЕЙ ЛАБОРАТОРИИ Др. М. Л. МАРТИН».

Он, видите ли, приедет, он, видите ли, намерен. Что он думает, это лаборатория или отель? Или думает, что ему делать нечего, кроме того, чтобы встречаться с каждым, у кого хватит денег на телеграмму? Или что доктор Дуглас устремится в аэропорт встречать его? Очень хорошо, пусть приезжает. Дуглас не собирается встречаться с ним.

Однако природное любопытство заставило его взять с полки том «КТО ЕСТЬ КТО. НАУКА» и найти статью о докторе Мартине. Вот что там было: Мартин М. Л., биохимик и эколог, профессор философии и так далее. Званий хватило бы на несколько докторов. Гммм… директор Гуггенхеймского института защиты фауны Ориноко, автор труда «Случаи симбиоза у долгоносиков» и других книг… и далее три дюйма петита… Старикашка имел определенный вес в науке, и притом немалый.

Немного погодя, доктор Дуглас прихорашивался перед зеркалом в ванной комнате. Он снял грязную рабочую спецовку, достал из нагрудного кармана расческу и заботливо расчесал блестящую черную шевелюру. Затем надел пиджак, сшитый у хорошего портного и модную шляпу, потрогал бледный шрам, пересекавший загорелую щеку. «Недурственно, — подумал он, — если не считать шрама». Если не считать еще и сломанного носа, то он и в самом деле выглядел о'кей.

В ресторане, где он обычно обедал, народу было немного — спектакли в театрах еще не кончились. Дуглас любил этот ресторанчик за хорошую кухню и приличный оркестр. Приканчивая десерт, он заметил молодую женщину, которая прошла мимо его столика и села за соседний. Он обшарил ее с ног до головы взглядом знатока. Прелестна! Фигура как у звезды стриптиза, копна золотистых волос, приятное лицо и огромные ласковые голубые глаза. Выглядит неприступно, но попытаться стоит.

Он решил пригласить ее выпить. Если все пойдет хорошо, доктор Мартин может катиться ко всем чертям. Он написал несколько слов на обороте меню и подозвал официанта:

— Кто она, Лео? Девушка по вызову?

Нет, месье, я раньше ее не видел.

Дуглас расслабился и стал ждать результата. Он знал, что выглядит привлекательно, и был заранее уверен в ответе. Девушка прочитала его записку и посмотрела на него с легкой улыбкой. Он улыбнулся в ответ, сопровождая улыбку вопрошающим взглядом. Она взяла у официанта карандаш и написала что-то на том же меню. Лео тут же принес ответ Дугласу.

«Простите, — прочел он, — но я сегодня занята. Спасибо за приглашение».

Дуглас расплатился по счету и вернулся в лабораторию.

Лаборатория располагалась на верхнем этаже фабрики, которой владел его отец. Он оставил наружную дверь открытой и опустил лифт, чтобы доктор Мартин поднялся к нему без затруднений, потом занялся поисками источника раздражающего шума в лабораторной центрифуге. Ровно в десять он услышал, что лифт поднимается, и поспешил навстречу посетителю.

Перед ним стояла та самая загорелая девушка, которую он пытался подцепить в ресторане.

— Какого черта вам здесь нужно? — взорвался он. — Вы что, решили меня преследовать?

— У меня встреча с доктором Дугласом, — холодно сказала она. — Пожалуйста, скажите ему, что я уже здесь.

— Черта с два. Что вы затеяли?

Она хорошо владела собой, но было видно, чего это ей стоит.

— Я полагаю, что доктору Дугласу лучше судить об этом. Сначала передайте ему, что я здесь.

— Он перед вами. Я — доктор Дуглас.

— Вы?! Не может быть. Вы больше походите на… на гангстера.

— И тем не менее, это я. А теперь шутки в сторону, сестричка, и расскажи мне, что это за рэкет. Как тебя зовут?

— Я — доктор М. Л. Мартин.

Дуглас остолбенел, но быстро справился с собой и решил продолжать игру.

— Кроме шуток? И ты не обманываешь меня, деревенщину? Заходите, док, окажите честь.

Она вошла следом за ним настороженная и готовая к любым неожиданностям, села на стул и снова обратилась к нему:

— Вы в самом деле доктор Дуглас?

— Во плоти, и могу это доказать. А как насчет вас? Я продолжаю подозревать, что вы пришли шантажировать меня.

— Вам что, показать документы?

— Вы могли убить доктора Мартина в лифте и сбросить тело старикашки в шахту.

Она вспыхнула, схватила сумочку и перчатки и встала.

— Я проделала полторы тысячи миль, чтобы встретиться с вами. Извините за беспокойство. До свидания, доктор Дуглас.

— О, не принимайте это всерьез, — спохватился Дуглас. — Я ждал вас. Просто меня удивило, что достопримечательный доктор Мартин так похожа на Бетти Грейбл[1]. Садитесь вот здесь, — он вежливо, но настойчиво отобрал у нее перчатки, — и скажите, что вы предпочитаете для выпивки.

Она продолжала сердиться, однако природная доброта победила.

— Ладно, черт с вами, — сказала она, расслабляясь.

— Вот и хорошо. Что же будете пить? Скотч или бурбон?

— Бурбон. И поменьше содовой.

После виски и сигарет исчезли последние остатки напряженности.

— Скажите, — начал он, — чему я обязан вашим визитом? Ведь в биологии я ни черта не смыслю.

Она выпустила колечко дыма и проткнула его крашеным ноготком.

— Вы помните вашу статью в апрельском номере «Физикаль ревью»? Насчет холодного света и способов его получения?

Он кивнул.

— «Электролюминесценция или хемолюминисценция». Но что там интересного для биолога?

— Но ведь и я работаю над тем же.

— С какого конца?

— Я пытаюсь выяснить механизм свечения насекомых. В Южной Америке я видела особенно ярких светляков, и это заставило меня задуматься.

— Гм… не лишено смысла. И чего же вы достигли?

— Немногого. Вы, возможно, знаете, что светляки — невероятно эффективный источник света — до девяносто шести процентов отдачи. А теперь скажите, какова отдача средней лампочки с вольфрамовой нитью?

— В лучшем случае — не более двух процентов.

— Верно. А глупый маленький жучок отдает в пятьдесят раз больше и не перегорает. Мы так не можем, а?

— Не можем, — согласился он. — Но продолжайте о жуках.

— У светляков в брюшке есть активное органическое соединение — очень сложное, — которое называется люциферин. Когда оно окисляется в присутствии катализатора, люциферазы, вся энергия окисления превращается в свет — и никакого тепла. Отнимите от получившегося продукта один атом водорода — и вещество снова готово светить. Мне удалось повторить этот процесс в лабораторных условиях.

— Черт меня побери! Поздравляю! Тогда у вас нет нужды во мне, и я могу прикрывать свою лавочку.

— Не так быстро. Этот процесс нерентабелен, предстоит еще работать и работать. Например, я никак не могу получить достаточно яркий свет, поэтому приехала к вам, чтобы посмотреть, не сможем ли мы, обменявшись информацией и соединив наши усилия, добиться лучших результатов.

Три недели спустя, в четыре часа утра доктор М. Л. Мартин — для друзей просто Мери Лу — жарила яичницу на бунзеновской горелке. Поверх шортов и свитера на ней был длинный резиновый фартук. Золотистые волосы были распущены по плечам. Вкупе со стройными ногами она выглядела картинкой, сошедшей с обложки журнала по домоводству.

Она повернулась к креслу, в котором бесформенной кучей тряпья валялся измотанный Дуглас.

— Послушай, Арчи, похоже, кофейник прогорел. Что, если я приготовлю кофе в дистилляторе?

— Но ведь ты держишь в нем змеиный яд.

— Ну и что? Я сполосну его.

— Боже мой, женщина! Ты что, угробить меня хочешь? А заодно и себя?

— Фи! Змеиный яд не причинит тебе никакого вреда, даже если ты выпьешь его. Разумеется, если ты не допился до язвы желудка. Еда готова!

Она сняла фартук, отбросила его в сторону и села, скрестив ноги. Он автоматически взглянул на них.

— Мери Лy, ты непристойна. Почему бы тебе не надевать во время работы что-нибудь подлиннее? Ты возбуждаешь во мне романтические чувства.

— Чепуха. У тебя их нет. Однако вернемся к делам. Где мы с тобой остановились?

— По-моему, в тупике. Все наши попытки провалились, — ответил он, запустив ладони в волосы.

— Наши усилия были направлены только на видимую часть волнового спектра.

— А теперь мы занимаемся звуками, о ясноглазая.

— Оставь свой сарказм. Вернемся к обычной электрической лампочке. Волосок раскаляется добела, где-то около двух процентов энергии превращается в свет, остальное же — в инфракрасное излучение и ультрафиолет.

— Прекрасно. Верно.

— Слушай внимательно, горилла. Ты, конечно, устал, но послушай мамочку. Есть несколько способов изменения длины волны. Как насчет того, чтобы попробовать способ, используемый на радио?

Он поднял голову.

— В эти дебри лучше не суйся. Если тебе и удастся возбудить резонансные колебания нужной частоты, потери энергии будут слишком велики и ни о каком свете уже и речи не будет.

— Это единственный способ управления частотой?

— Практически — да. Некоторые радиостанции — все исключительно любительские — используют разрезанные определенным образом кристаллы кварца, у которых есть природное свойство излучать собственную частоту.

— А почему, бы нам не разрезать кристаллы так, чтобы они испускали волны видимой частоты спектра?

Дуглас мгновенно сел.

— Боже правый, детка! Ты, кажется, раскусила этот орешек!

Он начал ходить из угла в угол, рассуждая на ходу.

— Они используют кварцевый кристалл для обычных частот и турмалин для коротких волн. Частота колебаний прямо зависит Ът раскроя кристалла. Есть простая формула… — Он остановился и снял с полки справочник. — Гммм… вот она. Для кварца: каждый миллиметр толщины пластинки добавляет добрую сотню метров длине волны. Частота, естественно, обратно пропорциональна длине волны. У турмалина примерно то же самое, только для коротких волн. Эти кристаллы, — продолжал он читать, — обладают свойством изменять свои механические свойства в зависимости от приложенного к ним электрического воздействия и наоборот, подвергнутые механическому воздействию, преобразуют его в электричество. Частота зависит от качества кристалла и определяется его геометрической формой. Используемые в радиостанциях кристаллы способны продуцировать одну и только одну для данного кристалла частоту. Это то самое, детка, то самое! Итак, если мы отыщем кристалл, продуцирующий частоту видимого света, то сможем превращать электрическую энергию в световую без потерь!

— Вот какой у мамы умный мальчик, — закудахтала Мери Лу. — Мамочка знает, что у него все получится, если он будет пытаться.

Меньше чем через полгода Дуглас пригласил отца посмотреть на результаты. Он провел почтенного седовласого джентльмена в свою святая святых, знаком попросил Мери Лу задернуть шторы и указал на потолок:

— Вот он, па, холодный свет — без побочных явлений.

Почтенный старец посмотрел вверх и увидел серого цвета экран размером с ломберный столик, подвешенный к потолку. Мери Лу повернула выключатель. Экран засиял, но не резким светом, а как бы перламутровым. Комната осветилась чистым, без бликов, белым светом.

Молодой ученый смотрел на отца, словно щенок, ожидающий, чтобы его погладили.

— Как тебе это нравится, па? Энергии не хватило бы и на односвечовую лампочку. Обычной лампочке потребовалось бы сто ватт, а мы обходимся двумя. Пол-ампера и четыре вольта.

Старик рассеянным взглядом посмотрел на экран.

— Чудесно, сынок, чудесно. Я очень рад, что у тебя получилось.

— Знаешь, па, из чего сделан этот экран? Обыкновенный глинозем, алюмосиликат. Его можно сделать практически из любой глины или руды, лишь бы она содержала алюминий. Можно использовать бокситы, криолиты и все, что угодно. Достаточно бульдозера, чтобы найти это сырье в любом из штатов.

— Ты все закончил? Можно патентовать?

— По-моему, да, па.

— А теперь давай пройдем в твой кабинет. Я хочу с тобой кое-что обсудить. Пригласи и юную леди.

Дуглас подчинился, хотя было видно, что его обеспокоил тревожный тон отца. Как только они уселись, он спросил:

— Что тебя тревожит, па? Я могу чем-нибудь помочь?

— Спасибо, Арчи, но боюсь, что нет. Я собираюсь просить тебя закрыть лабораторию.

Молодой человек принял это спокойно.

— Да, па?

— Ты знаешь, я всегда гордился твоими работами. С тех пор, как умерла твоя мама, моей главной задачей было, чтобы ты не ощущал недостатка ни в деньгах, ни в оборудовании для твоих экспериментов.

— Ты всегда был очень щедр, па.

— Мне было приятно это делать, но сейчас настали плохие времена. Фабрика больше не сможет субсидировать твои эксперименты и исследования. Скорее всего, и саму фабрику придется закрыть.

— Неужели дела так плохи, па? Ведь в последнем квартале было много заказов.

— Да, заказов было много, но прибыли от них мало. Помнишь, я говорил тебе однажды насчет законопроекта о предприятиях общественного пользования. Его внесли на последней сессии Законодательного собрания.

— Да, припоминаю, но мне казалось, что губернатор наложил на него вето.

— Наложил, но им удалось обойти запрет. Такого расцвета коррупции наш штат еще не видел. Лоббисты энергетических компаний купили и сенат, и Капитолий со всеми потрохами. — Голос старого джентльмена задрожал.

— Но каким образом это касается нас, па?

— Этот законопроект предусматривает плату за энергию в соответствии с кредитоспособностью потребителя. Фактически это означает, что они могут обдирать потребителей как захотят. Я всегда был против них, но теперь они прижали меня к стенке и пытаются раздавить.

— Но боже мой, папа! Они не имеют права. Есть же законы!

— В нашем штате, сынок? — поднял белые брови отец.

— Должен же быть выход. — Дуглас вскочил и стал ходить из угла в угол. — Должен быть!

Отец покачал головой.

— Больше всего меня огорчает то, что эта энергия на самом деле принадлежит народу. Правительство отпускает достаточно дешевой энергии — хватит на всех, — но эти местные пираты загребли ее под себя и пользуются, как своей собственностью.

Когда старый джентльмен ушел, Мери Лу положила руку на плечо Дугласа и посмотрела ему в глаза.

— Бедный мальчик!

Сейчас, когда отец ушел, он уже не скрывал огорчения.

— Ну и ну, Мери Лу… Мы держались хорошо. Это нужно было сделать ради отца.

— Да, я знаю.

— Я ничего не могу поделать. Эти политиканы, эти грязные бандиты купили весь штат с потрохами.

Она посмотрела на него удивленно и даже с некоторым подозрением.

— Ты тряпка, Арчи. Ты что, собираешься сдаться без боя?

Он тупо смотрел на нее.

— Нет, конечно, но заранее ясно, что я проиграю. Это не моя область.

Она заметалась по комнате.

— Ты меня удивляешь. Сделал величайшее со времен изобретения динамита открытие и готов к поражению.

— Это твое открытие и твоя мысль…

— Чепуха! Кто нашел материал? Кто заставил его испускать только видимые лучи? В конце концов, тебе нет нужды выходить за пределы твоей науки. В чем загвоздка? В энергии! Они хотят лишить тебя энергии. Но ты же физик. Найди какой-нибудь другой способ получать энергию, чтобы не покупать у них.

— Что ты имеешь в виду? Атомную энергию?

— Будь практичней. Ведь ты еще не Комиссия по атомной энергии.

— Еще я могу установить на крыше ветровой генератор.

— Уже лучше, хотя и не совсем то. Ну а теперь поработай тем, чем заканчивается сверху твой позвоночник. Я, пожалуй, приготовлю кофе. Кажется, нам предстоит еще одна бессонная ночь.

Он выпучился на нее.

— О'кей, Гордость Нации. Я понял!

Она счастливо улыбнулась ему.

— Вот это другой разговор.

Он вскочил с кресла, прыгнул к ней, облапил ее и поцеловал. Она ослабла в его объятиях и уже готова была ответить на поцелуй, но вдруг оттолкнула его.

— Арчи, ты напоминаешь мне лозунг цирка Барнса: «Каждое действие — животное действие».

К утру они успели смонтировать экраны друг против друга. Арчи отрегулировал зазор, доведя его до одного дюйма.

— Теперь практически весь свет от одного экрана будет падать на другой. Подай напряжение на первый экран, сексапилочка.

Она повернула выключатель, и первый экран озарился светом.

— Сейчас мы увидим, на что годна наша теория.

Он достал вольтметр и подключил к полюсам экрана. Потом щелкнул тумблером — стрелка прыгнула на два вольта. Мери Лу беспокойно смотрела поверх его плеча.

— Работает! Несомненно, работает. Экраны действуют в обе стороны. Подай на них ток — получишь свет. Подай свет — получишь ток.

— А каковы потери, Арчи?

— Минутку… — Он наклонился к амперметру. — Смотри-ка — около тридцати процентов. Наверное, за счет излучения по краям экрана.

— Солнце взошло, Арчи. Давай отнесем второй экран на крышу. Попробуем использовать солнечный свет.

Несколько минут спустя они уже были на крыше. Арчи установил экран так, чтобы солнечные лучи падали прямо на него, и подключил вольтметр. Он показал два вольта.

Мери Лу подпрыгнула.

— Работает!

— Обязан работать, — подтвердил Арчи. — Если свет одного экрана заставил работать другой, то уж солнечный свет — тем более. Дай амперметр. Посмотри, сколько энергии мы получили?

Амперметр показал 18,7.

Мери Лу посчитала на логарифмической линейке.

— 18,7 ампера, 37,4 ватта или около пяти сотых лошадиной силы. Не так уж и много. Я надеялась на большее.

— Так и должно быть, детка. Мы же используем только видимое излучение солнца, а оно составляет едва пятнадцать процентов, остальное приходится на инфракрасное и ультрафиолетовое излучение. Дай-ка мне линейку. Солнце излучает около полутора лошадиных сил или 1,12 киловатта на каждый квадратный метр земной поверхности, при условии, что этот квадратный метр находится прямо под ним. Атмосфера поглощает около трети излучения даже в полдень в Сахаре. Таким образом, выходит около одной лошадиной силы на квадратный метр. Солнце только поднимается, так что мы не можем рассчитывать больше, чем на одну треть лошадиной силы. А пятнадцать процентов от этой величины и составляет пять сотых лошадиной силы. Что нам и требовалось доказать… Ты что такая грустная?

— Я надеялась, что мы сможем снять с крыши столько энергии, чтобы хватило для всей фабрики. А если для одной лошадиной силы нужно двадцать квадратных метров поверхности, то не стоит и возиться.

— Смотри веселей, детуля. Мы сделали экран, который реагирует только на видимый свет. Мы сделаем и другой, он будет использовать весь солнечный спектр, превращать все излучение в электричество. С одной этой крыши мы снимем тысячу лошадиных сил. А ведь мы можем использовать крыши складов и цехов, и тогда нам хватит энергии и днем, и ночью.

Она подняла на него большие синие глаза.

— Арчи, у тебя когда-нибудь болела голова?

Через двадцать минут он уже с головой погрузился в расчеты. Мери Лу тем временем доедала то, что заменяло им завтрак.

— Куда ты спрятал бутылку, Дон Жуан? — прервала она его размышления.

Он поднял голову и ответил:

— Неприлично маленьким девочкам пить с утра.

— Вылезай из своей канавы, приятель. Я не отказалась бы от пары пирожных из Сюзетты и, если уж нет бренди, рюмочки ликера.

— Отставить гастрономию, доктор Мартин. Я должен быть в форме. Для моей работы нужна ясная голова.

Она резко повернулась и замахнулась на него сковородой.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Арчи, ты — переучившийся неандерталец, не способный чувствовать прелести жизни.

— Не буду спорить, блондиночка. Я вот тут придумал экран, который будет работать на всех частотах.

— Кроме шуток, Арчи?

— Кроме шуток, детка. Нечто похожее мы наблюдали в первых опытах, но тогда торопились изготовить наш экран и не обратили на это внимания. И я придумал кое-что еще.

— Мамочки мои!

— Мы можем изготовить инфракрасный экран, такой же удобный, как и световой. Усекла? Во всех приборах посторонняя теплота или высокое напряжение представляют опасность, как пожарную, так и травматическую. А мы можем спроектировать экраны, которые, — тут он начал загибать пальцы, — во-первых, используют солнечную энергию на все сто процентов, во-вторых, превратят его в холодный свет, в-третьих, в тепло и, в-четвертых, в электричество. Мы можем соединить их параллельно и получать любое напряжение. Все это будет совершенно задаром, если не считать расходов на монтаж.

Она помолчала, прежде чем ответить.

— И все это получилось из нашей попытки получить холодный свет. Иди завтракать, Эйнштейн. Или такие низменные вещи тебя не интересуют?

Они молча поели, занятые своими мыслями, и, наконец, Дуглас сказал:

— Мери Лу, ты представляешь, как это грандиозно?

— Да, я думала об этом.

— Это и в самом деле грандиозно. Энергия эта была у нас всегда, а мы ее совсем не использовали — свыше двухсот тридцати триллионов лошадиных сил в день.

— Неужели так много, Арчи?

— Я не сам придумал эту цифру, а нашел ее в «Астрономии» Ричардсона. Мы можем получать свыше двадцати тысяч лошадиных сил с крыши каждого квартала. Ты представляешь, что это значит? Даровая энергия, доступная каждому! Да, такого изобретения не было со времен паровой машины. — Он вдруг замолк, заметив, что она нахмурилась. — В чем дело, детка? Разве я не прав?

Она повертела вилку между пальцами.

— Нет, Арчи, ты прав. Я тоже об этом думала. Децентрализация городов, механизация быта, доступная каждому роскошь — все это возможно, но я чувствую, что не все будет так гладко, как тебе представляется. Ты когда-нибудь слыхал о «Брэкейдж Лимитед»[2]?

— Что это такое? Ремонтная фирма?

— Да ты просто тупица! Ты что-нибудь читал, кроме учебников? Джорджа Бернарда Шоу, например? Это из вступления к его пьесе «Назад к Мафусаилу». Там он в иронических тонах описал, как корпорации противятся изменениям, которые могут угрожать их прибылям, а ты угрожаешь всем промышленникам, сынок, и поэтому подвергаешься опасности. Как ты думаешь, что случилось с атомной энергией?

Он покачался на стуле.

— Не может быть. Ты просто устала и разочаровалась. Промышленность с радостью принимает все новое. Все крупные корпорации имеют свои институты и привлекают туда лучших ученых. Атомщиков тоже…

— Верно… А теперь представь себе, что некий юный гений сделал открытие. Он зависимый человек, его открытие принадлежит корпорации. Но оно опасно для ее доходов, и его кладут под сукно. Неужели ты в самом деле думаешь, что они пропустят твои экраны и смирятся с потерей миллиардов долларов?

Дуглас нахмурился, потом расслабился и рассмеялся.

— Это несерьезно, детка. Забудь об этом.

— Это ты так думаешь. Ты когда-нибудь слыхал о целанине? Нет, наверное. Это синтетическая ткань, напоминающая шифон, только гораздо лучше: не пачкается и стоит центов сорок за метр. Шифон же вчетверо дороже. Так вот, целанина ты нигде не купишь. Его «зарезали». Мой брат пять лет назад купил пять метров, а потом нигде не мог его найти. Они убрали целанин из магазинов, и он был вынужден удовлетвориться старыми сортами синтетики. Они изъяли весь целанин из продажи.

А слыхал ты когда-нибудь о парне, который придумал новое горючее, лучше и дешевле бензина? Это было четыре года назад. Он подал заявку на патент и через несколько дней утонул. Я не хочу сказать, что его убили, но формула горючего пропала — это совершенно точно.

А вот еще один случай. Однажды я видела вырезку из «Лос-Анджелес Ньюс». Человек переоборудовал серийный грузовик и на двух галлонах бензина доехал из Сан-Диего до Лос-Анджелеса. А чтобы доехать до Агуаселенте, ему было нужно всего три галлона. Через неделю компания, производящая грузовики, отыскала его и купила изобретение. Удивительно, что ему еще оставили машину даже с измененным двигателем.

Ты никогда не видел тяжелый грузовик, проходящий на одном галлоне топлива семьдесят миль? Нет? И не увидишь, пока верховодит «Брэкейдж Лимитед». Но все эти истории абсолютная правда, можешь посмотреть в газетах.

Все знают, что автомобили специально делаются непрочными, чтобы они быстрее изнашивались, чтобы люди чаще покупали новые. Так диктуют законы торговли. Вспомни, сколько времени потребовалось двигателю внутреннего сгорания, чтобы вытеснить паровики.

Дуглас рассмеялся в ответ.

— Не унывай, моя сладкая. У тебя просто мания преследования. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, о нас с тобой, например. Ты чудесно готовишь кофе. Как насчет того, чтобы нам оформить брачный союз?

Она ничего не ответила.

— А почему бы и нет? Я молод и вполне здоров. Может быть, даже здоровее тебя.

— Арчи, я говорила тебе когда-нибудь об одном туземном вожде, который предлагал мне остаться в Южной Америке?

— Не припомню. А что?

— Он хотел жениться на мне, даже предложил убить семнадцать остальных жен и подать их на стол во время свадебного пира.

— Но какое отношение это имеет к моему предложению?

— Может быть, я приму его. Девушка не должна отказывать, не подумав.

Арчи нервно курил, бегая по лаборатории. Мери Лу сидела на лабораторном стуле-вертушке и встревоженно глядела на него. Когда он остановился, чтобы прикурить от окурка новую сигарету, она решила вмешаться:

— Ну, мистер Умник, что у тебя сегодня?

Он закончил раскуривать сигарету, глубоко затянулся, вполголоса выругался и ответил:

— Ты была права, Кассандра. Мы влипли, как никогда. Если мы начнем качать энергию от солнца, они закоптят небо. Не буквально, конечно, но вроде этого. Когда я отказался продать патент, мне пригрозили, что отсудят его.

— Закон на нашей стороне.

— Знаю, но у них неограниченные средства, а у нас их нет. Они могут судиться несколько месяцев или даже лет, а мы — нет.

— Ну, и что же дальше? Идти у них на поводу?

— Не хочу. Они, конечно, еще раз попытаются купить меня, будут угрожать. Я бы послал их ко всем чертям, если б не отец. Уже дважды в его дом врывались неизвестные личности, в он не в том возрасте, когда плюют на это.

— Да и наша работа изрядно беспокоила его.

— Конечно. Ведь все эти неприятности начались с тех пор, как мы начали промышленное производство экранов. Раньше у него все шло гладко, он всегда ладил с рабочими, обходился с профсоюзниками, как с собственными детьми. Неудивительно, что сейчас он нервничает. Я тоже нервничаю. Кто-то все время следит за мной, куда бы я ни пошел.

Мери Лу выпустила облачко дыма.

— В последние дни — и за мной тоже.

— Черт побери! С меня хватит! Нынче же покончу с этим!

— Продашь патент?

— Нет.

Он подошел к столу, выдвинул ящик, достал пистолет тридцать восьмого калибра, сунул в карман.

Мери Лу спрыгнула со стула и подбежала к нему. Взяв его за плечи, она с беспокойством заглянула ему в глаза.

— Арчи!

— Да, детка?

— Не рискуй. Если с тобой что-нибудь случиться, я с ума сойду.

Он погладил ее волосы.

— Это самое лучшее из всего, что я слышал за последние недели.

Вернулся Дуглас в час дня. Мери Лу ждала его у лифта.

— Ну что?

— Пляши. Ничего не случилось, несмотря на мои воинственные намерения.

— Они тебе угрожали?

— Не совсем. Они спросили, на сколько долларов я застраховал свою жизнь.

— И что ты им ответил?

— Ничего. Я сунул руку в карман и показал им, что вооружен. Я думаю, это заставит их несколько пересмотреть свои планы. На этом наша беседа кончилась, и я ушел. Какой-то тип шел за мной, как обычно, до самого дома.

— Тот же ублюдок, что и вчера?

— Он самый или его близнец. Хотя, пожалуй, у него не может быть братьев. Они, наверное, еще в колыбели померли бы со страху, глядя на него.

— Пожалуй. Есть будешь?

— Не здесь. Давай спустимся и пообедаем, как подобает приличным людям, в ресторане. Забудем на время о наших с тобой бедах.

В ресторане было пусто. Они почти не разговаривали. Мери Лу смотрела куда-то поверх его головы. После второй чашки кофе она тронула его за плечо.

— Арчи, знаешь ли ты, что древние китайцы советовали женщинам, подвергающимся насилию?

— Нет. А что?

— Всего одну вещь — расслабиться. Вот что нам нужно сделать.

— Говори по-английски.

— Я тебе переведу. Почему они на нас нападают?

— Мы не делаем того, что хотят они.

— Не только. Они хотят изолировать нас, чтобы о нас никто не узнал. Они хотят купить тебя или запугать, чтобы ты прекратил работу над изобретением. Если не получится, они попробуют что-нибудь пожестче.

Сейчас ты для них опасен, и опасность твоя в том, что у тебя есть секрет. А что, если этот секрет перестанет быть секретом? Если каждый будет знать твою тайну?

— Тогда им придется весьма и весьма плохо.

— Да, но что они смогут сделать? Ничего. Эти удавы — практический народ. Они не потратят на твою осаду ни гроша, если это не принесет им прибыли.

— И что ты предлагаешь?

— Огласить наш секрет. Рассказать о нем всему миру. Пусть наши экраны делают все, кто захочет. Процесс так прост, что его можно воспроизвести в любой лаборатории, — только объясни им, как это сделать. Можно назвать, по меньшей мере, тысячу фабрик, которые уже сейчас, с имеющимся оборудованием, смогут серийно производить наши экраны.

— Боже мой, Мери Лу! Тогда мы не получим ни гроша!

— А что ты теряешь? Держа в секрете наше изобретение, мы теряем еще больше. Ты получишь патент, кое-какой гонорар и будешь обдирать производителей, скажем, десять центов с квадратного метра. Понадобятся миллионы квадратных метров. В первый же год ты получишь сотни тысяч долларов, а дальше — больше. Ты сможешь оборудовать лучшую в стране лабораторию.

Он швырнул салфетку на стол.

— Сдается мне, детка, что ты права.

— Не забудь, кроме того, что ты делаешь это для своей страны. По всему Юго-Западу, повсюду, где светит солнце, вырастут новые фабрики. Даровая энергия! Ты станешь великим освободителем.

Он поднялся. Глаза его блестели.

— Так мы и сделаем, детка! Я тотчас же расскажу отцу о нашем решении и вскоре весь город узнает об этом.

Два часа спустя во всех редакциях страны телетайпы отщелкивали сообщение. Дуглас включил в него технические детали процесса и условия производства. Когда они с Мери Лу вышли из здания «Ассошиэйтед Пресс», экстренный выпуск уже поступил в продажу.

«ГЕНИЙ ПОДАРИЛ ЛЮДЯМ БЕСПЛАТНУЮ ЭНЕРГИЮ!»

Дуглас купил газету и кивнул громиле, который следил за ним.

— Или сюда, малыш. Ты хорошо поработал, и у меня есть для тебя поручение. — Он вручил ему газету.

Громила смущенно взял ее. За всю его долгую и беспокойную карьеру никто из «объектов» не обращался к нему так вежливо.

— Отнеси эту газету своему хозяину и скажи, что Арчи Дуглас шлет ему тысячу поцелуев. И не пялься на меня! Бегом, пока я не проломил твою тупую башку!

Когда шпион исчез в толпе, Мери Лу взяла Арчи за руку.

— Ну что, полегчало, сынок?

— Немного.

— Все заботы позади?

— Все, кроме одной.

Он сгреб ее за плечи и закружил.

— Нам с тобой нужно решить еще один вопрос. Идем.

— Какого черта, Арчи! Отпусти меня!

— И не надейся. Видишь этот дом? Это мэрия. Там мы зайдем в комнату, и нам выдадут брачное свидетельство.

— Но я не собираюсь замуж за тебя!

— А мне наплевать! Ты долгое время оставалась в моей лаборатории, поэтому я скомпрометирован. Ты должна вернуть мне доброе имя, или я начну вопить на всю улицу.

— Это шантаж!

Когда он втащил ее в мэрию, она почти не сопротивлялась.

Реквием [ пер. с англ. А.Корженевского]

На одном из высоких холмов на Самоа есть могила, и там на надгробном камне начертано:

«К широкому небу лицом ввечеру
Положите меня, и я умру,
Я радостно жил и легко умру
И вам завещаю одно —
Написать на моей плите гробовой:
„Моряк из морей вернулся домой,
Охотник с гор вернулся домой,
Он там, куда шел давно“».

Эти же строчки можно увидеть и в другом месте — они выцарапаны на регистрационной пластине кислородного баллона, которая приколота к грунту ножом.

Ничего особенного ярмарка из себя в общем-то не представляла — бывают и лучше. Скачки тоже не обещали никаких сюрпризов, хотя, по уверениям организаторов, в нескольких заездах участвовали потомки некогда знаменитых скакунов. Палаток и лотков на площади было немного, да и сами торговцы выглядели несколько разочарованно.

Шоферу Д.Д.Хорримэна казалось, что останавливаться тут незачем, поскольку их ждали в Канзас-Сити на совещании совета директоров. Вернее, там ждали только Хорримэна, однако и у шофера были свои причины торопиться — веселая компания на Восемнадцатой улице. Тем не менее Хорримэн не только велел остановиться, но и решил задержаться. За ипподромом располагалась большая огороженная зона. Перед входом высилась полотняная арка, украшенная флагами. Красные с золотом буквы гласили:

Только у нас:

ЛУННАЯ РАКЕТА!!!!

Хотите отправиться в полет?

Демонстрационные полеты — дважды в день.

У нас НАСТОЯЩАЯ РАКЕТА — на такой же человек впервые достиг ЛУНЫ!!!

Не упускайте свой шанс — всего 50 долларов!!!

У входа, разглядывая рекламный щит, околачивался мальчишка лет девяти-десяти.

— Хочешь взглянуть на корабль, сынок?

Глаза у мальчишки заблестели.

— Еще бы, сэр. Конечно.

— Я тоже. Пошли.

Хорримэн заплатил доллар за два розовых билетика, которые давали право пройти за ограду и осмотреть ракету. С детской непосредственностью мальчишка вырвал у него из рук свой билет и, не оглядываясь, умчался вперед. Хорримэн остановился поодаль и, окинув тупоносый обтекаемый корпус ракеты профессиональным взглядом, отметил, что это однодюзовая модель с маневровыми двигателями в центральной части. Затем, прищурив глаза, прочел название корабля, выписанное золотыми буквами на празднично красном корпусе — «Беззаботный». Заплатив еще двадцать пять центов, Хорримэн прошел в кабину управления.

Иллюминаторы были закрыты темными противорадиационными фильтрами, и, когда глаза привыкли к царившему в кабине полумраку, Хорримэн медленно, любовно прошелся взглядом по клавиатуре приборной консоли и расположенным над ней индикаторам и экранам. Каждый прибор — на своем месте, и все до единого он знал по памяти, словно они были выгравированы у него в душе.

Охваченный теплым ностальгическим чувством, Хорримэн задумчиво разглядывал пульт управления, но тут в кабину вошел пилот и тронул его за руку.

— Прошу прощения, сэр, но нам пора отправляться в демонстрационный полет.

— А? — Хорримэн вздрогнул и посмотрел на вошедшего: симпатичный, черт, крупная голова, сильные плечи, глаза бесшабашные, чувственный рот, но волевой подбородок… — Да, извините, капитан.

— Ничего страшного.

— М-м-м… Я хотел спросить, капитан…

— Макинтайр.

— Капитан Макинтайр, вы не возьмете в этот полет еще одного пассажира? — Старик с надеждой взглянул на капитана и даже чуть подался вперед.

— Разумеется, если вы пожелаете. Прошу за мной. — Он провел Хорримэна в павильончик у ограды, на дверях которого значилось «Контора». — Пассажир на осмотр, док.

Хорримэн хотел было возразить, но все же позволил доктору прослушать его худощавую грудь стетоскопом, а затем застегнуть на руке резиновый бандаж. Спустя несколько секунд тот убрал прибор, взглянул на Макинтайра и покачал головой.

— Не судьба, док?

— Верно, капитан.

Хорримэн перевел взгляд с одного на другого и сказал:

— Но сердце у меня в порядке. Почти не болит.

Врач удивленно вскинул брови.

— Ой ли? Впрочем, дело не только в сердце. В нашем возрасте кости становятся хрупкими — слишком хрупкими, чтобы рисковать на перегрузках при взлете.

— Извините, сэр, — добавил капитан, — но Контрольная комиссия округа Бейтс платит доктору именно за то, чтобы он не допускал к полетам людей, которые могут пострадать при перегрузках.

Плечи старика поникли.

— Я в общем-то был готов к этому.

— Извините, сэр. — Макинтайр повернулся и вышел, но Хорримэн последовал за ним.

— Минутку, капитан…

— Да?

— Не согласитесь ли вы и ваш… э-э-э… бортинженер пообедать со мной после полета?

Пилот взглянул на него с интересом.

— Почему бы и нет… Спасибо.

— Я никак не могу понять, капитан Макинтайр, что может побудить человека оставить маршрут Земля — Луна.

Жареные цыплята и горячие бисквиты в отдельном кабинете лучшего из отелей, которым мог похвастаться маленький городок Батлер, плюс выдержанное бренди и дорогие сигары создали идеальную атмосферу для откровенного разговора.

— Мне просто там не понравилось.

— Да брось ты, Мак. Тебя же вышибли из-за «Правила С», — сказал механик и налил себе еще бренди.

Макинтайр насупился.

— Ну подумаешь, выпил пару раз лишнего. В конце концов, для меня бросить пить — раз плюнуть. Но мне просто осточертели эти дурацкие правила… И вообще, кто бы говорил? Контрабандист!

— Ну и что? А кто бы не польстился, когда там эти камешки на каждом шагу валяются? Красотища! Они просто сами просятся на Землю.

Один раз у меня был алмаз величиной… Да если бы меня не поймали, я бы сейчас сидел не здесь, а где-нибудь в Луна-Сити. И ты тоже, пьянь ты этакая… Представляешь: все нас угощают, девочки стреляют глазками и сами вешаются на шею… — Он уронил голову на стол и тихо всхлипнул.

Макинтайр потряс его за плечо.

— Набрался.

— Неважно. — Хорримэн махнул рукой. — Но скажите, вас в самом деле это устраивает, что вы больше не работаете на лунных перевозках?

Макинтайр закусил губу.

— Он прав, конечно… Разумеется, нет. Этот балаган меня совсем не устраивает. Одно время мы перебрасывали всякий хлам вверх и вниз по Миссисипи — спали в туристских лагерях и постоянно ели какую-то дрянь. А теперь… В половине случаев местный шериф налагает на корабль арест, в остальных же обязательно находится Общество-Против-Того-Или-Сего, которое, едва мы появимся, подает в суд, чтобы запретить наши полеты. Что же это за жизнь для космического пилота?

— Если вы попадете на Луну, это поможет?

— Да… Пожалуй. Обратно на трассу Земля — Луна меня не возьмут. Но если бы я оказался в Луна-Сити, я бы устроился возить руду для компании: у них вечно не хватает пилотов, а там мое прошлое никого не волнует. А со временем — если все будет чисто, — меня бы взяли обратно на трассу.

Хорримэн задумчиво повертел ложечку и поднял взгляд.

— Джентльмены, вы готовы выслушать мое деловое предложение?

— Возможно. А в чем оно заключается?

— «Беззаботный» принадлежит вам?

— Да. В смысле, Чарли и мне. Правда, есть парочка долговых расписок, где он у нас стоит в обеспечение… А что?

— Я хотел бы арендовать корабль… чтобы вы с Чарли доставили меня на Луну.

Чарли рывком выпрямился.

— Ты слышал его, Мак? Он хочет, чтобы мы летели на этой старой калоше на Луну!

Макинтайр покачал головой.

— Ничего не выйдет, мистер Хорримэн. Развалюха не выдержит. Чтобы достичь скорости отрыва, нужно специальное горючее, а мы даже стандартную смесь не используем — только бензин и жидкий кислород. И то Чарли постоянно что-то там латает. Когда-нибудь эта рухлядь просто взорвется.

— Послушайте, мистер Хорримэн, — вставил Чарли, — а что мешает вам получить экскурсионное разрешение и отправиться туда кораблем компании?

— Это не для меня, сынок, — ответил старик. — Пустой номер. Ты же знаешь условия, по которым ООН передала компании монопольное право на использование Луны. Ни один человек, чье физическое состояние вызывает сомнения, не может быть допущен в космос. Компания принимает на себя всю полноту ответственности за безопасность и здоровье любого гражданина Земли, находящегося за пределами стратосферы. Официально — чтобы избежать лишних жертв в первые годы освоения космического пространства.

— И у вас никаких шансов пройти медкомиссию?

Хорримэн покачал головой.

— Ну тогда… Если уж вы, черт побери, в состоянии позволить себе нанять нас, почему бы просто не подкупить кого-нибудь из медиков компании? Это уже делалось, и не раз.

Губы Хорримэна изогнулись в печальной улыбке.

— Я знаю, Чарли, но тут тоже ничего не выйдет. Видишь ли, я для этого слишком известен. Меня зовут Делос Д. Хорримэн.

— Что? Тот самый Хорримэн?! Вот дьявольщина! Один из владельцев компании! Да нет, что там, вы же и есть компания! В чем тогда дело? Для вас правила не писаны.

— Это весьма распространенное мнение, но оно, к сожалению, неверное. У богатых людей свободы отнюдь не меньше, чем у других, скорее, меньше, намного меньше. Я уже пытался провернуть такой фокус, но члены совета директоров мне просто не позволили. Они боятся нарушить условия ООН и потерять монопольное право. Ситуация и без того обходится недешево… Политические контакты и прочее…

— Чтоб я сдох! Ты что-нибудь понимаешь, Мак? У человека полно «капусты», а он не может ее потратить, как ему вздумается!

Макинтайр промолчал, ожидая, что скажет Хорримэн.

— Капитан Макинтайр, если бы у вас был корабль, вы бы взялись доставить меня на Луну?

Тот задумчиво потер подбородок.

— Это противозаконно.

— Но я могу очень хорошо заплатить.

— Конечно же, он возьмется, мистер Хорримэн! О чем речь, Мак! Вспомни: Луна-Сити, и все такое… О, боже!

— А почему вам хочется на Луну, мистер Хорримэн?

— Дело в том, капитан, что это моя единственная настоящая мечта. С самого детства. Я даже не знаю, смогу ли это объяснить. Вы, молодые, росли вместе с освоением космоса, как я рос с развитием авиации. Я ведь намного старше вас, по крайней мере, лет на пятьдесят… Когда я был мальчишкой, никто не верил, что люди когда-нибудь достигнут Луны. Вам-то ракеты знакомы, а когда я был в таком возрасте, люди просто смеялись над этой идеей. Но я верил. Все равно верил. Читал Уэллса, Жюля Верна, Смита и верил, что мы можем… нет, что обязательно будем на Луне. Еще я решил, что стану одним из первых, кто оставит на Луне свои следы, что я увижу висящую над головой Землю… Помню, я ходил голодный, потому что деньги, которые мне давали на ленч, тратил, чтобы заплатить взносы Американскому ракетному обществу. Мне верилось, что я помогаю приблизить день, когда мы доберемся до Луны… Правда, когда этот день настал, я был уже стариком. Я прожил явно дольше, чем следовало, но я не мог умереть — не умру! — пока не побываю на Луне.

Макинтайр встал и протянул ему руку.

— Ищите корабль, мистер Хорримэн. Я готов.

— Молодец, Мак!.. Я же говорил, что он согласится, мистер Хорримэн.

По дороге до Канзас-Сити, которая заняла не больше получаса, Хорримэн, убаюканный легким покачиванием машины, то и дело погружался в тревожную стариковскую полудрему. Словно легкие тени, всплывали и растворялись в памяти эпизоды его долгой жизни. Вот тот случай… Когда же это было?.. В 1910-м, пожалуй… «Что это, папа?» — «Комета, сынок». — «А откуда она взялась?» — «Не знаю, сынок. Прилетела откуда-то издалека, должно быть». — «Как краси-и-иво! Папа, я хочу ее потрогать». — «Боюсь, ничего не выйдет, сынок…»

Или… «Делос, ты хочешь сказать, что вложил все деньги, которые мы скопили на дом, в эту бредовую ракетную компанию?» — «Ну, не горячись, Шарлотта. Никакая она не „бредовая“ — это деловой трезвый расчет. Когда-нибудь — уже скоро — реактивные ракеты заполнят все небо. Корабли и поезда останутся в прошлом. Вспомни, наконец, что уготовила судьба людям, у которых хватило ума вложить деньги в дело Генри Форда!» — «Я эту песню уже слышала». — «Шарлотта, поверь мне, настанет день, когда люди вознесутся над Землей, достигнут Луны и даже других планет. Мы пока в самом начале пути». — «А кричать-то зачем?» — «Извини, но…» — «У меня опять начинается головная боль. Не шуми, пожалуйста, когда будешь ложиться спать».

Он тогда так и не лег. Всю ночь напролет просидел на веранде, глядя, как ползет по небу полная Луна. Утром придется расплачиваться за бессонную ночь, утром будут сердито поджатые губы жены, обиженное молчание, но он не уступит. В чем угодно, но только не в этом. И ночь будет его. Сегодня он один на один со старым другом… Взгляд его скользнул по знакомому лицу. Где же море Кризисов? Странно, но он уже не может его отыскать. Мальчишкой находил без труда, а сейчас… Видимо, нужно заказать новые очки… Эта постоянная работа с бумагами зрения не улучшает…

Впрочем, ему не нужно видеть Луну перед собой, он и так знает все ее черты наизусть — море Кризисов, море Плодородия, море Спокойствия — как хорошо это звучит! — Апеннины, Карпаты, старый кратер Тихо с раскинувшимися таинственными лучами.

Двести сорок тысяч миль — всего десять раз вокруг Земли по экватору. Неужели людям не под силу будет перекинуть мост на столь мизерное расстояние? Ведь вот она, Луна, почти рядом, за ветвями старого вяза, — кажется, протяни руку, и дотронешься…

Однако он ничем не может помочь: не хватает образования.

«Делос, мне нужно серьезно с тобой поговорить». — «Да, мама…» — «Я знаю, что ты надеялся поступить в следующем году в колледж…» (Надеялся! Он только ради этого и жил! Сначала Чикагский университет, обучение под руководством Молтона, а затем Йоркская обсерватория, работа у самого доктора Фроста…) «…и я тоже надеялась. Но теперь, когда мы остались без папы, а девочки уже подрастают, нам очень трудно будет свести концы с концами. Ты — хороший сын и работал изо всех сил, чтобы помочь семье… Я знаю, что ты поймешь…» — «Да, мама».

