загрузка...
Перескочить к меню

Реальная угроза (fb2)

- Реальная угроза (пер. Игорь Георгиевич Почиталин) (а.с. Джек Райан-4) (и.с. Зарубежный триллер) 1.75 Мб, 956с. (скачать fb2) - Том Клэнси

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах


Приятного чтения!




Том КлэнсиРеальная угроза

Закон, не подкреплённый силой, беспомощен.

Паскаль

Назначение полиции — применить силу или угрожать её применением при решении задач, связанных с жизнедеятельностью государства внутри его и при нормальных условиях. Задана вооружённых сил — использование силы или угроза её применения за пределами государства при нормальных обстоятельствах или внутри его лишь в том случае, когда эти обстоятельства становятся ненормальными...

Степень силового давления, к которому готово прибегнуть государство для своей защиты... в первую очередь зависит от того, насколько важным или целесообразным оно считает это, чтобы избежать лишения власти и невозможности выполнения принятых на себя обязательств.

Генерал сэр Джон Хэккетт

ПрологСитуация

Внутри все ещё никого не было. Овальный кабинет расположен в юго-восточном углу Западного крыла Белого дома. В него ведут три двери: одна из кабинета личного секретаря президента, вторая из маленькой кухни, выходящей, в свою очередь, в кабинет президента, и ещё одна, последняя дверь, в коридор — прямо напротив комнаты Рузвельта. Сам по себе Овальный кабинет невелик для государственного деятеля такого ранга, и посетители всегда замечают потом, что он меньше, чем они ожидали. Письменный стол президента, расположенный прямо перед окнами, стекла в которых заменены толстыми листами пуленепробиваемого пластика, искажающего панораму парка и газонов вокруг Белого дома, изготовлен из дубовых бимсов британского корабля «Резолют», затонувшего близ берегов Америки в середине девятнадцатого века. Американцы подняли корабль и вернули его Англии, а королева Виктория в знак признательности приказала изготовить письменный стол для американского президента. Этот стол был сделан в век, когда люди не отличались таким ростом, как ныне, и потому во время президентства Рейгана его высоту несколько увеличили.

На столе президента громоздились стопки папок и информационных докладов, а сверху лежала распечатка с расписанием рабочего дня; тут же находились аппарат селекторной связи, обычный кнопочный телефон с выходом на общую телефонную сеть, а также внешне заурядный, но созданный на основе новейших достижений высокой технологии аппарат, позволяющий вести самые секретные переговоры.

Рабочее кресло президента было изготовлено по специальному заказу и удовлетворяло всем потребностям в комфорте того, кто им пользовался. Его высокую спинку защищали листы кевлара — пластика, выпускаемого химическим концерном Дюпона, более прочного и лёгкого, чем сталь, что служило дополнительной защитой от пуль какого-нибудь безумца, вздумавшего стрелять в окна президентского особняка.

Разумеется, в этой части Белого дома постоянно находилось десять-двенадцать сотрудников Секретной службы, особенно в дневные часы. Чтобы попасть сюда, большинство посетителей проходили через металлодетектор: в общем-то эти устройства, обнаруживающие наличие металлических предметов, «прощупывали» всех без исключения — никак не замаскированные, они были нарочито заметными. Затем посетители подвергались пристальному осмотру: вежливость агентов Секретной службы с крошечными наушниками телесного цвета в ухе и проводами, исчезающими под пиджаком, отступала перед их главной задачей охраной жизни президента. Кроме радиоприёмника под пиджаком каждого агента скрывался крупнокалиберный пистолет, и все сотрудники Секретной службы были призваны рассматривать всякого посетителя как потенциальную угрозу Ковбою, таким было сейчас кодовое имя президента. В него не вкладывали особого смысла просто его было легко произносить и распознать по радиосвязи.

Вице-адмирал военно-морского флота США Джеймс Каттер находился в противоположном, северо-западном, углу Западного крыла с 6.15 утра. Советнику президента по вопросам национальной безопасности приходится вставать рано.

Когда часы показывали без четверти восемь, он допил вторую чашку утреннего кофе — здесь его готовили особенно хорошо — и уложил сводки в кожаную папку. Он миновал пустой кабинет своего заместителя, который находился в отпуске, затем прошёл по коридору направо мимо также пустого кабинета вице-президента, улетевшего в Сеул, и свернул налево, не заходя в кабинет начальника аппарата президента. Каттер был одним из немногих доверенных лиц в Вашингтоне, вице-президент не принадлежал к их числу, — которым не требовалось разрешения руководителя аппарата Белого дома, чтобы войти в Овальный кабинет, когда он считал это необходимым, хотя обычно советник по национальной безопасности сообщал о своём приходе, чтобы секретарши успевали приготовиться к этому событию. Руководителю аппарата не нравилось давать кому-то такую привилегию, но недовольство соперника даже раззадоривало Каттера и делало право неограниченного доступа к президенту ещё приятнее. По пути он встретил четырех сотрудников безопасности, которые поздоровались с ним. Каттер ответил на их приветствия со сдержанностью, свойственной отношениям одного из высокопоставленных чиновников со слугами. Официальное кодовое имя советника по национальной безопасности было Лесоруб, и хотя Каттер знал, что агенты Секретной службы в разговорах между собой называют его иначе, мнение маленьких людишек ничуть его не интересовало. В приёмной уже сидели на своих местах и печатали три секретарши, а сотрудник безопасности находился у двери.

— Босс не опаздывает? — спросил Каттер.

— Ковбой сейчас придёт, сэр, — ответил специальный агент Пит Коннор. Ему было сорок лет, он занимал должность руководителя охраны президента и с полным безразличием относился к должности Каттера, равно как и к его мнению о нём.

Президенты и их помощники приходят и уходят, некоторых из них уважают, некоторых ненавидят, но профессионалы из Секретной службы заботятся о безопасности всех без исключения. Опытный взгляд Коннора пробежал по костюму Каттера и его кожаной папке. Оружия у советника по национальной безопасности не было. Внимание агента отнюдь не означало, что он страдал паранойей. Несколько лет назад король Саудовской Аравии погиб от руки родственника, а бывший премьер-министр Италии, преданный собственной дочерью, попал в руки террористов, в конце концов убивших его. Коннор охранял президента не только от безумцев — опасность могла исходить от кого угодно. Коннору повезло, разумеется, — он заботился лишь о физической безопасности президента.

Существовали и другие виды опасности, но ими занимались не такие профессионалы, как он.

Все, конечно, встали, когда вошёл президент, сопровождаемый своим личным телохранителем — стройной женщиной лет тридцати, чьи длинные тёмные локоны так хорошо скрывали, что она один из лучших стрелков, находящихся на правительственной службе Дага — такой была кличка женщины среди агентов Секретной службы — улыбнулась Коннору и чуть заметно кивнула. День не будет особенно трудным: Президент не собирался никуда уезжать. Список людей, с которыми он намеревался встретиться, был тщательно проверен — номера социального обеспечения тех, кто должен был прийти сюда впервые, пропустили через компьютеры ФБР на предмет выявления преступных связей, да и сами посетители подвергнутся тщательнейшему осмотру, хотя и не переходящему в обыск.

Президент махнул рукой, предлагая вице-адмиралу Каттеру следовать за ним.

Агенты Секретной службы, оставшиеся в приёмной, ещё раз проверили список. Это было повседневным занятием, и старший агент не имел ничего против того, что мужскую работу выполняет женщина Дага заслужила свою репутацию, задерживая преступников. Все сходились во мнении — будь она мужчиной, у неё между ног болталась бы пара здоровенных чугунных яиц, и если неудачливый убийца, решивший посягнуть на жизнь президента, принял бы её за обычную секретаршу, винить ему следовало бы только себя. Через каждые несколько минут, пока Каттер не покинет Овальный кабинет, один из агентов будет подходить к белой двери и заглядывать в глазок, чтобы убедиться, что с президентом ничего не случилось. Президент находился на своём посту уже более трех лет и привык к постоянному наблюдению.

Сотрудникам безопасности даже не приходило в голову, что нормальному человеку такая слежка не может не действовать на нервы. Задачей агентов Секретной службы было знать все о президенте — от того, как часто он посещает туалет, до того, с кем он спит. Их подразделение недаром называлось Секретной службой.

Предшественники современных агентов были знакомы с самыми разнообразными грешками, водившимися за президентами. Жёнам президентов не следовало знать, чем заняты их мужья в рабочее время, — по крайней мере, таким было решение некоторых президентов, — а вот президентская охрана знала каждый их шаг.

Войдя в кабинет, президент закрыл дверь, подошёл к столу и опустился в кресло. Из кухни тут же появился стюард-филиппинец с подносом, на котором стоял кофе с булочками, и вытянулся, прежде чем уйти. На этом утренняя церемония закончилась, и Каттер начал свой доклад с разведывательных данных. Сводка была доставлена ему из ЦРУ домой в Форт-Майер, штат Виргиния, ещё до рассвета, и у адмирала оказалось достаточно времени, чтобы подготовить изложение сводки своими словами. Доклад оказался довольно коротким. Заканчивалась весна, и в мире не было особенно острых ситуаций. Войны в Африке и в других частях света не имели большого значения для американских интересов, а на Ближнем Востоке даже царило спокойствие, так что можно было посвятить своё внимание другим вопросам.

— Как дела с операцией «Речной пароход»? — спросил президент, намазывая булочку маслом.

— Ведётся подготовка, сэр. Люди Риттера уже занимаются ею.

— Меня по-прежнему беспокоит безопасность операции.

— Господин президент, мы приняли все разумные меры. Избежать риска нельзя, но мы сократили число тех, кто принимает в ней участие, до абсолютного минимума; к тому же эти люди тщательно подобраны и проверены.

В ответ президент только хмыкнул. Он знал, что попал в ловушку, — подобно почти всем президентам. ловушку он создал сам, она основывалась на его же собственных словах. Заявления и обещания президента . У людей была неприятная привычка запоминать их. Даже если президентские обещания не помнил народ, существовали журналисты и политические соперники, не упускавшие случая напомнить о них. За три с лишним года первого президентского срока было сделано немало полезного, однако многое из этого оставалось тайным, и, к неудовольствию Каттера, эти тайны часто сохранялись. Впрочем, разумеется, многие секреты приходилось хранить. С другой стороны, на политической арене не существовало по-настоящему надёжных секретов, особенно в год выборов. В обязанности Каттера не входило беспокоиться об этом. Он был профессиональным морским офицером и потому не должен был руководствоваться политическими соображениями при выполнении своих обязанностей советника по национальной безопасности, однако тот, кто сформулировал подобный подход, был, видно, не от мира сего. Члены высшей исполнительной власти не дают клятвы бедности и целомудрия, да и повиновение их тоже не абсолютно.

— Я обещал американскому народу, что приму необходимые меры в этом направлении, — раздражённо заметил президент. — А пока мы ни черта не добились.

— Нельзя решать проблемы, связанные с угрозой национальной безопасности, через полицейские агентства, сэр. Вам решать, подвергается безопасность нашей страны серьёзной угрозе или нет. — Каттер неустанно повторял эту точку зрения в течение нескольких лет, и вот теперь к его мнению начали прислушиваться.

— Ну хорошо, хорошо, я ведь согласен с этим, не так ли? — проворчал президент.

— Да, господин президент. Пришло время дать им понять, что они имеют дело с серьёзным противником. — Такова была точка зрения Каттера с самого начала, ещё с того времени, когда он занимал пост заместителя Джеффа Пелта, а теперь, когда Пелта не стало, мнение Каттера победило.

— Ладно, Джеймс, я согласен. Передаю это вам. Действуйте, но имейте в виду, что нам нужны результаты.

— Вы их получите, сэр, можете на меня положиться.

— Пора дать хороший урок этим мерзавцам. — Президент выразил вслух свои мысли. Он не сомневался, что урок окажется достаточно жестоким. В этом президент действительно был прав. Он и его советник сидели в кабинете, где сосредоточивалась и откуда исходила колоссальная мощь самой могучей державы в истории цивилизации. Люди, избравшие человека, что занял место в этом кабинете, поступили так прежде всего ради собственной защиты, защиты от притязаний иностранных государств и внутренних врагов, защиты от всех опасностей и угроз.

Враги американского народа принимали самые разные обличья, о некоторых из них основатели государства даже не помышляли. Но одну разновидность они предвидели, она существовала в этом самом кабинете... хотя президент имел в виду иного врага.

* * *

На побережье Карибского моря солнце встало на час позже, и в отличие от прохладного кондиционированного воздуха Белого дома здесь атмосфера была тяжёлой и влажной; судя по всему, предстоял ещё один душный день — центр высокого давления навис именно над этим районом. Поросшие лесом холмы к западу от порта превращали местные ветры в едва заметное дуновение, и хозяин яхты «Основатель империи» уже давно с нетерпением ждал момента, когда можно будет выйти в море, где воздух был прохладнее и дули вольные бризы.

Члены его экипажа прибыли с опозданием. Они не понравились ему с первого взгляда, но от него и не требовалось испытывать к ним тёплые чувства. Лишь бы они умели себя вести. В конце концов, на борту яхты находилась его семья.

— Доброе утро, сэр. Меня зовут Рамон, а это — Хесус, — произнёс тот, что был повыше. Хозяина яхты беспокоило то, что эти двое выглядели столь ухоженными образчиками...кого? Или им просто хотелось произвести благоприятное впечатление?

— Вы действительно справитесь с управлением? — спросил он.

— Si. Мы имеем опыт плавания на океанских яхтах. — По лицу высокого пробежала улыбка. Его зубы были ровными и белыми. Да, он похож на человека, постоянно заботящегося о своей внешности, подумал хозяин яхты. Не стоит беспокоиться, решил он, скорее всего это излишняя осторожность. — А Хесус превосходный кок, вы сами убедитесь.

Хочет понравиться, стервец, мелькнула мысль у хозяина яхты.

— О'кей, можете разместиться в носовом кубрике. Баки заполнены и двигатели прогреты. Выходите побыстрее в море.

— Mu bien, Capitan[1].

Рамон и Хесус выгрузили из джипа свой багаж. Им понадобилось подняться и спуститься по трапу несколько раз, наконец они перенесли и уложили свои вещи, и к девяти утра огромная яхта «Основатель империи» отдала швартовы и направилась в море, обгоняя несколько яхт поменьше, тоже направлявшихся из порта с туристами-янки на борту и ощетинившихся множеством удочек. Выйдя в открытое море, яхта взяла курс на север. До места назначения — три дня хода.

Рамон занял место у штурвала. Это означало, что он сидел в широком высоком кресле, а автопилот «Джордж» вёл судно. Яхта шла превосходно. Она принадлежала к классу океанских яхт «Родс» и была оснащена стабилизаторами, гасящими бортовую качку. Единственное, что разочаровало, — в кубрике экипажа отсутствовали телевизор и видеомагнитофон для развлечения членов команды, свободных от вахты. Как типично для американцев, подумал Рамон. Шикарная яхта, строительство которой обошлось в миллионы долларов, оснащённая радиолокатором и прочим, а вот о команде даже не подумали...

Он наклонился вперёд, вытянул шею и посмотрел на полубак. Там лежал хозяин яхты — он спал, издавая храп, словно устал от подготовки к отплытию. А может, его утомила жена? Она лежала рядом с мужем на купальном полотенце лицом вниз, расстегнув застёжку лифчика своего бикини, чтобы светлая полоска не нарушала ровного загара. Рамон улыбнулся. У мужчин существует немало способов развлечься. Но лучше подождать. Предвкушение делает это лишь более приятным. Он слышал доносившиеся из кают-компании звуки фильма, записанного на видеокассете.

Там, позади мостика, перед экраном телевизора сидели их дети. Рамону и в голову не могло прийти испытывать жалость и к этой семье из четырех человек, и к кому-то из её членов. И всё-таки он не был совсем уж бессердечен. Хесус отличный повар. И он и Рамон считали, что приговорённых к смерти нужно хорошо покормить.

* * *

Было уже настолько светло, что очки ночного видения больше не требовались.

Наступили утренние сумерки, которые ненавидят пилоты вертолётов, потому что глазам нужно приспосабливаться к светлеющему небу и земной поверхности, все ещё скрытой полумраком. Отделение сержанта Чавеза сидело в креслах, каждый солдат надёжно пристегнут ремнями безопасности, проходящими через грудь и бедра, и сжимает в руках оружие. Вертолёт «Блэкхок UН-60А» устремился вверх, миновал вершину холма и тут же нырнул вниз.

— Тридцать секунд, — услышал Чавез в наушниках слова пилота.

Операция планировалась тайной; это означало, что вертолёты носились вверх и вниз по долинам, стремясь к тому, чтобы наблюдатели не сумели распознать её тактический план. «Блэкхок» резко упал вниз и завис в нескольких футах от земли, когда пилот взял на себя рычаг управления шагом и дросселем. Машина застыла с поднятым носом. Это было сигналом для сержанта ВВС, что руководил десантом, сдвинуть широкую дверь по правому борту, открывшую обширный проем, и для солдат — расстегнуть замки ремней безопасности. Вертолёт мог оставаться у поверхности всего несколько секунд.

— Вперёд!

Чавез первым бросился в проем, пролетел от борта футов десять и распластался по земле. Солдаты последовали за ним, позволив вертолёту тут же набрать высоту. Ротор вонзился в воздух, устремляя машину вверх, и лежащих плашмя солдат обдало грязью, поднятой вихрем. Теперь «Блэкхок» появится над южным краем холма и никто не заподозрит, что он на мгновение замер, высадив десяток вооружённых солдат. Внизу, на земле, отделение поднялось и двинулось к лесу. Солдаты приступили к выполнению задачи. Сержант, что бежал впереди, жестами подавал команды. Это была его последняя операция, а затем он сможет отдохнуть.

* * *

На полигоне в Чайна-Лек, штат Калифорния, где велась разработка и производились испытания оружия для военно-морского флота, группа штатских специалистов и несколько офицеров ВМФ собрались вокруг новой бомбы. По размерам она примерно соответствовала старой, двухтысячефунтовой, однако весила почти на семьсот фунтов меньше. Её корпус был сделан не из стали, а из целлюлозы, усиленной кевларом; эту идею позаимствовали у французов, которые делали корпусы снарядов из натуральных волокнистых материалов и использовали минимум металлических деталей — ровно столько, сколько требовалось, чтобы укрепить стабилизаторы или более сложные приборы наведения, превращавшие их в управляемые снаряды, способные находить заданную цель. Мало кто отдавал себе отчёт в том, что «умная» бомба — это всего лишь стальная бомба с закреплённым на ней устройством точного наведения.

— Но от этой бомбы будет разлетаться чертовски мало осколков, — возразил один штатский.

— А какой смысл в создании невидимого бомбардировщика типа «Стелс», заметил другой специалист, — если противник сумеет увидеть на экране радиолокатора сигнал, отразившийся от металлической бомбы?

— Это верно, — буркнул первый, — однако кому нужна бомба, от взрыва которой противник всего лишь рассердится, и не больше?

— Наведи её так, чтобы она попала ему прямо в парадную дверь, и у него не останется времени сердиться, верно?

— Пожалуй. — Теперь штатский знал, каково действительное назначение бомбы.

Придёт время, и она будет висеть под фюзеляжем УТБ — усовершенствованного тактического бомбардировщика, построенного на основе технологии «Стелс» и базирующегося на авианосцах. Наконец-то, подумал он, и военно-морской флот взялся за осуществление этой программы. И вовремя. Сейчас, однако, нужно убедиться в том, как эта бомба, обладающая иным центром тяжести и другим весом, будет наводиться на цель обычной системой лазерного наведения.

Подъехал подъёмник и снял обтекаемую бомбу с поддона. После чего техник начал устанавливать её под центральными точками крепления ударного бомбардировщика «Интрудер» А-6Е.

Гражданские специалисты и офицеры прошли к вертолёту, который доставит их на полигон. Они не спешили. Час спустя, когда все расположились в безопасности бункера, один из специалистов направил на цель какой-то странный прибор. Целью был пятитонный грузовик, от которого отказался корпус морской пехоты и которому сейчас предстояло, если все пойдёт в соответствии с планом, умереть страшной и эффектной смертью.

— Самолёт приближается к цели. Включайте музыку.

— Включаю, — ответил гражданский специалист, нажимая кнопку на приборе лазерного наведения. — Цель освещена.

— Самолёт докладывает, что видит цель. Приготовиться... — сообщил связист, В другом углу бункера офицер смотрел на экран — телевизионная камера следила за приближающимся бомбардировщиком.

— Бомба отделилась. Аккуратно и чётко сорвалась с точек крепления.

Позднее офицер сверит полученное изображение с телевизионной картинкой с истребителя-бомбардировщика «Скайхок» А-4, летящего рядом с бомбардировщиком «Интрудер» А-6Е. Мало кто отдавал себе отчёт в том, что простое сбрасывание бомбы с самолёта — сложный и потенциально опасный манёвр. Третья камера провожала падающую и стремительно удаляющуюся бомбу.

— Стабилизаторы двигаются нормально. Приготовьтесь...

Телевизионная камера, установленная на грузовике, действовала со скоростью, во много раз превышающей обычную. Иначе было нельзя. Бомба падала настолько стремительно, что при первом просмотре её никто не увидел, но к моменту, когда низкий рёв сокрушительного взрыва потряс бункер, техник уже начал перематывать видеоленту. Она проигрывалась кадр за кадром.

— О'кей, вот бомба. — На экране был отчётливо виден её нос в сорока футах над грузовиком. — Какие на ней взрыватели?

— РВ, — ответил один из офицеров. РВ означало радиовзрыватель. На бомбе был установлен миниатюрный радиолокационный приёмопередатчик, который запрограммировали на взрыв при определённом расстоянии от поверхности; в данном случае в пяти футах от земли, практически в тот момент, когда бомба ударит в грузовик. — Угол выбран правильно.

— Я считал, что так все и произойдёт, — негромко заметил инженер. Именно он высказал предположение, что раз бомба по весу приближается к полутонне, устройство наведения можно запрограммировать на более лёгкий вес. Правда, бомба была несколько тяжелее, но пониженная плотность её пластмассового корпуса делала баллистические траектории примерно одинаковыми. — Взрыв!

Как происходит со всеми высокоскоростными фотографиями подобного явления, экран был залит сначала белым цветом вспышки, затем он стал жёлтым, далее красным и наконец черным по мере того, как бризантная взрывчатка превращалась в раскалённые газы, охлаждающиеся в воздухе. Перед глазами двигался фронт взрывной волны, воздуха, сжатого до такой степени, что он был плотнее стали и двигался со скоростью, превышающей скорость полёта любой пули. Ни один механический пресс не в состоянии создать подобную мощность.

— Мы только что ухлопали ещё один грузовик. — Это замечание было совершенно излишним. Примерно четверть общей массы грузовика оказалась вогнанной прямо в мелкую воронку около ярда глубиной и диаметром ярдов двадцать. Остальное разлетелось по сторонам стремительно, как шрапнель.

Суммарный результат не так уж значительно отличался от взрыва автомобиля, начинённого большим количеством взрывчатки, — того типа бомбы, которым любят пользоваться террористы, — зато был чертовски безопаснее для тех, кто доставил её к цели, подумал один из гражданских специалистов.

— Проклятье. Я и не мыслил, что всё пройдёт так гладко. Ты был прав, Эрни, нам даже не понадобится вносить поправки в систему наведения, — произнёс морской офицер, капитан третьего ранга. Он подумал о том, что только что тут сберегли больше миллиона долларов для Военно-морского флота. Капитан третьего ранга ошибся.

Это было началом того, что даже ещё не началось и окончится не скоро при участии многих людей во многих местах, действующих в разных направлениях и выполняющих разные операции, которые, как они ошибочно считали, были им понятны. Впрочем, это было к лучшему. Будущее оказалось слишком ужасным для размышлений, и далеко за пределы ожидаемого, иллюзорного конца выходили поступки, основанные на решениях, принятых этим утром, и после принятия этих решений лучше было не видеть их последствий.

Глава 1Король СИПО

Нельзя смотреть на него и не испытывать чувства гордости, отметил про себя Уэгенер по кличке Рыжий, или Рэд. Фрегат береговой охраны «Панаш» был спроектирован и построен, вообще-то, по ошибке, но это был его корабль. Корпус фрегата был таким же белоснежным, как айсберги, — за исключением оранжевой полосы на носу, означающей принадлежность судна к береговой охране Соединённых Штатов. «Панаш» имел в длину двести восемьдесят футов, и его нельзя было назвать крупным судном, но он являлся его кораблём, самым большим из тех, которыми ему доводилось командовать, и уж, несомненно, последним. Уэгенер был самым старым капитан-лейтенантом в береговой охране, но в то же время это был Командир, Шкипер, Король спасательных и поисковых операций.

Его карьера началась так же, как начинается карьера многих офицеров береговой охраны. Никогда не видевшим моря, совсем зелёным юнцом с канзасской фермы, где выращивали пшеницу, он вошёл в вербовочный пункт береговой охраны на другой день после окончания средней школы. Ему не хотелось провести жизнь, управляя тракторами и комбайнами, и потому Рэд постарался найти что-то, в корне отличное от Канзаса. Сержанту-вербовщику береговой охраны даже не пришлось особенно его уговаривать, и неделю спустя Рэд уже ехал на автобусе в Кэмп-Мей, штат Нью-Джерси. Уэгенер до сих пор помнил слова главного старшины, что открыл зелёному юнцу заповедь береговой охраны: «Мы должны выходить в море. На возвращение обратно мало кто рассчитывает».

В учебном лагере на мысе Мей юный Уэгенер обнаружил лучшую в западном мире школу, обучающую профессии моряка. Там он научился обращаться с тросами и вязать морские узлы, гасить пожары, бросаться в воду ради спасения раненого или панически перепуганного человека, причём делать все это правильно, безошибочно с первого раза — исключая риск навсегда там остаться. После выпуска его направили служить на побережье Тихого океана. Уже через год Рэд получил звание старшины второй статьи.

С самого начала обучения в лагере на мысе Мей инструкторы обратили внимание на то, что Уэгенер наделён самым редкостным из всех природных талантов — у него «морской глаз». Этот термин включает в себя все качества, присущие настоящему моряку, и означает, что его руки, глаза и мозг, управляя судном, действуют как одно целое.

Под руководством старого, просоленного всеми ветрами мичмана Рэд вскоре стал «командиром» своего «собственного» патрульного катера длиной в тридцать футов, в задачу которого входило патрулирование порта. Если предстояло выполнить особенно сложное задание, старый боцман сам выходил в море на катере, чтобы следить за девятнадцатилетним старшиной. Однако с самого начала Уэгенер продемонстрировал задатки моряка, которому достаточно показать все только один раз, — повторения не требовалось. Теперь капитан-лейтенанту казалось, что первые пять лет службы, пока он овладевал морским делом, промелькнули как миг.

За эти пять лет не произошло ничего выдающегося, одна операция следовала за другой, и он выполнял их в точном соответствии с уставами и положениями о береговой охране — быстро и успешно. К тому времени, когда он задумался о своей дальнейшей судьбе и решил остаться на сверхсрочную службу, было известно, что, если требовалось выполнить трудное задание, имя Уэгенера называлось одним из первых. Ещё до конца второго срока офицеры начали обращаться к нему за советами. К тридцати годам Уэгенер был самым молодым главным старшиной в службе береговой охраны, приобрёл немалый опыт и, пустив в ход свои связи, был назначен командиром «Инвинсибл», сорокавосьмифутовой шхуны береговой охраны, имевшей репутацию надёжного и прочного судна. «Инвинсибл» базировался на побережье Калифорнии, где особенно часты штормы, и именно здесь слава Уэгенера впервые распространилась за пределы береговой охраны. Стоило рыбаку или яхтсмену потерпеть бедствие, как поблизости всегда оказывался «Инвинсибл», бросаемый как щепка огромными тридцатифутовыми волнами, с командой, которую едва удерживали на раскачивающейся палубе тросы и ремни безопасности, с рыжеволосым шкипером у штурвала с погасшей вересковой трубкой в зубах. Уже за первый год Уэгенер спас по меньшей мере пятнадцать человек.

Это число выросло до пятидесяти, прежде чем он закончил службу на отдалённом посту. Ещё через пару лет Уэгенер возглавил собственный пост и получил титул, иметь который стремятся все моряки, — он стал капитаном, хотя по званию все ещё оставался главным старшиной. Его пост находился на берегу небольшой реки, впадающей в крупнейший океан мира. Уэгенер руководил своим постом образцово, как военным кораблём, и проверяющие офицеры посещали его пост не ради того, чтобы убедиться, что там все в порядке, а ради того, чтобы увидеть пример безупречной службы.

Хорошо это или плохо, но служебная карьера Уэгенера изменилась после одного особенно свирепого зимнего шторма у берегов Орегона, где он командовал крупной спасательной станцией возле устья реки Колумбия с её песчаной косой, пользующейся весьма дурной славой. Был принят по радио отчаянный сигнал бедствия с гибнущего рыбацкого судна «Мэри-Кэт» — машина и управление вышли из строя, судно несёт на берег, где гибнут корабли. Личный флагманский корабль Уэгенера — восьмидесятидвухфутовый «Пойнт Габриэль» вышел в море через полторы минуты после получения сигнала со смешанным экипажем ветеранов и новичков, поспешно пристегнувших ремни безопасности; сам Уэгенер руководил спасательной операцией по радиоканалам.

Это была поистине эпическая битва После шести часов тяжелейших испытаний Уэгенеру удалось спасти шестерых рыбаков; это было не просто — его корабль безжалостно трепали ветер и разбушевавшийся океан. Едва последний рыбак покинул палубу гибнущего судна, как «Мэри-Кэт» наткнулась на подводный камень и раскололась пополам.

По счастью, на борту корабля Уэгенера находился молодой репортёр из «Портленд Орегониэн», опытный яхтсмен, считавший, что познал все тайны моря.

Когда «Пойнт Габриэль» пробивался через гигантские валы у песчаной косы Колумбии, репортёр не выдержал качки, рвота хлынула на его записную книжку, однако он вытер блокнот о джинсы и продолжал писать. Серия статей, опубликованная позже, была озаглавлена «Король песчаной гряды» и принесла журналисту Пулитцеровскую премию за художественный репортаж.

На следующий месяц в Вашингтоне старший сенатор от штата Орегон, племянник которого оказался одним из тех, кого спас Уэгенер с гибнущей «Мэри-Кэт», выразил вслух своё крайнее изумление, почему столь хороший моряк, как Уэгенер, все ещё не стал офицером, а поскольку в кабинете находился начальник службы береговой охраны, который пришёл к сенатору по вопросу финансирования, этот адмирал с четырьмя звёздами на погонах решил прислушаться к замечанию сенатора.

К концу недели Уэгенера произвели в лейтенанты — сенатор высказал мнение, что Уэгенеру слишком много лет, чтобы служить младшим лейтенантом. Три года спустя он стал кандидатом на место командира следующего крупного корабля береговой охраны, вводимого в строй.

Тут была, по мнению адмирала, лишь одна проблема. Вакантным оказался только пост командира фрегата, которым являлся «Панаш». Однако были здесь и свои положительные, и свои отрицательные стороны. Строительство фрегата подходило к концу. Это был головной корабль нового класса, но финансирование сократили, верфь обанкротилась, и шкипер фрегата, следивший за строительством судна, был уволен за плохую работу. Таким образом, у береговой охраны оказался недостроенный фрегат с бездействующими двигателями, к тому же на опустевшей верфи. С другой стороны, за Уэгенером шла слава человека, способного творить чудеса, вспомнил начальник службы береговой охраны, сидя у себя в кабинете.

Чтобы предоставить ему соответствующие возможности, адмирал распорядился укомплектовать неопытный экипаж хорошим старшинским составом.

Верфь пикетировали недовольные рабочие, это задержало прибытие Уэгенера к недостроенному кораблю, и, когда он, наконец, прорвался через пикеты, у него исчезли последние надежды на то, что положение может оказаться лучше, чем он ожидал. И тут Уэгенер увидел то, что именовалось кораблём. Это был стальной корпус, заострённый с одной стороны и тупой с другой; наполовину окрашенный, увешанный кабелями и заваленный ящиками, он напоминал пациента, скончавшегося на столе в ходе хирургической операции и оставленного там для дальнейшего разложения. А если уж и этого недостаточно, «Панаш», как оказалось, нельзя было даже отбуксировать с места стоянки — крановщик, покидая своё рабочее место, сжёг мотор на кране, и теперь металлическая станина преграждала путь.

Предыдущий шкипер уже покинул верфь после того, как впал в немилость. Команда, оставшаяся без командира, собралась на вертолётной площадке, чтобы познакомиться с новым шкипером; они походили на детей, которых заставили присутствовать на похоронах нелюбимого дяди, а когда Уэгенер попытался обратиться к ним, выяснилось, что и микрофон не работает. Каким-то образом это обстоятельство нарушило злые чары; он улыбнулся и жестом пригласил их подойти поближе.

— Парни, — произнёс он, — я Рэд Уэгенер. Через шесть месяцев это будет лучший корабль в береговой охране Соединённых Штатов, а вы станете лучшей командой. Этого добьюсь не я — нет, этого добьётесь вы, а я буду помогать вам по мере сил. Сейчас разрешаю увольнение на берег всем, без кого можно обойтись, пока я обдумаю положение. Повеселитесь как следует. Когда вернётесь на корабль, все возьмёмся за работу. Разойтись!

Раздался общий вздох изумления — команда ожидала криков и ругани. Заново назначенные старшины обменялись удивлёнными взглядами, а молодые офицеры, уже предвидевшие позорный конец своей едва начавшейся карьеры, удалились в кают-компанию озадаченные и потрясённые. Но, прежде чем встретиться с ними, Уэгенер отвёл в сторону трех старшин, занимающих ключевые должности.

— Начнём с машинного отделения, — сказал он.

— Я могу обеспечить пятьдесят процентов мощности в течение неограниченного времени, но стоит попытайся включить турбонаддув, как все выходит из строя через пятнадцать минут, — заявил механик Оуэнс. — И я не знаю почему. — Марк Оуэнс занимался морскими дизелями шестнадцать лет — Мы сможем добраться своим ходом до Кертис-Бей?

— Если вы не возражаете против лишнего дня в пути, капитан.

И тут Уэгенер сообщил им первую ошеломляющую новость.

— Очень хорошо, потому что мы выходим в море через две недели и будем заниматься оснащением уже там.

— Раньше чем через месяц новый мотор на кране не установят, — заметил боцман Боб Райли.

— Стрела крана поворачивается?

— На кране сгорел мотор, капитан.

— Когда наступит время, мы зацепим тросом противовес крана. Перед нами семьдесят пять футов чистой воды. Отключим редуктор на кране и осторожно начнём тянуть, повернём кран, затем дадим задний ход, — сообщил капитан.

Боцман насторожённо взглянул на шкипера.

— Можем сломать кран, — произнёс Райли после некоторого размышления.

— Это не мой кран, но, клянусь Всевышним, это мой корабль.

Райли рассмеялся.

— Черт побери, как приятно снова служить с тобой, Рэд, извините, капитан Уэгенер.

— Итак, проблема номер один заключается в том, чтобы привести корабль к Балтимор для завершения работ и оснастки. Давайте подумаем, как это сделать, и будем решать вопросы один за другим. Встретимся завтра в семь ноль-ноль. Всё ещё сам готовишь кофе, Португалец?

— Клянусь своей задницей, сэр, — ответил старшина рулевой группы Ореза, — Сейчас принесу кофейник.

Уэгенер оказался прав. Через двенадцать дней «Панаш» был действительно готов к выходу в море, хотя вряд ли для чего-нибудь ещё; ящики и оборудование принайтовили по всей палубе. Кран передвинули ещё до рассвета — чтобы никто не заметил, — и когда пикеты появились на верфи, им потребовалось несколько минут, пока они не увидели, что корабля больше нет. Невозможно, подумали все. Он даже ещё не покрашен полностью.

Окраска была закончена во Флоридском проливе вместе с чем-то намного более важным. Уэгенер находился на мостике и дремал в своём кожаном кресле во время утренней вахты, когда загудел бортовой телефон и чиф Оуэнс попросил его спуститься в машинное отделение. Уэгенер спустился вниз и увидел единственный рабочий стол, покрытый схемами и чертежами, и ученика механика, склонившегося над ним. Позади него стоял офицер, командир БЧ-5.

— Вы не поверите этому, капитан! — заявил Оуэне. — Расскажи ему, сынок.

— Матрос Обрески, сэр. Двигатель не правильно установлен, — произнёс юноша.

— Почему вы так считаете? — спросил Уэгенер.

Большие морские дизели были новой конструкции и, как ни странно, спроектированы таким образом, что обращение с ними и уход были несложными. В помощь механикам для каждого составили простые инструкции, снабжённые покрытой пластиком диаграммой, пользоваться которой было куда легче, чем чертежами. Увеличенный план, тоже покрытый пластиком, был также сделан заводом-изготовителем и представлял собой слоистое покрытие рабочего стола.

— Видите ли, сэр, этот двигатель очень похож на дизель трактора у моего отца, больше по размерам, разумеется, но...

— Верю вам на слово, Обрески.

— Механизм турбонаддува установлен неверно, сэр. Он точно соответствует вот этим чертежам, однако масляный насос прокачивает масло через турбину в обратную сторону. Чертежи составлены не правильно, сэр. Какой-то чертёжник напутал. Вот посмотрите, сэр. Масляный трубопровод должен присоединяться вот сюда, но чертёжник поставил его на противоположную сторону фитинга, никто не заметил этого, и...

Уэгенер расхохотался и посмотрел на чифа Оуэнса.

— Сколько времени понадобится на исправление?

— Обрески считает, что всё будет закончено и станет действовать к этому же времени завтра, капитан.

— Сэр, — послышался голос лейтенанта Майкельсона, командира БЧ-5. — Это я во всём виноват. Мне следовало... — Лейтенант ждал, что сейчас на него обрушится небо.

— Это вам урок, мистер Майкельсон, нельзя доверять даже инструкции. Пошёл он вам на пользу, мистер?

— Да, сэр!

— Вот и хорошо. Обрески, вы матрос первой категории, верно?

— Так точно, сэр.

— Нет, неверно. Вы — машинист третьей категории.

— Сэр, мне нужно сдать письменный экзамен...

— Вы считаете, что Обрески успешно сдал этот экзамен, мистер Майкельсон?

— Никаких сомнений, сэр.

— Молодцы, парни. Итак, в это время дня завтра я хочу плыть со скоростью в двадцать три узла.

С этого момента всё пошло гладко. Двигатели — это механическое сердце корабля, и не сыскать ни одного моряка в мире, который предпочёл бы медленный корабль скоростному. Когда «Панаш» развил скорость в двадцать пять узлов и поддерживал её на протяжении трех часов, маляры стали красить лучше, коки тратили больше времени на приготовление пищи, а техники туже затягивали свои болты. Их корабль перестал быть калекой, и гордость вспыхнула в членах экипажа подобно радуге после летнего ливня, особенно потому, что проклятие было снято одним из их числа. Фрегат прибыл на верфь в Кертис-Бей подобно ликующей собаке, несущей кость в зубах. На мостике стоял Уэгенер, и он использовал все своё мастерство, чтобы щегольски, с первого захода ошвартоваться у причала.

— А старик-то, — шепнул один матрос из палубной команды другому, — на самом деле умеет управлять этим чёртовым кораблём!

На следующий день на доске объявлений фрегата «Панаш» появился плакат, гласящий: «ПАНАШ» — ЛИХАЯ ЭЛЕГАНТНОСТЬ В ПОВЕДЕНИИ И СТИЛЕ». Прошло семь недель, фрегат вступил в строй и отправился на юг, в Мобил, где и начал службу береговой охраны. У него уже возникла репутация, соответствующая названию.

Утро было туманным, и это устраивало капитана, хотя операция была ему не по вкусу. Король СИПО превратился в полицейского. На второй половине его карьеры предназначение береговой охраны изменилось, хотя у песчаной косы Колумбии этого он не заметил бы, — там врагом по-прежнему являлись волны и ветер. В Мексиканском заливе ему противостоял тот же противник, но теперь к нему прибавился другой враг — наркотики.

Уэгенер не слишком задумывался о наркотиках. Для него все лекарства являлись чем-то непременно прописанным врачом: вы принимаете их в соответствии с указаниями до тех пор, пока запас не истощится, и тогда флакон выбрасывают.

Когда Уэгенеру хотелось изменить настроение, он поступал так, как традиционно предпочитают делать моряки, — пиво или спиртное, хотя за последнее время, по мере того как его возраст приближался к пятидесяти, он прибегал к этому все реже. Он всегда боялся игл — у каждого человека есть свои тайные страхи, — и мысль о том, что кому-то приходит в голову по своей воле вонзать иглы себе в тело, изумляла его. А чтобы нюхать какой-то белый порошок, втягивать его себе в нос — в это было просто трудно поверить. Точка зрения Уэгенера объяснялась не столько его наивностью, сколько отражением времени, когда он рос. Ему было известно, что проблема употребления наркотиков чрезвычайно серьёзна. Подобно всем военнослужащим, Уэгенеру приходилось каждые несколько месяцев сдавать мочу для анализа, чтобы доказать, что он не употребляет «запрещённые вещества». Хотя молодые члены экипажа воспринимали это как само собой разумеющееся, для Уэгенера и моряков его возраста подобная процедура представляла собой источник раздражения и унижения.

Люди, занимавшиеся распространением наркотиков, привлекали его пристальное внимание, но сейчас он проявлял ещё больший интерес к изображению, появившемуся на экране корабельного радиолокатора.

Фрегат находился в сотне миль от побережья Мексики и далеко от дома. А «Родс» запаздывал. Хозяин яхты связался по радио несколько дней назад и сообщил, что выйдет в море на пару дней позже... однако его деловому партнёру это показалось странным, и он сообщил о своих подозрениях в местное отделение береговой охраны. В результате проведённого расследования установили, что хозяин яхты, богатый бизнесмен, редко уходил в море на расстояние, превышающее три часа хода. Крейсерская скорость «Родса» составляла пятнадцать узлов.

Яхта была длиной в шестьдесят два фута — достаточно большая, чтобы для управления ею требовалось несколько человек... и в то же время достаточно маленькая, чтобы обходиться без квалифицированного шкипера с соответствующим образом оформленными документами. На такой океанской яхте размещались пятнадцать пассажиров плюс два члена экипажа, и стоила она пару миллионов долларов. Хозяин, занимающийся строительством и продажей недвижимости, имел собственную маленькую империю рядом с Мобилем, был новичком в морском деле и вёл себя в море очень осторожно. По мнению Уэгенера, это свидетельствовало о его здравом смысле. Он достаточно умён, чтобы не уходить далеко от берега, знает свои слабые стороны, что является редкостью среди яхтсменов, особенно богатых. Две недели назад он отплыл на юг, двигаясь вдоль берега и заходя по пути в порты, но запаздывал с возвращением и не явился на деловое совещание. По мнению партнёра, он никогда бы не сделал этого без серьёзной на это причины.

Патрульный самолёт, что совершал обычный облёт берега, обнаружил яхту днём раньше, однако устанавливать с ней контакт не стал. Начальник района береговой охраны пришёл к выводу, что здесь дело неладно. «Панаш» был тем фрегатом, который находился ближе всех к яхте, и Уэгенеру поручили выяснить обстановку.

— Шестнадцать тысяч ярдов. Курс ноль-семь-один, — доложил чиф Ореза, наблюдавший за экраном радиолокатора. — Скорость двенадцать узлов. Он не направляется в Мобил, капитан.

— Через час, может быть, полтора, туман рассеется, — решил Уэгенер. Давайте-ка подойдём поближе. Мистер О'Нил, полный вперёд. Курс перехвата, чиф?

— Один-шесть-пять, сэр.

— Вёл ваш курс, мистер О'Нил. Если туман не рассеется, мы изменим курс, когда подойдём на две или три мили, и окажемся у него за кормой.

Младший лейтенант О'Нил дал соответствующую команду рулевому. Уэгенер подошёл к прокладочному столику.

— Куда он направляется, по-твоему, Португалец?

Старшина рулевой группы проложил курс, по которому следовала яхта, дальше — курс не вёл никуда...

— Он движется с самой экономной крейсерской скоростью... и направляется вовсе не в порты Мексиканского залива, готов биться об заклад.

Капитан взял измерительный циркуль и принялся «шагать» им по карте.

— У яхты этого класса запас топлива рассчитан на... — Уэгенер нахмурился.

— Будем исходить из того, что он пополнил запас перед выходом в море. В этом случае он может запросто доползти до Багам, там заправиться и добраться до любого порта на восточном побережье.

— Ковбой, — высказал своё мнение О'Нил. — Впервые встречаю такого.

— Почему вы так считаете?

— Будь у меня такая большая яхта, сэр, уж я бы никогда не решился идти в тумане без радиолокатора. Его радар выключен

— Хочется думать, что ты ошибаешься, сынок, — произнёс капитан. — Сколько времени прошло с момента встречи с последним, чиф?

— Лет пять, — ответил старшина, — может быть, больше Мне казалось, что все это осталось в прошлом.

— Через час узнаем. — Уэгенер вглядывался в туман. Видимость не превышала двухсот ярдов. Затем он посмотрел на экран радиолокатора, покрытый нависающим кожухом. Яхта оставалась самой ближней целью. Он задумался на минуту, затем щёлкнул выключателем, переведя систему локации с активного сканирования на ожидание. Из разведывательных сведений было известно, что контрабандисты, пытающиеся провезти наркотики, часто имели в своём распоряжении аппаратуру, способную обнаружить действующий радиолокатор.

— Включим снова, когда подойдём мили на четыре.

— Слушаюсь, капитан, — кивнул молодой офицер. Уэгенер поудобнее устроился в своём кожаном кресле и вытащил из нагрудного кармана рубашки трубку. Он заметил, что курит все меньше, однако трубка была частью созданного им образа.

Через несколько минут вахта на мостике шла как обычно. В соответствии с традицией капитан поднялся на мостик, чтобы провести здесь пару часов утренней вахты вместе с самым молодым вахтенным офицером, однако О'Нил быстро овладел специальностью и не так уж нуждался в надзоре, особенно когда рядом находился Ореза. «Португалец» Ореза был сыном рыбака из Глостера, и его репутация мало чем уступала известности капитана. Он провёл три срока в академии береговой охраны и помог воспитать целое поколение офицеров, подобно тому как Уэгенер раньше обучал матросов.

Кроме того, Ореза был человеком, понимавшим толк в хорошем кофе, и всякий раз, поднимаясь на мостик, когда там находился Португалец, можно было рассчитывать на чашку кофе, приготовленную лично старшиной. И на этот раз кофе прибыл точно вовремя, причём в специальной кружке, которыми пользуются на судах береговой охраны. По форме кружка напоминала вазу: широкая у основания, покрытого резиновым составом, она сужалась кверху, чтобы предупредить расплескивание и не опрокидываться. Такие кружки были приспособлены для малых патрульных судов, но и на «Панаше» они пришлись ко двору, потому что фрегат нередко изрядно трепало штормами. На этот раз Уэгенер едва заметил принесённый кофе.

— Спасибо, чиф, — пробормотал он.

— Думаю, через час подойдём.

— Да, около этого, — согласился с ним капитан. — Объявим боевую тревогу в семь сорок. Кто сейчас в составе досмотровой группы?