«Экстренный выпуск! Экстренный выпуск! СТРАТОСФЕРНАЯ РАКЕТА ДОСТИГЛА ПАРИЖА! Читайте экстренный выпуск!» Худощавый невысокий мужчина в бифокальных очках выхватил у разносчика газету и заторопился обратно в контору. «Ты только посмотри, Джордж!» — «А? Да, любопытно, а что?» — «Да как же ты не понимаешь? Следующий шаг — Луна!» — «Ну и лопух же ты, Делос. Похоже, тебе вредно читать эти дрянные журнальчики. Я тут на прошлой неделе нашел у своего парня один такой — „Удивительные истории“ или еще что-то подобное, — и устроил ему хорошую выволочку. Твоим родителям следовало поступить так же».

Хорримэн расправил узкие, уже поникшие к середине жизни плечи. «Но они будут на Луне!» Его партнер рассмеялся: «Как скажешь. Чем бы дитя не тешилось… Однако ты лучше займись скидками и комиссионными — вот где нас ждут деньги!»

Длинная машина прошелестела по Пасео и свернула на бульвар Армор. Старик Хорримэн судорожно дернулся в полудреме и что-то невнятно пробормотал.

— Но, мистер Хорримэн… — В глазах молодого человека с блокнотом отразилось беспокойство.

— Ты слышал, что я сказал, — проворчал старик. — Продавай. Я хочу обратить в наличные все мои акции, и как можно скорей. «Космические пути», «Снабжение космических путей», «Шахты Артемис», «Развлечение в Луна-Сити» — все до единой.

— Но они сразу понизятся в цене. Вы не получите полной стоимости своих владений.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? Однако я могу позволить себе такой ход.

— А как насчет акций, которые вы собирались завещать обсерватории Ричардсона и стипендиальному фонду Хорримэна?

— Да, верно. Эти не продавай. Организуй передачу акций в попечительство соответствующих фондов. Давно это следовало сделать… Скажи молодому Каменсу, пусть подготовит необходимые документы. Он знает, что мне нужно.

Вспыхнул экран интеркома на столе.

— Джентльмены уже прибыли, мистер Хорримэн.

— Пригласите их. Это все, Эшли. К делу.

Выходя из кабинета, секретарь столкнулся в дверях с Макинтайром и Чарли. Хорримэн поднялся из-за стола и засеменил им навстречу.

— Входите, парни, входите. Очень рад вас видеть. Усаживайтесь. Усаживайтесь поудобней. Сигары. Угощайтесь.

— Мы тоже рады вас видеть, мистер Хорримэн, — признался Чарли. — Сказать по правде, нам просто необходимо было вас видеть.

— Какие-то осложнения, джентльмены? — Хорримэн перевел взгляд с одного на другого.

Ваше предложение по-прежнему в силе, мистер Хорримэн? — спросил Макинтайр.

— В силе? Разумеется. А вы часом не собрались на попятную?

— Ни в коем случае. Эта работа нам теперь просто необходима. Дело в том, что «Беззаботный» сейчас на дне реки Осейдж, и дюза маршевого двигателя лопнула до самого инжектора.

— Боже правый! Вы не пострадали?

— Нет, разве что несколько царапин и синяков. Пришлось катапультироваться.

— Я даже поймал зубами какую-то рыбину, — добавил Чарли и фыркнул.

Однако спустя несколько минут они перешли к делу.

— Вам двоим придется купить для меня корабль. Сам я не могу это сделать в открытую: мои коллеги сразу поймут, что я задумал, и попытаются мне помешать. Необходимые средства я предоставлю. Ваша задача — найти корабль, который можно будет переоснастить для полета к Луне. Придумайте убедительную легенду: мол, получили заказ на стратосферную яхту от какого-нибудь богатого бездельника, или собираетесь открыть туристский маршрут Арктика — Антарктида, или еще что. Главное, никто не должен заподозрить, что вы готовите корабль для полета на Луну. Затем, когда транспортный департамент выдаст вам лицензию на стратосферные полеты, вы посадите корабль в пустыне, где-нибудь на западе — я выберу подходящий участок земли и куплю его, — и дождетесь меня. После чего мы установим дополнительные баки для горючего, поменяем инжекторы, таймеры, и все такое — короче, подготовим корабль к перелету. Ну, как план?

Макинтайр с сомнением покачал головой.

— Тут немало работы будет… Как по-твоему, Чарли, ты справишься с этим делом в полевых условиях?

— Я-то? Конечно, справлюсь — если ты сам не будешь отлынивать. Дайте мне необходимые материалы и оборудование, и я все сделаю. Только не очень гоните. Разумеется, получится не бог как весть красиво, зато…

— Красота меня не интересует. Мне нужен корабль, который не разлетится на куски, когда я начну щелкать переключателями. Изотопное горючее — это тебе не шутка.

— Не волнуйся, Мак, не разлетится.

— То же самое ты говорил и про «Беззаботного».

— Ну, это просто нечестно, Мак. Ей-богу, мистер Хорримэн… По «Беззаботному» давно уже свалка плакала, и Мак это прекрасно знает. Но сейчас все будет по-другому. Мы ведь не будем жалеть денег и сделаем все честь по чести. Верно, мистер Хорримэн?

Тот потрепал его по плечу.

— Верно, Чарли. Деньги можешь тратить сколько угодно. Это наименьшая из наших проблем. И кстати, устраивает ли вас предложенное вознаграждение? Мне бы не хотелось, чтобы вы остались потом на мели…

— …Как вам известно, мои клиенты являются ближайшими родственниками мистера Хорримэна, и они озабочены исключительно его благосостоянием. Мы утверждаем, что поведение мистера Хорримэна за последние несколько недель — и приведенные здесь доказательства подтверждают это — свидетельствуют о старческом слабоумии, постигшем человека, известного некогда своими блестящими финансовыми операциями. Следовательно, мы с глубочайшим прискорбием просим уважаемый суд, буде он согласится с нами, объявить мистера Хорримэна недееспособным и назначить опекуна для соблюдения его финансовых интересов и финансовых интересов его будущих наследников и правопреемников… — Довольный собой адвокат сел на место.

Поднялся мистер Каменс.

— Если мой глубокоуважаемый коллега полностью закончил свое выступление, я с позволения суда замечу, что последними словами он практически подытожил суть выступления и обнажил его смысл. Финансовые интересы будущих наследников и правопреемников! Совершенно очевидно, что заявители убеждены, будто мой клиент должен вести свои финансовые дела таким образом, чтобы гарантировать своим племянницам, племянникам и их потомкам ничем не заслуженное безбедное существование до конца их жизни. Жена моего клиента умерла, и своих детей у него не было. Известно, что мистер Хорримэн всегда был щедр к своим сестрам и их детям в прошлом, и, кроме того, он позаботился о ежегодных выплатах для ближайших родственников, не имеющих достаточных средств к существованию. Теперь же ближайшие родственники моего клиента, как стервятники — хуже, чем стервятники, потому что они даже не позволяют ему умереть спокойно, — решили воспрепятствовать его праву распоряжаться своим состоянием так, как ему заблагорассудится. Верно, он распродал все свои владения, но что же тут странного, когда пожилой человек решает отойти от дел? Верно, в результате этой финансовой операции он потерял какую-то часть своих средств, однако, как говорится, вещь стоит ровно столько, сколько за нее дадут. Мой клиент решил уйти на покой и потребовал наличные — что же тут необычного? Я согласен, он отказался обсуждать свои действия с нежно любящими его родственниками. Но с каких это пор человек должен обсуждать со своими племянницами вообще что бы то ни было? Следовательно, мы просим глубокоуважаемый суд подтвердить право моего клиента поступать со своей собственностью таким образом, как ему заблагорассудится, отклонить исковое заявление родственников клиента и указать им на то, чтобы они не лезли в дела, которые их не касаются.

Судья снял очки и в задумчивости протер стекла.

— Мистер Каменс, суд относится к свободе личности с не меньшим уважением, чем вы. Можете быть уверены, любое принятое решение будет полностью в интересах вашего клиента. Тем не менее люди действительно стареют, действительно порой впадают в старческие заблуждения, и в таких случаях они нуждаются в защите от самих себя. Я откладываю вынесение решения до завтра. Заседание суда закрывается.

Из «Канзас-Сити Стар»:

«ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЭКСЦЕНТРИЧНОГО МИЛЛИОНЕРА

…не появился на последнем заседании суда. Судебные исполнители, направленные по адресам, где обычно бывает Хорримэн, вернулись с сообщением о том, что его никто не видел с предыдущего вечера. Вынесено постановление о неуважении к суду и…»

Закат в пустыне возбуждает аппетит не хуже, чем варьете в ресторане. Чарли убедительно доказал это, старательно подобрав куском хлеба последние остатки мясной подливы в тарелке, после чего Хорримэн протянул молодым людям по сигаре и одну взял сам.

— Мой врач утверждает, что это вредно для сердца, — заметил он, раскуривая сигару, но, с тех пор как я прибыл сюда к вам на ранчо, его рекомендации вызывают у меня серьезные сомнения. — Хорримэн выпустил облако серо-голубого дыма и продолжил: — Похоже, здоровье человека зависит не от того, что он делает, а от того, хочется ли ему это делать. Я вот сейчас делаю то, что мне хочется.

— Чего же еще желать от жизни? — согласился Макинтайр.

— Как продвигается работа, парни?

— У меня — почти полный порядок, — ответил Чарли.

— Сегодня мы закончили повторные испытания новых баков и теплопровода. Все наземные проверки проведены, осталось только откалибровать датчики. Это быстро — всего часа на четыре, если ничего не случится. А как ты, Мак?

Макинтайр принялся загибать пальцы.

— Продукты и вода уже на борту. Три скафандра плюс один запасной и аварийные наборы. Медицинские припасы. Все, что необходимо для стратосферного полета, входило в комплектацию с самого начала. Пока не прибыло только космонавигационное оборудование.

Когда ты его ожидаешь?

— В любую минуту: его должны доставить сегодня. Хотя, в принципе, мы можем обойтись и без него. Все эти разговоры о том, как трудно проложить трассу отсюда до Луны, просто болтовня, чтобы произвести впечатление на публику. Здесь, в конце концов, цель путешествия видна — не то что в океане. С хорошим секстантом и радаром я посажу вас в любой точке Луны, даже не раскрывая звездного атласа, — мне достаточно только знать относительные скорости.

— Будет тебе хвастаться, Колумб! — сказал Чарли. — Так уж и быть, поверим, что шляпой в стену ты не промахнешься. Надо понимать, ты готов отправиться прямо сейчас, так?

— Точно.

— Ну раз так, то я вполне могу провести калибровку и сегодня. Что-то я немного нервничаю — уж слишком гладко все шло до сих пор. Если ты мне поможешь, мы управимся еще до полуночи.

— Ладно, только сигару докурю.

Некоторое время они курили в молчании. Каждый думал о приближающемся полете и о том, что с ним связано. Хорримэн старался унять возбуждение, охватившее его при мысли о том, что мечта его жизни вот-вот осуществится.

— Мистер Хорримэн?

— А? Что такое, Чарли?

— Как люди становятся богатыми — вот как вы хотя бы?

— Богатыми? Я никогда не стремился разбогатеть. Никогда не хотел ни богатства, ни известности, ни чего-нибудь еще в таком же духе.

— Как это?

— Просто я хотел жить долго и все увидеть своими глазами. Впрочем, парней вроде меня было тогда много: мы сами мастерили радиоприемники, делали телескопы и строили аэропланы. У нас были научные клубы, подвальные лаборатории, научно-фантастические лиги — для таких парней в одном номере «Электрического экспериментатора» больше романтики, чем во всех книгах Дюма. Нам не хотелось разбогатеть, нет, — мы просто мечтали строить космические корабли. И некоторым из нас мечта покорилась.

— Да, папаша, судя по твоим словам, вы нескучно жили.

— Так оно и было, Чарли. Двадцатый век — век романтики и надежд, несмотря на все его трагедии. И с каждым годом жить становилось интереснее. Нет, я не хотел быть богатым, мне просто хотелось дожить до тех пор, когда человек отправится к звездам, и, даст бог, полететь на Луну самому. — Хорримэн осторожно стряхнул пепел в блюдце. — Я прожил хорошую жизнь. Мне не на что жаловаться.

Макинтайр оттолкнул кресло назад.

— Ладно, Чарли, если ты готов, пошли займемся делом.

— О'кей.

Хорримэн тоже поднялся. Он хотел что-то сказать, но вдруг схватился за грудь, и лицо его стало смертельно бледным.

— Держи его, Мак!

— Где у него лекарство?

— В нагрудном кармане.

Они уложили его на диван. Макинтайр отломил головку ампулы, обмотав ее платком, и сунул ампулу под нос Хорримэну. Летучее лекарство, похоже, помогло, и щеки старика немного порозовели. Теперь они ждали, когда Хорримэн придет в себя.

Первым нарушил молчание Чарли:

— Мак, а может, бросить нам все это дело, а?

— Почему?

— Это же чистое убийство. Старик не выдержит стартовой перегрузки.

— Может, и не выдержит, но он сам этого хочет. Ты же его слышал.

— Но мы обязаны помешать ему.

— С какой стати? Это его жизнь, и не ты, ни это вонючее правительство, которое всюду сует свой нос, не вправе запрещать человеку рисковать своей жизнью, если он действительно этого хочет.

— Все равно мне как-то не по себе. Такой отличный старикан…

— Так чего же ты хочешь? Отправить его обратно, в Канзас-Сити, к этим старым гарпиям, которые засунут его в дурдом? Чтобы он там умер от тоски?

— Боже, нет!

— Ну тогда дуй к ракете и готовь приборы к испытаниям. Я сейчас подойду.

На следующее утро в ворота ранчо проехал джип с широкими колесами и остановился перед домом. Из машины выбрался плечистый, крепкий мужчина с твердым, но добродушным лицом и обратился к Макинтайру, который вышел из дома навстречу:

— Джеймс Макинтайр?

— А в чем дело?

— Я — заместитель начальника полиции в здешних местах. У меня ордер на ваш арест.

— По какому обвинению?

— Действия имели целью нарушить Акт о безопасности космических полетов.

Тут из дома появился Чарли.

— Что за шум, Мак?

— А вы, надо полагать, Чарльз Каммингз. На вас тоже есть ордер. Плюс на человека по фамилии Хорримэн, и судебное постановление опечатать ваш космический корабль.

— У нас нет никакого космического корабля.

— А вон в том ангаре что?

— Стратосферная яхта.

— Да? Ну тогда за неимением корабля я опечатаю яхту. Где Хорримэн?

— А вон он. — Чарли указал рукой, не обращая внимания на мрачную гримасу Макинтайра.

Полисмен повернул голову. Чарли врезал ему, должно быть, прямо в солнечное сплетение, потому что тот свалился как подкошенный.

— Черт бы его побрал! — обиженно пробормотал Чарли, потирая руку. — Тот же самый палец я уже сломал один раз, когда играл в баскетбол. Вечно ему достается…

— Быстро давай старика в кабину, — перебил его Макинтайр, — и пристегни его к противоперегрузочному гамаку.

— Слушаюсь, капитан.

Они прицепили ракету к тягачу, вывезли ее из ангара, развернулись и двинулись подальше от дома. Затем забрались в кабину. В правый иллюминатор Макинтайр заметил очухавшегося полицейского — тот беспомощно смотрел им вслед.

Капитан застегнул ремни безопасности и связался с двигательным отсеком:

— Все в порядке, Чарли?

— Да, капитан. Но мы не можем взлететь, Мак. У корабля нет названия!

— У нас нет времени на твои суеверия!

Тут раздался слабый голос Хорримэна:

— Назовите его «Лунатик». Лучше и не придумаешь.

Макинтайр откинул голову на противоперегрузочную подушку, нажал две клавиши, затем еще три, и «Лунатик» взлетел.

— Ну как ты тут, папаша?

Чарли встревоженно глядел в лицо Хорримэна. Тот облизал губы и с трудом произнес:

— Все в порядке, сынок. В лучшем виде.

— Ускорение закончено. Теперь будет полегче. Я тебя развяжу, чтобы ты мог шевелиться, но пока тебе лучше оставаться в гамаке.

Он потянул за пряжку ремня, и Хорримэн коротко простонал.

— Что такое, папаша?

— Ничего. Все нормально. Но полегче с этим боком.

Чарли пробежался по его боку пальцами, легкими, уверенными прикосновениями опытного механика отыскивая повреждение.

— Тебе меня не перехитрить, папаша. Но тут уж до самой посадки я ничем не смогу помочь.

— Чарли…

— Да?

— Ты можешь передвинуть меня к иллюминатору? Я хочу увидеть Землю.

— Пока еще смотреть не на что. Она под кораблем. Но как только мы развернемся, я тебя передвину. А сейчас, пожалуй, дам тебе снотворного и разбужу, когда мы развернемся.

— Нет!

— А?

— Я не буду спать!

— Как скажешь, папаша.

Чарли, словно обезьяна, пробрался в нос корабля и ухватился за крепление пилотского кресла. Макинтайр посмотрел на него вопросительным взглядом.

— Жив, — ответил Чарли, — но не в лучшей форме.

— Что с ним?

— Два ребра сломаны точно, а уж что там еще, я не знаю. И неизвестно, протянет ли он до конца полета, Мак. Сердце у него совсем ни к черту.

— Он выдержит, Чарли, не беспокойся. Крепкий старикан.

— Крепкий? Да он как канарейка — еле-еле душа в теле.

— Я о другом. Он в душе крепкий, а это важнее.

— Ладно. Но если ты хочешь, чтобы после посадки команда была в полном составе, тебе нужно будет садиться о-о-очень мягко.

— Сяду. Я сделаю полный оборот вокруг Луны и пойду по сужающейся спирали. Горючего у нас, думаю, хватит.

Теперь они двигались без ускорения. Когда Макинтайр развернул корабль, Чарли вернулся к Хорримэну, отцепил гамак и перенес его к бортовому иллюминатору. Макинтайр зафиксировал «Лунатика» в положении дюзами к Солнцу, затем дал короткий тангенциональный импульс двумя расположенными в середине корабля маневровыми двигателями — корабль начал вращаться вдоль своей оси, создавая слабое подобие гравитации. Период невесомости, наступивший по окончании первого этапа полета, вызвал у старика, как это обычно бывает, тошноту и головокружение, и Макинтайру хотелось избавить своего пассажира, по крайней мере, от этих неудобств.

Но сам Хорримэн почти не замечал собственного состояния.

Ведь вот он, космос, — все, как ему представлялось раньше. Луна, величественно проплывающая в иллюминаторе, только гораздо больше, чем он когда-либо видел с Земли, и все ее знакомые черты различимы теперь так ясно, словно они вырезаны на камне… Затем корабль поворачивался, и в поле зрения появлялась сама Земля — да, именно так он видел ее в своих мечтах: огромный диск благородного небесного тела, будто спутник, неведомой планеты, во много раз больше Луны и во много раз ярче, и несравненно красивее. Чарующая, манящая красота… К Атлантическому побережью Америки приближался закат, граница тени прорезала северную часть континента, пересекала Кубу и почти целиком, кроме западного побережья, скрывала Южную Америку. Хорримэн наслаждался ясной голубизной Тихого океана, ощупывал взглядом размытую зелень и мягкие коричневые тона материков, восторженно взирал на холодные бело-голубые полярные шапки. Канаду и северные штаты закрывали облака, зона низкого давления расползлась почти на весь континент, но чистая белизна отраженного от облаков света радовала глаз больше, чем полярные снега.

Затем корабль поворачивался дальше, Земля уплывала из поля зрения, и в иллюминаторе появлялись звезды — те же знакомые с Земли звезды, только яркие, немигающие, на фоне абсолютной, почти живой черноты. Затем снова появлялась Луна и вновь овладевала мыслями…

Хорримэн был безмятежно счастлив; такое счастье редко дается людям, даже прожившим долгую жизнь. Он чувствовал себя так, словно в нем соединились сразу все люди, жившие когда-то на Земле, заглядывавшиеся на звезды и мечтавшие.

Тянулись долгие часы полета, а он все смотрел и смотрел, иногда впадая в полудрему и видя сны. Один раз он, должно быть, и в самом деле уснул, потому что проснулся, услышав голос Шарлотты, его жены: «Делос! Ну-ка немедленно иди домой! Ты что, хочешь простудиться и умереть?!»

Бедная Шарлотта! Она была ему хорошей женой, действительно хорошей. Хорримэн не сомневался, что, умирая, она жалела только об одном — о том, что некому будет о нем позаботиться. И не ее вина, что ей не дано было разделить его мечту, его тягу к звездам.

Когда они зашли над обратной стороной Луны, Чарли приладил гамак к правому иллюминатору. Хорримэн разглядывал знакомые по тысяче фотоснимков черты лунной поверхности с каким-то ностальгическим восторгом — как будто его ждало возвращение на родину. Вскоре они вновь очутились над обращенной к Земле стороной, и Макинтайр медленно снизился, готовясь к посадке на востоке от моря Плодородия, в десяти милях от Луна-Сити.

Учитывая обстоятельства, посадка прошла не так уж плохо. Макинтайр садился без наводок с поверхности и без второго пилота, который следил бы за радаром. Стараясь опустить корабль помягче, он увлекся маневром и промахнулся миль на тридцать в сторону от намеченной точки, но тем не менее сделал все, что было в его силах. Немного, конечно, но их все-таки тряхнуло.

Когда осела взметенная дюзами пыль, в рубке появился Чарли.

— Как там наш пассажир? — встревоженно спросил Макинтайр.

— Сейчас погляжу, но ручаться ни за что не стану: это не самая лучшая твоя посадка, Мак.

— Черт побери, я и так сделал все, что мог!

— Я знаю, капитан. Не обращай на меня внимания.

Пассажир был жив и в сознании, хотя из носа у него текла кровь, а у губ пузырилась розовая пена. Он безуспешно пытался выбраться из гамака, и Чарли с Макинтайром вдвоем освободили его наконец от ремней безопасности.

— Где скафандры? — спросил Хорримэн первым делом.

— Спокойно, мистер Хорримэн. Вам нельзя выходить в таком состоянии. Сначала мы должны оказать вам первую медицинскую помощь!

— К черту первую помощь! Скафандры!

Они молча подчинились. Левая нога у Хорримэна почти не двигалась, и им пришлось сопровождать его через шлюз к трапу. Но на Луне он весил всего фунтов двадцать, так что это было нетрудно. Они отыскали место в пятидесяти ярдах от корабля и усадили Хорримэна спиной к камню, чтобы он видел окрестности.

Макинтайр прислонил свой шлем к шлему старика и сказал:

— Мы оставим вас пока наслаждаться пейзажем, а сами подготовимся к переходу до города. Это не так далеко, миль сорок, но надо взять запасные баллоны с воздухом, питание и все такое. Мы скоро вернемся.

Хорримэн молча кивнул и на удивление крепко сжал их руки в перчатках.

Он сидел почти не шевелясь, и только гладил руками лунный грунт рядом с собой, с удивлением ощущая, как слабо давит его тело на поверхность. В сердце его наконец-то воцарился покой. Боль куда-то ушла. Он исполнил все-таки свою мечту и попал туда, куда стремился всю жизнь. Над горизонтом, словно гигантский зелено-голубой спутник, висела Земля в последней четверти. Еще выше сияло с черного, усыпанного звездами неба Солнце. А под ним была Луна. Он на Луне, черт побери!

Хорримэн откинулся назад, каждой клеточкой своей ощущая накативший, словно прилив, покой.

На мгновение он задумался, и ему снова показалось, что кто-то зовет его по имени. «Глупо, — подумал Хорримэн, — я действительно стар, и мне мерещится всякая всячина…»

В кабине корабля Чарли и Мак прилаживали к носилкам заплечные ремни.

— Отлично, — сказал Макинтайр. — сойдет. Надо привести старика. Пора двигаться.

— Я его принесу, — ответил Чарли. — Он пока ничего не весит.

Чарли отсутствовал дольше, чем ожидал Макинтайр, и вернулся один.

Макинтайр подождал, пока он закроет шлюзовую камеру и снимет шлем.

— Что случилось?

— Носилки можно оставить, капитан. Они нам уже не понадобятся, — Он помолчал, потом добавил: — Старик умер. Я сделал все, что нужно.

Макинтайр молча наклонился и поднял с пола широкие лыжи для передвижения по лунной пыли. Чарли сделал то же самое. Затем они вскинули на плечи запасные баллоны с воздухом и вышли из корабля.

Наружный люк шлюзовой камеры так и остался открытым.

Дороги должны катиться [ пер.с англ. С.Барсова]

— Кто заставляет дороги катиться?

Оратор, стоя на трибуне, ждал ответа своей аудитории. Нестройные выкрики вскоре слились в зловещий гул.

— Мы!.. Мы!.. Мы, черт побери!

— Кто делает всю грязную работу под землей, чтобы люди могли ездить на них?

Тут же послышался громовой ответ:

— Мы!

Оратор развивал успех, теперь его речь полилась потоком. Он наклонился к толпе, переводя взгляд с одного лица на другое, словно обращаясь к каждому в отдельности.

— Что обеспечивает бизнес? Дороги! Что доставляет людям пищу? Дороги! Что везет их на работу? Дороги! Что возвращает их домой, к женам? Дороги!

Он сделал эффектную паузу, потом уже тише продолжал:

— Что люди будут делать, если вы перестанете опекать дороги? Им опять придется ходить пешком, и все это великолепно знают. А что они делают для вас? Тьфу! Разве мы просим чего-то невозможного? Разве наши требования необоснованы? «Право на увольнение по собственному желанию». Оно есть у всех, кроме нас. «Равная с инженерами заработная плата». А почему бы и нет? Кто из нас н а с т о я щ и е инженеры? Кто лучше разбирается в механизмах дорог? Кто по-настоящему отрабатывает свою зарплату — «джентльмены» в конторах или вы под землей? Что еще мы просим? «Право выбирать своих инженеров». Какого черта нам не позволяют этого? Кто, как не мы, имеет на это право? Мы, механики, или эти идиоты-экзаменаторы, которые ни разу не были под землей и не смогут отличить ротор от катка? — Он снова сделал эффектную паузу и уже спокойнее продолжал: — Вот что я вам скажу, братья: мы должны бросить писать петиции в сенатскую комиссию по транспорту, и начать действовать. Пусть они треплются о демократии, мы-то знаем цену этим разговорам. У нас есть сила, братья, и мы сможем ею воспользоваться.

Пока он говорил, из задних рядов к трибуне пробрался один из слушателей. Воспользовавшись паузой, он обратился к оратору:

— Брат председатель, можно мне сказать пару слов?

— Пожалуйста, брат Харвин.

— Вот что я хочу спросить: чего ради весь этот шум? Ведь мы получаем заработную плату по самым высоким тарифам, больше, чем любые другие механики; кроме того, получаем полную страховку и полную пенсию. Если не считать угрозы глухоты, то у нас вполне недурные условия труда. — Он сдвинул на затылок шлем с антифонами и вытер вспотевший лоб. — Верно, мы должны подавать заявление об увольнении за девяносто дней, но ведь мы знали об этом, когда подписывали контракт. Дороги должны катиться — они должны катиться, пока есть люди, желающие ездить на них. И еще, Сопи… — Тут его прервал удар председательского молоточка. — Простите, я хотел сказать брат Сопи — расскажите нам, насколько мы сильны и что вы имели в виду, говоря о действиях? Все это чепуха! Чтобы затруднить работу дорог, ввергнуть в хаос всю систему коммуникаций, не обязательно быть механиком, достаточно идиота с пузырьком нитроглицерина. И мы вовсе не пуп земли. Конечно, наша работа важна для общества, но что бы мы делали без фермеров, металлургов, без множества людей других профессий?

Его перебил невысокий человек с желтоватой кожей и выпирающими зубами.

— Брат председатель, я хочу спросить брата Харви, — тут он повернулся к Харви и продолжил лукаво, — говорит он от имени Гильдии или только от своего имени? Может быть, он не верит в Гильдию? А может быть, — он смерил взглядом длинную фигуру Харви — его подослали шпионить за нами?

Харви посмотрел на него, словно на мокрицу в тарелке.

— Сайкс, — сказал он, — если бы ты не был таким пигмеем, я заставил бы тебя подавиться своим собственным языком. Я помогал создавать нашу Гильдию, бастовал в шестьдесят шестом году, а где был ты? Среди скэбов[3]?

Председатель снова стукнул своим молоточком.

— Хватит, — сказал он. — каждый, кто хоть немного знает историю Гильдии, подтвердит, что брат Харви — ваш до мозга костей. Давайте продолжать. Он остановился, облизнув губы. — Обычно мы не допускаем посторонних на наши собрания. Многие из нас терпеть не могут инженеров, наших начальников, но вот инженер, которому чужды предрассудки его касты, может быть, потому, что он сам из механиков. Мы с радостью послушаем его. Итак, я представляю вам мистера Шорти Ван Клика…

Его прервал ропот.

— Брата Ван Клика, первого заместителя Главного Инженера этого родтауна[4].

— Спасибо, брат председатель, — гость бодро выступил вперед, быстро оглядел толпу, словно ожидая одобрения, — спасибо, братья. Наш председатель прав: я гораздо лучше чувствую себя здесь, нежели среди инженеров, потому что к своей должности я шел из-под земли. Теперь о ваших требованиях, отвергнутых сенатской комиссией… Я могу говорить откровенно?

— Конечно, Шорти! Положись на нас!

— Вот и хорошо. Конечно, я не могу сказать ничего нового, если не буду знать, что вы намерены делать. Дороги — величайшее сооружение наших дней, а вы — люди, заставляющие их катиться. Такое положение вещей предполагает, что ваши требования должны быть выслушаны, а ваши желания — исполнены. Считается, что ведущая сила нашего общества — политики. Помнится, однажды ночью я проснулся и подумал, почему механики не пытаются ничего изменить и…

— Мистер Гейнс, вас вызывает ваша жена.

— Хорошо. — Он взял трубку и повернулся к экрану.

— Да, дорогая, помню, я обещал, но… Ты совершенно права, дорогая, но из Вашингтона попросили встретить министра Блейкинсопа и показать ему все, что он захочет. Я не знал, что он приедет именно сегодня… Нет, я не могу поручить это заместителю. Это будет просто невежливо. Он министр транспорта Австралии. Я же тебе говорил, что… Да, дорогая, я знаю, что вежливость начинается с семьи, но дороги должны катиться. Такая уж у меня работа, ты это знала, когда выходила за меня замуж. А это часть моей работы… Ну, вот и умница. Мы обязательно позавтракаем вместе. Устроим пикник, только ты закажи лошадей и завтрак. Встретимся как обычно, в Бейкерсфилде… До свидания, дорогая. Поцелуй за меня малыша.

Он положил трубку, и прелестное негодующее лицо на экране померкло. В кабинет вошла девушка. На наружной стороне двери мелькнули литеры: «ДИЕГО — РИНО РОДТАУН. КАБИНЕТ ГЛАВНОГО ИНЖЕНЕРА».

Гейнс беспокойно поднял глаза.

— А, это вы. Никогда не выходите замуж за инженера, Долорес, выходите за художника. Он будет чаще бывать дома.

— Да, мистер Гейнс. Здесь мистер Блейкинсоп, мистер Гейнс.

— Уже? Я не ждал его так скоро. Разве корабль прибывает так рано?

— Да, мистер Гейнс.

— Гммм… Звучит невероятно, однако вы никогда не ошибаетесь. Послушайте, Долорес, у вас есть какие-нибудь эмоции?

— Да, мистер Гейнс.

— Ну что ж; пригласите сюда мистера Блейкинсопа.

— Хорошо, мистер Гейнс.

Ларри Гейнс встал навстречу гостю. «Ничего особенного, какой-то коротышка, — подумал он, пока шел обмен рукопожатиями и формальными приветствиями, — котелок и зонтик явно непривычны ему, а из-под оксфордского акцента так и прет гнусавый австралийский говор».

— Рад видеть вас здесь, мистер Блейкинсоп. Надеюсь, вы останетесь довольны.

— Я в этом уверен, — улыбнулся коротышка. — Я впервые в вашей стране, но чувствую себя, как дома: и эвкалипты, и горы…

— Ваша поездка чисто деловая?

— Да-да. Основная моя цель — изучить ваши родтауны и доложить моему правительству о целесообразности внедрения ваших методов решения социальных проблем. Подземных. Вы, я думаю, понимаете, почему меня послами именно к вам.

— Да, в основном. Правда, я не знаю, что бы вы хотели увидеть. Вы, конечно, слышали и о родтаунах, и об их обслуживании, и об управлении ими?

— Да, читал кое-что. Правда, я не инженер, мистер Гейнс. Моя стихия — социальная политика. Я хотел бы увидеть, как техническая революция повлияла на людей, так что рассказывайте мне о дорогах так, словно говорите с круглым невеждой.

— Пусть будет так. Кстати, сколько человек в вашей делегации?

— Один, секретаря я отослал в Вашингтон.

— Понятно. — Гейнс посмотрел на часы. — Близится время обеда. Идемте на Стоктонскую полосу. Там мой любимый китайский ресторанчик. Это займет не более часа, зато по пути вы увидите дороги в действии.

— Отлично.

Гейнс нажал кнопку на своем столе, засветился экран, на нем появился угловатый молодой человек, сидящий у полукруглого усеянного приборами пульта. В уголке рта торчала сигарета. Он поднял глаза, вгляделся и помахал рукой.

— Приветствую, шеф. Чем могу служить?

— Привет, Дейв. Так это вы дежурите нынче вечером? Я отправляюсь обедать в сектор Стоктона. Где Ван Клик?

— Отправился на какое-то собрание, но не сказал куда.

— Есть что-нибудь важное?

— Ничего, шеф. Дороги катятся, люди едут обедать.

— О'кей, пусть катятся.

— Будут катиться, шеф.

Гейнс отключился и повернулся к Блейкинсопу.

— Ван Клик — мой первый заместитель. Он все время на дорогах, и в управлении его застать трудно. Идемте, Девидсон отлично справится сам.

Они спустились на эскалатор и вышли к дороге, к полосе, что бежала на север со скоростью пяти миль в час, дошли до указателя «ПЕРЕХОД НА ЮЖНУЮ ДОРОГУ» и шагнули на полосу.

— Приходилось вам кататься на конвейерной ленте? — поинтересовался Гейнс. — Это то же самое, только помните, что вставать на нее нужно лицом к направлению движения.

Они переходили с полосы на полосу, проталкиваясь в толпе спешащих домой людей. Полоса, делающая двадцать миль в час, была разгорожена зеркальными кабинками с крышами. Увидев их, уважаемый министр Блейкинсоп изволил удивленно поднять брови.

Гейнс ответил на невысказанный вопрос, но сначала откатил дверь и пригласил гостя внутрь.

— Это ветроломы — единственный способ защититься от встречного воздушного потока. На полосе со скоростью в сто миль он мог бы разорвать на нас одежду в клочья.

Он говорил, низко наклонившись к Блейкинсопу, пытаясь перекричать свист обтекающего кабинку воздуха, гул толпы и рокот движущих дорогу механизмов. По мере приближения к середине дороги разговаривать становилось все труднее. Они прошли сорокамильную полосу, потом шестидесятимильную и восьмидесятимильную и, наконец, добрались до самой быстрой, стомильной, которая могла донести их от Сан-Диего до Рино и обратно всего за двенадцать часов. Как только Блейкинсоп очутился на широком разделительном тротуаре, немедленно вспыхнула реклама:

РЕСТОРАН ДЖЕЙКА № 4 Лучшие блюда на лучшей дороге.

Хорошо пообедать с ветерком, пока мили проносятся мимо.

— Чудесно! — сказал мистер Блейкинсоп. — Все равно что обедать в вагоне-ресторане. Это действительно очень хороший ресторан?

— Один из самых лучших. Не то чтобы модный, но все же достаточно известный.

— Я хотел сказать…

Гейнс улыбнулся.

— Попробуйте, сэр, не пожалеете.

— Но я не хотел бы мешать вам.

— Этого не бойтесь. Давайте войдем.

Гейнс приветствовал хозяйку, как старую знакомую.

— Хэлло, миссис Маккой. Как поживаете?

— Господи, да неужто сам шеф пожаловал! Давненько вы нам не оказывали чести. Надеюсь, вы с вашим другом отобедаете у нас?

— Непременно, миссис Маккой. Распорядитесь за нас и, пожалуйста, не забудьте о бифштексах.

— Конечно. Двухдюймовые, из молодого бычка.

Она проводила их в отдельный кабинет и упорхнула с грацией, неожиданной для ее грузного тела.

Перво-наперво она с мудрой предусмотрительностью принесла телевизиофонный аппарат. Гейнс подключил его к сети и набрал номер.

— Алло… Девидсон? Дейв, это шеф. Я у Джейка. Да, в Четвертом. Если понадоблюсь, позвони десять-«эл»-шесть-шесть.

Когда он положил трубку, Блейкинсоп вежливо спросил:

— Вам каждый раз необходимо отмечаться?

— Не то чтобы необходимо, — ответил Гейнс, — а так, на всякий случай. Обычно дежурство несем либо я, либо Ван Клик. Девидсон отлично справится сам, но в случае крайней необходимости… Конечно, в таком случае я бы предпочел быть там.

— Что вы называете крайним случаем?

— В основном две вещи. Если нарушится подача энергии к роторам, дороги остановятся и миллионы людей окажутся за сотни миль от дома. Если это случится в часы «пик», мы должны будем как можно скорее эвакуировать их с дороги.

— Вы сказали — миллионы, а сколько миллионов?

— С этой дорогой связаны двенадцать миллионов человек, которые работают на предприятиях и живут в домах, простирающихся на пять миль в каждую сторону от дороги.

Энергетическая эра незаметно сменилась эрой транспорта. Этот переход ознаменовали два события: утилизация дешевой солнечной энергии и пуск первой самодвижущейся дороги. К тому времени энергетические ресурсы Соединенных Штатов были вконец истощены хищнической эксплуатацией нефти и угля, начавшейся еще в первые годы двадцатого столетия. Этому особенно способствовал небывалый взлет автомобильной промышленности. Из неуклюжих безлошадных повозок автомобили превратились в стальных чудовищ, сотни лошадиных сил позволяли им покрывать сотни миль в час. Они переполняли страну — в 1955 году на каждых двух человек приходился, согласно статистике, один автомобиль.

Но автомобиль нес в себе семена собственной гибели. Восемьдесят миллионов стальных дьяволов, управляемых несовершенными созданиями, их бешеные скорости уносили больше жизней, нежели войны. В некоторые годы автомобильные страховки перекрывали по сумме стоимость самих автомобилей. Страховые компании, большие и малые, стали самым обычным явлением. Автомобили скучивались в городах, пешеходы практически исчезли.

Собственно, пешеходами стали называть тех, кто шел куда-либо с автомобильной стоянки. Автомобили сделали возможным существование огромных городов, но сами же душили их своей многочисленностью. Еще в 1900 году Герберт Джордж Уэллс заметил, что величина городов должна быть прямо пропорциональна их транспортным возможностям. Автомобили позволили построить города до двухсот миль в диаметре, но сделали их неудобными и даже опасными для людей.

В 1955 году федеральное шоссе № 66 Лос-Анджелес — Чикаго, «Главная Улица Америки», как его называли, превратилось в автомобильный конвейер, движение по которому разрешалось со скоростью не ниже шестидесяти миль в час. Во время его постройки неожиданно обнаружилось новое явление: два города-гиганта, Чикаго и Сан-Луи, сомкнулись где-то в районе Блумингтона, штат Иллинойс. В результате образовался один огромный город.

В этом же году в Сан-Франциско произошла замена устаревших трамваев на самодвижущиеся эскалаторы, приводимые в движение энергией солнечных экранов Дугласа — Мартина. Хотя права на вождение автомобилей еще сохраняли свою силу, конец автомобилизма был предрешен. Последний удар ему нанес Закон о национальной обороне, изданный в 1975 году.

В свое время этот закон вызвал массу споров: он объявил нефть исключительно стратегическим сырьем и, таким образом, вооруженные силы овладели всей нефтью, а восемьдесят миллионов гражданских машин стали бесполезным хламом. Такая мера уже вводилась во времена второй мировой войны, но теперь на ее «временность» уже никто не уповал.

Возьмите супершоссе того времени, по обе стороны которых высились города, добавьте самодвижущиеся эскалаторы в Сан-Франциско, учтите при этом катастрофическую нехватку бензина и присущую янки изобретательность. В 1960 году была пущена первая самодвижущаяся дорога между Цинциннати и Кливлендом.

На нынешний взгляд ее конструкция была ужасно примитивной, и она более всего напоминала транспортер для руды, применявшийся пару десятилетий назад. Самая быстрая полоса развивала всего двадцать миль в час, была узкой, и уж конечно, ни о какой торговле на ней не могло быть и речи. Но несмотря на все недостатки, она стала прототипом, определившим образ жизни страны на ближайшие десятилетия — ни городской, ни сельской, а точнее — и той и другой, продиктованной существованием быстрых, безопасных, дешевых и удобных самодвижущихся дорог.

Фабрики — широкие, приземистые здания, крытые солнечными энергетическими экранами (такие же приводили в движение дороги), — тянулись по обеим сторонам дорог. Позади них располагались отели, магазины, театры, кинозалы, меблированные комнаты, а еще дальше — жилые дома, которые покрывали холмы, вклинивались между фермами, стояли по берегам рек. Люди работали в «городе», а жили в «деревне», и чтобы попасть из одного места в другое, нужно было не более десяти минут.

Миссис Маккой сама обслуживала шефа и его гостя. При виде двух чудесных бифштексов они прервали беседу.

Было время ежечасных рапортов, дежурные инженеры секторов слушали механиков.

— Субсектор-один — порядок!

— Субсектор-два — порядок!

Натяжение полос, вольтаж, температура деталей, синхронность.

— Субсектор-семь — порядок!

Крепко скроенные, жилистые мужчины в хлопчатобумажных робах, большую часть жизни проводящие «под землей», среди неизменного воя механизмов скоростных полос, визга роторов и подвывания подшипников.

Девидсон в просторной пультовой изучал действующий макет дорог сектора Фресно. Он взглянул на стомильную полосу и подсознательно отметил Четвертый ресторан Джейка. Шеф сейчас был в Стоктоне, следовало позвонить ему после приема рапортов. Пока все было тихо, движение для этих часов нормальное, так что он чуть было не заснул. Тогда он повернулся к младшему инженеру:

— Мистер Бернс…

— Да, сэр.

— Что вы думаете насчет чашечки кофе?

— Чудесная мысль, сэр. Как только приму рапорты, я сразу же закажу.

Через минуту стрелки хронометра сомкнулись на двенадцати. Младший вахтенный повернул переключатель.

— Всем секторам — рапорт, — сказал он ровным голосом.

На экране возникли два человека. Младший из них ответил, заметно волнуясь:

— Диего-Кольцевая — катятся!

Их тут же сменили двое других:

— Сектор Анджелес — катятся!

Потом:

— Сектор Бейкерсфилд — катятся!

И:

— Сектор Фресно — катятся!

Наконец когда отрапортовала Рино-Кольцевая, младший вахтенный повернулся к Дэвидсону и доложил:

— Катятся, сэр.

— Хорошо — пусть катятся!

Экран вспыхнул снова:

— Сектор Сакраменто, дополнительный рапорт.

— Давайте.

— Кадет Дженфер, младший вахтенный инженер сектора, производя осмотр, обнаружил кадета Алека Джинса, вахтенного техника субсектора, занятого игрой в карты с Россом, механиком второго класса того же субсектора. Невозможно сказать, в который раз они играли, вместо того чтобы патрулировать свой сектор.

— Есть повреждения?

— Один из роторов перегрелся и разбалансировался. Сейчас же все приведено в порядок.

— Хорошо. Прикажите кассиру и бухгалтерии рассчитать Росса и передайте его городским властям. Кадета Джинса поместите под арест и прикажите ему доложиться мне.

— Хорошо, сэр.

— Пусть катятся!

Девидсон повернулся к пульту и набрал временный номер Главного Инженера Гейнса.

— Мистер Гейнс, вы упомянули о двух вещах, представляющих для дорог наибольшую опасность, а рассказали только об одной.

Прежде чем ответить, Гейнс пожевал листочек латука.

— Этой второй опасности практически не существует. Это просто невозможно. Но я все же расскажу. Можете ли вы себе представить, что произойдет, если наша полоса внезапно остановится?

— Гм, — мистер Блейкинсоп нервно поерзал на стуле, — лучше не думать об этом, правда? Даже как-то не верится, что мы сидим в этом уютном кабинете и в тоже время несемся куда-то. А что бы случилось?

— Не беспокойтесь, ничего особенного. Покрытие порваться не может, ибо его секции спроектированы так, что перекрывают друг друга и разве что сдвинутся. Даже если на протяжении нескольких миль разом остановятся все роторы, остальные примут нагрузку на себя и обеспечат движение полосы.

Но мы никогда не забываем о катастрофе на дороге Филадельфия — Джерси-Сити. Линия была одной из первых, самых первых, а нагрузка на нее была довольно велика, так как она обслуживала большой индустриальный район. Линия больше напоминала простой конвейер, и никто не мог предвидеть, что она сдаст. Это случилось в часы максимальной нагрузки, когда по скоростным полосам ехали толпы людей. За местом обрыва дорога вспучилась на протяжении нескольких миль, сбросив пассажиров на крыши восьмидесятимильной полосы, а передняя часть словно хлыстом ударила по другим полосам, расплющивая людей, сбрасывая их в жернова роторов, вминая в барьеры. Эта авария погубила свыше трех тысяч человек, и началась агитация за запрещение самодвижущихся дорог. По приказу президента они были остановлены на целую неделю, потом он был вынужден этот запрет снять — у него просто не было выбора.

— Почему?

— Вся экономика страны зависела от дорог, а в индустриальных районах они стали главным средством передвижения, чтобы не сказать — единственным. Фабрики останавливались, невозможно было подвезти продовольствие, люди начали волноваться — и президент был вынужден пустить дороги снова. Больше ему ничего не оставалось делать, так как дороги вошли в плоть и кровь страны, за одну неделю изменить это было нельзя. В них нуждались не только для перевозки людей, но и для производства и торговли.

Мистер Блейкинсоп скомкал свою салфетку и осторожно сказал:

— Мистер Гейнс, я далек от мысли принижать предусмотрительность вашего великого народа, но не кажется ли вам опасным, что вся экономика зависит от машин одного типа?

— Я вас понимаю, — рассудительно начал Гейнс. — И да, и нет. Существование любой цивилизации, кроме чисто аграрной, определяется каким-то типом машин. На старом Юге это были хлопкоочистительные машины. Британская империя была невозможна без паровых машин. Мощная цивилизация, чтобы жить, должна иметь и силовые, и транспортные, и обрабатывающие машины.