— Мистер Уилкокс, а также Крамер, Эйбл, Доуд и Обрески.

— Обрески уже принимал участие?

— Он с фермы. Знает, как пользоваться оружием сэр. Райли сам проверил.

— Распорядись, чтобы Райли заменил Крамера.

— Считаете, могут быть неприятности, сэр?

— У меня предчувствие, что здесь что-то не так.

— Может быть, просто радио вышло из строя? Нам ничего подобного не попадалось вот уже... проклятье, не могу даже припомнить, когда такое было в последний раз. Но вы правы, сэр. Вызвать Райли?

Капитан кивнул. Ореза подошёл к телефону, и через пару минут на мостике появился Райли. Капитан посоветовался со старшинами на крыле мостика. Младший лейтенант О'Нил заметил по часам, что для этого потребовалась всего минута.

Молодому офицеру казалось странным, что капитан полагался на своих старшин и доверял им больше, чем офицерам, но у офицеров, выдвинувшихся из старшинского состава, были свои причуды.

«Панаш» пробивался через волны полным ходом. Предельная скорость фрегата равнялась двадцати трём узлам, и хотя он несколько раз развивал двадцать пять узлов, это происходило при облегчённом судне, с заново покрашенным дном и в штиль. Даже сейчас, когда система турбонаддува загоняла воздух в дизели, предельная скорость чуть превышала двадцать два узла. В результате судно резко сотрясалось от ударов волн в форштевень. Вахтенные, находившиеся на мостике, удерживали равновесие, широко расставив ноги, а О'Нил старался как можно больше ходить. Стекла мостика запотели, и молодой офицер включил дворники. Выйдя на крыло мостика, он уставился в гущу тумана, стараясь пронизать его взглядом. Ему не нравилось мчаться вперёд без включённого радиолокатора. О'Нил прислушался: доносился только приглушённый рёв собственных дизелей. Такое часто случается в тумане. Подобно мокрому одеялу, он лишает вас зрения и глушит звук. О'Нил постоял минуту, но услышал только шёпот корабельного корпуса, разрезающего воду. Прежде чем вернуться в рубку, он взглянул в сторону кормы. Белая окраска фрегата сливалась с туманом.

* * *

— Не слышно туманных сирен. Солнце пробивается, — сообщил он. Капитан кивнул.

— Туман рассеется меньше чем через час. День будет тёплым. Получен прогноз погоды?

— Вечером ожидается шторм, сэр. Примерно в полночь прошёл через Даллас. Причинил немалый урон. Пара торнадо смела стоянку трейлеров.

Уэгенер недоуменно покачал головой.

— У меня такое впечатление, что у трейлеров есть что-то привлекающее к себе торнадо... — Он встал и подошёл к радиолокатору. — Ты готов, чиф?

— Так точно, сэр.

Уэгенер переключил радар с режима ожидания на активный и склонился к верхней части резинового кожуха.

— Точно по твоим расчётам, чиф. Пеленг на цель один-шесть-ноль, расстояние шесть тысяч. Мистер О'Нил, измените курс вправо на один-восемь-пять. Ореза, дай мне время зайти слева позади него.

— Слушаюсь, капитан. Потребуется не больше минуты.

Уэгенер включил радиолокатор и выпрямился.

— Боевая тревога.

Как и предполагалось, команда разбежалась по своим постам, успев позавтракать. Разумеется, все уже знали о происходящем. В тумане скрывался, по-видимому, контрабандист, перевозящий груз наркотиков. Досмотровая группа собралась у надувного «Зодиака». Все были вооружены: у одного автоматическая винтовка М-16, у другого короткоствольное крупнокалиберное ружьё, у всех остальных пистолеты «Беретта» калибра 9 миллиметров. На баке у сорокамиллиметрового орудия выстроился расчёт. Это был изготовленный в Швеции «Бофорс», когда-то состоявший на вооружении эскадренного миноносца, он был по возрасту старше всех членов команды, кроме капитана. Сразу позади мостика матрос снял пластиковый чехол с пулемёта М-2 калибра 0,50 дюйма, который был лишь немного моложе.

— Считаю, сейчас надо повернуть налево, сэр, — произнёс старшина Ореза.

Капитан снова включил радиолокатор.

— Поворачиваем налево на курс ноль-семь-ноль. Расстояние до цели три-пять-ноль-ноль. Приближаться будем к левому борту.

Туман начал рассеиваться. Видимость уже достигла пятисот ярдов — чуть больше или чуть меньше, потому что туман на глазах расползался клочьями.

Старшина Ореза сосредоточил все внимание на экране радиолокатора, по мере того как мостик наполнялся матросами, прибывшими по сигналу боевой тревоги. На экране появилась новая цель милях в двадцати — по-видимому, танкер, направлявшийся в Галвестон. Его координаты тут же были нанесены на карту.

— Расстояние до нашего приятеля — две тысячи ярдов. Пеленг не меняется ноль-семь-ноль. Курс и скорость цели прежние.

— Очень хорошо. Увидим его минут через пять. — Уэгенер окинул взглядом рулевую рубку. Его офицеры стояли, приложив к глазам бинокли. Напрасная трата сил, но они ещё не знают этого. Капитан вышел на правое крыло мостика и посмотрел в сторону кормы на досмотровую группу. Лейтенант Уилкокс поднял вверх большой палец — все в порядке. Стоящий позади него боцман Райли кивнул, подтверждая мнение лейтенанта. Опытный старшина замер у лебёдки, готовясь к спуску «Зодиака». Спуск надувной шлюпки при таком волнении на море не представлял особого труда, но море всегда могло преподнести сюрприз.

Крупнокалиберный пулемёт был направлен дулом вверх в целях безопасности, и слева с него свисала коробка с лентами. С бака донёсся металлический щелчок — в сорокамиллиметровую пушку загнали первый снаряд.

Было время, когда мы подходили к борту судна, терпящего бедствие, чтобы оказать помощь. А теперь заряжаем автоматическую пушку, подумал Уэгенер.

Проклятые наркотики...

— Вижу цель, — донёсся возглас вперёдсмотрящего. Капитан поднял голову. В тумане трудно было рассмотреть белую яхту, но мгновение спустя он отчётливо увидел тупой транец кормы. Уэгенер поднёс к глазам бинокль и прочёл название «Основатель империи». Да, именно эту яхту он ждал увидеть. Флага на ней не было, хотя так случается, не было и людей, однако яхта продолжала идти вперёд, как и раньше. Именно поэтому Уэгенер принял решение сблизиться со стороны кормы. С того самого момента, как люди впервые вышли в море, ни один вперёдсмотрящий даже не подумал о том, чтобы оглянуться назад. Его ждёт большой сюрприз, подумал О'Нил, подходя к капитану. Закон моря.

На миг Уэгенер почувствовал раздражение и тут же взял себя в руки.

— Радиолокатор не вращается. Конечно, он мог выйти из строя.

— Вот фотография владельцев яхты, сэр.

Раньше капитан не видел её. Хозяину яхты было за сорок. По-видимому, он женился поздно, потому что, судя по информации, у него двое детей восьми и тринадцати лет, которые вместе с женой тоже находились на борту. Высокий мужчина, около метра девяноста ростом, лысый и слишком полный, он стоял на каком-то причале рядом с крупной меч-рыбой.

Должно быть, ему пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить её, подумал Уэгенер, разглядев солнечные ожоги вокруг глаз и на ногах ниже шорт... Капитан снова поднял бинокль.

— Подходите слишком близко, — заметил он. — Уклонитесь влево, мистер.

— Слушаюсь, сэр. — О'Нил вернулся в рулевую рубку.

Идиоты, подумал капитан, вы не можете не слышать нас. Ну ничего, сейчас вы убедитесь в этом. Он сунул голову в рубку.

— Разбудите-ка их!

На середине мачты фрегата была установлена сирена, подобная тем, что используются на машинах «скорой помощи» и полицейских автомобилях, только побольше и помощнее. Через мгновение раздался завывающий рёв, настолько громкий, что капитан сам едва не подпрыгнул. Это возымело желаемый эффект. Не успел Уэгенер досчитать до трех, как из рубки яхты высунулась чья-то голова.

Это не была голова владельца. И тут же яхта резко начала правый поворот.

— Ну и осел! — проворчал капитан. — Следуйте за ними! — скомандовал он.

Фрегат тоже повернул направо. Яхта чуть присела на корму, когда увеличилась подаваемая на винт мощность, однако у «Родса» не было никаких шансов уйти от «Панаша». Ещё через две минуты фрегат поравнялся с яхтой, все ещё продолжавшей поворачивать вправо. «Панаш» был слишком близко, чтобы рискнуть выстрелом из «Бофорса». Уэгенер приказал пулемётчику дать очередь перед форштевнем «Основателя империи».

Короткая очередь — пять патронов — прогремела из крупнокалиберного пулемёта. Даже если на яхте не увидели всплесков от пуль у самого носа, грохот выстрелов нельзя было не услышать. Уэгенер вошёл в рубку и взял микрофон громкоговорителя.

— Служба береговой охраны Соединённых Штатов. Приказываю немедленно остановиться и приготовиться к приёму досмотровой группы!

Почти физически ощущалась нерешительность, царящая на яхте. Она повернула налево, но в течение одной-двух минут не сбавляла хода. Затем на корме появился мужчина и поднял флаг Панамы. Сейчас по радио сообщат, что мы не имеем права досматривать яхту, с усмешкой подумал Уэгенер. Но капитан тут же решил, что у него нет времени на развлечения.

— «Основатель империи», с вами говорит фрегат береговой охраны Соединённых Штатов. Мы высаживаем досмотровую группу на борт вашей яхты. Немедленно остановиться, немедленно!

И яхта тут же выключила двигатель. Корма поднялась, как только винт перестал вращаться. Фрегату пришлось дать полный назад, чтобы не промчаться мимо «Родса». Уэгенер вышел на крыло мостика и махнул досмотровой группе. Когда они заметили своего капитана, он сделал движение, словно передёргивал затвор автоматического пистолета. Это означало, что им следует быть настороже. Райли похлопал ладонью по кобуре пистолета, давая знать капитану, что они тоже не дураки. «Зодиак» коснулся поверхности моря. Уэгенер приказал через громкоговоритель, чтобы команда яхты вышла на открытое место. На палубе появились двое. И опять ни один не походил на владельца яхты. Ствол крупнокалиберного пулемёта на борту фрегата был направлен прямо на них, несмотря на качку. Это был самый опасный момент. Капитан «Панаша» мог гарантировать безопасность своих людей, приближающихся к яхте, лишь одним-единственным способом — первым дать команду открыть огонь, но именно на это он не имел права. До сих пор береговая охрана не потеряла при досмотре ни одного человека, однако это всего лишь вопрос времени, и ожидание трагического момента только увеличивало напряжение.

Пока «Зодиак» плыл к яхте, Уэгенер не сводил бинокля с двух мужчин на палубе. Лейтенант, стоящий рядом с пулемётчиком, тоже следил за ними. Вроде у них нет оружия, но пистолет можно легко спрятать под рубашкой, выпущенной поверх брюк. Разумеется, это безумие — сопротивляться в подобных условиях, однако капитан знал, что мир полон безумцев, — он провёл тридцать лет, спасая их. Теперь ему приходится арестовывать таких безумцев, потому что их безумие стало более зловещим, чем обычная глупость.

О'Нил снова подошёл и встал рядом со своим капитаном. «Панаш» замер на месте, его машины вращались на холостых оборотах, и поскольку теперь волны накатывались с борта, фрегат раскачивался медленнее, но более размашисто.

Уэгенер опять взглянул на пулемёт. Матрос направил ствол в правильную сторону, но большие пальцы его рук были отведены от гашетки — точно, как это предписывалось наставлением. Капитан слышал, как пять патронных гильз катались по палубе. На мгновение он нахмурился. Эти гильзы представляли угрозу безопасности. Надо сделать так, чтобы стреляные гильзы падали в какой-нибудь мешок, иначе этот юнец у пулемёта случайно наступит на одну из них, поскользнётся и нажмёт на гашетку...

Уэгенер повернулся в сторону яхты. «Зодиак» стоял у кормы. Отлично. Группа высаживается на борт яхты. Капитан увидел, что лейтенант Уилкокс первым поднялся на палубу, затем остановился, ожидая остальных. Когда последний из группы досмотра покинул шлюпку, рулевой тут же оттолкнул её от борта, затем быстро пробрался на нос, прикрывая движение группы. Уилкокс прошёл вперёд по левому борту, Обрески защищал его сзади, подняв ради пущей безопасности дуло ружья вверх. Райли со своим напарником спустился вниз. Лейтенант подошёл к двум мужчинам меньше чем через минуту. Было странно видеть, как он разговаривает с Ними, не слыша ни единого слова...

Кто-то сказал что-то. Уилкокс быстро повернул голову в одну сторону, затем в другую. Обрески сделал шаг вправо и опустил ружьё. Члены экипажа яхты легли на палубу и исчезли из поля зрения.

— Похоже, лейтенант принял решение об их аресте, сэр, — заметил О'Нил.

Уэгенер вошёл внутрь рубки.

— Радио!

Матрос бросил капитану карманную рацию. Уэгенер прислушался к разговору, но не сделал вызова. Что бы ни обнаружили его люди, ему не хотелось отвлекать их от главного. Обрески остался рядом с лежащими на палубе, а Уилкокс спустился внутрь яхты. Райли точно обнаружил что-то серьёзное. Ружьё в руках матроса было направлено на лежащих, и напряжение в его руках передавалось на фрегат через разделяющее два судна водное пространство. Капитан взглянул на пулемётчика, ствол был все ещё направлен на яхту.

— Отбой боевой готовности на пулемёте!

— Слушаюсь! — тотчас отозвался матрос, опустил руки, и ствол поднялся к небу. На лице стоящего рядом офицера отразилось смущение. Ему преподали ещё один урок. Через час-другой капитан скажет ему несколько слов. С пулемётом лейтенант совершил ошибку.

Прошло несколько мгновений, и Уилкокс появился на палубе, за ним вышел Райли. Боцман передал офицеру две пары наручников, и тот наклонился к лежащим на палубе, защёлкивая их. Значит, на борту оказались всего двое. Райли опустил пистолет в кобуру, и Обрески снова поднял вверх дуло ружья. Уэгенеру показалось, что матрос поставил ружьё на предохранитель.

Действительно, этот парень с фермы разбирается в оружии, научился, наверно, стрелять Так же, как в прошлом его шкипер. Но почему он вообще снимал ружьё с предохранителя?.. И тут же, как только Уэгенер задал себе этот вопрос, затрещал динамик рации.

— Капитан, говорит Уилкокс. — Лейтенант выпрямился, держа у рта микрофон.

Оба офицера смотрели друг на друга, разделённые сотней ярдов водного пространства.

— Да, слушаю.

— Здесь... здесь произошло что-то ужасное, сэр, все залито кровью. Один из них мыл палубу в кают-компании, но здесь все походит на бойню.

— Их всего двое?

— Так точно, сэр. На борту только два человека. Мы надели на них наручники.

— Проверьте ещё раз, — приказал Уэгенер. Уилкокс словно читал мысли капитана: он остался с арестованными и предоставил боцману Райли заняться обыском. Три минуты спустя боцман появился на палубе, качая головой. Уэгенер заметил в бинокль, что его лицо стало пепельным. Что заставило Боба Райли так побледнеть?

— Их действительно всего двое. Никаких документов. Мне кажется, нам не следует производить тщательный обыск...

— Вы правы, лейтенант. Я пришлю ещё одного матроса и оставлю с вами Обрески. Вы сможете отвести яхту в порт?

— Конечно, капитан. Здесь достаточно топлива.

— Сегодня вечером будет штормить, — предостерёг Уэгенер.

— Я проверил прогноз погоды этим утром. Всё будет в порядке, сэр.

— О'кей. Тогда я сообщу о случившемся на берег и займусь подготовкой. Не теряйте бдительности.

— Обязательно, сэр. Капитан, было бы неплохо прислать сюда телевизионную камеру и запечатлеть на видеоплёнку все, что мы видели. Это подкрепит надёжность сделанных нами фотографий.

— Через несколько минут телекамера будет у вас.

* * *

Базе береговой охраны потребовалось полчаса, чтобы убедить ФБР и Управление по борьбе с наркотиками прийти к общему согласию. Пока на фрегате ожидали команды с берега, «Зодиак» доставил на яхту ещё одного матроса с портативной телекамерой и видеомагнитофоном. Один из членов досмотровой группы сделал шестьдесят снимков «Полароидом», и все на яхте было запечатлено на полудюймовую видеоплёнку. Служащие береговой охраны включили двигатели «Основателя империи» и направились на северо-запад к Мобилю, а фрегат сопровождал яхту, следуя по левому борту. Наконец поступило указание — Уилкокс и Обрески поведут яхту в Мобил, а вертолёт с берега снимет с фрегата обоих «яхтсменов» — если не изменится погода. До базы вертолётов было далеко.

Вообще-то, на борту «Панаша» должен быть свой вертолёт, но береговой охране сократили финансирование, и денег не хватало. На яхту высадился третий матрос, и наступило время перевести задержанных на фрегат.

Боцман отвёл их на корму. Уэгенер отчётливо видел, что Райли чуть ли не швырнул их в «Зодиак». Через пять минут шлюпку подняли на борт фрегата. Яхта взяла курс на северо-запад, а «Панаш» продолжил патрулирование. Первый матрос, поднявшийся на борт фрегата, оказался тем, кто работал с «Полароидом». Он передал капитану полдюжины цветных снимков.

— Чиф собрал на борту яхты вещественные доказательства и хочет, чтобы вы посмотрели на них. На самом деле все гораздо хуже, чем кажется по этим снимкам. Подождите, пока увидите видеозапись. Её уже поставили на видеомагнитофон, чтобы сделать копию.

Уэгенер возвратил снимки матросу.

— Хорошо, все это поместите в ящик для вещественных доказательств. Вы сами не отходите от остальных членов досмотровой группы. Пусть Майерс поставит новую кассету на видеомагнитофон, и вы расскажете перед камерой, что видели на яхте. Знаете, как это делается? Примите меры, чтобы все соответствовало правилам.

— Слушаюсь, сэр!

Ещё через минуту перед капитаном появился Райли. Роберт Тимоти Райли выглядел как самый типичный боцман на военном корабле. Ростом почти метр девяносто и весом за сто килограммов; у него были волосатые лапы гориллы, брюхо человека, неравнодушного к кружке пива, и грохочущий голос моряка, способного перекричать рёв зимнего шторма. Его огромная правая рука держала два пластиковых мешка, а на лице отражался гнев, пришедший на смену шоку.

— Там настоящая бойня, сэр, словно кто-то разлил пару банок коричневой краски — только это не краска. Боже мой! — Он поднял один из мешков. — Тот, что поменьше ростом, мыл палубу, когда мы подошли к борту. В кают-компании стояла корзина для мусора, а в ней полдюжины стреляных гильз. Ещё две я поднял с ковра — как нас учили, капитан. Сунул внутрь каждой шариковую ручку и положил их в мешок. Два пистолета я оставил на яхте. Но это не самое худшее.

В пластиковом пакете лежала небольшая фотография в рамке — владелец яхты со своей семьёй. А в следующем пакете...

— Нашёл вот это под столом. Изнасилование. У неё были, по-видимому, месячные, однако это их не остановило. Возможно, изнасиловали только жену, а может быть, и девочку. В камбузе лежат окровавленные ножи. Думаю, что они изрезали трупы и выбросили за борт. Теперь эти четверо в брюхе у акул.

— А наркотики?

— В кубрике экипажа нашли килограмм двадцать белого порошка. Есть и марихуана, но её запас, наверно, только для личного употребления. — Райли пожал плечами. — Я даже не стал брать пробу порошка, сэр. Это не имеет значения. Перед нами акт откровенного пиратства и убийство четырех человек. В палубе я видел пулевую пробоину — сквозную. Понимаешь, Рэд, я не встречал ничего подобного за всю жизнь. Это как фильм ужасов, только ещё хуже.

— Что нам известно про арестованных?

— Ничего. Они не произнесли ни единого слова, только бормотали что-то себе под нос — по крайней мере, в моём присутствии. У них нет никаких документов, и я решил не копаться в вещах, разыскивая паспорта и тому подобное. Пусть этим занимаются настоящие полицейские. В рулевой рубке все чисто, как и в одном из туалетов. Мистер Уилкокс без особого труда приведёт яхту в порт, и я слышал, как он предупредил Обрески и Брауна, чтобы они ни к чему не прикасались. Топливные баки почти полны, так что лейтенант сможет идти полным ходом. Если сохранится хорошая погода, он войдёт в Мобил ещё до полуночи. Хорошая яхта.

Райли снова пожал плечами.

— Приведи их сюда, — распорядился Уэгенер после недолгого раздумья.

— Слушаюсь. — Райли спустился на корму.

Капитан набил трубку и попытался вспомнить, где оставил спички. Пока он занимался другими проблемами, мир переменился, и Уэгенеру это не нравилось. В море и без того было достаточно опасно. Ветер и волны являлись смертельным врагом человека. Море всегда ждало удобного момента. Не имело никакого значения, каким опытным моряком вы себя считали, — стоило допустить одну, всего одну ошибку, и всё кончено. Уэгенер был человеком, который помнил о предательском море, знал, что ему нельзя доверять, и потому не допускал ошибок. Он посвятил жизнь спасению тех, кто допускал их, и это сделало его жизнь богатой и увлекательной. Уэгенеру нравилось быть ангелом-спасителем на белоснежном судне. Когда Рэд Уэгенер поблизости, вы не погибнете. У вас всегда оставалась надежда, что он появится рядом, опустит голые руки в мокрую бушующую могилу и вытащит вас... но сейчас акулы пировали телами четверых людей. Уэгенер любил море, несмотря на всю его переменчивость, но ненавидел акул, и при одной мысли, что сейчас акулы пожирают людей, которых он мог спасти... четырех человек, забывших о том, что не все акулы плавают в море, напомнил себе капитан. Вот что изменилось. Пиратство. Он покачал головой.

Именно так называют подобное в море. Пиратство. В юности Уэгенер смотрел кинофильмы о пиратах с участием Эррола Флинна. Но пираты исчезли два века назад. Пиратство и убийство — то, о чём старались не говорить в фильмах.

Пиратство, убийство и насилие, причём каждое из этих преступлений в прежние дни влекло за собой смертную казнь...

— Стоять прямо! — рявкнул Райли. Боцман держал обоих за руки. Арестованные были в наручниках, и Райли помогал им сохранять равновесие. Поблизости находился старшина Ореза, готовый действовать в случае необходимости.

Обоим было лет по двадцать пять, оба худые. Один из них был высокий, футов шести ростом, с высокомерной гримасой на лице — это показалось капитану странным. Неужели он не понимает, в каком положении находится? Его горящие глаза смотрели на капитана, который ответил ему бесстрастным взглядом из-за своей незажженной трубки. В этих глазах было что-то странное, но Уэгенер не понимал, что именно.

— Как вас зовут? — спросил капитан. Ответа не последовало. — Вы должны назвать своё имя, — спокойно объяснил Уэгенер. И тут произошло нечто невероятное. Высокий парень плюнул на рубашку капитана. Прошла необычайно долгая минута, в течение которой Уэгенер отказывался поверить в случившееся, на его лице даже не отразилось изумление. Райли оказался первым, отреагировавшим на это богохульство.

— Ах ты сукин сын! — Боцман поднял арестованного, взмахнул им, как тряпичной куклой, и грохнул его о бортовой леер. Арестованный ударился о леер пряжкой пояса, и на мгновение показалось, что он переломится пополам. Воздух с хрипением вырвался из его рта, ноги взметнулись, пытаясь опереться о палубу, прежде чем он упадёт за борт.

— Господи, Боб. — едва вымолвил Уэгенер, когда Райли снова поднял мужчину.

Боцман повернул его, схватил левой рукой за горло, а правой сумел оторвать от палубы. — Сейчас же опусти его, Райли!

По крайней мере, Райли удалось нарушить высокомерие парня. На мгновение в его глазах отразился подлинный страх — арестованный хватал ртом воздух. Ореза уже уложил на палубу второго. Райли швырнул своего парня рядом с ним. Пират — Уэгенер уже называл его про себя именно так — упал вперёд, пока его лоб не коснулся палубы. Он хрипел, безуспешно стараясь вдохнуть воздух; боцман Райли, все такой же бледный, с трудом восстановил самообладание.

— Извините, капитан. Боюсь, что он на мгновение вывел меня из себя.

Боцман ясно дал понять, что извиняется только за то, что поставил своего командира в неловкое положение.

— В камеру обоих, — приказал Уэгенер. Райли увёл арестованных в сторону кормы.

— Черт побери, — тихо пробормотал Ореза. Он вытащил носовой платок и вытер рубашку капитана. — Боже мой, Рэд, что происходит в этом мире?

— Не знаю, Португалец. Боюсь, мы оба слишком стары, чтобы ответить на этот вопрос. — Уэгенеру удалось найти спички, и он закурил трубку. В течение нескольких секунд он смотрел в море, прежде чем нашёл нужные слова. — Когда я поступил на службу, меня обучал старый мичман, любивший рассказывать про годы сухого закона. Послушать его — не было в то время ничего особенно страшного, что-то вроде большой увлекательной игры.

— Может быть, тогда люди были цивилизованными, — заметил Ореза.

— Скорее, дело заключалось в том, что на катере нельзя было перевезти спиртного на миллион долларов. Ты что, не смотрел «Неприкасаемых» по телевидению? Войны между бандами были в то время не менее кровопролитными, чем те, о которых мы читаем сейчас. Может быть, даже хуже. Но я поступал в береговую охрану не для того, чтобы стать полицейским, чиф.

— Я тоже, — проворчал Ореза. — Просто мы постарели, а мир взял и переменился. Лишь об одной перемене я жалею, правда.

— Какой именно, Португалец?

Главный старшина повернулся к своему капитану.

— Несколько лет назад в Нью-Лондоне я узнал одну вещь Тогда мне было нечего делать, и я решил ходить на курсы. Там говорили, что в старое время, когда захватывали пиратов, то имели право осуществить суд трибунала прямо на месте захвата и привести приговор в исполнение немедленно. И ты знаешь результаты сразу сказались. — Ореза покачал головой. — Думаю, по этой причине все и кончилось.

— Значит, подвергнуть их справедливому и беспристрастному суду — и повесить?

— А почему нет, сэр?

— Так мы больше не поступаем. Теперь мы стали цивилизованными.

— Да, цивилизованными. — Ореза открыл дверь в рубку. — Знаю, что это такое. Видел фотографии.

Уэгенер улыбнулся, потом подумал — а почему? Трубка потухла. Он не мог понять, в чём причина, что он не бросает курить совсем, пытаясь разыскать спички в карманах, но трубка стала частью его образа. Старый моряк, действительно, подумал Уэгенер, он постарел. Порыв ветра подхватил спичку, когда капитан хотел выбросить её за борт, и та упала на палубу. Неужели он уже начинает забывать про направление ветра, спросил себя Уэгенер, наклоняясь за спичкой.

В шпигате, наполовину высовываясь из него, лежала пачка сигарет. Капитан фанатично следил за чистотой на палубе и уже приготовился было рассердиться на того, кто выбросил здесь пустую пачку, как вдруг заметил, что такой сорт сигарет не курят на его фрегате. Название на пачке было «Калверт», этот сорт, припомнил он, производится американской фирмой для Латинской Америки. Картонная коробка с откидывающейся крышкой, и Уэгенер поднял её из простого любопытства.

Внутри были не сигареты. По крайней мере, не сигареты с табаком. Капитан достал одну из них. Сигарета не ручного изготовления, это точно, но, с другой стороны, она не походила на аккуратную продукцию американской раковой индустрии. Он даже улыбнулся — против воли. Какой-то хитроумный предприниматель придумал ловкий способ маскировать эти — как их... самокрутки с марихуаной? под настоящие сигареты. А может быть, так их более удобно носить. Должно быть, эта пачка вывалилась из кармана рубашки высокого парня, когда Райли встряхнул его, с опозданием подумал Уэгенер. Он закрыл пачку и положил в карман. Как только представится возможность, нужно опустить её в ящик, где хранятся остальные вещественные доказательства.

Ореза вернулся из рубки.

— Новая сводка погоды. Граница надвигающегося шторма приблизится к нам не позднее двадцати одного часа. Он будет более жестоким, чем ожидали. Порывы могут достигать сорока узлов. Дунет не на шутку, сэр.

— С Уилкоксом и яхтой ничего не случится? — спросил Уэгенер. У него ещё оставалось время отозвать их.

— Вряд ли, сэр. Шторм движется на юг. Область высокого давления идёт к нам из Теннесси. У мистера Уилкокса всё пройдёт гладко, шторм минует его, а вот с вертолётом дело сложнее. Они собирались послать его к нам лишь после восемнадцати часов — это слишком рискованно. На обратном пути он может натолкнуться на передний фронт шторма.

— А что предсказывают на завтра?

— Надеются, что ещё до рассвета облака рассеются и затем придёт область высокого давления. Сегодня вечером нас покачает, зато дальше наступят четыре дня хорошей погоды. — Ореза не высказал вслух своего совета, да это и не требовалось. Два старых моряка понимали друг друга без слов.

Уэгенер кивнул, соглашаясь.

— Передай в Мобил, чтобы отложили прибытие вертолёта до завтрашнего полудня.

— Слушаюсь, капитан. Незачем рисковать вертолётом для перевозки дерьма.

— Ты прав, Португалец. И позаботься об Уилкоксе. Нужно сообщить ему о погоде — вдруг шторм изменит направление. — Уэгенер взглянул на часы. — Пора садиться за бумаги.

— Завтра предстоит нелёгкий день, Рэд.

— Это верно.

Каюта Уэгенера была, разумеется, самой большой на фрегате и единственной, рассчитанной на одного человека, потому что уединённость и одиночество являлись роскошью, по традиции принадлежащей шкиперу. Но «Панаш» не был крейсером, и потому каюта Уэгенера чуть превышала площадью десять квадратных метров, правда, с отдельным гальюном — удобство, за которое на корабле стоило бороться. На протяжении всей своей карьеры в береговой охране Уэгенер всячески избегал канцелярской работы. У него был помощник, способный молодой лейтенант, и на него капитан взваливал столько канцелярской работы, сколько позволяла его совесть. Таким образом, на долю Уэгенера выпадало два или три часа в день, во время которых он корпел над бумагами. Капитан набросился на документы с энтузиазмом приговорённого, идущего к виселице. Полчаса спустя он понял, что сегодня эта работа давалась ему труднее обычного. Уэгенер никак не мог сосредоточиться — убийство на борту яхты постоянно вторгалось в его сознание.

Убийство в море, подумал он, глядя на иллюминатор в правой переборке. Конечно, нельзя считать это таким уж необычным. Ему приходилось слышать о нескольких случаях, хотя непосредственно капитан не имел к ним отношения. Однажды на корабле у побережья Орегона обезумевший матрос едва не убил своего товарища.

Впоследствии оказалось, что у бедняги опухоль головного мозга, от которой он и умер позднее, вспомнил Рэд. «Пойнт Габриэль» вышел в море и забрал безумца, уже связанного по рукам и ногам и усыплённого большой дозой транквилизатора. Этим и ограничивалось непосредственное знакомство Уэгенера с насилием в море. По крайней мере с тем насилием, источником которого является человек. Море само по себе достаточно опасно и без человеческой помощи. Подобная мысль всё время возвращалась к нему, как надоевший припев песни. Он попытался вернуться к работе, но безуспешно.

Уэгенер нахмурился, недовольный собственной нерешительностью. Нравится ему канцелярская работа или нет, она составляет часть его обязанностей. Капитан раскурил трубку, надеясь, что это поможет сосредоточиться. Но и это не помогло.

Уэгенер выругался про себя, отчасти изумлённо, отчасти с раздражением, и вошёл в гальюн, чтобы напиться. Разложенные на столе бумаги тянули к себе. Он взглянул в зеркало и понял, что нужно побриться. В то же самое время бумаги сиротливо лежали на столе, и канцелярская работа не продвигалась.

— Ты стареешь, Рэд, — сообщил он лицу в зеркале. — Становишься старым маразматиком.

Уэгенер решил, что сначала побреется. Он совершал эту процедуру старомодным способом, с помощью мыльной пены и кисточки, и его единственной уступкой современности была безопасная бритва. Уэгенер намылил лицо и наполовину побрился, когда раздался стук в дверь.

— Заходите!

В дверях стоял боцман Райли.

— Извините, капитан, я не знал, что вы...

— Ничего страшного, Боб, в чём дело?

— Я подготовил первый черновик отчёта о досмотре яхты, сэр. Решил, что вам захочется его прочитать. Мы записали свидетельства всех на аудио-и видеоплёнку. Майерс снял копию видеокассеты происшедшего на яхте. Оригинал находится в ящике с остальными вещественными доказательствами, а сам ящик заперт в сейфе с секретными документами, как и полагается по инструкции. Если хотите, у меня с собой копия черновика.

— О'кей, положи на стол. Что-нибудь новое от наших гостей?

— Нет, сэр. А день сегодня просто великолепный.

— День-то великолепный, а вот я занимаюсь проклятыми бумагами.

— Боцман трудится с утра до ночи, а шкипер и ночью спать не хочет, — продекламировал Райли.

— Не следует издеваться над своим капитаном, боцман. — Уэгенер подавил смех, лишь когда вспомнил, что держит бритву у своего горла.

— Покорно прошу извинения у капитана. Между прочим, сэр, мне тоже есть чем заняться.

— Юноша, который стоял у пулемёта сегодня утром, нуждается в лекции о безопасности. Он не отвёл вовремя пулемёт от яхты. Только не надо слишком уж его ругать, — заметил Уэгенер, закончив бриться. — А я поговорю с мистером Петерсоном.

— Вы правы, сэр, с этими вещами нужно обращаться осторожно. Поговорю с парнем сразу после очередного обхода.

— Я тоже хочу осмотреть судно — вечером ожидается шторм.

— Португалец уже сказал мне. Мы все принайтовим.

— Хорошо, Боб, скоро увидимся.

— Есть, сэр. — Райли вышел из каюты.

Уэгенер убрал свои бритвенные принадлежности и снова сел за стол. Черновик доклада о высадке на яхту и аресте подозреваемых лежал сверху. Сейчас печатается окончательный, полный вариант того же, но капитан предпочитал ознакомиться с черновиком. Он, как правило, был более точен. Уэгенер просмотрел его, отхлёбывая из чашки холодный кофе. Цветные фотографии, сделанные «Полароидом», лежали в кармане пластиковой обложки. Они не улучшили его настроение, и так плохое из-за навалившейся канцелярской работы. Капитан решил вложить видеокассету в свой плеер и просмотреть запись перед обедом.

Качество съёмки было намного хуже того, что можно назвать профессиональной работой. Вести съёмку портативной телекамерой на раскачивающейся яхте оказалось почти невозможно, да и не хватало света для получения достаточно высокого качества кадров. И несмотря на всё это, то, что увидел капитан, встревожило его. Микрофон схватывал отрывки разговора, и время от времени экран ярко освещался, когда срабатывала фотовспышка «Полароида».

Было совершенно очевидно, что на борту «Основателя империи» погибли четыре человека, и все они оставили после себя кровавые следы. Пятна крови не были слишком уж выразительными, однако воображение заполняло пробелы. Койка в каюте, судя по всему принадлежавшая сыну, была обильно залита кровью в районе подушки.

Выстрел в голову. Ещё три комплекта кровавых пятен украшали кают-компанию. В этом помещении на борту яхты было наиболее просторно, и именно здесь пираты развлекались. Развлекались, подумал Уэгенер. Три комплекта кровавых пятен. Два рядом, один в стороне. У владельца яхты были привлекательная жена и дочь тринадцати лет... Не иначе пираты заставили его наблюдать за представлением, верно?

— Боже мой, — выдохнул Уэгенер. Именно так все и произошло. Они заставили его наблюдать и затем убили всех... изрезали тела и бросили их за борт. Мерзавцы.

Глава 2Ночные хищники

В этом паспорте было вписано имя Дж. Т. Уилльямса, однако у него было много паспортов. Сейчас его прикрытием была должность представителя американской фармацевтической фирмы, и он мог пространно рассуждать о различных синтетических антибиотиках. С не меньшим знанием дела он был в состоянии говорить о достоинствах и недостатках тяжёлых землеройных машин как специальный представитель компании «Катерпиллар трактор», а также имел ещё две легенды и был способен переключаться на них с такой же лёгкостью, как менял одежду, Уилльямс — его ненастоящая фамилия. Он был известен в оперативном управлении ЦРУ как Кларк, но и это не являлось его фамилией, хотя именно как Кларк он жил и растил семью. Вообще-то, он был инструктором в школе оперативников ЦРУ, известной как «Ферма», однако инструктором он был потому, что прекрасно владел своей профессией, и по той же самой причине часто выполнял оперативные задания.

Кларк был высоким, крепким мужчиной шести футов роста, с пышными тёмными волосами и квадратной челюстью, позволяющей догадываться о его происхождении, с голубыми глазами, которые весело улыбались, когда он хотел этого, и горели яростным пламенем, если ему не хотелось улыбаться. Несмотря на то, что возраст Кларка давно перешагнул за сорок, у него не было брюшка, обычно появляющегося у тех, кто проводит время за письменным столом, а широкие мощные плечи красноречиво свидетельствовали о количестве часов, проведённых в тренировочном зале. Несмотря на всё это, сейчас, в век всеобщего внимания к физическому состоянию, он ничем не выделялся — за исключением одной заметной детали. На кисти руки у него был вытатуирован улыбающийся красный тюлень. Вообще-то, татуировку следовало бы удалить, но Кларк не делал этого по сентиментальным причинам. Тюлень был частью прошлого, которое он когда-то выбрал для себя. Если ему задавали вопрос во время полёта в авиалайнере, он отвечал совершенно честно, что когда-то служил на флоте, и затем принимался лгать о том, как военно-морской флот заплатил за его обучение в колледже, где он стал фармацевтом, механиком или специалистом в другой области, соответствующей его легенде. Если говорить честно, Кларк не заканчивал колледж и не имел никакой учёной степени, хотя за много лет накопил столько специального опыта, что мог бы получить полдюжины таких степеней. Отсутствие высшего образования могло бы должно было бы — воспрепятствовать его службе на должности, которую он занимал в ЦРУ, но у Кларка был талант, чрезвычайно редкий для большинства западных разведывательных служб. Впрочем, и потребность в этом таланте тоже возникала не часто, однако эта потребность временами бывала критически важной, и один из высших руководителей ЦРУ однажды понял, что такой человек будет полезным, и зачислил его в штат. То, что он превратился в исключительно способного офицера-оперативника, — особенно когда требовалось выполнять специальные, непродолжительные и опасные поручения, — принесло только пользу управлению.

Кларк стал человеком-легендой, хотя причину этого знала в Лэнгли только горстка людей. В конце концов, существовал всего один мистер Кларк.

— Какова причина вашего приезда в нашу страну, сеньор Уилльямс? — спросил сотрудник иммиграционной службы.

— Бизнес. Кроме того, перед возвращением домой я надеюсь посвятить некоторое время рыбной ловле, — ответил Кларк по-испански. Он свободно владел шестью языками, причём тремя из них так, что мог бы сойти за жителя этих стран.

— Вы превосходно говорите по-испански.

— Спасибо. Я вырос в Коста-Рике, — солгал Кларк. В этом искусстве он тоже преуспел. — Мой отец работал там много лет.

— Да, это сразу заметно. Добро пожаловать в Колумбию.

Кларк отправился за своим багажом. Здесь разреженный воздух, заметил он.

Ежедневные пробежки помогли ему справиться с недостатком кислорода, но он напомнил себе, что придётся подождать несколько дней, прежде чем ему удастся заняться чем-то действительно изнурительным. Сюда он приехал впервые, но интуиция говорила ему, что этот визит будет не последним. Все крупные операции начинались с разведки. Это и было его теперешним заданием. Когда его инструктировали относительно предмета разведки, Кларк понял, в чём будет заключаться сама операция. Ему приходилось заниматься подобным и прежде, напомнил себе Кларк. Более того, именно то, что он осуществил раньше подобную операцию, и заставило ЦРУ взять его к себе, изменить ему имя, биографию и дать жизнь, которую он вёл почти двадцать лет.

Одной из необычных черт Колумбии было то, что здесь разрешалось ввозить оружие почти без всяких формальностей. На этот раз Кларк не воспользовался этим. Интересно, подумал он, может быть, в следующий приезд ему придётся поступить по-другому. Кларк знал, что не сможет обратиться за помощью в этом к местному резиденту ЦРУ. В конце концов, резидент даже не знал, что он прибыл в Колумбию. Кларк так и не понял почему. Это обстоятельство не должно интересовать его. Целью приезда была операция.

* * *

Всего несколько лет назад армия Соединённых Штатов вернулась к мысли о восстановлении дивизии лёгкой пехоты. Сформировать такие дивизии оказалось совсем несложно. Следовало всего лишь взять механизированную пехотную дивизию и убрать из неё все механизированное снаряжение. После этого осталась дивизия примерно из 10 тысяч 500 человек, чьи организация и вооружение были даже легче, чем у воздушно-десантной дивизии, которая традиционно считалась самой лёгкой из всех войск и потому способной к переброске по воздуху «всего» пятью сотнями рейсов самолётов транспортной авиации ВВС. Но дивизии лёгкой пехоты, или ДЛП, как их стали называть, были совсем не такими бесполезными, как это могло показаться стороннему наблюдателю. Скорее наоборот.

Воссоздавая «лёгких бойцов», армия решила вернуться к основам истории, освящённым веками. Любой думающий воин засвидетельствует, что существуют два типа бойцов: пехота и те, кто тем или иным способом обеспечивают её поддержку.

Дивизии лёгкой пехоты в большей степени, чем что-нибудь ещё, представляли собой курсы совершенствования для опытных пехотинцев — завершалось формирование настоящих бойцов, доводились до блеска навыки боевой подготовки. Именно то этих дивизий армия получала сержантов, воспитанных древним способом. Признавая это, армия тщательно отбирала своих самых опытных офицеров, чтобы командовать ими.

Полковники, командующие бригадами, и генералы, стоящие во главе дивизий, были ветеранами, прошедшими Вьетнам, чья память о том страшном времени смешивалась с восхищением по адресу их врагов и особенно по поводу того, как Вьетконг и армия Северного Вьетнама превратили свой недостаток снаряжения и огневой мощи в самое ценное качество. Руководители армии пришли к выводу, что американские пехотинцы вполне могут достичь того же уровня искусства боя, что и солдаты Во Нгуен Гиапа. И тогда боевая подготовка американских пехотинцев поднимется на новый, более высокий уровень, потому что они совместят восточную хитрость с традиционным преклонением Америки перед новейшим снаряжением и огневой мощью. В результате были созданы четыре отборные дивизии: 17-я в зелёных холмах Форт-Орда, штат Калифорния, 10-я горная в Форт-Драме, штат Нью-Йорк, 25-я в казармах Шофилд-Бэрракс на Гавайях и 6-я, разместившаяся в Уэйнрайте, штат Аляска У каждой из этих дивизий возникли трудности — командиры безуспешно старались удержать у себя сержантов и молодых офицеров, командиров взводов и рот, однако это было частью общего, более широкого плана. Лёгкие пехотинцы ведут трудную жизнь, и по достижении тридцати лет даже лучшие из них начинают мечтать о том, чтобы мчаться в бой на вертолёте или бронетранспортёре, или же о том, чтобы провести некоторое время со своими молодыми жёнами и детьми вместо беспрестанного лазанья по горам. Таким образом, лучшие из солдат, те, что остались в армии, сумели закончить весьма непростые сержантские школы, существующие в каждой дивизии. Только те, кто понял, что и сержанты могут иногда действовать без указаний своих лейтенантов, переводились в тяжёлые формирования, составляющие остальную армию, забирая с собой приобретённый ими опыт и навыки, которые они уже никогда не забудут. ДЛП представляли собой, короче говоря, что-то вроде фабрик, где армия производила сержантов, обладающих исключительными способностями вести за собой, и навыками полевого боя вечными, никогда не меняющимися истинами вооружённой борьбы. В конце концов, судьба сражений решалась солдатами в грязных сапогах и пропахших потом мундирах, способными использовать условия местности и ночь как своих союзников, чтобы обрушить огонь и смерть на врагов.

Старший сержант Доминго Чавез был одним из них. Ему было двадцать шесть лет, и его знали под кличкой Динг. Сейчас за его плечами было уже девять лет армейской службы; он начал свою карьеру как участник одной из многочисленных юношеских банд в Лос-Анджелесе, и его природный здравый смысл сумел преодолеть отсутствие образования — он понял, после того как его лучший друг был убит выстрелом из проезжающей машины и он так и не узнал причины убийства, что ничего хорошего от пребывания в bandidos ожидать не приходится. Утром следующего понедельника Чавез сел в автобус и приехал в ближайший вербовочный пункт, где шёл набор в армию, поскольку в корпус морской пехоты его не приняли.

Несмотря на почти полную неграмотность Чавеза, сержант, ведающий вербовкой, сразу зачислил его; дело в том, что квота набора ещё не была выполнена сержантом, и юноша выразил желание стать пехотинцем, в результате чего заполнились сразу два белых пятна в ежемесячном отчёте. Более того, Чавез изъявил готовность немедленно отправиться в казарму. Лучшего клиента для вербовщика было трудно придумать.

Юноша почти ничего не знал о военной службе, да и то немногое, что было ему известно, оказалось непохожим на действительность. Потеряв волосы и крысиную бородку, он понял, что упрямство мало что значит без дисциплины и что армия не терпит непокорных. Этот урок был преподан ему за окрашенной в белый цвет казармой сержантом-строевиком, чьё лицо казалось чернее ночи в джунглях.

Однако в жизни Чавеза не было лёгких уроков, и потому он привык не обижаться на трудные. Узнав, что в армии тоже существует своя иерархия со строгими правилами подчинения младших старшим, юноша подчинился правилам и с течением времени постепенно превратился в неплохого солдата-первогодка. Пройдя начальную подготовку в уличных бандах, Чавез уже познал важность товарищества, взаимодействия и чувства локтя и сумел теперь дать этим качествам нужное направление, что оказалось для него совсем просто. К тому моменту, когда завершился период учебной подготовки, его худощавое тело стало подтянутым и сильным, словно вместо мышц у него были стальные тросы; с чувством определённой гордости Чавез смотрел на себя в зеркало, к тому же он уже овладел почти всеми видами оружия, которые состояли на вооружении пехоты. Где ещё, подумал однажды юноша, тебе дают пулемёт, да ещё платят за то, что ты из него стреляешь?