Без них она просто не разовьется, но это вовсе не недостаток машины, а ее преимущество. Правда, мы довели развитие технологии до той степени, когда без нее уже невозможно поддержание высокого жизненного уровня, и мы стоим перед выбором: развивать технологию или охранять природу. Но ведь опасны не машины, а люди, которые ими управляют. Как машины, дороги чудесно работают, Они прочны и безопасны, они совершенствуются. Но дороги — не машины, дороги — это люди. Когда страна зависит от машин, она зависит от людей, которые ими управляют. Если это люди высокой морали, с обостренным чувством долга, то…

Кто-то включил радио, из динамика понеслась музыка, прервавшая Гейнса. Когда звук немного убавили, он сказал:

— Послушайте. Вот подтверждение моих слов.

Блейкинсоп повернулся, чтобы лучше слышать. Играли бравурный марш с четким ритмом, аранжированный в духе времени. Местами слышался шум машин, клацание железа. Узнав мелодию, австралиец широко улыбнулся.

— Ведь это же марш артиллеристов «Катится зарядный ящик», да? Но я не понимаю, какое он имеет отношение к нашему разговору?

— Верно, когда-то это был «Зарядный ящик», но мы приспособили его для современных нужд, и теперь это «Походная песня транспортных кадетов». Слушайте.

Марш продолжал громыхать, его четкий ритм сливался с пульсом дороги в единую мелодию. Потом вступил мужской хор:

«Слушай гуденье! Блюди движенье!
Нашей работе нет конца.
Пусть катятся наши дороги!
Пока вы несетесь по быстрым дорогам,
Мы в „подземелье“ в поте лица.
И катятся наши дороги!
О, это скорость, скорость, да!
Мы у роторов всегда.
Блюдем свои секторы строго!
Раз, два, три! Куда б ты ни ехал,
Помни всегда, что катятся наши дороги!
ПУСТЬ КАТЯТСЯ!
Что катятся наши дороги!»

— Слышите? — спросил Гейне с воодушевлением. — Слышите? Вот в чем главная цель Транспортной Академии Соединенных Штатов. Вот почему транспортный инженер — полувоенная профессия со строгой дисциплиной. Мы — неотъемлемая часть всей индустрии, всей экономики. В других отраслях могут быть забастовки, которые создадут лишь частичные и временные неудобства; в сельском хозяйстве может быть неурожай — он отразится только на торговле, но если встанут дороги — остановится все, как при всеобщей забастовке. Но всеобщая стачка хотя и затрагивает большинство населения, хотя и вызывает массу недовольства, остается лишь стачкой, а остановка дорог — это полный паралич. Одна забастовка транспортников уже была в шестьдесят шестом году. Она была обоснована и помогла исправить некоторые злоупотребления. Но такое больше не повторится.

— Чем же вы от этого застрахованы, мистер Гейнс?

— Высоким чувством долга. Механики, обслуживающие дороги, относятся к своей работе с религиозным почтением. Мы всячески стараемся поднять их социальный статут. Особо важную роль играет академия, она стремится выпускать из своих стен преданных своему делу инженеров, дисциплинированных, осознающих свой долг перед обществом и стремящихся выполнить его во что бы то ни стало. В ней царит дух Вест-Пойнта и Годдара.

— Годдара? Ах да, ваше ракетное училище. Ну, и насколько вы в этом преуспели?

— Нам хотелось бы большего, но создание традиций требует времени. Полностью решить проблему мы сможем только тогда, когда самые старшие из инженеров будут выпускниками академии.

— Вы, конечно, один из них?

— Вы мне льстите, — осклабился Гейнс. — Должно быть, я выгляжу моложе своих лет. Меня перевели из армии. После забастовки шестьдесят шестого года дороги на три месяца перешли под руководство Министерства Обороны. Меня включили в комиссию по урегулированию, которая занималась вопросами повышения заработной платы и удовлетворением требований рабочих, а потом я так и остался на транспорте…

На видеотелефоне вспыхнул сигнал вызова.

— Извините, — сказал Гейнс, включая аппарат. — Слушаю.

Блейкинсоп тоже слышал голос с другого конца провода.

— Это Девидсон, шеф. Дороги катятся.

— Хорошо. Пусть катятся.

— Поступил еще один тревожный рапорт из сектора Сакраменто.

— Снова? Когда?

Прежде чем Девидсон успел ответить, видеотелефон замолк. Гейнс повернулся, чтобы набрать номер, и в это время ему на колени опрокинулась полная чашка кофе. Блейкинсопа качнуло так, что он ударился о край стола. Заметно изменился звук, идущий от роторов.

— Что случилось, мистер Гейнс?

— Не знаю. Аварийная остановка, черт знает почему. — Он раздраженно отшвырнул трубку. — Видеотелефон скис. Идемте! Хотя нет, здесь безопаснее. Ждите.

— Чего?

— Ладно, идемте вместе. Держитесь поближе ко мне.

Он повернулся к выходу, словно разом забыл о существовании австралийского министра. Полоса медленно останавливалась. Замерли гигантские роторы, еле вращались аварийные маховики. Обеспокоенные посетители ресторана, прервав обед, толпились у выхода.

— Стойте!

Это было сказано человеком, привыкшим приказывать. В его голосе чувствовались властность и сила: так укротитель усмиряет хищных зверей. Одно это слово заставило толпу подчиниться. Все повернулись к нему.

Гейнс продолжал:

— Оставайтесь на местах, пока мы не будем готовы к эвакуации. Я — Главный Инженер. Здесь мы в безопасности. Вот вы. — Он указал на здоровенного детину у дверей. — Назначаю вас моим заместителем здесь. Никого не выпускайте без специального разрешения. Миссис Маккой, распорядитесь всех накормить.

Гейнс шагнул к двери, Блейкинсоп — следом за ним. Снаружи все казалось не так плохо, как можно было ожидать. Остановилась только стомильная полоса; в нескольких футах от нее продолжала нестись девяностомильная. Люди, едущие на ней, казались смазанными, нереальными, словно фигуры на засаленных картах.

Вся двадцати футовая экспресс-полоса была забита: из магазинов, кафе, телетеатров и прочих заведений толпами высыпали люди — посмотреть, что произошло. Несчастный случай не заставил себя ждать.

Толпа колыхнулась, стоявшая с краю средних лет женщина, пытаясь сохранить равновесие, ступила на соседнюю девяностомильную полосу. Она едва успела крикнуть… Ее перевернуло, бросило на движущееся полотно, и со скоростью девяносто пять миль в час — сто тридцать девять футов в секунду — проволокло по нему. Словно серп траву подсекла она людей и пропала из виду.

Но дело этим не кончилось. Один из сбитых ею был вышвырнут на неподвижную стомильную полосу, прямо в толпу. Он чудом остался жив — всю силу удара приняли на себя те, кто теперь вокруг него, — истекающие кровью, изломанные жертвы его дикого скачка. Мало того. Удар снова колыхнул толпу, и еще несколько несчастных, стоявших у границы полос, были сброшены на движущееся полотно.

Центр событий переместился, и Блейкинсоп больше ничего не увидел. Он, политик, привыкший разговаривать с толпой, был совершенно выбит из колеи. Его подташнивало.

К удивлению Блейкинсопа, Гейнс не бросился на помощь пострадавшим, не попытался успокоить охваченную паникой толпу, а быстро повернулся к двери ресторана. Увидев, что Гейнс собирается войти туда, Блейкинсоп воздел руки.

— Неужели вы не поможете этим несчастным?!

Гейнс обернулся. Сейчас он менее всего напоминал остроумного и радушного хозяина, каким был несколько минут назад.

— Нет. Им помогут другие. Я отвечаю за в с ю дорогу. Не вмешивайтесь.

Блейкинсоп был обескуражен и возмущен, однако замолчал, понимая умом, что Гейнс прав, что на нем лежит ответственность за безопасность миллионов людей и он не может размениваться на частные случаи, но его чувства восставали против такого холодного рационализма.

Гейнс вошел в ресторан.

— Миссис Маккой, где у вас запасной выход?

— В кладовой, сэр.

Гейнс поспешил туда, Блейкинсоп — следом за ним. Молодой филиппинец вскочил из-за стойки, смахнув на пол какую-то зеленую смесь, ибо прямо над ним был круглый люк с запорным маховиком в центре. К нему вела тонкая, но прочная металлическая лестница.

Блейкинсоп потерял шляпу, пытаясь поспеть за Гейнсом; когда они выбрались на крышу здания, Гейнс осветил ряды дорожных кабин карманным фонариком. От крыши их отделяли четыре фута свободного пространства.

Наконец мистер Гейнс обнаружил то, что искал, — такой же люк футах в пятидесяти от них. Он опустил крышку люка, встал одной ногой на крышу кабины, уперся руками и резким движением перебросил себя на кабину. Блейкинсоп сделал то же, правда, не так легко.

Они стояли в темноте, осыпаемые мелким холодным дождем. Под ними и по обе стороны, насколько хватало глаз, простирались слабо светящиеся экраны, превращающие солнечную энергию в электрическую. Свет был не особенно ярок; так призрачно и жутко светится снег в безлунную ночь.

Этот свет выхватывал из темноты узкую, выгнутую дугой над крышами кабин дорожку, ведущую к зданию на краю дороги, затянутому сеткой дождя. Они побежали по ней так быстро, насколько позволяли скользкое покрытие под ногами и темнота. Гейнс показался Блейкинсопу совершенно отрешенным. Конечно, он был умен и обаятелен, что совершенно необходимо для его работы, но, как казалось австралийцу, надо всем преобладал холодный расчет. Таких людей он опасался. Ведь с точки зрения чистого разума, нет веских причин для существования человечества, не говоря уже об отдельных людях.

Если бы он мог проникнуть в мысли Гейнса, то изменил бы свое мнение. Внешнее спокойствие лишь прикрывало напряженную работу мозга. Словно компьютер, перебирал он варианты решений, отбрасывая негодные и отыскивая единственно верные. Под панцирем жестокой самодисциплины были и чувства. Во всем он винил только себя. То, что он видел, отдавалось болью в сердце, но болью удвоенной, ибо он отвечал за все это. Он нес сверхчеловеческий груз ответственности; далеко не каждый мог выдержать такое и сохранить здравый рассудок. Сейчас он чувствовал себя капитаном, стоящим на мостике тонущего корабля, и только необходимость в немедленных действиях поддерживала его. Но его лицо было спокойно.

На стене здания поблескивал ряд зеленых стрелок, над которыми светилась надпись: «ПРОХОД ВНИЗ». Он побежал вдоль стрелок, а Блейкинсоп пыхтел за спиной. Они нырнули в дверь и оказались на узкой лестнице, освещенной всего лишь одной лампой дневного света. Гейнс сбежал по ней и оказался на загруженном людьми шумном тротуаре северной полосы.

Рядом со входом, справа, стояла будка связи. За стеклянной дверью солидный, хорошо одетый мужчина разговаривал со своей половиной, маячившей на экране. Еще трое дожидались своей очереди.

Пробежав мимо них, Гейнс распахнул дверь, схватил за плечи солидного джентльмена и вытолкнул его из будки, недоумевающего и возмущенного. Прежде чем его благоверная успела сообразить, что происходит, Гейнс отключил ее и нажал кнопку аварийной связи.

Он набрал свой личный кодовый номер, и на экране тотчас же появилось встревоженное лицо Девидсона.

— Докладывайте!

— Это вы, шеф! Слава богу! Где вы? — В голосе Девидсона слышалось почти патетическое облегчение.

— Доклад!

Старший вахтенный инженер подавил свои чувства и заговорил короткими деловыми фразами:

— В семь часов девять минут пополудни на двенадцатой полосе сектора Сакраменто внезапно резко подскочило напряжение, потом упало до аварийного уровня. Покрытие цело, но энергия отключена. Причины инцидента неизвестны. Прямая связь с управлением сектора прервана, не работают также вспомогательная и коммерческая линии связи. Мы пытаемся связаться с Сакраменто и послали туда человека, Пострадавших нет. Мы передали по радио просьбу очистить двенадцатую полосу. Начинается эвакуация…

— Пострадавшие есть, — прервал его Гейнс. — Пошлите туда медиков и полицию. Живее!

— Есть, сэр! — Девидсон махнул своему помощнику, но тот уже набрал нужные номера. — Должен ли я остановить другие полосы, шеф?

— Нет. Это только увеличит беспорядки. Продолжайте объявления по радио, а остальные полосы пусть катятся, иначе мы вовек не разберемся.

Гейнс твердо знал, что другие полосы останавливать нельзя. Конечно, эвакуировать людей через неподвижные полосы было бы гораздо проще, но роторы могли не выдержать нагрузки, не говоря уже о том, что пять миллионов возбужденных людей на неподвижной дороге будут представлять собой нешуточную полицейскую проблему. Уж лучше эвакуировать пассажиров двенадцатой полосы по крышам, позволив им добираться домой по другим полосам.

— Сообщите мэру и губернатору, что я беру на себя чрезвычайные полномочия. Начальник полиции поступает в ваше распоряжение. Велите коменданту вооружить кадетов и ждать приказа. Быстрее!

— Есть, сэр. Должен ли я вызвать свободных от вахты инженеров?

— Не нужно. Это не инженерная проблема. Посмотрите на приборы: сектор отключился сразу — кто-то вручную вырубил все роторы. Всех свободных от вахты держите наготове, но не вооружайте и не посылайте к роторам. Прикажите коменданту послать всех кадетов старших курсов в управление сектора Стоктон. Пусть их снабдят интрациклами, пистолетами и гранатами с усыпляющим газом.

— Есть, шеф. — За спиной Девидсона возник клерк и что-то сказал ему. — Шеф, с вами хочет говорить губернатор.

— Мне не до него, впрочем, вам тоже. Кто ваш сменщик? Вы послали за ним?

— Хаббард. Он уже здесь.

— Предоставьте ему право разговаривать с губернатором, мэром, прессой и со всеми, даже с Белым домом. Несите вашу вахту. Я отключаюсь. Свяжусь с вами снова, как только найду патрульную машину. — И прежде чем погас экран, Гейнс выскочил из будки. Блейкинсоп не рискнул с ним заговорить, а просто побежал следом.

Пробежав двенадцатимильную полосу, Гейнс остановился, повернул за ветробойник и поднял глаза на пробегавшую мимо стену, отыскивая невидимые Блейкинсопу ориентиры. Гейнс отыскал нужный знак и побежал навстречу движению полосы так быстро, что австралиец отстал на добрую сотню футов и едва не потерял его, когда тот нырнул в проход и побежал вниз по лестнице.

Они оказались на узкой дорожке «под землей». Все вокруг было наполнено грохотом, потрясшим не только звук, но и сами тела. Блейкинсоп никогда раньше не слыхал ничего подобного. Прямо перед ним, освещенный желтым светом дуговых ламп, вращался ротор с путаницей проводов внутри, похожий на барабан. Вверху он соприкасался с внутренней стороной полосы, передавая ей свое мерное движение. Справа и слева, насколько хватало глаз, на равном расстоянии друг от друга вращались другие роторы. Промежутки между ними перекрывались узкими катками, уложенными на решетчатых стальных фермах, словно сигары в коробках. На сотни ярдов вокруг вращались, поблескивая, их стальные тела.

Линия стальных прутьев отделяла дорожку, на которой они стояли, от узких мостков, что шли параллельно линии роторов, но не вплотную к ним. В этот промежуток и смотрел Гейнс, отыскивая что-то, с ясно видимой досадой на лице. Блейкинсоп спросил было его о причине беспокойства, но не услышал собственного голоса — он утонул в шуме тысяч роторов и мириад катков.

Словно угадав его вопрос, Гейнс повернулся, сложил руки рупором и прокричал Блейкинсопу в самое ухо:

— Машины нет. Я рассчитывал найти здесь патрульный автомобиль.

Австралиец, желая ему помочь, ткнул пальцем в стальные джунгли. Гейнс посмотрел туда и увидел людей, работающих у снятого с подшипников ротора. Они уже опустили его на тяжелую приземистую платформу и готовились увезти.

Главный Инженер благодарно улыбнулся австралийцу, достал из кармана фонарь и направил в ту сторону узкий, как игла, яркий луч. Один из механиков поднял голову, и Гейнс начал мигать фонариком, повторяя какой-то сигнал. Человек сорвался с места и подбежал к ним.

Это был стройный юноша в полотняной робе. На ушах его были антифоны, а на голове какая-то несуразная ермолка со знаками различия. Узнав Главного Инженера, юноша козырнул, и его лицо приняло по-мальчишески серьезное выражение.

Гейнс сунул фонарь в карман и начал быстро жестикулировать обеими руками, так быстро и отточено, словно отроду был глухонемым. Блейкинсоп вспомнил все, что знал из антропологии, и решил, что это напоминает язык жестов американских индейцев. Как ни странно, он пригодился здесь для чисто производственных надобностей.

Кадет кивнул, ступил на мостки и посветил фонарем куда-то вдаль. Тут же в его луче возникла бешено несущаяся машина. Она остановилась прямо перед ними.

Формой она напоминала яйцо на двух колесах. Спереди откинулся стеклянный колпак, и показался водитель, тоже кадет. Гейнс что-то объяснил ему жестами, после чего втолкнул Блейкинсопа в тесный пассажирский отсек. Над водителем опустился колпак, навстречу им рванул тугой воздух, и когда австралиец поднял глаза, то увидел, что позади остались по меньшей мере три тяжелых экипажа. В кузове последнего, кажется, мелькнули сквозь окна ермолки кадетов, но поручиться за это он не мог — скорость машины была не меньше двухсот миль в час. Он даже не успел удивиться тому, как кадет рванул машину с места, а Гейнс, игнорируя перегрузку, уже вызвал Девидсона по встроенному визору. С тех пор как за ними захлопнулась дверь, в машине установилась относительная тишина. На экране появилось лицо дежурной.

— Дайте мне Девидсона, старшего вахтенного.

— О! Это мистер Гейнс! С вами хочет поговорить мэр, мистер Гейнс.

— Пошлите его подальше и дайте мне Девидсона, да поживее!

— Есть, сэр!

— И вот еще что — поддерживайте этот канал до тех пор, пока я сам не прикажу его отключить.

— Хорошо.

На экране появился Девидсон.

— Это вы, шеф? Пока все без изменений.

— Хорошо. Вы можете отыскать меня на этой линии или в управлении Десятого субсектора. Теперь сгиньте.

На экране снова появилась дежурная.

— Вызывает ваша жена, мистер Гейнс. Соединить?

Гейнс пробормотал что-то не особенно учтивое и ответил:

— Да.

На экране расцвела фальшивой улыбкой миссис Гейнс. Прежде чем она успела открыть рот, он выпалил на одном дыхании:

— Дорогая, не волнуйся, со мной все в порядке, дома буду, когда вернусь оттуда, куда сейчас еду, — и отключился.

Наконец они остановились у лестницы, ведущей в управление Десятого сектора, и вышли из машины. У рампы стояли три больших грузовика, а рядом выстроились в шеренгу три взвода кадетов.

Один из кадетов подбежал к Гейнсу, отсалютовал и доложил:

— Линдсей, сэр, младший вахтенный. Вахтенный инженер просил вас сразу же зайти в пультовую.

Когда они зашли в пультовую, навстречу им поднялся вахтенный инженер.

— Вас вызывает Ван Клик, шеф.

— Соединяйте.

На большом экране появился Ван Клик.

— Хэлло, Ван, где вы?

— В управлении сектора Сакраменто. А теперь слушайте…

— В Сакраменто! Отлично! Докладывайте.

— «Докладывайте», — раздраженно передразнил Ван Клик. — Черта с два! Я больше не ваш заместитель, Гейнс. А теперь…

— Вы что, белены объелись?

— Слушайте меня и не перебивайте. Все узнаете. Короче, Гейнс, меня выбрали председателем Временного исполнительного комитета Нового Порядка.

— А вы не бредите, Ван? Что это значит «Новый Порядок»?

— Узнаете. Короче — функциональная революция. Мы внутри — вы снаружи. Мы остановили двенадцатую полосу, чтобы показать вам малую долю того, что мы можем.

«О функциях. Трактат о Естественном Состоянии Общества», библия функционалистов, увидел свет в 1930 году. Его называли всеобъемлющей научной теорией социальных взаимоотношений. Автор, Пол Декер, называл идеи демократии и равенства людей «отжившими и вредными». Он предлагал социальную систему, при которой люди оценивались бы по своим «функциональным» качествам, то есть по производственным показателям. Если же человек выходил за рамки своих функций, добиваясь успеха в других областях, то это признавалось ненужным, вредным и «противоречащим естественному состоянию». Такой порядок подсказывало тогдашнее состояние экономики.

Свои тезисы Декер обряжал в тогу псевдопсихологических рассуждений, основанных на наблюдениях над домашними птицами и на опытах Павлова по выработке у собак условных рефлексов. Он не придавал особого значения тому факту, что человек не собака и не цыпленок. Старый доктор Павлов отверг Декера так же, как отвергал множество других, пытавшихся превратить его важные, но узкоспециальные выводы в научную догму.

Функционализм, однако, не исчез — в тридцатые годы почти все, от водителей грузовиков до горничных, имели свой, доступный для понимания, взгляд на устройство общества и, что самое удивительное, некоторые из них даже добивались публикации своих теорий. Функционализм получил широкое распространение среди «маленьких людей», которым нужно было сознание своей полезности и иллюзия того, что при «естественном» состоянии они могли бы быть наверху социальной лестницы. Для тех же, чья работа была по-настоящему полезна, это было тем более очевидным.

Гейнс с минуту смотрел на Ван Клика, прежде чем ответить.

— Ван, — сказал он медленно, — неужели вы всерьез полагаете, что добьетесь успеха?..

— Почему бы и нет, — прервал его коротышка. — Мы уже добились успеха. Вы не сможете пустить двенадцатую полосу, пока я вам этого не позволю. А если будет нужно, я остановлю все дороги.

Гейнсу стало не по себе. Он отлично понимал, что это не простая похвальба. С трудом сдерживаясь, он продолжал:

— Конечно, можете, Ван, но что вы думаете насчет всей остальной страны? По-вашему, армия Соединенных Штатов будет смиренно сидеть и смотреть, как вы хозяйничаете в Калифорнии, словно царек?

— Я подумал об этом, — хитро улыбнулся Ван Клик. — Как раз я заканчиваю манифест для радио ко всем механикам страны. Я расскажу им, что мы сделали и призову их бороться за свои права. Когда по всей стране остановятся дороги и население начнет голодать, президент не раз подумает, прежде чем посылать против нас войска. Конечно, у него хватит сил арестовать или убить меня — я не боюсь смерти! Но он не сможет перестрелять всех механиков, потому что страна не сможет жить без нас. Скорее всего, он согласится на наши условия!

В этом была горькая правда. Если восстание дорожных механиков станет всеобщим, правительство не сможет подавить его силой. Это будет все равно что лечить больную голову гильотиной. Но станет ли оно всеобщим?

— Почему вы думаете, что за вами пойдут все остальные механики?

— А почему бы и нет? Это вполне естественно. Сейчас век машин, поэтому механики представляют повсюду единственно реальную силу. До сих пор их удавалось дурачить, и они этой силой не пользовались. А работники дорог — элита, их работа наиболее необходима. И вот теперь они показывают свою силу — разве это не естественно?! — Он на секунду отвернулся, перебирая на столе какие-то бумаги, потом добавил: — Я собираюсь связаться с Белым домом, оповестить президента о случившемся. Если хотите уцелеть, работайте и ведите себя хорошо.

Несколько минут Гейнс неподвижно сидел перед погасшим экраном. Вот оно что! Удивительно, если Вану удастся поднять всех механиков на дорогах. Конечно, это невозможно, но ведь случилось же на его собственной дороге. Наверное, он ошибался, отказываясь от внешних контактов. Нет, нет, с губернатором и с газетчиками только начни говорить — конца не будет. Не будет…

Он вызвал Девидсона.

— Дейв, в других секторах есть какие-нибудь беспорядки?

— Нет, шеф.

— А на других дорогах?

— Никаких известий.

— Вы слышали мой разговор с Ван Кликом?

— Да, мой аппарат был подключен к вашей линии.

— Хорошо. Пусть Хаббард позвонит президенту и губернатору и скажет им, что я категорически против использования внутренних сил, пока беспорядки ограничиваются одной нашей дорогой. Пусть он заявит далее, что я снимаю с себя ответственность, если войска будут посланы без моей просьбы.

— Вы думаете справиться сами, шеф? — удивился Девидсон.

— Да, думаю! Если мы попытаемся вышибить Вана и его бунтарей силой, то, скорее всего, вызовем такие же волнения по всей стране. Кроме того, он может так испортить механизмы, что сам Господь Бог не починит их. Какая сейчас нагрузка?

— Пятьдесят три процента пиковой.

— Что с двенадцатой полосой?

— Почти все эвакуированы.

— Хорошо. Как можно скорее эвакуируйте все магазины. Попросите шефа полиции помочь — пусть его люди не пускают никого в торговые заведения и на других полосах. Ван вскоре может остановить все полосы, а может быть, нам самим придется это сделать. Вот мой план: я с вооруженными кадетами спускаюсь вниз. Мы продвигаемся вперед, подавляя по одному очаги сопротивления. Вы берете вахтенных механиков и прочий обслуживающий персонал и идете по пятам за нами. Каждый пройденный вами ротор вы переключаете на пульт сектора Стоктона. Это будет сумасшедшая работа безо всякой техники безопасности, но только таким путем мы можем предотвратить катастрофу.

Если этот план сработает, мы перехватим контроль над всем сектором Сакраменто, Ван останется на бобах и будет беситься у мертвого пульта. — Он повернулся к вахтенному инженеру субсектора: — Эдмоне, дайте мне шлем и оружие.

— Есть, сэр. — Он выдвинул ящик и передал Главному Инженеру изящный, но грозный пистолет.

Гейнс повесил его на пояс, потом нахлобучил шлем, открыл антифоны и услышал Блейкинсопа.

— Можно, э… мне тоже надеть шлем, — спросил он.

— Что? — повернулся к нему Гейнс. — А, шлем. Вам он не понадобится, мистер Блейкинсоп. Вам лучше остаться здесь, до тех пор пока я не скажу.

— Но… — начал было министр, но осекся.

В дверях стоял младший вахтенный инженер и знаками пытался привлечь внимание шефа.

— Мистер Гейнс, тут вас хочет видеть один механик. Его зовут Харви.

— Я не принимаю.

— Он из сектора Сакраменто, сэр.

— О! Зовите его сюда.

Харви быстро рассказал Гейнсу обо всем, что произошло сегодня на собрании Гильдии.

— Мне это не понравилось, и я ушел. Я не думал об этом, пока не встала двенадцатая полоса. Как только я узнал о беспорядках в секторе Сакраменто, тут же пошел к вам.

— А давно это готовилось?

— Я думаю, достаточно давно. Знаете, как это бывает: найдется несколько горячих голов, а некоторые из них — функционалисты. Но их нельзя выставить с работы за политические взгляды, ведь у нас свободная страна.

— Вам бы прийти чуть пораньше, Харви, — сказал Гейнс, изучая упрямое лицо механика. — Нет, все правильно. Это мое дело — отбирать кадры, а не ваше. Вы верно сказали, у нас свободная страна. Что-нибудь еще?

— Ну… если уж это случилось, я могу помочь вам, указав зачинщиков.

— Спасибо. Оставайтесь со мной. Мы идем «под землю», будем там наводить порядок.

Дверь внезапно распахнулась, и вошли двое: механик и кадет. Они несли на руках третьего, потом положили его на пол, встав рядом.

Это был безнадежно мертвый юноша. Его форма на груди набрякла кровью.

Гейнс посмотрел на вахтенного.

— Кто это?

Эдмоне поднял глаза и ответил:

— Кадет Хьюджерс. Я посылал его наладить связь с сектором Сакраменто. От него не было вестей, и я послал следом Марстоуна и кадета Дженкинса.

Гейнс что-то пробормотал себе под нос и повернулся к выходу.

— Идемте, Харви.

Кадеты выстроились шеренгой. Гейнс заметил, что мальчишеское воодушевление сменилось злобой. Многие обменивались жестами, некоторые передергивали затворы пистолетов.

Он осмотрел их с ног до головы и подозвал старшего. Последовал короткий обмен жестами, потом кадет отсалютовал, повернулся к своей команде, сделал несколько жестов и щегольски встал по стойке «смирно». Кадеты гуськом поднялись по лестнице в соседнюю пустую комнату. Гейнс шел следом.

Когда все вошли, Гейнс подождал, пока утихнет шум, и обратился к кадетам:

— Вы видели, как принесли Хьюджерса. Кто из вас готов своими руками убить гнид, которые его застрелили?

Тут же три кадета выступили вперед. Гейнс холодно посмотрел на них.

— Хорошо. Вы, трое, сдайте оружие и отправляйтесь по домам. Если кто-нибудь думает, что нам предстоит карательная экспедиция или охота, пусть присоединяется к нам. — Он выдержал длинную паузу и продолжил: — Сектор Сакраменто захвачен безответственными людьми. Мы собираемся его отбить, но без жертв с противной стороны, если это будет возможно, и не останавливая дорог. Наш план таков: захватывать ротор за ротором и переключать их на Стоктон. Задача нашей группы — продвинуться как можно дальше в северном направлении, отыскивая и обезвреживая всех, кто попадется по дороге. Крепко-накрепко запомните, что большая часть тех, кто будет арестован, совершенно невиновны, поэтому уж лучше пользуйтесь снотворным газом и стреляйте только в самом крайнем случае.

Капитан кадетов, разделите ваших людей на три группы по десять человек и назначьте старших. Каждая группа образует цепь поперек всей подземной части дороги и на интрациклах будет двигаться в северном направлении со скоростью пятнадцать километров в час. Интервал между группами — сто ярдов. Если по пути встретится человек, первая цепь захватывает его и в машине отправляет назад, к следующей цепи. Назначьте водителей и проинструктируйте их. Кроме того, отберите штурмовую группу для захвата управления субсектора, но не начинайте атаки до тех пор, пока роторы не будут переключены на Стоктон. Позаботьтесь о связи. Вопросы есть? — Он окинул взглядом строй кадетов, но все молчали. Тогда он сказал, повернувшись спиной к опальной троице: — Отлично, господа. Выполняйте приказ!

Через некоторое время все приготовления были закончены. Прибыла первая группа механиков, Гейнс назначил старшего и проинструктировал его. Кадеты стояли рядом со своими интрациклами, словно спешившиеся кавалеристы. Капитан кадетов выжидающе смотрел на Гейнса. Когда тот кивнул, капитан кадетов щелкнул каблуками, его люди оседлали интрациклы и первая цепь двинулась на север.

Гейнс и Харви вскочили на свои интрациклы и поехали рядом с капитаном кадетов, ярдах в двадцати пяти от передовой цепи. Немало времени прошло с тех пор, когда Главный Инженер в последний раз пользовался этой неуклюжей на вид машиной. Гейнс чувствовал себя неловко — интрацикл отнюдь не прибавлял личного достоинства: человек на нем больше всего напоминал картофелину, зачем-то подвешенную в центре обруча. Однако «под землей» его использовали часто. На нем можно было проехать там, где дорога была не шире плеч, он ловко управлялся, гидростабилизатор позволял водителю оставлять машину на стоянках в вертикальном положении.

Маленький верткий экипаж быстро нес Гейнса между роторов, а он тем временем отдавал распоряжения по внутреннему коммуникатору.

Первые двести ярдов сектора Сакраменто они прошли спокойно, потом один из кадетов обнаружил стоящий около ротора интрацикл, а неподалеку, у основания ротора, возился механик. Он что-то измерял и не заметил приближающейся цепи.

Механик был обезоружен, сопротивления не оказал, но был явно удивлен и возмущен.

Гейнс подождал, пока его обгонит следующая цепь. Через три мили на их счету было тридцать семь арестованных и ни одного убитого, двое из кадетов были легко ранены, Гейнс отослал их назад. Только у четырех задержанных было оружие, в одном из них Харви опознал зачинщика. Он выразил желание попытаться переговорить с отщепенцами, и Гейнс, подумав, согласился. Он давно знал Харви как авторитетного лидера рабочих, к тому же он не хотел терять надежду ликвидировать беспорядки мирным путем.

Немного погодя передовая цепь обнаружила прятавшегося за ротором механика. Он был вооружен, но не сопротивлялся, однако, прежде чем его схватили, он попытался что-то сказать в микрофон, торчащий у основания ротора.

Гейнс подскочил к нему сзади и рванул микрофон с такой силой, что чуть не сломал пленнику челюсть. Тот выплюнул сломанный зуб, злобно посмотрел на Гейнса, но ничего не сказал. Все заданные вопросы остались без ответа.

Несмотря на быстрое вмешательство Гейнса, оставалась вероятность, что механик успел предупредить своих, так что на внезапность рассчитывать больше не приходилось. Слово вылетело, теперь его не поймаешь.

Пессимизм Гейнса можно было понять. Навстречу им уже катили в интрациклах несколько человек. Их было немного, но точную численность противника установить было невозможно — наверняка многие скрывались за роторами. Харви посмотрел на Гейнса. Тот кивнул и знаком велел капитану кадетов остановить своих людей.

Харви выступил вперед безоружный, подняв руки и чуть пошатываясь. Люди на интрациклах замедлили ход, потом остановились. Харви подошел к ним метров на десять и тоже остановился. Один из инсургентов, по-видимому старший, обратился к нему на языке жестов.

Из-за расстояния и слепящего света нельзя было разобрать, о чем они говорят. «Беседа» длилась считанные минуты, потом прервалась. Похоже было, что вожак не знал, как поступить. Один из его людей подъехал к нему, на ходу засовывая пистолет в кобуру, и что-то сказал. Вожак сделал жест отрицания, тот повторил свой довод и получил тот же ответ. Тогда он сделал непристойный жест, достал пистолет и выстрелил в Харви. Харви согнулся пополам, шагнул вперед. Человек выстрелил еще раз, и Харви, дернувшись, рухнул на пол.

Капитан кадетов рванулся вперед. Когда пуля настигла убийцу, тот поднял недоуменный взгляд, словно чему-то удивившись и еще не понимая, что это — его смерть.

Кадеты открыли огонь. Каждый из них сделал не больше двух выстрелов, но и этого нестройного залпа было достаточно, чтобы деморализовать противника. Менее чем за полминуты инсургенты были кто убит, кто ранен, кто схвачен. Гейнс насчитал двух убитых (помимо того, кто убил Харви) и двух раненых.

Применяясь к обстоятельствам, Гейнс изменил тактику наступления. Преимущество внезапности они утратили, теперь все решали скорость и натиск. Теперь вторая цепь должна была идти буквально по пятам за первой, третья — в двадцати пяти ярдах от них. Гейнс приказал не обращать внимания на безоружных — ими займется четвертая цепь — и стрелять по всем, у кого будет замечено оружие, но так, чтобы ранить, а не убивать, хотя отлично понимал, что мало кто послушается его и будут убийства. Что ж, он не хотел этого, а теперь у него просто не оставалось выбора. Каждый вооруженный — потенциальный убийца. Было бы просто нечестно подставлять своих людей под пули.

Кадеты перестроились в новые боевые порядки. Гейнс подал капитану кадетов знак, и интрациклы первой и второй цепи ушли вперед на предельной скорости — около восемнадцати миль в час. Гейнс тронулся следом за ними.

Он притормозил, объезжая тело Харви, и невольно заметил, что даже смерть не обезобразила его лицо, на котором навеки застыло решительное и упрямое выражение. Глядя на него, Гейнс уже не жалел, что отдал приказ стрелять, хотя почти физически ощущал на душе тяжесть, словно потерял что-то не менее важное и нужное, чем честь.

По пути им встретились несколько механиков, однако стрелять не пришлось, и у Гейнса вновь появилась надежда на бескровную победу. Вдруг он заметил, как изменился шум машин, слышимый даже сквозь антифоны. Сняв наушники, он услышал рокочущие диминуэндо останавливающихся роторов и катков.

Дорога встала.

— Остановите людей! — крикнул он капитану кадетов, и его голос эхом раскатился в наступившей тишине.

Он подошел к патрульной машине.

— Шеф, — сказал водитель. — Вас вызывают.

На экране появилась дежурная, потом Девидсон.

— Шеф, вас вызывает Ван Клик.

— Кто остановил дорогу?

— Он.

— Есть еще что-нибудь важное?

— Нет. Когда он остановил дорогу, полосы были практически пусты.

— Хорошо. Давайте сюда Ван Клика.

Увидев Гейнса, предводитель мятежников не смог сдержать злобной гримасы.

— Что, дурачком меня считали, да? — рявкнул он. — А что вы думаете теперь, мистер Главный Инженер?

Гейнс подавил желание немедленно выложить ему, что он думает обо всем этом и о самом Ван Клике в частности. Голос коротышки раздражал его, словно ножом водили по медной тарелке. Но он не мог позволить себе роскошь говорить то, что думает, поэтому заставил себя говорить в своей обычной манере, словно уговаривая собеседника:

— Я был готов к вашей выходке, Ван. И не думайте, что я стал принимать вас всерьез только после остановки дороги. Я давно следил за вашей работой и знаю, что ваши слова не расходятся с делом.

Слова Гейнса доставили Ван Клику явное удовольствие, хотя он и пытался это скрыть.

— Тогда почему же вы не прекращаете сопротивление? — напирал он, — Вы не сможете победить нас.

— Может быть, и нет, Ван, но вы же знаете — я обязан попытаться. Кроме того, с чего вы это взяли, что я не смогу победить вас? Вы же сами говорили, что при желании я могу вызвать сюда всю армию Соединенных Штатов?

Ван Клик торжествующе улыбнулся.

— А это вы видели? — Он указал на пузатую ручку рубильника с привязанной к ней длинной веревкой. — Стоит мне дернуть за веревку, и весь сектор взлетит к небесам. В крайнем случае я просто обрежу веревку и взорву к чертям весь сектор.

Гейнс здорово пожалел, что мало разбирается в психологии. Ну что ж, может быть, это и к лучшему — интуиция поможет ему найти правильный ответ.

— Конечно, это серьезно, Ван, но я не понимаю, каким образом это помешает нам?

— Да неужто? Тогда я скажу вам еще кое-что. Предположим, вы заставите меня взорвать дорогу, а как насчет тех людей, которые неизбежно погибнут при этом?

Гейнса даже передернуло. Он не сомневался, что Ван Клик выполнит свою угрозу. Дело было в другом: фразеология Ван Клика, это его нелогичное «если вы меня заставите…» — обличали его душевную неустойчивость. Такой взрыв может повредить жилые дома сектора и наверняка разрушит магазины и прочие заведения на дороге. Ван был абсолютно прав: Гейнс не мог рисковать людьми, даже не подозревавшими об опасности, — пусть даже дороги не двинутся до скончания веков. Кроме того, он не мог допустить разрушения дороги — это тоже нанесет вред людям.

В голове Гейнса забилась мелодия: «Слушай гуденье, блюди движенье. Нашей работе нет конца». Что делать? Что делать? «Пока вы несетесь по быстрым дорогам, мы…» И почему это случилось именно здесь?

Он снова вернулся к экрану.

— Знаете, Ван, вы ведь не хотите взрывать дорогу, хотя и можете сделать это. Я тоже не хочу этого. Давайте я приду к вам в штаб, и мы с вами обсудим все это. Два разумных человека всегда смогут договориться.

— Задумали какой-нибудь финт? — недоверчиво спросил Ван Клик.

— Какой? Я к вам явлюсь один и без оружия, прямо сейчас.

— А ваши люди?

— Останутся здесь, пока я не вернусь. Можете послать наблюдателей.

Ван Клик на минуту задумался. В нем боролись страх перед возможной ловушкой и тщеславное желание увидеть своего начальника в роли просителя. Наконец он неохотно кивнул.

Гейнс проинструктировал людей и сообщил о своем решении Девидсону.

— Если я не вернусь через час, действуйте по своему усмотрению, Дейв.

— Будьте осторожны, шеф.

— Буду.

Он высадил из машины кадета-водителя, вывел ее на рампу, ведущую к мосткам, развернулся и включил мотор на полную мощность.

Теперь, несмотря на скорость в двести миль в час, он мог собраться с мыслями. Предположим, он побьет Ван Клика, тогда нужно будет многое изменить. Во-первых, нужно будет связать все полосы аварийных переходов, чтобы остановка одной полосы не представляла опасности для соседних. То, что случилось сегодня на двенадцатой, не должно больше повториться! Это дело техники, и сделать это просто. Главная проблема — люди. Нужно ужесточить систему психологических тестов, чтобы на дорогах работали уравновешенные, здравомыслящие люди. Но, черт побери, то же должна делать и существующая система. До сих пор не было повода сомневаться в методе Хамма — Уодсфорда — Бартона. Как удалось Ван Клику склонить к восстанию людей, прошедших классификационную проверку? Это не лезет ни в какие ворота. Весь сектор не мог спятить. Один человек — куда ни шло, но большие группы людей по всем законам должны работать, как машины. Это же проверенные люди. Он представил себе механиков, занятых своим делом. А! Вот оно что! Ван Клик, первый заместитель Главного Инженера, в глазах всего коллектива оставался начальником!

Да, это объясняет все. Ван Клик отвечал за личный состав и мог безошибочно собрать всех недовольных в одном секторе. Наверняка он не один год занимался этим и даже, может быть, фальсифицировал результаты классификационных тестов.

Во-вторых, надо будет ввести строгую проверку руководящего состава, проверять и перепроверять его работу. Даже он, Гейнс, должен подвергнуться этой проверке. Qui custodiet ipsos custodes[5], кто проверит проверяющих? Хотя латынь и мертвый язык, но древние римляне до сих пор помогают советом.

Наконец он понял, где ошибался, понял с каким-то равнодушным удовольствием. Проверки и перепроверки, охранные системы — все это слишком громоздко и малоэффективно.

Он не должен был облекать Ван Клика такой большой властью, не изучив его вдоль и поперек. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Он нажал кнопку тормоза, и машина резко остановилась.

— Станция! Соедините меня с моим кабинетом.

На экране появилась Долорес.

— Вы на месте — чудесно! Я боялся, что вы уже ушли домой.

— Я вернулась, мистер Гейнс.

— Умница девочка! Прочтите мне личное дело Ван Клика, его классификационные данные.

Она быстро сходила за его досье и начала сыпать символами и процентами. Гейнс кивал — все подтверждало его подозрения: скрытый комплекс неполноценности.

— Заключение комиссии, — продолжала Долорес. — Несмотря на некоторую неустойчивость показателей «А» и «Д» на объединенном графике, комиссия заключает, что данный человек вполне пригоден для руководящей работы. Рекомендовано его продвижение по службе.

— Хватит, Долорес, спасибо.

— Да, мистер Гейнс.

— Я иду ва-банк. Сложите-ка пальцы на счастье.

— Но, мистер Гейнс…

Во Фресно Долорес таращилась на пустой экран.

— Отведите меня к мистеру Ван Клику!

Человек с видимой неохотой отвел винтовку и кивком предложил Гейнсу идти впереди него. Гейнс захлопнул фонарь машины и пошел вверх по лестнице. Конвоир шел сзади.

За пультом управления сектором Ван Клик выглядел лучше, чем в кабинете. Его окружало полдюжины людей, все с оружием.

— Добрый вечер, Директор Ван Клик.

Коротышка на глазах распухал — вот как сам Гейнс обращается к нему!

— Мы здесь обходимся без титулов, — бросил он с важной небрежностью. — Зовите меня просто Ван. Садитесь, Гейнс.

Гейнс так и сделал. Теперь было необходимо убрать из комнаты всех остальных. Он с равнодушным любопытством осмотрел охрану.

— Что, Ван, боитесь, что один не справитесь с безоружным человеком? Или господа функционалисты уже не доверяют друг другу?

Ван Клик побагровел. Гейнс бесстрашно улыбался. Наконец, коротышка достал пистолет и показал своим людям на дверь.

— Выметайтесь, ребята.

— Но, Ван…

— Убирайтесь, я сказал!

Когда они остались вдвоем, Ван Клик потрогал рубильник, тот самый, который показывал Гейнсу на экране визора, и направил на своего бывшего шефа пистолет.

— Вот так, — прорычал он. — Только попробуйте рыпнуться! С чем вы пришли?

Гейнс широко улыбнулся.

Ван Клик нахмурился.

— Чему вы радуетесь? — спросил он.

Гейнс, наконец, снизошел до ответа.

— Вы искренни, Ван. Это хорошо. Вы затеяли функционалистскую революцию, а себе оставили одну функцию — взорвать дорогу. Скажите, чего вы так боитесь?

— Я не боюсь!

— Не боитесь? Вы? Сидите здесь, собираетесь с помощью этого рычажка сделать харакири и при этом пытаетесь убедить меня, что ничего не боитесь. Да если ваши люди узнают, что должны воевать лишь ради ваших амбиций, они вас шлепнут в один момент. Вы этого не боитесь?

Ван Клик оставил рубильник и вскочил.

— Я не боюсь! — завопил он, подбегая к Гейнсу, который продолжал сидеть, широко улыбаясь.

— Боитесь! В эту минуту вы боитесь меня. Боитесь, что я найду прореху в вашей защите, боитесь кадетов, которые не салютуют вам, боитесь, что они будут смеяться у вас за спиной, боитесь за обедом взять не ту вилку, боитесь всех, кого видите — боитесь, что они вас не заметят.

— Нет! — заорал Ван Клик. — Вы… Вы вонючий сноб! Думаете, если вы важная шишка, значит, все хуже вас! — Он запнулся, пытаясь сдержать слезы ярости. — Вы и ваши гнусные кадетишки…

Гейнс смотрел на него изучающе. Вот когда раскрылся характер Ван Клика, и удивительно, что он не замечал этого раньше. Он припомнил, что Ван Клик не представлял собой ничего особенного, пока он сам не помог выбраться ему наверх. Теперь нужно было сыграть на его слабостях, отвлечь от рубильника. Пусть вся его ярость будет направлена на Гейнса. Только сделать это нужно осторожно, чтобы не допустить пальбы, да и самому обойтись без крови, отвоевывая рубильник.

— Ван, — с улыбкой сказал Гейнс, — вы ведь всего лишь надутое ничтожество. Это у вас на лбу написано. Я же вас насквозь вижу: вы третьесортный человечишка, Ван, и всю жизнь боялись, как бы кто-нибудь не дал вам пинка. Директор… Тьфу! Если бы все функционалисты были вроде вас, мы бы наплевали на них — пусть захлебываются в своем дерьме. — И он демонстративно повернул свой стул, садясь спиной к Ван Клику и его пистолету.

Ван Клик бросился к обличителю, встал в нескольких футах от него и прокричал:

— Ты… Я тебе покажу… Всажу в тебя весь магазин и вот мой ответ!

Гейнс откинулся на спинку стула, потом встал с него и пружинистым шагом пошел на Ван Клика.

— Положите вашу пукалку на место, пока сами на застрелились.

Ван Клик отступал шаг за шагом.

— Не подходите ко мне! — закричал он. — Не подходите — или я застрелю вас, клянусь богом!

«Вот так», — подумал Гейнс и кинулся коротышке под ноги.

Пистолет рявкнул над самым его ухом. Слава богу, не задело. Они катались по полу. Для такого коротышки Ван Клик был крепок. Где пистолет? Вот он! Гейнс схватил пистолет, вырвался.

Ван Клик остался лежать, скорчившись, на полу, и из-под его век катились слезы. Он всхлипывал, как обиженный ребенок.

Гейнс посмотрел на него с каким-то подобием жалости, наклонился и легонько тронул его за ухом рукояткой пистолета, потом подошел к двери, прислушался и осторожно запер.

Веревка все еще была натянута. Он осмотрел узел и развязал его, отведя рубильник в безопасное положение. Потом повернулся к экрану на контрольной панели и вызвал Фресно.

— Все в порядке, Дейв, — сказал он, — начинай атаку, и, ради всего святого, поживее! — И выключил экран, чтобы вахтенный не увидел, как его трясет.

На следующее утро Гейнс, довольный, расхаживал по помещению Главного Пульта. Дороги катились — их пустили уже давно. Это была долгая ночь. Инженеры и кадеты дюйм за дюймом проверили весь сектор Сакраменто, потом переключили на другие пульты два испорченных субсектора. Но дороги катились — даже сквозь пол была слышна их вибрация.

Он остановился позади изможденного, заросшего щетиной человека.

— Почему вы не идете домой, Дейв? — спросил он. — Макферсон справится и без вас.

— А вы сами, шеф? Вид у вас далеко не цветущий.

— Ну, я-то вздремну после завтрака у себя в кабинете. Я позвонил жене и сказал, что не мог вчера встретить ее, теперь она едет за мной сюда.

— Злится?

— Не то чтобы очень, но вы ведь знаете, как это бывает у женщин. — Он повернулся к приборной панели, изучая данные всех шести секторов: Кольцевая Сан-Диего, сектор Анджелес, сектор Бейкерсфилд, сектор Фресно, сектор Сток… Стоктон! Боже правый! Блейкинсоп! Он же оставил австралийского министра в Стоктоне и за всю ночь даже не вспомнил о нем!

Он бросился к двери, крикнув через плечо:

— Дейв, велите мне подать машину и как можно быстрее!

Он пересек зал и заглянул в свой кабинет.

— Долорес!

— Да, мистер Гейнс.

— Позвоните моей жене и скажите ей, что я поехал в Стоктон. Если ее не будет дома, подождите ее здесь. И еще, Долорес…

— Да, мистер Гейнс.

— Ну что за умница!

Он вышел из своего кабинета и сбежал по лестнице к дороге. Вид бегущих полос обрадовал его, как никогда. Почти бегом он подошел к двери, на которой было написано: «ПРОХОД ВНИЗ», открыл ее, и громкая музыка «подземелья» слилась с мелодией, которую он насвистывал:

«О, это скорость, скорость, да!
Мы у роторов всегда.
Блюдем свои секторы строго!
Раз! Два! Три!
Куда бы ты ни ехал, помни всегда,
Что катятся наши дороги!»

Звездные рейнджеры [ перев.с англ. А. Дмитриева]

1

Эй, вперед, обезьяны! Или вы хотите жить вечно?

Неизвестный сержант. 1918 год

Я всегда начинаю дрожать перед десантом. Понятно, мне делают инъекцию и проводят гипнотическую подготовку, так что на самом деле я просто не могу трусить. Наш корабельный психиатр, проанализировав данные моего биополя и задав мне, пока я спал, кучу глупых вопросов, заявил, что это не страх, что в этом вообще нет ничего серьезного — так дрожит хороший рысак перед скачками.

Я ничего не мог сказать на этот счет, так же как не мог представить себя рысаком. Но факт оставался фактом: каждый раз я, как идиот, начинал дрожать.

За полчаса до выброса, после того как мы собрались в нужном отсеке нашего корабля — «Роджера Янга», командир отряда осмотрел каждого. По-настоящему он не был нашим командиром — в прошлом десанте лейтенант Расжак получил свое, и теперь его не было с нами. Осмотр проводил сержант крейсера Джелал. Джелли был наполовину финн, наполовину турок с Искандера системы Проксимы. Смуглый, небольшого роста, он напоминал заурядного клерка, но однажды я видел, как: он расправился с двумя рядовыми — богатырями скандинавами, такими высоченными, что он едва смог дотянуться до их голов. Но эти головы треснули друг о друга, как два кокосовых ореха, а он спокойно отступил на шаг, когда здоровяки свалились на пол.

Вне службы с ним можно было общаться запросто. Ты мог даже в глаза называть его Джелли. Новобранцы, конечно, себе этого не позволяли, но так мог обращаться к нему всякий, кто хотя бы раз побывал в боевом десанте.

Но сейчас он был, что называется, при исполнении. Каждый уже осмотрел свое боевое снаряжение, после этого все тщательно прощупал сержант отряда, а потом уже нас проинспектировал Джелли: бесстрастное лицо, глаза, которые, кажется, автоматически фиксировали малейшее упущение. Он остановился возле Дженкинса, замершего напротив меня, и надавил кнопку на его поясе, которая включала датчик физического состояния десантника.

— Покинуть строй!

— Но, сержант, это всего лишь легкая простуда. Врач сказал…

Джелли, не дал ему договорить.

— «Но, сержант…» — передразнил он. — Лекарь, по-моему, не собирается участвовать в десанте. И ты не будешь — вместе со своей «легкой простудой». Или ты думаешь, я стану с тобой лясы точить перед самым выбросом? Покинуть строй!

Дженкинс ушел, и было видно, как его одолевают и злость, и стыд, и тоска. Мне самому стало тоскливо. Поскольку нашего лейтенанта не было, произошло повышение по цепочке, у меня назначили помощником командира 2-го отделения в этом десанте, и теперь в моем отделении образовалась дырка, которую некем было заполнить. А это могло означать, что если кто-нибудь из моих ребят попадет в беду, будет звать на помощь, то помочь ему не сможет никто.

Джелли уже больше ни к кому не подходил. Он отступил от строя на несколько шагов и осмотрел нас, качая головой.

— Что за банда обезьян! — буркнул он. — Если вернетесь из десанта, может быть, стоит начать сначала и сделать из вас таких, каких хотел видеть лейтенант. Хотя, может, и вообще ничего не выйдет — уж такие к нам нынче идут новобранцы…

Он выразительно посмотрел на нас и вдруг, выпрямившись, как будто став больше ростом, крикнул:

— Я только хочу напомнить вам, обезьянам, что каждый, без исключения, обошелся государству в круглую сумму — если считать оружие, бронескафандр, специальные боеприпасы, прочую амуницию и все остальное, включая жратву! Все это стоит по меньшей мере полмиллиона. Добавьте сюда еще тридцать центов — столько на самом деле стоите вы сами — и получите окончательный ответ!..

Он оглядел нас.

— Я думаю, что теперь вы все поняли! Мы можем потерять всех вас, но мы не можем позволить себе терять то, что на вас надето. Герои мне не нужны. И лейтенанту лишнее геройство не понравилось бы. Вас ждет работа, вы спуститесь, выполните ее и будете ждать сигнала к отбою. Понятно?

Он еще раз скользнул взглядом по нашим лицам.

— Считается, что вы знакомы с планом операции. Но надежды на вас мало даже с гипнозом. Поэтому я повторю еще раз. Выбрасываться будете в две цепи, с рассчитанным интервалом в две тысячи ярдов. Все время держите контакт со мной. Все время держите контакт и соблюдайте дистанцию со своими товарищами с обеих сторон, пока не займете настоящую оборону. Постарайтесь получше вычислить все там внизу, чтобы фланговые спокойно ткнулись носом в землю. (Он говорил обо мне: как помощник командира отделения, я должен быть левофланговым, и с одной стороны меня не прикрывал никто. Я начал дрожать.)

— …Как только они приземляться, выровняйте цепи и разберитесь с интервалом. Двенадцать секунд. Потом вперед перебежками — четные и нечетные. Помощники командиров следят за счетом и порядком.

Он посмотрел на меня.

— Если все сделаете правильно, в чем я сильно сомневаюсь, фланги сомкнутся как раз перед сигналом отбоя, а там уже и домой. Вопросы?

Вопросов не было. Впрочем, их не было никогда. Он продолжил:

— Еще одно. Это всего лишь рейд, а не настоящий бой. Это демонстрация нашей огневой мощи, мы должны их пугнуть. Наша задача — дать врагу понять, что мы можем легко уничтожить их город, но пока не хотим разрушать его. Пусть знают, что они не находятся в безопасности, даже если мы и не применяем тотальной бомбардировки. Пленных не брать. Убивать только по необходимости. Но вся площадь, которую займем, должна быть вычищена. Я не хочу, чтобы какой-нибудь бродяга из вашего отряда притащил на корабль взрывающееся устройство. Всем понятно?

Он взглянул на часы.

— У «Сорвиголов Расжака» высокая марка, и нужно ее держать. Лейтенант просил передать, что будет следить за вами… и надеется, вы сумеете прославить свои имена!

Джелли бросил взгляд на сержанта Миглаччио, командира первого отделения:

— Пять минут для падре.

Парни один за другим выходили из строя и становились на колени перед сержантом Миглаччио. Совершенно неважно, кто ты был, во что верил — в Аллаха, Христа, Иегову или какую-нибудь ересь, — ты мог встать перед падре на колени, он обращал свое сердце к каждому, кто хотел с ним поговорить перед десантом. Я слышал, что где-то есть священники, которые не идут в бой вместе со всеми, и никогда не мог понять, как такие священники могут работать в войсках. Как может священник благословлять кого-нибудь на то, чего он сам не хочет и не может делать? Так или иначе, в десанте выбрасывался каждый и воевал тоже каждый — вплоть до капеллана и повара. Когда мы начали спускаться по широкому коридору, никто из «сорвиголов» не остался в отсеке, — кроме Дженкинса, конечно, но это была не его вина.

К падре я с другими не подошел: я всегда боялся, что кто-нибудь заметит, как меня трясет. В конце концов, он вполне мог благословить меня и на расстоянии. Но вдруг он сам подошел ко мне, когда последний из преклонивших колени встал, и прижал свой шлем к моему.

— Джонни, — сказал он тихо, — ты первый раз участвуешь в выбросе как сержант.

— Да, — сказал я, хотя на самом деле я был таким же сержантом, как Джелли офицером.

— Я только вот что хочу сказать, Джонни. Не пытайся сразу стать генералом. Ты знаешь свою работу. Исполни ее. Только исполни. Не старайся получить медаль.

— О, спасибо, падре. Все будет нормально.

Он проговорил что-то ласковое на языке, которого я не знал, потрепал меня по плечу и заторопился к своему отделению.

— Тэнн, заткнись! — скомандовал Джелли, и мы все подтянулись.

— Отряд!

— Отделение! — эхом ответили Миглаччио и Джонсон.

— По отделениям — приготовиться к выбросу!

— Отделение! По капсулам! Исполняй!

— Группы!

Мне пришлось подождать, пока четвертая и пятая группы рассядутся по капсулам, а уже затем пройти по отсеку отстрела капсул к своей. Я устраивался в капсуле и думал: «Интересно, тех древних, которые залезли в Троянского коня, тоже трясло? Или это только я один такой?» Джелли проверил герметичность каждого и собственноручно закупорил меня. Закрывая колпак, он нагнулся ко мне и сказал:

— Не теряй головы, Джонни. Считай, что ты на учениях.

Он закрыл капсулу, и я остался один. «На учениях»! Меня затрясло еще сильнее.

В наушниках раздался голос Джелли:

— Контакт! «Сорвиголовы Расжака»… готовы к выбросу!

— Семнадцать секунд, лейтенант! — отозвалось бодрое контральто капитана корабля. Меня резануло, что она назвала Джелли лейтенантом. Конечно, лейтенанта нет в живых, а Джелли, вполне возможно, займет его место… Но мы все еще оставались «Сорвиголовами Расжака».

— Счастливо, ребята! — сказала она.

— Спасибо, капитан.

— Пристегивайтесь. Пять секунд.

Я был плотно пристегнут к креслу — лоб, живот, голени, — но дрожал больше прежнего.

Когда отделяешься от корабля, становится легче. Сначала сидишь в кромешной темноте, замотанный, как мумия, так что едва дышишь — для того, чтобы снять последствия ускорения. Сидишь и знаешь только то, что в капсуле вокруг тебя азот и шлем снимать нельзя (хотя и при всем желании ты не смог бы этого сделать). Знаешь, что отсек отстрела забит такими же капсулами, и если по кораблю ударят, то тебе останется только молиться и спокойно помирать. Не в силах двинуться с места, будешь бесконечно дожидаться в темноте смерти и думать, что все про тебя забыли… Будешь вертеться на орбите в развороченной скорлупе корабля, мертвой скорлупе, и наконец получишь свое, не в силах двинуться, чувствуя только, как удушье сдавливает горло. Или корабль сойдет с орбиты, и ты получишь свое внизу, если не сгоришь на пути к планете.

Потом сработала программа, капсулы были отстрелены, и я Перестал дрожать. Когда кораблем управляет женщина, не жди никакого комфорта. Синяки обеспечены где только возможно. Да, я знаю, что они лучше справляются с работой пилота, чем мужчины, у них более быстрая реакция. В бою это важно, так как повышает твои шансы, равно как и шансы самих пилотов. Но они мало чем могут помочь, когда на ваш хребет наваливается тяжесть, в десять раз превосходящая обычный ваш вес.

Хотя я должен отметить, что капитан Деладрие свое дело знала. Я даже не почувствовал, когда «Роджер Янг» перестал тормозить. Прозвучала ее команда:

— Центральный отсек… отстрел! — И два звучных хлопка: бум! бум! Это Джелли и сержант отряда отделились от корабля. И тут же: — Отсеки левого и правого борта — автоматический отстрел!

Бум! И капсула дергается и передвигается на новое место. Бум! И она дергается снова, как патрон в магазине старинного автоматического оружия. Что ж, так оно на самом деле и есть… только вместо стволов длинные туннели отсеков космического военного крейсера, а каждый патрон — капсула с десантником в полном боевом снаряжении.

Бум! Я всегда был номером третьим и покидал корабль одним из первых. Теперь же я был «крайним Чарли» — замыкал выброс трех групп. С непривычки ожидание казалось долгим, хотя каждую секунду отстреливалось по капсуле. Я стал считать хлопки. Двенадцать. Тринадцать. Бум! Четырнадцать — странный звук — это пошла пустая, в которой должен был быть Дженкинс. Бум!..

Что-то клацнуло: мой черед, моя капсула в камере отстрела. И наконец — А-А, М-М! — взрыв, сила которого заставляет вспомнить маневр торможения нашего капитана как детскую ласку.

И тут же неожиданно все ощущения пропадают.

Пустота. Нет звуков, давления, веса. Парение в темноте… свободное падение, примерная высота — тридцать миль. Атмосферы как таковой еще нет, плавно падаешь навстречу планете, на которой никогда не был. Но дрожь прошла: ожидание кончилось. Когда ты отделился, особенно плохо тебе уже не будет; случись беда, все произойдет так быстро, что получишь свое, не успев ничего заметить.

Я почувствовал вибрацию и раскачивание капсулы, вес возвращался быстро, и вскоре мне стало совсем хорошо (нам сказали, что сила тяжести на планете будет чуть меньше земной). Все это означало, что капсула вошла в атмосферу. Пилот, если он артист, мастер своего дела (а наш капитан такой и была), должен производить маневр торможения и отстрела капсул таким образом, чтобы их скорость совпадала со скоростью вращения планеты. От этого зависит, насколько точным будет приземление. Неуклюжий пилот может так разбросать капсулы, что десанту будет очень трудно собраться, восстановить строй и выполнить свою миссию. Десантник чего-либо стоит тогда, когда его точно выводят на цель. Я подумал, что в нашем деле пилот не менее важен, чем сам десантник.

По тому, как плавно моя капсула вошла в атмосферу, я могу судить: капитан положила нас с почти нулевым боковым вектором — об этом можно было только мечтать. Я почувствовал себя счастливым не только потому, что мы придем точно к цели в нужное время, но и потому, что нам выпало работать с таким капитаном.

Внешняя оболочка капсулы прогорела и отвалилась. Атмосфера начала тут же разъедать вторую оболочку, качка и тряска усилились, потом стали еще сильнее — вторая оболочка прогорела и отваливалась по кускам. Одна из тех уловок, которые позволяют десантнику, летящему в капсуле, надеяться дожить до пенсии. Куски оболочки, которые отваливаются от капсулы, не только тормозят падение, но и наполняют небо бессчетным количество целей, способным сбить с толку любой радар — каждая из них может быть десантником, бомбой или чем-нибудь еще. Этих кусков достаточно, чтобы свести с ума любой баллистический компьютер — и сводят.

Для пущей забавы с корабля выпускается целая куча фальшивых яиц-капсул сразу после выброса десанта, и эти фальшивки летят быстрее наших капсул, потому что оболочек не сбрасывают. Они достигают поверхности планеты, взрываются, отвлекая внимание, расчищают площадку — короче, прибавляют дел комитету по организации встречи на планете.

В то же время радиосвязь корабля, игнорируя всякий радарный шум, намертво привязана к направленному сигналу командира отряда. Компьютеры корабля рассчитывают твою ближайшую задачу.

Когда вторая оболочка отлетела, из третьей был автоматически выброшен первый ленточный парашют. Он работал недолго, да и не был рассчитан на это: один чувствительный, мощный рывок — и парашют летит своей дорогой, я своей. Второй парашют работал чуть дольше, а третий уже довольно длительное время. Я увидел, что внутри капсулы начинает подниматься температура, и начал думать о приземлении.

Третья оболочка отлетела, когда до конца отработал третий парашют, и теперь вокруг меня не было ничего, кроме бронескафандра и пластикового яйца, внутри которого я все еще был привязан. Наступало время решать, где и когда я буду приземляться. Не двигая руками (я не мог), пальцем включил экран ближнего видения и, когда он засветился чуть выше моих глаз на внутренней поверхности шлема, начал считывать данные.

Миля плюс восемьдесят метров. Немного ближе, чем я люблю, особенно в отсутствии компании. Яйцо теперь падало с постоянной скоростью, и не было никакого смысла оставаться внутри. Однако температура на поверхности яйца показывала, что автоматически оно откроется еще не скоро. Поэтому другим пальцем я нажал на кнопку, освобождавшую меня немедленно.

Первая часть программы отрезала ремни, которые меня опутывали. Вторая взорвала окружающий меня пластик, и он стал падать, расколовшись на восемь частей. Я был на свободе, «сидел» на воздухе и видел все своими глазами! Меня согревала мысль, что оболочка пластикового яйца покрыта тонким слоем металла и каждый кусок ее выглядит на экране радара точно так же, как десантник в бронескафандре. Тому, кто обрабатывал данные радары — будь это живое существо или компьютер, — предстояла неприятная задача: решить, какой из девяти объектов является десантником, не говоря уже о тысячах кусков и обломков, летящих на расстоянии нескольких миль вокруг. При подготовке десантнику обязательно дают поглядеть — и своими глазами, и на экране радара, — в какое замешательство приводит выброс десанта силы обороны на земле: уж больно беззащитным и словно раздетым чувствуешь себя, когда кувыркаешься вот так в воздухе без скорлупы. Можно легко впасть в панику, открыть парашют слишком рано и превратиться, как у нас говорят, в сидящую утку. Или вообще не открыть парашют и сломать ноги, позвоночник или переломить череп.

Я вытянулся, распрямился и огляделся вокруг. Потом сложился и снова выпрямился теперь уже в позиции «ныряющий лебедь», лицом вниз, и попытался получше рассмотреть, что там подо мной. На планете, как и планировалось, была ночь, но инфравидение, если к нему привыкаешь, дает вполне четкую картину. Река, по диагонали пересекающая город, была прямо подо мной. Она стремительно приближалась, сияя, так как температура воды была выше, чем земли. Мне было все равно, на какой берег приземляться, лишь бы не в воду: это бы сильно затормозило дело.

Сбоку, по правую руку, примерно на моей высоте, мелькнула вспышка. Кто-то из не очень дружелюбных туземцев, засевших внизу, кажется, сжег кусок оболочки моего яйца. Не медля, я выбросил первый парашют — только для того, чтобы как можно скорее исчезнуть из поля зрения радара, если они начнут кучно обстреливать выбранный кусок неба. Я быстро пришел в себя после рывка и еще секунд двадцать плыл на парашюте вниз, а потом отбросил его, не желая привлекать внимания.

Должно быть, все это сработало. Меня не сожгли.

Примерно на высоте шестисот футов я открыл второй парашют… затем заметил, что меня несет прямо в реку и что на высоте примерно в сто футов я пролечу над чем-то вроде склада — строением с плоской крышей, стоящим у реки… Я отбросил парашют и с помощью реактивных двигателей скафандра приземлился на крышу склада. Первое, что я сделал, попробовал запеленговать сигнал нашего сержанта Джелала.

И обнаружил, что оказался не на той стороне реки. На кольце компаса в моем шлеме огонек Джелала горел далеко к югу от того места, где я ожидал его увидеть. Значит, я взял слишком к северу. Я побежал к краю крыши, на ходу пытаясь наладить связь с командиром ближайшей группы. Он оказался где-то в миле от меня.

— Эйс! Выравнивай цепь! — крикнул я, бросил позади себя портативную бомбу и резко стартовал, чтобы пересечь реку и добраться до другого берега на двигателях. Эйс ответил так, как я и думал. Он засек меня, но не собирался бросать свою группу. Я почувствовал, что он вообще не настроен слушать мои приказы.

Склад за моей спиной поднялся в воздух, и взрывная волна настигла меня над рекой, хотя я предполагал, что взрыв произойдет, когда я буду уже укрыт зданиями на дальнем берегу. Что-то нарушилось в гироскопической системе, и я был близок к тому, чтобы кувырнуться в воду. Ведь я поставил взрыватель на пятнадцать секунд… или не поставил? Я вдруг понял, что позволил себе потерять над собой контроль. Худшая вещь, которая может случиться с тобой в бою на поверхности планеты. «Все равно что на учениях» — так предупредил меня Джелли. «Делай все спокойно и правильно, пусть это отнимет у тебя лишние полсекунды».

Добравшись до другого берега, я снова связался с Эйсом и приказал, чтобы он перестраивал группу. Он не ответил: видимо, уже занялся этим. Он делал свою работу, и до поры мне было наплевать на его невоспитанность. Но на корабле (если Джелли утвердит меня помощником командира) придется выяснять с ним отношения, чтобы понял, кто начальник. Он был капралом, а я лишь занимал капральскую должность. Но он должен мне подчиняться, и я не мог допустить, чтобы мои приказы в бою игнорировались. Это было бы гибельным для всех.

Но времени размышлять у меня не оставалось. Еще над рекой я засек прекрасную цель и хотел взять ее, пока никто другой ее не заметил: группа сооружений на холме, напоминавших общественные здания. Какие-то храмы или, может быть, дворцы… Они были расположены в нескольких милях от той зоны, которую мы должны были охватить. Однако существовало правило, согласно которому разрешалось до половины боеприпасов израсходовать в стороне от зоны захвата (и, конечно, быстро оттуда ретироваться), с тем чтобы затруднить противнику определение твоей настоящей цели и месторасположения. Все, однако, надо было проделать очень быстро, практически все время находясь в движении. Самое главное — чтобы тебя никогда не могли точно засечь, и здесь могут выручить только внезапность и скорость.

Я подключился к Эйсу, повторил свой приказ насчет выпрямления цепи и одновременно начал готовить свою пусковую ракетную установку. Голос Джелли застиг меня в самый разгар приготовлений:

— Отряд! Перебежками! Вперед!

Мой босс, сержант Джонсон, тут же прогремел:

— Перебежками!! Нечетные номера! Вперед!

Это означало, что у меня еще есть двадцать секунд. Я запрыгнул на крышу рядом стоящего здания, приложил ракетомет к плечу, нашел цель и нажал на первый курок: теперь ракета сама увидела свою цель. Тогда я нажал на второй курок, проводил взглядом ракету и спрыгнул с крыши на землю.

— Второе отделение!! Нечетные номера! — прокричал я, просчитал сколько нужно в уме и приказал: — Вперед!

И сам выполнил свою команду, взлетев над следующим рядом домов и успев уже в воздухе выпустить струю пламени из ручного огнемета по домам, стоящим прямо у реки. Похоже было, что эти дома из дерева — так они занялись. Одновременно с бомбодержателя стартовали две портативные бомбы на двести ярдов вправо и влево от меня, но их полет я уже не проследил: взорвалась моя первая ракета. Взрыв с автоматической настройкой не спутаешь ни с чем (если ты уже когда-нибудь его видел). Конечно, это была не самая крупная штука — меньше двух килотонн по номиналу, но кому охота устраивать рядом с собой космические катастрофы? Ракеты хватило на то, чтобы выбрить начисто верхушку холма и заставить тех, кто находился в городе, призадуматься и поискать укромное местечко. Кроме того, каждый, кто глядел в момент взрыва на холм, не сможет вообще ничего больше увидеть в течение ближайших двух часов. Ни мне, ни кому-нибудь из наших это уже не угрожало: обзорное окно шлема было покрыто специальным составом и, кроме того, имелись автоматические затемнители.

Поэтому я лишь мигнул, зажмурился на мгновение и тут же открыл глаза, как раз чтобы увидеть, как из дома рядом со мной выходит скинн. Он посмотрел на меня, я — на него. Он начал поднимать что-то, скорее всего оружие. А тут еще Джелли закричал:

— Нечетные! Вперед!

Мне некогда было валять дурака: я находился еще за пятьсот ярдов от того места, где надлежало. В моей левой руке еще был ручной огнемет, я включил его и подпрыгнул над домом, из которого этот абориген вышел. Огнемет, конечно, обычно служит для поджигания, но это и хорошее защитное оружие, если перед тобой один противник. Из него, по крайней мере, не надо целиться.

Я был все же чересчур несобран: уж слишком высоко подпрыгнул. Да и в сторону слишком много забрал. Часто возникает желание выжать максимум из двигателя бронескафандра, но никогда нельзя делать этого! Иначе долгие секунды будешь висеть в воздухе, представляя прекрасную мишень. Лучший способ продвижения — скользить над домами. При этом нельзя оставаться на одном месте больше одной-двух минут, нельзя допускать, чтобы тебя хоть на миг взяли на мушку. Будь везде и нигде. Шевелись.

В этот раз я подпрыгнул выше домов и обнаружил, что в очередной раз опускаюсь на крышу. Эта крыша была не такой удобной, как те, с которой запустил ракету. Она была покрыта джунглями каких-то столбов, труб и подпорок — может быть, фабрика или химический завод. Ни одной нормальной площадки для приземления. И что еще хуже, с полдюжины туземцев высыпало прямо на эту крышу. Скинны были гуманоидами восьми-девяти футов ростом, но гораздо более тощими, чем мы, и с более высокой температурой тела. Они не носили одежды и на инфраэкране шлема казались составленными из светящихся неоновых трубочек. Они выглядели еще забавнее, если смотреть невооруженным глазом, но сейчас я не веселился: передо мной была моя смерть.

Если эти ребята попали на крышу тридцать секунд назад, когда взорвалась моя ракета, то увидеть меня или кого-нибудь из наших они бы не смогли. Но я ни в чем не мог быть уверен, и рисковать было бы слишком глупо. Поэтому я подпрыгнул еще раз прямо с воздуха, бросил вниз горсть пилюль, которые на десять секунд зададут им жару, приземлился, подпрыгнул опять и крикнул в микрофон:

— Второе отделение! Четные номера… Вперед!

Одновременно я продолжал продвигаться, стараясь сократить разрыв с отрядом и выискивая при каждом прыжке цель, которая стоила бы ракеты.

У меня еще были три небольшие ракеты класса А, и, уж во всяком случае, не хотелось тащить их обратно на корабль. Однако в сознание было крепко вколочено, что с атомным оружием нужно обращаться так, чтобы цель оправдывала затраченные на изготовление ракеты средства. Этот вид оружия мне доверили только второй раз.

Сейчас я мечтал, обнаружить какие-нибудь водопроводные сооружения: прямое попадание могло сделать целый город непригодным для жилья. Так можно было, никого прямо не убивая, заставить эвакуироваться все население. Как раз такой, кстати, была боевая задача.

Судя по карте, которую мы выучили под гипнозом, водопровод должен был находиться где-то в трех милях вверх по течению реки. Но засечь его я никак не мог. Наверное, высоты прыжков не хватало. Меня так и подмывало прыгнуть повыше, но я хорошо помнил совет Миглаччио не мечтать о медали, а придерживаться схемы боя. Я поставил пусковую установку на автоматический режим, чтобы две небольшие портативные бомбы отделялись каждый раз, когда я прыгаю. Таким образом я уничтожил различные цели в небольшом радиусе вокруг себя, но все-таки глаза сами выискивали стоящую цель и прежде всего водопровод.

Вот что-то появилось в пределах досягаемости — не знаю, водопровод или нет, но что-то довольно большое. Подпрыгнув на крышу самого высокого из близлежащих строений, я прицелился и пустил ракету. Когда я уже опускался, в наушниках послышался голос Джелли:

— Джонни! Внимательней! Пора загибать фланги. Рэд, это и тебя касается.

Я подтвердил получение приказа и услышал, как то же сделал Рэд. Включив свой передатчик на равномерную подачу сигнала, чтобы Рэд всегда мог меня запеленговать, я настроился на его волну и произнес:

— Второе отделение! Складываемся в конверт! Командирам групп подтвердить приказ.

Четвертая и пятая группа ответили «принято». Эйс пробурчал:

— Мы уже выполняем. Побыстрей перебирай ногами.

Сигнал Рэда показывал, что правый фланг находится почти на линии моего продвижения, но еще в добрых пятнадцати милях отсюда. Никуда не денешься, Эйс прав. Нужно поторапливаться, иначе я никогда их не догоню. А ведь на мне еще оставалось два центнера боеприпасов и всякой всячины, которую нужно пустить в дело. На это тоже требовалось время. Десант приземлился в форме буквы V: Джелли находился в точке, из которой расходились лучи, а мы с Рэдом на самых краях цепей. Теперь мы должны были замкнуть круг, окружив заданную площадь… Это означало, что Рэду и мне придется пройти гораздо больше остальных, но в то же время я мог на полную катушку участвовать в боевых действиях.

Хорошо еще, что продвижение рывками и перебежками кончилось, как только мы начали замыкать круг. Теперь я мог спокойнее все рассчитать и сосредоточиться на скорости продвижения. Но как быстро мы ни двигались, обстановка становилась все опаснее. Мы начали десант с огромным преимуществом благодаря внезапности удара, нас не смогли расстрелять в воздухе (я надеялся, что этого избежали все), и мы так продуманно ведем бой, что не приходится бояться, что перестреляем друг друга, тогда как у них есть постоянная опасность попасть в своих, когда они метят в нас. (Если у них вообще есть возможность взять кого-нибудь из нас на прицел. Я не специалист по теории игр, но сильно сомневаюсь, что какой бы то ни было компьютер способен на основе анализа моих действий предусмотреть, где я буду находиться в следующий момент.)

Так или иначе, но местная оборона начала отвечать огнем. На мою долю пришлись два весьма ощутимых взрыва где-то совсем недалеко: вернее, так близко, что даже в бронескафандре я стукнул зубами и чуть не откусил себе язык. Мне показалось, что в какое-то мгновение сквозь меня прошел луч такого жесткого излучения, что волосы на голове зашевелились, а сам я на какую-то долю секунды был словно парализован — не мог двинуть руками, будто сломаны обе ключицы. Если бы за мгновение до этого скафандр не получил приказ на прыжок, не знаю, как бы я оттуда выбрался.

Подобные ситуации заставляют хорошенько задуматься: какой черт толкнул тебя стать солдатом? Но я был слишком занят, чтобы останавливаться и раздумывать. Дважды прыгнув вслепую над домами, я опустился прямо в гущу туземцев, тут же снова подпрыгнул, успев лишь несколько раз наугад махнуть вокруг себя огнеметом.

Так я несся сломя голову и сократил половину своего отставания — мили четыре — в минимальный срок, правда не ведя мощного огня, а производя лишь случайные разрушения. Мой бомбовый запас опустел еще два прыжка назад, и, оказавшись в похожем на колодец дворе, я остановился на секунду, чтобы проверить резерв боеприпасов и переговорить с Эйсом. Оказалось, что я достаточно далеко от фланговой группы и вполне еще могу подумать, куда деть оставшиеся ракеты класса А. Я подпрыгнул на самое поблизости высокое здание.

Уже совсем рассвело, и видимость стала хорошей. Я поднял затемнители и быстро обежал глазами окрестности. Мне нужно было найти что-либо — времени на выбор у меня уже почти не было.

Я обнаружил кое-что любопытное на горизонте, по направлению к их космодрому, — может, административные или инженерные сооружения, возможно, даже космический корабль. Примерно на половине пути к этой штуковине громоздилось строение, которое я даже приблизительно не мог опознать. Космопорт находился почти на пределе дальности полета, но я все же дал ракете взглянуть на него. «А ну-ка, найди его, малышка!» — сказал я и выпустил ее. Затем выстрелил последней ракетой по первой бросившейся в глаза цели. И тут же подпрыгнул.

Здание, которое я покинул, сразу вспыхнуло: прямое попадание. Наверное, эти тощие ребята решили (и правильно), что ради того, чтобы прищучить одного из нас, можно пожертвовать домом. Или, может быть, это один из моих приятелей, забыв о правилах ведения боя, пальнул куда ни попадя? Так или иначе, но мне после всего этого расхотелось подпрыгивать высоко в воздух или скользить над крышами. Я решил пройти следующую пару домов насквозь. Снял со спины тяжелый огнемет, опустил на шлем затемнители и сконцентрированным направленным пламенем, как ножом, вырезал кусок стены. И вошел…

Я выскочил оттуда быстрее, чем можно себе представить.

Я не знал, куда я вломился. Церковь? Зал для духовных собраний? А может быть, ночлежка для этих тощих. Или даже штаб их обороны. Что бы там ни было, но огромный зал был заполнен таким количеством этих доходяг, которое я не мечтал увидеть за всю мою жизнь.

Нет, это была не церковь, потому что кто-то выстрелил, когда я уже подался назад. Но, благодаря бронескафандру, я ощутил лишь средней силы удар, выбивший из моих рук оружие, в ушах зазвенело, но я даже не был ранен — пуля ушла рикошетом. Однако они сами натолкнули меня на мысль, что я не могу уйти от них просто так, не оставив на память сувенир. Я сорвал с пояса первую попавшуюся штуковину и бросил ее в зал. Она тут же начала квакать. Как нам всегда говорили во время тренинга на базе, выполнить действие сразу гораздо полезнее, чем долго обдумывать оптимальный ход и сделать его через час.

По счастливой случайности я выбрал наилучший вариант. Это была бомба, выданная каждому из нас в единичном экземпляре специально для этой миссии. Кваканье, которое я услышал, когда ее бросил, оказалось голосом самой бомбы, на туземном языке кричавшей:

— Я бомба с тридцатисекундным механизмом действия! Я бомба, которая взорвется через тридцать секунд! Двадцать девять!.. Двадцать восемь!.. Двадцать семь!

Предполагалось, что подобная штука должна здорово попортить им нервы. Наверное, так и было; лично мои нервы плохо выдерживали это кваканье: как будто негодный мальчишка проговаривает считалку, чтоб убить всякого, кто ему подвернется. Конца считалки я ждать не стал — подпрыгнул и только успел еще подумать: хватит ли им всем дверей, чтобы вовремя убраться?

В самой высокой точке прыжка я поймал сигнал Рэда, когда приземлился — сигнал Эйса. Я опять отставал, нужно было торопиться.

И все же три минуты спустя мы благополучно замкнули круг. Слева от меня, примерно в полумиле, был Рэд. Он доложил об этом Джелли. Мы услышали облегченное рычание сержанта и его команду:

— Кружок замкнулся, но сигнала пока еще нет. Начинайте медленно двигаться вперед и хорошенько прочищайте все вокруг. Подбавьте немножко перца. Но каждый пусть помнит о парнях по бокам, не устраивайте парилку для своих. Все было проделано хорошо, смотрите не испортите собственную работу. Отряд!.. Начать сближение!

Мне тоже казалось, что все сделано хорошо. Большая часть города пылала, и, хотя было уже совсем светло, я не решался снять со шлема щиток — настолько густым был дым.

Джонсон, командир нашего отделения, скомандовал:

— Второе отделение! Рассчитайся!

Я вторил ему:

— Четвертая, пятая и шестая группы — рассчитаться и доложить!

Система связи и руководства боем была простой, отлаженной и надежной. Любая операция проводилась быстро. Джелли мог связаться с кем угодно, прежде всего с командирами отделений. Командир отделения был тоже связан не только со своими ребятами, но и с другими отделениями. В результате отряд мог устроить перекличку в считанные секунды. Я слушал, как перекликается четвертая группа, а пока осматривал свою амуницию, прикидывал в уме оставшуюся огневую силу и даже успел бросить небольшую бомбу в тощего, который высунул свою голову из-за угла. Он исчез, и то же самое сделал я: «прочистить вокруг» — так сказал наш командир.

В четвертой группе что-то бубнили, сбиваясь со счета, пока командир группы не вспомнил, что нет Дженкинса. Пятая группа отщелкала как заводная, и я уже начал предвкушать приятное возвращение домой… но перекличка остановилась после номера четвертого в группе Эйса. Я позвал:

— Эйс, где Диззи?

— Заткнись, — буркнул он. — Номер шесть! Отвечай!

— Шесть, — отчеканил Смит.

— Семь!

— Шестая группа, у нас нет Диззи Флореса, — сказал Эйс. — Командир группы выходит на поиск.

— Отсутствует один человек, — доложил я Джонсону. — Флорес, шестая группа.

— Потерялся или убит?

— Не знаю. Командир группы и помощник командира отделения выходят на поиск.

— Джонни, пускай этим займется Эйс.

Но я словно не слышал его, поэтому ничего и не ответил. Зато я прекрасно слышал, как он докладывает Джелли и как Джелли проклинает все на свете. Прошу меня правильно понять: я вовсе не рвался за медалью. Поиск пропавшего десантника — прямое дело помощника командира отделения. Именно он, если возникнет необходимость, заранее предназначен для одинокой охоты, он «крайний», подсознательно его заранее относят к статье расходов. Если отделение уже собрано, помощник командира практически не нужен — если жив командир, конечно.

В одно из мгновений я особенно остро почувствовал, что отделен от всех, что мне, наверное, не удастся вернуться. И все из-за чудесных звуков, разнесшихся в пространстве — шлюпка, предназначенная для нашего возвращения, уже приземлилась и звала нас к себе. В принципе сигнал посылает автоматическая ракета, которая выстреливается впереди шлюпки. Эдакий гвоздь, зарывающийся в почву и начинающий вещать сладкую приветственную музыку. Шлюпка прибывает по этому сигналу тремя минутами позже, и самое лучшее для тебя — заранее ждать на остановке, потому что этот автобус обычно ждать не может, а следующего, как правило, не предвидится.

Но бросить десантника просто так нельзя — по крайней мере пока еще есть шанс, что он жив. Так принято у «Сорвиголов Расжака». Так принято в любой части десанта или, как нас еще называют, мобильной пехоты. Ты обязан постараться найти пропавшего.

Я услышал приказ Джелли:

— Выше головы, приятели! Собирайтесь в тесный кружок, готовьтесь к возвращению. Но не забывайте прикрывать отход! Ну поскакали!

И я услышал ласковую мелодию позывных:

К вечной славе пехоты
Да прославится имя,
Да прославится имя Роджера Янга!

Как близки сердцу эта музыка, эти слова. Мне показалось, что я ощущаю сладкий вкус мелодии на своих губах.

Но действительность была мрачной: мой путь пока лежал в другую сторону. Я приближался к Эйсу, по пути расходуя все бомбы, гранаты и взрывчатые пилюли, которые тянули меня вниз.

— Эйс! Ты засек его?

— Да. Можешь возвращаться. Бесполезно!!!

— Я вижу, где ты. А где он?

— Прямо передо мной, с четверть мили. Убирайся к черту! Это мой человек.

Я не ответил и взял левее, чтобы соединиться с Эйсом там, где по его словам, находился Диззи.

Я увидел такую картину: Эйс стоял над телом Диззи, рядом лежали двое убитых тощих, еще большее количество живых разбегалось в стороны. Я опустился рядом.

— Давай снимем с него скафандр. До прилета шлюпки считанные секунды.

— Он слишком сильно задет.

Я пригляделся и понял, что он говорит правду: в скафандре Диззи зияла дыра, из нее сочилась кровь. Я словно оцепенел. Чтоб транспортировать безнадежно раненного, нужно снять с него бронескафандр… потом подхватываешь его — и улетучиваешься. Человек без бронескафандра весит гораздо меньше самой амуниции и боеприпасов.

— Что же делать?

— Потащим, — сказал Эйс мрачно. — Берись с левой стороны.

Он схватил Флореса за пояс справа, и мы поставили тело на ноги.

— Держи крепче. Теперь… по счету приготовься к прыжку. Один, два…

Мы прыгнули. Прыгнули косо и не слишком далеко. Один человек не смог бы и оторвать его от земли: слишком тяжел бронескафандр. У двоих это кое-как получилось.

Мы снова прыгнули, потом еще и еще раз. Каждый раз Эйс отсчитывал старт, а при приземлении нам приходилось несладко. Балансировать было тяжело — видно, гироскопы у Диззи совсем вышли из строя.

Мы услышали, как оборвались позывные — это приземлилась шлюпка. Я даже засек посадку, но это было слишком далеко от нас. Мы услышали и команду сержанта отряда:

— В порядке очереди приготовиться к посадке!

И тут же голос Джелли:

— Последний приказ пока не выполнять!

Мы выбрались наконец на открытую местность, увидели вертикально стоящую шлюпку, услышали завывание сигнала, предупреждавшего об отлете. Отряд еще не начал грузиться, а занял оборону вокруг ракеты, образовав как бы щит, который должен обезопасить шлюпку.

Тотчас раздалась команда Джелли:

— В порядке очереди — начать погрузку.

Но мы все же были еще слишком далеко! Я видел, как грузится первая группа, как сжимается и уплотняется круг десантников вокруг шлюпки.

Одинокая фигура вдруг отделилась от отряда и понеслась к нам со скоростью, возможной только для офицерского скафандра.

Джелли перехватил нас, когда мы находились в воздухе, ухватился за пусковую установку Флореса и помог нам мощными двигателями своего скафандра.

В три прыжка мы добрались до шлюпки. Все давно уже находились внутри, но дверь была открыта. Мы ворвались внутрь, втащили Флореса и задраили люк. В динамике раздавался угрюмый голос капитана, она крыла нас, что не сможет вовремя быть в точке встречи, и мы все — именно все — получим свое! Джелли не обращал на нее внимания. Мы уложили Флореса и сами легли рядом. Когда стартовали, Джелли сказал самому себе:

— Все на борту, лейтенант. Трое раненых, но все на борту.

О капитане Деладрие я уже, кажется, говорил: лучшего пилота нельзя и придумать. Встреча шлюпки и корабля на орбите рассчитывается и выверяется неимоверно тщательно. Я не знаю, как это делается, но только мне сто раз втолковывали, что раз она рассчитана, изменить ничего нельзя. Никто не в состоянии ничего изменить.

И только она это сделала. Она засекла, что шлюпка опаздывает и не может прийти к месту встречи вовремя, ухитрилась затормозить, потом опять набрать скорость, встретить нас и забрать на борт — и все лишь с помощью глаз и рук, не имея даже времени обработать данные на компьютере. Если Всемогущему когда-нибудь понадобится помощник, который следил бы за тем, как звезды соблюдают предназначенные им траектории, я знаю, где можно такого помощника найти.

Флорес умер, когда мы подлетали к кораблю.

2

Было страшно невмочь,

И я бросился прочь

И бежал тогда как ненормальный,

Сам от страха не свой,

Я примчался домой

И закрылся у мамочки в спальне.

Янки Дубль, помоги,

Янки Дубль — денди.

Научи плясать и петь

И с подружкой не робеть,

Янки Дубль, денди.

Я никогда не думал, что пойду в армию, тем более в пехоту. Обмолвись я о подобном в детстве, меня бы просто выпороли, а будь я постарше — удостоили бы отцовской проповеди о том, как некоторые нерадивые сыновья только и делают, что позорят свою фамилию.

Я, конечно, говорил отцу, что собираюсь поступить на Федеральную Службу — тогда уже учился в старших классах. Я думаю, что в таком возрасте каждый парень начинает думать об этом. Мне исполнилось восемнадцать через неделю после окончания школы. Однако большинство ребят относились к такой перспективе не очень серьезно — скорее так, в шутку. Они некоторое время забавлялись этой идеей, щекотали себе нервы, а потом благополучно поступали в колледж, нанимались на работу или находили еще что-нибудь. Вполне возможно, что так случилось бы и со мной… если бы мой лучший друг всерьез не решил поступить на службу.

В средней школе мы с Карлом всегда были заодно и все делали вместе, вместе высматривали девушек, вместе приударяли за ними, вместе гуляли с подружками. Мы вместе занимались физикой и электроникой в самодельной лаборатории, устроенной дома у Карла. Я не был силен в теории, но зато ловко паял и собирал схемы. Как правило, Карл разрабатывал идею, составлял схему, а я следовал его инструкциям.

Это было здорово! Вообще все, что ни делали мы с ним, было здорово. У родителей Карла не было такого состояния, как у моего отца, но это не влияло на наши отношения. Когда отец купил мне к четырнадцатилетию небольшой вертолет, машина настолько же принадлежала Карлу, насколько и мне. То же и с лабораторией, устроенной в подвале их дома: я мог распоряжаться в ней по своему усмотрению.

Когда Карл неожиданно заявил, что не хочет сразу после школы идти дальше учиться, а решил сначала попробовать военной службы, я призадумался. Похоже, он считал такой путь для себя естественным.

В конце концов я сказал, что пойду с ним.

— Твой старик тебе не позволит.

— Чего? Как это не позволит?!

Я возмущался, но в глубине души понимал, что Карл прав. Отец попытается сделать все, что в его силах, причем будет действовать скрытно. Вербовка на Федеральную Службу была первым полностью свободным выбором человека (и, похоже, последним). Если юноше или девушке исполнялось восемнадцать, он или она могли сделать свой выбор, и никто не смел вмешиваться.