Но солдатами не рождаются, ими становятся. Сначала Чавеза направили для прохождения службы в Корею, где он познакомился с холмами и понял, насколько опасными могут быть вражеские банды, поскольку службу в демилитаризованной зоне уж никак нельзя назвать спокойной. Здесь он узнал раз и навсегда, что дисциплина имеет глубокий смысл. Она позволяет тебе сохранить жизнь. Небольшая группа лазутчиков из Северной Кореи выбрала дождливую ночь для того, чтобы пересечь участок, охраняемый его подразделением, для целей, известных только их командирам. По пути они натолкнулись на скрытый передовой пост; находящиеся там два американских солдата решили ночью поспать и... больше не проснулись. Части южнокорейских войск позднее перехватили и уничтожили лазутчиков, но именно Чавез обнаружил солдат из своего взвода, лежавших с перерезанными глотками, точно так же, как это делалось в его родном городе. Военная служба, тут же решил он — дело серьёзное, и ему захотелось овладеть этим искусством. Первым заметил это взводный сержант, затем лейтенант обратил внимание на способного солдата. Чавез не пропускал занятий, старался запомнить то, что ему говорили, и даже пытался вести конспект. Поняв, что этот солдат не в состоянии читать и писать, — за исключением тех слов, которые он тщательно выучил заранее, — взводный сержант обратился к офицеру за помощью в обучении Чавеза. Молодой солдат посвятил этому все свободное время и к концу года сумел сдать экзамены, соответствующие по уровню средней школе, причём с первой попытки, о чём Чавез говорил этим памятным вечером каждому, кто готов был слушать. Теперь он стал специалистом 4-го класса и получил лишние 58 долларов 50 центов в месяц.

Лейтенант, командир взвода, так и не осознал — хотя взводный сержант понял, что эти события навечно изменили Доминго Чавеза. Несмотря на то, что у него в сердце всегда пылала гордость, свойственная латинским расам, восемнадцатилетний солдат понял, что сумел, наконец, добиться чего-то, чем действительно стоит гордиться. Этим, решил юноша, он обязан армии и с глубоким чувством благодарности, тоже составляющим часть его культурного наследия, поклялся себе не пожалеть сил, чтобы верной службой расплатиться с армией за хорошее к нему отношение.

Некоторые черты остались у него навсегда. Чавез стремился к физическому совершенству. Отчасти это объяснялось тем, что он был небольшого роста — всего пять футов восемь дюймов, — но сумел понять, что жизнь — это не поле для американского футбола и что лучше всего выдерживают длительные переходы выносливые и терпеливые солдаты, которыми чаще всего являются худощавые, подтянутые бойцы. Чавез заставил себя полюбить бег и получал немалое удовольствие от хорошего пота. Благодаря всему этому его перевод в 7-ю дивизию лёгкой пехоты был почти неизбежным. Несмотря на то, что 7-я дивизия расположена в Форт-Орде, рядом с Монтереем, на побережье Калифорнии, её подразделения ведут боевую подготовку ниже по побережью, в военной резервации Хантер-Лиггетт, бывшей когда-то огромным ранчо семьи Херста.

Резервация, во время влажной зимы представляющая собой великолепные зелёные холмы, превращается раскалённым калифорнийском летом в нечто напоминающее поверхность Луны: бесчисленные крутые холмы с резкими очертаниями, искривлённые бесформенные деревья и трава, превращающаяся в пыль под сапогами. Для Чавеза это был родной дом. Он прибыл сюда только что произведённым в звание младшего сержанта категории Е-5, и его тут же направили на дивизионные двухнедельные курсы боевых командиров, являющиеся школой подготовки взводных сержантов, откуда, в свою очередь, для него открылась дорога для поступления в школу рейнджеров — бойцов военного диверсионно-разведывательного отряда — в Форт-Беннинге, штат Джорджия. По возвращении из этой школы, самой тяжёлой и сложной по обучению в армии, Чавез стал ещё более худощавым и уверенным в себе.

Его прибытие в Форт-Орд совпало с приездом сюда нового пополнения рекрутов для его батальона. Динга Чавеза назначили командовать отделением новобранцев, только закончивших своё обучение в пехотной школе продвинутого типа. Наконец-то молодой сержант получил возможность вернуть хотя бы часть своего долга. Армия вложила в него немало времени и средств, сделала Динга Чавеза человеком, гордым своими достижениями, и теперь наступило время передать эти навыки девяти зелёным новобранцам, а также продемонстрировать армии, что он сделан из материала, годного для настоящего боевого командира. Чавез принял командование отделением подобно приёмному отцу в большой и непокорной семье заново приобретённых детей. Он хотел, чтобы новобранцы превратились в хороших солдат, потому что они принадлежали ему, а поскольку они принадлежали ему, Чавез принял все меры, чтобы эти птенцы стали настоящими бойцами.

В Форт-Орде он овладел искусством несения военной службы, ибо тактика пехоты для лёгких пехотинцев является именно искусством. Приписанный к роте «Браво» 3-го батальона 17-ю пехотного полка, чей несколько претенциозный девиз гласил: «Ниндзя! Ночь принадлежит нам!» — Чавез отправлялся в поле с лицом, покрытым маскировочной краской — в 7-й ДЛП даже вертолётчики носили её, — и по-настоящему овладел этой специальностью, обучая своих солдат. Но самое главное — он полюбил ночь. Чавез научился сам и научил новобранцев скользить в ночи подобно шёпоту ветерка. Цель подобных учений была, в общем-то, одинакова.

Чавез знал, что он не сможет одержать верх над тяжёлым формированием при лобовом столкновении, и потому учил своих людей утончённым хитростям, неприятным и страшным для противника, которые всегда использовались лёгкими пехотинцами: налётам и засадам, просачиванию через вражеские линии и сбору разведывательной информации. Скрытые передвижения были их главным оружием, а элемент неожиданности усиливал мощь ударов. Они появлялись там, где их меньше всего ожидали, и накосили свирепый удар — часто в рукопашной схватке или с очень близкого расстояния, исчезая в темноте прежде, чем противник успевал прийти в себя. Когда-то американцы немало страдали от подобных трюков, и потому только справедливо, что теперь они овладели ими, чтобы расплатиться сполна.

Короче говоря, старший сержант Доминго Чавез стал человеком, которого апачи или Вьетконг признали бы самым или одним из самых опасных врагов.

— Эй, Динг! — послышался голос взводного сержанта. — Тебя ищет лейтенант.

Ночь в Хантер-Лиггетт оказалась длинной и тяжёлой, и для них она закончилась с наступлением рассвета два часа назад. Учения длились почти девять суток, и даже Чавез испытывал усталость. Ему больше не семнадцать, с каким-то удивлением говорили гудящие ноги. По крайней мере, это были его последние учения с ниндзя. Его переводили в другую часть, и теперь он станет сержантом-строевиком в школе начальной подготовки в Форт-Беннинге, штат Джорджия. Чавез безгранично этим гордился. Армия настолько высоко ценила его, что решила сделать примером для новобранцев. Сержант встал, но, перед тем как отправиться к своему лейтенанту, сунул руку в карман и достал метательную звезду. С того самого момента, как полковник стал называть своих подчинённых «ниндзя», этот маленький, но смертельно опасный метательный снаряд превратился в предмет заботы и беспокойства для командования дивизии. Однако для хороших сержантов всегда было послабление, а Чавез являлся одним из них. Он швырнул звезду внешне малозаметным, но мощным движением кисти, и метательный снаряд на дюйм вонзился в ствол дерева, стоящего в пятнадцати футах. Чавез выдернул звезду, положил в карман и пошёл к командиру.

— Прибыл, сэр! — произнёс Чавез, вытягиваясь по стойке смирно.

— Вольно, сержант, — ответил лейтенант Джексон. Он сидел, опираясь спиной о ствол дерева, чтобы дать отдых покрытым водяными пузырями ногам. Выпускник академии в Уэст-Пойнте, всего двадцати трех лет, он начинал понимать, как трудно угнаться за солдатами, которых должен вести за собой. — Мне только что позвонили. Поступил приказ прислать вас в штаб дивизии. Необходимо выправить какие-то документы, связанные с вашим переводом Можете отправиться на вертолёте, доставившем припасы в хозчасть батальона. Он должен совершить посадку в штабе через час. Между прочим, вы образцово сработали прошлой ночью. Мне жаль расставаться с вами, Динг.

— Спасибо, сэр. — Джексон был не так уж плох для молодого офицера, подумал Чавез. Зелёный и неопытный, разумеется, зато старается поскорее научиться и овладевает мастерством. Он вытянулся и отдал честь лейтенанту.

— Не рискуйте понапрасну, сержант. — Джексон встал, чтобы отсалютовать, как положено.

— Ночь принадлежит нам, сэр! — ответил Чавез, как это было принято в 3-м батальоне 17-го пехотного полка. Двадцать пять минут спустя он поднялся на борт вертолёта Сикорский UН-60А «Блэкхок» и разместился поудобнее, чтобы отдохнуть во время пятидесятиминутного полёта в Форд-Орд. Главный сержант батальона вручил ему предписание, когда Чавез поднимался на борт. Ему давали час, чтобы помыться и привести себя в порядок перед тем, как явиться в отдел кадров дивизии. Чавезу понадобился продолжительный душ, чтобы смыть с себя солёный пот и маскировочную краску, но он сумел прибыть даже раньше назначенного срока одетым в свой лучший пятнистый комбинезон.

— Привет, Динг, — окликнул его другой старший сержант, работавший в отделе кадров, пока заживала сломанная нога. — Тебя ждут в конференц-зале, в конце коридора на втором этаже.

— А в чём дело, Чарли?

— Понятия не имею. Какой-то полковник выразил желание поговорить с тобой, вот и все.

— Черт побери, мне следовало подстричься, — пробормотал Чавез, поднимаясь по деревянной лестнице. Да и ботинки можно было почистить получше. Чертовски плохо появляться в таком виде перед каким-то полковником, однако можно было и предупредить заранее. Всё-таки это было одной из положительных сторон службы в армии, подумал сержант. Правила применялись ко всем без исключения. Он постучал в нужную ему дверь, чувствуя себя слишком усталым, чтобы проявлять беспокойство. В конце концов, скоро он уедет отсюда. Его документы для отбытия в Форт-Беннинг были уже готовы, и сейчас Чавеза интересовало, какими окажутся женщины лёгкого поведения в Джорджии. Может быть, более оседлая жизнь сержанта-строевика позволит ему...

— Войдите! — громыхнул голос в ответ на его стук. Полковник сидел за дешёвым деревянным письменным столом. На нём был чёрный свитер поверх светло-зелёной рубашки, а на груди висела карточка с надписью «Смит». Динг вытянулся по стойке смирно.

— Старший сержант Доминго Чавез прибыл по вашему приказанию, сэр.

— Вольно, сержант, ведите себя свободно. Садитесь. Я знаю, что вы прибыли прямо с учений. Если хотите, в углу кофеварка.

— Нет, сэр, спасибо. — Чавез опустился на стул и только было сочувствовал, как спадает охватившее его напряжение, как увидел на столе перед полковником обложку своего личного дела. Смит раскрыл папку. Вообще не слишком приятно, когда кто-то копается в твоём досье, но полковник взглянул на Чавеза с ободряющей улыбкой. Тут сержант обратил внимание, что у полковника над карточкой с именем нет знака принадлежности к роду войск, отсутствует даже штык, означающий 7-ю дивизию лёгкой пехоты. Откуда взялся этот полковник? Кто он?

— Ваше личное дело, сержант, производит превосходное впечатление. Мне кажется, что через два-три года вас могут повысить до категории Е-7. Кроме того, я вижу, что вы бывали к югу от границы. Три раза, верно?

— Так точно, сэр. Дважды в Гондурасе и один раз в Панаме.

— И действовали там отлично. Здесь говорится, что вы в совершенстве владеете испанским.

— Я вырос в этой среде, сэр. — Это сразу узнавали по его акценту. Чавезу хотелось спросить, что происходит, но старшие сержанты не задают вопросов полковникам. И тут же получил ответ на незаданный вопрос.

— Сержант, мы формируем группу специального назначения и предлагаем вам войти в неё.

— Но у меня уже есть приказ, сэр, и...

— Я знаю. Нам нужны люди с хорошим знанием языка, и, черт побери, нам требуются лучшие бойцы, лёгкие пехотинцы, которых только можно найти. Судя по имеющимся у меня данным, вы один из лучших в дивизии. — Выбор, павший на Чавеза, основывался и на других критериях, о которых «полковник Смит» не упомянул. Чавез был неженат. Родители умерли, у него не осталось близких родственников, по крайней мере таких, с кем бы он часто переписывался или разговаривал по телефону. Вообще-то, Чавез не совсем соответствовал предъявляемым требованиям. У него отсутствовали некоторые свойства, обладание которыми было бы желательно, но всё остальное было в норме. — Предстоит выполнить особое задание. Не исключено, что оно может быть сопряжено с опасностью, но, возможно, никакой опасности не будет. В этом мы ещё не уверены. Потребуется, наверно, пара месяцев на его выполнение, но, во всяком случае, не больше полугода. Затем вы получите категорию Е-7 и сможете сами выбрать место дальнейшей службы.

— А в чём будет заключаться это специальное задание? — с интересом спросил Чавез. Возможность получить категорию Е-7 на год-два раньше обычного очень ему понравилась.

— Я не имею права говорить об этом, сержант. Мне самому не нравится вербовать людей вслепую, — солгал «полковник Смит», — но и я вынужден подчиняться приказам. Пока могу лишь сказать, что вас направят к востоку отсюда для усиленной подготовки. Может быть, на этом все и кончится, а может быть, и нет. Если действительно все закончится на этом, вы все равно получите категорию Е-7 и право выбора места службы. А если дело пойдёт всерьёз, вас пошлют кое-куда, где понадобятся ваши навыки и опыт для выполнения этого специального задания. Ну хорошо, могу сообщить, что речь идёт о тайном сборе разведывательных данных. Мы не собираемся высаживать вас в Никарагуа или где-то в этом роде. Вам не придётся вести секретную войну. — Строго говоря, такое заявление не было ложью. «Смит» не знал точно, каким будет специальное задание, и от него не требовалось высказывать свои догадки по этому поводу. Ему всего лишь сообщили, что требуется для выполнения операции, и его почти завершённая работа заключалась в том, чтобы подобрать людей, способных осуществлять задание, каким бы оно ни было, черт побери.

— Так или иначе, это все, что я могу вам сказать. Наш разговор не должен выйти за пределы этой комнаты — то есть вы не должны обсуждать его ни с кем, ни с кем без моего разрешения, понятно? — властно закончил полковник.

— Понятно, сэр.

— Сержант, мы вложили в вашу подготовку немало времени и массу денег. Настало время вернуть долг. Страна нуждается в вас. Нам требуются люди с вашими способностями, люди, которые знают, как добиваться цели.

— Когда мне отправляться, сэр?

Смит тут же проявил себя исключительно энергичным человеком. Из центрального ящика стола он достал большой конверт из плотной бумаги. Фломастером на нём было написано «Чавез».

— Сержант, я позволил себе сделать кое-что от вашего имени. Здесь находятся ваши медицинские документы и денежный аттестат. Кроме того, я уже договорился с почтой, а также составил доверенность, чтобы вы могли поручить кому-то переслать личные вещи, — адрес написан на бланке.

Чавез молча кивнул, полный изумления. Кем бы ни был этот «полковник Смит», он обладал немалым весом, чтобы так быстро провести все эти документы через легендарную армейскую бюрократию. При обычных условиях только на почту требуется пять дней ожидания. Он взял конверт из рук полковника.

— Уложите вещи и возвращайтесь сюда ровно в восемнадцать ноль-ноль. Не тратьте времени на стрижку или там ещё на что. Все равно вам придётся некоторое время отращивать волосы. Я сам решу все проблемы с командованием дивизии. И запомните: вы не должны обсуждать этого ни с кем. Если вас спросят, просто отвечайте, что получили приказ прибыть в Форт-Беннинг немного раньше. Это будет вашим объяснением, и, я надеюсь, вы станете придерживаться его. — «Полковник Смит» встал и протянул руку, произнеся очередную ложь, приправленную долей правды:

— Вы поступили правильно, сержант. Я знал, что мы можем рассчитывать на вас.

— Ночь принадлежит нам, сэр!

— Можете идти.

«Полковник Смит» уложил личное дело Чавеза к себе в портфель. Вот и все.

Большинство завербованных уже были на пути в Колорадо. Чавез принадлежал к числу немногих, оставшихся напоследок. Интересно, подумал «Смит», что получится из всего этого? Его настоящее имя было Эдгар Джеффрис, когда-то он служил в армии, но уже давно его сначала откомандировали в Центральное разведывательное управление, а потом он стал работать на него. С удивлением он заметил, что ему хочется, чтобы всё закончилось хорошо, в соответствии с разработанным планом, но он не первый день служил в управлении и потому не слишком полагался на планы. Уже не впервые он производил вербовку. Далеко не все операции заканчивались благополучно и ещё меньше их проходило, как запланировано. С другой стороны, Чавез и все остальные добровольно поступили на военную службу, так же добровольно продлили её и добровольно приняли его предложение сделать 'что-то новое и необычное. Мир был опасным местом, и эти сорок человек приняли сознательное решение выбрать одну из самых опасных профессий. Это несколько утешало, и, поскольку у Эдгара Джеффриса имелись ещё остатки совести, он нуждался в утешении. Удачи тебе, сержант, произнёс он про себя.

Чавез был очень занят весь день. Он переоделся в штатское, выстирал свою форму, привёл в порядок и почистил снаряжение, которое оставлял в роте. Снаряжение пришлось чистить особенно тщательно, потому что сдавать его следовало в лучшем состоянии, чем при получении, как ожидал этого сержант Митчелл. К тому времени, когда остальная часть взвода прибыла с Хантер-Лиггетта в 13.00, Чавез уже завершал работу. Другие сержанты обратили внимание на деятельность Чавеза, и скоро к нему подошёл взводный сержант.

— Ты чего это собираешь вещи, Динг? — спросил Митчелл.

— Мне сообщили, что я должен прибыть, в Форт-Беннинг раньше назначенного срока, — вот почему... да, именно поэтому я и прилетел сюда на вертолёте сегодня утром.

— А лейтенант знает об этом?

— Наверно, ему сообщили — да, конечно, они должны были передать ротному писарю, правда? — Чавез испытывал некоторое смущение, ведь ему приходилось обманывать взводного сержанта, и это беспокоило его. Боб Митчелл был хорошим другом и учителем на протяжении почти четырех лет службы в Форт-Орде. Но приказ о сохранении тайны Чавез получил от полковника.

— Динг, тебе нужно освоить ещё одну вещь — канцелярскую работу. Пошли, сынок. Лейтенант у себя в кабинете.

Лейтенант Тимоти Вашингтон Джексон, командир пехотного взвода, ещё не успел привести себя в порядок, но уже приготовился отправиться в общежитие для холостых офицеров, именуемое 0Х0, или просто О. Он взглянул на своих старших сержантов.

— Лейтенант, Чавез получил приказ как можно быстрее отправиться в Форт-Беннинг. Его забирают сегодня вечером.

— Да, мне сообщили. Только что звонил главный сержант батальона. Почему такая спешка, черт побери? У нас так не поступают, — недовольно проворчал лейтенант. — Когда отправляетесь?

— В восемнадцать ноль-ноль, сэр.

— Превосходно. Мне нужно помыться и переодеться перед встречей с командиром роты. Сержант Митчелл, вы успеете справиться с приёмом снаряжения?

— Успею, сэр.

— Хорошо, тогда я вернусь в семнадцать ноль-ноль и закончу остальное. Чавез, не уезжайте до моего возвращения.

Вторая половина дня прошла быстро. Митчелл с готовностью согласился переслать личные вещи Чавеза — да и вещей-то было немного — и помог молодому сержанту, дав ему несколько полезных уроков относительно канцелярской работы Лейтенант Джексон вернулся вовремя и пригласил обоих сержантов к себе в кабинет. Кругом было тихо. Почти весь взвод уже отправился в город, в заслуженное увольнение.

— Динг, я ещё не могу так просто расстаться с вами. Мы не решили, кто заменит вас на посту командира отделения. Сержант Митчелл, помнится, речь шла об Озканьяне?

— Совершенно верно, сэр. Как ваше мнение, Чавез?

— Думаю, он почти готов, — высказал свою точку зрения Чавез.

— Хорошо, дадим капралу Озканьяну возможность проявить себя. Вам повезло, Чавез, — продолжил лейтенант Джексон. — Я успел справиться со всеми бумагами ещё перед тем, как мы отправились на учения. Хотите, чтобы я высказал о вас своё мнение?

— Будет достаточно краткой оценки, сэр, — усмехнулся Чавез. Он знал, что лейтенант высоко его ценит.

— О'кей. Я считаю, что вы — отличный боец и умеете вести за собой солдат. Жаль, что вы уезжаете так быстро. Подвезти вас?

— Не стоит, сэр. Я собирался пойти пешком.

— Чепуха. Прошлой ночью мы достаточно походили пешком. Уложите свои вещи в мою машину. — Лейтенант бросил ему ключи. — Что-нибудь ещё, сержант Митчелл?

— Ничего срочного, сэр. Остальное можно отложить до понедельника. Думаю, мы заслужили отдых на предстоящий уик-энд.

— Ваше мнение, сержант, безукоризненно, как всегда. В город приехал мой брат, и я уезжаю до шести утра понедельника.

— Ясно, сэр. Желаю хорошо провести время. У Чавеза было совсем мало личных вещей и, что уж совсем необычно, даже отсутствовал автомобиль. По правде говоря, он копил деньги, чтобы приобрести «Корветт», выпускаемый фирмой «Шевроле», — эта машина пленила его ещё в юности, и сейчас оставалось присобрать меньше пяти тысяч долларов, чтобы заплатить за неё наличными. Когда лейтенант вышел из казармы, вещи Чавеза были уже погружены на заднее сиденье «Хонды Сивик», принадлежавшей Джексону. Чавез кинул ключи лейтенанту.

— Где у вас место сбора?

— Мне сказали прийти в отдел кадров дивизии.

— Почему именно туда? Почему не в зал Мартинеса? — спросил Джексон, включая двигатель. Чавез вспомнил, что отъезжающие собирались, как правило, в зале Мартинеса.

— Лейтенант, я делаю то, что мне приказано.

— И не только вы, — рассмеялся Джексон. На дорогу потребовалось всего несколько минут. Джексон остановился и попрощался с Чавезом, пожав ему руку.

Лейтенант мельком заметил, что отправления ждали ещё пять солдат. Все сержанты, с удивлением подумал он. К тому же все вроде испанского происхождения. Джексон знал двоих. Леон служил во взводе Бена Таккера, а Муньоз принадлежал к дивизионной разведке. Отличные бойцы, не хуже Чавеза. Лейтенант отпустил сцепление и уехал, не задумываясь особенно об увиденном.

Глава 3«Панаш». Процедура

Уэгенер обошёл фрегат до обеда, а не после. У него не было замечаний.

Прежде осмотр совершил боцман Райли. Если не считать нескольких банок с краской и кистей, которые были нужны для работы, — а окраска на судне никогда не начинается и не заканчивается, — он не увидел незакреплённого снаряжения.

Корабельное орудие, как и якорные цепи, было закреплено должным образом.

Штормовые леера натянуты, а люки задраены в ожидании вечернего шторма.

Несколько матросов, свободных от вахты, отдыхали здесь и там, читая или загорая на солнце. Они вскочили и вытянулись, услышав грохочущий возглас Райли:

«Внимание на палубе!» Один матрос третьей категории просматривал журнал «Плейбой». Уэгенер добродушно напомнил ему, что во время следующего рейса придётся быть поосторожнее, потому что три женщины станут членами корабельного экипажа меньше чем через две недели и «Плейбой» может задеть их самолюбие. То обстоятельство, что сейчас на борту «Панаша» не было женщин, представляло собой статистическую аномалию, и предстоящее событие мало беспокоило капитана, хотя старшины воспринимали появление женщин, мягко говоря, весьма скептически. Кроме того, возникнет проблема, кто и когда будет пользоваться гальюнами, поскольку инженеры, проектировавшие фрегат, не предусмотрели присутствия в экипаже женщин. Для Уэгенера сегодня это стало первым поводом для улыбки. Женщины выходят в море... и улыбка тут же исчезла с лица, когда капитан мысленно увидел образы, вызванные к жизни видеокассетой. Эти две женщины... нет, женщина и маленькая девочка, тоже отправились в море... не так ли?

Теперь воображение не давало ему покоя.

Уэгенер стянулся вокруг и увидел, какими озадаченными стали лица матросов, окружающих его. Ясно, что шкипер чем-то недоволен Они не знали чем, но ничуть не сомневались в том, что лучше не находиться рядом с капитаном, когда он рассержен. Затем они увидели, что выражение на лице капитана изменилось. Он просто задал себе вопрос, решили они.

— Ну что ж, мне кажется, все в порядке, парни. Пусть и дальше будет так же, — заметил Уэгенер и направился к себе в каюту. И тут же вызвал старшину, Орезу.

Главный старшина прибыл — не прошло и минуты. «Панаш» был небольшим судном, и явиться по вызову шкипера больше чем через минуту просто невозможно.

— Прибыл по вашему приказанию, капитан.

— Закрой дверь, Португалец, и садись.

Главный старшина родился в семье, предки которой были португальцами, однако по своему акценту он походил на уроженца Новой Англии. Подобно Райли, он был прирождённым моряком и так же, как и капитан, способным инструктором. Целое поколение офицеров береговой охраны научилось владению секстаном у этого смуглого массивного профессионала. Именно такие, как Мануэль Ореза, обеспечивали бесперебойное функционирование береговой охраны, и Уэгенер иногда жалел, что оставил их ряды ради того, чтобы стать офицером. Но он сохранил контакты с ними, и наедине Уэгенер и Ореза обращались друг к другу на «ты».

— Я просмотрел видеозапись, сделанную досмотровой группой, Рэд, — произнёс Ореза, читая мысли своего капитана. — Жаль, что ты не разрешил Райли переломить этого засранца пополам.

— Мы не должны так поступать, — ответил Уэгенер неуверенно.

— Пиратство, убийство, изнасилование, добавь к этому контрабанду наркотиков. — Главный старшина пожал плечами. — Я-то знаю, как следует поступать с такими. Проблема в том, что никто не делает этого.

Уэгенер знал, что он имеет в виду. Несмотря на принятие федерального закона, предусматривающего смертную казнь за убийства, связанные с наркотиками, к нему прибегали крайне редко. Дело просто заключалось в том, что каждый арестованный торговец наркотиками знал кого-то, стоящего выше его в иерархии наркобизнеса и представлявшего поэтому более желанную цель, — по-настоящему крупные бароны картеля никогда не попадали в положение, при котором их могла загрести якобы длинная рука закона. Федеральные агентства, следящие за осуществлением законов, может быть, и являлись всемогущими на территории Соединённых Штатов, а береговая охрана обладала неограниченной властью на море — даже до такой степени, что им разрешалось останавливать и досматривать многочисленные суда под иностранным флагом на основе простого подозрения, — но всему был предел. Без этого нельзя обойтись. Враг знал об этих пределах, и приспособиться к ним было, вообще-то, очень просто. В этой игре правилам подчинялась только одна сторона; другая — могла менять правила игры по собственному желанию. Руководители наркобизнеса без труда держались в стороне, и всегда было немало мелкой рыбёшки, готовой рискнуть, выполняя опасные задания, особенно потому, что получаемая ими выгода превышала жалованье, существовавшее в любой армии за всю историю человечества. Эти рядовые солдаты наркобизнеса были достаточно умными и опасными, так что борьба с ними проходила трудно, но даже в тех случаях, когда удавалось поймать их с поличным, они всегда шли на то, чтобы выторговать некоторые льготы в обмен на информацию.

В результате никто из них не нёс наказания в полном объёме. За исключением жертв, разумеется. Размышления Уэгенера были прерваны чем-то ещё худшим.

— Ты знаешь, Рэд, эти двое могут вообще оказаться оправданными.

— Перестань, Португалец, я не могу...

— Моя старшая дочь учится на юридическом факультете, шкипер. Хочешь, я поделюсь с тобой по-настоящему плохими новостями? — мрачно спросил старшина.

— Валяй.

— Мы доставим этих бандитов в порт — ладно, вертолёт перебросит их завтра на материк, — и они тут же потребуют адвоката, верно? Всякий, кто смотрит американское телевидение, знает об этом. Предположим, что до встречи с адвокатом они не раскроют рта. Тогда их адвокат заявит, что его клиенты увидели вчера утром дрейфующую яхту, на борту никого не было, и они поднялись на борт яхты, чтобы получить вознаграждение за спасение судна. Рыбацкое судно, на котором они находились, вернулось в свой порт, а эти двое решили остаться, привести яхту в ближайшую американскую гавань и потребовать там вознаграждение.

Они не пользовались радиопередатчиком, потому что не знали, как с ним обращаться, — это было заметно даже на нашей видеокассете. Радиопередатчик на яхте является одним из самых современных аппаратов, управляемых компьютером, то же самое относится к радиолокатору; чтобы разобраться в них, нужно прочитать инструкцию в сто страниц, а наши друзья недостаточно владеют английским.

Появятся члены команды рыбацкого судна, готовые подтвердить эти показания. Так что все происшедшее — ужасное недоразумение, понимаешь? В результате федеральный прокурор в Мобиле приходит к заключению, что его обвинение будет недостаточно убедительным, и наши друзья соглашаются признаться в каком-нибудь незначительном нарушении. Так обычно и бывает. — Ореза замолчал.

— В это трудно поверить.

— У нас нет трупов жертв. У нас нет свидетелей. Мы обнаружили оружие на борту яхты, но кто произвёл выстрелы из этих пистолетов? Улики, имеющиеся в нашем распоряжении, косвенные. — По лицу старшины промелькнула мрачная улыбка.

— Как раз в прошлом месяце моя дочь подробно объясняла, как это происходит. Они призовут на помощь кого-нибудь, готового поддержать их объяснение о том, как они поднялись на борт яхты, — обычных людей, никогда не подвергавшихся судебному преследованию, — и вдруг окажется, что все настоящие свидетели на их стороне, а у нас одно дерьмо, а не доказательства, Рэд. Парни согласятся признаться в каком-нибудь незначительном проступке, вот и все.

— Но если они не чувствуют за собой никакой вины, почему...

— Почему не объяснят, как все произошло? Это, черт побери, очень просто. Военный корабль под иностранным флагом подходит вплотную к яхте и высаживает вооружённую группу. Люди с автоматами и пистолетами направляют на них оружие, применяют силу — кое-кто даже пострадал, — и парни так испуганы, что отказываются говорить. Именно это заявит их адвокат. Я готов спорить, что так все и произойдёт. Разумеется, их, наверно, так просто не отпустят, но прокурор будет бояться совсем проиграть процесс и согласится пойти на компромисс. Наши друзья получат год или два отсидки, и затем им вручат бесплатный билет для возвращения домой.

— Но они — убийцы!

— Да, конечно, — согласился Португалец. — Чтобы избежать сурового наказания, от них требуется лишь одно — быть умными убийцами. Кроме того, они могут сделать даже иные заявления. Моя девочка научила меня, что все это не так просто, как кажется с первого взгляда, Рэд. Тебе нужно было разрешить Бобу заняться ими. Парни поддержали бы тебя, капитан. Ты бы только услышал, что они говорят о случившемся.

Капитан Уэгенер задумался. А ведь действительно в этом есть смысл, верно?

Моряки мало изменились за прошедшие годы. Спустившись на берег, они приложат массу усилий, чтобы залезть под юбки всех женщин, попавшихся им на пути, но когда заходит речь об убийстве и изнасиловании, парни испытывают те же самые чувства, что и старые моряки. В конце концов, времена мало изменили человеческую природу. Мужчины остались мужчинами. Несмотря на суды и адвокатов, они понимали, что такое справедливость.

Рэд подумал об этом ещё несколько секунд, затем встал и подошёл к книжной полке. Рядом с современными томами «Общий кодекс военного правосудия» и «Руководство по военным трибуналам» стояла очень старая книга, известная больше по своему неофициальному названию, «Скалы и мели». Это был древний справочник, включающий правила и законы, истоки которых уходили в восемнадцатый век. Эту книгу заменил «Общий кодекс военного правосудия», вступивший в силу вскоре после окончания второй мировой войны. Экземпляр, стоящий на полке Уэгенера, был библиографической редкостью. Он нашёл его пятнадцать лет назад в пыльном картонном ящике на старом посту береговой охраны на побережье Калифорнии.

Напечатана книга была в 1897 году, когда правила были совершенно другими. Да, тогда мир был куда безопаснее, подумал капитан, и было нетрудно понять причину.

Стоило всего лишь прочитать правила, существовавшие в давно ушедшие годы...

— Спасибо, Португалец. Мне нужно закончить с бумагами. Прошу тебя явиться ко мне ровно в пятнадцать ноль-ноль вместе с Райли.

Ореза встал.

— Слушаюсь, капитан, — произнёс он, пытаясь понять, за что поблагодарил его шкипер. Ореза умел читать мысли капитана, однако на этот раз потерпел неудачу. Он знал, что в голове капитана зародилась какая-то идея, но какая?

Старшина также знал, что узнает об этом в пятнадцать часов. Можно и подождать.

Несколько минут спустя Уэгенер обедал в кают-компании со своими офицерами.

Он спокойно сидел у торца стола, читая полученные радиограммы. Офицеры фрегата были молоды и вели себя непринуждённо. Как всегда, разговор состоял в свободном обмене мнениями, и на этот раз его тема была очевидна. Уэгенер не вмешивался, просматривая жёлтые страницы, вышедшие из-под корабельного принтера. Мысль, пришедшая ему в голову в каюте, начала обретать очертания. Он молча взвесил положительные и отрицательные стороны. Что с ним могут сделать? Да почти ничего, решил он. Поддержат ли его подчинённые?

— Ореза говорил, что в старое время знали, как поступать с такими мерзавцами, — заметил младший лейтенант, сидевший на противоположном конце стола. Остальные офицеры закивали в знак согласия.

— Да, общественный прогресс не всегда играет позитивную роль, — произнёс другой лейтенант. Двадцатичетырехлетний офицер не знал, что его слова заставили капитана принять решение.

Да, решил Уэгенер, это осуществимо. Он поднял голову от пачки радиограмм и взглянул на лица офицеров. Я не напрасно потратил время на их подготовку, подумал капитан. Они служили на фрегате почти десять месяцев и выполняют свои обязанности так, что любой командир может позавидовать. Когда Уэгенер прибыл на верфь, офицеры выглядели несчастными и подавленными, а теперь прямо горели энтузиазмом. Двое отпустили усы, чтобы больше походить на моряков, которыми они стали. Все непринуждённо сидели на своих стульях с жёсткими спинками, уверенные в себе и знающие морское дело. Они гордились кораблём — и гордились своим капитаном. Офицеры поддержат его. Рэд вступил в разговор, чтобы убедиться в своей правоте, ещё раз проверить, ещё раз решить, кому поручить дело, а кому нет.

Он закончил обед и вернулся в каюту. Бумаги все ещё лежали на столе, и Уэгенер постарался разделаться с ними как можно быстрее, затем открыл «Скалы и мели». В пятнадцать ноль-ноль появились Ореза и Райли, и он рассказал им о своём замысле. И один, и другой старшины сначала удивились, затем дали согласие.

— Райли, вы отнесёте вот это нашим гостям. Один из них выронил её на мостике. — Уэгенер достал из кармана пачку сигарет. — В камере есть вентиляционное отверстие, верно?

— Конечно, есть, шкипер, — удивлённо ответил боцман. Он не знал, что представляют собой сигареты «Калвертс».

— Начнём в двадцать один час, — произнёс капитан.

— Как раз в это время погода успеет разгуляться, — заметил Ореза. — Ну что ж, хорошо, Рэд. Только хочу напомнить тебе, что нужно проявить максимальную осторожность в этом...

— Я знаю, Португалец. Что за жизнь, если ничем не рискуешь? — улыбнулся Уэгенер.

Райли ушёл первым. Он направился к трапу, спустился вниз на две палубы и приблизился к камере. Оба арестованных находились внутри клетки размером десять футов на десять. Они лежали на койках. Возможно, они разговаривали между собой, но замолчали, когда открылась дверь. Боцману пришла в голову мысль, что было бы неплохо подумать об установке микрофона внутри камеры, но окружной военный юрист объяснил однажды, что такая установка будет нарушением конституционных прав задержанных, или нарушением процедуры обыска и ареста, или ещё какой-то юридической глупостью, подумал он.

— Эй, недоумок, — позвал боцман. Тот, что лежал на нижней койке, — это его боцман грохнул животом на леер, — повернулся, чтобы увидеть, кто обращается к ним. Райли с удовлетворением отметил раскрывшиеся от удивления глаза. — Вам дали пообедать? — спросил боцман.

— Да. — В голосе был заметён акцент, но какой-то странный.

— Вы, парни, потеряли на мостике сигареты. — Райли бросил пачку через решётку. Пачка упала на палубу, и Пабло — боцману показалось, что это имя подходит ему, — поспешно схватил сигареты с изумлённым лицом.

— Спасибо, — произнёс он.

— Не стоит. Только смотрите, ребята, никуда не уходите без моего разрешения, слышите? — Райли ухмыльнулся и вышел. Камера была настоящей. Эту часть фрегата проектировщики придумали здорово, отметил про себя боцман. В ней был даже свой гальюн. Это не нравилось Райли. Тюремная камера на борту фрегата береговой охраны. Гм... По крайней мере, не нужно выделять пару часовых для охраны недоумков. Точнее сказать, пока не нужно. Вас, ребята, улыбнулся Райли, ждёт большой сюрприз.

Море производит большое впечатление в любую погоду. Может быть, это объясняется тем, что перед глазами расстилается уходящая вдаль водная поверхность или человек сознаёт, что погода в море обладает мощью, которой ей не хватает на суше. Сегодня вечером на небе сияла почти полная луна, три четверти диска, что позволяло Уэгенеру наблюдать за границей приближающегося шторма, который надвигался со скоростью, превышающей двадцать узлов. Внутри штормового фронта дули ветры в двадцать пять узлов, а их порывы порой достигали и пятидесяти. Опыт подсказал капитану, что небольшие четырехфутовые волны, по которым скользил «Панаш», скоро превратятся в бешеную стихию мчащихся валов и летящих брызг. Вообще-то, не так уж и страшно, но достаточно, чтобы фрегат изрядно поболтало. Кое-кто из молодых матросов скоро начнёт жалеть, что хорошо поужинал. Ну что ж, всегда узнаешь о море что-то новое. Оно не позволяет морякам переедать.

Уэгенер был рад шторму. Помимо созданной им атмосферы шторм давал ему повод осуществить перестановки вахтенных офицеров. Младший лейтенант О'Нил ещё не стоял вахту в штормовую погоду, и сегодня вечером ему представится такая возможность.

— Есть какие-нибудь трудности, мистер? — спросил капитан младшего офицера.

— Нет, сэр.

— Хорошо, только запомните: если что-нибудь случится, я в кают-компании.

Один из постоянно действующих приказов Уэгенера гласил: ни при каких условиях вахтенный офицер не получит выговора за вызов капитана на мостик. ДАЖЕ ЕСЛИ ВАМ НУЖНО УЗНАТЬ ТОЧНОЕ ВРЕМЯ, ВЫЗЫВАЙТЕ МЕНЯ! Он знал, что такие вещи необходимо всё время повторять, потому что младшие офицеры иногда так боятся побеспокоить шкипера, что предпочтут столкнуться с танкером, лишь бы не нарушить сон капитана, — и завершат таким образом свою карьеру. Отличительное качество настоящего морского офицера, не уставал повторять Уэгенер, обращаясь к своим юнцам, — это готовность признать, что ему ещё есть чему поучиться.

О'Нил кивнул. Оба знали, что нет никаких оснований для беспокойства. Дело заключалось всего лишь в том, что молодой офицер ещё не успел познакомиться с тем, как управлять судном, когда ветер и волны бьют в борт. К тому же рядом находился старшина Оуэне.

Уэгенер спустился по трапу на корму, и вахтенный боцман объявил:

— Капитан покинул мостик.

В кубрике экипаж фрегата рассаживался перед экраном. Сейчас они увидят новый видеофильм, на пластмассовой коробке кассеты было помечено «Крутой „Р“.

Об этом позаботился боцман Райли. На экране будут постоянно мелькать женские груди и бедра, так что оторваться от зрелища матросы не пожелают. Такая же кассета была в видеотеке офицерской кают-компании; у молодых офицеров гормоны не отличались от матросских, но сегодня вечером офицерам предстояло иное занятие.

Налетающий шторм отобьёт у команды желание подышать на палубе свежим воздухом, да и шум пойдёт на пользу. Уэгенер удовлетворённо улыбнулся, открывая дверь в кают-компанию. Трудно было бы создать более благоприятную обстановку.

— Все готовы? — спросил капитан.

Первоначальный энтузиазм уже пропал. Суровый реализм предстоящего стал более ощутимым. Впрочем, этого следовало ожидать, подумал Уэгенер. Молодые офицеры выглядели серьёзно, но никто не захотел отступить. Они ждали, чтобы кто-нибудь ободрил их, и капитан стал источником твёрдости.

— Готовы, сэр, — донёсся голос Ореза с дальнего конца стола. Офицеры кивнули, соглашаясь. Рэд подошёл к своему креслу в середине стола. Он взглянул на Райли.

— Приведите обвиняемых.

— Слушаюсь, сэр.

Боцман вышел из кают-компании и направился камере. Снова открыв дверь, он почувствовал резкий запах, и сначала ему показалось, что горит бухта каната в рундуке, ко через мгновение понял, в чём дело.

— Марихуана! — с отвращением проворчал он. — На моём корабле? Эй вы, недоноски, вставайте! — И прибавил громким голосом:

— Вставайте оба!

Парень, лежавший на нижней койке, небрежно, бросил окурок в унитаз и медленно встал. На его лице была высокомерная улыбка. Райли ответил на неё презрительным взглядом и достал ключ. Улыбка на лице Пабло несколько изменилась, но не исчезла.

— Прогуляетесь со мной, молокососы — Боцман держал в руках наручники.

Райли не сомневался, что без труда справится с обоими, особенно после того, как они накурились, но указания шкипера были ясными и недвусмысленными. Он протянул руки сквозь решётку и грубым движением повернул одного к себе спиной. Парень не сопротивлялся и позволил надеть наручники. Так же поступил он и со вторым.

Отсутствие сопротивления удивило боцмана. Далее он отпер замок на двери и жестом скомандовал выходить. Когда мимо проходил «Пабло», Райли достал из его кармана пачку сигарет, на мгновение замешкался и бросил её на койку.

— Пошли. — Боцман схватил их за локти и повёл вперёд. Шли они неуверенно мешала растущая качка, однако главная причина заключалась в другом.

Потребовалось три или четыре минуты, чтобы добраться до кают-компании.

— Обвиняемым сесть, — объявил Уэгенер, когда Райли вошёл с ними в кают-компанию. — Суд приступает к заседанию.

Оба парня замерли, услышав слова капитана, — каждый истолковал их по-своему. После короткого замешательства боцман подвёл их к двум свободным стульям у столика защитника. Человеку трудно выносить молча взгляды других, особенно когда он знает — что-то происходит, но не может понять что. Через минуту высокий парень нарушил молчание.

— Что это?

— Сэр, — бесстрастно ответил Уэгенер, — вы присутствуете на суде военного трибунала. — Парень ответил ему только недоумевающим взглядом, и капитан продолжил:

— Прокурор сейчас зачитает статьи обвинения.

— Господин президент, подсудимые обвиняются в пиратстве, изнасиловании и убийстве, подпадающих под одиннадцатую статью Военного кодекса США. Каждое из этих преступлений влечёт за собой высшую меру наказания. Подробности: четырнадцатого числа этого месяца подсудимые поднялись на борт моторной яхты «Основатель империи»; на этой яхте они убили четырех человек, уже находившихся на ней, а именно: владельца яхты, его жену и двух несовершеннолетних детей; далее, во время этих событий они изнасиловали жену и дочь владельца яхты, после чего расчленили трупы и выбросили их за борт ещё до того, как досмотровая группа нашего фрегата остановила яхту и произвела обыск утром пятнадцатого числа. Обвинение докажет, что эти действия имели место в процессе операции по контрабандной перевозке наркотиков. Убийство, связанное с контрабандой наркотиков, карается смертной казнью по Кодексу Соединённых Штатов, снабжённому примечаниями. Более того, убийство и изнасилование во время пиратского промысла подпадают под Военный кодекс США и караются смертной казнью. Как это известно суду, пиратство является преступлением по закону международного права и как таковое находится в юрисдикции любого военного корабля, захватившего пиратов.

Как я уже сообщил, убийство в процессе пиратских действий карается смертной казнью. Хотя мы, являясь кораблём береговой охраны Соединённых Штатов, имеем право «де юре» проводить досмотр и задерживать любое судно под американским флагом, строго говоря, эти полномочия не являются необходимыми в данном случае.

Исходя из вышесказанного, настоящий суд имеет полное право расследовать, привлекать к судебной ответственности и приводить в исполнение вынесенный приговор. Таким образом, обвинение будет настаивать на вынесении смертного приговора каждому подсудимому.

— Спасибо, — произнёс Уэгенер, поворачиваясь к столу защиты. — Вам понятно, в чём вас обвиняют?

— Ха?

— Прокурор только что объяснил, что вас судят по обвинению в пиратстве, изнасиловании и убийстве. Если вы будете признаны виновными в совершении этих преступлений, суд Примет решение, подвергнуть вас смертной казни или нет. Вы имеете право на защиту. Лейтенант Алисой, сидящий за столом рядом с вами, является вашим адвокатом. Это вам понятно? — Высокому парню потребовалось ещё несколько секунд, но затем он понял все. — Согласна ли защита отказаться от подробного чтения всех обвинений и доказательств?

— Да, господин президент. Сэр, защита просит, чтобы вина каждого подсудимого подверглась отдельному рассмотрению, а также короткого совещания защитника с подсудимыми.

— Сэр, обвинение возражает против отдельного рассмотрения вины подсудимых.

— Какие аргументы? — спросил капитан. — Первой выступает защита.

— Сэр, поскольку, как сообщил нам прокурор, он будет настаивать на смертной казни в случае доказательства вины подсудимых, убедительно прошу суд позволить мне обеспечить моим клиентам лучшую защиту при создавшихся обстоятельствах и потому...

Уэгенер прервал его взмахом руки:

— Защита справедливо обращает внимание на то, что, поскольку обвиняемым инкриминируется преступление, влекущее за собой высшую меру наказания, разрешается принять все возможные усилия для защиты интересов подсудимых. Суд считает это весьма убедительным и становится на точку зрения защиты. Кроме того, защита получает возможность в течение пяти минут посовещаться с подсудимыми. Суд обращается к защите с предложением убедить подсудимых назвать свои имена для правильного занесения их в протокол судебного заседания.

Лейтенант отвёл своих клиентов в угол кают-компании и обратился к ним тихим голосом. Наручники остались на кистях подсудимых.

— Итак, я лейтенант Алисон, и мне поручили попытаться сохранить жизнь вам, двум недоноскам. Для начала скажите, черт побери, кто вы такие!

— Что это за маскарад? — спросил высокий парень.

— Этот маскарад является судом военного трибунала. Вы находитесь в открытом море, мистер, и в данном случае, если это вам неизвестно, капитан американского военного корабля может поступить с вами, мудозвонами, так, как ему хочется. Вам не следовало выводить его из себя.

— Ну и что дальше?

— Дальше будет продолжаться заседание трибунала, идиот! Знаешь, что это такое: судья и заседатели. Они могут приговорить вас обоих к смертной казни и привести в исполнение этот приговор прямо на борту судна.

— Чепуха!

— Как тебя зовут, черт побери?

— Мать твою... — презрительно выругался высокий. Другой парень казался не таким уверенным. Лейтенант почесал макушку. Капитан Уэгенер тут же обратил на это внимание.

— Какого черта вы поднялись на борт этой яхты?

— Требую настоящего адвоката!

— Мистер, я — единственный адвокат, которого вы можете получить, — ответил лейтенант. — Неужели это все ещё непонятно?

Высокий парень не поверил офицеру — именно такого поведения от него и ожидали. Защитник отвёл подсудимых обратно к столику.

— Суд возобновляет заседание, — объявил Уэгенер. — Какое заявление желает сделать защита?

— Если будет угодно узнать суду, ни один из подсудимых не захотел сообщить своего имени.

— Суду это совсем не угодно, однако приходится согласиться. Для ведения настоящего заседания мы станем обращаться к вашим клиентам, как к Джону Доу и Джеймсу Доу. — Уэгенер показал рукой, кому какое имя принадлежит. — Суд принял решение рассмотреть дело Джона Доу первым. Возражения? Тогда попросим прокурора изложить обвинительный акт.

В течение следующих двадцати минут офицер, исполняющий обязанности прокурора, зачитал обвинения и вызвал только одного свидетеля, боцмана Райли, рассказавшего о подробностях досмотра яхты, а также красочно прокомментировал видеозапись обыска на «Основателе империи».

— Подсудимый хочет что-то сказать?

— Нет, сэр.

— Вы не могли бы описать содержание вот этого пакета с вещественными доказательствами? — обратился прокурор к боцману.

— Сэр, насколько мне известно, это называется тампон; судя по всему, он был использован, сэр, — произнёс Райли после некоторого замешательства. — Я нашёл его под кофейным столиком в кают-компании яхты рядом с пятном крови вообще-то, на фотографии два пятна, сэр. Как вы понимаете, сэр, сам я ими не пользуюсь, однако знаю по опыту, что женщины не бросают их на пол. С другой стороны, если кто-то намеревается изнасиловать женщину, эта штука будет, по-видимому, мешать, и насильник может извлечь её и отбросить в сторону, чтобы продолжить дальше. Если вы посмотрите, где я подобрал это и где находятся пятна крови, становится совершенно очевидно, что там произошло, сэр.

— У меня больше нет вопросов. Обвинение закончило обращение к суду.

— Понятно. Прежде чем защита приступит к изложению своих доводов, суду хочется спросить, не желает ли защита вызвать других свидетелей в дополнение к обвиняемому?

— Нет, господин президент.

— Хорошо. В данный момент суд желает обратиться непосредственно к обвиняемому. — Уэгенер повернул голову и чуть наклонился вперёд:

— Выступая в свою защиту, сэр, вы можете выбрать один из трех путей. Первый состоит в том, что вы примете решение не делать никаких заявлений, и в этом случае суд будет исходить исключительно из улик, имеющихся в его распоряжении, и не примет во внимание ваше поведение. Второй — вам разрешают сделать заявление, не присягая в суде; тогда вы не подвергнетесь перекрёстному допросу. Наконец, вы можете выбрать третий путь: сделать заявление под присягой, и прокурор получит право подвергнуть вас перекрёстному допросу. Вам понятны ваши права, сэр?

«Джон Доу», следивший на протяжении часа за процедурой в полной тишине и с насмешливой улыбкой, с трудом встал. Поскольку руки его были скованы наручниками за спиной, ему пришлось наклониться вперёд, и, чтобы сохранить равновесие на раскачивающемся фрегате, он был вынужден напрягать все силы, стараясь не упасть.

— Что это за говенный спектакль? — спросил он, и присутствующие снова были озадачены его акцентом. — Я хочу вернуться в камеру и требую, чтобы меня оставили в покое до тех пор, пока рядом не будет моего адвоката.

— Мистер Доу, — ответил Уэгенер, — вы, по-видимому, все ещё не понимаете, что происходит. Вас обвиняют в пиратстве, изнасиловании и убийстве. В этой книге, — капитан поднял со стола «Скалы и мели», — говорится, что я имею право судить вас прямо на борту своего фрегата, причём немедленно, и в вей же сказано, что, если мы признаем вас виновным, можем повесить на ноке реи.

Признаться, береговая охрана не прибегала к этому на протяжении более пятидесяти лет, однако советую вам не сомневаться, что я поступлю так, как считаю нужным! Власти не подумали о том, чтобы отменить этот закон. Таким образом, ситуация совсем не такая, как вы ожидали, не так ли? Вам нужен адвокат? За столом с вами сидит мистер Алисон. Хотите сказать что-нибудь в свою защиту? У вас есть такая возможность. Только учтите, мистер Доу, обжалованию решение этого суда не подлежит, так что хорошенько подумайте о том, как поступить, и побыстрее.

— Я думаю, что все это дерьмовая чепуха. Насрать мне на вас!

— Суд не должен принимать во внимание заявление подсудимого, — произнёс Уэгенер, изо всех сил стараясь сохранить на лице выражение равнодушия и беспристрастности, как полагается председательствующему на суде трибунала, где речь идёт о казни подсудимого.

Защитник говорил в течение пятнадцати минут, сделав героическую, но бесполезную попытку опровергнуть веские улики, уже представленные прокурором.

Затем каждый из них — и защитник, и прокурор — кратко, по пять минут, коснулись сути рассматриваемого дела. Снова наступила очередь капитана Уэгенера.

— Выслушав улики против подсудимого, члены суда сейчас выскажутся относительно приговора. Голосование будет тайным, каждый из членов суда выскажет своё мнение в письменном виде. Прокурор раздаст бюллетени и затем соберёт их.

На всё это потребовалось меньше минуты. Прокурор вручил членам суда по листку бумаги. Каждый из них взглянул на подсудимого перед тем, как выразить свою точку зрения на бюллетене, и после этого. Прокурор собрал листки, перетасовал их, как карты, и вручил капитану. Уэгенер развернул бюллетени и разложил их перед собой, затем что-то пометил в жёлтом блокноте и лишь после этого заговорил:

— Подсудимому встать и повернуться к судьям. Мистер Доу, хотите сказать что-нибудь перед тем, как выслушаете приговор?

Высокий парень молчал, с его лица не сходила насмешливая недоверчивая ухмылка.

— Ну что ж, хорошо. Суд постановил двумя третями голосов, что подсудимый виновен в предъявленных ему обвинениях, и приговорил его к смертной казни через повешение. Приговор будет приведён в исполнение не позже чем через час. Да смилуется Господь над вашей душой. Объявляется перерыв.

— Извините, сэр, — пробормотал защитник, обращаясь к своему клиенту, — я не получил от вас никакой помощи и потому не смог высказать веских доводов против повешения.

— Мне нужен адвокат! — прохрипел «мистер Доу».

— Сэр, сейчас вам нужен не адвокат, а священник.

Тут же, словно подчёркивая слова лейтенанта, боцман Райли взял приговорённого за руку.

— Пошли, милок. У тебя свидание с верёвкой. — Боцман вывел его из кают-компании.

Второй подсудимый, известный как «Джеймс Доу», наблюдал за происходящим словно загипнотизированный, не веря своим глазам. Недоверие все ещё не исчезло, это видел каждый, но это было недоверие, появляющееся на лице человека, навстречу которому мчится курьерский поезд.

— Теперь ты понимаешь, что здесь происходит? — спросил лейтенант.

— Но ведь все это не всерьёз, — проговорил подсудимый голосом, в котором уже не было той уверенности, что звучала около часа назад.

— Слушай, парень, неужели до тебя не доходит? Разве тебе не говорили, что молодцы вроде вас двоих просто исчезают здесь? Мы занимаемся такими делами почти шесть месяцев. Тюрьмы переполнены, и судьи не проявляют к вашей судьбе никакого интереса. Если нам удаётся задержать кого-нибудь и у нас достаточно доказательств, власти не возражают против того, чтобы мы вершили правосудие прямо в море. Неужели ты не знаешь, что правила игры теперь изменились?

— Но вы не имеете права!

— Вот как? Тогда скажу тебе следующее. Минут через десять я выведу тебя на палубу, и сам убедишься. Но предупреждаю тебя, приятель, мы не собираемся тратить время на глупости, это нам смертельно надоело. А пока посиди тихо и спокойно, подумай о положении, в котором оказался, а когда наступит время, я покажу тебе, насколько серьёзно мы относимся к делу. — Лейтенант налил себе кофе, чтобы убить время, и перестал разговаривать с подзащитным. К тому времени, когда он выпил кофе, дверь снова открылась.

— Все на верхнюю палубу — будете свидетелями осуществления приговора, объявил главный старшина Ореза.

— Пошли, мистер Доу. Вам будет интересно. — Лейтенант взял его за руку и повёл рядом. Сразу за дверью кают-компании находился трап, который вёл наверх.

Там протянулся узкий коридор, и лейтенант со своим подзащитным направился в сторону кормы, где размещалась пустующая сейчас вертолётная площадка.

Лейтенанта звали Рик Алисон. Чернокожий парень из Олбани, штат Нью-Йорк, он служил корабельным штурманом и каждый вечер, ложась спать, благодарил Бога за то, что Он дал ему возможность служить под началом Рэда Уэгенера, самого лучшего капитана, которого доводилось встречать Алисону. До встречи с Уэгенером лейтенант не раз задумывался о том, чтобы уйти из береговой охраны, однако теперь собирался служить как можно дольше. Он остановился в тридцати футах от того места на корме, где будет проводиться церемония.

Алисон заметил, что море разбушевалось не на шутку. Прикинув на глаз, лейтенант пришёл к выводу, что ветер уже узлов за тридцать, а волны вздымаются до двенадцати-четырнадцати футов. «Панаш» раскачивался на двадцать пять градусов от вертикального положения влево и вправо, бросаясь из одной стороны в другую наподобие детских качелей. Алисон вспомнил, что вахту на мостике несёт О'Нил, и с надеждой подумал о старшине Оуэнсе, находящемся рядом с юношей.

Новый младший лейтенант был неплохим юнцом, но ему нужно ещё многому научиться, прежде чем он сможет самостоятельно управлять кораблём, подумал штурман, который сам-то был всего на шесть лет старше. Время от времени по правому борту небо рассекала молния, освещая палубу бледным пламенем. Дождь лил сплошным потоком, капли проносились над палубой под острым углом и с такой силой, что больно жалили щеки. В общем, ночь была такой, что сам Эдгар Аллан По пустил бы слюни, думая об открывающихся возможностях. На верхней палубе не было видно включённых огней, но белая краска, которой был покрыт фрегат, отражала их призрачным сиянием, указывая на расположение. Алисон не мог понять, решился ли Уэгенер на такое из-за штормовой погоды или это было просто удачным совпадением.

Капитан, с того момента, как вы поднялись на борт фрегата, вы не раз проделывали безумные штучки, но эта превзошла все, подумал Рик.

Лейтенант увидел верёвку. Кто-то пропустил её через блок на мачте фрегата, где располагались корабельные антенны и антенное устройство радиолокатора. Вот уж это действительно цирковой фокус — залезть на вершину мачты, подумал Алисон.

Не иначе боцман Райли. Кому ещё придёт в. голову так рисковать?

И тут на палубе появился приговорённый. Руки все ещё за спиной. Капитан и помощник рядом. Уэгенер произносил что-то, по-видимому, официальный приговор, но Алисон не слышал слов из-за ветра, со свистом проносящегося над палубой сквозь оснастку мачты со множеством фалов для подъёма сигнальных флагов, — ну конечно, вот как поступил Райли, понял Алисон. Он привязал пеньковую дюймовую верёвку к концу фала, потянул за него, и верёвка прошла через блок. Даже Райли не был настолько сумасшедшим, чтобы карабкаться на клотик мачты в такую погоду.

Вспыхнули палубные прожекторы, использующиеся при посадке вертолёта. Они освещали главным образом льющиеся потоки дождя, но всё-таки делали более реальной картину происходящего. Уэгенер сказал ещё что-то приговорённому, лицо которого по-прежнему не покидала высокомерная усмешка. Он всё ещё не верит, что ему вынесен приговор. Интересно, когда парень поймёт, изменится ли выражение его лица, подумал Алисой. Капитан покачал головой и сделал шаг назад. Райли накинул на шею приговорённого петлю.

И тут улыбка исчезла с лица «Джона Доу». Он всё ещё не верил в то, что с ним происходит, но внезапно ситуация стала какой-то более серьёзной. У конца верёвки, пропущенной через блок на вершине мачты, столпились пять человек.

Алисон с трудом удержался от смеха. Он знал, как будут развиваться события дальше, хотя и не ожидал, что шкипер решится зайти так далеко...

Последним штрихом стал чёрный капюшон. Райли повернул приговорённого в сторону кормы, где стояли Алисон со вторым пиратом (на то была и другая причина), прежде чем неожиданно накинуть ему на голову чёрный капюшон. И наконец «мистер Доу» понял, что сейчас произойдёт.

— Не-е-е-т!.. — Вопль был настоящим, ужасным криком человека за несколько мгновений до смерти и слился с рёвом шторма и завыванием ветра намного лучше, чем можно было надеяться. Как и предполагалось, его колени подогнулись, пятеро выбрали слабину на верёвке и побежали в направлении кормы. Ноги приговорённого оторвались от палубы, покрытой черным пластиком, предупреждающим скольжение, и тело поднялось вверх. Несколько раз дёрнулись ноги, и тело застыло ещё до того, как верёвка была закреплена за пиллерс.

— Вот и все, — заметил Алисон. Он взял второго «мистера Доу» за локоть и повёл вперёд. — Теперь твоя очередь, приятель.

В тот момент, когда они подошли к двери, ведущей в надстройку корабля, совсем рядом у борта сверкнула молния. Парень внезапно остановился и в последний раз посмотрел назад. Там висел его компаньон, обмякшее тело которого раскачивалось подобно маятнику под реей, мёртвый, заливаемый потоками дождя.

— Надеюсь, теперь ты мне веришь, — произнёс штурман, вталкивая парня внутрь. Штаны «мистера Доу» уже насквозь промокли, и не только от дождя.

Первым делом нужно было переодеться. Когда суд собрался для продолжения заседания, на всех была сухая одежда. «Джеймса Доу» тоже одели в синий комбинезон береговой охраны. С него сняли наручники, и на столике защиты его ждала чашка горячего кофе. Он не заметил, что старшина Ореза уже не сидел за длинным столом, да и боцмана Райли не было в кают-компании. Обстановка изменилась и стала более спокойной, чем раньше, но на это подсудимый не обратил внимания. Состояние его нельзя было назвать безмятежным.

— Мистер Алисон, — произнёс капитан, — если хотите, можете поговорить со своим подзащитным, — Как видишь, все очень просто, приятель, — сказал лейтенант «мистеру Доу». — Или ты выложишь нам все, или тебя повесят. Шкиперу совершенно безразлично. Начнём с того, как тебя зовут.

Хесус заговорил. Один из членов трибунала взял портативную телекамеру — ту же самую, которой пользовались при досмотре, — и Хесуса попросили начать снова.

— Хорошо. Вы понимаете, что имеете право хранить молчание? — задал кто-то вопрос. Подсудимый даже не услышал этих слов, и вопрос пришлось повторить.

— Да, я понимаю, о'кей? — ответил парень, не поворачивая головы. — Что вас интересует?

Вопросы, разумеется, были написаны заранее. Алисой, являющийся одновременно корабельным юристом, читал их один за другим перед телевизионной камерой. Его главная проблема состояла в том, чтобы задавать вопросы медленно и внятно. Допрос длился сорок минут. Парень говорил быстро, но конкретно, и не заметил взглядов, которые бросали на него члены суда.

— Спасибо за помощь, оказанную правосудию, — произнёс Уэгенер, когда все подошло к концу. — Мы постараемся облегчить вашу участь, принимая во внимание чистосердечное признание. Вы сами понимаете, что помочь вашему партнёру мы вряд ли сможем. Это вам понятно, верно?

— Да, я сожалею, что он повёл себя так, — ответил парень, и все сидящие в кают-компании вздохнули с облегчением.

— Мы поговорим с федеральным прокурором, — пообещал капитан. — Лейтенант, отведите арестованного в камеру.

— Слушаюсь, сэр. — Алисон пошёл вместе с парнем к выходу, и глаз телекамеры следил за ними. Подойдя к трапу, ведущему вниз, арестованный споткнулся. Он не заметил руки, заставившей его споткнуться, да и времени у него для этого не было, потому что другая невидимая рука нанесла ему сильный удар по затылку. Затем боцман Райли сломал кисть арестованному, который потерял сознание, а старшина Ореза прижал к его лицу марлю, смоченную в эфире. Потом они отнесли парня в санчасть, где санитар фрегата наложил гипс на руку пострадавшего. Перелом оказался простым и не потребовал сложного лечения.

Здоровую руку арестованного пристегнули наручниками к койке и оставили его в санчасти на ночь.

Проснулся он поздно. Ему принесли завтрак из кают-компании и разрешили умыться, прежде чем отвести к вертолёту, совершившему посадку на палубу фрегата, Ореза спустился, чтобы проводить его, поднялся с арестованным на палубу и прошёл на корму, где уже стоял боцман Райли, который привёл второго арестованного. «Джеймс Доу» — его настоящее имя оказалось Хесус Кастильо, — к своему изумлению, увидел, что «Джон Доу» — Рамон Хозе Капати — жив. Пара сотрудников Федерального агентства по борьбе с наркотиками постарались усадить их как можно дальше друг от друга, чтобы не допустить общения между ними.

Капитан объяснил, что один из арестованных сделал чистосердечное признание и второму это может не понравиться. Кастильо не сводил взгляда с Капати, и изумление в его глазах очень походило на страх, так что агенты — которым всегда нравится признание в деле, по которому предусмотрена смертная казнь, — решили держать арестованных настолько далеко друг от друга, насколько позволяли обстоятельства. На этом же вертолёте были отправлены все улики и несколько видеокассет. Наблюдая, как «Дельфин» береговой охраны поднялся с палубы и взлетел вверх, Уэгенер раздумывал о том, как будут реагировать власти на берегу. Наступил момент сурового осмысления, который всегда следует за слегка сумасшедшим поступком, но Уэгенер предвидел и это. Более того, ему казалось, что он сумел приготовиться ко всему. Только восемь человек из команды знали о происшедшем, и он объяснил им, как нужно отвечать на вопросы. Рядом появился помощник капитана.

— На самом деле ничто не походит на то, как это видится с первого взгляда, правда?

— Пожалуй, но теперь мы знаем, что погибли три невинных человека. Три, а не четыре. — Да, уж конечно, владелец яхты не был ангелом, подумал Уэгенер.

Однако зачем было убивать его жену и детей? Он смотрел на никогда не меняющееся море, не сознавая, какие силы привёл в действие и сколько людей найдут свою смерть в результате этого.

Глава 4Предварительные манёвры

Чавез впервые понял, насколько необычным будет это задание, в тот момент, когда он прибыл в аэропорт Сан-Хосе. Они приехали сюда в самом обычном маленьком автобусе, взятом напрокат, оказались в той части аэропорта, которая была отведена для частных самолётов, и увидели, что их ждёт частный реактивный самолёт. Этого никто не ожидал. «Полковник Смит» не стал подниматься по трапу.

Он пожал руку каждому улетающему, сообщил, что их встретят, и вернулся в автобус. Сержанты вошли в самолёт, оказавшийся не столько частным реактивным самолётом, сколько мини-авиалайнером. В нём была даже стюардесса, которая предлагала напитки. Каждый сержант уложил свой рюкзак и с удовольствием принял предложенный стакан — все, кроме Чавеза, слишком усталого даже для того, чтобы взглянуть на девушку. Он едва не пропустил момент взлёта и заснул ещё перед тем, как лайнер набрал высоту. Что-то говорило ему, что нужно выспаться, пока есть время. У пехотинцев это общий инстинкт, и он, как правило, оправдывается.

* * *

Лейтенант Джексон никогда раньше не бывал на базе в Монтерее, но старший брат проинструктировал его, и лейтенант без труда нашёл офицерский клуб.

Неожиданно он почувствовал себя очень одиноким. Запирая дверцу своей «Хонды», Джексон заметил, что он здесь единственный пехотный офицер. По крайней мере, оказалось несложно выяснить, кому отдавать честь. Младшему лейтенанту пришлось приветствовать практически каждого.

— Эй, Тимми! — окликнул брат, когда Джексон вошёл в бар.

— Привет, Робби. — Братья обнялись. У них была дружная семья, но Тимми не видел своего старшего брата, капитана третьего ранга Роберта Джефферсона Джексона, ВМФ США, почти год. Мать Робби умерла уже много лет назад. Ей было всего тридцать девять лет. Однажды она пожаловалась на головную боль, решила прилечь на несколько минут и больше не шевельнулась — её постигло сильнейшее кровоизлияние в мозг. Уже позднее установили, что у неё было высокое кровяное давление, о чём она не подозревала, являясь одной из множества темнокожих американок, страдающих от болезни, не проявляющейся никакими симптомами. Её муж, священник Осайя Джексон, оплакивал тяжёлую утрату вместе с округой, в которой они вырастили семью. Однако священник Джексон, хотя и являлся набожным человеком, был одновременно и отцом, дети которого нуждались в матери. Четыре года спустя он женился снова, на двадцатитрехлетней прихожанке, и начал семейную жизнь заново. Тимоти оказался первым сыном от его второго союза, а вообще — четвёртым и пошёл по стопам старшего. Выпускник училища в Аннаполисе, Робби Джексон стал лётчиком-истребителем военно-морского флота Тимми добился места в Уэст-Пойнте и надеялся сделать карьеру в пехоте. Ещё один брат стал врачом, а последний — адвокатом и мечтал о политической карьере. Времена в штате Миссисипи переменились.

Стороннему наблюдателю было бы трудно определить, кто из братьев больше гордился другим. Робби, с тремя золотыми полосками на погонах, носил на левой стороне груди золотую звезду, означавшую, что он уже командовал лётным подразделением в море, — в его случае это была VF-41, эскадрилья истребителей F-14 «Томкэт». Сейчас Робби служил в Пентагоне, ожидая назначения командиром авиакрыла, базирующегося на авианосце, за чем последует, возможно, собственный авианосец. Тимоти, с другой стороны, на протяжении многих лет был самым маленьким в семье, но учёба в Уэст-Пойнте все это резко изменила. Сейчас он был выше своего старшего брата на добрых два дюйма и превосходил его на пятнадцать фунтов в весе, состоя из одних только мышц. Над эмблемой его дивизии стилизованным изображением штыка — виднелась плечевая нашивка рейнджера. Ещё один мальчишка превратился в настоящего мужчину, пройдя путь, который проходили в старину.

— Ты здорово выглядишь, малец, — заметил Робби. — Выпьем чего-нибудь?

— Только не слишком много, у нас были учения, так что пришлось всё время быть на ногах.

— Длинные сутки?

— Я бы сказал — длинная неделя, — ответил Тимоти, — но вчера мне удалось подремать.

— Хорошо же обращаются с вами, — произнёс старший Джексон с отеческой заботой.

— Не стоит обо мне беспокоиться. Если в я искал лёгкой жизни, то служил бы на флоте. — Братья рассмеялись и направились к стойке бара. Робби заказал себе «Джонни Джеймисона» — виски, рекомендованное другом и пришедшееся ему по вкусу.

Тим ограничился пивом. Разговор за обедом начался, разумеется, обсуждением семейных проблем, затем братья перешли на профессиональные темы.

— Мы занимаемся почти тем же, чем и ты, — объяснил Тимоти. — Ты стараешься сблизиться с противником и пустить в него ракету, прежде чем он догадается, что ты где-то рядом Мы стараемся сблизиться с противником и застрелить его, прежде чем он догадается, где мы. Это тебе понятно, не так ли, старший брат? — спросил Тимми с улыбкой, не лишённой зависти. Робби уже принимал участие в боевых действиях.

— Одного раза для меня оказалось достаточно, — рассудительно ответил Робби. — Оставляю эти идиотские схватки лицом к лицу для болванов вроде тебя.

— Так вот, вчера ночью мы находились в передовом охранении нашего батальона. Моё отделение, расположенное на острие охранения, великолепно проявило себя. Роль противника играли парни из калифорнийской гвардии, у них были главным образом танки. При разбивке лагеря они утратили бдительность, и сержант Чавез оказался внутри их базы до того, как они заметили это. Ты бы только видел, Робби, как действует этот парень. Клянусь, когда ему хочется, он становится почти невидимым. Заменить его будет непросто.

— А зачем?

— Сегодня во второй половине дня его перевели в другую часть. Я знал, что через пару недель Чавеза все равно заберут у меня, но поступил приказ откомандировать его как можно быстрее в Форт-Беннинг. Сегодня уехала целая группа лучших сержантов. — Он задумался. — Между прочим, все испанского происхождения... Редкое совпадение. — Тим снова замолчал. — А ведь странно. Разве Леон не должен был через две недели тоже отправиться в Форт-Беннинг?

— Кто этот Леон?

— Старший сержант, категория Е-6 Он служил во взводе Бена Таккера — мы с Беном вместе играли в футбол в Уэст-Пойнте. Да, конечно, Леона переводили в школу рейнджеров, инструктором. Интересно, почему же они с Чавезом выехали вместе? Ну ладно, таковы армейские порядки. А как тебе нравится Пентагон?

— Ожидал худшего, — заметил Робби. — Ещё двадцать пять месяцев, и, спасибо Всемогущему Господу, я, наконец, свободен. Есть шанс стать командиром авиакрыла авианосного базирования, — объяснил старший брат. Он достиг в своей карьере того уровня, когда ситуация становится не такой простой. Количество хороших командиров превосходило число вакантных должностей. Как и во время боевых действий, одним из решающих факторов стало везение. Тимми, понял он, ещё не знал этого.

* * *

Реактивный мини-лайнер совершил посадку после почти трехчасового полёта.

Коснувшись посадочной полосы, он направился к грузовому терминалу небольшого аэропорта. Чавез не сумел разобрать, какого именно. Он проснулся, так и не успев как следует выспаться, когда дверь самолёта распахнулась. Его первым впечатлением было то, что воздух здесь разрежен и дышется с трудом. Это показалось Чавезу странным, и он отнёс свои ощущения на счёт обычного замешательства, наступающего сразу после того, как внезапно просыпаешься после дневного сна.

— Куда мы прилетели, черт побери? — спросил один из сержантов.

— Вам все объяснят на месте, — ответила стюардесса. — Желаю хорошо провести время. — Улыбка её была слишком очаровательна, чтобы осмелиться задавать дальнейшие вопросы.

Сержанты собрали рюкзаки, вышли вереницей из самолёта и увидели, что их снова ожидает автобус. Чавез узнал ответ на вопрос ещё до того, как поднялся в его салон. Воздух действительно был очень разреженным, и сержант, взглянув на запад, понял причину. Последние лучи заходящего солнца освещали резкие очертания горных вершин на западе. Итак, самолёт летел в восточном направлении, сейчас они видят горы, и полет продолжался три часа: значит, сразу понял Чавез, они находятся где-то в Скалистых горах, хотя ему ни разу не доводилось там бывать. Он в последний раз взглянул на самолёт, когда автобус тронулся, и увидел, что к нему подкатила заправочная цистерна. Чавез не сумел увязать одно с другим. Самолёт взлетит меньше чем через тридцать минут. Мало кто заметит, что он совершал здесь посадку, и уж почти никто не задумается, с какой целью он был здесь.

* * *

Комната Кларка в отеле была удобной и дорогой, что соответствовало его легенде. Боль в затылке не утихала, напоминая, что он всё ещё не привык к высоте, но пара таблеток тилеонола уже действовала, и тому же Кларк знал, что задание не связано со значительными физическими нагрузками. Он позвонил и заказал завтрак в номер, а затем принялся за физические упражнения, чтобы слегка размять мышцы. Однако утреннюю пробежку придётся отложить. Закончив гимнастику, он принял душ и побрился. Обслуживание в отеле было превосходным.

Не успел он одеться, как прибыл завтрак, и к девяти часам Кларк был готов к работе. Он спустился на лифте вниз, в вестибюль, и вышел наружу. Автомобиль ждал у подъезда. Кларк открыл дверцу и сел на переднее сиденье рядом с водителем.

— Buenos dias[2], — произнёс водитель — После обеда может пойти дождь.

— Ничего страшного, у меня плащ.

— Это может оказаться холодный дождь.

— У плаща тёплая подкладка, — произнёс Кларк, завершая обмен кодовыми фразами.

— Тот, кто придумал это, попал в самую точку, — заметил водитель — По прогнозу действительно ожидается дождь. Меня зовут Ларсон.

— Кларк.

Они не обменялись рукопожатием. Такое не допускается. Ларсону, фамилия которого скорее всего тоже вымышленная, подумал Кларк, было около тридцати. Его чёрные волосы никак не соответствовали скандинавской фамилии. В местном обществе Карлоса Ларсона считали сыном отца-датчанина и уроженки Венесуэлы. У него была школа, где обучали управлению самолётом, — спрос на такие уроки весьма велик. Сам Ларсон был искусным лётчиком, который учил тому, что знал, и не задавал лишних вопросов, — последнее качество нравилось его клиентуре.

Впрочем, расспрашивать не было нужды — пилоты, особенно ученики, любят поговорить, а у Ларсона была отличная память, он запоминал даже мельчайшие детали. К тому же он обладал опытом и знаниями, и к нему часто обращались за советами. Многие считали, что Ларсон присобрал денег для открытия школы, совершив несколько тайных полётов, а затем решил больше не рисковать, повёл образ жизни человека, удалившегося от дел, и жил в роскоши. Эта легенда помогала ему завоевать доверие людей, к которым он проявлял интерес, одновременно не возбуждая чувства соперничества. Ларсон был человеком, сумевшим достичь того, к чему стремился, и жизни, о которой мечтал Этим объяснялся автомобиль — самый мощный из всех, выпущенных фирмой «БМВ», дорогая квартира и любовница, стюардесса колумбийской авиакомпании «Авианка», в действительности курьер ЦРУ. Ларсон считал, что о такой работе можно только мечтать, особенно потому, что стюардесса и впрямь была его любовницей — дополнительное благо, которое вряд ли понравилось бы управлению кадров в Лэнгли, если бы там узнали об этом. Единственное, что беспокоило Ларсона, так это то, что о его деятельности резидент ЦРУ в Колумбии даже не подозревал. Несмотря на то, что Ларсон был сравнительно неопытным агентом — Кларк очень удивился бы, узнав, что это его настоящая фамилия, — он достаточно хорошо познакомился с деятельностью ЦРУ, чтобы понять, что раздельные каналы подчинения агентов обычно являются признаком какой-то специальной операции. Прикрытие Ларсона разрабатывалось более восемнадцати месяцев, в течение которых он почти не занимался тайной работой. Прибытие Кларка, по-видимому, означало, что положение теперь изменится, наступит время отрабатывать аванс.

— Какой у нас план на сегодня? — спросил Кларк.

— Немного полетаем. Вернёмся обратно ещё до того, как испортится погода, — добавил Ларсон.

— Мне известно, что вы сдали экзамен на право полёта вслепую по одним приборам.

— Будем считать это заявление признаком доверия к моему искусству пилотирования, — улыбнулся лётчик, направляя машину к аэропорту — Вы, конечно, сумели ознакомиться с фотографиями?

— Да, потратил на это три дня. Но я достаточно старомоден, чтобы самому не взглянуть на то, что на них изображено. Карты и фотографии не дают полного представления.

— Мне сообщили, что моей задачей будет простой полет — мы не будем снижаться или летать кругами: это может не понравиться владельцам. — Ларсон знал, что одним из достоинств лётной школы являются постоянные полёты принадлежащих ей самолётов; их воспринимают как нечто само собой разумеющееся.

Однако стоит обнаружить повышенный интерес к некоторым местам, и их владельцы могут проявить подозрительность, записав регистрационные номера, и явиться в аэропорт с расспросами. Люди, живущие в Медельине, задавая такие вопросы, не отличаются особой вежливостью. Но Ларсон их не боялся Пока его прикрытие надёжно — оснований для беспокойства нет. В то же самое время он был профессиональным разведчиком, а профессионалы склонны проявлять максимальную осторожность, особенно если хотят выжить.

— Не возражаю.

Кларк был хорошо знаком с этими же правилами. Он сумел сохранить жизнь, занимаясь столь опасной профессией в течение многих лет, потому, что рисковал лишь тогда, когда это вызывалось необходимостью. Но даже это. было достаточно плохо. Его работа мало отличалась от лотереи. Несмотря на то, что шансы угадать номер очень малы, если будешь играть очень долго, счастливый — или несчастливый — номер неизбежно выпадет, как бы осторожно ты ни играл. Вот только в этой лотерее призом являются не деньги. Здесь когда выпадает твой номер, он означает неглубокую безымянную могилу, причём даже это лишь в том случае если противник достаточно религиозен.

Кларк не мог окончательно решить, нравится ему эта операция или нет. С одной стороны, цель операции достойна похвалы, но с другой... Однако Кларку платили деньги не за то, чтобы он рассуждал о нравственных аспектах операции.

Его задачей было действовать, а не задумываться об этом. Главной проблемой тайных операций являлось именно то, что ему приходилось рисковать жизнью, полагаясь на здравый смысл кого-то другого. Вообще-то, было бы неплохо познакомиться с причинами, но те, кто принимает решение, считают, что знание причин сделает операцию ещё более опасной. Оперативники не всегда верят такому суждению, и теперь перед Кларком возникла именно эта проблема.

Двухмоторный «Твин-бич» стоял в той стороне международного аэропорта «Эльдорадо», которая была отведена для частных самолётов. Не требовалось особенно богатого воображения, чтобы точно оценить, кто пользуется самолётами.

Здесь находилось слишком много дорогих автомобилей или самолётов, чтобы их можно было отнести на счёт местного высшего общества. Это были игрушки нуворишей. Кларк окинул взглядом длинные ряды, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Плата за грехи достаточно высока, так ведь? — ухмыльнулся Ларсон.

— А как относительно бедняг, которые выделяют для этого деньги?

— Да ведь я не спорю. Всего лишь хочу сказать, что это превосходные самолёты. Вон стоят «Гольфстримы» — я получил право управления ими. Великолепные «птички».

— Сколько они стоят? — спросил Кларк.

— Мудрец заметил однажды: если ты спрашиваешь цену, то не можешь позволить себе покупать их.

— Верно. — Губы Кларка искривились в улыбке. Но есть вещи, цена которых измеряется не в долларах. Он понял, что уже обретает соответствующее настроение для операции.

Ларсон готовил самолёт к взлёту минут пятнадцать. Он совершил посадку всего девяносто минут назад, и большинство лётчиков, пилотирующих частные самолёты, не стали бы снова полностью проверять приборы, однако Ларсон был хорошим пилотом, а это означало прежде всего то, что он осторожный пилот. Кларк занял кресло справа от пилота и пристегнулся, делая вид, что готовится к своему первому учебному полёту. В это время дня интенсивность движения невелика и вырулить для взлёта несложно. Единственное, что удивило Кларка, так это продолжительный разгон перед взлётом.

— Это из-за большой высоты, — объяснил Ларсон по внутренней связи, накренив самолёт и поворачивая в сторону от оставшейся сзади и внизу взлётной дорожки. — Да и управление самолётом при небольшой скорости здесь становится излишне мягким — слишком разреженный воздух. Впрочем, это не вызывает никаких затруднений. Похоже на то, как ведёшь автомобиль по свежему снегу, — нужно всего лишь как следует собраться. — Он передвинул рычаг, шасси поднялось и скрылось в корпусе. Теперь самолёт, с двумя ревущими на полной мощности двигателями, устремился вверх, стараясь побыстрее оставить внизу предательскую землю. Кларк окинул взглядом приборы на контрольной панели и не заметил ничего необычного, хотя казалось очень странным, что альтиметр показывал высоту девять тысяч футов, а Людей на земле можно было легко разглядеть невооружённым глазом.

Самолёт накренился, делая левый поворот и направляясь к северо-западу.

Ларсон убавил газ, заметив вслух, что здесь нужно обращать особое внимание на температуру в системе охлаждения двигателей, хотя на обоих «Континенталях» система охлаждения намного эффективнее обычной, чтобы компенсировать нехватку кислорода. Они летели в сторону высоких гор, похожих на спинной хребет страны.

Небо было чистым, и солнце ярко сияло.

— Живописно, правда?

— Да, — согласился Кларк. Горы были покрыты изумрудно-зелёным лесом, листва которого мерцала от влаги после ночного дождя. Однако опытный взгляд Кларка отметил совсем иное. Передвигаться в этих горах будет невероятно трудно.

Разве что под густой листвой можно надёжно укрыться. Сочетание крутых склонов и разреженного воздуха сделает передвижение крайне утомительным. Его не проинструктировали перед отъездом относительно конкретного характера предстоящей операции, но Кларк узнал достаточно о ней, чтобы подумать, как ему повезло, — самая тяжёлая её часть выпадет не на его долю.

Горные хребты в Колумбии протянулись с юго-запада на северо-восток. Ларсон выбрал самый удобный перевал, чтобы пролететь между горными пиками, однако ветры, дующие с находящегося рядом Тихого океана, изрядно болтали самолёт.

— Привыкайте к этому. Сегодня ветры посильнее обычного из-за штормового фронта, надвигающегося к нам. В этом случае они прямо-таки кипят вокруг этих гор. Стоит посмотреть, что за погода бывает здесь

— Спасибо, обойдусь. В случае, если двигатели выйдут из строя, трудно найти место для посадки...

— Выйдут из строя? — повторил Ларсон. — Именно поэтому я так тщательно проверяю показания приборов. К тому же здесь гораздо больше посадочных площадок, чем это кажется с первого взгляда. Правда, далеко не всегда вас примут с распростёртыми объятиями, если вы совершите посадку на одну из них. Впрочем, не беспокойтесь. Я заменил двигатели на своей птичке всего месяц назад. Установил новые, а старые продал одному из своих учеников для его «Кинг эйр». Сейчас его самолёт принадлежит местной таможенной службе, — объяснил Ларсон.

— Вы как-то связаны с нею?

— Ни в коем случае! Видите ли, от меня ожидают, что мне известны причины, почему все эти парни обучаются лётному делу. Ведь никто не считает меня идиотом, правда? Поэтому я учу их не только летать, но и обучаю элементарным манёврам уклонения. Об этом написано в каждом приличном учебнике, и они рассчитывают, что я тоже этого не забуду. Пабло не слишком любил читать, зато был настоящим, прирождённым лётчиком. Вообще-то, мне его жаль — хороший парень. Его прихватили с пятьюдесятью килограммами. Насколько мне известно, он молчит. Впрочем, это и не удивительно. Смелый мерзавец.

— Чем мотивируются поступки всех этих ребят? — В своё время Кларк принимал участие во множестве боев и знал, что качества противника измеряются отнюдь не количеством оружия, которым он располагает.

Ларсон нахмурился, глядя в небо.

— Это зависит от того, что вы имеете в виду. Если под мотивацией понимать мужское начало — объяснение будет намного проще. Понимаете, культ мужественности. Кое-что в нём достойно восхищения. У этих людей странное чувство гордости. К примеру, те, с кем я знаком, обращаются со мной с уважением. Их гостеприимство поразительно, особенно если проявить долю почтения, а это делают все. К тому же я не являюсь их соперником в бизнесе.

Короче говоря, я неплохо разбираюсь в этих людях. Научил многих летать. Если бы у меня возникла нужда в деньгах, то смог бы, по-видимому, обратиться к ним за помощью и получить её. Речь может идти о сумме вроде полумиллиона долларов под честное слово — и я выйду с гасиенды, держа в руке кейс, набитый деньгами.

Разумеется, потом мне придётся совершить несколько полётов с контрабандой, чтобы расплатиться за услугу. И никто не потребует возвращения долга. С другой стороны, если я подведу их, они приложат все усилия, чтобы я расплатился и за это. У них свои правила. Если живёшь по их законам, можешь считать себя в безопасности — более или менее. Если же нет — лучше сразу собирать чемоданы.

— Я знаком с их жестокостью. А вот как относительно мозгов?

— Они достаточно умны — по крайней мере, настолько, насколько требуют обстоятельства. Если же у них не хватает мозгов, они просто покупают их. Они могут купить что угодно и кого угодно. Их не следует недооценивать. К примеру, системы безопасности, которыми они пользуются, лучшие в мире, вроде тех, что мы устанавливаем на шахтах межконтинентальных баллистических ракет, — да у них эти системы даже лучше, черт побери. Охраняют их ничуть не хуже, чем мы охраняем своего президента, с той лишь разницей, что их стрелки могут стрелять по собственному желанию, поскольку не ограничены существующими у нас правилами.

Знаете, лучшим доказательством того, что они умны, является создание картеля, в котором участвуют все. Они поняли, что бандитские войны дорого обходятся для всех, кто в них принимает участие, и потому решили образовать что-то вроде не очень тесного союза. Нельзя сказать, что он действует идеально, но всё-таки действует. Те, кто пытается вмешаться в их дела, большей частью гибнут. В Медельине умереть очень легко.

— А полицейские? Органы правосудия?

— Местные власти пробовали. Доказательством является множество мёртвых полицейских, множество убитых судей, — покачал головой Ларсон. — Нужно обладать немалым мужеством, чтобы продолжать работу, когда видишь, что все бесполезно. Добавьте к этому деньги. Скажите, часто бывает, что человек уносит с собой чемодан, полный стодолларовых банкнот, о которых не нужно сообщать в налоговой декларации? Особенно когда альтернативой является верная смерть как для тебя, так и для всей твоей семьи. Картель состоит из умных людей, приятель, и они проявляют терпение, в их распоряжении неограниченные средства, а жестокости может позавидовать самый безжалостный нацист. Короче говоря, это такой враг, что ему трудно противостоять. — Ларсон сделал жест в сторону серого пятна на грунте вдали. — Вон там Медельин. Все находится в этом небольшом городе, наркотики и деньги, в этом маленьком городе на дне долины. Сбросить туда ядерную бомбу, скажем, в пару мегатонн, с высотой взрыва в четыре тысячи футов — и не останется никаких проблем. Интересно, как отнесётся к этому остальное население Колумбии?..

Пассажир повернул голову и взглянул на Ларсона. Пилот жил среди этих людей, был знаком со многими, и некоторые даже нравились ему, как он сам только что сказал. Но сквозь маску профессионального спокойствия у Ларсона иногда проглядывала ненависть ко всем им. Да, это лучший вид двуличности. У этого парня отличное будущее в управлении, подумал Кларк. Ум и целеустремлённость.

Если он сумеет поддерживать между этими двумя качествами соответствующий баланс, многого добьётся. Кларк подвинул к себе сумку, достал оттуда фотокамеру и бинокль. У него не было особого интереса к самому городу. — Хорошие усадьбы, правда? Наркобароны стали заботиться о своей безопасности. Вершины холмов вокруг города все очищены от деревьев. Кларк насчитал по крайней мере десять новых домов. Домов, фыркнул он. Скорее их следует назвать замками, крепостями.

Огромные строения со стенами вокруг, и далее сотни ярдов склонов, с которых убрана всякая растительность, способная обеспечивать прикрытие. Элегантное расположение итальянских деревень и баварских замков всегда казалось людям крайне живописным. Они располагались, как правило, на вершинах холмов или гор.

Было нетрудно представить себе, сколько труда тратилось на строительство такого живописного сооружения — требовалось срубить деревья, затащить на вершину каменные блоки, и в результате открывался потрясающий вид окружающей местности, простирающийся на мили. Но замки и деревни строили в таких местах не ради удовольствия; то же самое относилось и к домам, окружающим Медельин.

Господствующее расположение означало, что никто не сможет приблизиться к ним без риска быть обнаруженным. Местность, очищенная от всех видов прикрытия вокруг домов, называлась на чётком военном языке простреливаемой зоной, открытым полем обстрела для автоматического оружия. У каждого дома были всего одни ворота и одна дорога, ведущая к ним. Внутри двора находились посадочные площадки для вертолётов на случай, если понадобится немедленная эвакуация.

Окружающие стены построены из камня и способны выдержать огонь любого стрелкового оружия до пуль калибра 0.50. В бинокль Кларк видел с внутренней стороны каждой стены дорожки из гравия или бетона для патрулирования. Целая рота хорошо подготовленных пехотинцев может не одолеть сопротивления, чтобы овладеть такой гасиендой. Может быть, вертолётный десант, поддержанный миномётным огнём и атакой бронированных вертолётов, снаряжённых ракетами и автоматическими орудиями... Боже мой, очнулся Кларк, о чём я думаю?

— Как относительно планов?

— С этим никаких трудностей. Эти дома спроектированы тремя архитектурными фирмами. Проблемы безопасности в них не существуют. К тому же недавно меня пригласили в один из таких домов на вечеринку — ровно две недели назад, между прочим. По-видимому, тут они не проявляют свойственной им бдительности. Они любят хвастать своими домами. Думаю, мне удастся достать поэтажные планы. Спутниковые фотографии покажут вам количество охранников, места размещения автомобилей и тому подобное.

— Это мы уже получили, — улыбнулся Кларк.

— Вы не могли бы сказать мне, в чём заключается ваше задание?

— Видите ли, им потребовалась оценка физических характеристик окружающей местности.

— Понятно. Черт побери, да я запросто смог бы сделать это по памяти!

Вопрос Ларсона был вызван не столько любопытством, сколько чувством лёгкого оскорбления из-за того, что ему не поручили самому осуществить это задание.

— Вы ведь знаете, как думают в Лэнгли. — Этим заявлением Кларк закончил обсуждение проблемы.

Ты лётчик, мог бы сказать ему Кларк. Тебе никогда не приходилось продираться сквозь джунгли с тяжёлым рюкзаком на спине. А вот мне приходилось.

Если бы Ларсон был знаком с прошлым Кларка, он мог бы сам догадаться о сути предстоящей операции, однако то, чем занимался Кларк в ЦРУ, и то, что он делал до службы в управлении, не было достоянием широкой общественности. Говоря по правде, мало кто знал об этом.

— Ничего не поделаешь, мистер Ларсон, к заданию допускаются лишь те, кому необходимо знать о нём по роду занятия, — произнёс Кларк после очередной паузы.

— Это верно, — согласился пилот по внутренней связи — Давайте совершим пролёт для фотографирования.

— Только сначала вернёмся в аэропорт и приземлимся на несколько минут. Нужно, чтобы это походило на учебный полет.

— Не возражаю, — ответил Кларк.

— А что вам известно относительно мест, где производится очистка? — спросил Кларк после того, как самолёт развернулся и полетел назад к «Эльдорадо».

— Они находятся главным образом к юго-западу отсюда, — ответил Ларсон, уводя «Бич» от долины. — Я ни разу не был там, я не имею отношения к этой части деятельности картеля, и им это хорошо известно. Если вам нужно произвести разведку, придётся отправиться ночью с прибором инфракрасного видения, но отыскать эти места очень трудно. Ведь оборудование является портативным, его легко унести и так же просто установить на новом месте. Все снаряжение кустарной фабрики размещается на грузовике средних размеров, а его можно увезти на десятки миль и там возобновить работу.

— Но здесь не так много дорог...

— А что вы будете делать — обыскивать каждый грузовик? — спросил Ларсон. — Уж не говоря о том, что транспортировку можно осуществить на спинах людей. Рабочая сила стоит дёшево. Руководители наркобизнеса умны и легко приспосабливаются к изменяющейся ситуации.