— Поживем — увидим, — сказал Карл и заговорил о другом.

В один прекрасный момент я как бы походя завел с отцом осторожный разговор.

Он отложил газету, вынул изо рта сигару и уставился на меня:

— Ты что, парень?

Я пробормотал, что мне мои устремления не кажутся ненормальными.

Он вздохнул.

— Что ж… наверное, нужно было ожидать подобного. Да-а, я помню, как ты научился ходить и из тихого младенца превратился в сорванца, который долгое время был наказанием для всего дома. Помню, ты великолепно грохнул одну из любимых маминых ваз — китайскую, эпохи Мин. Причем вполне сознательно — я в этом уверен. Ты был, конечно, слишком мал, чтобы понимать цену этой вазы, поэтому я тебя просто отшлепал по рукам… Еще я помню, как ты стащил одну из моих сигар и как тебе потом было плохо. Мальчишкам просто необходимо попробовать, чтобы понять, что забавы мужчин пока еще не для них. Мы наблюдали, как ты вступаешь в пору юности и начинаешь замечать, что девочки не все на одно лицо и что среди них есть такие, что заставляют чаще биться сердце.

Он опять вздохнул, будто я уже умер.

— Но, папа, я не собираюсь разрушать свою жизнь. Всего лишь один срок службы. Это же не навсегда!

— Давай, по крайней мере пока, не спешить. Хорошо? Все нужно хорошенько обдумать. И выслушай, что я думаю об этом. Даже если ты уже решил, постарайся понять и меня. Хочу тебе напомнить, что наша семья вот уже сто лет далека от всякой политики, она выращивает свой сад на своем куске земли. И я не вижу причин, ради которых ты стал бы нарушителем этой замечательной традиции. Сдается мне, что здесь не обошлось без влияния одного из твоих учителей в старших классах — как его имя? Ты знаешь, о ком я говорю.

Он имел в виду нашего преподавателя истории и нравственной философии, который был ветераном Федеральной Армии.

— Мистер Дюбуа?

— Глупое имя, но ему подходит. Иностранец, конечно. Похоже, что против всех имеющихся законов кто-то использует школы как скрытые центры вербовки в армию. Похоже, мне стоит написать резкое письмецо на эту тему. У налогоплательщиков тоже есть кое-какие права!

— Он совсем не замешан ни в чем таком! Он… — Я остановился, не в силах найти подходящие слова. Мистер Дюбуа на самом деле всегда относился к нам с нескрываемым чувством собственного превосходства. Он ясно давал понять, что никто из нас не достоин службы. Мне он просто не нравился.

— Наоборот, — сказал я, — он всегда смеется над нами.

— Не будем толочь воду в ступе. Стоит ли покупать кота в мешке? Окончишь школу, потом поедешь в Гарвард и будешь там изучать теорию и практику бизнеса. Ты это и раньше себе представлял. После поедешь в Сорбонну, будешь путешествовать понемногу, встречаться с нашими клиентами и контрагентами и сам увидишь, как делается бизнес в других частях света. Потом возвратишься домой и приступишь к работе. Начнешь с самой примитивной. Биржевым агентом или кем-нибудь в этом роде. Это нужно, чтобы соблюсти ритуал. Но не успеешь моргнуть глазом, как окажешься среди управленцев. Я не хочу, чтобы кто-нибудь помоложе и пошустрее лез вперед тебя. Насколько быстро ты станешь боссом, будет зависеть только от твоего желания и терпения. Вот так! Как тебе сюжет?

Я не ответил. Ничего нового я пока не услышал: я знал, что этот путь всегда был моим. Отец встал и положил мне на плечо руку.

— Так что не думай, сынок, что я о тебе забыл или отношусь к тебе с предубеждением. Ты мне нравишься. И давай посмотрим еще раз непредвзято на твою затею. Если б где-нибудь шла война, я бы первый тебя поддержал. Но войн теперь нет и, слава Богу, больше не предвидится. Сама возможность войны искоренена. Планета живет мирно, счастливо и, кроме того, имеет прекрасные отношения с другими планетами. Чем же тогда занимается так называемая Федеральная Служба? Паразитирует, паразитирует! Бесполезный, ни на что не пригодный орган, живущий за счет налогоплательщиков. Надо сказать, весьма дорогостоящий способ содержать на общественные деньги бездарей, которые иначе были бы просто безработными. Их содержат годами, потом они преспокойно отдыхают до конца жизни. А может быть, ты только этого и хочешь?

— Карл вовсе не бездарный человек!

— Карл? Конечно, он хороший парень… только слегка без царя в голове. — Отец пожал плечами и улыбнулся: — Сынок, я хотел приберечь кое-что в качестве сюрприза — как подарок к окончанию школы. Но сейчас решил открыть секрет, и, быть может, он поможет тебе поскорее выкинуть всю эту чепуху из головы. Я не хочу, чтобы ты думал, что боюсь какого бы то ни было твоего решения. Я слишком доверяю твоему здравому смыслу, хотя ты и молод. Но ты сейчас в сомнении, в тревоге. Я знаю — мой подарок поможет прочистить тебе мозги. Ну, угадай, что это?

— Ну, не знаю…

Он ухмыльнулся:

— Туристическая поездка на Марс.

Наверное, у меня был дурацкий вид.

— Господи, папа, но я и не думал…

— Я хотел, чтобы мой сюрприз удивил, и так оно и вышло. Я знаю, мальчишки сходят с ума от таких путешествий, И для тебя сейчас такое путешествие как раз необходимо. Побудешь один в необычной обстановке. Иногда это очень полезно. Тем более что, когда ты по-настоящему включишься в нашу работу, тебе будет трудно выкроить всего несколько дней, чтобы слетать даже на Луну.

Он взял газету.

— И не надо меня благодарить. Можешь заняться своими делами — мне надо еще немного поработать.

Я вышел из комнаты. Отец считал, что все уже уладил… Да и я как-то упокоился: мне тоже казалось, что все решено. Марс! И меня никто не будет опекать, буду делать, что захочу! Но я не сказал о поездке Карлу. У меня было противное чувство: вдруг он решит, будто меня просто купили. Что ж, может, так оно и было. Карлу я просто сказал, что отец смотрит на службу в армии не так, как я.

— Еще бы, — ответил он. — Мой тоже. Но это моя судьба.

Я все раздумывал, пока шли последние занятия по истории и нравственной философии. Эти предметы отличались от других тем, что каждый обязан был принимать участие в занятиях, но экзаменов не было. И мистер Дюбуа, похоже, особенно не заботился о том, чтобы мы отчитывались о своих знаниях. Иногда он, правда, тыкал в кого-то пальцем левой руки (он никогда не утруждал себя запоминанием имен) и задавал короткий вопрос. Но если не получал ответа, это ничего не меняло.

На самом последнем уроке, правда, как мне показалось, он все-таки решил исподволь узнать, что же мы усвоили. Одна из девчонок вдруг с вызовом заявила:

— А моя мама говорит, что насилие никогда не может ничего создать.

— Да? — Дюбуа холодно посмотрел на нее. — А я уверен, что отцы известного тебе города Карфагена были бы очень удивлены, узнав об этом. Почему к ним не обратилась твоя мать? Или ты сама?

Они цепляли друг друга уже давно: девчонка не считала нужным лебезить или опасаться Дюбуа, ведь экзаменов по его курсу не было. Она и сейчас не скрывала раздражения:

— Все пытаетесь посмеяться надо мной! Всем известно, что Карфаген был разрушен!

— Мне казалось, что ты этого не знаешь, — сказал Дюбуа без всякого намека на улыбку. — Но раз ты в курсе дела, может быть, тогда ответишь: что иное, как не насилие, навсегда определило их судьбу? И вообще я не собирался смеяться лично над тобой. Я против своей воли начинаю презирать беззастенчиво глупые идеи и принципы — тут уж ничего не могу поделать. Всякому, кто исповедует исторически не обоснованную и аморальную концепцию насчет того, что «насилие не в состоянии ничего создать», я посоветовал бы подискутировать с духами Наполеона Бонапарта и герцога Веллингтона. Насилие, откровенная сила в истории человечества решила гораздо больше вопросов, чем какой-либо другой фактор, и противоположное мнение не имеет права даже называться концепцией. Группы, забывающие эту главную правду в истории человечества, всегда платят, или, во всяком случае, платили за это недомыслие своей жизнью и свободой… Еще один год, еще один класс отучился — и еще одно поражение. В ребенка еще можно заложить какие-то знания, но научить думать взрослого человека, видимо, невозможно.

Вдруг он ткнул пальцем в меня:

— Ты. Какая разница в области морали, если она вообще есть, лежит между воином и гражданским человеком?

— Разница, — сказал я, лихорадочно соображая, — разница в сфере гражданских обязанностей, гражданского долга. Воин, солдат принимает личную ответственность за безопасность того политического объединения, членом которого состоит и ради защиты которого он при необходимости должен пожертвовать своей жизнью. Гражданский человек этого делать не обязан.

— Почти слово в слово по учебнику, — сказал Дюбуа, как всегда пренебрежительно. — Но ты хоть понимаешь, что сейчас сказал? Ты веришь в это?

— …Я не знаю, сэр…

— Конечно, не знаешь! Я вообще сомневаюсь, что кто-либо из вас способен вспомнить о своем «гражданском долге» даже в самых экстремальных обстоятельствах.

Он посмотрел на часы:

— Ну вот наконец и все. Последнее прости. Кто знает, может быть, мы с кем-нибудь еще увидимся в менее удручающей обстановке. Свободны.

Через три дня нам вручили дипломы об окончании школы, еще через три мы отпраздновали мой день рождения, а через неделю — Карла. И все это время я так и не смог ему признаться, что передумал идти в армию. Я был абсолютно уверен, что он и так все понимает, и мы этого вопроса просто не касались — наверное, оба чувствовали какую-то неловкость. А через день после его дня рождения я отправился провожать Карла к пункту вербовки.

По пути к Федеральному Центру мы столкнулись с Карменситой Ибаннес, нашей одноклассницей, заставлявшей любого испытывать удовольствие от того факта, что он принадлежит к расе, разделенной на два пола. Кармен не была моей девчонкой. Она вообще была ничьей: никогда не назначала два свидания подряд одному и тому же парню и ко всем нам относилась одинаково приветливо. Мне иногда казалось, что она не видит между нами разницы. Но знаком я с ней был довольно близко, потому что она часто пользовалась нашим бассейном — он был точно таких размеров, какие установлены для соревнований на олимпиадах. Она приходила то с одним приятелем, то с другим, иногда одна, чему радовалась моя мама. Мама считала, что Кармен должна оказывать на меня хорошее влияние. Что ж, может, мама была права.

Она заметила нас, подождала, пока мы ее нагоним, и улыбнулась:

— Привет, ребята!

— Хэлло, Очи Черные, — сказал я, — каким ветром?

— А ты не догадываешься? Сегодня мой день рождения.

— Да? Поздравляем! Будь счастлива!

— И вот я решила пойти на Федеральную Службу.

— Что?

Думаю, Карл был так же сильно удивлен, как и я. Но на нее это было очень похоже. Она никогда не болтала зря и обычно все секреты держала при себе.

— Ты не шутишь? — задал я очень умный вопрос.

— С чего бы? Я решила стать пилотом звездного корабля. Во всяком случае, хочу попытаться.

— Думаю, тебе действительно нужно попробовать, — сказал быстро Карл. Он был прав — теперь-то я знал это точно. Кармен была небольшого роста, изящная и ловкая, с отличным здоровьем и изумительной реакцией. Она к тому же довольно профессионально занималась прыжками в воду, любила математику. Я окончил школу с индексом «удовлетворительно» по алгебре и «хорошо» по деловой арифметике. Она же легко проскочила весь курс по математике, который могла предложить наша школа, и успела еще закончить специальный курс. Я никогда не задумывался, зачем ей это нужно. Наверное, потому, что она казалась всегда такой неземной, созданной только для развлечений — этакой бабочкой. Так что и мысли не возникло, что она может заняться чем-то серьезным.

— Мы… то есть я, — сказал Карл, — я тоже буду вербоваться.

— И я, — вдруг подтвердил я, хотя минуту назад об этом и не помышлял, — мы оба будем.

Удивительно, но мой язык как будто жил своей отдельной жизнью.

— О, это прекрасно!

— И я хочу учиться на космического пилота, — сказал я твердо.

Кармен не рассмеялась и ответила очень серьезно:

— Ох, как здорово! Мы, наверное, и тренироваться будем вместе. Мне бы так этого хотелось. Карл, а ты тоже хочешь стать пилотом?

— Я? — переспросил Карл. — Нет, я не собираюсь в водители грузовиков. Вы меня знаете. «Старсай, Ар энд Ди», электроника. Если, конечно, подойду.

— Скажешь тоже — «водитель грузовика»! А вот засунут тебя на Плутон, и будешь там мерзнуть всю жизнь!

— Нет уж, мне повезет, это точно.

— Ладно, хватит. Давайте лучше поторопимся.

Пункт помещался за оградой в изящной ротонде. За столом улыбался настоящий сержант Звездного Флота в настоящей форме. Мне даже показалось, что он даже слишком разукрашен, как клоун в цирке. Вся грудь у него была усеяна непонятными значками и наградами. Потом я заметил, что правой руки у него нет. Так нет, что и рукав зашит.

Карл сказал:

— Доброе утро. Я решил поступить на службу.

— Я тоже, — кивнул я.

Но сержант не обратил на нас никакого внимания. Он поклонился, не вставая, и произнес:

— Доброе утро, юная леди. Что я могу для вас сделать?

— Я тоже решила поступить.

Он улыбнулся еще шире:

— Чудесная девушка! Если вас не затруднит, поднимитесь в комнату 204 и спросите майора Роджэс, она вами займется.

Он кинул на нее еще один быстрый оценивающий взгляд.

— В пилоты?

— Если это возможно.

— Сдается, у вас все для этого есть. Найдите мисс Роджэс.

Кармен ушла, поблагодарив его и ободряюще махнув нам на прощание.

Сержант наконец обратил внимание на нас, разглядывая меня и Карла, но даже без намека на то дружелюбие, с каким встретил Кармен.

— Итак? — буркнул он. — В чем дело? Стройбат?

— О нет, сэр, — сказал я. — Я бы хотел стать пилотом.

Он даже не счел нужным задержать на мне взгляд и со скучающим видом повернулся к Карлу.

— Вы?

— А я хотел бы попасть в Корпорацию исследований и развития, — сдержанно сказал тот. — Лучше всего что-нибудь, связанное с электроникой. Я думаю, что я бы там справился.

— Возможно, если сумеете себя показать, — буркнул сержант. — Но ничего не получится, если вы пришли с плохой подготовкой и пустой головой. А ну-ка, парни, как вы думаете: почему меня держат здесь, у двери?

Я не понял его. Карл спросил:

— Почему?

— Да потому, что у правительства одна миска помоев для всех — не важно, сколько и как ты служил, да и служил ли вообще! Потому что у некоторых сейчас — и таких все больше — считается хорошим тоном отслужить один срок, получить привилегии и носить знак, который всякому будет говорить, что он ветеран. А он при этом, может, и пороха-то по-настоящему не нюхал… Но если вы действительно хотите поступить и я не смогу вас от этого отговорить, то нам придется вас принять, потому что это ваше право, закрепленное не где-нибудь, а в конституции. Читали? Каждый, не важно, мужчина он или женщина, имеет от рождения право принять участие в Федеральной Службе и обрести полные права гражданства. И на деле получается, что мы вынуждены пристраивать и находить дело для каждого, хотя подавляющее большинство просто не в силах сделать что-то полезное для службы, я уж не говорю — прославить ее. Знаете, что требуется тому, кто хочет стать настоящим солдатом?

— Нет, — признался я.

— Каждый считает, что достаточно иметь две руки, две ноги и тупую башку — и готово, он солдат. Что ж, на пушечное мясо сгодится. Может быть, этого хватило бы даже какому-нибудь Юлию Цезарю. Но сегодня настоящий солдат — специалист высочайшей подготовки, которого в любой другой отрасли назвали бы не иначе как «мастер». Мы не имеем права допускать к нашему ремеслу тупиц. Поэтому для тех, кто настаивает на своем праве отслужить один срок и кто явно не годится для нас по разным параметрам, мы выдумали целый список грязных, безобразных, опасных работ, так что почти все они убираются домой, поджав хвост, еще до окончания этого несчастного срока… по крайне мере, мы заставляем их помнить до конца жизни, что их гражданство не пустое слово, что оно дорого стоит — ведь им приходится за него дорого платить. Возьмем, к примеру, эту юную леди, которая только что была тут. Она хочет быть пилотом. Надеюсь, она добьется своего. Но если у нее ничего не получится, то окажется она в лучшем случае где-нибудь в Антарктике, ее красивые глазки покраснеют при искусственном свете, а ручки станут уродливыми от работы и грязи.

Я хотел было сказать ему, что самое худшее, на что может надеяться Карменсита, — место программиста на станции космического слежения. Ведь она по-настоящему талантливый математик. Но он продолжал бубнить свое:

— И вот они посадили меня здесь как пугало для таких, как вы. Посмотрите-ка вот сюда. — Он повернул свой стул, и мы увидели, что у него нет ног. — Предположим, вас не зашвырнут копать туннели на Луне и не заставят быть подопытной свиньей для изучения неизвестных болезней на новых планетах. Пусть у вас даже обнаружат кой-какие таланты. Допустим даже, что мы сумеем сделать из вас способных к настоящему бою солдат. Так вот, поглядите на меня — вот что вы можете получить в результате всего… если вашим родителям не отобьют телеграмму с «глубокими соболезнованиями».

Он помолчал, потом снова заговорил:

— Так что, ребята? Не вернуться ли вам домой, не пойти учиться в колледж, а потом заняться химией, страхованием или еще Бог знает чем? Срок службы — это не приключение в детском саду. Это действительно военная служба, грубая и опасная даже в мирное время… Никакого отпуска. Никакой романтики… Так что?

— Я уже решил, — сказал Карл.

— Я тоже.

— А вы понимаете, что не вам в конечном счете определять сферу вашей службы?

— Я думаю, — сказал Карл, — мы сможем настаивать на своих интересах.

— Конечно, конечно. Это первое и последнее, о чем вы можете просить до конца срока. Офицер-распределитель обратит внимание на вашу просьбу. Но первое, что он сделает, — проверит, не требовались ли на этой неделе, например, стеклодувы для примитивной работы. И будет уверять при этом, что именно тут ваша судьба и ваше счастье.

— Я могу заниматься электроникой, — сказал твердо Карл. — Если для этого есть хоть какая-нибудь возможность.

— Да? А ты что скажешь, приятель?

Я колебался. И вдруг очень отчетливо понял: если я сейчас ни на что не решусь, то всю жизнь потом буду гадать и мучиться — стою ли я чего-нибудь на этом свете или просто обычный «сынок босса»?

— Я собираюсь попробовать.

— Понятно. Давайте ваши свидетельства о рождении и школьные дипломы.

Через десять минут мы были уже на верхнем этаже, и нас прощупывали, простукивали и просвечивали. Мне почему-то пришло в голову, что главная цель всех этих проверок не в том, чтобы узнать, здоров я или нет, а в том, чтобы найти болезнь, даже если ее нет. Это была, на мой взгляд, попытка легко и просто избавиться от нас еще до того, как мы попадем на службу.

Я решился спросить одного из докторов, какой процент поступающих отсеивают по причине физических недостатков. Он искренне удивился:

— Как это? Мы никого не отсеиваем. Закон не позволяет нам этого.

— Хм. Но прошу меня извинить, доктор, зачем тогда весь этот парад?

— Определенная цель есть, — ответил он, слегка отодвинувшись и ударив меня по колену молоточком, — хотя бы для того, чтобы определить, какие обязанности вы сможете выполнять по своим физическим данным. Хотя, если вы даже прикатите сюда на инвалидной коляске, будете слепым на оба глаза и достаточно тупым, чтобы настаивать на поступлении, — и тогда вам найдут что-нибудь подходящее. Пересчитывать что-нибудь на ощупь, например. Единственный шанс не попасть на службу — это получить у психиатра удостоверение в том, что вы не можете понять, о чем говорится в присяге.

— Доктор, у вас уже было медицинское образование, когда поступили на службу? Или они решили, что вам лучше всего исполнять эти обязанности и послали вас учиться?

— Меня? — Он был не на шутку удивлен. — Я что, парень, с виду такой дурак? Я штатский. Вольнонаемный.

— О, извините, сэр.

— Ничего-ничего. Я просто хочу тебе сказать: по моему глубокому убеждению, военная служба — для муравьев. Поверь мне. Я наблюдал, как они приходят сюда и уходят, потом часто возвращаются опять — если, конечно, вообще возвращаются. Зачем? Для чего? Для чисто абстрактной, номинальной политической привилегии, которая не приносит ни цента и которой они никогда не могут по-умному воспользоваться. Ты можешь мне не верить, но послушай, мальчик, — ты не успеешь сосчитать до десяти, как снова окажешься здесь. Если, как я уже говорил, вообще вернешься… Так, а теперь возьми вот эти бумаги и отправляйся к сержанту, который вас встречал. И помни, что я сказал.

Я вернулся в круглый холл ротонды. Карл был уже там. Сержант Звездного Флота быстро просмотрел мои бумаги и мрачно заметил:

— Вы оба до неприличия здоровы. Так, теперь еще некоторые формальные процедуры.

Он нажал на кнопку, и в холле появились две женщины — одна, похожая на боевую алебарду, и другая, весьма изящная и миловидная.

Сержант ткнул пальцем в бумаги медицинского осмотра, наши свидетельства о рождении и дипломы и сказал официальным тоном:

— Я пригласил вас сюда для выполнения очередного задания. Необходимо проверить этих двух молодых людей, желающих поступить к нам. Нужно определить, чего они стоят, на что каждый из них по отдельности может сгодиться и насколько точны все эти документы.

Женщины смотрели на нас с казенным равнодушием. Да и могло ли быть иначе — ведь это их каждодневные обязанности.

Так или иначе, они тщательно просмотрели все наши документы. Потом сняли отпечатки пальцев, и та, что помиловидней, вставила в глаз лупу — такую, какие бывают у часовщиков и ювелиров, — и долго сравнивала отпечатки наших пальцев от рождения до сегодняшнего дня. Точно так же она рассматривала и сравнивала наши подписи. Я уже начал сомневаться, происходит ли все это на вербовочном пункте.

Сержант подал голос:

— Вы нашли подтверждение тому, что они отвечают за свои действия и могут принять присягу?

— Мы обнаружили, — начала та, что постарше, — что документы, отражающие их нынешнее физическое состояние, являются официальным авторитетным заключением, сделанным специальной комиссией психиатров. Комиссией установлено, что оба претендента психически нормальны и могут принять присягу. Никто из них не находится под влиянием алкоголя, наркотиков или других препаратов, а также гипноза.

— Очень хорошо. — Он повернулся к нам. — Повторяйте за мной: я, достигнув совершеннолетия, по своей собственной воле…

— Я, — как эхо, начали повторять мы, — достигнув совершеннолетия, по своей собственной воле…

— … без всякого насилия со стороны кого бы то ни было, при отсутствии посторонних стимулов, после получения всех необходимых предупреждений и объяснений о последствиях присяги…

— … поступаю на Федеральную Службы Федерации Землян на срок не менее двух лет, а также на любой более длительный срок, если это будет вызвано необходимостью службы…

На этом месте я слегка поперхнулся. Я всегда думал, что срок — это только два года, потому что так говорили все, и никто не упоминал других сроков. Неужели нас вербуют на всю жизнь?

— Я клянусь соблюдать и защищать Конституцию Федерации от любых возможных врагов на Земле и вне Земли; поддерживать и защищать конституционные свободы и права граждан и жителей Федерации, включенных в нее государств и территорий; выполнять на Земле и вне Земли все предписанные мне законом обязанности, а также обязанности, предписанные мне моим командованием…

— … выполнять все соответствующие законам приказы Главнокомандующего Федеральной Службы, всех офицеров и лиц, облеченных необходимыми полномочиями…

— … требовать такого же подчинения приказам от всех находящихся на службе гуманоидов и негуманоидов, подчиненных мне…

— … и после увольнения с активной службы по окончании полного вышеуказанного срока выполнять все обязанности и пользоваться всеми правами федерального гражданства…

Удивительно. Мистер Дюбуа довольно долго проводил анализ присяги Федеральной Службы с точки зрения истории и нравственной философии. Он даже заставлял нас выучить эту присягу фразу за фразой, но теперь эти слова подступили вплотную, надвинулись, слившись в тяжелую громадину, готовую раздавить, словно колеса Джаггернаута.

В какой-то момент я вдруг почувствовал, что перестал быть штатским человеком, в голове появилась звенящая пустота: я еще не знал, кем становлюсь, хотя понял уже, кем перестал быть.

— И да поможет мне Господь! — проговорили мы оба вслед за сержантом, и Карл перекрестился. Перекрестилась и женщина, что была помоложе.

После этого опять было изрядное количество подписей, опять брали отпечатки пальцев — причем со всех пяти. Нас сфотографировали, и цветные фотографии подшили в дело. Наконец сержант Звездного Флота оглядел нас в последний раз:

— Так. Вот вроде и все. Самое время отправляться на ланч. Леди, вы свободны.

Я с трудом проглотил слюну.

— … Сержант?

— Что? Слушаю.

— Могу ли я отсюда как-то уведомить своих родителей? Сказать им, что я… Сказать им о результате?

— Мы можем обставить все еще лучше.

— Сэр?

— Вы оба свободны теперь на сорок восемь часов. — Он холодно улыбнулся. — Вы знаете, что будет, если вы не вернетесь?

— Трибунал?

— Можно обойтись без бутафории. Просто на ваших бумагах появиться отметка: срок службы удовлетворительно не закончен. И у вас никогда не будет другого шанса. Мы даем вам время остыть. А те детки, что приходят сюда, ничего серьезного не имея в виду, больше не возвращаются. Это спасает правительство от лишних расходов, а ребятишек и их родителей от стыда: ведь никто ни о чем так и не узнает. Вы даже можете не говорить своим родителям… Итак, в полдень послезавтра мы увидимся, если, конечно, увидимся.

То, что случилось дома, трудно описать. Отец сначала набросился на меня, потом утих и начал увещевать. Мама ушла и закрылась в спальне. Когда я покидал дом — на час раньше, чем требовалось, — меня никто не провожал.

Я остановился перед столом, за которым сидел сержант, и подумал, что нужно как-то отсалютовать. Но не знал как. Он поднял голову и посмотрел на меня.

— А, вот твои бумаги. Возьми и иди в комнату 201. Они возьмут тебя в оборот. Постучи и войди.

Через два дня я уже знал, что пилотом мне стать не суждено. После разного рода осмотров и тестов мои бумаги пополнились новыми записями: невысокая степень интуитивного восприятия… невысокий уровень математических способностей… невысокий уровень математической подготовки… хорошая реакция… хорошее зрение. Я был рад, что хоть что-то у меня хорошее, и с тоской думал, что максимально доступная мне скорость — это скорость счета на пальцах.

Еще четыре дня я подвергался испытаниям дикими, немыслимыми тестами, о которых никогда даже не слышал. Хотел бы я знать, например, что они от меня хотели, когда стенографистка вдруг вспрыгнула на свой стул и завизжала:

— Змеи!

Никаких змей, конечно, не было — дрянная пластиковая кишка.

Письменные и устные тесты все были такими же глупыми, но раз им все это нравилось, я не сопротивлялся. Тщательнее всего я составлял «список предпочтений» — работ, на которые я бы хотел попасть.

Естественно, прежде других я выбрал из длинного перечня все виды работ в Космическом Флоте. Я знал, что предпочел бы обслуживать двигатели или работать на кухне космического корабля, но не служить в частях наземной армии: мне хотелось попутешествовать. За флотом я поместил разведку. Разведчики тоже должны много путешествовать, и я счел, что такая работа должна быть очень интересной.

Дальше я поставил психологическую войну, химическую войну, биологическую войну, экологическую войну (я не знал, что это такое, но все казалось интересным) и еще дюжину наименований. После некоторых колебаний в самом конце я выбрал какой-то Корпус К-9 и пехоту.

Среди не боевых, гражданских служб я выбирать не стал: если не в боевые части, то все равно, куда пошлют. Будут использовать как подопытное животное или рабочую силу для колонизации Венеры. И то и другое означало: так тебе и надо, дурак.

Мистер Вейсс — офицер-распределитель — занимался мною почти неделю после того, как я был допущен к проверке. Он был специалистом по психологической войне, майором в отставке. Хотя он фактически продолжал службу, но ходил только в штатском. В его присутствии я расслаблялся и чувствовал себя свободно. В один из дней он взял мой список предпочтений, результаты всех проверок и тестов и школьный диплом. Последнее меня порадовало: в школе дела у меня шли довольно хорошо. Показатели были достаточно высокие, чтобы не выглядеть дураком, и достаточно низкие, чтобы не показаться выскочкой и зубрилой. Занятий, за редким исключением, я не пропускал. Да и вне школы был, по нашим меркам, заметным человеком: активное участие в команде по плаванию, по гонкам на треке, должность казначея класса и немало еще подобной ерунды.

Он взглянул на меня, когда я вошел, и сказал:

— Садись, Джонни.

Еще полистал бумажки и наконец положил их на стол.

— Любишь собак?

— Да, сэр.

— Насколько ты их любишь? Твоя собака спит с тобой в одной постели? И вообще, где сейчас твоя собака?

— Но… у меня нет собаки. По крайней мере сейчас. А если бы у меня собака была… что ж, думаю, я бы не пустил ее в свою кровать. Видите ли, мама вообще не хотела, чтобы в доме были собаки.

— Так. Но ты когда-нибудь приводил собаку в дом тайком?

— Ну… — Я подумал, что не смогу ему объяснить, что мама никогда не сердится, но так умеет обдать тебя холодом, что пропадет даже мысль в чем-то ее переубедить. — Нет, сэр, никогда.

— Ммм… ты когда-нибудь видел неопса?

— Один раз. Их показывали на выставке в Театре Макартура два года назад.

— Так. Давай я тебе расскажу о команде К-9. Ведь неопес — это не просто собака, которая разговаривает.

— Вообще-то я не очень разобрался с этими нео тогда в театре. Они что, на самом деле говорят?

— Говорят. Только нужно, чтобы ухо привыкло к их речи. Они не выговаривают буквы «б», «м», «п» и «в», и нужно привыкнуть к тем звукам, которыми они эти буквы заменяют. Но в любом случае их речь не хуже человеческой. Дело в том, что неопес — это не говорящая собака. Это вообще не собака, а искусственно синтезированный мутант. Нео, если он натренирован, в шесть раз умнее обычного пса или, если можно провести такое сравнение, почти так же умен, как умственно отсталая человеческая особь. С той лишь разницей, что умственно отсталый человек — в любом случае человек с дефектом, а неопес проявляет стабильные незаурядные способности в той области, для которой он предназначен.

Мистер Вейсс нахмурился.

— Но это еще не все. Нео может жить только в симбиозе. В симбиозе с человеком. В этом трудность. Ммм… ты слишком молод, чтобы знать самому, но ты видел семейные пары — своих родителей, наконец. Ты можешь представить близкие, ну как бы семейные отношения с неопсом?

— Э… Нет. Нет, не могу.

— Эмоциональная связь между псом-человеком и человеком-псом в команде К-9 намного сложнее, тоньше и важнее, чем эмоциональные связи в большинстве человеческих семей. Если человек погибает, мы убиваем неопса. Немедленно! Это все, что мы может сделать для бедного создания. Милосердное убийство. Если же погибнет неопес… что ж, мы не можем убить человека, хотя это и было бы самым простым решением. Мы ограждаем его от контактов и госпитализируем, а потом медленно и постепенно собираем в единое целое.

Он взял ручку и сделал в бумагах отметку.

— Считаю, что мы не можем рисковать и посылать в К-9 парня, который не может против воли матери привести пса в дом и спать с ним в одной постели. Так что давай подумаем о чем-нибудь другом.

И только тут я окончательно понял, что ни для одной работы выше К-9 в моем списке предпочтений я не гожусь. А теперь для меня потерян и этот шанс. Я был настолько ошеломлен, что с трудом услышал следующую фразу. Майор Вейсс говорил спокойно, как о чем-то давно пережитом, похороненном на дне души:

— Я работал когда-то в К-9. Когда мой нео по несчастливой случайности погиб, они продержали меня в изоляторе госпиталя шесть недель, пытаясь реабилитировать для другой работы. Джонни, ты интересовался разными предметами, изучал столько всякой всячины — почему ты не занимался чем-нибудь стоящим?

— Сэр?

— Ну ничего. Тем более теперь уже поздно. Забудь об этом. Ммм… Твой преподаватель по истории и нравственной философии, похоже, хорошо к тебе относится.

— Правда? — Я был поражен. — А что он сказал?

Вейсс улыбнулся.

— Он сказал, что ты неглуп. Просто слегка невежествен и задавлен своим окружением. Для него это довольно высокая оценка. Я его знаю.

Мне же, однако, показалось, что такой оценке радоваться нечего. Этот самодовольный, занудный, старый…

— Что же, — продолжал Вейсс, — я думаю, нужно учесть рекомендацию мистера Дюбуа. Как ты смотришь на то, чтобы пойти в пехоту?

Я вышел из Федерального Центра, не испытывая особой радости, но и не особенно горюя. В конце концов я был солдатом. Бумаги в моем кармане подтверждали это. Все-таки я не настолько плох, чтобы использовать меня только как тупую рабочую силу.

Рабочий день как раз завершился, и здание почти опустело — оставались, кажется, только ночные дежурные. У выхода я столкнулся с человеком, лицо которого показалось мне знакомым, но сразу я его не узнал.

Он поймал мой взгляд.

— A-а, парень, — сказал он живо. — Так ты еще не в космосе?

Тут и я узнал его. Сержант Звездного Флота, который первым встретил нас здесь, в ротонде. От удивления я, наверное, открыл рот. На этом человеке была штатская одежда, он шел на двух целых ногах и размахивал двумя руками.

— Д-добрый вечер, сержант, — пробормотал я.

Он прекрасно понял причину моего удивления, оглядел себя и улыбнулся:

— Успокойся, парень. После работы мне не обязательно сохранять устрашающий вид. Тебя уже определили?

— Только что получил приказ.

— Ну и как?

— Мобильная Пехота.

Его лицо расплылось в довольной улыбке, он стукнул меня по плечу:

— Держись, сынок! Мы будем делать из тебя мужчину… или убьем в процессе обучения. А может быть, и то и другое.

— Вы полагаете, это хороший выбор? — спросил я с сомнением.

— Хороший выбор? Сынок, это единственный выбор вообще. Мобильная Пехота — это ядро армии. Все остальные — это или нажиматели кнопок, или профессора. Все они только помогают нам — мы делаем главную работу.

Он дернул меня за руку и добавил:

— Сержант Звездного Флота Хо, Федеральный Центр. Это я. Обращайся, если будет нужно. Счастливо! — И он вышел из здания — грудь колесом, голова гордо поднята, каблуки цокают по мостовой.

Я посмотрел на свою ладонь. Руки, которую я пожал, на самом деле не было. Но у меня было полное ощущение, что моей ладони коснулась живая ладонь, и не просто коснулась, а твердо пожала. Я что-то читал о таких специальных протезах. Но одно дело читать…

Я пошел к гостинице, где жили новобранцы, ожидающие распределения. Форму нам еще не выдавали, и днем мы носили простые комбинезоны, а вечером собственную одежду. В своей комнате я начал упаковывать вещи, так как улетал рано утром. Вещи я собирал для того, чтобы отправить их домой: Вейсс предупредил, что с собой лучше ничего не брать — разве что семейную фотографию или музыкальный инструмент. Карл отбыл тремя днями раньше, получив назначение в «Ар энд Ди» — то самое, которого он и добивался. Мне казалось, что я так же счастлив, как и он. Или я был просто ошеломлен и не мог осознать, что со мной происходит? Маленькая Кармен тоже уже отбыла в ранге курсанта Звездного Флота (правда, пока в качестве стажера). Она, скорее всего, будет пилотом… Что ж, она это заслужила. Я в ней не сомневался.

В разгар моих сборов в комнату вошел сосед.

— Получил приказ? — спросил он.

— Ага.

— Куда?

— Мобильная Пехота.

— Пехота? Ах ты бедняга, дурачок! Мне тебя искренне жаль. Честное слово.

Я страшно разозлился.

— Заткнись! Мобильная Пехота — это лучшая часть армии! Это сама армия! Все вы работаете только для того, чтобы помочь нам — мы делаем главную работу.

Он ухмыльнулся:

— Ладно, сам увидишь.

3

Он будет править ими железной рукой.

Откровение от Иоанна

Базовую подготовку я проходил в лагере имени Артура Курье, расположенном на севере, в голой степи. Я был в числе тысячи других таких же жертв. Слово «лагерь» в данном случае звучало даже слишком громко, потому что единственным солидным строением там был склад хранения оборудования и амуниции. Мы спали и ели в палатках, но большую часть жизни проводили на открытом воздухе. Хотя и слово «жизнь» к тому периоду, по-моему, не подходит. Я вырос в теплом климате, а там мне все время казалось, что Северный полюс находился в пяти милях к северу от лагеря. Без сомнения, наступал новый ледниковый период.

Однако бесчисленные занятия и упражнения заставляли согреваться, а уж начальство строго следило, чтобы нам все время было тепло.

В первый же день в лагере нас разбудили еще до рассвета. Я с трудом привыкал к переходу из одной часовой зоны в другую, и мне показалось, что нас подняли, когда я только-только заснул. Сначала не верилось, что кто-то всерьез хочет сделать это посреди ночи.

Но так оно и было. Громкоговоритель неподалеку врезал военный марш, который, без сомнения, мог разбудить и мертвого. К тому же какой-то неугомонный надоедливый тип орал возле палаток:

— Всем выходить! Вытряхивайтесь наружу!

Он влез в нашу палатку, как рае когда я укрылся с головой, пытаясь снова заснуть. Сорвал с меня одеяло — и спихнул с кровати на твердую холодную землю. Похоже, это дело было для него привычным: даже не оглянулся и пошел вытряхивать остальных.

Десятью минутами позже, натянув штаны, майку и ботинки, я оказался в шеренге таких же новобранцев, построенных для поверки и гимнастики. Над горизонтом на востоке показался узкий краешек солнца. Перед нами стоял большой, широкоплечий, неприятного вида человек. Одет он был так же, как и мы, но, глядя на него, я чувствовал себя замухрышкой: он был гладко выбрит, брюки отутюжены, в ботинки можно было глядеться, как в зеркало. Но главное — его движения, резкие, живые, свободные. Возникало впечатление, что он не нуждается во сне. Он хрипло крикнул:

— Слшш меня… Внима… Млчать!.. Я Крейсерский сержант Зим, ваш командир. Когда будете обращаться ко мне, салютуйте и говорите «сэр». Так же обращайтесь к каждому, кто носит жезл инструктора…

В руках у него был стек, и теперь он махнул им в воздухе, словно рисуя все, что хотел сказать. Я еще в день прибытия заметил людей с такими жезлами и решил, что приобрету себе такой же — очень они симпатично выглядели. Однако теперь я понял, что лучше об этом и не думать.

— … потому что у нас не хватает офицеров, чтобы обучать вас всех, и вам придется иметь дело с нами. Кто чихнул?

Молчание.

— КТО ЧИХНУЛ?

— Это я, — раздался чей-то голос.

— Что я?

— Я чихнул.

— Я чихнул, СЭР!

— Я чихнул, сэр. Я немного замерз, сэр.

— Ого! — Зим подошел к курсанту, который чихнул, поднес кончик жезла почти к самому его носу и спросил: — Имя?

— Дженкинс… сэр.

— Дженкинс… — повторил Зим с таким видом, как будто в самом слове было что-то неприятное и постыдное. — Могу представить, как однажды ночью, находясь в патруле, ты чихнешь только потому, что у тебя сопливый нос. Так?

— Надеюсь, что нет, сэр.

— Что ж, и я надеюсь. Но ты замерз. Хмм… мы сейчас это дело поправим. — Он указал своим стеком. — Видишь склад вон там?

Я невольно бросил взгляд в том же направлении, но ничего не увидел, кроме расстилавшейся до горизонта степи. Только пристально вглядевшись, я различил наконец какое-то строение, которое, как казалось, был расположен на линии горизонта.

— Вперед. Обежишь его и вернешься. Бегом, я сказал. И побыстрее! Бронски! Пришпорь-ка его.

— Есть, сержант! — Один из той компании со стеками, окружавший сержанта, рванулся за Дженкинсом, легко его догнал и звучно стегнул по штанам стеком.

Зим повернулся к нам. Он раздраженно прохаживался туда-сюда вдоль строя, искоса оглядывая нас. Наконец остановился, тряхнул головой и сказал, обращаясь явно к самому себе, но так, что всем было слышно:

— Кто бы мог подумать, что этим буду заниматься я!

Он опять оглядел нас.

— Эй вы, обезьяны… нет, даже «обезьяны» для вас слишком хорошо. Жалкая банда мартышек… За всю свою жизнь я не видел такой толпы маменькиных сынков. Втянуть кишки! Глаза прямо! Я с вами разговариваю!

Я невольно втянул живот, хотя и не был уверен, что он обращается ко мне. А он все говорил, все хрипел, и я начал забывать о холоде, слушая, как он бушует. Он ни разу не повторился и ни разу не допустил богохульства и непристойности. Однако он умудрился описать наши физические, умственные, моральные и генетические пороки с большой художественной силой и многими подробностями.

Но я не был особенно потрясен его речью. Меня больше заинтересовала ее внешняя сторона — язык, манера говорить.

Наконец он остановился. Потом снова заговорил:

— Нет, я не знаю, что делать. Может, отослать их всех обратно. Когда мне было шесть, мои деревянные солдатики выглядели куда лучше. Ну хорошо! Есть кто-нибудь в этой куче, кто думает, что может сделать меня? Есть хоть один мужчина? Отвечайте!

Наступило короткое молчание, в котором, естественно, принял участие и я. Я хорошо понимал, что не мне с ним тягаться.

Но тут с правого фланга шеренги раздался голос:

— Может быть… думаю, я смогу… сэр.

На лице Зима появилось радостное выражение.

— Прекрасно! Шаг вперед. Я хочу на тебя взглянуть.

Новобранец вышел из строя. Выглядел он внушительно: по крайней мере, на три дюйма выше самого Зима и даже несколько шире в плечах.

— Как твое имя, солдат?

— Брэкенридж, сэр.

— Каким стилем ты хочешь драться?

— Какой вам по душе, сэр. Мне все равно.

— О'кей. Тогда обойдемся без всяких правил. Можешь начинать как хочешь. — Зим отбросил свой стек.

Борьба началась — и тут же закончилась. Здоровенный новобранец сидел на земле, придерживая правой рукой левую. Он не издал и звука.

Зим склонился над ним.

— Сломал?

— Думаю, что да… сэр.

— Виноват. Ты меня немного поторопил. Ты знаешь, где санчасть? Ну, ничего. Джонс! Доставьте Брэкенриджа в санчасть.

Когда они уходили, Зим хлопнул парня по правому плечу и тихо сказал:

— Попробуем еще раз — примерно через месяц. Я тебе объясню, что у нас сегодня получилось.

Эта фраза, скорее всего, предназначалась только для Брэкенриджа, а я расслышал только потому, что они стояли совсем недалеко от того места, где я постепенно превращался в сталактит.

Зим вернулся и крикнул:

— О'кэй, в этой компании по крайней мере один оказался мужчиной. Мое настроение улучшилось. Может быть, еще кто-нибудь найдется? Может, попробуйте вдвоем? — Он завертел головой, осматривая шеренгу. — Ну, что ж вы, мягкотелые, бесхребетные… Ого! Выйти из строя.

Вышли двое, стоявшие рядом в строю. Я подумал, что они договорились между собой шепотом. Зим улыбнулся.

— Ваши имена, пожалуйста. Чтобы мы сообщили вашим родственникам.

— Генрих.

— Какой Генрих? Ты, кажется, что-то забыл?

— Генрих, сэр. Битте. — Парень быстро переговорил с другим и добавил: — Он не очень хорошо говорит на стандартном английском, сэр.

— Майер, майн герр, — добавил второй.

— Это ничего. Многие из тех, кто приходит сюда, поначалу не умеют хорошо болтать. Я сам такой был. Скажи Майеру, чтобы он не беспокоился. Он понимает, чем мы будем заниматься?

— Яволь, — тут же отозвался Майер.

— Конечно, сэр. Он понимает, только не может быстро объясняться.

— Хорошо. Откуда у вас эти шрамы на лицу? Гейдельберг?

— Найн… нет, сэр. Кенигсберг.

— Это одно и то же. — У Зима в руках снова был его жезл. Он покрутил его и спросил: — Может быть, вы тоже хотите драться с жезлами?

— Это было бы несправедливо, сэр, — ответил Генрих. — Мы будем драться голыми руками, если вы не возражаете.

— Как хотите. Кенигсберг, да? Правила?

— Какие могут быть правила, сэр, если нас трое?

— Интересное замечание. И договоримся, что если у кого-нибудь будет выдавлен глаз, его нужно будет вставить обратно, когда мы закончим драться. И скажи своему соотечественнику, что я готов. Начинайте, когда захотите. — Зим отбросил свой жезл.

— Вы шутите, сэр. Мы не будем выдавливать глаза.

— Не будем? Договорились. И давайте начинайте. Или возвращайтесь обратно в строй.

Я не уверен, что все произошло именно так, как мне помнится теперь. Кое-что подобное я проходил позже, на тренировках. Но я думаю, случилось вот что: двое парней пошли на сержанта с двух сторон, пока не вступая с ним в контакт. В этой позиции для человека, который работает один, есть выбор из четырех основных движений, дающих возможность использовать преимущества более высокой подвижности и координированности одного по сравнению с двумя. Сержант Зим всегда повторял (и был совершенно прав), что любая группа слабее одного, за исключением того случая, когда эта группа специально подготовлена для совместной работы. К примеру, сержант мог сделать ложный выпад в сторону одного из них, затем внезапно рвануться к другому и вывести его из строя (в элементарном варианте — хотя бы ударом по коленной чашечке). Затем спокойно разделаться с первым из нападающих.

Однако он позволил им обоим напасть. Майер быстро прыгнул к нему, видимо надеясь каким-либо приемом повалить сержанта. После этого Генрих мог, например, пустить в ход свои тяжелые ботинки. Поначалу, по крайней мере, казалось, что сценарий развивается именно так.