— Насколько вовлечена в эти дела армия? — спросил. Кларк. Он, разумеется, получил все необходимые сведения ещё до прибытия в Колумбию, но хорошо знал, что точка зрения на месте не всегда соответствует мнению в Вашингтоне и даже может оказаться более правильной.

— Армия делала много попыток. Их самая большая проблема состоит в том, что им приходится заботиться о своём содержании, и вертолёты не проводят и двадцати процентов времени в воздухе. Это значит, что организуется слишком мало операций. В результате, если кто-нибудь ранен, он не может рассчитывать на немедленную эвакуацию в госпиталь, а это влияет на психологическое состояние солдат, проводящих операции. Более того, вы ведь знаете, сколько получает капитан на государственной службе, например. А теперь представим, что кто-то встречает этого капитана в местном баре, предлагает выпить и заводит разговор.

Он говорит капитану — было бы неплохо, если бы его подразделение оказалось завтра вечером в юго-западной части своего сектора или вообще в любой части, кроме северо-восточной, понятно? Если капитан согласится патрулировать один сектор, но не другой, ему заплатят сто тысяч долларов. У баронов наркобизнеса так много денег, что они могут заплатить ему авансом лишь затем, чтобы убедиться, согласится ли капитан на сотрудничество. Это вроде как плата за вербовку. После того как офицер соглашается на сотрудничество, ему начинают платить не такие большие деньги, зато регулярно. Более того, главари картеля имеют достаточно наркотиков и время от времени позволяют ему перехватывать небольшие партии, с тем чтобы капитан хорошо выглядел в глазах начальства.

Когда-нибудь капитан станет полковником и будет контролировать намного большую территорию. Дело совсем не в том, что они плохие люди, просто ситуация здесь так невероятно безнадёжна. Органы правосудия бессильны и... да черт побери, взгляните, что происходит у нас дома! Я...

— Я ведь не собираюсь кого-то критиковать, Ларсон, — прервал его Кларк.

— Мало кто согласится принять на себя выполнение безнадёжного задания и не впасть в отчаяние. — Он повернул голову, взглянул в боковое окно и улыбнулся про себя: чтобы пойти на такое, нужно быть слегка чокнутым.

Глава 5Первые шаги

Чавез проснулся с головной болью, обычно сопровождающей первые несколько часов, проведённые в разреженном воздухе. Эта головная боль возникает где-то позади глаз и распространяется по всей голове. Несмотря на это, он был благодарен судьбе. На протяжении всей своей армейской карьеры он всегда просыпался за несколько минут до подъёма. Это позволяло ему постепенно перейти от сна к бодрствованию, и потому процесс пробуждения становился немного более лёгким. Чавез повернул голову налево и направо, осматривая все вокруг в оранжевом свете, проникающем сюда через окна без занавесок.

Здание назвал бы казармой всякий, кому не приходится постоянно жить в ней.

Чавезу оно казалось скорее охотничьим домиком — догадка, оказавшаяся совершенно правильной. В спальне площадью примерно в две тысячи квадратных футов он насчитал ровно сорок железных кроватей, на каждой из которых были тонкий армейский матрас и коричневое армейское одеяло. Простыни, однако, были пристёгнуты по углам эластиком. Чавез пришёл к выводу, что заниматься разными глупостями здесь не придётся, и это его вполне устраивало. Пол был голым — из гладкой, натёртой воском сосны, а сводчатый потолок опирался на тёсаные сосновые столбы, заменяющие готовые балки. Сержанту показалось удивительным, что во время охотничьего сезона находятся люди — богатые люди, — готовые платить деньги, чтобы жить в таких условиях: ещё одно доказательство того, что деньги не наделяют мозгами их владельцев. Самому Чавезу казармы не так уж нравились, и единственной причиной, почему он не захотел жить на частной квартире внутри Форт-Орда или поблизости от него, было его желание скопить деньги на «Корветт». Иллюзия пребывания в казарме становилась окончательной из-за того, что у ножек каждой кровати стоял настоящий армейский шкафчик, приобретённый в магазине, торгующем списанным армейским имуществом.

Он подумал, а не стоит ли приподняться на локтях, чтобы выглянуть в окно, но тут же пришёл к выводу, что скоро в любом случае все увидит. От аэропорта они ехали два часа, и сразу после прибытия каждому выделили койку в здании.

Остальные кровати были заполнены спящими и храпящими солдатами. Чавез сразу понял, что это солдаты: никто другой не может так храпеть. Тогда это обстоятельство показалось ему зловещим. Единственная причина, по которой молодые мужчины спят и храпят уже в десять вечера, объясняется усталостью.

Значит, это не санаторий. Ну что ж, и в этом нет ничего удивительного.

Сигнал пробудки прозвучал в виде электрического звонка, похожего на звучание дешёвого будильника. Это понравилось Чавезу. По крайней мере, не звук горна — он ненавидел звуки горна по утрам Подобно большинству профессиональных солдат, Чавез знал цену сну, и побудка не была поводом для ликования. Тут же вокруг него зашевелились мужские тела под аккомпанемент обычного ворчания и ругани. Чавез сбросил одеяло, сел и с удивлением заметил, какой колодный здесь пол.

— Ты кто? — спросил мужчина на соседней койке.

— Чавез, старший сержант. Рота «Браво», 3-й батальон 17-1 о полка.

— А я Вега, тоже старший сержант. Штабная рота, 1-й батальон 22-го полка. Приехал вчера вечером?

— Да. Что здесь происходит?

— Я толком не знаю, но вчера нас изрядно погоняли, — заметил старший сержант Вега. Он протянул руку. — Меня зовут Джулио.

— Доминго. Все зовут меня Динг.

— Откуда родом?

— Из Лос-Анджелеса.

— Я из Чикаго. Вставай. — Вега поднялся. — Единственным здешним достоинством является то, что тут сколько угодно горячей воды и отличное хозяйство, без всяких фокусов. Вот если бы ещё по ночам включали отопление .

— Где мы, черт побери?

— Колорадо. Это я, по крайней мере, знаю. Больше ничего. — Оба сержанта пристроились в колонну солдат, направляющихся в душ.

Чавез огляделся вокруг. Ни одного человека в очках. Все выглядели подтянутыми, в отличной физической форме, даже для пехотинцев. Несколько явно увлекались гантелями, однако у большинства, подобно Чавезу, были худощавые подтянутые тела бегунов на средние дистанции. Ещё одно обстоятельство оказалось настолько очевидным, что ему потребовалось на осознание его целых полминуты.

Все без исключения походили на выходцев из Латинской Америки.

После душа он почувствовал себя намного лучше. В раздевалке лежала высокая стопка чистых полотенец, а у стен было достаточно умывальников, чтобы каждый мог побриться, не толкая друг друга локтями. Даже у кабин в уборной были дверцы. Если не принимать во внимание разреженный воздух, пришёл к выводу Чавез, место выглядело многообещающе. Тот, кто составлял распорядок дня, выделил сержантам двадцать пять минут на то, чтобы прийти в себя и приготовиться. Да, отношение к ним было почти цивилизованным.

В 6.30 цивилизованности пришёл конец. Солдаты надели форму, в том числе тяжёлые сапоги, и вышли из казармы. Там их ожидали четверо, стоявшие на одной линии. По мнению Чавеза, это были офицеры. Да и кто другой мог иметь такое выражение лица и манеру стоять? Позади этих четверых стоял ещё один мужчина, он был старше других, но тоже выглядел и вёл себя как офицер, но... не совсем, подумал Чавез.

— Куда мне идти? — спросил Динг Вегу.

— Ты должен следовать за мной. Третье отделение, Капитан Рамирес. Крутой, сукин сын, но хороший мужик. Надеюсь, ты ничего не имеешь против пробежки?

— Попытаюсь не обосраться перед тобой, — ответил Чавез.

На лице Веги появилась усмешка.

— Именно это я и сказал им.

— Доброе утро, парни! — пророкотал голос старшего. — Для тех, кто ещё не знает меня, сообщаю, что я — полковник Браун. Всех, кто прибыл вчера вечером, я приветствую в нашем маленьком горном убежище. Вас уже распределили по отделениям, и теперь я заявляю, что организационная фаза подготовки закончена. Наша группа полностью укомплектована.

Чавеза ничуть не удивило, что Браун оказался единственным мужчиной, не относящимся к латиноамериканской расе. Однако он не знал, почему это не удивило его. Четверо офицеров направлялись теперь к строю солдат. Это были инструкторы физической подготовки, что сразу было видно по белым чистым майкам и непоколебимой уверенности в повадках, — они не сомневались, что сумеют загнать кого угодно.

— Надеюсь, все хорошо выспались, — продолжал Браун. — Начнём день с гимнастических упражнений...

— Да, конечно, — пробормотал себе под нос сержант Вега, — и загнёмся ещё до завтрака.

— Ты здесь сколько времени? — негромко спросил Чавез.

— Второй день. Господи, надеюсь, скоро станет легче. Офицеры прибыли, видно, по крайней мере, на неделю раньше — они не блюют после пробежки.

— ...и непродолжительного трехмильного кросса по холмам, — закончил Браун.

— Ну это-то не слишком страшно, — заметил Чавез.

— Именно так я думал вчера утром, — ответил Вега. — Слава Богу, что я бросил курить.

Динг не знал, что сказать в ответ. Вега был тоже лёгким пехотинцем из 10-й горной дивизии и, подобно Чавезу, способен был передвигаться весь день с пятнадцатью фунтами снаряжения на спине. Однако воздух был очень разреженным, до такой степени, что Чавез не мог понять, на какой высоте они находятся.

Они начали с обычной дюжины физических упражнений, да и число повторений не было слишком уж большим, хотя Чавез почувствовал выступающий пот. Лишь во время пробежки он понял, насколько трудно ему придётся. Солнце взошло над горами, и сержант впервые сумел оценить, какая местность их окружает. Лагерь находился в глубокой долине и занимал примерно пятьдесят акров почти ровной площадки. Всё остальное вокруг казалось вертикальным, однако при более близком знакомстве склоны были не круче сорока пяти градусов и местами покрыты приземистыми карликовыми соснами, которые никогда не достигнут высоты, необходимой для рождественских украшений. Четыре отделения — каждое с инструктором и капитаном во главе — двинулись в разных направлениях по тропинкам, выбитым в горных склонах. На протяжении первой мили, по оценке Чавеза, они поднялись примерно футов на пятьсот, постоянно пробираясь по причудливым изгибам в сторону возвышенности, покрытой скалами. Инструктор не дал команды петь, что обычно является составной частью пробежки строем.

Впрочем, и строя-то никакого не было, просто вереница солдат, старающихся не отстать от безликого робота, чья белая майка звала их навстречу смерти от изнеможения. Чавез, не начинавший ни одного дня за последние два года без пробежки длиной в добрых три мили, заметил, что задыхается уже после первой.

Ему хотелось сказать что-то вроде: «Здесь нет проклятого воздуха, нечем дышать!» — но он понимал, что нельзя понапрасну расходовать кислород, каждая молекула которого была необходима для обогащения его крови, циркулирующей в теле. Инструктор остановился на вершине холма и обернулся, чтобы убедиться, все ли следуют за ним;

Чавез, который напрягал все силы, чтобы сохранить своё место в цепочке бегущих, получил возможность увидеть панораму, достойную фотографии самого Анселя Адамса, причём она казалась удивительно живописной в ослепительном свете утреннего солнца. Но единственной мыслью сержанта, когда он увидел горы, протянувшиеся перед ним больше чем на сорок миль, был ужас, что его заставят пробежать все эти мили. Господи, а мне казалось, что я в отличной форме! Черт побери, я действительно в отличной форме!

Следующая миля пролегала на восток по узкой полоске хребта, и сверкающее солнце безжалостно светило в глаза, которым нужно было постоянно оставаться настороже. Тропинка, проложенная по вершине хребта, была узкой, и стоило ступить в сторону от неё, как можно было упасть и сильно разбиться. Инструктор постепенно увеличил темп бега — или, по крайней мере, так казалось солдатам, пока, наконец, не остановился на другой вершине.

— А ну, не стойте на месте! — заворчал он на тех, кто прибежал вместе с ним. Чавез заметил, что отстали всего два человека, оба из числа тех, кто прибыл вчера, да и то всего на двадцать ярдов. На их лицах был виден стыд и решимость выдержать все. — О'кей, парни, отсюда наш путь лежит под гору.

Так оно и было большей частью, но из-за этого бег стал лишь более опасным.

Ногам, словно резиновым от усталости, вызванной кислородным голоданием, приходилось спускаться по ведущему вниз склону, причём его крутизна менялась от плавной до опасно крутой, он был усыпан камнями, угрожающими неосторожным.

Здесь инструктор сбавил скорость бега ради безопасности, как подумали все.

Капитан пропустил мимо себя солдат и занял место в арьергарде, чтобы следить за развитием событий. Теперь их глазам открылся лагерь. Пять зданий. Из трубы одного поднимался дым, обещая завтрак. Чавез увидел вертолётную площадку, полдюжины автомашин, причём все с приводом на обе оси, и то, что могло быть только стрелковым полигоном. Никаких других следов проживания людей заметно не было, и сержант понял, что даже с высоты, с какой он смотрел вчера, не было видно строений ближе к их лагерю, чем в пяти или шести милях. Нетрудно было понять, почему этот район населён так редко. Но Чавез в настоящий момент не имел ни сил, ни времени для раздумий. Устремив взгляд на тропинку, он старался сохранять скорость бега и не потерять равновесия. Он занял место рядом с одним из тех двоих, что раньше отставали, и наблюдал за ним. Чавез думал уже об этом отделении, как о своём, а сослуживцы должны присматривать друг за другом. Но минутная слабость оставила солдата. Теперь он бежал, высоко подняв голову, стиснув руки в тугие кулаки, с силой выдыхая воздух и уверенно глядя вперёд.

Наконец склон постепенно перешёл в равнину, и перед ними показался лагерь С противоположной стороны приближалась другая группа.

— Выстроиться по двое, парни! — в первый раз крикнул капитан Рамирес. Он обогнал своих подчинённых и занял место инструктора, отбежавшего теперь в сторону. Пробегая мимо, Чавез заметил, что этот сукин сын даже не вспотел.

Третье отделение перестроилось в двойную колонну за своим командиром.

— Отделение! Быстрым шагом, марш! — Бегущие тут же перешли на быстрый шаг.

В результате нагрузка на лёгкие и ноги уменьшилась, они поняли, что перешли в подчинение капитана и все ещё находятся в армии. Рамирес провёл их до казармы Капитан не требовал, чтобы они хором отсчитывали шаг Это показывало, подумал Чавез, что он не дурак и достаточно умён, чтобы понять, что у его подчинённых не осталось сил на это. Наверно, Джулио был прав — Рамирес может оказаться хорошим командиром.

— Отделение, стой! — скомандовал капитан и повернулся к строю. — Вольно, ребята. Ну что, все оказалось не так уж плохо, верно?

— Madre de Dios — еле слышно пробормотал кто-то В задней шеренге кого-то тошнило, но желудок был пуст, и всё кончилось одними судорогами.

— О'кей, улыбнулся Рамирес своим подчинённым. — Это все из-за высоты. Но я провёл здесь две недели и знаю, что вы все привыкнете к этому очень быстро. Две недели спустя мы будем пробегать в день по пять миль с полной выкладкой, и вы будете чувствовать себя совершенно нормально.

Чепуха. Чавез разделял эту мысль с Джулио Вега, Одновременно понимая, что капитан, разумеется, прав.

Первый день в учебном лагере для новобранцев был куда хуже этого... а может быть, нет?

— Мы сделаем все, чтобы вы не слишком утомлялись. Вам даётся час, чтобы расслабиться и позавтракать. Не увлекайтесь пищей: после полудня предстоит ещё одна маленькая пробежка. В восемь ноль-ноль собираемся здесь для дальнейшей подготовки. Разойтись.

* * *

— Ну какое впечатление? — спросил Риттер. Они сидели на тенистой веранде старого дома плантатора на острове Сент-Кристофер. Интересно, что здесь выращивали раньше, подумал Кларк. По-видимому, сахарный тростник, хотя сейчас тут ничего не росло. То, что раньше было усадьбой плантатора, теперь должно было походить на островной приют богатого промышленника и его гарема любовниц.

На самом же деле все это принадлежало ЦРУ и использовалось как тайное место встреч, особенно хорошо укрытое место для допросов очень важных перебежчиков и для других, более земных, целей — вроде дома для отдыха руководителей управления.

— Общая информация относительно точна, но в ней недооцениваются чисто физические трудности Я не хочу критиковать тех, кто собрал её. Чтобы оценить ситуацию должным образом, нужно побывать там. Обстановка исключительно сложная.

Кларк вытянулся в плетёном кресле и протянул руку за стаканом. Его положение в управлении было много ниже положения Риттера, но, Кларк являлся одним из горстки сотрудников ЦРУ, чья роль была уникальной. Это обстоятельство, а также и то, что он часто выполнял личные поручения заместителя директора ЦРУ по оперативным делам, давало ему право вести себя в присутствии Риттера непринуждённо. Отношение самого Риттера к более молодому подчинённому не было почтительным, однако он уважал Кларка.

— Как дела у адмирала Грира? — спросил Кларк. Именно Грир завербовал его в Центральное разведывательное управление много лет назад.

— Никаких изменений. Ему осталось жить не более двух месяцев, — ответил Риттер.

— Плохо. — Кларк опустил взгляд в свой стакан, затем поднял голову. — Я многим ему обязан. Даже не многим — всей жизнью. Неужели ничего нельзя сделать?

— Нет, болезнь зашла слишком далеко. Ему дают обезболивающее, чтобы облегчить страдания, но это все. Мне очень жаль. Он и мой друг тоже.

— Да, сэр, я знаю. — Кларк осушил стакан и вернулся к прежней теме:

— Я всё ещё не совсем понимаю, в чём заключается ваш замысел, но, если вы намереваетесь захватить их в усадьбах, нужно сразу от него отказаться.

— Неужели такая операция окажется слишком трудной?

Кларк кивнул.

— Да. Придётся привлечь к операции пехотные части с необходимой поддержкой, и даже в этом случае мы понесём потери. Судя по словам Ларсона, служба безопасности у этих бандитов на очень высоком уровне. Думаю, можно попытаться подкупить кого-нибудь из охраны, но им и так платят достаточно много, так что это может обернуться против нас самих. — Кларк не спрашивал, какова цель операции, хотя и предполагал, что её целью является захват нескольких вершителей судеб в Медельинском картеле и переброска их внутрь Соединённых Штатов, где их поставят перед ФБР или на пороге какого-нибудь федерального суда. Подобно всем остальным, эта догадка была неверной. — То же самое относится и к попытке перехватить одного из них во время поездки. Они предпринимают все необходимые предосторожности — меняют время и маршрут поездок, к тому же их повсюду сопровождает вооружённая охрана. Таким образом, чтобы захватить кого-нибудь во время поездки, потребуется надёжная и своевременная информация, а для этого нужна помощь кого-то из близких к ним лиц. Ларсон ближе всех из числа тех, кто находится под нашим контролем, но и он недостаточно посвящён в их дела. Если попытаться убедить Ларсона, чтобы он занял положение, при котором будет посвящён во все подробности, его почти наверняка раскроют и убьют. Он передал нам немало полезной информации — Ларсон хорошо работает, — и попытка проникнуть в тайные дела боссов наркомафии подвергнет его слишком большой опасности. Полагаю, местные правоохранительные органы уже пытались...

— Пытались. Шестеро убиты или бесследно исчезли. То же самое относится к осведомителям. Они просто исчезают. Местная полиция так и кишит агентами наркомафии. Полицейские не в состоянии вести какую-либо операцию в течение длительного времени, не подвергая риску своих людей. Проходит некоторое время, и добровольцев больше не находится.

Кларк пожал плечами и взглянул на море. На горизонте вырисовывался белый силуэт круизного теплохода, направляющегося в порт.

— Думаю, не следует удивляться, почему эти бандиты действуют так успешно. Ларсон был прав — он сказал, что если им не хватает мозгов, они просто их покупают А где они вербуют советников?

— На открытом рынке, главным образом в Европе, и...

— Я имею в виду специалистов по разведке. Судя по всему, это настоящие мастера своего дела.

— Ну что ж, у них есть Феликс Кортес. Это всего лишь слух, но за последние несколько месяцев его имя возникало раз шесть.

— Полковник кубинской секретной полиции, который исчез, — кивнул Кларк.

Секретная полиция Кубы была создана по образцу КГБ. В прошлом поступали сообщения, что Кортес был советником у «мачетерос», террористической организации на Пуэрто-Рико. ФБР практически полностью уничтожило её за последние годы. Ещё один полковник секретной полиции по имени Филиберто Ойеда попал в руки ФБР, и после этого Кортес исчез. Выходит, он решил остаться за пределами своей страны. Тогда возникает следующий вопрос: работает ли Кортес в этой самой бурно развивающейся отрасли свободного предпринимательства или продолжает действовать под контролем кубинской секретной полиции? Как бы то ни было, секретная полиция Кубы создана русскими советниками. Её высший эшелон учился в академии КГБ. Таким образом, кубинские агенты являются достойными уважения противниками. Кортес, без сомнения, относился к их числу. Его досье в ЦРУ доказывало, что он истинный гений, когда речь заходит о сборе информации путём компромата нужных ему людей.

— Ларсон знает об этом?

— Да. Он слышал его имя на вечеринке. Разумеется, было бы неплохо знать, как выглядит Кортес, но в нашем распоряжении находится всего лишь описание, под которое подпадает половина мужчин, живущих к югу от Рио-Гранде. Впрочем, не беспокойтесь. Ларсон знает, как важно проявлять осторожность, а если уж действительно запахнет жареным, у него есть собственный самолёт, на котором он сможет вылететь из Колумбии. На эту тему у него совершенно определённые указания Я не хочу терять хорошего оперативника лишь потому, что ему поручают работу полицейского. Вас я послал туда, — добавил Риттер, — чтобы получить свежий взгляд на ситуацию Вы знаете, в чём заключается общая цель А теперь скажите, что, по вашему мнению там можно сделать для достижения этой цели?

— Хорошо Наверно, вы правы, проявляя интерес к местным аэродромам и ограничивая операцию сбором разведывательной информации Если в нашем распоряжении окажутся достаточные силы, чтобы вести наблюдения, мы также сможем без особого труда найти немало установок по переработке, но их очень много, и их мобильность требует мгновенного реагирования для прибытия в место расположения По моему мнению, нам удастся повторить это не больше полудюжины раз, прежде чем противник поймёт, в чём дело После этого у нас начнут увеличиваться потери, а если противнику повезёт, мы можем потерять всю штурмовую группу. Разумеется, если речь идёт именно об этом. Проследить перевозку законченного продукта наземным транспортом окажется, на мой взгляд, невозможно без поддержки большого количества людей — слишком большого, чтобы такую операцию можно было сохранить в тайне, да и выгода, полученная нами, будет не очень велика В северной части страны находится множество грунтовых аэродромов, и проследить за всеми будет нелегко, но, по мнению Ларсона, эти люди могут оказаться жертвами своего собственного успеха Они так успешно подкупали военных и полицию в этом районе, что совершат крупную ошибку — начнут пользоваться местными аэродромами по определённой схеме, не прибегая к мерам, рассчитанным на беспорядочное их использование Если разведывательная группа не будет привлекать к себе внимания, она сможет успешно действовать на протяжении двух месяцев — впрочем, это излишне оптимистическая оценка, — прежде чем мы примем решение вывезти их оттуда. Мне нужно познакомиться с этими группами, увидеть, на что они способны.

— Я это организую, — кивнул Риттер. Он уже принял решение послать Кларка в Колорадо Лучше его никто не сможет оценить потенциальные возможности готовящихся там групп — Продолжайте

— Операция, которую мы подготавливаем, будет приносить плоды в течение одного-двух месяцев. Мы сможем следить за взлётом их самолётов и сообщать об этом тому, кто в них заинтересован. — Это была единственная часть операции, с которой познакомили Кларка. — В результате мы причиним противнику определённые неприятности на протяжении этого времени, но рассчитывать на большее не приходится.

— Картина, которую вы рисуете, Кларк, выглядит очень мрачной.

Оперативник наклонился вперёд.

— Сэр, если вы собираетесь провести тайную операцию с целью сбора тактической разведывательной информации о противнике, собственные операции которого децентрализованы, — да, такое возможно, но только на протяжении ограниченного времени и с получением ограниченного объёма сведений. Если вы увеличите объём операции, используете в ней больше агентов и попытаетесь получить более значительную отдачу, она обречена. Такую операцию можно вести, но время её действия ограничено. Я не понимаю, стоит ли вообще стараться. — Это было не совсем так. Кларк пришёл к выводу — совершенно правильному, — что главной причиной являлись выборы, проводящиеся в этом году, но решил промолчать. От агента-оперативника ждали иных сведений и не поощряли высказывать догадки, особенно верные.

— Почему мы стараемся, не должно интересовать вас, — напомнил ему Риттер.

Он не повышал голоса. Этого не требовалось, да и запугать Кларка трудно.

— Хорошо, но подобный замысел не является серьёзным Понимаете, сэр, это старая история. Поручите нам операцию, которую мы в состоянии провести, а не такую, которая для нас неосуществима. Скажите, насколько серьёзно мы относимся к этому делу?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Риттер.

Кларк объяснил ему Лицо Риттера оставалось бесстрастным, когда он выслушивал ответ на свой вопрос. Одно из достоинств Кларка, подумал Риттер, состоит в том, что он единственный человек в управлении, способный обсуждать подобные темы спокойно, без всяких эмоций, и самое главное — говорить по существу дела. В ЦРУ было немало людей, для кого такие беседы представляли интересное интеллектуальное занятие, наводя на размышления, далёкие от профессионального знания предмета, сознательно или бессознательно полученные в результате чтения шпионских боевиков. «Господи, как было бы хорошо, если бы мы смогли...» — рассуждали они. Все почему-то думают, что в Центральном разведывательном управлении служат много профессиональных экспертов в этой области. Это не так. Даже КГБ перестал проводить подобные операции, поручая эту работу болгарам, которые считались их же союзниками, неотёсанными варварами, или настоящим третьим лицам вроде террористических групп в Европе и на Ближнем Востоке. Политическая цена этих операций была слишком велика, и, несмотря на маниакальную секретность, свойственную каждой разведывательной службе в мире, рано или поздно такие сведения становились достоянием общественности. Мир стал куда более цивилизованным с того времени, как Риттер закончил курсы «Фермы» на реке Йорк, и, хотя, по его мнению, это очень хорошо, бывали моменты, когда возвращение к добрым старым временам, обещавшим простое решение все ещё сохранившихся проблем, казалось таким заманчивым.

— Насколько трудной будет подобная операция? — спросил он, не скрывая интереса.

— При соответствующей поддержке и некоторые дополнительных мерах всё пройдёт очень легко — Кларк объяснил, какие потребуются дополнительный меры.

— Все, что они сделали, нам на руку. Это их самая главная ошибка. Дело в том, что они не отходят от принятых традиций при защите своих успехов. Так часто бывает. Вопрос состоит в том, кто определяет правила игры. В данный момент, при существующем положении вещей, и мы и они играем по одинаковым правилам, а эти правила дают преимущество нашему противнику. Создаётся впечатление, что мы не хотим учиться на своём опыте, позволяем противной стороне создавать правила игры и принимаем их. Мы можем помешать им, причинять неудобства, уменьшить уровень получаемых ими доходов, но ведь, черт побери, при тех суммах, о которых идёт речь, это пустяк. Все это может изменить лишь одно.

— Что именно?

— Как бы вам понравилось жить в доме вроде этого? — спросил Кларк, показывая Риттеру одну из фотографий, сделанных им самим.

— Сочетание искусства Фрэнка Ллойда Райта с запросами Людвига Чокнутого, усмехнулся Риттер.

— Человек, построивший себе этот дом, верит в своё всемогущество, сэр. Он и его соратники подчинили своему влиянию целые правительства. Что там говорить, все считают, что они и есть правительство, если не обращать внимания на формальности. То же самое говорили в Чикаго во времена сухого закона про Капоне, будто именно он управляет городом — только одним городом, верно? Так вот, эти люди вот-вот станут настолько могущественными, что будут управлять своей собственной страной и брать в аренду другие. Давайте признаем, что они обладают фактической мощью правительства. Теперь умножим это на растущий эгоцентризм. Рано или поздно они поведут себя именно таким образом. Я знаю, что мы не пойдём на нарушение правил. Но меня ничуть не удивит, если они выйдут за их рамки раз или два, просто чтобы убедиться, удастся им это или нет.

Понимаете, что я имею в виду? Они стремятся как можно больше расширить пределы своего могущества и пока ещё не натолкнулись на кирпичную стену, границу, которая способна заставить их остановиться.

— Джон, ты превращаешься в настоящего психолога, — заметил Риттер с натянутой улыбкой.

— Возможно. Эти ребята торгуют наркотиками, химическими соединениями, ведущими к образованию труднонарушимой привычки, правда? Сами они обычно не пользуются своим товаром, но мне кажется, что они начинают привыкать к самому сильному наркотику в мире.

— Власти.

Кларк кивнул.

— Так вот, рано или поздно они примут слишком большую дозу этого наркотика. Ещё до этого момента, сэр, нужно, чтобы кто-то серьёзно задумался над моим предложением. Когда достигаешь вершины своей лиги, правила меняются. Разумеется, для этого нужно принять политическое решение.

* * *

Он был повелителем всего, что видел, и, как обычно бывает со всеми подобными афоризмами, это может быть одновременно и правильно, и ошибочно. Не вся долина, в которую он смотрел, принадлежала ему; участок земли, где он сейчас стоял, занимал меньше тысячи гектаров, а панорама, открывающаяся перед ним, охватывала целый миллион. Но ни один человек, живущий в обозреваемом им пространстве, не мог продолжать жить, если ему этого не хотелось. Таким было могущество, которым он обладал, и подобную власть он использовал слишком часто, чтобы запомнить отдельные случаи. Лёгкое движение руки, небрежное замечание, брошенное одному из компаньонов, и всё кончено. Нельзя сказать, что он относился к таким вещам бездумно, смерть — серьёзное дело, но он знал, что такое в его власти. Действительно, это безграничное могущество может свести человека с ума. Он не раз наблюдал, как это происходило с его деловыми партнёрами, причём неоднократно, к их глубокому сожалению. Но он любил изучать мир и его историю. Он извлёк немалую пользу из хорошего образования, навязанного ему отцом, одним из первых путепроходцев, что было весьма необычно для человека, выбравшего такую профессию. Больше всего он сожалел о том, что до смерти отца так и не проявил должную благодарность за полученное образование.

Благодаря ему он разбирался в экономике не хуже профессора университета. Он понимал силы, движущие рынком, и образующие их тенденции. Он понимал и исторические течения, которые вели к их формированию. Он изучал марксизм и, несмотря на то, что отверг его по многим причинам, знал, что в марксизме скрывается не одно зерно истины, смешанное с политической тарабарщиной.

Остальную часть своего профессионального образования он получил в процессе, Как это называют американцы, «обучения на рабочем месте». Пока его отец принимал участие в создании совершенно нового вида коммерческой деятельности, он наблюдал за ним, давал советы и осуществлял конкретные шаги. Он исследовал новые, ещё не открытые рынки — под руководством отца — и завоевал репутацию осторожного человека, стремящегося тщательно разрабатывать планы. Его часто разыскивала полиция, но никогда не задерживала. Он подвергался аресту лишь однажды, но после того, как скончались два следователя, у остальных наступил внезапный провал в памяти. В итоге его непосредственный контакт с полицией и правосудием закончился.

Себя он считал пережитком прошлого — классическим примером капиталиста, нажившего состояние, не брезгуя применением силы. Сто лет назад по территории Соединённых Штатов — он был подлинным знатоком этой страны — прокладывали железные дороги и при этом сокрушали все на своём пути. Индейские племена рассматривались как двуногая порода степных буйволов и подвергались безжалостному уничтожению. Профсоюзы — вербовались наёмные бандиты для борьбы с ними. Правительства — их подкупали или свергали. Пресса — ей позволяли истошно вопить... пока к ней не начинало прислушиваться слишком много людей. Этому он научился у своего отца. Местные газеты старались не быть излишне откровенными, особенно когда выяснилось, что их сотрудники простые смертные люди.

Железнодорожные короли выстроили для себя дома, похожие на дворцы, — зимние в Нью-Йорке и летние «коттеджи» в Ньюпорте. Стоит ли говорить, что они не сталкивались с проблемами, встающими на его пути, но любые исторические параллели разрушаются, если сравнение заходит слишком далеко. Он предпочитал также не обращать внимания на то обстоятельство. что Гоулды и Гарриманы создали нечто полезное для своего общества, а не ведущее к его уничтожению Наконец, ещё один полезный пример, который он извлёк из предыдущего столетия, заключался в том, что острая конкуренция крайне разорительна. Он уговорил своего отца начать переговоры с соперниками. Даже в то время у него был немалый талант убеждения.

Более того, был выбран момент, когда опасность извне сделала сотрудничество привлекательным. Лучше не ссориться друг с другом, увеличивая свою уязвимость, чем понапрасну тратить время, деньги, силы и кровь, — было его аргументом.

Разум одержал верх.

Его звали Эрнесто Эскобедо. Он был одним из многих главарей картеля, но большинство партнёров прислушивались к его мнению. Не то чтобы они всегда соглашались с ним, не все принимали его советы, но мысли, высказанные им, воспринимались с пониманием, которого они заслуживали, потому что, как правило, были эффективными.

У картеля не было главы как такового, поскольку картель не являлся единым предприятием, а скорее представлял собой группу лиц, тесно сотрудничающих друг с другом на конфедеративной основе, — почти комитет, но не совсем, едва ли не друзья, однако и это не соответствовало истинному положению вещей. Возникало желание сравнить картель с американской мафией, но картель был одновременно более цивилизованным и действовал в случае необходимости с большей свирепостью.

По мнению Эскобедо, картель лучше организован и более энергичен, что является признаками молодой и жизнеспособной организации по сравнению с мафией — формацией старого и феодального типа.

Он знал, что сыновья баронов-грабителей использовали богатство, накопленное их предками, для того, чтобы образовать могущественную элиту, которая правила своей нацией, придя к ней на «службу». Эскобедо, однако, не хотел оставлять такое наследство своим сыновьям. К тому же, если уж говорить строго, он сам являлся представителем второго поколения. Теперь всё происходило намного быстрее, чем раньше. Для накопления колоссального состояния больше не требовалась вся жизнь, и потому, убеждал себя он, не обязательно оставлять все сыновьям. Эрнесто сам мог распоряжаться деньгами. Первым шагом в достижении поставленной цели является признание, что это возможно. Он уже давно признал это.

Теперь он поставил перед собой цель осуществить поставленную задачу.

Эскобедо было сорок лет, и он отличался исключительной жизненной силой и решительностью. Он никогда не пользовался товаром, поставляемым другим, предпочитал отключаться с помощью вина, да и то прибегал теперь к этому очень редко. Бокал-другой перед обедом, коктейль во время деловых встреч с соратниками, но обычно — минеральная вода «Перье». Это качество завоевало ему ещё большее уважение среди остальных главарей картеля. Эскобедо был трезвым, рассудительным человеком, это знали все. Он регулярно занимался физическими упражнениями и следил за своей внешностью. В юности курил, но покончил с этой привычкой совсем молодым. Соблюдал режим питания. Его матери было семьдесят три года, но она была все ещё энергичной и живой женщиной. То же самое относилось к её матери, которой исполнился девяносто один год. Его отцу исполнилось бы семьдесят пять лет на прошлой неделе, если бы... но те, кто убил его отца, заплатили страшную цену за это преступление вместе со всеми членами их семей, причём большей частью от руки Эскобедо. Он вспоминал об этом с сыновней гордостью, особенно то, что изнасиловал жену последнего из убийц на глазах умирающего мужа, прикончив затем и её, и двух маленьких детей до того, как его веки сомкнулись навсегда. Эскобедо не получал никакого удовольствия, убивая женщин и детей, разумеется, но такие вещи необходимы. Он продемонстрировал убийцам своего отца, что он сильнее их, и, когда слава о его поступке распространилась, стала маловероятной попытка покушения на членов его семьи.

Такая жестокость была не по душе Эскобедо, но он знал, что подобные уроки укрепляют память. Он понял также, что те, кто не преподаёт своим врагам жестокие уроки, утрачивают уважение в глазах окружающих, а Эскобедо требовал больше всего уважения к себе Его личное участие в расправе — вместо того, чтобы поручить сведение счётов наёмным убийцам, — привело к тому, что его престиж внутри организации ощутимо возрос. Эрнесто — мыслитель, говорили его соратники, но знает, как отомстить врагам.

Состояние Эскобедо было столь огромным, что считать не имело смысла. Он обладал божественной властью над жизнью и смертью. У него были прелестная жена и три восхитительных сына. Когда его интерес к брачной постели угас, он начал выбирать любовниц. Всё, что можно было приобрести за деньги, любую роскошь, он покупал. Эскобедо принадлежали дома в городе, расположенном ниже, эта горная крепость и несколько ранчо на океанском побережье — фактически на побережье двух океанов, поскольку Колумбию омывают воды как Тихого, так и Атлантического океанов. На ранчо — конюшня с арабскими скакунами. Кое-кто из его соратников завели у себя площадки для боя быков, но его этот вид развлечений никогда не интересовал. Великолепный стрелок, Эскобедо охотился на все живущее в его стране — включая людей, конечно. Он попытался убедить себя, что ему следует быть удовлетворённым, но не смог.

Американские бароны-грабители путешествовали по всему свету, их приглашали ко дворам коронованных особ в Европе, они выдавали потомков за наследников благородных семей — циничный ритуал, конечно, но он полностью понимал его ценность. Эскобедо чувствовал себя лишённым свободы, и, хотя причина этого была очевидна, его оскорбляло, что человек, обладающий таким богатством и могуществом, лишён чего-то. Несмотря на все, что ему удалось достичь, он был не в силах преодолеть ограничения своей жизни, но, что казалось ещё хуже, это были ограничения, наложенные людьми, обладающими меньшей властью. Двадцать лет назад он выбрал свой путь к величию, и, несмотря на очевидный успех, то, что он когда-то выбрал именно такой путь, лишило его плодов, на которые он имел полное право, — лишь потому, что маленькие людишки не одобряли выбранный им путь.

Но такое положение существовало не всегда. «Закон? — произнёс когда-то один из великих железнодорожных королей. — Какое мне дело до закона?» И этот магнат сумел добиться своего, путешествовал, где хотел, и был признан великим человеком.

Тогда почему это не могу сделать я? — спросил себя Эскобедо. Часть его сознания знала ответ, но другая часть, более сильная, отвергала это. Он был неглупым человеком, даже умным, но, достигнув таких вершин, Эскобедо не хотел, чтобы его жизнью управляли другие. Говоря по правде, он нарушал все человеческие правила, какие хотел, и это шло ему только на пользу. Он стал таким могущественным, потому что создавал свои собственные правила, говорил себе делец. Придётся заставить себя придумать новые. Они будут вынуждены иметь с ним дело на его условиях. Приняв решение, Эрнесто стал искать пути его осуществления.

Что принесло пользу другим?

Самый очевидный ответ — успех. Если нельзя что-то преодолеть, приходится это что-то признать. В международной политике, как и в любом крупном предприятии, мало правил, за исключением одного — необходимости успеха. В мире нет страны, которая в конце концов не шла бы на сделки с убийцами; требовалось лишь одно — убийцы должны быть ловкими. Стоит убить несколько миллионов людей, и ты — государственный деятель. Разве не лебезит каждая нация в мире перед китайцами — а разве они не убили миллионы своих соплеменников? Разве Америка не старалась примириться с русскими — после того, как они убили многие миллионы собственных народов? При Картере американцы поддерживали режим Пол Пота, а ведь полпотовцы умертвили миллионы жителей своей страны. Когда Рейган был президентом, Америка пыталась установить modus vivendi[3] с теми самыми иранцами, которые убили столько своих соотечественников, и среди них множество тех, кто думали об Америке как о дружественной стране и оказались покинутыми. Среди друзей Америки было немало диктаторов с руками, обагрёнными кровью, принадлежащих и к левому крылу, и к правому, — и все это ради Realpolitik, причём отказывались поддерживать умеренных — как левых, так и правых, опасаясь, что они окажутся недостаточно умеренными. Итак, любая страна, у которой до такой степени отсутствуют принципы, может признать его, Эскобедо, вместе с его партнёрами по картелю, не так ли? Такой выглядела, по мнению Эскобедо, Америка. Ведь у него были принципы, от которых он отказывается отойти, тогда как у Америки их не было.

Коррумпированность Америки была для Эрнесто очевидна. В конце концов, именно он питал её. На протяжении многих лет в этой стране, его самом крупном и прибыльном рынке, существовали силы, стремящиеся превратить его бизнес из нелегального в легальный. К счастью, все они потерпели неудачу. Легализация наркотиков означала бы катастрофу для картеля, но у правительства не хватило здравого смысла добиться этого. Оно могло бы извлечь миллиардные прибыли от продажи наркотиков — подобно тому, как это делал Эскобедо со своими компаньонами, — но у правительства было недостаточно воображения и проницательности для этого. И ещё они считают себя великой державой! Несмотря на всю видимость мощи, у этих янки нет силы воли, нет мужества. Он мог контролировать происходящее в стране, где живёт, а вот они не могут. Они могут захватить океаны, поднять в небо тысячи самолётов, но не в состоянии воспользоваться ими для защиты собственных интересов. Эскобедо недоуменно покачал головой. Нет, американцы не заслуживают уважения.

Глава 6Устрашение

Феликс Кортес воспользовался для этой поездки костариканским паспортом. В случае, если кто-нибудь заметит его кубинский акцент, он сумеет объяснить, что его семья покинула Кубу, когда он был ещё мальчиком, но Кортес уделял особое внимание выбору пункта въезда и пока избегал подобной ситуации. К тому же он старался избавиться от акцента. Помимо родного испанского Кортес свободно говорил по-английски и по-русски. Он был привлекательным мужчиной, всегда готовым улыбнуться, а смуглый цвет его лица мало отличался от загара, приобретённого на курорте. Аккуратно подстриженные усы, сшитый на заказ костюм — все указывало на преуспевающего бизнесмена, а ослепительная улыбка делала его и приятным человеком. В очереди к сотруднику иммиграционной службы в международном аэропорту Даллеса он разговорился с женщиной, что стояла позади него. Пассажир, стоявший перед ним, прошёл вперёд, и Кортес оказался перед инспектором. Не спеша, словно примирившись с бюрократической рутиной, подобно побывавшему всюду путешественнику, он шагнул к будке.

— Добрый день, сэр, — произнёс инспектор, едва поднимая голову от паспорта Кортеса. — Причина въезда в Америку?

— Бизнес, — ответил Кортес.

— Понятно, — пробормотал инспектор. Он перелистнул страницы паспорта — там имелось множество штампов о пересечении границы. Да, этот джентльмен много разъезжает и последние четыре года... часто бывал в Соединённых Штатах. Въезжал через Майами, Вашингтон и Лос-Анджелес, примерно равное число раз через каждый из этих городов. — Сколько времени собираетесь пробыть здесь?

— Пять дней.

— Есть вещи, облагаемые пошлиной?

— Нет, у меня только одежда и деловые записи. — Кортес поднял свой кейс.

— Добро пожаловать в Америку, мистер Диас. — Инспектор поставил штамп и вернул паспорт Кортесу.

— Спасибо.

Он прошёл за чемоданом, большим и изрядно поношенным, рассчитанным на два костюма. Кортес старался прибыть в американские аэропорты в то время, когда пассажиров было мало. Не ради удобства — просто для человека, намеренного провезти что-то в своём багаже, это являлось необычным. В такие часы у инспекторов хватает времени для пассажиров, а собаки-ищейки не носятся взад-вперёд вдоль рядов чемоданов. К тому же, когда подъезд к аэропорту свободен и там не толпятся пассажиры, легче заметить слежку, а Кортес (или Диас) был мастер обнаруживать пристроившийся хвост.

Теперь он направился к стоянке компании «Хертц», где взял напрокат «Шевроле». Кортес не питал особой любви к американцам, но ему нравились их большие удобные автомобили. Процедура у него была отработана. На этот раз он воспользовался кредитной карточкой «Виза». Молодая женщина за стойкой компании задала ему обычный вопрос — не хочет ли он вступить в клуб «Избранных клиентов» фирмы «Хертц», и Кортес с притворным интересом взял предложенную брошюру.

Единственной причиной, почему он пользовался услугами компании по прокату автомобилей повторно, был недостаток таких агентств в Америке Точно так же Кортес никогда не пользовался дважды одним паспортом или одной и той же кредитной карточкой. В укромном месте неподалёку от дома у него хранилось много и тех и других. Сейчас Кортес прилетел в Вашингтон, чтобы встретиться с одним из тех, кто за колоссальные деньги мог оказать ему любую помощь.

Он направился за машиной, стараясь размять затёкшие от продолжительного сидения ноги. Можно было воспользоваться бесплатным автобусом авиакомпании, но Кортес решил, что и так сидел слишком долго. Влажная жара поздней весны напомнила ему родину. Нельзя сказать, что он вспомнил Кубу с ностальгической нежностью, но всё-таки там он получил подготовку, столь необходимую ему для своей теперешней работы. Все эти бесконечные лекции по марксизму-ленинизму, когда людям, которым не хватало пищи, твердили, что они живут в раю. Ему эти лекции позволили понять, что нужно получить от жизни. Обучение в кубинской секретной полиции дало ему почувствовать первый вкус привилегий, а нескончаемая зубрёжка политических дисциплин лишь доказала, сколь смехотворны притязания и цели правительства. Однако Кортес играл в предложенную ему игру, знакомился с тем, что ему требовалось, обменивая время на подготовку, и приобретал мастерство по части полевых операций, познавал жизнь в капиталистическом обществе — и все ради того, чтобы проникнуть в него и подрывать изнутри, используя его достоинства и недостатки. Бывшего полковника занимал контраст между капитализмом и социализмом. Относительная нищета Пуэрто-Рико казалась ему раем, хотя в то время он работал вместе с полковником Ойедой и дикарями «мачетерос» ради свержения капитализма на этом острове, чтобы заменить его кубинским вариантом социализма. Изумлённо покачав головой, Кортес направился к стоянке.

* * *

Лиз Мюррей остановилась позади автобуса, полного пассажиров, чтобы высадить мужа. У неё едва хватило времени, чтобы поцеловать его. Дел было невпроворот, а Дэна через десять минут пригласят на посадку.

— Надеюсь вернуться домой завтра вечером. — сказал он, выходя из машины.

— Отлично, — кивнула Лиз. — Не забудь, что мы сегодня переезжаем.

— Не забуду. — Дэн закрыл дверцу и сделал пару шагов. — То есть я хочу сказать, что помню, милая... — Он повернулся и успел увидеть в исчезающем автомобиле смеющееся лицо жены — она снова поддела его. Справедливо ли, посетовал он про себя, только вернулся из Лондона, получил повышение по службе, и уже на второй день посылают в командировку. Мюррей прошёл через автоматически раздвигающиеся двери в здание аэропорта и отыскал телевизионный экран с информацией о времени отправления своего рейса. У него был только один небольшой чемодан, который можно было взять с собой. Он уже проверил материалы — их переслали факсом из отделения ФБР в Мобиле и успели подробно обсудить в здании Гувера, где находилась штаб-квартира Федерального бюро расследований.