На самом деле с захватом у Майера ничего не вышло. Сержант Зим, поворачиваясь ему навстречу, одновременно ударил двинувшегося к нему Генриха в живот. В результате Майер как бы взлетел и мгновение парил в воздухе.

Однако единственное, что можно было утверждать точно, — это то, что борьба началась, а потом оказалось, что на земле мирно спят два немецких парня. Причем лежали они рядом, только один лицом вверх, а другой — вниз. Над ними стоял Зим, у которого, даже не сбилось дыхание.

— Джонс, — сказал он. — Нет, Джонс ушел, не так ли? Махмуд! Принеси-ка ведро воды и верни их на место. Кто взял мою палку?

Немного погодя ребята пришли в сознание и мокрые вернулись в строй. Зим оглядел нас и спросил уже более умиротворенно:

— Кто еще? Или приступим к упражнениям?

Я никак не ожидал, что кто-нибудь еще отважится попробовать. Однако неожиданно с левого фланга, где стояли низкорослые, вышел из шеренги парень. Он повернулся и прошел к центру строя. Зим посмотрел на него сверху вниз.

— Только ты один? Может, хочешь взять себе партнера?

— Я лучше один, сэр.

— Как хочешь. Имя?

— Суцзуми, сэр.

Глаза у Зима округлились.

— Ты имеешь отношение к полковнику Суцзуми?

— Я имею честь быть его сыном, сэр.

— Ах вот как! Прекрасно! Черный пояс?

— Нет, сэр. Пока еще нет.

— Приятно послушать скромного человека. Ладно, Суцзуми. Будем драться по правилам или пошлем за доктором?

— Как пожелаете, сэр. Однако я думаю, если позволите высказать мне свое мнение, что по правилам будет благоразумнее.

— Не совсем понимаю, о чем ты, но согласен. — Зим опять отбросил свой жезл, затем они отступили друг от друга, и каждый из них склонился, внимательно следя за противником.

Они стали двигаться, описывая окружность, делая легкие пробные выпады и пассы руками. Я почему-то вспомнил о боевых петухах.

И вдруг они вошли в контакт — и маленький Суцзуми оказался на земле, а сержант Зим пролетел над ним и упал. Однако сержант приземлился не так, как шлепнулся Майер. Он перекувыркнулся и в одно мгновение был уже на ногах, готовый встретить подбирающегося Суцзуми.

— Банзай! — негромко крикнул Зим и улыбнулся.

— Аригато, — сказал Суцзуми и улыбнулся в ответ.

Они снова почти без паузы вошли в контакт, и я подумал, что сейчас сержант опять совершит полет. Но этого не произошло. На несколько мгновений все смешалось: они схватились, мелькали руки и ноги. А когда движение прекратилось, все увидели, как сержант Зим подтягивает левую ногу Суцзуми чуть ли не к его правому уху.

Суцзуми стукнул по земле свободной рукой. Зим тотчас же опустил его. Они встали и поклонились друг другу.

— Может быть, еще один раз, сэр?

— Прошу прощения. Но у нас есть дела. Как-нибудь потом, хорошо?.. Наверное, я должен тебе сказать. Меня тренировал твой уважаемый отец.

— Я уже начал об этом догадываться, сэр. Значит, до другого раза.

Зим сильно стукнул его по плечу:

— Становись в строй, солдат… Равняйсь!

Следующие двадцать минут мы занимались гимнастическими упражнениями, от которых мне стало настолько же жарко, насколько раньше было холодно. Зим проделывал все упражнения вместе с нами. Я все хотел подловить его, но он так ни разу и не сбился со счета. Когда мы закончили, он дышал так же ровно, как и до занятий. После он никогда больше не занимался с нами гимнастикой. Но в первое утро он был с нами и, когда упражнения закончились, повел всех, потных и красных, в столовую, устроенную под большим тентом. По дороге он все время прикрикивал:

— Поднимайте ноги! Четче! Выше хвосты, не волочите их по дороге!

Потом мы уже никогда не ходили по лагерю, а всегда бегали легкой рысью, но у меня возникло подозрение, что это был какой-то великий стайер.

Брэкенридж был уже в столовой, рука у него была забинтована. Я услышал, как он сказал кому-то, что обязательно разделается с Зимом.

На этот счет у меня были большие сомнения. Суцзуми — еще быть может, но не эта здоровенная обезьяна. Зим, правда, мне очень понравился, но в самобытности отказать ему было нельзя.

Завтрак был на уровне, все блюда мне понравились. Судя по всему, здесь не занимались чепухой, как в некоторых школах, где, садясь за стол, ты чувствуешь себя несчастным. Если ты не можешь удержаться и обжираешься, загребая со стола обеими руками, — пожалуйста, никто не будет вмешиваться. В столовой меня всегда охватывало блаженное чувство расслабленности и свободы: только здесь на тебе никто не имеет права ездить. Блюда ничем не напоминали те, к которым я привык дома! Вольнонаемные, обслуживающие столовую, в свободной манере швыряли тарелки к нам на столы. Любое их движение, думаю, заставило бы маму побледнеть и удалиться к себе в комнату. Но еда была горячая, обильная и, на мой взгляд, вкусная, хотя и без особых изысков. Я съел в четыре раза больше обычной нормы, запив все несколькими чашками кофе с сахаром и заев пирожным.

Когда я только принялся за второе, появился Дженкинс в сопровождении капрала Бронски. На мгновение они остановились у стола, за которым в одиночестве завтракал Зим, потом Дженкинс хлопнулся на свободное сиденье возле меня. Выглядел он ужасно: измученный, он прерывисто дышал.

— Эй, — сказал я, — давай плесну тебе кофе.

Он качнул головой.

— Тебе лучше поесть, — настаивал я, — хотя бы пару яиц съешь. И не заметишь, как проглотишь.

— Я не могу есть. О, эта грязная, грязная скотина…

Он добавил еще кое-что.

Зим только что закончил есть и курил, одновременно ковыряя в зубах. Последнюю фразу Дженкинса он явно услышал.

— Дженкинс…

— Э… сэр?

— Разве ты не знаешь, что такое сержант?

— Ну… я только изучаю…

— У сержанта нет матерей. Ты можешь спросить любого, прошедшего подготовку. — Он выпустил в нашу сторону облако дыма. — Они размножаются делением… как все бактерии…

4

И сказал Господь Гедеону: народу с тобою слишком много… Итак провозгласи вслух народу и скажи: кто боязлив и робок, тот пусть возвратится… И возвратилось народа двадцать две тысячи, а десять тысяч  осталось. И сказал Господь Гедеону: все еще много народа; веди их к воде, там Я выберу их тебе… Он привел народ к воде. И сказал Господь Гедеону: кто будет лакать воду языком своим, как лакает пес, того ставь особо, также и тех всех, которые будут наклоняться на колени свои и пить. И было число лакавших ртом своим с руки три ста человека… И сказал Господь Гедеону: тремястами лакавших Я спасу вас… а весь народ пусть идет, каждый на свое место.

Книга Судей. VII, 2–7

Через две недели после прибытия в лагерь у нас отобрали койки. Если быть точнее, нам предоставили колоссальное удовольствие тащить эти койки четыре мили на склад. Но к этому времени подобное событие уже ничего не значило: земля казалась теплее и мягче — особенно когда посреди ночи звучал сигнал и нужно было моментально вскакивать, куда-то мчаться и изображать из себя солдат. А такое случалось примерно три раза в неделю. Но теперь я засыпал моментально, сразу же после упражнений. Я научился спать где и когда угодно: сидя, стоя, даже маршируя в строю. Даже на вечернем смотре, вытянувшись по стойке «смирно», под звуки музыки, которая уже не могла меня разбудить. Зато сразу просыпался, когда приходило время пройтись парадным шагом перед командирами.

Пожалуй, я сделал очень важное открытие в лагере Курье. Счастье состоит в том, чтобы до конца выспаться. Только в этом и больше ни в чем. Почти все богатые люди несчастны, так как не в силах заснуть без снотворного. Пехотинцу, десантнику пилюли ни к чему. Дайте десантнику койку и время, чтобы на нее упасть, и он тут же заснет и будет так же счастлив, как червяк в яблоке.

Теоретически нам выделялось полных восемь часов для сна ночью и еще полтора часа свободного времени вечером, но на деле ночные часы безжалостно расходовались на бесконечные тревоги, службы в патруле, марш-броски и прочие штуки. Вечером же, в свободное время, часто заставляли по «спешной необходимости» заниматься какой-нибудь ерундой; чисткой обуви, стиркой, стрижкой, не говоря уже об уйме других дел, связанных с амуницией, заданиями сержантов и так далее.

Но все же иногда после ужина можно было написать письмо, побездельничать, поболтать с друзьями, обсудить с ними бесконечное число умственных и моральных недостатков сержантов. Самыми задушевными были разговоры о женщинах (хотя нас всячески старались убедить, и мы, кажется, уже начинали верить, что таких существ в действительности не существует, что они — миф, созданный воспламененным воображением. Один паренек, правда, пытался утверждать, что видел девушку у здания штаба, но был немедленно обвинен в хвастовстве и лжесвидетельстве).

Еще можно было поиграть в карты. Однако я оказался слишком азартен для этого дела, был несколько раз тяжело за это наказан, а потому бросил играть и с тех пор ни разу не прикасался к картам.

А уж если мы действительно имели в своем распоряжении минут двадцать, то можно было поспать. Это был наилучший выбор: доспать нам не давали никогда.

Из моего рассказа, наверное, может сложиться впечатление, что лагерные порядки были суровее, чем необходимо. Это не совсем так. Все в лагере было направлено на то, чтобы сделать нашу жизнь насколько возможно тяжелой. И делалось это сознательно.

У каждого из нас складывалось твердое убеждение, что в лагере тон всему задают явно посредственные люди, садисты, получающие удовольствие от возможности властвовать над нами.

Но это было не так. Все было слишком тщательно спланировано и рассчитано слишком умно, чтобы допустить жестокость только ради самой жестокости. Все было организовано, как в операционной палате, и осуществлялось такими же безжалостными средствами, какие использует хирург. Я мог бы, конечно, сказать, что некоторым инструкторам лагерные порядки нравились, но было ли это так, на сто процентов, утверждать не берусь. По крайней мере, теперь я знаю, что при подборе инструкторов офицеры-психологи стараются избежать малейшей ошибки. Подбирались прежде всего профессионалы, способные создать жесткую испытательную атмосферу для новобранцев. Садист, как правило, слишком туп и эмоционально несвободен в подобной ситуации. Поэтому от подобных забав он быстро бы устал, отвалился и в конечном счете не смог бы эффективно вести подготовку.

И все-таки стервецы среди них водились. Хотя надо признать, что и среди хирургов (и не самых плохих) есть такие, которым доставляет удовольствие резать и пускать кровь.

А это и была хирургия. Ее непосредственная цель — прежде всего отсев тех новобранцев, которые слишком изнежены, слишком инфантильны для Мобильной Пехоты.

Вся наша компания за шесть недель сократилась до размеров взвода. Некоторые выбывали спокойно, им предоставлялся выбор мест в небоевых службах — по предпочтению. Других увольняли с жестокими резолюциями: «уволен за плохое поведение», «неудовлетворительная подготовка», «плохое здоровье»…

Некоторые не выдерживали и уходили сами, громко проклиная все на свете, навсегда расставаясь с мечтой о получении привилегий. Многие, особенно люди в возрасте, как ни старались, не могли выдержать физических нагрузок. Помню одного — забавного старикашку по фамилии Карузерс (старикашкой он казался нам, на самом деле ему было тридцать пять). Его уносили на носилках, а он все орал, что это несправедливо и что он скоро обязательно вернется.

Нам всем тогда стало грустно, потому что мы любили Карузерса и потому, что он действительно старался. Когда его уносили, мы все отворачивались, не надеясь снова с ним увидеться. Я встретил его много лет спустя. Он отказался увольняться и в конце концов стал третьим поваром на одном из военных транспортов. Он сразу вспомнил меня и захотел поболтать о старых временах: его прямо-таки распирало от гордости (точно так же пыжился мой отец со своим гарвардским акцентом), что он готовился когда-то в лагере Курье. В разговоре Карузерс утверждал, что устроился даже лучше, чем простой пехотинец. Что ж, может быть, для него это было действительно так.

Однако, кроме отсева психологически и физически непригодных и экономии правительственных затрат на тех, кто никогда их не окупит, была еще одна, прямая и главная, цель — достижение полной уверенности в том, что тот, кто сядет в боевую капсулу, будет подготовлен, дисциплинирован, а также абсолютно, насколько может быть человек, надежен. Если человек пойдет в бой неподготовленным, то это будет непорядочно по отношению к Федерации, по отношению к братьям по оружию, но хуже всего — по отношению к нему самому.

Но были ли все-таки порядки в лагере более жестокими, чем требовала необходимость?

Могу сказать насчет этого только следующее: каждый раз, когда я готовлюсь к боевому выбросу, я хочу, чтобы по обе стороны от меня в бой шли выпускники лагеря Курье или того же лагеря в Сибири. Иначе я просто не стану входить в капсулу.

Но в то время, пока я еще проходил подготовку, во мне крепло убеждение, что наши наставники от нечего делать часто занимаются ерундой, используя новобранцев как подопытный материал. Вот маленький пример. Через неделю после прибытия в лагерь нам выдали какие-то нелепые накидки для вечернего смотра (спецодежда и форма достались нам значительно позже). Я принес свою тунику обратно на склад и пожаловался кладовщику-сержанту. Он имел дело с вещами и казался довольно дружелюбным, поэтому я относился к нему как к штатскому, тем более что тогда еще не умел разбираться в многочисленных значках и нашивках, пестревших на груди сержантов. Иначе, наверное, я бы с ним не заговорил. Но тогда решился:

— Сержант, эта туника слишком велика. Мой командир сказал, что ему кажется, будто я несу на себе палатку.

Он посмотрел на одежду, но не притронулся к ней.

— Действительно?

— Да. Я бы хотел другую, более подходящую.

Он не шелохнулся.

— Я вижу, тебя нужно образумить, сынок. В армии существуют только два размера — слишком большой и слишком маленький.

— Но мой командир…

— Не сомневаюсь.

— Но что же мне делать?

— Ты хочешь совета? Что ж, у меня есть свеженькие — только сегодня получил. Ммм… вот что сделал бы я. Вот иголка. И я буду настолько щедр, что дам тебе целую катушку ниток. Ножницы тебе не понадобятся, возьмешь бритву. Ушьешь в талии, а на плечах оставишь побольше.

Сержант Зим, увидев результат моего портняжного искусства, буркнул:

— Мог бы сделать и получше. Два часа в свободное время.

К следующему смотру мне пришлось делать «получше».

На протяжений шести недель нагрузки росли и становились изнурительней. Строевая подготовка и парады смешались с марш-бросками по пересеченной местности. Постепенно, по мере того как неудачники выбывали, отправляясь домой или еще куда-нибудь, мы уже могли относительно спокойно делать по пятьдесят миль за десять часов. А ведь это приличный результат для хорошей лошади. Отдыхали на ходу, не останавливаясь, а меняя ритм: медленный шаг, быстрый, рысь. Иногда проходили всю дистанцию сразу, устраивались на бивуак, ели сухой паек, спали в спальных мешках и на следующий день отправлялись обратно.

Однажды мы вышли на обычный дневной бросок без пайков и спальных мешков на плечах. Когда мы не сделали остановки для ланча, я не удивился: уже давно научился припрятывать за завтраком хлеб и сахар. Однако когда мы и в полдень продолжали удаляться от лагеря, я начал размышлять. Так или иначе, но все молчали, твердо усвоив, что глупые вопросы здесь задавать не принято.

Мы остановились ненадолго перед тем, как стемнело, — три роты, за несколько недель уже изрядно поредевшие. Был устроен смотр батальона: мы маршировали без музыки, в тишине. Затем расставили часовых и дали команду «вольно». Я тут же посмотрел на кап рала-инструктора Бронски. Во-первых, с ним всегда было легче общаться, чем с другими, а во-вторых… во-вторых, я чувствовал, что несу некоторую ответственность. Дело в том, что к этому времени я уже стал новобранцем-капралом. Эти детские шевроны почти ничего не значили — разве что давали возможность начальству пилить меня за то, что делал сам, и за то, что делали мои подопечные. Тем более что потерять эти нашивки можно было так же быстро, как и приобрести. Зим старался поскорее избавиться от тех, кто был постарше, и я получил нарукавную повязку с шевронами за два дня до того, как командир нашей группы не выдержал нагрузок и отправился в госпиталь.

Я спросил:

— Капрал Бронски, что все-таки происходит? Когда просигналят к обеду?

Он ухмыльнулся:

— У меня есть пара галет. Могу с тобой поделиться.

— Нет, сэр, спасибо. (У меня у самого было припрятано галет гораздо больше: я постепенно учился жизни.) Обеда вообще не будет?

— Мне об этом тоже никто ничего не сказал, сынок. Однако кухня в пределах видимости не наблюдается. Если бы я был на твоем месте, я собрал бы свою группу и прикинул, что к чему. Может быть, кто из вас сумеет подшибить камнем зайца.

— Значит, остаемся здесь на всю ночь? Но ведь мы не взяли с собой скаток?

Его брови буквально взлетели вверх.

— Нет скаток. Но разве нельзя ничего придумать? — Он задумался на секунду. — Ммм… ты когда-нибудь видел, как ведут себя овцы в снежную бурю?

— Нет, сэр.

— Попробуй представить. Они жмутся друг к другу и никогда не замерзают. Глядишь, и у вас получится. Или можно еще ходить, двигаться всю ночь. Никто тебя не тронет, если не выбираться за посты. Будешь двигаться — не замерзнешь. Правда, к утру слегка устанешь.

Он снова ухмыльнулся.

Я отдал честь и вернулся к своей группе. Мы стали обсуждать положение и делиться продуктами. В результате мои собственные запасы сильно оскудели: некоторые из этих идиотов даже не догадались стянуть что-нибудь за завтраком, а другие съели все, что у них было, на марше. В результате на каждого пришлось по несколько галет и сушеных слив, что на время успокоило наши желудки.

Овечий метод сработал. Мы собрали весь взвод — три группы. Однако я никому не стал бы рекомендовать такой способ сна. Если находишься снаружи, один бок у тебя замерзнет, и ты лезешь куда-нибудь в гущу, чтобы отогреться. Но когда лежишь, сжатый другими телами, соседи то и дело норовят толкнуть локтем, положить на тебя ноги. Всю ночь тела понемногу перемещаются по типу броуновского движения, и всю ночь приходится менять свое положение: ты вроде не бодрствуешь, но и не спишь. Кажется, что ночь длится лет сто.

Мы были разбужены на рассвете уже ставшим привычным криком:

— Подъем! Быстро!

Призыв к подъему инструкторы убедительно подкрепляли своими жезлами… Затем, как всегда, занялись гимнастикой. Я чувствовал себя ледяным изваянием и совершенно не представлял, как смогу при наклоне дотянуться до носков ботинок. Но дотянулся, хотя это и было довольно болезненно.

Когда отправились в обратный путь, я чувствовал себя разбитым. Видно было, что и другим не лучше, Один Зим, как всегда, был подтянут. Кажется, ему даже удалось побриться.

Мы шли к лагерю, солнце уже ощутимо пригревало спины. Зим затянул старые солдатские песни и требовал, чтобы мы подтягивали. Под конец запели нашу «Польку капитана-десантника», которая как бы сама собой заставила ускорить шаги и в конце концов перейти на рысь. У сержанта слуха не было, и, судя по всему, он старался искупить этот недостаток громкостью. Зато Брэкенридж оказался довольно музыкальным парнем, его голос, несмотря на ужасные крики Зима, не давал нам сбиться с мелодии. Песни здорово поддержали нас — каждый почувствовал себя немножко нахальнее.

Но пятьдесят миль спустя ни один из нас уже не находил в себе ни нахальства, ни дерзости. Прошедшая ночь казалась очень длинной. У дня же вообще не было конца. Тем не менее Зим отчитал нас за то, что мы неряшливо выглядим перед вечерним смотром, а несколько человек наказал, потому что они не успели побриться за те десять минут, которые у нас были после прихода в лагерь. Несколько человек решили уволиться в тот вечер. Раздумывал и я, но так и не сделал этого — быть может, причина покажется глупой, но на моем рукаве еще сверкали шевроны, и никто их не снимал.

В эту ночь нас подняли по тревоге в два часа.

Однако вскоре я смог оценить уютное тепло и комфорт сна среди нескольких дюжин моих товарищей. Через двенадцать недель меня сбросили чуть не голого в пустынной местности в Канадских скалах, и я должен был продираться через горы сорок миль. Я проделал все, но на каждом дюйме пути не уставал проклинать армию.

Я даже не был так уж плох, когда добрался до конечного пункта. Два встреченных мною зайца оказались менее проворными, чем я, и голод отступил. Благодаря этим зайцам я оказался к концу более одетым, чем вначале: сделал себе какие-то допотопные мокасины из шкурок. Удивительно, что можно сотворить при помощи плоского кусочка камня, если у тебя больше ничего нет под рукой. После своего путешествия я пришел к выводу, что мы сильно недооцениваем своих пещерных Предков.

Другие проделали такой же путь. Другие — это те, кто не уволился перед тестом на выживание, а решил попробовать. Благополучно прошли все, кроме двух парней, которые погибли в скалах. Нам пришлось вернуться в горы и потратить тринадцать дней на то, чтобы разыскать погибших. Тогда мы и узнали, что десант никогда не бросает своих, пока есть хоть малейший шанс на надежду.

Мы нашли тела, когда уже понимали, что их нет в живых, и похоронили со всеми почестями. Посмертно им было присвоено звание сержантов; они первыми из новобранцев лагеря поднялись так высоко. От десантника не ждали долгой жизни, смерть была частью его профессии. Но в Мобильной Пехоте очень заботились о том, как ты умрешь.

Одним из погибших был Брэкенридж. Другим — парень из Австралии, которого я не знал. Не они были первыми, не они стали последними среди тех, кто погиб на испытаниях.

5

Ты рожден, чтоб быть виновным, иначе ты не был бы здесь!

С левого борта… ОГОНЬ! Стрельба — не твое дело, займись-ка лучше ловлей блох!

С правого борта… ОГОНЬ!

Старинная матросская песня

Многое еще случилось перед тем, как мы покинули лагерь Курье, и многому мы научились. Боевая подготовка — сплошные тренировки, упражнения, маневры. Мы учились использовать все: от рук, ног до ядерного оружия (конечно, с холостыми зарядами). Я в жизни никогда не думал, что руки и ноги — такое грозное оружие, пока не увидел сержанта Зима и капитана Франкеля — нашего командира батальона, устроивших показательный бой. Рукопашному бою нас обучал и Суцзуми, всегда вежливый, с белозубой улыбкой. Зим сделал его на время инструктором, и мы обязаны были выполнять его приказы, хотя и не обращались к нему «сэр».

По мере того как наши ряды таяли, Зим все меньше занимался всеми нами одновременно (за исключением смотров) и тратил все больше времени на индивидуальные тренировки. Он как бы дополнял капралов-инструкторов. Внезапно он словно оглох ко всему, кроме своих любимых ножей. Вместо стандартного сделал, отбалансировал и заточил себе специальный нож. При индивидуальном тренинге Зим немного оттаивал, становился более терпимым и даже терпеливо отвечал на неизбежные глупые вопросы.

Однажды во время двухминутного перерыва, которые устраивались между различными видами работы, один из парней, его звали Тэд Хендрик, спросил:

— Сержант, я ведь правильно думаю, что все это метание ножей — скорее забава?.. Зачем тогда так тщательно ее изучать? Разве это может нам пригодиться?

— Ну что ж, — сказал Зим. — А если все, что у тебя есть, — это нож? Или даже ножа нет? Что ты будешь тогда делать? Готовиться к смерти? Или попытаешься изловчиться и заставить врага получить свое? Ведь это все не игрушки, сынок. И некому будет жаловаться, когда обнаружишь, что ничего не можешь сделать.

— Но я как раз об этом и говорю, сэр. Представьте, что вы оказались невооруженным. Или у вас в руках даже есть какая-нибудь ерунда. А у противника — опасное оружие. И как бы вы ни старались, ничего не сделаете.

Голос Зима прозвучал неожиданно мягко:

— Неправильно, сынок. На свете не существует такой вещи, как «опасное оружие».

— То есть, сэр?

— Опасного оружия нет. Есть только опасные люди. Мы стараемся сделать вас опасными для врага. Опасными даже без ножа. Опасными до тех пор, пока у вас есть одна рука или одна нога и пока вы еще живы… Возьмем теперь твой случай. Допустим, у меня только нож. Цель — вражеский часовой, вооруженный всем, чем хочешь, кроме разве что ядерного заряда. Я должен его поразить быстро и так, чтобы он не позвал на помощь…

Зим чуть-чуть повернулся. Чанк! Нож, которого не было до этого в руке сержанта, уже дрожал в центре мишени для стрельб.

— Видишь? Еще лучше иметь два ножа. Но взять его ты должен был в любом случае — даже голыми руками.

— Да… но…

— Тебя все еще что-то беспокоит? Говори. Я здесь как раз для того, чтобы отвечать на твои вопросы.

— Да, сэр. Вы сказали, что у противника не будет бомбы. Но ведь она у него будет. Вот в чем дело. В конце концов, мы ведь вооружаем наших часовых зарядами. Так же будет и с часовым, которого я должен буду взять. То есть я, конечно, не обязательно имею в виду самого часового, а ту сторону, на чьей он воюет.

— Я понимаю.

— Вот видите, сэр! Если мы можем использовать бомбу и если, как вы сказали, это не игра, а настоящая война, то кажется глупым ползать среди бурьяна и метать ножи. Ведь так и тебя убьют, и войну проиграем… Если есть настоящее оружие, почему бы его не использовать? Какой смысл в том, чтобы люди рисковали жизнью, используя пещерное оружие, в то время как можно добиться гораздо большего простым нажатием кнопки?

Зим ответил не сразу, что было совсем на него не похоже. Наконец он тихо сказал:

— Ты вообще рад, что связался с пехотой, Хендрик? Как ты знаешь, ты можешь уйти.

— Я не собираюсь уходить, сэр. Я хочу отслужить свой срок, сэр.

— Понятно. Что ж, по правде сказать, у сержанта нет достаточно квалификации, чтобы ответить на второй вопрос. И по правде сказать, не стоило мне его задавать. Ты должен был знать ответ еще до поступления на службу. Ты проходил в школе историю и нравственную философию?

— Конечно, сэр.

— Тогда ты уже слышал ответ на свой вопрос. Хотя я могу сообщить тебе свою — неофициальную — точку зрения. Если бы ты хотел проучить малолеток, ты стал бы рубить им головы?

— Нет, сэр.

— Конечно, нет. Ты бы их отшлепал. Точно так же бывают обстоятельства, когда глупо уничтожать вражеский город бомбой: это все равно что отшлепать мальчишку топором. Война — не просто насилие, убийство. Война — это контролируемое насилие, предполагающее определенную цель. А цель — это поддержка решения правительства силой. Нельзя убивать противника только для того, чтобы его убить. Главное — заставить его делать то, что ты хочешь. Не убийство… а контролируемое и целесообразное насилие. Однако цель определяется не тобой и не мной. Не солдатское дело — определять, когда, где и как. Или почему. Солдат дерется, а решают правительство и генералы. В правительстве решают, почему и каковы масштабы. Генералы говорят нам, где, когда и как. Мы осуществляем насилие. Другие люди — постарше и помудрее, как они сами утверждают, — осуществляют контроль. Так и должно быть. Это лучший ответ, который я могу вам дать. Если он покажется неудовлетворительным, могу направить желающих к более высокому командованию. Если и там вас не убедят — идите домой и оставайтесь гражданскими людьми! Потому что в этом случае вы вряд ли станете нормальными солдатами.

Зим вскочил на ноги.

— Что-то мне начинает казаться, вы затягиваете разговор, просто чтобы меня надуть. Подъем, солдаты! Раз, два! К мишеням. Хендрик, ты первый. На этот раз я хочу, чтобы ты метнул свой нож в южном направлении. Юг — понял! А не север. Мишень должна появиться к югу от тебя, и нож должен полететь туда же. Я знаю, что ты не поразишь мишень точно, но постарайся все же в нее попасть. И смотри, не отрежь себе ухо и не задень никого рядом. Сосредоточься на мысли, что тебе нужно послать нож к югу. Приготовься. Мишень! Пошел!

Хендрик опять не понял.

Мы тренировались с жезлами, шестами и простыми палками, с проволокой (оказалось, что с куском проволоки тоже можно проделать множество невероятных вещей). Мы наконец стали узнавать и то, что можно сделать с современным оружием: как его использовать, как соблюдать безопасность, как его ремонтировать в случае необходимости. Сюда входили ядерные заряды, пехотные ракеты, различные газы и яды. И другие вещи, о которых, может быть, лучше не говорить.

И все же мы не бросили изучение старинного, «пещерного» оружия. Учились, например, пользоваться штыками, учились стрелять из ружей, автоматов, которые были в употреблении еще в XX веке. Такие автоматы на учениях часто заменяли более грозное и мощное оружие. Нам вообще приходилось очень часто применять разного рода муляжи. Бомбу или гранату заменяли устройства, дающие в основном лишь черные клубы дыма. Газ, заставлявший чихать и сморкаться, использовали вместо веществ, от которых ты был бы уже мертв или парализован. Однако и его действия хватало, чтобы мы старались принять надежные меры предосторожности.

Спали мы все так же мало. Больше половины тренировок проходило по ночам, заодно мы учились пользоваться радарами, инфравидением и прочими хитростями.

Автоматы, заменявшие нам более современное оружие, были заряжены холостыми патронами. И только один из пятисот был настоящим, боевым. Опасно? И да, и нет. При нашей профессии вообще опасно жить… А пуля, если она не разрывная, вряд ли сможет тебя убить, разве что попадет в голову или в сердце, да и тогда вряд ли. Зато одна настоящая штучка на пятьсот холостых делала игру интересней и азартней. Тем более мы знали: такие же автоматы находятся в руках инструкторов, которые не упустят случая и не промахнутся. Они, конечно, утверждали, что никогда намеренно не целятся человеку в голову, но все же иногда такие вещи случались.

И вообще — никакие уверения не могли быть стопроцентной гарантией. Каждая пятисотая пуля превращала занятия в подобие гигантской русской рулетки. Ты сразу переставал скучать, когда слышал, как, тонко свистнув, проносится мимо твоего уха смертоносная гадина, а потом ее догоняет треск автомата.

Но время шло — и мы постепенно расслабились, азарт пропал. Тут нам передали послание начальства: если не подтянемся, не соберемся, настоящая пуля будет вкладываться в каждую сотню холостых… А если и это не сработает, пропорция окажется один к пятидесяти. Я не знаю, изменили что-то или нет, но мы определенно подтянулись. Особенно когда ранили парня из соседней роты: настоящая пуля задела ягодицы. Естественно, на некоторое время он стал объектом нескончаемых шуток, а также предметом подлинного интереса: многим хотелось посмотреть и потрогать причудливо извивающийся шрам… Однако все мы знали, что пуля вполне могла попасть ему в голову. Или в голову одного из нас.

Те инструкторы, которые не занимались стрельбой из автомата, на учениях почти не прятались. Они надевали белые рубашки и ходили, где вздумается, со своими жезлами. Весь их вид говорил об абсолютной уверенности в отсутствии преступных намерений у новобранцев. На мой взгляд, они все-таки злоупотребляли доверием к нам. Но так или иначе шансы распределялись в пропорции один к пятистам, к тому же бралось в расчет наше неумение стрелять. Автомат не такое уж легкое оружие. Он не рассчитан на точное поражение цели. Вполне понятно, что в те времена, когда судьба боя зависела от этого оружия, необходимо было выпустить несколько тысяч пуль, чтобы убить одного человека. Это кажется невозможным, но подтверждается всей военной историей: подавляющее большинство выстрелов из автоматического оружия было рассчитано не на поражение противника, а на то, чтобы он не поднимал головы и не стрелял.

Во всяком случае, при мне ни одного инструктора не ранило и не убило. Так же, впрочем, как и ни одного из нас. Новобранцы гибли от других видов оружия и вообще по другим причинам. Например, один парень сломал себе шею, когда по нему выстрелили первый раз. Он постарался укрыться, однако сделал это слишком поспешно. Ни одна пуля его так и не задела.

Надо сказать, что именно это стремление новобранцев укрыться от автоматного огня отбросило меня на низшую ступень в лагере Курье. Для начала я потерял те самые шевроны капрала-новобранца, но не за собственные проступки, а за действия Моей группы, когда меня даже и рядом не было. Я пытался возражать, но Бронски посоветовал мне умолкнуть. Я, однако, не успокоился и пошел к Зиму. Зим холодно заметил, что я отвечаю за действия моих людей независимо от… и дал мне шесть часов нарядов вне очереди за то, что я разговаривал с ним без разрешения Бронски. Тут еще пришло письмо от мамы, сильно меня расстроившее. Затем я рассадил себе плечо, когда в первый раз пробовал боевой бронескафандр. Оказалось, что у них имеются специальные скафандры, в которых инструктор с помощью радиоконтроля может устраивать всякие неполадки. Я свалился и разбил себе плечо. В результате меня перевели на щадящий режим.

В один из дней «щадящего режима» я был прикомандирован к штабу командира батальона. Поначалу я, оказавшись здесь впервые, изо всех сил старался произвести выгодное впечатление. Однако быстро понял, что капитан Франкель не любит суеты и излишнего усердия. Он хотел только, чтобы я сидел тихо, не произносил ни слова и не мешал. Так у меня появилось свободное время, и я сидел, сочувствуя себе самому, так как надежд на то, что можно будет поспать, не предвиделось.

Но неожиданно сразу после ланча, когда я сидел все так же, изнывая от безделья, вошел сержант Зим в сопровождении трех человек. Зим был как всегда свеж и подтянут, но выражение лица делало сержанта похожим на Смерть. Возле правого глаза у него была видна отметина, которая у другого человека, наверное, обязательно превратилась в здоровенный синяк — вещь для Зима противоестественную. Среди сопровождавших шел Тэд Хендрик. Он был весь в грязи — ведь рота вышла на полевые учения. (Степь как будто специально была создана для того, чтобы заставлять нас ползать на брюхе по невероятной грязи.) Губы Хендрика были плотно сжаты, на щеке виднелась кровь, потом я разглядел пятна крови и на рубашке. Он был без пилотки, в глазах застыло какое-то странное выражение.

По обе стороны от него стояли новобранцы. Каждый из них держал по автомату. Руки Хендрика были пусты. Одного из парней я узнал: Лэйви из моей группы. Он выглядел взволнованным и в то же время гордым. Лэйви успел незаметно мне подмигнуть.

Капитан Франкель был явно удивлен.

— В чем дело, сержант?

Зим стоял неестественно прямо и говорил так, как будто отвечал заранее выученный урок:

— Сэр, командир роты Н докладывает командиру батальона. Дисциплинарное дело. Статья девять-один-ноль-семь. Неповиновение приказу и нарушение тактического плана, в то время как группа находилась в учебном бою. Статья девять-один-два-ноль.

Капитан, казалось, удивился еще больше.

— И вы пришли с этим ко мне, сержант? Официально?

Я ни разу не видел, чтобы человек был в таком замешательстве, а с другой стороны, ничем — ни одним движением лица или голоса — не выдавал своих чувств.

— Сэр. Если капитану угодно. Новобранец повел себя вопреки всем дисциплинарным нормам. Он сам настаивал на том, чтобы увидеть командира батальона.

— Понятно. Вам нужен судья. Ну, хорошо. Только я все равно ничего не понимаю, сержант. В конце концов, это его право — увидеть меня. Какая была боевая команда?

— «Замри», сэр.

Я взглянул на Хендрика и понял, что ему пришлось несладко. По команде «замри» ты падаешь на землю там, где стоишь, пытаясь как можно скорее использовать любое укрытие. При этом ты обязан замереть и не делать ни одного движения — даже бровью не шевелить без разрешения. Нам рассказывали историю о людях, которых ранило, когда они выполняли эту команду… и они медленно истекали кровью, не издавая ни звука и не двигаясь.

Франкель поднял брови.

— И потом?

— То же самое, сэр. После самовольного нарушения команды — снова отказ ее выполнить.

Капитан нахмурился:

— Фамилия.

Ответил Зим:

— Хендрик, сэр. Новобранец Ар-Ши-семь-девять-шесть-ноль-девять-два-четыре.

— Все ясно. Хендрик, на тридцать дней вы лишаетесь всех прав и будете находиться только в своей палатке — за исключением нарядов, еды и санитарной необходимости. По три часа каждый день будете выполнять наряды начальника охраны: один час перед отбоем, один час перед подъемом и один час во время обеда. Ваш ужин будет состоять из хлеба и воды, хлеба — сколько сможете съесть. А также десять часов наряда каждую субботу по усмотрению непосредственного начальника.

«Ничего себе!» — подумал я.

Капитан Франкель продолжал:

— Я не наказываю вас жестче, Хендрик, лишь потому, что более строгое наказание проводится только через трибунал… А я не хочу портить послужной список вашей роты. Свободны.

Капитан опустил глаза и стал разглядывать бумаги на своем столе. Инцидент его больше не интересовал.

Но тут вдруг завопил сам Хендрик:

— Но ведь вы не выслушали другую сторону!

Капитан поднял глаза.

— У вас есть что сказать?

— Еще бы! Сержант Зим сделал все это специально! Всю дорогу он изводит, изводит меня — с того самого дня, когда я попал в лагерь! Он…

— Это его работа, — сказал холодно капитан. — Вы отрицаете, что не выполнили приказ?

— Нет, но… Он же не сказал, что я лежал на муравейнике!

По лицу Франкеля промелькнуло презрительное выражение.

— Так. И вы, значит, предпочли, чтобы вас убили — а возможно, и друзей ваших — из-за каких-то дрянных муравьев?

— Что значит дрянных? Их были тысячи. Они словно хотели съесть меня заживо.

— Ну уж. Давайте, молодой человек, определимся раз и навсегда. Даже если перед вами гнездо гремучих змей, вы все равно обязаны выполнить общую для всех команду. Упасть и замереть. — Франкель помолчал. — Вы еще что-нибудь хотите сказать в свое оправдание?

Хендрик стоял какое-то мгновение с открытым ртом.

— Конечно, хочу! Он ударил меня! Он занимался рукоприкладством! Целая компания таких же, как он, ходит все время вокруг со своими дурацкими палками, и каждый так и норовит ударить, да еще по спине. И это называется «подбодрить». Хотя с этим я еще как-то мирился… Но он ударил меня. Рукой. Свалил на землю и еще заорал: «Замри, упрямый осел!» Что вы на это скажете?

Капитан Франкель разглядывал свои ногти, затем посмотрел на Хендрика.

— Вы, молодой человек, находитесь во власти заблуждения, весьма распространенного среди штатских людей. Вы полагаете, что человек, который выше вас по чину, не может, как вы выразились, «заниматься рукоприкладством». В условиях гражданской жизни несомненно. Ну, например, если бы вы вздумали повздорить в театре или магазине. На гражданке у меня не больше прав ударить вас, чем у вас ударить меня. Но ведь на службе все совсем не так…

Не вставая со стула, капитан обернулся и указал на стоящие у стены книжные полки.

— Вот законы, по которым протекает сейчас ваша жизнь. Вы можете тщательно просмотреть эти книги, каждую статью, любое имевшее место судебное расследование. И вы нигде не найдете утверждение, что человек, который выше вас по чину, не имеет права «заниматься рукоприкладством». Видите ли, Хендрик, я могу сломать вам челюсть… и буду отвечать только перед вышестоящим офицером. Но перед вами я никакой ответственности не несу. Я даже могу совершить более тяжелый поступок. Бывают обстоятельства, при которых офицер не только имеет право, но просто обязан убить офицера ниже чином или солдата без промедления и, возможно, даже без предупреждения. И он не будет наказан. Например, чтобы пресечь опасное малодушие, трусость перед лицом врага.

Капитан хлопнул ладонью по столу.

— Теперь о жезлах. У них двойное предназначение. Во-первых, они отличают человека, облеченного властью. Во-вторых, с их помощью мы рассчитываем всегда держать вас в состоянии первой готовности. Конечно, иногда вы можете испытывать боль, но в большинстве случаев, они абсолютно безвредны. Но зато они экономят тысячи слой. Обычный вариант: утренний подъем. Если представить, что капрал должен долго и настойчиво на словах убеждать вас встать с кровати и пойти завтракать… Это просто невозможно. А с помощью жезла он легко добивается необходимого результата…

Пока капитан говорил, я исподтишка бросал взгляды на Хендрика. Похоже было, что тихое отчитывание действовало сильнее всех окриков Зима. Возмущение сменилось у Хендрика явным удивлением, а потом на его лице застыла угрюмая гримаса.

— Говори! — резко приказал Франкель.

— Э-э… В общем, скомандовали замереть, и я упал на землю, в грязь и вдруг увидел, что лежу прямо в муравейнике. Поэтому я привстал на колени, для того чтобы продвинуться еще хотя бы на пару фунтов. И тут меня ударили сзади, так что я упал, и он закричал на меня. И я вскочил и ударил его, а он…

— СТОП! — Капитан поднялся со стула, вытянулся, став как будто даже выше ростом, и впился взглядом в Хендрика. — Ты… ударил… твоего командира роты?

— Э… я же сказал… Но ведь он ударил первым. Да еще сзади, когда никто не ожидал. Я никому такого не позволял. Я ударил его, и тут он ударил меня снова, а потом…

— Молчать!

Хендрик поперхнулся, потом добавил:

— Я же хотел как раз все объяснить…

— Я думаю, теперь мы все решим, — сказал холодно Франкель. — И решим очень быстро.

— Дайте мне лист бумаги. Я увольняюсь.

— Одну минуту. Сержант Зим!

— Да, сэр.

Я вдруг вспомнил, что Зим тоже здесь, что он просто стоит, не произнося ни слова, неподвижный, как статуя, только видно, как перекатываются желваки на скулах. Теперь я был уверен, что под глазом у него синяк. Здорово, кажется, его Хендрик достал.

— Вы знакомили роту с необходимыми статьями закона о службе?

— Да, сэр. Закон вывешен для ознакомления, и его также читают каждое субботнее утро.

Происшедшее вдруг предстало в совершенно ином, мрачном свете. Ударить Зима? Каждый в роте хотя бы раз дрался с сержантом, и от кого-то ему даже доставалось — но ведь это на тренировках. Он брал нас после подготовки у Других инструкторов и шлифовал. Что уж там, один раз я видел, как Суцзуми так его сделал, что он потерял сознание. Бронски облил его водой, и Зим вскочил, и улыбнулся, и тряс Суцзуми руку, и тут же сделал из него отбивную…

Капитан Франкель оглядел нас и остановил свой взгляд на мне:

— Соединитесь со штабом полка.

Я со всех ног бросился к аппаратуре и отступил назад, когда на экране появилось чье-то лицо.

— Адьютант, — сказало лицо.

Франкель тут же откликнулся:

— К командованию полка обращается командир второго батальона. Я прошу прислать офицера для участия в суде.

— Насколько срочно? — спросило лицо.

— Насколько возможно.

— Ладно, попробую. Я думаю, Джек у себя. Статья, фамилия?

Капитан назвал Хендрика, его номер и статью. Человек на экране мрачно присвистнул.

— Сейчас все сделаем, Ян. Если не найду Джека, приеду сам. Только доложу старику.

Капитан Франкель обернулся к Зиму.

— Этот эскорт — свидетели?

— Да, сэр.

— Командир группы тоже мог видеть?

Зим заколебался:

— Я думаю, да, сэр.

— Доставьте его.

— Есть, сэр.

Зим подошел к аппарату связи, а Франкель обратился к Хендрику:

— Вы хотели бы видеть кого-нибудь, кто мог свидетельствовать в вашу защиту?

— Что? Мне не нужны никакие защитники. Он сам знает, что сделал! Дайте мне лист бумаги — я хочу как можно скорее убраться отсюда!

— Все в свое время.

И это время наступит очень скоро, подумалось мне. Через пять минут явился капрал Джонс, одетый по всей форме, и тут же вошел лейтенант Спайке. Он сказал:

— Добрый день, капитан. Обвиняемый и свидетели здесь?

— Все тут. Садись, Джек.

— Запись?

— Сейчас, сейчас.

— Отлично. Хендрик, шаг вперед.

Хендрик шагнул, было видно, что он совершенно сбит с толку и нервы его на пределе. Голос у лейтенанта вдруг стал необычно резким.

— Полевой трибунал назначен по приказу майора Мэллоу, командира Третьего тренировочного полка, лагерь имени Артура Кутье, и в соответствии с законами и правилами Вооруженных Сил Земной Федерации.

Присутствующие офицеры: капитан Ян Франкель, Мобильная пехота, Командир Второго батальона, Третьего полка; лейтенант Джек Спайке, Мобильная пехота, Исполняющий обязанности командира первого батальона Третьего полка. Обвиняемый: Хендрик Теодор, новобранец, номер Ар-Пи 7960924. Статья 0980. Обвинение: физическое сопротивление вышестоящему чину в боевых условиях.

В тот момент меня больше всего поражала быстрота происходящего. Неожиданно я сам оказался «офицером-секретарем суда» и обязан был выводить и приводить свидетелей. Я подошел к ним, мучительно соображая, что надо сказать, но Зим поднял бровь, и все вышли из комнаты. Зим отделился от всех и стоял ждал в сторонке. Капрал присел на корточки и вертел в руках сигарету.

Его позвали первым. Свидетелей опросили за двадцать минут, Зима не позвали вообще.

Лейтенант Спайке обратился к Хендрику:

— Может быть, вы хотите сами опросить свидетелей? Суд может помочь вам.

— Не надо.

— Необходимо стоять смирно и говорить «сэр», когда обращаетесь к суду.

— Не надо, сэр, — сказал Хендрик и добавил: — Требую адвоката.

— Закон не дает вам этого права во время полевого трибунала. Хотели бы вы что-либо засвидетельствовать в свою защиту? Вы не обязаны этого делать, и, если откажетесь, вам это не повредит. Но предупреждаю, что всякое свидетельство может быть обращено против вас. Мы также имеем право проводить очные ставки.

Хендрик пожал плечами.

— Мне нечего сказать. Да и какой смысл.

Лейтенант повторил:

— Вы будете свидетельствовать в свою защиту?

— Нет, сэр.

— Суд также должен выяснить: вы были знакомы со статьей обвинения до настоящего дня? Вы сможете отвечать да, нет или вообще не отвечать. Однако за свой ответ вы несете ответственность по статье 9167.

Обвиняемый молчал.

— Хорошо. Суд прочтет вам эту статью и повторит вопрос. Статья 9080: любой служащий Вооруженных Сил, который нападет, ударит или предпримет попытку нападения…

— Мне кажется, нам читали. Они читали так много всего, каждое утро по субботам. Целый перечень запрещенных поступков.

— Зачитывалась ли вам именно эта статья?

— Э… да, сэр. Ее тоже зачитывали.

— Хорошо. Вы отказались свидетельствовать. Может быть, вы хотите сделать заявление? Может быть, есть обстоятельства, смягчающие вашу вину?

— Как это, сэр?

— Может, что-то повлияло на вас? Обстоятельства, объясняющие ваше поведение. Допустим, вы были больны и приняли лекарство. Присяга не ограничивает вас по данному пункту. Вы можете сказать все, что вам поможет. Суду необходимо узнать: что-либо заставляет вас чувствовать выдвинутое против вас обвинение несправедливым? Если да, то что?

— Он ударил первым! Вы же слышали, он первый!

— Что еще?

— Но, сэр… разве этого недостаточно?

— Суд окончен. Новобранец Хендрик Теодор, смирно!

Лейтенант Спайке за время суда так и не садился. Теперь поднялся и капитан Франкель. Атмосфера в комнате стала еще напряженнее.

— Суд приговаривает вас… — я замер и вдруг почувствовал, как у меня заболел живот, — … к десяти ударам плетью и увольнению с резолюцией «За несовместимое с уставом поведение».

Хендрик сглотнул.

Лейтенант Спайке продолжил:

— Приговор привести в исполнение сразу же после утверждения в соответствующей инстанции, если, конечно, он будет утвержден. Все свободны. Обвиняемого держать под стражей.

Последнее, видимо, было адресовано мне. Однако я абсолютно не знал, что нужно делать… Наконец позвонил начальнику охраны и сидел с Хендриком, пока за ним не пришли.

Во время дневного приема в медпункте капитан Франкель послал меня на осмотр. Врач решил, что я могу возвращаться на службу. Я вернулся в роту как раз, чтобы успеть переодеться к вечернему смотру. Зим не преминул отчитать меня за пятна на форме. Синяк у него под глазом стал большим и разноцветным, но я, как и все другие, изо всех сил старался ничего не замечать.

На плацу уже был установлен здоровенный столб. Вместо обычных сообщений и разнарядки на следующий день нам зачитали приговор трибунала.

Потом привели Хендрика со связанными впереди руками, двое из охраны шли по бокам.

Мне никогда не приходилось видеть, как секут плетью. У нас в городе устраивали нечто подобное, но отец каждый раз запрещал мне ходить к Федеральному Центру. Однажды я нарушил запрет отца, но наказание в тот день отменили, а новых попыток я больше не делал.

Ребята из охраны подняли Хендрика на руки и привязали к крюку, торчащему высоко на столбе. Потом с него сняли рубашку. Потом адъютант произнес металлическим голосом:

— Привести в исполнение приговор суда.

Шагнул вперед капрал-инспектор из другого батальона. В руке он держал кнут. Начальник охраны отсчитывал удары.

Отсчитывал медленно. От удара до удара проходило секунд пять, но казалось, что время тянется нестерпимо медленно. При первых ударах Тэд молчал, после третьего несколько раз всхлипнул.

Первое, что я увидел, когда очнулся, — лицо капрала Бронски. Он разглядывал меня сверху, похлопывая по щеке.

— Ну, теперь все нормально? Возвращайся в строй. Ну, побыстрее. Нам пора уходить.

Мы вернулись в расположение роты. Я почти не ужинал, как и многие другие.

Никто не сказал ни слова насчет моего обморока. Позже я узнал, что был не единственным, кто потерял на экзекуции сознание — этого зрелища не выдержали человек тридцать новобранцев.

6

Мы слишком мало ценим то, что нам дается без усилий… и было бы очень странно, если бы мало ценилась такая удивительная вещь, как свобода.

Томас Пэйн

Ночь после публичной экзекуции была самой тяжелой для меня в лагере Курье. Никогда ни до, ни после я так не падал духом. Я не мог заснуть! Нужно пройти полную подготовку в лагере, чтобы понять, до чего должен дойти новобранец, чтобы не спать. Конечно, в тот день я не был на занятиях и не устал. Но завтра мне предстояло включаться в обычный ритм, а плечо сильно болело, хотя врач и уверял, что я «годен»… А под подушкой лежало письмо, в котором мама умоляла меня наконец одуматься. И каждый раз, когда я закрывал глаза, я сразу слышал тяжелый шлепающий звук, и Тэда, который, дрожа, прижимался к столбу.

Мне было наплевать на потерю этих дурацких шевронов. Они больше ничего не значили, так как я окончательно созрел для того, чтобы уволиться. Для себя я решил. И если бы посреди ночи можно было достать бумагу и ручку, я, не колеблясь, написал бы заявление.

Тэд совершил поступок, длившийся всего долю секунды. Это была настоящая ошибка: конечно, он не любил лагерь (а кто его любит?), но он старался пройти через все и получить привилегию — право быть избранным. Он хотел стать политиком. Он часто убеждал нас, что многое сделает, когда получит привилегии.

Теперь ему никогда не работать ни в одном общественном учреждении. Всего одно движение — и он зачеркнул все шансы.

Это случилось с ним, а могло случиться со мной. Я живо представил, как совершаю подобное — завтра, через неделю… и мне не дают даже уволиться, а ведут к столбу, сдирают рубашку…

Да, пришло время признать правоту отца. Самое время написать домой, что я готов отправляться в Гарвард, а потом в компанию. Утром надо первым делом увидеть сержанта Зима.

Сержант Зим…

Мысли о нем беспокоили меня почти так же сильно, как и мысли о Тэде. Когда трибунал закончился и все разошлись, Зим остался и сказал капитану:

— Могу я обратиться к командиру батальона, сэр?

— Конечно. Я как раз хотел поговорить с вами. Садитесь.

Зим искоса глянул на меня, то же самое сделал и капитан. Я понял, что должен исчезнуть. В коридоре никого не было, кроме двух штатских клерков. Далеко уходить я не смел — мог понадобиться капитану, поэтому взял стул и сел недалеко от двери. Неожиданно я обнаружил, что дверь прикрыта неплотно и голоса хорошо слышны.

Зим сказал:

— Сэр, я прошу перевести меня в боевую часть.

Франкель ответил:

— Я плохо слышу тебя, Чарли. Опять у меня что-то со слухом.

Зим:

— Я говорю вполне серьезно, сэр. Это не мое дело… Капитан, этот мальчик не заслужил десяти плетей.

Франкель тут же сказал:

— Конечно, не заслужил. И ты и я — мы оба прекрасно знаем, кто на самом деле дал маху. Он не должен был прикоснуться R тебе, ты обязан был усмирить его, когда он еще только подумал об этом. Ты что, не в порядке?

— Не знаю, — медленно сказал Зим. — Может быть.

— Хмм? Но если так, куда ж тебя в боевую часть. Но сдается мне, это неправда. Ведь я видел тебя три дня назад, когда мы вместе работали. Так что случилось?

Зим ответил после долгой паузы.

— Думаю, что я просто считал его безопасным.

— Таких не бывает.

— Да, сэр. Но он был таким искренним, так честно старался, что я, наверное, подсознательно расслабился.

Зим замолчал, а потом добавил:

— Думаю, все из-за того, что он мне нравился.

Франкель фыркнул.

— Инструктор не может себе этого позволять.

— Я знаю, сэр. Но так уж у меня получилось. Единственная вина Хендрика состоит в том, что, как ему казалось, он на все знал ответ. Но я не придавал этому слишком большого значения. Я сам был таким в его возрасте.

— Так вот в чем слабое место. Он нравился тебе… и потому ты не смог его вовремя остановить. В результате трибунал, десять ударов и мерзкая резолюция.

— Как бы хотелось, чтоб порку задали мне, — сказал вдруг Зим.

— Я чувствую, настанет и твой черед. Как ты думаешь, о чем я мечтал весь этот час? Чего боялся больше всего с того момента, когда увидел, как ты входишь и у тебя под глазом огромный синяк? Ведь я же хотел ограничиться административным наказанием, парню даже не пришлось бы увольняться, Но я никак не ожидал, что он может вот так при всех брякнуть, что ударил тебя. Он глуп. Тебе нужно было отсеять его еще две недели назад… вместо того, чтобы нянчиться. Но он заявил обо всем при свидетелях, и я был вынужден дать делу официальный ход… Иди лечись. И будь готов к тому, что на свете появится еще один штатский, который будет нас ненавидеть.

— Именно поэтому и хочу, чтобы меня перевели. Сэр, я думаю, что так будет лучше для лагеря.

— Неужели? Однако я решаю, что будет лучше для батальона, а не ты сержант… А давай, Чарли, вернемся на двенадцать лет назад. Ты был капралом, помнишь?.. Уже тогда делал из маменькиных сынков солдат. А можешь сказать, кто из этих маменькиных сынков был хуже всех в твоей группе?

— Ммм… — Зим задержался с ответом. — Я думаю, что не совру, если скажу, что самым трудным был ты.

— Я. И вряд ли бы ты назвал кого другого. А ведь я тебя ненавидел, «капрал» Зим.

Даже из-за двери я почувствовал, что Зим удивлен и обижен.

— Правда, капитан? А ты, наоборот, нравился мне.

— Да? Конечно, ты не должен был меня ненавидеть — этого инструктор тоже не может себе позволить. Мы не должны ни любить, ни ненавидеть их. Только учить. Но если я тогда тебе нравился… хм, надо сказать, что твоя любовь проявлялась в очень странных формах. Я презирал тебя тогда и мечтал только о том, как до тебя добраться. Но ты всегда был настороже и ни разу не дал мне шанса нарушить эту самую девять-ноль-восемь-ноль. И только поэтому я здесь — благодаря тебе. Теперь насчет твоей просьбы. Я помню, что во время учебы ты чаще всего отдавал мне одно и то же приказание. И оно очень крепко застряло в моей голове, Я надеюсь, ты помнишь? Теперь возвращаю его тебе. Эй, служивый, заткнись и служи дальше!

— Да, сэр.

— Подтяни их. И поговори отдельно с Бронски. У него особенно заметна тенденция размягчаться.

— Я встряхну его, сэр.

— Вот и хорошо. Следующий, кто полезет на инструктора, должен быть уложен тихо и спокойно. Так, чтобы даже не смог дотронуться. Если инструктор оплошает, то будет уволен по некомпетентности. Мы должны убедить ребят в том, что нарушать статью не просто накладно, а невозможно… что если кто-то попробует, то его тут же отключат, а потом обольют холодной водой.

— Да, сэр. Я все сделаю.

— Да уж постарайся. Я не желаю, чтобы кто-то еще из моих ребят был привязан к позорному столбу из-за нерасторопности своего наставника, Свободен.

— Есть, сэр.

— Да, вот еще что, Чарли… как насчет сегодняшнего вечера? Может быть, придешь к нам? Женщины намечают какие-то развлечения. Где-нибудь к восьми?

— Есть, сэр.

— Это не приказ, а приглашение. Если ты действительно сдаешь, тебе не мешает расслабиться. А теперь иди, Чарли, и не беспокой меня больше. Увидимся вечером.

Зим вышел так резко, что я еле успел пригнуться, изображая, что завязываю шнурок на ботинке. Но он все равно не заметил меня. А капитан Франкель уже кричал:

— Дежурный! Дежурный! ДЕЖУРНЫЙ! Почему я должен повторять три раза? Найдешь сейчас командиров рот Си, Эф и Джи и скажешь, что я буду рад увидеть их перед смотром. Потом быстро в мою палатку. Возьмешь чистую форму, фуражку, туфли — но никаких медалей. Принесешь все сюда… Потом пойди к врачу — как раз время дневного визита. Судя по всему, рука у тебя уже не болит. Так, до врача у тебя целых тринадцать минут. Вперед, солдат!

Мне ничего не оставалось, как все это выполнить. Одного из командиров рот я нашел в его кабинете, а двух других — в офицерском душе (как дежурный, я мог заходить куда угодно). Форму для парада я положил перед капитаном как раз, когда прозвучал сигнал дневного врачебного осмотра. Франкель даже головы от бумаг не поднял, а только буркнул:

— Больше поручений нет. Свободен.

Таким образом я успел вернуться в роту и увидеть последние часы Тэда Хендрика в Мобильной Пехоте…

У меня оказалось много времени для того, чтобы подумать, пока я лежал, не в силах заснуть, в палатке, а вокруг царила ночная тишина. Я всегда знал, что сержант Зим работает за десятерых, но никогда не думал, что в глубине души он может быть не таким жестким, самоуверенным, самодовольным, чопорным. Всегда думалось, что уж этот человек точно живет в согласии с миром и собой.

Почва уходила из-под ног — оказалось, я никогда не понимал сути жизни, не знал, как устроен мир, в котором живу. Мир раскалывался на части, и каждая превращалась в нечто незнакомое и пугающее.

В одном, однако, я был теперь уверен: мне даже не хотелось узнавать, что такое на самом деле Мобильная Пехота. Если она слишком жестока для собственных сержантов, то для бедного Джонни она абсолютно непригодна. Как можно не наделать ошибок в организации, сути которой ты не понимаешь? Я вдруг реально ощутил, как меня вздергивают на виселице… Да что там виселица, с меня было бы довольно и плетей. Никто из нашей семьи никогда не подвергался столь унизительному наказанию. В ней никогда не было преступников — по крайней мере, никто никогда не обвинялся. Наша семья гордилась своей историей. Единственное, чего нам недоставало, так это привилегий гражданства, но отец не ценил привилегию высоко, а даже считал ее весьма бесполезной… Однако если меня высекут плетьми — его точно хватит удар.

А между тем Хендрик не сделал ничего такого, о чем бы я сам не думал тысячи раз. А почему этого не сделал я? Трусил, наверное. Я знал, что любой из инструкторов может легко сделать из меня отбивную, поэтому только стискивал, зубы, молчал и никогда ничего не предпринимал. У Джонни не хватило пороху. А у Тэда хватило… На самом деле как раз ему, а не мне самое место в армии.

Нужно выбираться отсюда, Джонни, пока все еще нормально.

Письмо от мамы только укрепило мою решимость. Нетрудно сохранять ожесточение к родителям, пока они сами жестоки ко мне. Но как только они оттаяли, мое сердце начало болеть. По крайней мере, мама. Она писала, что отец запрещает вспоминать мое имя, но это просто он так страдает, поскольку не умеет плакать. Я знал, о чем она говорит, и прекрасно понимал отца. Но если он не умел плакать, то я в ту ночь дал волю слезам.

Наконец я заснул… и, как мне показалось, тут же был разбужен по тревоге. Весь полк подняли для того, чтобы пропустить нас сквозь имитацию бомбежки. Без всякой амуниции. В конце занятий прозвучала команда «замри».

Нас держали в положении «замри» около часа. Насколько я понял, все поголовно выполняли команду на совесть — лежали, едва дыша. Какое-то животное пробежало мягкими лапами совсем рядом, мне тогда показалось — прямо по мне. Похоже, это был койот. Но я даже не дрогнул. Мы жутко замерзли тогда, но я все сносил терпеливо: я знал, что эту команду выполняю в последний раз.

На следующее утро я не услышал сигнала к подъему. Впервые меня насильно сбросили с лежанки, и я уныло поплелся выполнять распорядок дня. До завтрака не было никакой возможности даже заикнуться о том, что я хочу уволиться. Мне нужен был Зим, но на завтраке он отсутствовал. Зато я спросил у Бронски разрешения поговорить с сержантом.

— Давай-давай, — хмыкнул Бронски и не стал спрашивать, зачем мне это понадобилось. Но и после завтрака я Зима не нашел. Нас вывели в очередной марш-бросок, но сержанта нигде не было видно.

Ланч нам подбросили прямо в поле, на вертолете. Вместе с завтраком прибыл Зим, который к тому же привез почту. Некоторые могут удивиться, но для Мобильной Пехоты это традиция, а не роскошь. Тебя могут лишить пищи, воды, сна, да вообще всего без всякого предупреждения, но твоя почта не задержится ни на минуту, если тому, конечно, не препятствовали чрезвычайные обстоятельства. Это твое, только твое, то, что доставляется первым возможным транспортом, то, что читается в первую попавшуюся передышку между маневрами и занятиями. Правда, для меня это привилегия ничего не значила: кроме письма мамы, я до сих пор ничего не получал. Поэтому меня не было среди тех, кто окружил Зима. Я прикинул и решил, что сейчас тоже не лучшее время для переговоров с сержантом.

Придется подождать, пока мы вернемся в лагерь. Однако, к великому удивлению, я услышал, как Зим выкрикивает мое имя и протягивает мне письмо. Я бросился к нему и схватил конверт.

И снова я был удивлен — теперь еще больше: письмо от мистера Дюбуа, нашего учителя по истории и нравственной философии. Скорее я ожидав получить послание от Санта Клауса.

Потом, когда я начал читать, мне показалось, что это ошибка. Пришлось сверить адрес и обратный адрес, чтобы убедиться, что письмо все-таки адресовано мне.

«Мой дорогой мальчик.

Наверное, мне следовало бы написать тебе гораздо раньше, чтобы выразить то удовольствие и ту гордость, которые я испытал, когда узнал, что ты не только поступил на службу, но еще и выбрал мой любимый род войск. Однако скажу тебе, что удивлен я не был. Подобного поступка я и ждал от тебя, разве что только не думал, что ты все же выберешь нашу пехоту. Это тот самый результат, который случается нечасто, но дает возможность учителю гордиться своим трудом. Так, для того, чтобы найти самородок, нужно перетрясти кучу песка и камней.

Сегодня ты уже должен понимать, почему я не написал тебе сразу. Многие молодые люди не обнаруживают достаточно сил, чтобы пройти период подготовки. Я ждал (информацию я получал по своим каналам), когда ты преодолеешь главный перевал.

Мы оба теперь знаем, что это совсем непросто! Но я хотел быть уверенным, что не произойдет никаких досадных случайностей, что ты не заболеешь и т. д.

Сейчас ты проходишь самую трудную часть своей службы: не столько трудную физически, сколько духовно… Глубокий душевный переворот постепенно превратит тебя из потенциального в реального гражданина. Или, наверное, лучше сказать: ты уже оставил позади самый тяжелый период, и все предстоящие трудности уже не должны тебя страшить. Смею полагать, я тебя достаточно хорошо знаю и верю, что перевал позади, иначе ты был бы уже дома.

Когда ты достиг этой духовной вершины, ты почувствовал нечто новое. Наверное, ты не можешь найти слов, чтобы это описать (я, например, не мог). Но ты можешь позаимствовать их у своих старших товарищей. Правильные слова часто помогают понять, что с тобой происходит. Высочайшая честь, о которой мужчина может только мечтать, — это возможность заслонить своим смертным телом любимый дом от того опустошения, которое приносит война. Эти слова не принадлежат мне, как ты вскоре, видимо, узнаешь.

Главные принципы жизни не меняются, и если человеку нужно сказать об одном из них, ему необязательно — как мир ни менялся — заново что-то формулировать. Принцип, о котором пишу я, непреложен, он являлся и является правдой всегда и везде, для всех людей и всех народов.

Дай о себе знать, пожалуйста. Если, конечно, ты сможешь выкроить кусочек такого дорогого для тебя времени. Если сможешь — черкни мне письмо. А если тебе случится встретиться с кем-нибудь из моих старых друзей, передай им горячий привет.

Успехов тебе, десантник! Ты заставил меня гордиться собой.

Джин В. Дюбуа, полковник Мобильной Пехоты в отставке».

Подпись была так же удивительна, как и само письмо. Старый Ворчун — полковник? Эге! А ведь командир полка у нас всего лишь майор. Мистер Дюбуа никогда не говорил в школе о своем звании. Мы предполагали (если вообще над этим задумывались), что он был занюханным капралом, которому пришлось уйти из армии после того, как он потерял руку. И ему, думали мы, подобрали работу полегче — курс, по которому не надо сдавать экзамены, а только приходить и слушать.

Естественно, он отслужил положенный срок, так как историю и нравственную философию может преподавать только человек со статусом гражданина. Но Мобильная Пехота?! Теперь я взглянул на него по-другому. Подтянутый, поджарый, похожий скорее на учителя танцев. Каждый из нас по сравнению с ним действительно напоминал обезьяну.

Да, он подписался именно так: полковник Мобильной Пехоты…

Всю обратную дорогу к лагерю я размышлял над письмом. Ничего подобного Дюбуа никогда не позволял себе произнести в классе. Не в том смысле, что письмо противоречило смыслу его проповедей. Оно было совершенно другим по тону. Разве мог полковник так ласково обращаться к рядовому новобранцу?

Когда он был лишь «мистером Дюбуа», а я одним из тех мальчишек, которые приходили на его курс, он, казалось, вообще не замечал меня.

Только один раз он обратил на меня особое внимание — и то только из-за того, что мой отец был богат. В тот день он разжевывал нам понятие стоимости, сравнивая теорию Маркса с ортодоксальной теорией «полезности». Мистер Дюбуа говорил тогда:

— Конечно, Марксово определение стоимости довольно нелепо. Сколько бы труда вы ни затратили, вы не смогли бы превратить кучу хлама в яблочный пирог. Хлам остался бы хламом, а его стоимость нулем. Можно даже сделать вывод, что неквалифицированный труд может легко уменьшить стоимость: бездарный кулинар возьмет тесто и яблоки, которые, кстати, обладают стоимостью, и превратит их в несъедобную дребедень. В результате стоимость — ноль. И наоборот, талантливый повар из тех же материалов, с теми же затратами труда изготовит приличный пирог.

Даже такая кухонная иллюстрация разбивает все доводы Марксовой теории стоимости — ложной посылки, из которой вырастает весь коммунизм. С другой стороны, она подтверждает правильность общепринятого, основанного на здравом смысле определения с точки зрения теории «полезности».

Однако тем не менее этот помпезный, нелогичный, почти мистический «Капитал» Маркса содержит в себе и неявный зародыш истины. Если бы Маркс обладал по-настоящему аналитическим умом, то сформулировал бы первое адекватное определение стоимости… и это спасло бы планету от очень многих бед и несчастий… Или нет… — добавил он и ткнул в мою сторону пальцем. — Ты!

Я подскочил как ужаленный.

— Если ты не в состоянии слушать, то, может быть, скажешь тогда классу: стоимость — это относительная или абсолютная величина?

На самом деле я слушал. Просто не видел причин, мешавших бы мне слушать, закрыв глаза и расслабившись. Но вопрос застал меня врасплох: я ничего не читал по этому предмету.

— Э-э… абсолютная, — сказал я, поколебавшись.

— Неправильно, — отметил он холодно. — Стоимость имеет смысл только в человеческом обществе. Стоимость той или иной вещи всегда связана с отдельным индивидуумом. Ее величина будет различаться в зависимости от каждого взятого индивида. Рыночная стоимость — это фикция или в лучшем случае попытка вывести какую-то среднюю величину индивидуальных стоимостей, которые все разнятся между собой, — иначе бы не могла существовать торговля.

Я представил, как бы среагировал отец на тезис о том, что рыночная стоимость — это фикция. Наверное, просто фыркнул бы и ничего не сказал.

— Это индивидуальное отношение стоимости для каждого из нас проявляется в двух моментах: во-первых, то, что мы можем сделать с вещью, то есть ее полезность; во-вторых, что мы должны сделать, чтобы эту вещь получить, собственно ее стоимость. Существует старинное предание, утверждающее, что «самое дорогое в жизни — это свобода». Это неправда. Абсолютная ложь. Трагическое заблуждение, приведшее к закату и гибели демократии в XX веке. Все пышные эксперименты провалились, потому что людей призывали верить: достаточно проголосовать за что-нибудь, и они это получат… без страданий, пота и слез.

Свобода сама по себе ничего не значит. Потому что за все надо платить. Даже возможность дыхания мы покупаем ценой усилий и боли первого вздоха.

Он помолчал и, все еще глядя на меня, добавил:

— Если бы вы, ребятки, так же попотели ради своих игрушек, как приходится маяться новорожденному за право жить, вы были бы, наверное, более счастливы… и богаты. Мне очень часто жалко некоторых за богатство, которое им досталось даром. Ты! Ты получил приз за бег на сто метров. Это сделало тебя счастливее?

— Наверное.

— А точнее? Вот твой приз, я даже написал: «„Гран-при“ чемпионата по спринту на сто метров».

Он действительно подошел ко мне и прикрепил значок к моей груди.

— Вот! Ты счастлив? Ты стоишь его, не так ли?

Я почувствовал себя если не униженным, то уязвленным. Сначала намек на богатого папенькиного сынка — типичный для того, кто сам неимущ. Теперь этот фарс. Я содрал значок и сунул ему обратно.

Казалось, мистер Дюбуа удивлен.

— Разве значок не доставил тебе удовольствия?

— Вы прекрасно знаете, что в забеге я был четвертым!

— Точно! Все правильно! Приз за первое место для тебя не имеет никакой стоимости… потому что ты его не заработал. Зато ты можешь полностью наслаждаться скромным сознанием своего настоящего четвертого места. Надеюсь, те, кто еще здесь не спит, оценят маленькую сценку, из которой можно извлечь некоторую мораль. Я думаю, что поэт, который писал, что самое дорогое в жизни не купишь за деньги, не прав. Вернее, прав не до конца. Самое дорогое в жизни вообще не имеет никакого отношения к деньгам, выше денег. Цена — это агония и пот, кровь и преданность… цена обеспечивается самым дорогим в жизни — самой жизнью — точной мерой абсолютной стоимости.

Я вспоминал все это, пока мы топали к лагерю. Потом мысли оборвались, так как к расположению полка мы перестроились и принялись горланить песни.

Все-таки здорово иметь свой музыкальный ансамбль. Поначалу у нас, естественно, не было никакой музыки, но потом нашлись энтузиасты, начальство их поддержало, выкопали откуда-то инструменты и начали нас развлекать в короткие минуты отдыха.

Конечно, в марш-броске об оркестре со всеми инструментами не было и речи. Парни вряд ли могли что взять с собой сверх полного снаряжения, разве совсем маленькие инструменты, которые почти ничего не весили. И Мобильная Пехота такие инструменты нашла (вряд ли бы вы смогли увидеть их где еще). Маленькая коробочка величиной с губную гармошку, электрическое устройство, заменявшее то ли рожок, то ли дудку, и еще подобные приспособления. Когда отдавалась команда петь, музыканты на ходу скидывали поклажу, которую тут же принимали товарищи, и начинали играть.

Это нас сильно выручало.

Наш походный джаз-бэнд постепенно отстал от нас, звуки уже почти не были слышны. Мы стали петь вразнобой, фальшивили и наконец замолчали.

Внезапно я почувствовал, что мне хорошо.

Я постарался понять почему. Потому что через пару часов мы будем в лагере и я смогу написать заявление об увольнении?

Нет. Когда я решил уйти, решение принесло мир в мою душу, облегчило мучения и дало возможность заснуть. Однако сейчас в моей душе возникло что-то, чему я не находил объяснения.

Затем я понял. Я прошел перевал.

Я был на перевале, о котором писал полковник Дюбуа. Я только что перешел его и теперь начал спускаться, тихонько напевая. Степь оставалась все той же, плоской, как лепешка, но всю дорогу от лагеря и полдороги назад я шел тяжело, словно взбираясь в гору. Потом в какой-то момент — я думаю, это произошло, когда я пел, — преодолел верхнюю точку и зашагал вниз. Груз больше не давил на плечи, в сердце не осталось тревоги.

Когда мы вернулись в лагерь, я не пошел к сержанту Зиму. Я уже не чувствовал необходимости. Наоборот, он сам поманил меня.

— Да, сэр?

— У меня к тебе вопрос личного свойства… так что можешь не отвечать, если не хочешь.

Он замолчал, а я подумал, что это новое вступление к очередной проработке, и напрягся.

— Ты получил сегодня письмо, — начал он. — Совершенно случайно я заметил, хотя это совсем не мое дело, имя на обратном адресе. Имя довольно распространенное, но… как я уже говорил, ты можешь и не отвечать… но все-таки… не может ли случайно быть так, что у автора этого письма не хватает левой ладони?

Я почувствовал, как мое лицо вытянулось.

— Откуда вы знаете?.. Сэр.

— Я был рядом, когда это произошло. Полковник Дюбуа? Правильно?

— Да, сэр. Он преподает у нас в школе историю и нравственную философию.

Думаю, что единственный раз я смог поразить сержанта Зима. Его брови, словно против его воли, поднялись вверх, глаза расширились.

— Ах, вот как? Тебе неимоверно повезло. — Он помолчал. — Когда будешь писать ответ — если ты, конечно, не против, — передай ему от меня поклон.

— Да, сэр. Он вам также передал привет.

— Что?

— Э-э… я не уверен. — Я вынул письмо и прочел: — «…если тебе случится встретиться с кем-нибудь из моих старых друзей, передай им горячий привет». Это ведь и вам, сэр?

Зим задумался, глядя сквозь меня.

— А? Да, конечно. Мне среди прочих. Большое спасибо…

Но вдруг он изменился, даже голос стал другим:

— До смотра осталось девять минут. А тебе еще надо принять душ и переодеться. Поворачивайся, солдат!

7

Один новобранец был таким глупым, что хотел наложить на себя руки. Ему казалось, что он все потерял и ничего не приобрел взамен. Но день сменился другим, а ему никто не делал поблажек. И вдруг сам по себе он стал чувствовать себя лучше…

Редьярд Киплинг

Я не собираюсь много распространяться о своей подготовке. В основном она состояла из простой рутинной работы. Но она перестала меня угнетать, так что и рассказывать о ней особенно нечего.

Единственное, о чем хотелось бы упомянуть, — это наши скафандры: отчасти из-за того, что я тогда был просто очарован ими, отчасти из-за того, что благодаря им попал в беду. Говорю об этом без всяких жалоб — получил то, что заслуживал.

Солдат Мобильной Пехоты связан со своим скафандром примерно так же, как человек из К-9 со своим партнером-псом. Именно благодаря бронескафандру (а также звездным кораблям, которые доставляют нас в нужное место вселенной, и капсулам, в которых десантируемся) мы и зовем себя Мобильной Пехотой, а не просто пехотой. Скафандр дарит нам острое зрение и острый слух, крепкую спину (чтобы нести тяжелое вооружение и броню) и быстрые ноги. Он даже прибавляет ума («ума» в военном смысле слова), а также снабжает нас значительной огневой мощью, стойкой защитой.

Наш скафандр отличался от скафандра космического, хотя и способен выполнять его функции. С другой стороны, это не только доспехи. Это и не танк, однако рядовой Мобильной Пехоты вполне может справиться с подразделением таких штуковин, если, конечно, какой-нибудь глупец догадается выпустить танки против Мобильной Пехоты. Скафандр — не космический корабль, но может летать.

Однако ни космические, ни воздушные боевые аппараты не могут вести эффективную борьбу против человека в скафандре, разве что устроят массированную бомбардировку того района, где этот человек находится (все равно что сжечь дом, чтобы уничтожить муху). Мы же способны проделать множество вещей, на которые звездные и воздушные корабли не способны.

Существует дюжина различных способов проведения массированного уничтожения с помощью кораблей и ракет различных видов, катастроф такого масштаба, что войну можно сразу считать законченной, так как целый народ или целая планета просто перестанет существовать. Мы привносим в боевые действия изобретательность, делаем войну таким же личным делом, как удар по носу. Мы можем действовать изобретательно, создавая давление в определенной точке и на определенное время. На моей памяти Мобильная Пехота никогда не получала приказа спуститься и уничтожить (или захватить) всех хромых и рыжеволосых, проживающих в условленном районе. Однако если нам скажут, мы сделаем. Ей-богу!

Что ж, мы простые ребята, которые спускаются с неба в назначенный час, в назначенное место, закрепляются, выковыривают противника из нор. Заставляют идти туда-то и туда-то, окружают или уничтожают его. Мы пехота, а она не чуждается крови и идет туда, где враг, и сталкивается с ним нос к носу. Мы делаем это — меняются времена, меняется оружие, но суть нашей профессии остается неизменной, такой же, как тысячи лет назад, когда вооруженные мечами орды неслись за своим вождем с диким боевым кличем.

Быть может, в один прекрасный день смогут обойтись без нас. Быть может, когда-нибудь полусумасшедший гений изобретет новое оружие, робота, способного залезть в нору, в которой скрывается противник, и вытащить его наружу. Да при этом сохранить своих, которых противник, например, в качестве заложников держит в той же дыре. Трудно говорить о том, что будет. Я ведь не гений, а пехотинец. Пока же машина не изобретена, и ребята делают свою работу. А мой долг быть с ними.

А пока мы нужны, пока без нас не обойтись, множество ученых и инженеров сидят и думают, как нам помочь. В результате появляется такая вещь, как скафандр.

Нет нужды объяснять, как выглядят наши доспехи, поскольку их изображениями полны журналы, газеты и книги. Если коротко, то в скафандре ты похож на здоровенную стальную гориллу, вооруженную соответствующим по величине оружием. (Может быть, поэтому сержант частенько называет нас «обезьянами»? Однако, сдается мне, что при Юлии Цезаре сержанты выражались точно так же.)

Но скафандр значительно мощнее любой гориллы. Если мобильный пехотинец в скафандре обнимет гориллу, она тут же испустит дух — ее просто расплющит. На скафандре же и следов не останется.

«Мышцы», псевдомускулатура вызывают у непосвященного неизменное восхищение. Однако на самом деле весь фокус в системе контроля мускулатуры. Гениальность изобретения состоит в том, что контроль вообще не нужен. Десантник просто носит скафандр, как костюм, «как кожу». Для того чтобы управлять кораблем, нужно выучиться на пилота. Это требует времени, к тому же необходимо обладать безукоризненной физической подготовкой, рефлексами, особым способом мышления. Даже езда на велосипеде требует определенной подготовки, ездить на велосипеде — совсем не то, что ходить на своих двоих. А пилотирование звездных кораблей вообще недопустимо моему пониманию. По-моему, это дело акробатов, обладающих математическим мышлением!

А скафандр можно просто носить.

Две тысячи фунтов в полном снаряжении. Но стоит только влезть в него — и уже умеешь ходить, бегать, прыгать на невероятную высоту, припадать к земле, брать куриное яйцо, оставляя его целым (для этого, правда, все же нужна небольшая практика), танцевать джигу (если умеешь танцевать ее без скафандра).

Весь секрет заключается в отрицательной обратной связи и эффекте усиления.

Не просите, чтобы я дал подробное описание устройства скафандра. Я не в состоянии. Но ведь самые талантливые скрипачи не берутся смастерить самую простую скрипку. Я могу содержать скафандр в полной готовности, делать ремонт в полевых условиях — вот и все, что требуется обычно от пехотинца. Если же скафандру становится по-настоящему худо, я вызываю доктора: доктора наук (электромеханическая инженерия), который является офицером Флота, как правило лейтенантом. Такие офицеры прикомандированы к кораблям, а иногда к штабу полка того или иного лагеря, вроде лагеря Курье.

Но в общих чертах я могу рассказать, как действует скафандр. Внутри доспехов находятся сотни рецепторов, реагирующих на давление. Ты двигаешь рукой, возникает давление на рецепторы. Скафандр чувствует его, усиливает и двигается вместе с твоей рукой, чтобы снять давление с отдавших приказ рецепторов.

Скафандр запрограммирован на такую обратную связь и не только точно повторяет каждое движение, но и значительно усиливает его.

Однако сила его «мышц» контролируется. Самое главное, что при этом совершенно не приходится заботиться об этом контроле. Ты прыгаешь, прыгает и скафандр — конечно, гораздо выше, чем ты прыгнул бы без него: в момент прыжка включаются реактивные двигатели, многократно усиливающие импульс, полученный от «ножных мышц» скафандра. Этот мощный дополнительный толчок придается по линии, проходящей через твой центр тяжести. И таким образом ты спокойно перепрыгиваешь через стоящий рядом дом. Потом наступает следующая фаза: ты начинаешь опускаться так же быстро, как и подпрыгнул. Скафандр ловит начало этой фазы и обрабатывает ее характеристики с помощью специального «аппарата приближения» (что-то вроде самого простого разряда). Тут опять включаются реактивные двигатели на необходимое время — и ты мягко опускаешься, даже не успев подумать, как бы это получше сделать.

В этом и состоит чудо бронескафандра: о нем не нужно думать. Не нужно управлять им, направлять, исправлять его ошибки — ты носишь и носишь его. При этом твой мозг всегда свободен — можно заниматься оружием и контролировать обстановку. Последнее особенно важно для мобильного пехотинца, который мечтает умереть в своей постели. Только нужно представить, что приземляешься после прыжка, а взгляд твой прикован к дисплеям датчиков, на показания которых ты должен каждую секунду реагировать. В такой ситуации достаточно, если внизу будет поджидать абориген с каменным топором — все равно твоя песенка спета.

Искусственные «глаза» и «уши» тоже сконструированы так, чтобы помогать, не отвлекая внимания. Четко налаживается связь с товарищами и с командованием. Кроме того, в шлем вмонтирована специальная акустическая система, воссоздающая полную звуковую картину окружающего мира. Если снаружи слишком шумно, эта система даст лишние децибеллы.

Поскольку голова единственная часть тела, не связанная с рецепторами давления, постольку ты используешь голову (челюсть, щеки, шею) для управления акустической и видеоаппаратурой, а руки твои целиком свободны для боя. К щекам прилегают датчики управления искусственным зрением, а к скулам — искусственным слухом. Все дисплеи вынесены, на переднюю внутреннюю стенку шлема — прямо надо лбом и по бокам. Расположение очень удобное, и со временем начинаешь моментально схватывать показания всех датчиков.

Когда находишься в воздухе, летишь, наклоняя голову, на внешней поверхности шлема, на лобовой части, автоматически выдвигаются аппараты инфравидения. (Потом они так же автоматически убираются.) Когда после выстрела тебе больше не нужна пусковая ракетная установка, скафандр сам убирает ее в специальное гнездо до тех пор, пока снова не понадобится. Подобные вещи можно перечислять долго. Сюда входит и снабжение питьевой водой, воздухом, автоматические гироскопы для поддержания равновесия и так далее и тому подобное. Цель всех этих устройств одна и та же: освободить десантника от посторонних забот для выполнения главной боевой задачи.

Конечно, управление всей аппаратурой скафандра требует известных навыков, и нас долгое время натаскивали до полного автоматизма движений в скафандре. Особой подготовки потребовали прыжки: ведь хотя ты и подпрыгиваешь как будто естественным движением, но поднимаешься гораздо быстрее и остаешься в воздухе гораздо дольше, чем при обычном прыжке. Чего стоит, например, умение быстрой ориентации, пока ты на какие-то мгновения зависаешь в воздухе. Каждая секунда в бою — это драгоценность, не имеющая цены. Подпрыгивая, можно определиться на местности, выбрать цель, связаться с кем-либо из коллег и, получив ответ, выстрелить, перегруппировать свое вооружение, принять решение снова прыгнуть, не приземляясь, и так далее. Если есть навык, можно сделать уйму разных дел во время прыжка.

Но в целом наши доспехи все же не требуют сравнительно сложной подготовки. Скафандр делает все для тебя — точно так же, как делаешь ты, только лучше. Делает все, кроме одного — ты совершенно беспомощен, когда у тебя где-то зачешется. Если когда-нибудь мне покажут и преподнесут скафандр, который будет чесать меня между лопатками, ей-богу, я на нем женюсь.

Существует три основных типа скафандров Мобильной Пехоты: обычный, командный и разведывательный. Скафандр разведчиков обладает очень большой скоростью, дальностью полета и сравнительно скромным вооружением. Командирский скафандр начинен большим запасом горючего, обладает значительной скоростью и высотой прыжка. В нем втрое больше, чем обычно, всякой электроники, радаров и прочих устройств. Обычный же скафандр предназначен для ребят, стоящих в строю с сонным выражением лица, — то есть для нас, исполнителей.

Я уже говорил, что влюбился в свои рыцарские доспехи. Хотя при первом же знакомстве повредил себе плечо. Всякий раз, когда моей группе назначались занятия со скафандром; я ликовал. В тот день, когда мне, как командиру группы новобранцев, присвоили те самые псевдокапральские шевроны, я должен был совершить тренировочный полет в скафандре с двумя ракетами класса А (конечно, холостыми). Задача — использовать ракеты против предполагаемого противника в учебном бою. Беда, как всегда, заключалась в том, что все было ненастоящим, а от нас требовали реальных боевых действий.

Мы отступали или, как у нас выражаются, «продвигались» вперед по направлению к тылу. В этот момент один из инструкторов с помощью радио отключил подачу энергии в скафандре у одного из моих ребят. Естественно, тот оказался в совершенно беспомощном положении. Я тут же приказал двум парням подобрать его и страшно гордился, что спас своего человека до того, как он вышел из игры. Затем сразу обратился к другой своей задаче — нанесению ракетного и бомбового удара по противнику, который вроде вот-вот мог нас накрыть.

Наш фланг продвигался на средней скорости. Нужно было направить ракету так, чтобы ни в коем случае не пострадал никто из наших, но в то же время поразить врага. И все надо было сделать, как всегда, очень быстро. Подобные маневры несколько раз обговаривались перед учениками. Единственная случайность, которая допускалась, — это легкие поломки, создаваемые самими инструкторами.

Концепция боя предписывала установление предельно точного направления удара — по радарному сигналу. Для этого нужно было засечь по радару расположение всех моих людей. Но действовать нужно было очень быстро, а я еще не слишком хорошо разбирался в показаниях дисплеев и датчиков, расположенных перед моими глазами. Поэтому, шевельнув головой, я отключил аппаратуру и поднял фильтры, чтобы осмотреть местность своими глазами. Вокруг расстилалась залитая солнцем прерия. Но, черт побери, я ничего толком не мог разглядеть — только одна фигура маячила невдалеке от линии предполагаемого удара. Я знал, что моя ракета способна выдать лишь грандиозное облако дыма и ничего больше. Поэтому прицелился на глазок, навел пусковую установку и пальнул.

Убираясь с места выстрела, я чувствовал удовлетворение: ни одной секунды не потеряно.

Но прямо в воздухе система энергоснабжения моего скафандра отказала. Падать совсем не больно: система отключается постепенно, так что приземлился я благополучно. Но, приземлившись, застыл, как куча металлолома, двинуться не было никакой возможности. В этой ситуации поневоле быстро успокаиваешься и прекращаешь даже попытки пошевелиться — ведь вокруг тебя никак не меньше тонны мертвого металла.

Ругаться я все-таки мог и проклинал себя на все лады. И не только себя. Вот уж не думал, что они устроят мне аварию, когда я так хорошо руковожу группой и решаю на ходу все сложные боевые задачи.

Мне следовало знать, что командиров групп Зим контролирует сам. Он почти сразу примчался ко мне — наверное, специально, чтобы поговорить со мной с глазу на глаз. Начал с предположения, что неплохо бы мне заняться мытьем грязных полов, потому что ввиду моей глупости, бездарности и прочих неизлечимых пороков мне нельзя доверить другую, более тонкую работу — к примеру, разносить тарелки в столовой. Он кратко охарактеризовал мою прошлую жизнь, коснулся моего будущего и сказал еще несколько слов, о которых мне не хотелось бы вспоминать. В заключение он ровным голосом произнес:

— Как бы ты себя чувствовал, если бы полковник Дюбуа увидел, что ты здесь натворил?

После этого сержант Зим покинул место моего приземления. Я проторчал там без движения еще два часа, напоминая страшное чугунное идолище, поставленное в степи языческим племенем. Наконец учения закончились. Зим вернулся, восстановил систему энергоснабжения, и мы на полной скорости помчались в штаб.

Капитан Франкель говорил мало, но весомо.

Потом он помолчал и добавил казенным, лишенным интонации голосом:

— Если считаешь, что не виноват, можешь потребовать трибунала. Так что?

Я сглотнул и пробормотал:

— Нет, сэр.

До этой секунды я все еще не понимал, в какой оборот умудрился попасть.

Было видно, что капитан слегка расслабился.

— Что ж, тогда посмотрим, что скажет командир полка. Сержант, отведите заключенного.

Быстрым шагом мы отправились к штабу полка, и я впервые встретился с нашим командиром лицом к лицу. Сначала был уверен, что он подробно рассмотрит дело, но, припомнив, как Тэд сам втянул себя в судебную мясорубку, решил молчать.

Майор Мэллоу в общей сложности сказал мне ровно пять слов. Выслушав сержанта Зима, он произнес первые три:

— Все это правда?

Я сказал:

— Да, сэр. — И этим моя роль завершилась.

Тогда майор Мэллоу повернулся к капитану Франкелю:

— Есть ли хоть один шанс, что из этого человека что-нибудь получится?

— Мне кажется, да, — ответил капитан Франкель.

— Тогда мы ограничимся административным наказанием. — Тут майор Мэллоу повернулся ко мне и произнес оставшиеся два слова: — Пять ударов.

Все происходило так быстро, что я не успел очухаться. Доктор дал заключение, что сердце у меня работает нормально, потом сержант и охрана одели на меня ту самую специальную рубашку, снять которую можно, не расстегивая пуговиц. Полк как раз приготовился к смотру, прозвучал сигнал. Казалось, все это происходит не со мной, все нереально… Это, как я узнал позже, первый признак сильного испуга или нервного потрясения. Галлюцинация, ночной кошмар.

Зим вошел в палатку охраны сразу после сигнала. Он взглянул на начальника охраны, и тот исчез. Зим шагнул ко мне и сунул что-то в мою руку.

— Возьми, — сказал он. — Поможет. Я знаю.

Это была резиновая прокладка, наподобие тех, что мы зажимали в зубах, когда занимались рукопашным боем. Чтобы не пострадали зубы. Зим вышел. Я сунул прокладку в рот. Потом на меня надели наручники и вывели из палатки.

Потом читали приказ: «… в учебном бою проявил полную безответственность, которая в реальных боевых действиях повлекла бы за собой неминуемую гибель товарищей». Потом сорвали рубашку и, подняв руки, привязали их к столбу.

И тогда случилась странная вещь: оказалось, что легче переносить, когда бьют тебя самого, чем смотреть, как секут другого. Я вовсе не хочу сказать, что это было приятно. Как раз страшно больно. И паузы между ударами не менее мучительны, чем сами удары. Но прокладка действительно помогла, и мой единственный стон после третьего удара никто не услышал.

И еще одна странность: никто никогда не напоминал мне о том, что случилось. Как я ни приглядывался, но Зим и другие инструкторы обращались со мной точно так же, как всегда. Доктор смазал чем-то следы на спине, сказал, чтобы я возвращался к своим обязанностям, — и на этом все было кончено. Я даже умудрился что-то съесть за ужином в тот вечер и притворился, что участвую в обычной болтовне за столом.