Теперь ему предстояло пройти через металлодетектор. Но Мюррей просто обошёл его. Служащий аэропорта окликнул обычным: «Извините, сэр, здесь прохода нет». Но Дэн предъявил удостоверение личности, где значилось, что он, Дэниэл Е. Мюррей, является помощником заместителя директора ФБР. Другого выхода не было, подчинившись правилам, пройти через металлодетектор Мюррей не мог, поскольку слева к поясу у него была пристёгнута кобура с автоматическим «Смит-Вессоном».

Пассажиры и служащие аэропорта начинали нервничать, если он показывал, что скрыто под пиджаком. Нельзя сказать, что Мюррей так уж хорошо стрелял из этого пистолета, — он ещё не успел сдать экзамен, который был намечен на следующую неделю. К высшему эшелону ФБР относились не так строго, как к рядовым сотрудникам, да и не мудрено — больше всего таким, как Мюррей, угрожала опасность проколоть палец канцелярским скоросшивателем. Тем не менее, хотя Мюррей и не отличался тщеславием, он гордился своим мастерством снайпера. Как ни странно, теперь это беспокоило его. Пробыв четыре года в Лондоне в качестве юридического советника при американском посольстве, он знал, что понадобится немало времени в стрелковом тире, прежде чем снова удастся сдать экзамен на право именоваться отличным стрелком, одинаково хорошо владеющим стрельбой как левой, так и правой рукой, да ещё из нового пистолета. Его любимый револьвер, «Магнум» 357-го калибра, «Смит-Вессон» из нержавеющей стали, пришлось спрятать в глубь стола. ФБР переходило на пистолеты, и, когда Мюррей впервые вошёл в свой новый кабинет, на письменном столе лежал гравированный автоматический пистолет, тоже фирмы «Смит-Вессон», подарок его друга Билла Шоу, недавно назначенного заместителем директора бюро (по расследованию преступлений). Билл всегда помнил о друзьях. Мюррей перекинул чемодан в левую руку и незаметно сунул правую под пиджак, проверяя, на месте ли пистолет, подобно тому, как рядовые граждане ощупывают карман с бумажником. Единственное, что пришлось Мюррею не по вкусу в Лондоне, так это необходимость всё время ходить без оружия. Подобно любому американскому полицейскому, без револьвера он чувствовал себя каким-то голым и незащищённым, даже если не было никакой надобности прибегать к нему. Теперь, по крайней мере, Мюррей позаботится, чтобы его рейс не закончился в Гаване. Да, конечно, на новой должности ему не придётся охранять закон с оружием в руках. Отныне он является одним из руководителей Федерального бюро расследований; другими словами, он стал слишком стар, чтобы приносить настоящую пользу, напомнил себе Мюррей, выбирая кресло поближе к выходу на посадку. Впрочем, порученная ему задача мало чем отличалась от настоящего расследования и всплыла лишь потому, что директор затребовал материалы и подключил Билла Шоу, который счёл, что кому-то следует внимательно этим заняться. Проблема обещала стать весьма щекотливой. Мюррей начинал свою службу в штаб-квартире ФБР с трудного дела.

Рейс продолжался чуть больше двух часов — обычная скука, перемежаемая сухой и невкусной пищей. У входа в аэропорт сразу после прилёта его встретил специальный агент Марк Брайт, заместитель старшего агента, стоящего во главе отделения ФБР в Мобиле.

— У вас ещё есть багаж, мистер Мюррей?

— Нет, только вот этот. И, пожалуйста, зовите меня Дэн, — ответил Мюррей — Кто-нибудь уже разговаривал с ними?

— Никто — по крайней мере, насколько мне известно — Брайт взглянул на часы — Им надлежало прибыть в порт около десяти, однако прошлым вечером потребовалась их помощь. Какое-то рыболовецкое судно взорвалось в море, и фрегат отправили спасать экипаж. Отчёт о спасательной операции передавали утром по телевидению. Между прочим, судя по всему, они отлично справились с этим.

— Блестяще, — поморщился Мюррей. — Итак, мы собираемся допросить с пристрастием проклятого героя, а он вышел в море и совершил новый героический подвиг.

— Вы знакомы с прошлым этого капитана? — поинтересовался Брайт. — У меня ещё не было возможности...

— Да, я видел досье. Когда его называют героем, это совсем не преувеличение. Этот Рэд Уэгенер — ходячая легенда. Его прозвали Королём СИПО, королём «спасательных и поисковых операций». За время своей службы он спас половину людей, выходивших в море. По крайней мере, так о нём говорят. К тому же у него мощная поддержка в Капитолии.

— Какая именно?

— Сенатор Биллингс из Орегона, — ответил Мюррей и объяснил причину — Председатель Юридического комитета.

— Почему он не захотел, как и раньше, заниматься транспортом? — спросил Брайт, глядя в потолок. В функции Юридического комитета Сената входил надзор за деятельностью ФБР — Насколько хорошо вы ознакомлены с этим делом?

— Мне поручили его потому, что я занимаюсь связью с Федеральным агентством по борьбе с наркотиками. Материалы принесли перед самым обедом. Дело в том, что два дня меня не было, — заметил Брайт, направляясь к двери. — У нас родился ребёнок.

Действительно, нельзя винить человека, у которого только что появился ребёнок, подумал Мюррей.

— Поздравляю. Все в порядке?

— Сегодня утром привёз Марианну домой, а Сандра — самый прелестный комочек, который мне доводилось видеть. Правда, очень шумный.

Мюррей рассмеялся. Прошло порядочно времени с тех пор, как у него самого на руках был новорождённый ребёнок.

Машиной Брайта оказался «Форд», и двигатель урчал, как хорошо накормленный тигр. На переднем сиденье лежали материалы по делу капитана Уэгенера. Мюррей перелистал их, пока Брайт выбирался со стоянки перед зданием аэропорта В материалах содержались кое-какие дополнительные сведения кроме тех, что он получил в Вашингтоне.

— Н-да, ну и фокус они выкинули!

— В самом деле, — кивнул Брайт. — Как вы считаете, все это похоже на правду?

— Мне приходилось слышать о невероятных поступках, но такая безумная штука ещё никому не приходила в голову. — Мюррей задумался. — Самое забавное заключается в том ..

— Совершенно верно, — согласился молодой агент. — Мне тоже. Наши коллеги из Федерального агентства по борьбе с наркотиками верят этому, но те данные, которые выявились вроде бы случайно.. Я имею в виду, если даже доказательства получены не совсем законным путём, мы получили такие сведения ..

— Верно. — Это было одной из причин, почему Мюррея подключили к расследованию. — Насколько видное положение занимал погибший владелец яхты?

— Самые тесные связи с крупными политическими деятелями, был членом совета директоров нескольких банков, выпускник университета Алабамы, как обычно, член ряда гражданских организаций — короче говоря, широко известен. Этот парень был не просто видным общественным деятелем, а, черт побери, почти национальным героем Юга. Семья с традициями, старинный род — восходит к генералу Гражданской войны. Дед был губернатором штата.

— Крупное состояние?

— Денег столько, что можно грести лопатой, — проворчал Брайт. — Крупное поместье к северу от города, все ещё действующая плантация — так, по-моему, это называют, но не в том источник его богатства. Он вложил все семейные деньги в недвижимость. Насколько нам известно, очень успешно. Эта недвижимость представляет собой сложнейшее переплетение небольших корпораций — такое часто бывает. Там по нашему поручению работает специальная группа, но понадобится немало времени, прежде чем что-то прояснится. Штаб-квартиры некоторых корпораций расположены в других странах, правда, и мы никогда не сумеем добраться до истины. Знаете, как это делается. Мы только начали копать.

— «Видный бизнесмен штата имел связи с главарями наркомафии». Боже мой, он действительно спрятал все концы в воду. Никаких сигналов раньше?

— Никаких, — признался Брайт. — Ни нам, ни Федеральному агентству, ни в адрес местной полиции. Абсолютно ничего.

Мюррей закрыл папку и уставился на проносящиеся мимо автомобили. Это всего лишь первая щель в деле, а для полного расследования, возможно, понадобится несколько лет. Черт побери, мы даже не знаем пока, что искать, напомнил себе помощник заместителя директора ФБР. Все, что нам известно, — на борту яхты «Основатель империи» находился целый миллион долларов наличными — подержанные двадцати — и пятидесятидолларовые банкноты. Такое количество денег может означать лишь одно — впрочем, нет: оно может означать массу вещей, подумал Мюррей.

— Приехали.

Проехать на территорию базы оказалось несложно, и Брайт знал путь к пирсу, «Панаш» выглядел из окна машины весьма внушительно — над головой высилась белая стена с ярко-оранжевой полосой и тёмными обгорелыми пятнами в центральной части. Мюррей знал, что фрегат — небольшой корабль, но, чтобы убедиться в этом, требовался океан. К точу моменту, когда они с Брайтом вышли из машины, кто-то, стоявший на борту у трапа, успел связаться по телефону, и через несколько секунд там появился ещё один моряк. Мюррей узнал его по фотографии из досье. Это был Уэгенер.

На голове у него были землистые остатки того, что раньше было рыжей шевелюрой, но теперь к ней добавилось столько седины, что трудно было найти чёткое описание цвета. Зато сам моряк выглядит подтянутым, подумал сотрудник ФБР, поднимаясь с причала по алюминиевому трапу на борт корабля. Едва заметный жирок у поясницы, но не более. Татуировка на кисти выдавала в нём моряка, а непроницаемое выражение лица — человека, не привыкшего к допросам.

— Добро пожаловать на борт. Я — Рэд Уэгенер, — произнёс мужчина с достаточно широкой улыбкой, чтобы выглядеть вежливым.

— Спасибо, капитан. Я — Дэн Мюррей, а это — Марк Брайт.

— Мне сообщили, что вы из ФБР, — заметил капитан.

— Да, я — помощник заместителя директора ФБР из Вашингтона, а Марк помощник специального агента, начальника отделения бюро в Мобиле.

Мюррей заметил, что выражение лица Уэгенера слегка изменилось.

— Ну что ж, я знаю причину вашего приезда. Давайте пройдём в мою каюту и все обсудим. — Почему у вас на борту пятна гари? — спросил Дэн, следуя за капитаном. В тоне Уэгенера было что-то странное, когда он сказал, что знает причину их приезда. Что-то... непонятное.

— Пожар в машинном отделении судна, занимавшегося ловлей креветок. Это произошло в пяти милях от нас, когда мы возвращались в порт. В тот самый момент, когда мы подошли к пылающему судну, взорвались топливные баки. Нам повезло — никто не погиб, только помощник капитана получил ожоги. Все рыбаки спасены.

— А рыболовное судно? — спросил Брайт.

— Его спасти не удалось. Даже команду едва спасли. — Уэгенер распахнул перед гостями дверь каюты. — Иногда не все получается, тогда стараешься, чтобы никто не погиб. Хотите кофе, джентльмены?

Мюррей отказался. Его глаза сейчас прямо-таки буравили капитана. По какой-то непонятной причине тот выглядел смущённым. Почему именно смущённым?

Уэгенер усадил гостей и сел в своё кресло за столом.

— Я знаю, почему вы здесь, — заявил Рэд. — Во всём виноват я.

— Э-э, капитан, прежде чем вы продолжите... — попытался вмешаться Брайт.

— Мне приходилось не раз совершать глупости, однако на этот раз я превзошёл себя, — продолжал Уэгенер, раскуривая трубку. — .Ничего, если я буду курить?

— Курите, — ответил Мюррей. Он не знал, что последует дальше, но догадывался, что их ждёт нечто, противоречащее ожиданиям Брайта. Помимо всего, Дэн знал ещё кое-что, чего Брайт не знал. — Тогда расскажите нам обо всём.

Уэгенер сунул руку в ящик стола, достал что-то и бросил Мюррею. Это была пачка сигарет.

— Один из наших друзей выронил её на палубу, и я разрешил боцману вернуть сигареты арестованным. Подумайте сами, пачка выглядит, как самые обыкновенные сигареты. Не так ли? Когда у нас на борту находятся арестованные, мы должны обращаться с ними как положено, верно? Так что я разрешил передать сигареты арестованным. А сигареты оказались самокрутками с марихуаной. Таким образом, когда мы принялись допрашивать их — особенно это относится к тому, который разговорился, — он так накурился марихуаны, что почувствовал себя выше облаков. Наверно, это подрывает доверие к его признанию?

— Но ведь это ещё не все, капитан, правда? — невинным тоном спросил Мюррей.

— Да, боцман Райли ударил одного из них. Признаю, это тоже моя вина. После случившегося я поговорил с боцманом. Этот — я забыл его имя, — неприятный такой, он плюнул в меня; Райли стоял рядом, рассердился и обошёлся с ним грубо.

Я знаю, ему не следовало так поступать, но у нас военный корабль, и, когда кто-то плюёт на капитана, понимаете, подчинённым это может не понравиться. Так что Райли нарушил дисциплину, но, поскольку это произошло на моём корабле, я принимаю ответственность за случившееся на себя.

Мюррей и Брайт переглянулись. Подозреваемые не сказали об этом ни слова.

— Видите ли, капитан, мы приехали не по этой причине, — произнёс Мюррей после недолгого молчания.

— Не по этой? — удивился Уэгенер. — Тогда почему?

— Они утверждают, что вы казнили одного из них, — ответил Брайт. На мгновение воцарилось молчание. Откуда-то доносились удары молотка, тишину в каюте нарушал только шум кондиционера.

— Но ведь оба живы, верно? Их было только двое, и оба живы. Когда производился досмотр яхты, мы вели съёмку на видеоплёнку, и я послал кассету на вертолёте. Я хочу сказать, оба были живы — тогда кого мы расстреляли?

— Повесили, — уточнил Мюррей. — Они говорят, что вы одного повесили.

— Одну минуту. — Уэгенер поднял трубку телефона и нажал на кнопку. — Мостик, говорит капитан. Передайте помощнику, чтобы прибыл ко мне в каюту.

Спасибо. — Уэгенер положил трубку и посмотрел на сотрудников ФБР. — Если не возражаете, я хочу, чтобы эти обвинения услышал мой помощник.

Усилием воли Мюррей заставил себя сохранить на лице бесстрастное выражение. Как ты мог упустить это из виду, Дэнни, сказал он себе. У них было достаточно времени, чтобы согласовать малейшие детали, а мистер Уэгенер совсем не дурак. Он передал нам на тарелочке двух безжалостных убийц и может обратиться за помощью к сенатору Соединённых Штатов. Даже без этого признания у нас достаточно доказательств для обвинения в убийстве, причём самый вероятный исход суда — смертная казнь. А вот если ты докажешь, что Уэгенер нарушил их права, рискуешь проиграть дело совсем. Видное положение владельца яхты, убитого с такой жестокостью, — никакой федеральной прокурор не захочет проиграть подобный процесс, ни в каком случае... Во всей Америке не найдётся прокурора без политических амбиций, а в случае, если эти двое окажутся на электрическом стуле, прокурор, выигравший дело, получит полмиллиона дополнительных голосов избирателей. Мюррей не мог так рисковать. Директор ФБР Джейкобс был раньше федеральным прокурором, и он поймёт. Мюррей пришёл к выводу, что это значительно упростит ситуацию.

Через несколько секунд в каюту вошёл помощник, его представили сотрудникам ФБР, после чего Брайт изложил версию того, что рассказали подозреваемые в местном отделении ФБР На это ему потребовалось пять минут. В течение этого времени Уэгенер курил трубку... и глаза его все больше округлялись.

— Сэр, — произнёс помощник капитана, обращаясь к Брайту, когда тот закончил, — мне приходилось слышать интересные морские рассказы, но этот превосходит их все.

— Во всём виноват я, — ворчал Уэгенер, качая головой, — взял и вернул им травку.

— А почему никто не заметил запаха, доносящегося из камеры? — спросил Мюррей. Его вопрос был продиктован не столько любопытством, сколько ожиданием искусного ответа Уэгенера. К его удивлению, ответ дал помощник капитана.

— Совсем рядом с камерой расположен вытяжной вентилятор. У нас не принято ставить часового у камеры, где находятся арестованные. Кстати, эти двое были первыми, кого туда поместили, потому что это может быть истолковано как запугивание или что-то ещё. Короче говоря, в правилах говорится, чтобы мы не делали этого. К тому же на борту фрегата не так много матросов, и нелегко выделить несколько человек для несения караульной службы. Таким образом, дым вытягивало из камеры, и до наступления того вечера никто не заметил запаха. А потом стало уже слишком поздно. Когда их привели в кают-компанию для допроса, по одному, — об этом тоже говорится в правилах, — они оба выглядели как-то странно, с остекленевшими глазами. Первый молчал, второй разговорился. Ведь кассета у вас, правда?

— Да, я видел её, — ответил Брайт.

— Значит, вы обратили внимание, что мы ознакомили их с конституционными правами, прочитали прямо с таблички, которая находится у нас на борту, все по закону. Но чтобы повесить их? Это какое-то безумие, черт побери. Вы понимаете, это настоящее безумие. Мы никого не вешаем, просто не можем даже мысли допустить. Я не знаю, разрешалось ли когда прибегать к таким мерам.

— Насколько мне известно, последний раз такое случилось в 1843 году, заметил капитан. — Военно-морская академия находится в Аннаполисе именно по той причине, что несколько человек были повешены на корабле ВМФ США «Сомерс». Один из повешенных оказался сыном министра обороны. Предполагается, что на борту корабля была попытка мятежа, но шум из-за всего этого поднялся немалый. С тех пор не вешаем людей. — На лице Уэгенера появилась кривая улыбка. — Я служу в береговой охране очень давно, но не припомню ничего подобного.

— Знаете, мы даже не можем организовать суд военного трибунала, — добавил помощник капитана. — Я имею в виду, своими силами. Наставление по военносудебному производству весит фунтов десять. Господи, для этого нужен судья, настоящие адвокаты и тому подобное. Я прослужил почти девять лет и никогда не видел военного трибунала — только во время практических занятий по военному праву в Академии. На борту корабля можно только рассматривать проступки членов команды, и это прерогатива капитана. Впрочем, и такое случается редко.

— А ведь это было бы совсем неплохо. Я с удовольствием повесил бы обоих мерзавцев, — произнёс Уэгенер. Мюррея поразило, насколько умно и странно прозвучала эта фраза. Он даже почувствовал жалость к Брайту, у которого, по-видимому, никогда не было подобных случаев. В этом смысле Мюррей был благодарен судьбе за то время, что он провёл в Лондоне в качестве юридического советника. Теперь он разбирался в политике лучше большинства сотрудников ФБР.

— Вот как?

— Когда я был совсем маленьким, было принято вешать убийц. Я вырос в Канзасе. И знаете — убийств в то время почти не было. Конечно, сейчас мы слишком цивилизованы для этого, а потому убийства происходят каждый день. Цивилизованы, — фыркнул Уэгенер. — Помощник, а пиратов вешали таким образом?

— По-моему, нет. Команду капитана Чёрная Борода судили в Уилльямсбурге, не приходилось бывать там? — старое здание суда расположено в туристской части города. Припоминаю, что их действительно повесили на том месте, где сейчас находится гостиница «Холидей Инн». А капитана Кидда увезли в Англию и повесили там, правда? Точно, у них было место, которое называлось Скамьёй Приговорённых или как-то вроде этого. Нет, не думаю, что когда-нибудь казни совершались на борту корабля, даже в старое время. И уж, конечно, мы не делаем ничего подобного. Господи, что за сказка.

— Значит, никого не вешали, — произнёс Мюррей не в виде вопроса, а в виде утверждения.

— Нет, сэр, никого, — подтвердил Уэгенер. Помощник кивнул, поддерживая капитана.

— И вы готовы подтвердить это под присягой?

— Конечно. Почему бы и нет?

— Если не возражаете, мне хотелось бы поговорить с одним из ваших старшин. С тем, что «грубо обошёлся» с...

— Райли на борту? — спросил помощника Уэгенер.

— Да. Они с Португальцем чем-то занимались в «козлином закутке».

— Хорошо, пойдём и поговорим с ними. — Уэгенер встал и сделал знак гостям следовать за ним.

— Я нужен вам, сэр? У меня много работы.

— Занимайтесь делами, помощник. Спасибо.

— Слушаюсь, капитан. Надеюсь, джентльмены, ещё увидимся, — произнёс лейтенант и скрылся за углом.

Они шли дольше, чем рассчитывал Мюррей. По пути пришлось обойти две группы матросов, красивших переборки. Кубрик старшин — его называли «козлиным закутком» по древним и не совсем понятным причинам — находился на корме. Райли и Ореза, два главных старшины на борту фрегата, занимали каюту рядом с небольшим помещением, где они с остальными старшинами могли принимать пищу в относительном уединении. Уэгенер подошёл к открытой двери и погрузился в облако дыма. Боцман держал в зубах сигару и манипулировал отвёрткой, которая казалась до смешного маленькой в его огромных руках. Когда капитан вошёл в каюту, оба старшины встали.

— Вольно. Чем вы тут занимаетесь, черт побери?

— Его нашёл Португалец. — Райли передал предмет капитану. — Очень старый, и сейчас мы пытаемся отремонтировать его.

— Представляете, сэр, произведён в 1778 году! — воскликнул Ореза. — Секстан, сделанный Генри Эджуэртом! Я нашёл его в старой лавке, где торгуют разным барахлом. Если удастся почистить и отремонтировать, за него немало заплатят.

— 1778 год, говоришь? — Уэгенер присмотрелся к прибору повнимательнее.

— Так точно, сэр. Это значит, что я нашёл один из секстанов самой старой модели. Стеклянные части разбились, но их легко восстановить. Я знаю музей, готовый оторвать его с руками. Впрочем, может быть, оставлю его себе.

— Эти джентльмены, — Уэгенер перешёл к делу, — хотят поговорить относительно тех двух молодцов, что мы сняли с яхты.

Мюррей и Брайт показали свои удостоверения. Дэн заметил на переборке телефон. Помощник капитана, понял он, мог предупредить боцмана о предстоящей теме разговора. На сигаре Райли едва появился пепел.

— Будем рады ответить на все вопросы, — ответил Ореза. — Что вас интересует относительно этих мерзавцев?

— Этим будет заниматься федеральный прокурор, — пояснил Брайт. — Мы всего лишь ведём предварительное расследование, чтобы дело, поступившее к прокурору, было достаточно убедительным. Сейчас нам нужно установить, что делали вы во время их ареста.

— Тогда вам нужно поговорить с мистером Уилкоксом, сэр. Он командовал досмотровой группой, — заметил Райли. — Мы всего лишь выполняли его приказы.

— Лейтенант Уилкокс в увольнении, — напомнил капитан.

— А что произошло после того, как вы доставили их на борт своего корабля? — спросил Брайт.

— Вот вы о чём, — виновато проговорил Райли. — Ну хорошо, признаюсь, что поступил не правильно, но этот засранец... я хочу сказать... ведь он плюнул на капитана, сэр, а разве можно такое допустить, верно? Ну вот я и обошёлся с ним чуть грубовато. Пожалуй, этого не следовало бы делать, но и молодому недоумку надо знать правила вежливости.

— Мы приехали сюда не потому, — произнёс Мюррей после короткого молчания.

— Он утверждает, что вы повесили его.

— Повесили его? Как? — удивился Ореза.

— Мне кажется, у вас это называют на рее.

— Вы хотите сказать — повесили? То есть повесили за шею? — недоумевал Райли.

— Совершенно верно.

Послышался шум, напоминавший землетрясение, — это смеялся боцман.

— Сэр, если уж я кого-нибудь повешу, он не станет жаловаться на это на следующий день.

Мюррей повторил услышанный им рассказ почти слово в слово. Райли покачал головой.

— Так это не делается, сэр.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы говорите, что, по словам того, что поменьше, он видел, как его друг раскачивался взад и вперёд, верно? Так не делается.

— Я всё ещё не понимаю.

— Когда вешают кого-то на борту корабля, ему связывают ноги и крепят оттяжной линь к стойке бортового ограждения или к пиллерсу. Тогда тело не будет раскачиваться. Это необходимо, сэр. Если что-то висящее — ну, пусть больше сотни фунтов — начнёт качаться подобно маятнику, это может нанести ущерб кораблю. Поэтому его крепят в двух точках — поднимают над палубой через блок и крепят внизу, чтобы всё было аккуратно. В противном случае это нарушит корабельный порядок. Черт побери, это всем известно.

— А вы откуда это знаете? — спросил Брайт, пытаясь скрыть раздражение.

— Сэр, спускать шлюпки на воду и крепить предметы на палубе — моя работа. Мы называем это морской практикой. Предположим, какой-то предмет палубного снаряжения весит столько, сколько человек. И что, допустить, чтобы он раскачивался над палубой вроде какой-нибудь люстры на длинной цепи? Господи, да ведь он в конце концов ударит по антенному устройству радиолокатора, сорвёт его с креплений. А в ту ночь изрядно штормило. Нет, тут нужно поступать так же, как это делалось в прошлом, — крепить подобно поднятому сигнальному флагу: один фал наверху и один внизу, прочно и аккуратно, чтобы не качался. Да черт побери, если кто-нибудь из палубной команды оставит что-то незакреплённым, я оторву ему голову собственными руками. Снаряжение на палубе стоит немалых денег Мы не можем допустить, чтобы его повреждали просто так, для забавы. Как ты считаешь, Португалец?

— Он прав, сэр. В ту ночь дунуло изрядно — разве капитан не рассказал вам? Единственная причина, по которой эти недоноски остались на борту, заключалась в том, что из-за плохой погоды нам пришлось отказаться от посадки вертолёта. Тем вечером, помнится, у нас не было и работавших на палубе матросов, правда?

— Ни в коем случае, — согласился Райли. — Когда наступила темнота, мы принайтовили все на палубе и задраили люки. Понимаете, сэр, мы можем находиться на палубе и работать даже во время урагана, если в этом есть надобность, но если её нет, незачем рисковать людьми на открытых палубах во время шторма. Это опасно. Можно оказаться за бортом.

— Насколько серьёзным был тот шторм? — спросил Мюррей.

— Кое-кто из юнцов провёл ночь с головами в унитазах. Да и кок решил приготовить котлеты на ужин. — Ореза засмеялся. — Именно благодаря этому мы и узнали, верно, Боб?

— Да, только благодаря этому. — согласился Райли.

— Значит, никакого трибунала в ту ночь не было?

— Что? — На лице Райли появилось подлинное недоумение и тут же исчезло. — А-а, вы имеете в виду подвергнуть их справедливому суду и затем повесить, как в этой старой рекламе пива?

— Не обоих, только одного, — подсказал ему Мюррей.

— А почему не обоих? Они ведь мерзкие убийцы, верно? Видите ли, сэр, я был на борту той яхты в составе досмотровой группы. Я видел, что они натворили. А вы? Там была настоящая бойня. Вам, наверно, приходится видеть такое каждый день. А вот я увидел впервые и скажу откровенно, сэр, это потрясло меня. Если вы примете решение повесить их, вызовите меня, и на следующий день они уже не смогут жаловаться. Ну хорошо, мне не следовало бросать этого кретина на леер я потерял самообладание, и напрасно, — я сожалею об этом. Но эти два молодых засранца вырезали целую семью и к тому же изнасиловали женщин. У меня тоже есть семья, сэр. Есть дочери. У Португальца тоже. Если вы хотите, чтобы мы проливали слезы из-за этих мудаков, вам надо бы обратиться к кому-то другому, сэр. Посадите их на электрический стул, и я с радостью включу рубильник.

— Значит, вы не вешали их? — спросил Мюррей.

— Нет, сэр, и очень сожалею, что это не пришло мне в голову, — заявил Райли. В конце концов, это пришло в голову Орезе.

Мюррей взглянул на Брайта, лицо которого казалось краснее обычного. Да, все прошло даже более гладко, чем он ожидал. Ну что ж, ему говорили, что капитан фрегата — умный парень. Действительно, командование кораблями не поручают идиотам — по крайней мере, не должны поручать.

— Хорошо, джентльмены, мы получили ответы на все вопросы. Спасибо за оказанную помощь.

Через несколько секунд Уэгенер вёл их к трапу. Там все трое на мгновение остановились. Мюррей сделал так Брайту идти к машине и повернулся к капитану.

— На ту палубу действительно совершают посадку вертолёты?

— Очень часто. Жаль, что у нас нет собственного.

— Нельзя ли посмотреть на неё? Я ещё никогда не был на борту фрегата.

— Следуйте за мной. — Меньше чем через минуту Мюррей стоял в центре посадочной площадки, прямо в том месте, где пересекались жёлтые полосы, нанесённые па чёрное пластиковое покрытие, не допускающее соскальзывания.

Уэгенер объяснял, как действуют прожекторы при посадке вертолёта, но Мюррей, глядя на мачту, провёл воображаемую линию от реи до палубы. Да, решил он, это несложно осуществить.

— Капитан, ради вас самого я надеюсь, что вы никогда больше не повторите такой сумасшедший поступок.

Уэгенер повернулся и изумлённо взглянул на Мюррея.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мы оба понимаем, что я хочу сказать.

— Неужели вы верите рассказу этих двух...

— Да, верю. Присяжные вряд ли поверят — по крайней мере, так мне кажется, однако никогда нельзя заранее сказать, к какому заключению придут присяжные заседатели. Но вы сделали это. Я знаю, что вы не можете признаться...

— Почему вы так думаете...

— Капитан, я прослужил в бюро двадцать шесть лет. Мне приходилось слышать самые безумные истории — некоторые были выдуманными, некоторые оказались правдой. Постепенно появляется чувство, которое позволяет сразу определить, что было в действительности, а что — нет. Мне кажется, что можно протянуть верёвку через вон тот блок и затем на палубу без особого труда, а если умело оценить волнение на море, раскачивание тела не будет иметь особого значения. И при этом уж никак не пострадает радиолокационная антенна, о которой так беспокоился Райли. Как я уже сказал, только не делайте такого ещё раз. Считайте, что вам повезло, — обвинение обладает достаточными доказательствами, так что можно выиграть дело без использования полученного вами признания. Только остановитесь вовремя. Я уверен, что вы прислушаетесь к моему совету. Ведь вы уже поняли, что в этом деле все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, верно?

— Мне показалось странным, что владелец яхты, убитый этими подонками, был...

— Совершенно точно. Вы открыли огромную банку с червями и ухитрились не запачкать руки. Вам повезло. Главное, перестаньте испытывать судьбу, — ещё раз повторил Мюррей.

— Спасибо, сэр.

Ещё через минуту Мюррей сидел в автомобиле. Брайт все ещё испытывал негодование.

— Когда-то, едва закончив академию ФБР, совсем зелёным агентом меня направили в Миссисипи, — произнёс Мюррей. — В штате исчезли три борца за гражданские права, и я оказался самым младшим сотрудником группы, которая провела расследование. В общем-то, моё участие заключалось главным образом в том, что я держал плащ инспектора Фитцджеральда. Вам доводилось слышать о Большом Джо?

— Мой отец с ним работал, — ответил Брайт.

— Тогда ты знаешь, что Джо был своеобразной личностью, настоящим полицейским старого закала. Так вот, нам стало известно, что местные куклуксклановцы поговаривали о том, что собираются убить несколько агентов ФБР, — ты наверняка слышал об этом, они причиняли немало беспокойства их семьям и тому подобное. Джо рассердился. Я отвёз его на встречу с... забыл имя этого остолопа, он был Великим Драконом местной ячейки ККК, и именно он угрожал больше других. Когда мы приехали, он сидел на лужайке перед своим домом в тени деревьев. Рядом лежало заряженное ружьё, и он уже был наполовину готов от выпитого самогона. Джо направился к нему. Кретин протянул было руку за ружьём, но Джо только посмотрел на него, и рука отдёрнулась. Фитцджеральд обладал таким взглядом — он лично отправил на тот свет троих, и по его лицу было видно, что он этого не скрывает. Я начал немного беспокоиться, положил ладонь на рукоятку револьвера, но Джо своим взглядом привёл куклуксклановца в полное замешательство и сказал, что, если не прекратятся разговоры об убийстве агентов ФБР и анонимные звонки, беспокоящие жён и детей, он, Большой Джо, вернётся и прикончит его прямо на лужайке перед домом. Джо не повышал голоса, не кричал, Просто говорил таким тоном, словно заказывал завтрак. Великий Дракон поверил ему. Я — тоже. Как бы то ни было, после этого все разговоры прекратились. Этот поступок Джо нарушал все законы, — продолжал Мюррей. — Иногда приходится их обходить. Мне случалось делать это — как сейчас. И тебе тоже.

— Но я никогда...

— Перестань трястись от негодования, Марк. Я сказал «обходить», а не «нарушать». Существующие правила не в состоянии предвидеть всех ситуаций, которые могут возникнуть. Именно поэтому мы надеемся, что агенты будут полагаться на здравый смысл. Только так может функционировать общество. В данном случае эти парни из береговой охраны сумели добыть ценную информацию, и мы сможем воспользоваться ею лишь в том случае, если сделаем вид, что не заметили, как она получена. Они не причинили особого вреда, потому что задержанные подвергнутся суду по обвинению в убийстве и все предъявленные улики будут физическими — вещественными доказательствами. Их или приговорят к электрическому стулу, или они признаются в убийствах и окажут содействие следствию, снова предоставив в наше распоряжение всю ту информацию, которую уже получил капитан Уэгенер, перепугав их до смерти. Как бы то ни было, именно такое решение принято в Вашингтоне. Предавать гласности все то, что мы обсуждали на борту фрегата, значит поставить очень многих в неловкое положение По твоему мнению, местные присяжные...

— Нет, — тут же признал Брайт. — Не нужно быть слишком ловким адвокатом, чтобы разнести все это на части, и даже если он не сделает этого...

— Совершенно точно. Будем только дуть в собственные паруса. Мы живём в несовершенном мире, но я не думаю, что Уэгенер когда-нибудь снова совершит подобную ошибку.

— О'кей. — Брайту такой исход был не по душе, но это не имело значения.

— Теперь нам нужно как можно точнее выяснить, почему этого беднягу и его семью убил наёмный убийца — sicario — со своим копьеносцем. Знаешь, когда я преследовал мафиози в Нью-Йорке, никто не трогал семей. Не допускалось даже убивать в присутствии семьи — разве что требовалось что-то особенно подчеркнуть.

— Да, у торговцев наркотиками другие правила, — напомнил Брайт.

— Верно. А мне казалось, что террористы — жестокий народ.

* * *

Его нынешняя работа была куда легче, чем работа с «мачетерос», подумал Кортес. Вот он сидит за столом в углу прекрасного дорогого ресторана, держа в руках карту вин на десяти страницах, — Кортес считал себя экспертом по винам. И это вместо нищей лачуги в баррио[4], полном крыс, где ему приходилось есть бобы и произносить революционные речи, обращённые к народу, чьё представление о марксизме сводится к ограблениям банков и героическим заявлениям, которые без конца крутят местные радиостанции, перемежая их роком и рекламой. Америка, решил Кортес, это единственная страна в мире, где бедняки едут на демонстрации на своих автомобилях и где самые большие очереди, в которых им приходится выстаивать, — это очереди перед кассами в супермаркетах.

Он выбрал малоизвестное вино из долины Луары. Метрдотель одобрительно щёлкнул шариковой ручкой, забирая карту вин.

Кортес вырос там, где бедняки — в эту категорию попадали почти все клянчат подачки на хлеб и обувь. В Америке в бедных районах живут те, кому еженедельно нужны сотни долларов наличными для покупки наркотиков. Такое бывшему полковнику казалось более чем странным. В Америке наркотики попадали в богатые пригороды из трущоб, неся с собой процветание для тех, кто имел то, что искали другие.

В общем то же самое происходило, конечно, и в международном масштабе.

Янки, столь скупые при распределении официальной помощи своим менее процветающим соседям, теперь затопили их деньгами, пользуясь принципом «от человека к человеку». Прямо смешно! Кортес не знал, и его не интересовало, сколько американское правительство выделяло своим друзьям, но он не сомневался, что рядовые граждане — так измученные своей богатой жизнью, что нуждались в химическом возбуждении, — давали намного больше, причём без всяких ограничений, связанных с «правами человека». Он провёл столько лет в должности профессионального разведчика, пытаясь найти способ унизить Америку, подорвать её престиж, уменьшить влияние. Однако теперь Феликс понял, что вёл свою работу не правильно. Он старался использовать марксизм для борьбы против капитализма, несмотря на то, что имел все доказательства его бессмысленности. Но он смог применить капитализм против самого капитализма и осуществить свою первоначальную миссию, одновременно наслаждаясь всеми преимуществами той системы, против которой боролся. И вот что самое странное: его бывшие хозяева считали его предателем именно потому, что он нашёл, наконец, способ, приводящий к желанным результатам...

Сидящий напротив мужчина — типичный американец, подумал Кортес. Слишком толстый от избытка отличной пищи, не обращает внимания на свой дорогой костюм.

Наверно, не чистит обувь. Кортес вспомнил, что почти всю юность проходил босиком и считал себя счастливым, когда у него появились три собственные рубашки Этот мужчина ездил в дорогом автомобиле, жил в удобной квартире, получал на работе жалованье, достаточное для десяти полковников кубинской секретной полиции, — и этого было для него мало. Вот она, Америка, перед ним — сколько бы человек ни зарабатывал, ему все равно не хватает.

— Итак, что у вас для меня на этот раз?

— Четыре возможных кандидатуры. Вся информация находится в моём кейсе.

— Насколько они хороши? — спросил Кортес.

— Все удовлетворяют вашим требованиям, — ответил мужчина. — Разве я не всегда...

— Да, на вас можно положиться. Именно поэтому мы так много вам платим.

— Приятно, когда тебя ценят, Сэм, — ответил мужчина не без самодовольства.

Феликс — ужинавший с ним мужчина знал его как Сэма — всегда высоко ценил людей, с которыми работал. Он понимал значение того, что они могли сделать. Он был благодарен за предоставляемые ему сведения. Но Кортес презирал их за слабость. И всё-таки разведчик — а он считал себя таковым — не должен быть излишне разборчивым. В Америке было полно людей, похожих на этого. Кортес не задумывался над тем, что и его купили, что он тоже работает за плату. Себя он считал искусным профессионалом, до некоторой степени наёмником, но ведь такова традиция, освящённая временем, ведь правда? К тому же он занимался именно тем, чем всегда заставляли его заниматься бывшие хозяева, и намного успешнее, чем в рядах кубинской секретной полиции, да и платит за эту работу кто-то другой. В конечном итоге сами американцы платят ему жалованье.

Ужин прошёл спокойно. Как он и ожидал, вино оказалось превосходным, а вот мясо было пережарено, и овощи не показались вкусными. Вашингтон как город ресторанов, подумал Кортес, явно переоценивают. При выходе он просто взял кейс своего партнёра и направился к автомобилю. К отелю он ехал не спеша и через двадцать минут остановился у входа. Затем несколько часов он изучал документы.

На этого человека можно положиться, решил Кортес, и он заслуживает похвалы.

Каждый из четырех кандидатов выглядел весьма многообещающе.

Завтра следует приняться за вербовку.

Глава 7Известное и неизвестное

Как и обещал Джулио, на то. чтобы привыкнуть к высоте, потребовалась неделя. Чавез снял с плеч лямки рюкзака. Это ещё была не полная нагрузка, всего двадцать пять фунтов, но программа подготовки предусматривала постепенность.

Это вполне устраивало сержанта, который всё ещё тяжело дышал после восьмимильной пробежки. У него побаливали плечи, как обычно, гудели ноги, но вокруг уже не было слышно, чтобы кого-то рвало, и больше никто не отставал.

Раздавались лишь обычное ворчание и ругательства.

— Знаешь, на этот раз совсем неплохо. — Джулио даже не задыхался. — Однако моё мнение не изменилось — лучше всего тренироваться в постели с женщиной.

— Да, в этом ты прав, — кивнул Чавез и засмеялся. — В работу включаются именно те группы мышц, которые обычно бездействуют, как говорят специалисты по пребыванию в невесомости.

Самым большим достоинством лагеря была пища. Для питания в поле им выдавали МГУ-пакеты — «мясо, готовое к употреблению», ничуть не оправдывающее столь пышное название, — зато завтрак и ужин были отлично приготовлены, и можно было даже выбирать из меню. В лагере была огромная кухня. Чавез неизменно заказывал фрукты, стараясь взять блюдо побольше, но всё-таки не переходя границу, за которой на него станут смотреть с удивлением; свежие фрукты он щедро посыпал сахарным песком, чтобы создать в организме запас энергии, и пил крепкий армейский кофе, так как кофеин, содержащийся в нём, всегда давал дополнительный заряд бодрости по утрам. Он с удовольствием навалился на глубокую миску, полную нарезанных грейпфрутов, апельсинов и всяких других плодов, пока его партнёры по столу пожирали яичницу с беконом, залитую жиром.

Очистив миску, Чавез встал в очередь за мясом с овощами. Он слышал, что углеводы тоже создают запас энергии, и теперь, когда он уже почти привык к высоте, жирный завтрак его уже не очень беспокоил.

Всё шло хорошо. Работать здесь приходилось как следует, но все соответствовало уставу, без всяких глупостей. Каждый из сорока был высоким профессионалом, и с ними обращались как с профессионалами. Тратить силы на тщательную заправку постелей не приходилось; сержанты давно к этому привыкли, так что, если, уголок одеяла не был правильно подвернут, взгляда соседа было достаточно, чтобы исправить положение без всякого крика со стороны офицеров.

Они были молодыми мужчинами, серьёзно относящимися к своей работе, и всё-таки среди них царили и веселье, и дух приключений. Никто ещё не знал, ради чего они готовятся. Не обошлось без предположений и догадок, перешёптывания, постепенно переходящего в симфонию храпа по вечерам, после того как достигали соглашения по некоторым самым невероятным точкам зрения.

Хотя Чавез не был образованным человеком, он был неглуп. Он почему-то понимал, что все высказанные предположения не соответствуют истине. Война в Афганистане закончилась; туда их не пошлют. К тому же все до единого говорили здесь по-испански, как на родном языке. Он размышлял над этой проблемой, набив рот нарезанными киви, — ещё неделю назад он даже не подозревал, что существует такое удовольствие. Значительная высота лагеря... их готовили здесь, в горах, совсем не ради забавы. Значит, Куба и Панама не в счёт. Может быть, Никарагуа?

Есть ли там высокие горы? В Мексике и других странах Центральной Америки тоже немало гор. Все до единого здесь были сержантами. Каждому приходилось командовать отделением и пройти подготовку — того или иного рода. Каждый из них принадлежал к лёгкой пехоте. Может быть, их пошлют на какое-нибудь специальное тренировочное задание, готовить других лёгких пехотинцев? Это значило, что операция связана с борьбой против партизан. Разумеется, в каждой стране к югу от Рио-Гранде действовали партизаны или иные подпольные формирования. Их появление было результатом несправедливых действий правительств, экономических проблем, однако для Чавеза все объяснялось намного проще и конкретнее — эти страны катились в пропасть. Он убедился в этом во время пребывания со своим батальоном в Гондурасе и Панаме. Местные города выглядели грязными — даже баррио, где он вырос, казалось по сравнению с ними земным раем. Что касается полиции — он никогда не восхищался полицией Лос-Анджелеса, но полиция в этих странах не шла ни в какое сравнение с нею. Однако к здешним военным он относился с ещё большим презрением. Толпы ленивых громил, они мало отличались от уличных банд, если не считать того обстоятельства, что у всех было одинаковое оружие (банды Лос-Анджелеса предпочитали индивидуальный выбор стволов). Умение владеть оружием было примерно на том же уровне. Да и требуется ли особое умение солдату, чтобы ударить прикладом какого-нибудь беднягу? Что касается офицеров, то такие, которых можно было бы сравнить с лейтенантом Джексоном, ему не встречались: ведь Джексон совершал пробежки наравне со своими солдатами и не боялся ни испачкаться в грязи, ни пропотеть до вони, как и подобает настоящему пехотинцу. Однако больше всего Чавез презирал тамошних сержантов. В Корее ирландец сержант Макдевитт открыл Чавезу глаза: гордость заключается в мастерстве и профессионализме. И если уж говорить по существу, заслуженная гордость — это все, что нужно мужчине. Именно гордость заставляла его бежать вперёд, не допускала, чтобы он отстал, сдался во время этих проклятых пробежек по горным склонам. Нельзя подвести своих товарищей. Нельзя, чтобы они заметили, что ты не то, чем хочешь казаться. Короче говоря, это было все то, чему он научился в армии, и Чавез знал, что то же самое относится ко всем остальным присутствующим в этом зале. Таким образом, их готовили для того, чтобы они сумели готовить других овладеть своей специальностью. Таким образом, это была достаточно обычная армейская операция. По той или иной причине возможно, политической, но Чавез не любил связываться с политикой; к тому же в ней, по его мнению, было мало смысла и её трудно было понять — эта операция являлась секретной. Он был достаточно умён, чтобы сообразить — раз ведутся такие тайные приготовления, значит, операция связана с ЦРУ. Тут он оказался прав, хотя и ошибался в характере операции.

Завтрак закончился в обычное время. Они встали из-за своих столов, отнесли подносы и тарелки на стол, где собирали грязную посуду, и направились к выходу.

Большинство по дороге завернули в туалет, и многие, включая Чавеза, переоделись в чистые, сухие майки. Сержант не был излишне привередлив, но всё-таки предпочитал свежий запах только что выстиранной майки. В лагере была отличная прачечная. Чавез подумал о том, что будет скучать по лагерю, высоте и всему остальному. Каждый день они слышали вдали одинокий вой сирен дизельных поездов, въезжающих в туннель Моффат, который видели во время пробежек, совершаемых дважды в день. По вечерам они замечали двухэтажные вагоны поездов компании «Амтрак», направляющихся на восток, в Денвер. Интересно, подумал Чавез, хорошая ли здесь охота? На кого охотятся? Может быть, на оленей? Они видели оленьи стада — крупных самцов, встречались тут и странные белые фигуры горных козлов, которые мчались вверх по крутым скалистым склонам, испуганные приближением солдат. Вот эти «сволочи» действительно находятся в настоящей спортивной форме, заметил накануне Джулио. Но после недолгого размышления Чавез выбросил эту мысль из головы. Он охотится на двуногих животных, которые отстреливаются, если не проявить необходимую осторожность.

Четыре отделения выстроились на плацу. Капитан Рамирес скомандовал «смирно» и повёл их в сторону выделенного им участка, примерно в полумиле от зданий лагеря, в дальнем конце горной долины. Там их ждал чернокожий мужчина в майке и тёмных шортах, причём оба предмета одежды с трудом сдерживали его рвущиеся на свободу мышцы.

— Доброе утро, парни, — произнёс мужчина. — Меня зовут мистер Джонсон.

Сегодня мы начнём подготовку, по-настоящему направленную на выполнение предстоящей операции. Все вы прошли курс обучения рукопашной схватке. Моя задача заключается в том, чтобы убедиться, насколько хорошо вы подготовлены, и научить вас кое-чему, что было упущено во время предыдущих тренировок Убивать беззвучно совсем нетрудно. Самое сложное заключается в том, чтобы суметь достаточно близко подойти. Всем нам это известно. — Руки Джонсона, пока он говорил, исчезли за спиной — Существует другой способ убивать беззвучно.

Его руки появились из-за спины. Он сжимал в них пистолет с похожим на консервную банку утолщением на дуле Не успел Чавез сказать себе, что это глушитель, как Джонсон поднял пистолет и, держа его обеими руками, трижды выстрелил. Динг сразу понял, что глушитель по-настоящему отличный. Металлическое клацанье затвора было едва слышно — меньше, чем звон разбивающейся в двадцати футах бутылки, тогда как звуки выстрелов не слышались совсем. Поразительно.

На лице Джонсона появилась озорная улыбка — Да и руки страдают куда меньше, — продолжал он — Как я уже говорил, все вы знакомы с приёмами рукопашной схватки, и мы займёмся ими. Но я далеко не новичок в этой профессии — как и все вы, — и давайте не будем обманывать друг друга. Когда у тебя в руках хорошее оружие, это куда лучше рукопашной. Так что сегодня мы начнём учиться совершенно новому виду схватки — беззвучной вооружённой схватке — Он наклонился и сдёрнул одеяло с автомата. Его ствол тоже заканчивался глушителем. Чавез упрекнул себя за преждевременные выводы. Какой бы ни была предстоящая операция, никакого отношения к обучению лёгких пехотинцев она не имеет.

* * *

Вице-адмирал Джеймс Каттер, ВМФ США, был аристократом. По крайней мере, выглядел как аристократ, подумал Райан, — высокий и худощавый, с благородно седеющими волосами и уверенной улыбкой, не покидающей розовое лицо. А уж вёл себя несомненно аристократически — или считал, что так, поправил себя Джек. Райан придерживался точки зрения, что по-настоящему выдающиеся люди не лезут из кожи вон, чтобы подчеркнуть своё величие То, что Каттер был специальным помощником президента по национальной безопасности, отнюдь не означало, что он принадлежал к высшей знати. Райан был знаком с несколькими людьми, действительно принадлежащими к этому сословию. Каттер принадлежал к одной из тех старых американских семей, что из поколения в поколение выращивали скалы на болотистых полях своих имений в Новой Англии, позже обратились к занятиям торговлей и, как это случилось с Каттером, посылали лишних сыновей на военно-морскую службу Однако Каттер принадлежал к числу моряков, для которых морская служба послужила средством достижения цели. Больше половины времени он провёл в Пентагоне, а это, подумал Райан, не место для настоящего моряка. Действительно, Каттер прослужил необходимое время на командных должностях — сначала на эсминце, затем на крейсере. И всякий раз он хорошо справлялся со своими обязанностями — достаточно хорошо, чтобы его заметили, а это самое главное. Карьера многих весьма талантливых офицеров заканчивалась должностью капитана первого ранга только потому, что они не привлекли внимания какого-нибудь высокопоставленного покровителя Так что же сделал Каттер, чем сумел выделиться из толпы?..

Может быть, преданно начищал до блеска дверную ручку у начальника? — подумал Джек, заканчивая доклад.

Впрочем, теперь это не имело значения. Президент обратил на него внимание, когда Каттер был в составе команды Джеффа Пелта, и после возвращения Пелта в академические круги — он занял должность профессора кафедры международных отношений Виргинского университета — Каттер перешёл на его должность так же аккуратно, как эсминец ошвартовывается у пирса. Каттер сидел за своим столом в образцово сшитом костюме и пил кофе из кружки с выгравированной на ней надписью «Белкнап», что должно было напоминать посетителям, что он когда-то командовал этим крейсером. На случай, если какой-то посетитель не заметит этого — в кабинете советника по национальной безопасности редко бывали «какие-то» посетители, — стена с левой стороны была сплошь покрыта памятными знаками с кораблей, на которых он служил, и таким количеством фотографий с автографами их владельцев, что сделала бы честь конторе агента, представляющего интересы актёров в Голливуде Морские офицеры называют такой феномен стеной под названием «Я люблю себя!», и, хотя у большинства они есть, моряки предпочитают держать их дома.

Райану не нравился Каттер. Ему не слишком нравился и Пелт, но разница между ними заключалась в том, что Пелт был почти так же умён, как и считал сам, тогда как у Каттера между собственным мнением и действительностью был немалый разрыв. Адмирал с тремя звёздами на погонах оказался на посту, где требовался ум, намного превосходящий тот, что был у него, но у адмирала не хватало здравого смысла догадаться об этом. А вот уж совсем плохо было то, что, хотя Райан тоже занимал пост специального помощника, это не был пост специального помощника президента. В результате Райану приходилось докладывать Каттеру, нравилось это ему или нет. А пока его босс находился в госпитале, подобные доклады станут частым явлением.

— Как дела у Грира? — спросил адмирал. У него был гнусавый акцент уроженца Новой Англии. Но Райан ничего против этого не имел — акцент напоминал Джеку о годах учёбы в Бостонском колледже.

— Врачи ещё не закончили обследование. — В голосе Райана звучало беспокойство. Он знал, что все указывало на рак поджелудочной железы и шансы на выздоровление практически были равны нулю. Он проверил это у Кэти и попытался было устроить своего босса в больницу Джонса Хопкинса, но Грир служил на военно-морском флоте, а потому его отправили в Бетесду. И хотя военно-морской медицинский центр в Бетесде являлся лучшим госпиталем на флоте, ему всё-таки далеко было до больницы Хопкинса.

— Вы собираетесь исполнять его обязанности? — спросил Каттер.

— Извините, адмирал, но это деликатный вопрос, — ответил за своего коллегу Боб Риттер. — В отсутствие адмирала Грира доктор Райан будет иногда представлять его.

— Если вы сумеете справляться с этим так же успешно, как с сегодняшним докладом, мы сработаемся. Жаль Грира Надеюсь, его состояние улучшится. — В голосе Каттера эмоций было не больше, чем если бы он справлялся о номере нужного дома.

У тебя по-настоящему отзывчивое сердце, правда? — подумал Райан, закрывая свой кейс. Не сомневаюсь, команда крейсера «Белкнап» души в тебе не чаяла. Но Каттеру платили не за доброту и отзывчивость. Ему платили за то, что он давал советы президенту США. А Райану требовалось информировать советника, а не испытывать к нему тёплые чувства.

Каттер был совсем не дурак, этого Райан не мог не признать. Он не был экспертом по части разведки и не мог похвастать специальными знаниями Джека, как не обладал и инстинктом Пелта в закулисных политических комбинациях, и в отличие от последнего предпочитал действовать, не консультируясь с Госдепартаментом. И уж вне всяких сомнений, адмирал не имел ни малейшего представления о том, что происходит в Советском Союзе, какие процессы там развиваются. Он сидел в этом кресле с высокой спинкой за письменным столом из тёмного дуба потому, что был известным экспертом в других областях, где, по-видимому, в данный момент сосредоточивались интересы президента. Здесь интуиция подвела Райана. Он вернулся к своей информации, касающейся интриг, которые КГБ вёл в Центральной Европе, вместо того чтобы довести до логического завершения первоначальную мысль. Вторая его ошибка была более существенной.

Каттер знал, что ему далеко до Джеффа Пелта, но считал это поправимым.

— Мне было приятно снова встретиться с вами, доктор Райан. Это был превосходный доклад. Я сообщу об этом президенту. А теперь прошу нас извинить, мы с заместителем директора должны кое-что обсудить.

— Встретимся в Лэнгли, Джек, — сказал Риттер. Райан кивнул и вышел из кабинета. Они подождали, пока за ним закрылись двери, и заместитель директора ЦРУ по оперативной деятельности представил свой доклад по операции «Речной пароход». Доклад занял двадцать минут.

— Каким образом будут координироваться действия? — спросил Риттера адмирал.

— Как обычно. Единственным положительным моментом в провале операции «Пустыня-1» было то, что она доказала надёжность спутниковой связи. Вам уже приходилось знакомиться с портативной аппаратурой связи? — спросил заместитель директора. — Она входит в стандартное снаряжение лёгкой пехоты.

— Нет, я знаком лишь с корабельной аппаратурой. Её никак не назовёшь портативной.

— Так вот, пехотный вариант состоит из двух частей — Х-образной антенны и небольшого проволочного штатива, похожего на пару проволочных вешалок. Сам приёмопередатчик помещается в рюкзаке, вместе с телефонной трубкой он весит пятнадцать фунтов, но имеется и телеграфный ключ на случай, если говорить опасно. Связь осуществляется на одной волне очень высокой частоты и ведётся в кодированном режиме. Надёжность связи исключительно высока.

— А если нужно сохранить связь в полной тайне? — Каттера это очень беспокоило.

— Если операция проводится в густонаселённом районе, — объяснил усталым голосом Риттер, — активные действия противника исключены. Более того, по совершенно очевидным причинам он будет действовать главным образом ночью. Поэтому наши люди днём станут отсыпаться, а передвигаться будут только в темноте. Они подготовлены и экипированы именно для ночных операций. Мы все обдумали и предусмотрели. Наши люди уже прекрасно подготовлены, и мы...

— Как будет производиться их снабжение?

— Вертолётом, — ответил Риттер. — Группой спецназа во Флориде.

— А может, лучше использовать морскую пехоту?

— У морской пехоты иные задачи. Мы уже обсуждали это, адмирал. Наши парни лучше подготовлены, у них отличное снаряжение, большинство уже побывали в таких районах, и их проще незаметно подключить к программе, — по крайней мере, в двадцатый раз объяснил Риттер.

Каттер не любил прислушиваться к тому, что говорят другие. Собственные мнения, по-видимому, блокировали его слух. Интересно, подумал заместитель директора ЦРУ, как справляется с ним президент, однако тут ответ был ясен.

Шёпот президента был для него куда громче чьих угодно воплей. Беда была лишь в том. что президент слишком часто полагался на мнения идиотов, которые превращали его желания в действительность. Риттер ничуть бы не удивился, если бы узнал, что его мнение о советнике по национальной безопасности совпадало с мнением Джека Райана; просто Райан не подозревал о причине.

— Хорошо, это ваша операция, — произнёс Каттер после секундного молчания.

— Когда начнёте?

— Через три недели. Вчера вечером получил сообщение. Подготовка продвигается отлично Все уже приобрели нужные навыки. Следует всего лишь отработать кое-какие тонкости. Пока нам везло. В процессе подготовки никто не пострадал.

— Кстати, давно вам принадлежит этот лагерь?

— Тридцать лет. Первоначально он предполагался как радиолокационная станция противовоздушной обороны, но по какой-то причине сократили ассигнования, и ВВС передали лагерь нам. С тех пор мы используем его для подготовки агентов. Его нет ни на одной военной карте. Формально он принадлежит некой зарубежной корпорации и используется в случае надобности. Осенью мы иногда сдаём его в аренду как охотничий лагерь. Он даже приносит нам доход, что даёт все основания не наносить его на карты среди военных баз. Вы можете спросить, так ли уж он скрыт? Достаточно сказать, что во время войны в Афганистане мы занимались там тем же, чем и сейчас, и никто ни о чём не пронюхал.

— Значит, через три недели.

Риттер кивнул.

— Может быть, чуть больше. Мы все ещё занимаемся координацией разведданных, полученных со спутников и от наших агентов внутри страны.

— Думаете, всё будет в порядке? — задал риторический вопрос Каттер.

— Послушайте, адмирал, мы уже говорили об этом. Если вы хотите явиться к президенту с волшебым решением проблемы, его у нас нет. Мы можем причинить им неприятности. Результаты вызовут благоприятный резонанс в прессе да и, может быть, спасут в конце концов несколько жизней. Лично я считаю, что нам стоит заняться этим, даже если отдача будет не очень велика.

Достоинство Риттера состояло в том, что он не подчёркивал очевидные факты.

Отдача будет немалой. Все знали, о чём идёт речь. Операция вовсе не являлась циничным манёвром, хотя многим она могла показаться именно такой.

— Как относительно зоны действия радиолокатора?

— Там будут находиться всего два самолёта. Они испытывают новую систему обнаружения радиолокатора — НВО: низкая вероятность обнаружения радиолокационного излучения. Я не знаком со всеми подробностями, но при таких параметрах трудно обнаружить действие радиолокационного излучателя. Это не позволяет противнику обнаружить радары. Таким образом, мы можем прибегнуть к помощи наших наземных групп, которые способны вести наблюдение за несколькими секретными аэродромами — от четырех до шести — и сообщать нам, когда очередная партия груза отправляется с одного из них. Усовершенствованные Е-2 засекут взлетевший самолёт к югу от Кубы и будут вести его до того момента, пока его не перехватит истребитель F-15, — я вам говорил о его пилоте: чернокожий парень; говорят — настоящий ас, прирождённый лётчик. Он из Нью-Йорка. Наркоман остановил его мать на улице, потребовал денег и сильно избил. Повреждения оказались тяжёлыми, и она умерла. Эта женщина являет собой пример того, как и в гетто люди добиваются успеха, — вряд ли вам доводилось слышать о подобном. У неё было трое детей, и все вышли в люди. Лётчик-истребитель питает ненависть ко всему, что связано с наркотиками. Он будет работать на нас и никогда не проговорится.

— Ну что ж, — скептически заметил Каттер. — А вдруг позднее его замучает совесть, и он...

— Этот парень сказал мне, что готов сбить все самолёты с грузом наркотиков, — только прикажите. Наркоман убил его мать! Теперь он хочет расквитаться с ними! На базе ВВС в Эглине ведётся немало тайных операций. Его истребитель выведен из подчинения командованию базы как принимающий участие в работе над проектом НВО. Радиолокационные антенны будут находиться на двух самолётах военно-морского флота, которые тоже пилотируют подобранные нами экипажи. И с их родственниками или близкими случилось нечто похожее. Кроме того, не забывайте, что, установив контакт с F-15, самолёт радиолокационного обнаружения тут же выключает свой локатор и уходит в сторону. Таким образом, если Бронко — так зовут чернокожего лётчика — расстреляет в воздухе самолёт с грузом контрабандных наркотиков, об этом никто не узнает. Как только он посадит самолёт контрабандистов, его экипаж будет встречен нашими людьми, которые напугают их до смерти. Эту часть операции я готовил сам. А если кто-то из членов экипажей с этих самолётов исчезнет — вообще-то я далёк от мысли, что такое произойдёт, — и об этом есть кому позаботиться. Морские пехотинцы — все из подразделений спецназа. Один из моих людей сделает вид, что он из ФБР, а судья, к которому доставят задержанных, тот самый, кого президент...

— Да, я знаю. — Странно, какое продолжение получают порой мимолётные мысли, подумал Каттер. Сначала президент не сдержался и дал волю гневу, узнав о смерти родственника его близкого друга от слишком большой дозы наркотиков. Он поделился этим с Риттером, у того зародилась идея, и Каттер высказал её президенту. Месяц спустя приступили к разработке плана. Ещё через два месяца стадия планирования закончилась. Секретное распоряжение президента было оформлено и подшито в дело — всего четыре экземпляра, и каждый под строжайшим контролем. И вот теперь пришла очередь осуществления операции. Было уже поздно отступать, попытался убедить себя Каттер. Он принимал непосредственное участие во всех этапах подготовки, и всё-таки операция каким-то образом близилась теперь к завершающей стадии, совершенно неожиданно...

— А если что-нибудь сорвётся? — спросил он Риттера.

— Заметьте, в полевых операциях сорваться может Что угодно. Всего несколько месяцев назад так случилось лишь из-за того, что незаконный...

— Это был КГБ, — прервал его Каттер. — Джефф Пелт рассказал мне...

— То же самое может произойти и с нами. Как говорят, если что-то должно случиться, то обязательно случится. Но мы приняли все меры. Каждая часть операции отделена от остальных. Так, лётчик-истребитель не знает самолёт радиолокационного обнаружения и обслуживающий его экипаж — для пилота это всего лишь кодированные сигналы и голоса. Те, кто находится на земле, не имеют представления о том, какие самолёты принимают участие в операции. Вооружённые группы, что будут высажены нами, получают команды по спутниковой связи — они не будут даже знать, от кого эти команды поступают. А высадившие их не знают, каково их задание и откуда поступают приказы. Только горстка людей знакома со всем планом. Общее количество тех, кто знает хотя бы что-то, связанное с операцией, меньше сотни, тогда как всего десять человек посвящены во все подробности. В большей мере ужесточить положение невозможно. Сейчас мне нужно получить от вас указание, приступаем мы к осуществлению операции или отменяем её. Вам решать, адмирал Каттер. Разумеется, — добавил Риттер для пущего эффекта, — я исхожу из того, что вы ознакомили президента со всеми деталями.

Каттер не сдержал улыбки. Не так уж часто случается, даже в Вашингтоне, что можно говорить правду и одновременно лгать.

— Конечно, мистер Риттер.

— И это указание мне требуется .в письменном виде, — добавил Риттер.

— Нет.

— В таком случае я отменяю операцию, — тихо произнёс заместитель директора ЦРУ. — Я не хочу принимать всю ответственность на себя.

— И требуете этого от меня? — спросил Каттер. Он удержался от того, чтобы выдать голосом свой гнев, но лицо его исказила гримаса ярости.

Риттер был вынужден решиться на очередной шаг.

— Этого потребует от меня судья Мур. Или вы предпочитаете, чтобы он лично переговорил с президентом?

Каттер понял, что загнан в тупик. В конце концов, его делом было оградить президента от всех нежелательных расспросов. Он пытался возложить ответственность на Риттера и (или) на судью Мура, но оказалось, что его перехитрили в собственном кабинете. Кому-то приходится нести ответственность; независимо от системы управления её груз неизменно падает на одного человека.

Это похоже на игру в музыкальные стулья — после каждого тура один человек все равно оставался стоять. Такого называли проигравшим. Несмотря на все своё искусство, вице-адмирал Каттер оказался без места на этом последнем стуле.

Разумеется, морская подготовка приучила его принимать ответственность на себя, но, хотя Каттер называл себя морским офицером и считал себя таковым — даже без мундира, — на протяжении многих лет ему удавалось уклоняться от этого. Тому учила его служба в Пентагоне, а служба в Белом доме — тем более. И вот бремя ответственности снова опускается на его плечи. Каттер не чувствовал себя таким уязвимым с того момента, как его крейсер во время заправки едва не врезался в танкер, — на помощь пришёл помощник, который успел вовремя дать команду рулевому, вспомнил адмирал. Жаль, что карьера помощника завершилась званием капитана первого ранга, но Эдд просто не обладал способностями, необходимыми для адмирала...

Каттер выдвинул ящик стола и достал бланк, в верхней части которого тиснением значилось: «Белый дом». Он извлёк из кармана автоматическую ручку фирмы «Кросс» и почерком, которым мог бы гордиться сам Пальмер, написал чёткое указание Риттеру приступить к операции.

«Президент уполномочивает вас...»

Адмирал подписался, свернул лист, вложил его в конверт и протянул через стол.

— Спасибо, адмирал. — Риттер сунул конверт в карман пиджака. — Буду держать вас в курсе дела.

— Смотрите, чтобы эта записка не попала в руки людей, не знакомых с операцией, — произнёс Каттер ледянным голосом.

— Я знаю, как хранить секреты, сэр. Не забывайте — это моя работа.

Риттер встал и вышел из кабинета, чувствуя, как по спине расползается тёплое ощущение удовлетворения. Он сумел прикрыть свой зад. К этому стремились многие в Вашингтоне. Но этого лишился сейчас советник президента по национальной безопасности, однако Риттер был убеждён, что Каттер должен винить здесь только самого себя, так как не продумал все до конца.

* * *

Кабинет заместителя директора ЦРУ, которое находилось в пяти милях от Белого дома, казался Райану холодным и одиноким. Здесь стояли старинные книжные полки и кофеварка, в которой Джеймс Грир варил той кофе, кресло с высокой спинкой, где старик устраивался поудобнее, прежде чем профессорским тоном приступить к изложению всякого рода заявлений, а также рассказывать анекдоты, внезапно вспомнил Джек. У ею босса было поразительное чувство юмора. А ведь он мог бы стать блестящим учителем — впрочем, по отношению к Джеку он им и был.

Когда это началось? Всего шесть лет назад он пришёл работать в Центральное разведывательное управление. Джек познакомился с Гриром меньше семи лет назад, и за это время адмирал превратился для него в отца, которого он потерял в авиакатастрофе, происшедшей в Чикаго. В этот кабинет он приходил в поисках совета и утешения. Сколько раз?

На верхушках деревьев за окнами седьмого этажа трепетала летняя зелёная листва, закрывая вид на реку Потомак. Райан вспомнил, что по-настоящему безумные события разыгрывались в то время, когда ветви деревьев были голы. Он вспомнил, как расхаживал взад-вперёд по роскошному ковру, глядя вниз на кучи снега, оставленные снегоочистителями, и пытаясь найти ответы на мучившие его трудные вопросы.

Вице-адмиралу Джеймсу Гриру не дожить до следующей зимы. Свой последний снег он видел прошлой зимой, во время Рождества. Сейчас босс Райана лежал в палате для особо важных пациентов в морском медицинском центре в Бетесде, все ещё полный интереса к происходящему, все ещё думающий, все ещё рассказывающий анекдоты. Но за последние три недели он похудел на пятнадцать фунтов; химиотерапия не позволяла ему принимать какую-либо пищу, кроме питательного раствора, поступающего в его тело через трубки. Его мучила неотступная боль.

Нет ничего хуже, Райан знал это, чем наблюдать за страданиями других. Он видел, как страдали в больнице от боли его жена и дочь, и это было куда хуже того, что переживал он сам во время пребывания в госпиталях. Ему было трудно смотреть на адмирала, видеть его худое лицо, напряжение мышц, временами наступающее от спазм, иногда вызванных болезнью, иногда лекарствами. Грир стал сейчас таким же членом его семьи, как... Бог мой, я думаю о нём; как об отце.

— Черт побери, — тихо выругался Джек, не заметив, что говорит вслух.

— Я хорошо вас понимаю, доктор Райан.

— Что? — Джек оглянулся. Шофёр и телохранитель адмирала молча стоял у двери, пока Райан собирал документы. Несмотря на то, что он занимал должность специального помощника заместителя директора ЦРУ и фактически являлся заместителем директора, за ним следили, пока он просматривал материалы, к которым имел право доступа лишь один адмирал Грир. Правила безопасности в ЦРУ были строгими, логичными и нерушимыми.

— Я знаю, что вы чувствуете, сэр. Я работал с ним одиннадцать лет. Он для меня не только босс, но и друг. Накануне каждого Рождества дарил что-нибудь моим детям. И никогда не забывал моего дня рождения. Как вы считаете, есть хоть какая-то надежда?

— Кэти попросила одного из знакомых, профессора Голдмана, осмотреть его. Расе — превосходный врач, специалист-онколог в больнице Хопкинса, консультант Национального центра здравоохранения и тому подобное. По его мнению, у адмирала один шанс из тридцати. Болезнь зашла слишком далеко и слишком быстро, Микки. Он вряд ли продержится больше двух месяцев. Надеяться на большее — значит верить в чудо. — Райан едва не улыбнулся. — Я обратился за помощью к священнику.

Мэрдок кивнул.

— Да, я знаю, он дружит с отцом Тимом из Джорджстаунского университета. Вчера вечером отец Тим заезжал в госпиталь сыграть партию в шахматы. Адмирал на сорок восьмом ходу поставил ему мат. Вам не приходилось с ним играть?

— Мне не сравниться с ним классом. Наверно, уже никогда.

— Нет, сэр, вы ошибаетесь, — произнёс Мэрдок после короткого молчания. — По крайней мере, так говорит адмирал.

— Это на него похоже. — Райан покачал головой. Черт побери, Грир был бы недоволен таким разговором. Следует браться за работу. Он достал ключ и отпер специальный ящик письменного стола, затем положил ключ на столешницу, чтобы Микки мог забрать его. Протянув руку, Джек хотел выдвинуть ящик, но его рука опустилась на ручку выдвижной доски, предназначенной для письма, но испещрённой коричневыми кольцами от кофейной кружки адмирала. В самом её конце Райан увидел квадратик плотной бумаги, прикреплённый клейкой лентой Характерным почерком Грира на картоне были написаны две комбинации цифр сейфового замка. У адмирала в кабинете стоял свой специальный сейф, и такой же сейф стоял в кабинете Риттера. Джек вспомнил, что его босс всегда путался с секретными замками и, по-видимому, решил записать комбинацию цифр, чтобы не забыть. Сначала ему показалось странным, что здесь были обе комбинации — и его собственная, и Риттера, но по недолгом размышлении понял, что в этом есть свой смысл. Если вдруг понадобится срочно открыть сейф заместителя директора по оперативной работе — например, если его похитят и нужно будет убедиться, какие секретные материалы хранятся в сейфе Риттера для повседневной работы, — этим человеком должен быть кто-то, занимающий очень высокий пост, вроде заместителя директора по исследовательской работе. Вполне вероятно, что и у Риттера хранилась комбинация цифр, открывающая сейф Грира. Интересно, кому ещё известны эти комбинации, подумал Джек, тут же пожал плечами, задвинул обратно доску и выдвинул ящик. В нём хранилось шесть папок, причём все они имели отношение к долгосрочным прогнозам по разведке, которые хотел ещё раз прочитать адмирал. В них не было ничего критически важного. Более того, они даже не были особенно секретными, но чтение материалов поможет адмиралу отвлечься. В госпитале, у двери его палаты, постоянно находилась охрана — всегда не меньше двух сотрудников безопасности ЦРУ, — и Грир все ещё мог иногда заниматься работой.

— Проклятье! — снова проворчал Джек. Сейчас же прекрати думать об этом, мысленно приказал он себе. У адмирала ещё осталась надежда. Даже крошечная надежда лучше, чем никакой.

* * *

Чавезу не приходилось прежде стрелять из автомата. В прошлом его личным оружием была винтовка М-16, часто с прикреплённым под стволом гранатомётом М-203. Он умел обращаться с бельгийским лёгким пулемётом, недавно принятым на вооружение армией США, и раньше отлично владел пистолетом. Но в армии к автоматам давно утратили интерес. Для солдата они просто не являлись серьёзным оружием.

Это не значило, однако, что этот автомат не понравился Чавезу. У него в руках был немецкий автомат МР-580-2 фирмы «Хеклер и Кох». Внешне он выглядел просто безобразно. Его черно-матовое покрытие было шероховатым на ощупь, и он лишён был приятной компактности израильского «Узи». С другой стороны, автомат рассчитан не на то, чтобы красиво выглядеть, подумал Чавез. Он предназначен для хорошей, точной и надёжной стрельбы. Конструктор этого оружия, решил Чавез, беря его в руки первый раз, превосходно разбирался в своём деле. Автомат имел немного составных частей, что было весьма необычно для немецкого оружия. Его можно легко и быстро разобрать для чистки, а на сборку уходило меньше минуты.

Приклад лёг в плечо словно влитой, голова опустилась точно на положенное место, и глаз глянул в щель прицела.

— Огонь! — скомандовал мистер Джонсон. Чавез поставил переключатель автомата на одиночную стрельбу. Он нажал на спусковой крючок, стараясь почувствовать необходимую силу тяги. Ударник сорвался и ударил по капсюлю при тяге около одиннадцати фунтов, отдача толкнула Чавеза в плечо прямо назад, но не очень сильно. Он заметил, что ствол не подпрыгнул вверх и не ушёл от цели, как это случается с некоторыми видами стрелкового оружия. Пуля поразила, разумеется, самый центр головы на силуэтной мишени. Он снова нажал на спусковой крючок, и произошло то же самое, затем сделал пять выстрелов в быстрой последовательности, один за другим. Повторные выстрелы отбросили Чавеза назад на пиру дюймов, но пружина подавления отдачи смягчили удары. Он поднял голову и увидел семь пробоин близко друг к другу — отличная тесная группа попаданий, внешне напоминающая нос на освещённом фонаре из тыквы. О'кей.. Затем он передвинул переключатель на автоматический огонь — пора испытать оружие во всех режимах Чавез всадил три пули в грудь силуэта. Эти пробоины разошлись одна от другой побольше, однако любая пуля была бы равно смертельной. Выпустив ещё одну очередь, Чавез пришёл к выводу, что, стреляя короткими очередями, он сможет каждый раз попадать всеми тремя пулями в цель. Нет необходимости стрелять длинными очередями — после трех-четырех патронов боеприпасы будут расходоваться напрасно. Такое мнение может показаться для солдата странным, но Чавез был лёгким пехотинцем и понимал, что боеприпасы приходится нести на собственной спине. Расстреливая оставшиеся патроны в тридцатизарядном рожке, он послал очереди в разные части мишени — которые оставались нетронутыми — и с удовлетворением увидел, что пробоины появились именно там, куда он целился.

— Бэби, почему ты не попался мне раньше?

Однако лучше всего было то обстоятельство, что звуки выстрелов казались не громче шуршания сухих листьев под ногами, и вовсе не потому, что автомат был снабжён глушителем — глушителем служил весь ствол. Были слышны лёгкое щёлканье затвора и свист пролетающей пули. Инструктор сказал им, что боеприпасы снабжены более слабым, чем обычно, метательным зарядом пороха, и потому пули летят с дозвуковой скоростью. Чавез взял из коробки один патрон. Нос пули был пустотелым, словно в нём собирались смешивать коктейль. При попадании в человеческое тело она расплющивалась до размеров десятицентовой монеты. Мгновенная смерть при попадании в голову, при попадании в грудь смерть наступит чуть медленнее, но раз их тренировали стрельбе с применением глушителя, значит, рассчитывали на стрельбу в голову.

Чавез решил, что в этом случае может надеяться на попадание с расстояния в пятьдесят или шестьдесят футов при идеальных условиях, но солдаты не рассчитывают на идеальные условия. Судя по всему, предполагалось, что он сумеет подползти на пятнадцать-двадцать ярдов к цели и снять врага беззвучным выстрелом.

Какой бы ни была предстоящая операция, снова подумал Чавез, их готовили не с учебными целями, это уж точно, черт побери.

— Хорошая кучность, Чавез, — заметил инструктор. Вместе с Чавезом на линии огня находилось всего четверо пехотинцев. В каждом отделении будут только два автоматчика, двое с бельгийскими лёгкими пулемётами — Джулио один из них, — у остальных винтовки М-16, причём две в комбинации с гранатомётами. Кроме того, у всех — пистолеты. Это показалось Чавезу странным, но он не возражал, несмотря на дополнительный вес.

— Этот малыш здорово бьёт, сэр.

— Он теперь ваш. А как у вас с пистолетом?

— Более или менее. Обычно я...

— Да, мне известно. Ну что ж, будете практиковаться. От пистолета, вообще-то, мало пользы, но бывают моменты, когда он может пригодиться.

Джонсон повернулся, обращаясь к остальным:

— Теперь слушайте, вы четверо. Необходимо, чтобы все овладели этими видами оружия. Мы хотим всех сделать снайперами.

Чавез передал автомат другому солдату и отошёл от линии огня. Он всё ещё пытался разобраться в происходящем. Схватка пехотинцев ведётся насмерть, лицом к лицу, когда видишь, что ты делаешь и по отношению к кому. То обстоятельство, что Чавезу ещё не приходилось заниматься этим на практике, не имело отношения к делу; это все равно затрагивало его, а из организации своего подразделения он понял, какая им предстоит задача. Специальная операция. Другого мнения быть не может — только специальная операция. Он был знаком с парнем, служившим в подразделении «Дельта» в Форт-Брэгге. Специальные операции представляли собой всего лишь дальнейшее развитие простой пехотной схватки. Нужно подкрасться как можно ближе, снять часовых и нанести затем неожиданный и мощный удар, быстрый, как удар молнии. Если это продлится больше десяти секунд — ну что ж, тогда ситуация может обостриться. Чавезу казалось забавным, что подобная тактика напоминала действия уличной банды. Во время пехотного боя не действуют никакие правила — ты подкрадываешься к противнику и без предупреждения наносишь удар в спину. Ни в коем случае нельзя позволить ему прийти в себя и начать защищаться.

Однако поведение, которое член уличной банды сочтёт трусливым и предательским, для солдата является правильным тактическим ходом. Чавез не удержался от улыбки. Со стороны это вряд ли покажется честной игрой. Армия всего лишь лучше организована, чем уличная банда, вот и все. И, разумеется, жертвы выбирает кто-то другой. Весь смысл армейских действий, по-видимому, заключается в том, что они имеют смысл для кого-то. Правда, то же самое можно сказать и о бандах, но предполагается, что армия действует по указанию какого-то важного лица, действительно понимающего смысл собственных действий. Даже в том случае, если для него самого действия не имеют особого смысла — такое часто случается с солдатами, — кто-то отдаёт себе отчёт в происходящем.

Чавез был слишком молод и не знал Вьетнама.

* * *

Совращение являлось самой печальной частью работы.

В осуществлении этого этапа, как и при выполнении остальных профессиональных действий разведчика, Кортеса обучили действовать с холодным бесстрастием и по-деловому. Правда, в интимных деталях невозможно сохранять ледяное равнодушие — по крайней мере, если надеешься чего-то добиться. Это признавали даже в академии КГБ. Он припомнил с иронической улыбкой длинные лекции о возможных ошибках — подумать только, русские пытаются научить представителя латинской расы тайнам обольщения. Возможно, им мешает климат.

Кортес знал, что нужно менять методы в зависимости от индивидуальных особенностей намеченного объекта, — в данном случае им являлась сорокашестилетняя вдова, на удивление хорошо сохранившаяся, не утратившая пыла юности, заставляющего её искать мужское общество после того, как дети легли спать или сами отправились на свидания, чья постель превратилась в обитель остывших воспоминаний. Вдова не была его первым объектом такого рода, и всегда в них чувствовалась какая-то отвага, а иногда трогательность. Предполагалось, что он будет придерживаться, точки зрения — как его учили, — что их проблемы были их личными трудностями, а для него они представляли только благоприятную возможность. Но разве может мужчина решиться на близость с такой женщиной, не разделив её боль? Инструкторы в академии КГБ не давали ответа на вопрос, хотя и обучили его соответствующей технике. Значит, решил Кортес, и ему следует перенести боль внезапной утраты.

Его «жена» тоже умерла от рака, рассказал он ей. Это был поздний брак — он решился на женитьбу после того, как сумел снова наладить семейный бизнес. До этого ему приходилось тратить много времени на работу, летать повсюду, стараясь укрепить дело, оставленное ему отцом. Он женился на Марии всего три года назад.

Она ждала ребёнка, но, когда посетила врача, чтобы удостовериться в предстоящем радостном событии, были сделаны обычные анализы... жить ей оставалось всего шесть месяцев. Ребёнок так и не родился, и у несостоявшегося отца не осталось от Марии ничего, Кроме воспоминаний. Может быть, сказал он, глядя в свой бокал, это Божья кара за то, что он женился на такой молодой девушке, или за бессмысленную жизнь повесы и развратника.

И тут рука Мойры протянулась через стол и коснулась его руки. Ну конечно, это не его вина, прошептала женщина. Он поднял голову и увидел сочувствие в глазах человека, который задавался вопросами, не очень далёкими от тех, что приписал себе. Как легко предсказать реакцию людей, подумал Кортес. Стоит только нажать на соответствующие кнопки — и сразу проявятся чувства, на которые рассчитываешь. В тот момент, когда её руки протянулись к нему через стол, совращение завершилось. В её прикосновении ощущалась теплота человеческого чувства. Но если он увидит в ней легкодоступную цель, как сможет должным образом отреагировать на её эмоции и как сумеет завершить операцию? Он ощущал её боль, её одиночество. Он решил, что будет нежен с нею.

Так и произошло через два дня. Процедура могла показаться комичной, не будь она такой трогательной — Мойра готовилась к встрече подобно юной девушке, идущей на первое свидание; этого она не делала вот уже двадцать лет, и её дети, несомненно, нашли это забавным. Но после смерти их отца прошло немало времени, и они больше не возмущались склонностями матери, наоборот, поддержали её ободряющей улыбкой, когда она направилась к автомобилю. Затем последовал короткий ужин, сопровождаемый нервной тишиной, и недолгая поездка к его отелю.

Ещё немного вина, чтобы преодолеть робость, ощутимую в обоих, хотя у женщины страх был заметнее. Но награда стоила длительного воздержания. Она утратила навыки, зато её реакция оказалась намного искренней, чем у его обычных партнёрш по постели. Кортес в совершенстве владел секретами секса. Он гордился своим талантом и продемонстрировал его во всём блеске: подготовка, длившаяся целый час, медленно вознёсшая её на пик страсти, и затем плавное скольжение вниз.

Теперь они лежали рядом в тишине, она положила голову ему на плечо, слезы струились по её щекам. В самом деле, она оказалась прекрасной женщиной. Хотя её муж умер молодым, он имел все основания считать себя счастливым человеком, его жена понимала, что тишина может быть самой пылкой страстью. Кортес следил за часами на столике в ногах кровати. Прошло десять минут, прежде чем он прервал молчание.

— Спасибо, Мойра... я даже не подозревал... насколько... — Он откашлялся.

— Первый раз за такое долгое время... — По правде говоря, прошла неделя, как в его постели побывала последняя женщина, которой он заплатил тридцать тысяч песо. Такая молодая и искусная. Но...

Его изумила сила женщины. Он едва сумел вздохнуть — настолько крепким было её объятие. Часть того, что являлось его сознанием, настаивала, что ему нужно стыдиться, однако победило чувство уверенности, что он дал ей больше, чем взял.

Такое не сравнить с купленным сексом, такие эмоции нельзя купить. Эта мысль одновременно ободряла и раздражала Кортеса и усиливала чувство стыда. И снова он нашёл оправдание в том, что без её пылкого объятия не возникло бы чувства стыда и что это объятие говорит о доставленном ей огромном наслаждении.

Кортес протянул руку назад, к столику в изголовье, и взял пачку сигарет.

— Тебе не следует курить, — сказала ему Мойра Вулф.

— Да, я знаю, — улыбнулся он. — Хочу бросить. Но после того, что ты со мной сделала, — Кортес озорно блеснул глазами, — мне нужно восстановить силы.

Наступила тишина.

— Madre de Dios! — воскликнул он тихо после минуты молчания.

— Что случилось?

Ещё одна озорная улыбка.

— Вот мы лежим с тобой рядом, а я даже не знаю, кто ты!

— Что тебе хотелось бы узнать?

Короткий смешок. Пожатие плеч.

— Это не так важно — я хочу сказать, что может быть важнее того, что ты уже сделала? — Поцелуй. Ласковое прикосновение руки. Снова тишина. Он погасил сигарету, не докурив её до половины, чтобы показать, как ценит её мнение. — Я не эксперт в подобных делах.

— Вот как? — Наступила её очередь усмехнуться и его — покраснеть.

— Нет, Мойра, это совсем иное. Я — когда был молодым, в то время считалось, что... считалось, что это не имеет значения, но... теперь я умудрён опытом и не могу оставаться... — Смущение. — Если ты не возражаешь, мне хотелось бы побольше узнать о тебе, Мойра. Я часто бываю в Вашингтоне и хочу... я устал от одиночества. Я устал от... мне хочется быть ближе к тебе, — произнёс он наконец голосом, полным убеждения. Затем, запинаясь, с надеждой и одновременно страхом, что будет отвергнут:

— Если ты позволишь...

Она нежно поцеловала его в щеку.

— Позволю.

Вместо того чтобы крепко обнять её, Кортес облегчённо вздохнул и расслабил мышцы, причём это облегчение не было таким уж притворным. И опять тишина, прежде чем он заговорил снова.

— Тебе тоже нужно больше узнать обо мне. Я состоятелен. Мои предприятия выпускают инструменты и запасные детали для автомобилей. Они находятся в Коста-Рике и Венесуэле. Мой бизнес сложен и... нет, не опасен, но... иметь дело с крупными производителями непросто. У меня два брата, оба моложе меня и оба работают вместе со мной. А ты... чем ты занимаешься?

— Я вот уже двадцать лет работаю личным секретарём.

— Вот как? У меня тоже есть секретарша.

— И ты гоняешься за ней по кабинету, пытаясь завалить на...

— По возрасту Консуэла годится мне в матери. Она работала ещё с отцом. У вас в Америке что — боссы гоняются за своими секретаршами? — Намёк на древность.

Ещё одна усмешка.

— Я бы не сказала. Я — личный секретарь Эмиля Джейкобса. Он является директором ФБР.

— Это имя мне незнакомо. — Ложь. — ФБР, я знаю, это ваша федеральная полиция. И ты, значит, там главная секретарша?

— Не совсем так. Моя работа в основном состоит в том, чтобы вести дела мистера Джейкобса. Ты не поверишь, какой у него загруженный рабочий день — одни совещания и встречи, а я должна следить за распорядком. Иногда приходится прямо-таки жонглировать временем.

— Да, Консуэле тоже приходится заниматься этим. Если бы она не помогала мне... — Кортес рассмеялся. — Возникни необходимость выбирать между ней и одним из братьев, я выбрал бы её. В конце концов, нанять управляющего не так и трудно. А что он за человек, этот Джейкобс — так его зовут? Знаешь, в детстве я хотел быть полицейским, носить револьвер и разъезжать на машине. Наверно, это очень интересно, занимать пост самого главного полицейского.

— Его работа заключается большей частью в чтении бумаг. Мне приходится много печатать и подшивать документы. На такой должности, как у него, заниматься приходится главным образом вопросами финансирования, а также присутствовать на совещаниях.

— Но ведь не обходится и без... без интересных вещей? Самое интересное в полицейской работе заключается в том, что ты знаешь вещи, не известные никому больше. Знаешь, кто преступник, и преследуешь его.

— Не только это. ФБР занимается не только полицейскими проблемами. На них возложена задача преследовать шпионов — контрразведка, понимаешь?

— Но ведь шпионами занимается ЦРУ?

— Нет. Конечно, я не могу говорить об этом, однако контрразведка относится к сфере деятельности ФБР. Впрочем, это то же самое — совсем не похоже на телевидение. Почти всегда скучно. Я читаю отчёты всё время.

— Поразительно, — произнёс Кортес удовлетворённо. — Сколько у тебя женских талантов, и ты ещё учишь меня. — Он ободряюще улыбнулся, надеясь, что Мойра будет продолжать. Этот идиот, который навёл его на эту женщину, вспомнил Кортес, посоветовал предложить ей деньги. Бывший полковник подумал, что инструкторы в академии КГБ могут гордиться им и его способностями. КГБ всегда неохотно расставался с деньгами.

— Он заставляет тебя много работать? — спросил Кортес после минутного молчания.

— Иногда приходится задерживаться на работе, но обычно он хорошо относится ко мне.

— Если он заставит тебя работать слишком много, придётся поговорить с этим мистером Джейкобсом... Что, если я приеду в Вашингтон и не смогу встретиться с тобой, потому что ты занята?

— Ты действительно хочешь...

— Мойра. — Тон его изменился. Кортес знал, что для первого раза он расспрашивал её слишком много. Она отвечала слишком охотно, и потому он задал слишком много вопросов. В конце концов, независимо от того, испытывает эта женщина чувство одиночества или нет, она интеллигентна и умна. В то же время Мойра чувствительная и страстная женщина. Кортес шевельнулся. На её лице он прочитал вопрос: снова? И улыбнулся в ответ: да.

На этот раз он не был таким терпеливым, теперь он не исследовал неизвестное. Теперь её реакция была ему знакома. Поняв, как возбудить её, Кортес приступил прямо к делу. Десять минут спустя Мойра забыла о всех вопросах. В её памяти останется только запах его кожи и нежность ласкающих её тело мужских рук. Она будет наслаждаться вернувшейся молодостью. Мойра станет задумываться над тем, куда все это приведёт, но даже не вспомнит, как это началось.

Любовные свидания принято хранить в тайне. Вскоре после полуночи Кортес отвёз Мойру туда, где стоял её автомобиль. И снова она изумила его своим молчанием. Она держала его за руку подобно школьнице, но это прикосновение хранило бездну чувств. Последний поцелуй перед тем, как она вышла из машины, Мойра не захотела, чтобы он провожал её.

— Спасибо, Хуан, — тихо прошептала она. Следующую фразу Кортес произнёс совершенно искренне:

— Мойра, ты возродила во мне мужчину. Я так тебе обязан. Когда я снова приеду в Вашингтон, мы должны...

— Обязательно...

Следуя за машиной Мойры, Кортес провожал её почти до самого дома — ему хотелось продемонстрировать свою потребность заботиться о ней, и он остановился лишь недалеко от порога, чтобы не привлечь внимания детей, которые, несомненно, не ложились спать. После этого Кортес вернулся в свой отель. На лице его была улыбка, лишь отчасти объяснимая успехом операции.

Сотрудники в штаб-квартире ФБР сразу все поняли. Проспав чуть больше шести часов, Мойра впорхнула в здание, облачённая в костюм, который не надевала с год. Её глаза сияли, и эту радость было невозможно скрыть. Даже директор ФБР Джейкобс обратил на это внимание, но никто не обмолвился ни словом. Джейкобс все понял. Он похоронил жену всего через несколько месяцев после того, как овдовела Мойра, и скоро узнал, что работа не способна заполнить такую пустоту в человеческой жизни. Как я рад за неё, подумал он. У Мойры все дети ещё дома. Не следует перегружать её работой. Она заслуживает, чтобы ей предоставили ещё один шанс на настоящую жизнь.

Глава 8Развёртывание

Просто удивительно, как гладко все прошло, подумал Чавез. В конце концов, все они были сержантами, но тот, кто занимался организацией этого дела, был, несомненно, знающим и умным человеком, потому что все обошлось без слепых поисков, кому какие обязанности поручить. В их отделении были сержант, что помогал капитану Рамиресу в оперативном планировании, санитар, превосходно подготовленный в подразделении сил спецназа, уже прошедший курс владения оружием. Джулио Вега и Хуан Пискадор были раньше пулемётчиками, и сейчас им передали лёгкие бельгийские пулемёты. То же относилось и к радисту. Каждый член группы сразу вписался в отделение, занял отведённое ему место. Все прошли достаточную подготовку и потому с уважением относились к опыту и навыкам другого, а дальнейшая подготовка, при которой каждый овладевал дополнительными навыками, чтобы в случае необходимости заменить товарища, ещё больше заставила их уважать друг друга. Напряжённый режим подготовки усилил чувство гордости, с которым они прибыли в лагерь, и спустя две недели группа действовала, как хорошо оглаженный механизм. Чавез, прошедший обучение в школе рейнджеров, занимался разведкой и шёл впереди. Его задачей было прощупать обстановку, беззвучно передвигаться с одного места на другое, наблюдать и прислушиваться, а затем докладывать капитану Рамиресу.

— О'кей, где они? — спросил капитан.

— Двести метров отсюда, за тем выступом, — прошептал в ответ Чавез. — Пятеро. Трое спят, двое охраняют. Один сидит у костра, второй ходит с автоматом.

В горах было прохладно даже летом. Где-то вдалеке койот выл на луну.

Иногда слышался шорох — это олень пробирался среди деревьев, и единственным звуком, принадлежащим человеку, был отдалённый гул реактивных самолётов. В ясной ночи видимость казалась удивительной, даже не требовались очки, повышающие остроту зрения в темноте, которые имелись у каждого. В разреженном горном воздухе звезды на небе не сверкали, а просто светились, напоминая отдалённые сияющие точки. При обычных условиях Чавез обратил бы внимание на красоту ночи, но сейчас он думал только об операции.