Оказалось, что административное наказание вовсе не становится черным пятном в твоей карьере. Запись о нем уничтожается, когда заканчивается подготовка, и ты начинаешь службу наравне со всеми чистеньким. Но главная метка остается не в досье.

Ты никогда не сможешь забыть наказания.

8

У нас нет места тем, кто привык проигрывать. Нам нужны крепкие ребята, которые идут, куда им укажут, и всегда побеждают.

Адмирал Джон Ингрэм, 1926 г.

Когда мы сделали все, что могли, на равнине, нас перевели в горный район Канады для более жестких тренировок. Лагерь имени сержанта Смита очень походил на лагерь Курье, только был гораздо меньше. Но и Третий полк теперь поредел: в самом начале нас было более двух тысяч, а теперь оставалось менее четырехсот. Рота Эйч имела структуру взвода, а батальон на смотре выглядел, как рота. Тем не менее мы до сих пор назывались «рота Эйч», а Зим — командиром роты.

На деле уменьшение состава означало более интенсивную индивидуальную подготовку. Казалось, что инструкторов-капралов стало больше, чем нас самих. Сержант Зим, у которого голова теперь болела не за две сотни «сорвиголов», как в начале, а только за пятьдесят, мог теперь постоянно следить недреманным оком за каждым из нас. Иногда даже казалось, что он рядом, когда ты был точно уверен, что его нет. Так и выходило: стоило сделать что-то не так, Зим, откуда ни возьмись, вырастал у тебя за спиной.

В то же время проработки, которые время от времени все равно выпадали на нашу долю, становились более дружественными. Хотя, с другой стороны, любой выговор казался более унизительным — мы тоже менялись. Из всего первоначального набора остался только пятый, и этот каждый пятый был уже почти солдатом. Зим, похоже, вознамерился доводить каждого до кондиции, а не отправлять домой.

Мы стали чаще видеться и с капитаном Франкелем, он больше времени теперь проводил с нами, а не за столом в кабинете. Он уже знал всех по имени и в лицо и, судя по всему, завел в голове досье на каждого, где точно фиксировал наши промахи и удачи, кто как обращался с тем или иным видом оружия, кто болел, кто получил наряд вне очереди, а кто давно не получал писем.

Он не был таким жестким, как Зим, не повышал тона, не говорил обидных слов, чаще улыбался. Но за мягкой улыбкой скрывался стальной характер. Я никогда не пытался вычислить, кто из них двоих более соответствует идеалу солдата — Зим или Франкель. Безусловно, они оба как личности были гораздо ближе к такому идеалу, чем любой другой инструктор лагеря. Но кто из них лучше? Зим делал все с подчеркнутой точностью, даже с некоторым изяществом, как на параде. Франкель же проделывал то же самое, но в каком-то порыве, «с брызгами» — как будто играл в игру. Результаты были те же, но никто, кроме капитана, не мог представить исполнение поставленной задачи легким, чуть ли не пустяковым делом.

Оказалось, что «избыток инструкторов» нам просто необходим. Я уже говорил, что осваивать скафандр было не так уж трудно. Но это на равнине. Конечно, доспехи исправно работали и в горах, но другое дело, когда нужно прыгать между двумя отвесными гранитными стенами, вокруг торчат обломки острых скал, а ты еще обязан менять в воздухе режим прыжка. У нас было три несчастных случая: двое парней умерли, одного отправили в больницу.

Но без скафандров скалы были едва ли менее опасными: на нашем участке часто попадались змеи. Из нас же упорно пытались сделать заправских альпинистов. Я не мог понять, какой прок десантнику от альпенштока, но уже давно привык помалкивать и тренироваться изо всех сил. Мы освоили и это ремесло, и оно в результате оказалось не таким уж сложным. Если бы год назад кто сказал мне, что я запросто смогу влезть на отвесную гладкую скалу, используя лишь молоток, жалкие гвоздики и никчемную веревочку, я рассмеялся бы ему в лицо. Я — человек равнинный. Поправка: я был человеком равнин. С тех пор со мной произошли некоторые изменения.

Я только-только начинал понимать, как сильно изменился. В лагере Смита был более свободный режим — нам разрешалось ездить в город. В принципе некоторая «свобода» существовала и в лагере Курье. Она означала, что в субботу, после обеда, если не было спецотряда, я мог уходить из лагеря куда заблагорассудится. Но обязательно вернуться к вечерней перекличке. Да и какой был смысл в такой прогулке, когда до горизонта тянулась однообразная степь, вокруг ни души, только изредка попадался испуганный заяц — ни девушек, ни театра, ни дансингов, ни прочих увеселений.

Хотя, если честно, свобода и в лагере Курье была счастьем. Иногда очень хотелось иметь возможность уйти куда глаза глядят, чтобы не видеть палаток, сержантов, опостылевших лиц друзей… мгновения, когда не надо постоянно ждать окрика, сигнала тревоги, когда можно прислушаться к своей душе, уйти в себя. Свобода ценилась тем больше, что тебя могли ее лишить, как любой другой привилегии. Могли запретить покидать лагерь или даже расположения роты: тогда нельзя было пойти даже в библиотеку или в «палатку отдыха». Запреты могли быть еще строже: выходить из своей палатки только по приказу.

Но в лагере сержанта Смита мы могли ходить в город. Челночные ракетные поезда отправлялись в Ванкувер каждое субботнее утро, как раз после нашего завтрака. Вечером таким же поездом возвращались к ужину. Инструкторам разрешалось даже проводить в городе субботнюю ночь или вообще несколько дней, если позволяло расписание занятий.

Именно в тот момент, когда я в первый раз вышел из поезда на перрон городского вокзала, я начал понимать, как сильно изменился. Джонни больше не вписывался в эту гражданскую жизнь. Она казалась непонятной, сложной и невероятно беспорядочной.

Я не говорю, что мне не понравился Ванкувер. Это очаровательный город, он расположен в прекрасном месте. Люди здесь тоже очень доброжелательны, они привыкли видеть на своих улицах Мобильную Пехоту и относились к нам вполне лояльно. Для нас даже был создан специальный центр отдыха, где каждую неделю устраивались танцы и — где бывали девушки, всегда готовые потанцевать.

 Но в тот, первый, раз я не пошел в центр отдыха. Почти все время я пробродил по улицам, останавливаясь и подолгу глазея на красивые здания, на витрины, переполненные самыми разными, ненужными, как мне казалось, вещами. Я глазел на прохожих, спешащих и просто гуляющих. Удивительно, но они вели себя по-разному, каждый делал, что хотел, и одевался по-своему. Конечно, я засматривался на девчонок.

В особенности на девчонок. Оказывается, я не знал, какие они удивительные и какие красивые. Надо сказать, я всегда относился к девчонкам хорошо: с тех самых пор, когда еще мальчишкой понял, что они совсем другие, а не просто носят платья и юбки. Насколько я помню, в моей жизни не было периода, как у многих других мальчишек, когда, заметив эту разницу, они начинали девчонок ненавидеть.

И все же в тот день мне открылось, насколько я их недооценивал.

Девушки прекрасны сами по себе. Удивительно приятно просто так стоять на углу и смотреть, как они проходят мимо. Хотя нет, нельзя сказать, что они ходят, как все. Я не знаю, как объяснить, но их движения — что-то более сложное и волнующее. Они не просто отталкиваются от земли ногами — каждая часть тела движется, и словно в разных направлениях… но так слаженно и грациозно.

Я и два моих приятеля, наверное, простояли бы на улице до вечера, если бы не полисмен. Он осмотрел нас и сказал:

— Ну что, ребятки, обалдели?

Я моментально сосчитал нашивки и значки на его груди и с уважением ответил:

— Да, сэр!

— Тебе не обязательно ко мне так обращаться. По крайней мере здесь. А почему вы не там, где развлекаются?

Он дал нам адрес, объяснил, куда идти, и мы двинулись — Пэт Лейви, Котенок Смит и я. Он еще крикнул вдогонку:

— Счастливо, ребята… и не ввязывайтесь ни в какие истории.

Он слово в слово повторил то, что сказал нам Зим, когда мы садились на поезд.

Но туда, куда советовал пойти полисмен, мы не пошли. Пэт был родом из Сиэтла, и ему хотелось взглянуть на родные места. Деньги у него были, он предложил оплатить проезд тому, кто составит ему компанию. Мне все равно нечего было делать. Поезда в Сиэтл отходили каждые двадцать минут, а наши увольнительные не ограничивались Ванкувером. Смит решил ехать с нами.

Сиэтл мало чем отличался от Ванкувера, по крайней мере девчонок там было не меньше. Этот город мне тоже понравился. Но там, похоже, не очень-то привыкли к десантникам. Когда мы зашли пообедать в скромный ресторанчик, особого доброжелательства я не ощутил.

Нужно сказать, что мы не ставили перед собой задачу напиться. Ну, Котенок Смит, быть может, и перебрал пива, но оставался таким же дружелюбным и ласковым, как всегда. Из-за этого он, кстати, и получил свою кличку. Когда у нас начались занятия по рукопашному бою, капрал Джонс презрительно буркнул в его сторону:

— Котенок бы оцарапал меня сильнее!

И готово — кличка приклеилась.

Во всем ресторанчике мы одни были в форме. Большинство остальных посетителей составляли матросы с грузовых кораблей. Неудивительно: ресторанчик располагался недалеко от порта — одного из самых больших на побережье. В то время я еще не знал, что матросы с грузовых кораблей нас недолюбливают. Отчасти, быть может, из-за того, что их «гильдия» уже давно безуспешно пыталась приравнять по статусу свою профессию к Федеральной Службе. А может быть, эта скрытая вражда уходила своими корнями в глубокое, неизвестное нам прошлое.

За стойкой бара сидели пареньки примерно нашего возраста. Длинноволосые, неряшливые и потертые, смотреть было неприятно. Я подумал, что, может быть, сам походил на них до того, как пошел на службу.

Затем я увидел, что двое таких же доходяг с двумя матросами сидят за столом у нас за спиной. Они подвыпили и все громче отпускали замечания, видимо, специально рассчитанные для наших ушей.

Мы молчали. А их шуточки становились все более личными, смех все громче. Остальная публика тоже умолкла, с удовольствием предвкушая скандал. Котенок шепнул мне:

— Пошли отсюда.

Я поймал взгляд Пэта, он кивнул. Счет был уже оплачен, поэтому мы просто встали и вышли.

Но они последовали за нами.

Пэт на ходу бросил:

— Приготовься.

Мы продолжали идти, не оглядываясь.

Они нас догнали.

Я вежливо уступил типу, который бросился на меня, и дал ему упасть, по пути, правда, рубанув его слегка ребром ладони по шее. Потом я бросился на помощь ребятам. Но все уже было кончено. Все четверо лежали на тротуаре. Котенок обработал двоих, а Пэт вывел из игры четвертого, кажется, слишком сильно послав его навстречу уличному фонарю.

Кто-то, судя по всему, хозяин ближайшего магазина, послал за полицией, которая прибыла очень быстро — мы еще стояли вокруг неподвижных тел, не зная, что с ними делать. Двое полисменов. Наверное, они были рядом, раз примчались так скоро.

Старший пристал к нам, чтобы мы назвались и предъявили документы. Но мы, как могли, увиливали: ведь Зим просил «не ввязываться в истории». Котенок вообще прикинулся дурачком, которому только-только исполнилось пятнадцать. Он все время мямлил:

— Мне кажется, они споткнулись…

— Да, я вижу, — согласился с ним полицейский и вынул нож из руки того, кто лез на меня. — Ладно, ребята, вам лучше удалиться отсюда… Идите.

И мы пошли. Я был доволен, что мы так легко отделались. Вернее, наоборот, что Пэт и Котенок не стали раздувать историю: ведь это довольно серьезное нарушение, когда гражданский нападает, да еще с оружием, на служащего Вооруженных Сил. Но какой смысл судиться с этими парнями? Тем более что справедливость и так восторжествовала. Они полезли и получили свое. Все правильно.

Но все-таки хорошо, что мы не ходили в увольнение с оружием… и были обучены выводить противника из строя, не убивая его. Потому что действовали мы практически бессознательно. Я не верил до конца, что они нападут. Но когда это случилось, действовал, не раздумывая — автоматически, что ли. И только, когда дело было закончено, посмотрел на все со стороны.

Тогда я до конца осознал, что изменился — и изменился сильно.

Мы не спеша дошли до вокзала и сели на поезд до Ванкувера.

Мы начали отрабатывать технику выбросов сразу же, как переехали в лагерь Смита. Выбросы устраивались по отрядам, по очереди. Мы загружались в ракету, потом летели неизвестно куда, потом нас сбрасывали, мы выполняли задание и опять по пеленгу собирались в ракету, отправлявшуюся домой. Обычная ежедневная работа. Поскольку в лагере было восемь рот, то для каждого отряда выбросы проходили даже реже, чем раз в неделю. Но зато они становились все жестче: выбрасывали в глухую скалистую местность, в арктические льды, в австралийскую пустыню и — перед самым выпуском — на Луну. Последнее испытание было тяжелым. Капсула раскрывалась в ста футах от поверхности Луны, и нужно было приземлиться только за счет скафандра (атмосфера отсутствовала, а значит, отсутствовал и парашют). Неудачное приземление могло привести к утечке воздуха и к гибели.

Новые условия, новые испытания — и новые сложности. Кто-то погиб, кто-то покалечился, кто-то отказался войти в капсулу. Да, было и такое — ребята не могли заставить себя сесть в этот искусственный кокон. Их никто не отчитывал — просто отстраняли от полетов и тренировок и в тот же вечер увольняли. Даже человек, совершивший уже несколько выбросов, мог вдруг запаниковать и отказаться сесть в капсулу… а инструктор был с ним мягок, обращался с ним, как с другом, который тяжело заболел и никогда не выздоровеет.

Со мной, к счастью, ничего подобного не происходило, я не паниковал, садясь в капсулу. Зато узнал, что такое «дрожать, как заяц». Я всегда начинал дрожать перед выбросом, чувствуя себя полным идиотом. И не избавился от этого до сих пор. Но десантник, не испытавший выброски, — не десантник. Кто-то рассказывал нам историю — может, и выдуманную — о десантнике, который приехал погулять в Париже. В Доме инвалидов он увидел гроб Наполеона и спросил стоящих рядом гвардейцев:

— Кто это?

Французы были возмущены:

— Неужели месье не знает? Здесь покоятся остатки Наполеона! Наполеон Бонапарт — величайший из воителей, когда-либо живших на земле!

Десантник призадумался. Потом спросил:

— Неужели? Тогда скажите мне, где он сбрасывался?

Почти наверняка эта история выдумана. Не может быть, чтобы там не было таблички, объясняющей, кто такой Наполеон. Зато этот анекдот довольно точно передает, что должен думать о Наполеоне десантник.

Время летело незаметно, и наконец наступил последний день нашей подготовки.

Я вижу, что мало о чем сумел рассказать. Например, об оружии, которым нас учили пользоваться. Или о том, как нас сбросили в горящий лес и мы три дня боролись с пожаром…

Вначале в нашем полку насчитывалось 2009 человек. К выпуску осталось только 187 — из выбывших четырнадцать были мертвы, остальные уволились по собственному желанию или по болезни, перевелись на другую службу.

Майор Мэллоу сказал короткую речь, каждый получил удостоверение, потом мы последний раз прошлись строем, и полк был расформирован. Полковое знамя спрятали до тех пор, пока оно снова, через три недели, не понадобится, чтобы превратить разболтанную толпу из двух тысяч гражданских парней в монолитную организацию.

Теперь я считался «рядовым подготовленным», и перед моим личным номером стояли буквы РП. Большой день в моей жизни.

Быть может, даже самый главный.

9

Дерево Свободы должно время от времени

омываться кровью патриотов.

Томас Джефферсон, 1787 г.

Я всерьез думал о себе как о «подготовленном солдате», пока не прибыл на корабль…

Но я не успел даже объяснить, как Земная Федерация из «состояния мира» перешла в «состояние готовности», а потом и на военное положение. Когда я поступал на службу, считалось, что «царит мир». Все было действительно нормально, и кто мог заподозрить неладное? Еще в лагере Курье объявили о «состоянии готовности», но мы ничего не замечали: гораздо больше каждого из нас волновало, что думает, скажем, о его прическе, внешнем виде, умении драться капрал Бронски. Еще важнее было мнение сержанта Зима. В общем, «состояние готовности» ничем не отличалось от «мира».

«Мир» — ситуация, когда ни один штатский не задумывается, в каком состоянии находится армия, и ему наплевать на вооруженные конфликты, которые не попадают на первые полосы газет. Если, конечно, среди пострадавших нет его родственников. Но вряд ли когда-нибудь в истории Земли «мир» означал отсутствие вообще каких бы то ни было военных столкновений. Когда я прибыл в свое первое подразделение «Дикие кошки Вилли», которое изредка еще называли рота К, Третий полк, Первая дивизия Мобильной Пехоты, когда я погрузился с «кошками» на корабль «Долина Фордж», война уже несколько лет шла полным ходом.

Историки до сих пор спорят, как называть эту войну: Третья космическая (или Четвертая), а может, Первая межзвездная. Мы же называли ее просто войной с багами, если вообще задавались целью эту войну как-нибудь называть. Так или иначе, но начало этой войны датируется как раз тем месяцем, когда я погрузился на свой первый корабль. Все, что было до этого и даже несколько позже, характеризовалось не иначе как «инциденты», «патрульные столкновения», «превентивные акции» и тому подобное. Однако парни гибли в этих «инцидентах» точно так же, как и в официально провозглашенной войне.

Если быть точным до конца, то ощущение войны у солдата ненамного шире, чем у обычного штатского: солдат видит ее только на том небольшом участке, на котором находится сам. А когда не участвует в боевых действиях, прикидывает, как получше провести свободное время, увильнуть от недремлющего ока сержанта или подлизаться к повару и получить сверх нормы что-нибудь «эдакое». К тому времени, когда Котенок Смит, Эл Дженкинс и я оказались на Лунной базе, Дикие кошки Вилли уже участвовали в нескольких выбросах. В отличие от нас они уже были солдатами. Однако никто не проявлял по отношения к нам высокомерия, не пижонил. После привычной строгости инструкторов сержанты и капралы действующей армии казались нам удивительно общительными и простыми.

Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что такое отношение объяснялось снисходительностью: мы в их глазах были никем, нас даже ни к чему было отчитывать, пока никто из нас не участвовал в настоящем боевом выбросе. Только когда станет ясно, сможем или не сможем мы заменить тех, кто в этом выбросе получит свое.

Только теперь я понимаю, каким зеленым тогда был. Наша «Долина Фордж» еще стояла на Лине, я бродил по разным отсекам, привыкая к кораблю. В одном из коридоров столкнулся с командиром нашей группы, одетым по полной форме. В мочку его левого уха была вдета серьга — небольшой, искусно сделанный золотой череп, скопированный, кажется, с древней эмблемы — «Веселого Роджера». Только вместо двух скрещенных костей под черепом была целая вязанка: очень маленькая, едва разглядишь.

Раньше, дома, я всегда носил серьгу или еще какое-нибудь украшение. В лагере обо всех этих безделушках я даже не вспомнил. Но тут вдруг увидел вполне подходящую к нашей форме красивую штуковину, и мне ужасно захотелось такую же. Деньги у меня еще оставались, и я решился:

— Э-э… сержант… Где вы достали такую сережку? Подходящая вещица…

Он ничем не выдал своего удивления, даже не улыбнулся.

— Тебе нравится?

— Да, очень! — Я тут же подумал, что пара таких сережек будет выглядеть еще лучше, только надо заказать две нормальные кости под черепом вместо этой непонятной груды. — Их можно купить на базе?

— На базе их никогда не продавали. Не думаю, что тебе удастся их достать здесь. Но когда мы прибудем туда, где такие штуки водятся, я тебе непременно сообщу. Обещаю.

— О, спасибо!

— Не за что.

Потом я видел еще у нескольких человек такие же сережки, только с разным количеством костей — у одних меньше, у других больше… Оказалось, что их действительно разрешают носить с формой, по крайней мере в увольнении. Очень скоро и я обзавелся парой этих серег, обнаружив, правда, что цена для такой маленькой золотой вещицы непомерно высока…

Та операция называлась «Дом багов». В книгах по истории ее чаще именуют Первой битвой на Клендату. Операция была проведена вскоре после того, как они уничтожили Буэнос-Айрес. Только смерть огромного города заставила Землю по-настоящему понять, что происходит. Так уж получается, что большая часть населения, никогда не покидавшая планеты, не верит в существование других миров. Я знаю это по себе, ведь и я совершенно не принимал в расчет существование других миров, пока не пришлось столкнуться с ними нос к носу.

Трагедия с Буэнос-Айресом потрясла человечество, и сразу стали раздаваться крики, что нужно собрать все имеющиеся в наличии силы возле Земли, окружить ее плотным кольцом защиты. Конечно, все это глупость. Войны выигрываются не обороной, а нападением — это азбука. Во время войны не существует Министерства обороны — можете залезть в учебники истории. Но подобная реакция, похоже, типична для людей сугубо гражданских, они сразу требуют себя защитить и при этом еще желают контролировать ход войны. Хотя по мне эта ситуация напоминает панику на борту самолета, когда пассажиры врываются в кабину, начинают теснить пилота и наперебой рвутся к штурвалу — как раз в то время, когда надо всеми нависла беда.

Однако моего мнения никто не спрашивал. Мне предписывалось лишь беспрекословно выполнять приказы. Мы разрывались между обязанностью защищать Землю и остальные планеты Федерации и необходимостью вести настоящую войну с багами. Насколько я помню, разрушение Буэнос-Айреса не привлекло особо моего внимания; по крайней мере мы не реагировали на него так бурно, как жители Земли. В это время наш корабль мчался в двух парсеках от планеты по пространству Черенкова, и сама новость была передана с другого корабля, только когда мы вышли в обычное пространство.

Я подумал только: «Господи, какой ужас!» — и пожалел, что больше никогда не увижу чудесного города, в котором бывал. Но все же Буэнос-Айрес не был моим родным городом, Земля казалась теперь такой далекой, а я таким занятым… Ведь я должен был участвовать в первом нападении на Клендату — планету багов, и операция вот-вот должна была начаться. Поэтому мы неслись на предельной скорости и отключили поле внутренней гравитации на «Долине Фордж» для того, чтобы высвободить побольше энергии для двигателей.

Уничтожение Буэнос-Айреса очень сильно повлияло на всю мою жизнь, но об этом я догадался только месяцы спустя.

Когда подошло время выброса на Клендату, я уже был прикреплен «помощником» к капралу Бамбургеру, который при этом известии все-таки смог сохранить непроницаемое выражение лица. Однако как только сержант, представлявший меня, удалился на достаточное расстояние, он прошипел:

— Послушай, пацан, держись все время меня, но не дай тебе Бог путаться под ногами. Если же ты подставишь мне свою шею, мне придется ее сломать.

Я только кивнул, начиная понимать, что этот выброс будет совсем не похож на учебный. Потом на меня, как всегда, напала дрожь, а потом мы уже были внизу…

Операцию «Дом багов» нужно было бы назвать «Дом умалишенных». Все шло не так, как планировалось. В результате операции враг должен был пасть на колени, мы — оккупировать их столицу и все остальные ключевые пункты планеты. И всё — конец войне. На деле мы не только проиграли битву, но и чуть не провалили войну в целом.

Я не собираюсь критиковать генерала Диенна. Не знаю, правда или нет, что он требовал для операции большей концентрации войск и поддержки, но все-таки уступил Главнокомандующему. В конце концов, не мое дело. Я также сомневаюсь, что даже самые ушлые «специалисты», которые горазды только после драки кулаками махать, смогут восстановить события и определить, что к чему.

Знаю только, что генерал выбросился вместе с нами и командовал прямо там, на планете, а когда нас приперли к стенке, возглавил отвлекающую атаку, и это позволило некоторым из нас (и мне в том числе) убраться живыми. А он остался и получил свое. Остался в радиоактивном Хаосе на Клендату, и потому уже слишком поздно вызывать его не трибунал. И значит, нечего об этом и говорить.

Тут, наверное, нужно сделать отступление для тех никогда не вылезавших из кресел стратегов, которые сами ни разу в жизни не участвовали в боевом выбросе. Конечно, планету багов можно было бы забросать водородными бомбами так, чтобы поверхность ее спеклась в сплошной слой радиоактивного стекла. Но выиграли бы мы войну? Баги совсем не такие, как мы.

Их называют псевдоарахнидами, но это все-таки не пауки. Они скорее подобны порождению фантазии сумасшедшего, которому везде мерещится похожие на гигантских пауков чудовища с интеллектом. Их социальная организация, психология, экономическое устройство напоминают жизнь земных муравьев или термитов. Они — коллективные существа, интересы муравейника прежде всего. При стерилизации поверхности планеты погибнут солдаты и рабочие, не интеллектуальная каста и королевы останутся невредимыми. Я сомневаюсь, что даже прямое попадание кумулятивной водородной ракеты сможет уничтожить королеву: мы не знаем, как глубоко они прячутся. Однако особым любопытством в этом вопросе я не отличаюсь. Ни один из тех, кто попадал в их подземные норы, не вернулся.

Ну вот. Предположим, мы начисто разрушим поверхность Клендату. Но в их распоряжении точно так же, как и у нас, останутся корабли, разные колонии и другие планеты, и оружие. Так что, пока они не сдадутся, войну нельзя считать оконченной. У нас не было тогда планетных бомб, которые могли бы расколоть Клендату надвое, как орех. Но если бы они и на это наплевали и не сдались, война бы продолжалась.

Если они вообще могут сдаваться… Например, их солдаты явно на это не способны. Рабочие баги совершенно не умеют драться. Можно потратить весь боевой запас, подстреливая одного за другим. Зато их солдаты не сдаются. В то же время вы очень ошибетесь, если решите, что баги — это просто безмозглые насекомые, только потому, что они так выглядят и не умеют сдаваться. Их воины сметливы, профессиональны, агрессивны. Они, пожалуй, даже шустрее наших ребят — по крайней мере, в одном, но самом главном вопросе: кто первый. Ты можешь отстрелить ему одну, две, три ноги, но он будет пытаться стрелять. Ты должен поразить его нервный центр, и только тогда все будет кончено… правда, и тогда он может, дергаясь, ползти вслед за тобой, стреляя в никуда, пока не врежется в стену или другое препятствие.

Тот десант с самого начала превратился в бойню. Пятьдесят наших кораблей участвовало в операции. Предполагалось, что они выйдут из пространства Черенкова скоординированно и выбросят нас так, чтобы мы приземлились соответственно разработанному плану битвы. Все должно было произойти моментально, чтобы баги не успели опомниться. Я думаю, осуществить это было труднее, чем задумать. Черт, теперь я просто уверен в этом. План оказался невыполнимым, а расплачиваться пришлось Мобильной Пехоте.

Нам еще повезло: «Долина Фордж» и все, кто на ней оставались, получили свое, когда мы еще не успели приземлиться. «Долина» столкнулась с нашим же кораблем на небольшой скорости, но оба разлетелись вдребезги. Я оказался в числе счастливчиков, капсулы которых уже покинули «Долину». Выброс капсул еще продолжался, когда она взорвалась.

Взрыва я не заметил — вокруг меня был кокон, падающий на планету. Командир роты, наверное, знал, что корабль погиб (а с ним и добрая половина «диких кошек»). Он выбросился первым и мог все понять, когда прервался его личный канал связи с капитаном корабля. Но обратиться к командиру возможности не представилось: из этой битвы он не вернулся. А тогда я только-только начинал понимать, что вместо запланированного боя мы попали в самую настоящую мясорубку.

Следующие восемнадцать часов до сих пор кажутся ночным кошмаром. Я мало что могу рассказать, потому что помню только обрывки, кадры из фильма ужасов. Я никогда не относился с симпатией к паукам, змеям и прочей нечисти. Обычный домашний паучок, найденный в постели, заставлял меня содрогаться от отвращения. Встречи с тарантулом я вообще не мог себе представить. Я, например, никогда не ем крабов и прочих из их семейства. Когда я впервые увидел бага, мне показалось, что сознание отключилось и я уже на том свете. Только несколько мгновений спустя я понял, что убил его, но продолжаю стрелять и никак не могу остановиться. Думаю, это был рабочий: вряд ли я остался бы живым после встречи с солдатом.

Но несмотря ни на что, мне повезло больше, чем ребятам из К-9. Они выбрасывались на периферии нашей главной цели, и неопсы должны были осуществлять тактическую разведку и ориентировать специальные отряды, охранявшие нас с флангов. У псов, естественно, нет никакого оружия, кроме собственных зубов. Предполагалось, что неопес должен слушать, смотреть, вынюхивать и передавать результаты своему партнеру по радио. Все, что есть у пса, — это радио и небольшая бомба, взрывая которую пес уничтожает себя, если смертельно ранен или ситуация безвыходна.

Всем этим несчастным созданиям пришлось использовать взрывные устройства. Как потом оказалось, подавляющее большинство их покончило с собой при первом же контакте с багами. Думаю, что они испытали те же чувства, что и я, только гораздо острее. Сейчас, кажется, уже есть специально обученные неопсы, которые не испытывают шока от запаха и вида багов. Но тогда таких не было.

Я рассказал лишь о частице всеобщего хаоса. Все пошло у нас кувырком. Я, конечно, не знал общего хода боя, а лишь старался приткнуться поближе к Бамбургеру и стрелял и жег любую движущуюся цель, а также бросал гранаты в каждую уходящую под землю нору. Это сейчас я могу убить бага без особой траты боеприпасов и горючего. Хотя личное вооружение у них и не такое мощное, как у нас, но убивает не хуже нашего. Вспышка направленного излучения — и ты варишься в скафандре, как яйцо в скорлупе. Координация в бою у них даже лучше, чем у нас… мозг, который руководит их солдатами, прячется в недоступном месте, в какой-то из этих, проклятых нор…

Нам с Бамбургером довольно долго везло. Мы держали площадь примерно в один квадратный километр, бросая бомбы в уходящие под землю туннели, стреляя в каждую непонятную цель, появляющуюся на поверхности. При этом мы, как могли, берегли горючее в двигателях скафандра, зная, что оно может очень пригодиться. Вообще-то по плану боя мы обеспечивали беспрепятственное прибытие второго эшелона нападения с более тяжелым вооружением. Ведь это был не обычный рейд, мы нацеливались на установление полного господства. Захватить планету, остаться на ней, подчинить ее себе.

Но у нас ничего не вышло.

Наша группа действовала вполне нормально. Приземлились мы не туда, куда нужно, а связи с соседними группами не было. Командир отряда и сержант погибли, а переформироваться мы так и не успели. Все же мы быстро установили границу, распределили между собой сектора обстрела — и наш участок был готов для приема свежих подкреплений.

Но подкрепление так и не пришло. Они приземлились как раз туда, где по плану должны были приземлиться мы, и, естественно, столкнулись с жестоким сопротивлением. Мы больше никогда их не видели. Мы стояли там, куда нас занесло, периодически отбивали нападения туземных солдат, а боеприпасы между тем подходили к концу, таяло горючее и иссякал запас энергии в скафандрах. Казалось, что весь этот ад длится две тысячи лет.

Мы стояли рядом с Бамбургером у здоровенной стены и, надрываясь, орали на группу специального вооружения нашей роты, требуя поддержки. Но тут земля вдруг разошлась, и Бамбургер провалился, а из дыры вылез баг.

Я сжег бага и еще успел схватить капрала за руку и подтянуть его к себе. Потом бросил в дыру гранату, и дырка почти сразу закрылась. Я склонился над Бамбургером. На первый взгляд казалось, что никаких повреждений нет. Сержант отряда может на специальном экране своего скафандра считывать данные о любом десантнике и отсортировывать тех, кому уже ничем не помочь, от тех, кто еще жив и кого нужно подобрать. Но, находясь рядом с человеком, можно сделать то же самое вручную, нажав на кнопку на поясе скафандра.

Бамбургер не отвечал, когда я пытался позвать его. Температура его тела равнялась девяносто девяти градусам. Показатели дыхания, сердцебиения и биотоков мозга на нуле. Безнадежно, но, может быть, просто сломался его скафандр?

По крайней мере, сначала я пытался себя в этом уверить, забыв, что индикатор температуры тоже показывал бы ноль, если бы мертв был только скафандр. Но я сорвал с пояса специальный ключ и стал упрямо раскрывать капральский скафандр, одновременно стараясь держать в поле зрения все, что происходит вокруг.

Вдруг мой шлем взорвался криком, которого я больше никогда не хотел бы услышать:

— Спасайтесь, кто может! Домой! Домой! По любому пеленгу, который только обнаружите. Шесть минут! Спасайте себя и своих товарищей. Домой по любому пеленгу! Спасайтесь, кто…

Я заторопился.

Наконец шлем раскрылся и показалась голова капрала. Мои руки невольно разжались, и я рванул оттуда чуть ли не на полной скорости. В трех последующих выбросах мне пришло бы в голову взять хотя бы что из его амуниции. Но тогда я был слишком растерян, чтобы хорошо соображать. Я просто бросился сломя голову, стараясь поточнее определить пеленг.

Ракета уже ушла. Меня охватило чувство жуткого одиночества, неминуемой гибели. Я снова услышал позывной, но не «Янки Дудль», как полагалось, если бы вызвала «Долина Фордж», а «Ленивый Буш», мелодии которого я тогда еще не знал. Но сомнений не было — это звучал позывной, самый настоящий позывной! Я помчался по пеленгу, тратя последнее горючее, и вполз в шлюпку, когда они уже готовы были нажать кнопку взлета. Спустя мгновение, как показалось мне, я оказался уже на корабле «Вуртрек» и был в таком глубоком шоке, что долго не мог вспомнить свой личный номер.

Я слышал, эту битву называют «стратегической победой». Но я был там и помню, каким ужасом, каким развалом все окончилось.

Через шесть недель (чувствуя себя на шестьдесят лет старше) я был уже на базе Флота на Санкторе. Меня зачислили в команду корабля «Роджер Янг», и я уже доложился сержанту Джелалу. В моем левом ухе болтался золотой череп, а под ним одна золотая кость. Эл Дженкинс был со мной и носил точно такую же сережку. Котенок погиб, даже не успев выброситься из «Долины Фордж». Чуть ли не половина нашего состава погибла только от столкновения «Долины» с «Ипром». Восемьдесят процентов тех, кто выбросился, погибли на планете. Командование решило, что нет смысла восстанавливать роту на основе жалких остатков. Поэтому ее расформировали, бумаги сдали в архив и стали ждать, когда душевные раны затянутся и можно будет возродить роту К с новым составом, но старыми традициями.

Кроме того, на других кораблях оказалось множество вакантных мест.

Сержант Джелал тепло приветствовал нас, сказав, что мы присоединяемся к знаменитому подразделению, «лучшему на Флоте», и что корабль не уступает ему по своим достоинствам. Черепов в ухе он словно и не заметил. В тот же день он повел нас к лейтенанту, который оказался человеком с удивительно обаятельной улыбкой. Он разговаривал с нами, как хороший отец разговаривает с послушными детьми. Я заметил, что Эл свою сережку из уха успел вынуть. То же самое сделал и я, увидев, что никто из «Сорвиголов Расжака» подобными побрякушками не балуется.

Позже я понял, почему они не пользовались символикой. Им было не важно, сколько боевых выбросов ты сделал, где, с кем и когда. Просто ты или был «сорвиголовой», или не был. Если нет, ты их абсолютно не интересовал. Поскольку мы пришли к ним не новобранцами, а обстрелянными десантниками, они приняли нас уважительно, но с тем легким, едва заметным отчуждением, которое неизбежно, когда хозяин встречает гостя, не входящего в круг родных и близких.

Но когда через неделю мы вместе совершили боевой выброс, вопрос о нашей «прописке» был решен. Мы сразу стали полноправными «сорвиголовами», членами семьи, которых можно звать уменьшительными именами, отчитывать по любому поводу, зная, что никакая ругань не помешает всем нам оставаться кровными братьями. Теперь они могли свободно занимать у нас деньги, одалживать нам, обсуждать любые вопросы, спорить, позволяя нам свободно высказывать свое, часто глупое и наивное, мнение, и тут же разбивать наши доводы так, что у нас начинали гореть уши. Мы, в свою очередь, тоже получили право называть всех, даже малознакомых, по кличкам и уменьшительными именами. Исключение составляли редкие, сугубо служебные ситуации.

Только лейтенант всегда оставался просто лейтенантом. Никогда мистер Расжак или хотя бы лейтенант Расжак. Просто лейтенант и всегда третьем лице. Нет бога, кроме лейтенанта, и сержант Джелал пророк его. Когда Джелал говорил «нет» от себя лично, с ним еще могли поспорить, по крайней мере сержанты. Но если он произносил: «Лейтенанту это не понравится», — вопрос больше не обсуждался. Никто и не старался проверить, понравится ли это лейтенанту или нет. Слово было сказано, и на этом все споры кончались.

Лейтенант был для нас отцом, он любил каждого из нас и каждого старался чем-нибудь порадовать. Но в то же время он никогда не держался с нами на равных — во всяком случае, на корабле. В бою что-то неуловимо менялось. Невозможно представить, чтобы один офицер мог заботиться о каждом члене отряда, разбросанного по планете на сотни квадратных километров. Но он мог. Он действительно беспокоился о каждом из нас. Как лейтенанту удавалось держать всех нас в поле зрения, я просто не представляю, но в гуще боя, в самой жуткой неразберихе по командирскому каналу связи вдруг раздавался его голос:

— Джонсон! Посмотри за шестой группой! Смит в беде!

И самое интересное, он понимал это раньше, чем сам Смит, который еще только начинал подозревать, что попал в переделку.

Кроме того, можно было быть абсолютно уверенным, что, пока ты жив, лейтенант не зайдет без тебя в спасательную шлюпку. Естественно, некоторые ребята попадали в плен к багам, но из «сорвиголов» в плену не был никто.

Если лейтенант был нам отцом, то Джелли — матерью. Он всегда был рядом, помогал, но не баловал. И никогда не докладывал о наших проступках лейтенанту. У «сорвиголов» никогда не было трибуналов и тем более публичных экзекуций. Джелли даже наряды вне очереди раздавал нечасто: он находил другие пути воспитания. Мог, например, осмотреть тебя с ног до головы на дневной проверке и дружелюбно заметить:

— Что ж, во Флоте ты, наверное, будешь смотреться неплохо. Может, хочешь перевестись?

Такая фраза сразу оказывала надлежащее воздействие. В нашем неписанном кодексе чести считалось, что флотские привыкли спать в своих униформах, а воротнички они вообще меняют только раз в году.

Джелли сам не занимался рядовыми. Он спрашивал с сержантов и был уверен, что те, в свою очередь, спросят с нас. Командиром моей группы, когда я поступил к ним, был «Красный» Грин. После нескольких боевых выбросов мне понравилось быть «сорвиголовой». Я преисполнился глубокой гордостью, стал пижонить и вести себя слегка надменно. И в один прекрасный момент я позволил себе пререкаться с Грином. Он не стал докладывать Джелли, а просто отвел в ванную комнату и устроил мне взбучку «второй степени». Потом мы стали с ним настоящими друзьями. Это он дал мне рекомендацию на повышение.

На самом деле мы не знали, действительно ли команда корабля спит, не раздеваясь. Мы обитали в своих отсеках, флотские — в своих, наверное, потому, что, заходя к нам, они все же чувствовали нашу неприязнь или, лучше сказать, пренебрежение, когда мы общались с ними не в служебной обстановке. Может, это и нехорошо, но ведь могут же быть у человека социальные стандарты, предрассудки, наконец?

У лейтенанта был свой кабинет на половине флотских, но мы никогда не ходили туда, разве что при крайней необходимости. Мы сами несли караульную службу на корабле, потому что экипаж «Роджера Янга» был смешанный: многие посты занимали женщины, в том числе пост капитана и других офицеров-пилотов. На корабле существовал специальный женский отсек, возле дверей которого днем и ночью стояли два вооруженных десантника. В боевых кораблях на всех важных пунктах стоят часовые, а эти двери вели, помимо прочего, в головной отсек, где размещалась рубка управления.

Наши офицеры пользовались правом прохода в головные отсеки, все они, включая лейтенанта, обедали там вместе с женским персоналом.

Но они никогда особенно не задерживались — ели и тут же возвращались к нам. Может быть, на других кораблях, к примеру на транспортных, водились другие порядки, но на «Роджере» все обстояло именно так. И лейтенант, и капитан Деладрие заботились о надежности «Роджера». И мне кажется, они своего добились.

На караульную службу мы смотрели как на привилегию. Во-первых, это был отдых — стоять, скрестив руки на груди, широко расставив ноги, думать — вроде и не спишь, а вроде что-то снится. Во-вторых, так приятно сознавать, что в любой момент ты можешь увидеть женщину, хотя не имеешь даже права заговорить с ней, кроме как по служебной необходимости. А однажды меня вызвали прямо в рубку к капитану. Она взглянула мне в глаза и попросила:

— Отнесите это главному инженеру, пожалуйста.

В мои ежедневные обязанности, кроме уборки, входило обслуживание электронной аппаратуры под руководством падре Миглаччио, командира первой группы. Я делал почти то же самое, что и в детской лаборатории Карла. Боевые выбросы случались не так уж часто, но на корабле всем хватало работы. Если у человека не было особых талантов, он мог целыми днями убирать в отсеках, мыть переборки — сержант Джелал был просто помешан на чистоте. Мы следовали простому закону Мобильной Пехоты: все идут в бой и все работают в обычные дни. Шеф-поваром, причем очень хорошим, у нас был Джонсон — сержант их второй группы, большой добродушный парень из Джорджии. У него запросто можно было выманить что-нибудь сверх нормы. Он сам всегда ел в неположенное время и не понимал, почему этого же нельзя делать другим.

Но все же «Роджер Янг» был прежде всего боевым кораблем. Мы совершали боевые выбросы, причем каждый раз разные: принципы нового выброса намеренно отличались от предыдущего, чтобы баги не могли подготовиться к нападению. Однако на стратегические битвы мы больше не замахивались, наш корабль занимался патрулированием, одиночными набегами и рейдами. Секрет в том, что Земная Федерация тогда еще не была готова к крупным сражениям. Амбициозная операция «Дом багов» обошлась слишком дорого, мы потеряли много кораблей, погибло большое число воинов-профессионалов. Требовалось время для того, чтобы собрать новый флот, обучить людей.

Поэтому небольшие быстроходные звездные корабли, и среди них «Роджер Янг», старались быть сразу везде, держать противника в напряжении, нанося удар и тут же убегая. Мы несли потери, и каждый раз, прибывая на Санктор, требовали новых капсул, новых людей. Я продолжал дрожать перед каждым выбросом, хотя по-настоящему боевых операций проводилось не так уж много и на поверхности занятой противником планеты мы находились, как правило, недолго. Зато между выбросами тянулись дни нормальной жизни на корабле в компании «сорвиголов».

Быть может, это был самый счастливый период в моей жизни (только я, конечно, тогда этого не знал). Жил, как все, и, как все, радовался, что жив.

Мы были счастливы, пока не погиб наш лейтенант.

Тот период вспоминается мне как худший в моей жизни. У меня была тяжелая депрессия: моя мама находилась в Буэнос-Айресе, когда баги до основания разрушили его.

Я узнал об этом, когда мы в очередной раз прибыли на Санктор за новыми капсулами. Там нас и догнала почта. Мне вручили письмо от тетки Элеоноры. Судя по всему, она забыла указать, что письмо срочное, и послание шло очень долго. Письмо было коротким и сумбурным. В смерти мамы тетка, кажется, обвиняла меня; то ли я был виноват, потому что служил в армии, но не смог защитить Землю от врагов; то ли мама поехала в Буэнос-Айрес только потому, что меня не было дома. Не знаю. Так или иначе, тетка во всем обвиняла меня.

Я порвал письмо и некоторое время бесцельно бродил по знакомым отсекам корабля. Я был уверен, что погибли и мама и отец — ведь он никогда не отпускал ее одну путешествовать. Тетка не писала об отце, но она вообще никогда не удостаивала его своим вниманием. Всю душевную привязанность она отдавала сестре. Потом я узнал, что был недалек от истины: отец хотел ехать с мамой, но задержался из-за срочных дел. Он планировал выехать вслед через день. Но тетка Элеонора ничего мне об этом тогда не написала.

Через два часа меня вызвал лейтенант. Он с необычной мягкостью спросил, не хочу ли я остаться на Санкторе, пока «Роджер Янг» отправится в очередной патрульный рейс. Он сказал, что у меня накопилось довольно много выходных, и я могу использовать их… Не знаю, откуда ему стало известно о моем несчастье. Я отказался и поблагодарил. Мол, спасибо, сэр, но я предпочитаю отдохнуть вместе со всеми ребятами.

Теперь я радуюсь, что поступил именно так. Потому что если бы я остался, то не был бы там, где лейтенант получил свое. И это мучило бы меня потом всю жизнь… А случилось все очень быстро, прямо перед отлетом с планеты противника. Одного из парней в третьей группе ранило — не сильно, но он не мог двигаться. Помощник командира группы помчался к нему, но сам был ранен. Лейтенант, конечно, сразу все засек и двинулся к ним: у него были данные, что они оба живы, а значит, он не мог поступит иначе. Лейтенант привел их в чувство и потащил обоих к шлюпке.

Он действительно буквально тащил их последние двадцать футов, а потом запихнул в шлюпку. Все были на борту, щита вокруг шлюпки не оказалось, и в это самое мгновение противник нанес удар. Он умер сразу, в ту же секунду.

Я не упомянул имен тех ребят — рядового и помощника командира группы не случайно. Лейтенант поспешил бы к любому из нас, и неважно, какое у тебя было звание. В такие моменты для него не было рядовых, а он переставал быть для нас лейтенантом. Мы это остро почувствовали тогда: от нас ушел глава семьи. Семьи, которой он дал фамилию, отец, без которого мы никогда бы не стали такими, какие мы есть.

После того, как погиб лейтенант, капитан Деладрие пригласила сержанта Джелала обедать с ними, то есть с начальниками всех служб корабля. Джелли долго извинялся, но не пошел. Вы когда-нибудь видели вдову с упрямым и твердым характером, которая старается сохранить семью, делая вид, что глава этой семьи просто вышел и скоро должен вернуться? Именно так вел себя Джелли. Он стал строже, а его обычное «лейтенанту это не понравится» действовало теперь на нас, как удар плетки. Правда, Джелли старался произносить эту фразу как можно реже.

Джелли почти не делал перестановок в отряде. Только помощника командира второго отделения поставил на пост отрядного сержанта, а меня из помощников командира группы произвел в капралы, чтобы я мог выполнять обязанности помощника командира отделения. Сам же он, как я уже говорил, вел себя так, словно, как обычно, лишь выполняет приказания отлучившегося лейтенанта.