Рамирес и сержанты были одеты в четырехцветные маскировочные комбинезоны, сделанные в Бельгии. Их лица тоже были соответственно раскрашены косметическими палочками (разумеется, в армии их так не называли), причём настолько умело, что люди слились с тенями подобно уэллсовскому человеку-невидимке. Но самое главное — они чувствовали себя в темноте как дома. Ночь была их лучшим и самым надёжным союзником. По своей природе человек дневной охотник. Все его органы чувств, все инстинкты, а также все изобретения лучше всего работают при дневном свете.

Первобытные ритмы сковывают его по ночам, если только он не прошёл подготовки, направленной на преодоление этого. Даже американские индейцы, казалось, растворившиеся с природой, боялись ночи и почти никогда не вели по ночам боевых действий; больше того, у них не принято было охранять ночью свой лагерь, что позволило американской армии разработать свою первую действенную стратегию ночных операций. В темноте человек разжигает костры не только для того, чтобы обогреться, но и для того, чтобы увеличить поле обзора, однако тем самым уменьшает этот обзор до нескольких футов, тогда как человеческий глаз, подготовленный должным образом, способен достаточно хорошо видеть в темноте.

— Всего пять?

— Я насчитал только пять.

Рамирес кивнул и сделал знак ещё двум солдатам приблизиться к нему.

Шёпотом отдав несколько приказов, он вместе с этими двумя двинулся вправо, чтобы подняться над лагерем. Чавез вернулся вперёд. В его задачу входило снять часового и солдата, что сидя дремал у костра. Двигаться в темноте, не нарушая тишины, труднее, чем видеть. В темноте человеческий глаз легче распознает движущиеся предметы, чем стоящие на месте. Чавез осторожно переставлял ноги, чтобы что-то не хрустнуло или не выскользнуло, нарушив тишину, — не следует недооценивать возможности человеческого слуха. При дневном свете этот способ передвижения мог произвести комическое впечатление, но имел явные преимущества.

Правда, красться так довольно медленно, а Динг, как всякий молодой мужчина, не отличался терпением. Это было его слабостью, от которой он стремился избавиться. Пригнувшись, держа наготове оружие, готовый к любой неожиданности, Чавез ощущал, как обострены все его органы чувств, — словно по телу протекал электрический ток. Он медленно поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, а глаза его никогда не замирали на одном предмете — ведь стоит только остановить взгляд на чем-нибудь в темноте, как этот предмет через несколько секунд начинает исчезать, словно растворяясь во мраке.

Чавез ощущал беспокойство, но не мог понять отчего Он замер, осмотрелся, секунд на тридцать обратив все свои органы чувств на поиск слева от себя.

Ничего. впервые за сутки ему захотелось надеть очки ночного видения. Динг отогнал от себя эту мысль. Белка или другой ночной грызун. И уж, конечно, не человек. Никто не может передвигаться в темноте беззвучнее, чем ниндзя, улыбнулся он. Через несколько минут он достиг намеченной позиции и под прикрытием карликовой сосны опустился на колени. Сдвинув крышку с зелёного циферблата своих электронных часов, он наблюдал, как цифры мелькают одна за другой, приближая момент нападения. Часовой ходил по кругу, огибая костёр. Он не удалялся от него больше чем на тридцать футов, стараясь глядеть в сторону, чтобы не нарушить ночное зрение. Но пламя костра отражалось от камней и сосен вокруг, и отражённый свет не мог не влиять на ночное зрение часового — он дважды взглянул прямо на Чавеза, но не увидел его. Время.

Чавез поднял свой МР-5 и выстрелил в грудь часового. Тот вздрогнул от резкого удара, схватился за место попадания и, удивлённо застонав, свалился на землю. Выстрел сопровождался лишь едва слышным металлическим щелчком, похожим на удар одного скатившегося камушка о другой, однако в сонной ночной тишине он показался необычным. Солдат, дремавший у костра, шевельнулся, но не успел закончить движение, повалившись от второй пули Чавеза. Все развивалось отлично.

Чавез прицелился в одного из спящих, когда услышал характерный звук пулемётной очереди Джулио, напоминающий треск разрываемой ткани. Трое спавших вскочили на ноги и упали, не успев выпрямиться.

— Откуда ты взялся, черт побери? — недовольно произнёс «мёртвый» часовой.

Место на груди, куда подала восковая пуля, болело, и досада от неожиданности нападения усиливала боль. К тому моменту, когда он встал, Рамирес и остальные уже вошли в лагерь.

— Парень, а ты молодчина, — раздался голос позади Чавеза, и на плечо его опустилась рука. Сержант едва не подпрыгнул — мимо прошёл незнакомый мужчина и остановился у костра. — Иди сюда.

Ошеломлённый Чавез подошёл к костру. По пути он вынул обойму — при попадании в лицо восковые пули могут нанести нешуточные ранения.

— Итак, признаем результат успешным, — заметил мужчина. — Пятеро убитых, причём они даже не успели опомниться. Капитан, ваш пулемётчик немного перестарался. Я бы чуть повременил с очередью — пулемётная стрельба разносится очень далеко. Кроме того, я попытался бы подобраться поближе — впрочем, эта скала была наилучшим прикрытием. Ладно, забудем об этом. Моя ошибка. Не всегда удаётся выбрать подходящую местность. Мне понравилась дисциплина вашего отделения во время подхода, а само развёртывание было превосходным. Ваш разведчик, капитан, производит прекрасное впечатление. Он едва не заметил меня.

Последняя похвала показалась Чавезу сомнительной.

— А вы кто такой, чёрт возьми? — тихо спросил Динг.

— Парень, я занимался такими операциями в боевой обстановке, когда ты бегал с игрушечным пистолетом. К тому же я смошенничал. — Кларк поднял руку с очками ночного видения. — Я осторожно пробирался вперёд и замирал всякий раз, когда ты поворачивал голову. То, что ты слышал, было моим дыханием. Ты едва не раскрыл меня. Мне даже показалось, что учебную операцию из-за меня придётся отменить. Извини. Между прочим, меня зовут Кларк. — Он протянул руку.

— А меня — Чавез. — Сержант пожал протянутую руку.

— У тебя это здорово получается, Чавез. За последнее время мне не приходилось встречаться с таким искусством. Особенно мне понравилось, как ты передвигаешься. Мало у кого хватает терпения. Ты мог бы пригодиться нам в третьей группе спецназа. — Это была самая высокая похвала Кларка, которая звучала очень редко.

— Что это за группа?

Кларк ухмыльнулся и покачал головой.

— Нечто, чего никогда не было, — не забивай себе голову.

Кларк подошёл к тем двоим, которых «застрелил» Чавез. Оба потирали одинаковые места на бронежилетах, у самого сердца.

— Да, ты умеешь стрелять, парень.

— Из этого кто угодно попадёт в цель.

Кларк повернулся и взглянул на молодого человека.

— Имей в виду, когда начинается настоящая схватка, всё становится другим.

Чавез почувствовал подлинный смысл в этих словах.

— А что именно становится другим, сэр?

— Вот тут самое трудное, — признался Кларк; отделение капитана Рамиреса собиралось вокруг костра. Кларк обращался к Чавезу, как учитель к талантливому ученику:

— С одной стороны, ты должен относиться к этому как к учебной операции, с другой помнить, что здесь всякие ошибки исключены. Ты должен учитывать и одно, и другое. У тебя отличное природное чутьё, парень. Положись на него. Оно сохранит тебе жизнь. Если тебе что-то кажется подозрительным, скорее всего так оно и есть. И не путай это чувство со страхом.

— Почему?

— Тебе будет страшно в бою, Чавез. Мне всегда было страшно. Приучи себя к этой мысли, и она будет помогать тебе, а не мешать. Ради Бога, не стыдись страха. Половина трудностей, с которыми сталкиваются солдаты, возникает оттого, что люди боятся показать свой страх.

— Сэр, а для чего нас готовят?

— Этого я не знаю. Подготовкой занимаются другие. — Кларку удалось скрыть свои опасения на этот счёт. Солдат готовили как-то необычно, не в соответствии с той операцией, которую, как полагал Кларк, им предстоит осуществить. Должно быть, Риттер снова решил перехитрить всех. Ничто так не беспокоило Кларка, как умный начальник.

— Но ведь вам придётся работать с нами в поле.

Удивительно точное замечание, подумал Кларк. Он сам попросил, чтобы его направили сюда; но он, конечно, понимал, что Риттер сделал все, чтобы заставить Кларка обратиться с такой просьбой. В ЦРУ он был самым квалифицированным специалистом по операциям такого рода. Вообще в США мало кто обладал подобным опытом, а те, кто относился к этой категории, становились слишком старыми для оперативной работы. Может быть, всё дело в этом? Кларк не знал, хотя и подозревал, что Риттер любит скрывать такие операции, особенно если хочет проявить осторожность. Умные и осторожные люди часто кончают тем, что обманывают самих себя, подумал Кларк, и Риттер тут не составлял исключения.

— Может быть, — неохотно ответил Кларк. Не то чтобы он не хотел общаться с этими парнями, он боялся к ним привязаться, не зная, что произойдёт дальше и сможет ли он им помочь.

* * *

— Итак? — Директор ФБР Джейкобс повернулся к Мюррею. Мюррей протянул руку за чашкой кофе. — Но доказать будет нелегко. Он умён и хитёр, да и вся команда придёт на помощь. Если вы читали его досье, то поймёте почему. Настоящий морской офицер. В тот самый день, когда я прибыл в Мобил, он спас команду с горящего рыболовного судна — говори после этого про удивительное совпадение. Он так близко подвёл свой фрегат, что на борту выгорела краска. Разумеется, можно изолировать всех членов команды и допросить по одному, но вот как это сделать? Ведь сначала нужно определить, кто принимал участие. Мне очень не хочется говорить это, но скорее всего затраченные усилия не оправдают себя, особенно если принять во внимание, что его несомненно поддержит член сената США, да и прокурор федерального округа вряд ли проявит особый интерес. Все это Брайту не понравилось, но мне удалось убедить его. Между прочим, у этого парня большое будущее.

— А насколько убедительной является защита у двух арестованных? — спросил Джейкобс.

— Их положение почти безнадёжно. Вещественные доказательства очень убедительны. Данные баллистических испытаний показывают, что пуля, извлечённая полицией Мобиля из палубы, была из пистолета, найденного на яхте, и на пистолете обнаружены отпечатки пальцев обоих подозреваемых — в этом нам здорово повезло. Группа крови на краях пробоины в палубе — АВ, резус положительный, это совпадает с группой крови жены владельца яхты. Кровяное пятно на ковре в трех футах подтверждает, что у неё были месячные, а это вместе с пятнами семенной жидкости, обнаруженными тут же, даёт все основания подозревать их в изнасиловании. Сейчас в лаборатории ведётся анализ по ДНК — сравнивают семенную жидкость, пятна которой были найдены на ковре, — хотите, заключим пари, что результаты окажутся положительными? Мы сняли полдюжины кровавых отпечатков пальцев, совпадающих с отпечатками пальцев подозреваемых не меньше, чем по десяти точкам сравнения. У нас очень много вещественных доказательств, гораздо больше, чем нужно для того, чтобы выиграть процесс, — уверенно произнёс Мюррей, — а парни в лаборатории ещё не добрались даже до половины собранных материалов. Федеральный прокурор будет требовать смертной казни. Думаю, он своего добьётся. Вопрос заключается лишь в том, давать ли нам согласие на смягчение Приговора в обмен на информацию, которую могут дать Подозреваемые. Впрочем, не я веду это расследование.

При последней фразе Мюррея директор ФБР Джейкобс улыбнулся:

— Предположим, дело поручено вам.

— Примерно через неделю нам станет известно, нуждаемся ли мы в информации. Чутьё подсказывает мне, что нет. Мы, наверно, сможем определить, на кого работал убитый владелец яхты и, следовательно, кто распорядился его убить, — а вот почему, нам пока неизвестно. Однако маловероятно, что подозреваемые знают имя этого человека. Думаю, нам в руки попали два на-емных убийцы — sicarios, которые надеялись, выполнив задание, получить доступ к более выгодной сфере бизнеса. На мой взгляд, эти двое — мелкая сошка, рассчитаны на одноразовое использование. Если так, то они не знают ничего такого, что мы сами не сумеем узнать. Пожалуй, стоит дать им последний шанс, но я бы возражал против смягчения приговора. Четыре убийства, причём с отягчающими обстоятельствами. У нас существует закон о применении смертной казни, а за такое преступление они, безусловно, заслуживают электрический стул.

— Сколько злости у тебя накопилось к старости, — заметил Шоу.

Это была ещё одна шутка, понятная лишь полицейским. Билл Шоу являлся сотрудником ФБР и отличался незаурядным умом. Он выдвинулся на борьбе с внутренним терроризмом и достиг немалых успехов, радикально перестроив систему сбора и анализа информации в ФБР. Этот высокий худощавый мужчина, блестящий шахматист, спокойный и собранный, был в прошлом хорошим оперативником и, приводя разумные и убедительные доводы, отстаивал необходимость применения смертной казни. Здесь мнение полицейских было едва ли не единодушным. Чтобы встать на их сторону, достаточно было увидеть место преступления со всеми его ужасными подробностями.

— Федеральный прокурор согласен, Дэн, — произнёс директор ФБР — Эти двое больше никогда не станут перевозить наркотики.

Будто это имеет какое-то значение, подумал Мюррей. Самым важным для него было то, что убийцы заплатят жизнью. Поскольку на борту яхты был найден достаточно крупный груз кокаина, федеральный прокурор мог прибегнуть к закону, предусматривающему высшую меру наказания за преступления, связанные с наркотиками. В данном случае взаимосвязь, может быть, и являлась несколько натянутой, но для трех руководителей ФБР это не имело значения. Убийства четырех человек — зверского и заранее подготовленного — было достаточно. Однако будет циничной ложью утверждать — как это сделают и они, и федеральный прокурор Южного округа Алабамы, — что ведётся борьба с наркомафией.

Мюррей получил классическое образование тридцать лет назад в Бостонском колледже. Он всё ещё мог читать наизусть по-латыни отрывки из «Энеиды» Вергилия или пламенную обвинительную речь Цицерона против Катилины. Греческий язык он изучал, лишь чтобы читать, — иностранные языки для Мюррея представляли собой одно, а вот различные алфавиты — совсем другое, тем не менее он помнил легенду о Гидре, мифическом чудище с семью или даже больше головами. Каждый раз, когда отрубали одну голову, на её месте вырастали две. То же самое относилось к торговле наркотиками. Слишком уж колоссальные деньги связаны с ней. Деньги, при обладании которыми исчезает понятие жадности, деньги, которые позволяют купить все, что только может пожелать человек с достаточно простыми запросами, — а большинство баронов наркомафии относились к их числу. Только одна успешная сделка могла обогатить человека на всю жизнь, и потому было немало тех, кто охотно и сознательно рисковал жизнью ради одной такой сделки. Решив поставить на карту собственную жизнь, разве могли они думать о жизни других? Ответ был очевидным. Поэтому убивали они с таким же равнодушием и жестокостью, как и ребёнок, топчущий муравейник. Они убивали соперников, потому что не хотели их иметь. Они убивали семьи соперников, поскольку боялись, что через пять, десять или двадцать лет вырастет сын, желающий отомстить, а также потому, почему государства вооружаются ядерным оружием: важную роль играл принцип сдерживания и устрашения. Ведь даже тот, кто готов поставить на карту собственную жизнь, может дрогнуть при мысли о жизни своих детей.

Итак, в данном случае у Гидры удалось отрезать две головы. Месяца через три материалы расследования поступят в федеральный суд округа. Процесс продлится около недели. Защита будет стараться изо всех сил, но, если федеральный прокурор проявит осторожность при представлении суду вещественных доказательств, он выиграет процесс. Защитники попытаются опровергнуть улики, представленные береговой охраной, однако нетрудно предвидеть точку зрения прокурора: присяжные заседатели, глядя на капитана Уэгенера, увидят героя, а посмотрев на обвиняемых, увидят подонков. Единственная тактика, которую может выбрать защита, почти несомненно принесёт обратные результаты. Далее, судья должен вынести своё решение — но процесс будет проходить на Юге, где даже у федеральных судей представление о правосудии простое и ясное. Как только обвиняемых признают виновными, начнётся этап вынесения приговора, и снова это произойдёт на Юге, там, где население читает Библию. Присяжные заседатели примут к сведению отягчающие обстоятельства: убийство всей семьи, состоящей из четырех человек, вероятность изнасилования, убийство детей и провоз наркотиков.

Да, но на борту яхты было спрятано много денег — миллион долларов, возразит защита. Убитый глава семьи связан с наркобизнесом. А какие у вас доказательства? — благочестиво спросит прокурор. Кроме того, какова вина жены и детей? Присяжные заседатели выслушают все это внимательно, трезво, едва ли не с благоговением, получат рекомендации от того же судьи, который посоветовал с самого начала признать обвиняемых виновными. Затем присяжные удалятся на заседание, проведут там достаточно времени, обдумывая своё решение, делая вид, что взвешивают доказательства «за» и «против», и придут к заключению, принятому несколько дней назад. После этого вернутся в зал суда и объявят приговор: смерть. Преступники, больше не являющиеся обвиняемыми, будут переведены в федеральную тюрьму. Без сомнения, приговор будет автоматически обжалован, однако, если судья не допустил никаких серьёзных ошибок во время процесса, отмена приговора маловероятна — слишком очевидны вещественные доказательства.

Потянутся годы обжалований. Представители общественности станут возражать против смертной казни из философских соображений — Мюррей не был согласен с такой точкой зрения, хотя и уважал подобных людей за их настойчивость. Рано или поздно Верховный суд примет решение по этому вопросу, однако верховники, как звала их полиция, отдавали себе отчёт в том, что, несмотря на прошлые решения, отвергающие смертную казнь, в конституции ясно предусматривалась её неизбежность, а воля народа, выраженная через представителей в конгрессе, недвусмысленно требовала смертной казни при определённых преступлениях, связанных с наркотиками. Большинство конгрессменов выразили эту точку зрения сухим и точным языком. Таким образом, лет через пять, после того как все обжалования будут рассмотрены и отклонены, обоих убийц посадят на деревянный стул, пристегнут электроды и включат рубильник.

Это удовлетворит Мюррея. Несмотря на весь опыт и обширный кругозор, он оставался прежде всего полицейским. Было время, после выпуска из академии ФБР, когда он считал, что вместе со своими однокашниками — большинство их уже ушли на пенсию — действительно сумеет изменить мир. Судя по статистическим данным, они добились немалого, однако статистика — наука слишком сухая, слишком удалённая от простых людей. Для Мюррея борьба с преступным миром состояла из множества маленьких схваток. Жертвы преступления всегда оказывались в одиночестве — их грабили в одиночестве, похищали, насиловали и убивали в одиночестве, и все они являлись отдельными личностями, которых могли спасти или отомстить за них — жрецы-воители из ФБР. И здесь его взгляд на мир определялся ценностями католического образования, поскольку бюро оставалось цитаделью ирландско-католической Америки. Может быть, он не сумел изменить мир, зато спас немало жизней и отомстил за многих погибших. Как всегда, появятся новые преступления, но все битвы Мюррея заканчивались победами, и в конечном итоге, верил он, наступит перемена для его общества, и эта перемена принесёт положительные результаты. Он верил в это так же твёрдо, как верил в Бога, каждый схваченный преступник означал скорее всего спасённую жизнь когда-то в будущем.

И в данном случае он ещё раз способствовал торжеству справедливости.

Но это отнюдь не повлияет на торговлю наркотиками. На своём новом посту Мюррей получил возможность заглядывать далеко вперёд, о чём рядовые агенты ФБР говорят лишь после окончания рабочего дня, сидя за коктейлем. Хотя им и удалось отрубить две головы, арестовав этих убийц, у Гидры уже выросли две новые, а может быть, их уже и больше. Ошибка Мюррея заключалась в том, что он не следовал развитию мифа до его логического завершения, как сделали это до него другие. Геракл убил Гидру после того, как изменил тактику. Один из людей, помнивших это, находился в кабинете рядом с ним. Но Мюррею ещё не было известно, что, достигнув того уровня, на котором ты получаешь возможность принимать решения, открывающаяся панорама постепенно меняет твою точку зрения.

* * *

Кортесу тоже нравилась открывающаяся перед ним панорама, хотя на высоте этой крепости атмосфера была достаточно разреженной. Его новый босс отлично владел примитивными способами демонстрации своего могущества. Массивный письменный стол с креслом был повёрнут по отношению к широкому окну так, что сидящие напротив не могли рассмотреть выражение его лица. Он говорил спокойным, тихим голосом, в котором ощущалась недюжинная сила. Жесты его были сдержанными, речь мягкой. На самом же деле это был человек исключительной жестокости и, несмотря на все своё образование, гораздо менее интеллектуальный, чем он себя считал. Но именно поэтому ему и понадобились услуги Кортеса. Тем временем бывший полковник кубинской секретной полиции, получивший подготовку в Москве, устремил свой взгляд на зелень раскинувшейся перед ним долины. Он не возражал против того, чтобы Эскобедо занимался играми, давая своему посетителю зримое доказательство своего могущества. Кортес играл в подобные игры с намного более опасными людьми, чем этот.

— Итак?

— Я завербовал двоих, — ответил Кортес. — Один будет снабжать нас информацией за деньги, другой — по иным причинам. Кроме того, я познакомился ещё с двумя потенциальными кандидатами, но счёл их неприемлемыми.

— Кто эти, услугами которых вы будете пользоваться?

Кортес покачал головой.

— Я уже говорил, что личности моих агентов будут храниться в секрете. Это — основа разведывательных операций. Внутри вашей организации имеются осведомители, и неосторожное слово может поставить под угрозу наш сбор информации, в которой мы так нуждаемся. Хефе, — произнёс он заискивающе — этот человек любил лесть. — Хефе, вы наняли меня, чтобы использовать мой опыт и знания. Вы должны позволить мне вести работу как положено. Осведомлённость и надёжность моих источников вы оцените по полученной от меня информации. Мне понятны ваши чувства. Это вполне нормально. Кастро тоже задавал мне этот вопрос, и я отвечал ему точно так же. Давайте сохраним подобный порядок.

В ответ он услышал удовлетворённое ворчание. Эскобедо любил сравнивать себя с главой государства, особенно таким, который вот уже на глазах целого поколения безнаказанно занимает вызывающую позицию по отношению к янки. Феликс, даже не поворачивая головы, знал, что на красивом лице сияет довольная улыбка.

Он солгал дважды: Кастро никогда не спрашивал его об этом, как и никто на острове не осмелился бы возразить диктатору, задай он такой вопрос.

— Ну и что вы узнали?

— Американцы что-то готовят, — произнёс Кортес почти насмешливо, и в то же время по-деловому сухо. В конце концов, нужно оправдывать своё жалованье. — Правительство разрабатывает новую программу с целью помешать проникновению нашего товара к ним. Мои источники ещё не знают ничего конкретного, но сведения поступили от нескольких человек, так что в них, по-видимому, не приходится сомневаться. Мой второй источник сможет подтверждать информацию, которую я буду получать от первого. — Феликс чувствовал, что его уроки ничему не научат Эскобедо. Вербовка для одной операции двух взаимодополняющих источников вызвала бы восторженную письменную благодарность от любой настоящей разведывательной службы.

— И сколько будет стоить нам эта информация?

Деньги, произнёс про себя Кортес, подавив вздох. Для него все сводится к деньгам. Неудивительно, что для осуществления операций по безопасной транспортировке грузов Эскобедо понадобился профессиональный разведчик. Только дурак считает, что все покупается за деньги. Но иногда деньги приносят пользу, и хотя Эскобедо не знал этого, он платил их своим американским наёмникам и предателям больше, чем все разведслужбы коммунистических стран.

— Гораздо выгоднее заплатить огромную сумму одному, который занимает высокий пост, чем разбрасывать деньги по мелочам среди множества мелких чиновников. Чтобы получить нужную нам информацию, четверти миллиона долларов будет достаточно. — Разумеется, он львиную долю этой суммы оставит себе, ведь нужно покрывать собственные расходы.

— И это все? — недоуменно произнёс Эскобедо. — Да я плачу куда больше за...

— Шеф, у вас неправильный подход. Вы платите людям, исходя из их положения, а не за те сведения, к которым они имеют доступ. Вы никогда не думали о системном подходе в борьбе с врагами. Получая необходимую информацию, вы сможете намного эффективнее расходовать имеющиеся в вашем распоряжении средства. Вы сумеете разработать стратегию действий, а не тактику, — заключил Кортес.

— Да, конечно! Они поймут, что с нами надо считаться!

Уже не в первый раз Кортес подумал о том, что его главной задачей было побыстрее заработать побольше денег и скрыться... Может быть, дом в Испании... а может — занять место этого самовлюблённого клоуна. А ведь неплохая мысль...

Но не сейчас. Самодовольство Эскобедо потрясало, но в то же время он был умным человеком, способным на быстрые действия. Главным различием между ним и теми, кто руководил секретной полицией, где раньше служил Кортес, было то, что этот человек не боялся принимать решения и принимал их мгновенно. Здесь не было бюрократии, отсутствовали бесчисленные ряды столов, по которым передавались документы. За это он уважал эль хефе. По крайней мере, тот знал, как принимать решения. Может быть, когда-то и в КГБ знали это, даже в американских спецслужбах. Но все это в прошлом.

* * *

— Осталась неделя, — сообщил Риттер советнику по национальной безопасности.

— Приятно слышать, что дела продвигаются, — заметил адмирал. — И что тогда?

— Почему бы вам не сказать мне об этом? Это поможет разъяснить ситуацию, ответил заместитель директора ЦРУ, затем напомнил. — В конце концов, операция с самого начала была задумана вами.

—  — Верно, я убедил в её целесообразности директора ФБР Джейкобса. — Каттер улыбнулся собственной находчивости. — Когда мы будем полностью готовы к началу операции — останется только нажать кнопку, так сказать, — Джейкобс полетит туда для встречи с их министром юстиции. Посол считает, что колумбийцы практически согласятся на что угодно. Они находятся в ещё более отчаянном положении, чем мы, и...

— Вы не сообщили...

— Нет, Боб, послу ничего не известно. О'кей? — Я вовсе не такой идиот, за какого ты меня принимаешь, мог прочитать в его глазах представитель Центрального разведывательного управления. — Если Джейкобс сумеет убедить его, мы тут же высадим наши группы, сбросим воздушный десант. Только мне хотелось бы внести одно изменение.

— Какое именно?

— Это касается авиационной части операции. В вашем докладе говорится, что в результате тренировочных операций по слежению мы уже обнаруживаем цели.

— Это верно, — признался Риттер. — Две или три каждую неделю.

— Необходимые средства для этого уже развёрнуты. Почему бы не приступить к перехвату? Мне кажется, что это даже поможет опознать районы, куда мы решим высадить наши диверсионные группы, а также получить более подробные разведывательные данные и тому подобное.

— Я предпочёл бы подождать, — осторожно заметил Риттер.

— Почему? Если нам удастся обнаружить те районы, которые используются чаще других, это поможет сократить перемещение групп по местности. Ведь именно в этом наибольший оперативный риск, не так ли? А так мы сумеем получить сведения, которые облегчат осуществление всего оперативного плана.

С Каттером трудно иметь дело, подумал Риттер, этот сукин сын достаточно хорошо разбирается в операциях, чтобы наломать дров. Что ещё хуже, он обладает властью и способен добиться своего, к тому же помнит о недавних успехах, которых так не хватало оперативному управлению ЦРУ. Как это он сказал несколько месяцев назад? За последнюю пару лет лучшие операции ЦРУ фактически вышли из управления Грира... Тут он имел в виду Джека Райана — стремительно восходящую звезду адмирала Грира и судя по тому, как сейчас вырисовывается ситуация, возможного нового заместителя директора по разведывательной работе. Это уже плохо. Риттеру искренне нравился адмирал Грир, его коллега по руководству ЦРУ, а вот к Райану, успевшему быстро зарекомендовать себя, Риттер относился с меньшей симпатией. И тем не менее это верно — две самые успешные операции ЦРУ за последние годы были задуманы не в том управлении, которому следовало это сделать, так что наступило время для оперативного управления подтвердить свою ведущую роль. Интересно, подумал Риттер, неужели Каттер намеренно пользуется успехами Райана, чтобы заставить его перейти к активным действиям? Вряд ли, решил он. Каттер ещё не столь опытен в политических схватках. Впрочем, он быстро научится.

— Начинать слишком рано — классическая ошибка в полевых операциях, — неуверенно заметил заместитель директора.

— Но мы-то начинаем не слишком рано. По сути дела у нас две отдельные операции, не так ли? — спросил Каттер. — Авиационная часть может действовать независимо от наземной. Я готов признать, что это сделает её менее эффективной, но обе части всё-таки могут функционировать раздельно. Разве это не позволяет нам проверить осуществимость той части плана, которая представляется более лёгкой, прежде чем приступить к более опасной? Ведь при этом мы продемонстрируем колумбийцам серьёзность наших намерений.

Слишком рано, твердил Риттеру внутренний голос, но на лице его отразилась нерешительность.

— Вы что, хотите, чтобы я обратился за окончательным решением к президенту? — спросил Каттер.

— Где он сегодня — в Калифорнии?

— Предвыборная поездка. Мне не хотелось бы беспокоить его по этому вопросу, но...

Создалась странная ситуация, подумал Риттер. Он недооценил Каттера, тогда как советник по национальной безопасности явно переоценил себя самого.

— Хорошо, вы правы. Операция «Орлиный глаз» начнётся послезавтра. Это время мне понадобится для того, чтобы оповестить всех участников и привести их в готовность.

— А «Речной пароход»?

— Ещё одна неделя для подготовки групп, затем четыре дня на переброску в Панаму и встречу с воздушной поддержкой, проверку систем связи и тому подобное.

Каттер усмехнулся и протянул руку за чашкой кофе. Теперь следует пригладить взъерошенные перья, подумал он.

— Господи, как приятно работать с настоящим профессионалом. Да вы взгляните на светлую сторону вещей, Боб. У нас будет целых две недели для допроса тех, кто попадает в нашу воздушную сеть, а диверсионные группы получат намного лучшее представление о том, где больше всего необходимо их присутствие.

Ты уже одержал верх, сукин ты сын, промелькнуло в голове Риттера. Неужели обязательно втирать соль в рану? Каким был бы исход спора, если бы Риттер не поддался нажиму советника по национальной безопасности? Что сказал бы президент? Положение Риттера было уязвимым. Он постоянно ворчал среди сотрудников спецслужб, что ЦРУ не провело ни одной серьёзной полевой операции за... пятнадцать дет? Все зависело от того, что называть «серьёзной», правда?

Теперь ему дали такую возможность, и оказалось, что интересная тема разговора за чашкой кофе во время заседаний высокопоставленных правительственных чиновников превратилась в ловушку для него самого. Полевые операции такого рода всегда связаны с немалым риском. Они опасны для тех, кто в них участвует.

Опасны для отдавших приказ. И, наконец, опасны для проводящего их правительства. Он не раз говорил об этом Каттеру, но советник по национальной безопасности, подобно многим другим, был загипнотизирован романтическим ореолом полевых операций. Разведчики называли это синдромом «Операция невозможна» — по названию знаменитого телевизионного сериала. Даже профессионалы могут спутать телевизионную драму с действительностью, а правительственные чиновники склонны слышать лишь то, что им хочется, и не обращать внимания на неприятные для них стороны. Правда, предупреждать об опасности Риттеру было поздновато. В конце концов, именно он в течение нескольких лет утверждал, что такая операция возможна и даже может оказать полезное воздействие на международную политику, и часто повторял, что его управление все ещё знало, как её провести. То обстоятельство, что ему пришлось набирать оперативников в армии и ВВС, осталось незамеченным. Было время, когда ЦРУ могло воспользоваться своими собственными ВВС и собственной армией... а если эта операция окажется успешной, такие времена могут и вернуться. В этом нуждалось и ЦРУ, и страна, думал Риттер. Так что открывается возможность осуществить желаемое. Если для этого надо прибегнуть к союзу с такими политическими деятелями, как Каттер, держащими в руках власть, он готов заплатить эту цену, хотя опасно доверять дилетантам.

— Хорошо, я пускаю машину в ход.

— А я сообщу об этом боссу. Как вы думаете, когда мы получим результаты?..

— Этого никто не знает.

— Но ещё до ноября, — намекнул Каттер.

— Да, наверно. — И здесь политика, разумеется. Ничего не поделаешь, такова жизнь.

* * *

1-е авиакрыло специальных операций базировалось в Харлберт-Филд, в западной части комплекса ВВС на базе Эглин, штат Флорида. Это было уникальное подразделение, но любое военное подразделение, именуемое «специальным», по самой природе является уникальным. Это прилагательное призвано обозначать самые разные вещи. «Специальное оружие» очень часто означает ядерное оружие, и в данном случае слово применяется для того, чтобы не оскорблять чувствительный слух тех, кто связывает прилагательное «ядерный» с грибовидными облаками и миллионами погибших, словно замена прилагательного может повлиять на существо проблемы, что, впрочем, характерно для всех правительств мира. «Специальные операции», с другой стороны, означали нечто иное. Обычно это было связано с тайными делами, с доставкой людей в места, где им не следует находиться, со снабжением их во время прерывания там и обратной транспортировкой после завершения мероприятия, которым этим людям вообще не следовало заниматься. В этом наряду с другими заключались обязанности 1-го авиакрыла.

Полковник Пол Джоунс — Пи-Джи — не был знаком со всем, что входило в обязанности подразделения. Авиакрыло представляло собой странный конгломерат, где власть командира не всегда совпадала с воинским званием, где военнослужащие, и технический персонал, и экипажи не всегда знали, для чего они это делают, где самолёты и вертолёты совершали посадку и взлетали без всякого расписания и где не поощрялось любопытство. Авиакрыло было разделено на отдельные княжества, которые взаимодействовали друг с другом по мере необходимости и снова замыкались в себе, когда эта необходимость исчезала.

Княжество Пи-Джи включало полдюжины вертолётов МН-53Д «Пейв-лоу». Джоунс служил здесь уже очень долго и каким-то образом ухитрился почти все это время провести в воздухе. Выбранная им в ВВС карьера гарантировала интересную, захватывающую, вполне удовлетворяющую его стремлениям службу, но в то же время она стопроцентно исключала вероятность того, что на его погонах когда-нибудь появятся генеральские звезды. Однако его это мало интересовало. Он пришёл в ВВС, чтобы летать, а это не удел генералов. Джоунс выполнил свою часть принятых обязательств, а ВВС выполнили свою, что случается совсем не так часто, как иногда считают. С самого начала он сторонился самолётов, этих стремительных машин, что сбрасывают бомбы или сбивают друг друга.

На протяжении всей жизни Джоунс оставался простым человеком, он начал свою карьеру на «весёлых зелёных гигантах», спасательных вертолётах НН-3, прославившихся во Вьетнаме, затем перешёл на «супервеселые» НН-53, входящие в состав спасательных служб ВВС. Ещё молодым дерзким капитаном он принял участие в рейде на Сонг-Тай, где был вторым пилотом вертолёта, совершившего — намеренно — вынужденную посадку в лагере для военнопленных в двадцати милях к западу от Ханоя, что составляло часть операции по спасению содержащихся там американцев, которых, как выяснилось потом, перевели оттуда перед самым началом операции.

Это была одна из немногих неудач в его жизни. Полковник Джоунс не привык к неудачам. Если вас сбивали, можно не сомневаться — Пи-Джи прилетит и спасёт вас. В настоящее время он был лучшим спасателем в ВВС. Генерал, являющийся ныне начальником штаба ВВС, и ещё два генерала сумели избежать пребывания в ханойском «Хилтоне» благодаря ему и его команде. Пи-Джи был одним из тех, кому редко доводится самому расплачиваться в баре. И хотя он имел воинское звание полковника, генералы вытягивались перед ним первыми. Это была традиция, сопутствующая высшей воинской награде, вручаемой американскому военнослужащему за мужество, — Медали конгресса.

Подобно большинству героев, он выглядел на удивление заурядно. Ростом всего пять футов шесть дюймов, полковник Джоунс весил сто тридцать фунтов и ничем не отличался от любого мужчины средних лет, зашедшего в базовую пекарню за буханкой хлеба. Теперь ему приходилось для чтения надевать очки, и потому он походил на добродушного банкира из пригородного банка; вдобавок Пи-Джи никогда не повышал голос. Когда у него оставалось время, он косил траву на лужайке, а когда времени не было, этим занималась его жена. Ездил Джоунс в автомобиле «Плимут-Хорайзон», расходовавшем мало топлива. Его сын учился в Технологическом институте Джорджии, а дочь сумела получить стипендию в Принстоне; в результате они с женой остались одни в излишне тихом доме на базе, вспоминали прошлое и задумывались о жизни по уходе на пенсию, который был не за горами.

Однако сейчас полковник Джоунс сидел в левом кресле «Пейв-лоу», проверяя возможности способного молодого капитана, который, по общему мнению, был готов занять кресло командира вертолёта. Винтокрылая машина стоимостью в миллионы долларов мчалась над самыми верхушками деревьев со скоростью чуть меньше двухсот узлов. Над узким выступом Флориды царила тёмная облачная ночь, да и комплекс Эглин тут не был ярко освещён, однако для пилотов это не имело значения. У них — и у полковника, и у капитана — были специальные шлемы с очками ночного видения, мало отличающимися от тех, что носил Дарт Вейдер в «Звёздных войнах». Однако эти очки исправно действовали, превращая неясную темноту, проносящуюся под ними, в чёткую серо-зелёную картину. Пи-Джи крутил головой, глядя по сторонам, и следил за тем, чтобы и капитан поступал так же.

Опасность применения приборов ночного видения заключалась в том, что ощущение глубины — вопрос жизни и смерти для пилота, ведущего вертолёт на малой высоте, — из-за искусственного изображения, создаваемого масками, резко ухудшалось. Не исключено, думал Джоунс, что около трети катастроф, происходящих в полёте с вертолётами эскадрильи, следует отнести за счёт именно этого недостатка, а технические специалисты так и не сумели до сих пор найти решение проблемы. В эскадрилье «Пейв-лоу» потери во время операций и тренировочных полётов были относительно высокими. Такова была цена за подготовку к тому, что им предстояло осуществить, а исправить положение можно было только ещё более усиленной подготовкой.

Над вертолётом стремительно вращался несущий ротор с шестью лопастями, приводимый в движение двумя газовыми турбинами. «Пейв-лоу» был самым большим из вертолётов, его команда состояла из шести человек, и он мог нести более сорока солдат в полном боевом снаряжении. В носовой части корпуса то тут, то там виднелись выступы, скрывавшие радиолокационное, инфракрасное и прочее оборудование, так что со стороны вертолёт походил на гигантское инопланетное насекомое. У дверей по обе стороны фюзеляжа стояло по шестиствольному вращающемуся авиационному пулемёту на турели, третий такой пулемёт помещался у двери в грузовом отсеке, в кормовой части, потому что главным назначением вертолёта была тайная высадка и поддержка подразделений, принимающих участие в специальных операциях, а это дело опасное, так же, как и вторая по важности задача, к которой они готовились сегодня, — поиск и спасение в боевых условиях.

Во время службы в Юго-Восточной Азии Пи-Джи работал с ударными бомбардировщиками А-1 «Скайрейдер», последними поршневыми боевыми самолётами, прозванными «Сэндиз». Никто не знал, кто будет поддерживать их сейчас. Для собственной защиты помимо пулемётов на борту находились подвесные контейнеры с осветительными ракетами и мелко нарезанной алюминиевой фольгой, приборы инфракрасного и радиолокационного глушения и... команда безумцев.

На лице Джоунса, скрытом шлемом, появилась улыбка. Вот это настоящий полет, и таких осталось не так уж много. У них была возможность лететь на автопилоте — радар позволял вести вертолёт над самыми вершинами деревьев и холмов без участия человека. Однако сегодня тренировочный полет проходил под управлением пилотов — имитировался выход из строя автоматической системы.

Впрочем, не имело значения, на автопилоте совершался полет или нет, — в любом случае ответственность за пилотирование несли люди, и сейчас Уиллис делал всё возможное, чтобы «прижать» вертолёт к верхушкам деревьев. Джоунс то и дело удерживал себя, чтобы не вздрогнуть, когда ветка, казалось, вот-вот хлестанёт по фюзеляжу. Однако молодой капитан Уиллис был превосходным пилотом и удерживал вертолёт на малой, но не слишком малой, высоте. К тому же Пи-Джи на долгом опыте убедился, что верхушки деревьев, тонкие и гибкие, в худшем случае только поцарапают краску. Ему не раз доводилось возвращаться домой на вертолёте, исполосованном зеленью, словно извоженные джинсы.

— Расстояние? — спросил Уиллис.

Полковник Джоунс посмотрел на показания навигационных приборов. Он мог ориентироваться по системе Допплера, спутниковой или инерционной, вдобавок к обычной навигационной карте, на которой велась прокладка курса, и настаивал на том, чтобы все его подчинённые тоже овладевали этим.

— Две мили, курс ноль-четыре-восемь.

— Ясно. — Уиллис сбросил газ.

Принять участие в этой тренировочной операции «вызвался» добровольно настоящий лётчик-истребитель. Его доставили на автомобиле в глубь леса, там ещё один вертолёт сбросил на вершину дерева парашют, имитируя выбросившегося из падающего самолёта лётчика. Лётчик-истребитель, в свою очередь, включил спасательный радиомаяк, который входит в снаряжение каждого пилота. Одним из усовершенствований, которое предстояло проверить на практике, была краска на куполе парашюта — она светилась в ультрафиолетовых лучах. Джоунс, выполняя обязанности второго пилота, в поисках ответного сигнала включил низкоэнергетический ультрафиолетовый лазер, сканирующий пространство перед вертолётом. Изобретатель этого метода, думал Джоунс, явно заслуживает награды.

Самой тяжёлой и самой страшной частью любой спасательной операции, которая кажется всегда особенно продолжительной, являются визуальные поиски пострадавшего. Ведь противник, находящийся на земле, тоже разыскивает выбросившегося с парашютом лётчика и, услышав шум вертолёта, решает, что совсем неплохо захватить вместо одного два экипажа, причём в один день... Почётная Медаль конгресса украсила грудь Джоунса именно за такую операцию в Восточном Лаосе, когда экипаж истребителя-бомбардировщика F-105 «Вайлд визел» привлёк внимание взвода северовьетнамской армии. Несмотря на активную поддержку со стороны ударных бомбардировщиков «Скайрейдер», сбитые лётчики не рискнули обнаружить своё местоположение. Однако Джоунс принял твёрдое решение не возвращаться обратно пустым, и его вертолёт получил в отчаянной перестрелке двести пробоин, прежде чем удалось спасти обоих лётчиков. Джоунс часто задумывался о том, хватило ли бы ему теперь храбрости — или безумия — совершить ещё одну такую попытку.

— Вижу парашют на два часа.

— «Эксрей два-шесть», вас вызывает «Папа Лима»; обнаружили парашют. Можете указать своё местоположение?

— Да, зажигаю дымовую шашку, зажигаю зелёную дымовую шашку.

Лётчик следовал установленным правилам, сообщив команде спасательного вертолёта, какую дымовую шашку он зажигает, но рассмотреть в темноте цвет шашки не удалось. Однако тепло, излучаемое пиротехническим устройством, светилось на инфракрасном экране подобно маяку, и вертолётчики увидели пилота, которого искали.

— Засекли?

— Да, — ответил Уиллис и бросил старшине экипажа:

— Приготовиться, мы нашли его.

— Готовы, сэр. — В хвостовом отсеке механик вертолёта главный сержант Циммер — они с полковником давно летали вместе — взглянул на рычаги управления лебёдкой. На конце стального троса находилось стальное приспособление, которое называлось проникателем. Достаточно тяжёлое, чтобы пробить любую крону, оно раскрывалось на конце подобно лепесткам цветка, образуя сиденье для спасаемого.

Затем проникатель поднимали через листву, и, что казалось самым удивительным в этом манёвре, при подъёме ещё никто не погиб. На случай, если спасаемый окажется ранен, сержант Циммер или санитар, находящийся на борту вертолёта, должен спуститься вместе с проникателем, усадить пострадавшего на сиденье и подняться вместе с ним. Иногда приходилось искать раненого лётчика под огнём противника. Вот почему пилоты спасательных вертолётов относятся к членам своего экипажа с особым уважением. Ничто так не пугает пилота, как мысль о том, что можно оказаться на земле, да ещё под вражеским огнём.

Но не на этот раз. В мирное время соблюдаются правила безопасности тренировочный это полет или нет: подъем спасаемого лётчика осуществляется с небольшой поляны. Циммер потянул рычаг управления лебёдкой. Находившийся на земле лётчик раздвинул лепестки проникателя, просунул ноги в сиденье и постарался держаться как можно крепче, зная, что последует за этим. Механик начал выбирать слабину лебёдкой, убедился, что спасаемый надёжно закреплён, и сообщил об этом пилоту.

Капитан Уиллис тут же на полную мощность включил турбину и начал подъем.

Через пятнадцать секунд спасённый лётчик оказался на высоте трехсот футов, удерживаемый стальным тросом толщиной в четверть дюйма, и впервые задумался над тем, каким нужно быть идиотом, чтобы вызваться для такого задания. Ещё через пять секунд сильная рука сержанта Циммера втащила его внутрь вертолёта.

— Эвакуация закончена, — доложил Циммер. Капитан Уиллис подал вперёд рычаг управления шагом, и вертолёт нырнул к земной поверхности. Пилот знал, что во время эвакуации поднялся слишком высоко, и теперь пытался продемонстрировать полковнику Джоунсу, что может очень быстро вернуться под прикрытие леса. Он успешно закончил манёвр, хотя и чувствовал на себе взгляд командира. Уиллис понимал, что совершил ошибку, а Джоунс ошибок не допускал и ежедневно твердил, что от них гибнут люди и ему надоело видеть это.

— Вы не могли бы на минуту взять управление на себя? — спросил Уиллис.

— Управление принимает второй пилот, — тут же отозвался Джоунс, кладя ладонь на рычаг управления и опуская «Сикорского» ещё на фут. — Не надо было так высоко подниматься при приёме спасённого на борт — внизу могут оказаться ракеты «земля — воздух».

— Ночью следует больше опасаться стрелкового оружия, чем зенитных ракет.

В общем-то, Уиллис был до некоторой степени прав. Трудно предсказать, чем это кончится. К тому же Уиллис знал, какой ответ последует.

— Вертолёт защищён против огня из стрелкового оружия, а крупнокалиберные пули не менее опасны, чем ракеты «земля — воздух». В следующий раз держитесь поближе к земле, капитан.

— Слушаюсь, сэр.

— В остальном совсем неплохо. Рука немного онемела?

— Да, сэр.

— Это, по-видимому, из-за перчаток. Они должны точно облегать кисть, в противном случае возникает желание стиснуть рычаги управления как можно туже, и тогда напряжение передаётся на всю руку. В конечном итоге рука немеет, и это сказывается на управлении вертолётом. Закажите себе самые удобные. Моя жена сама шьёт перчатки для меня. У вас может не оказаться второго пилота, готового принять на себя управление, а занемевшая рука отвлекает внимание. Управлять вертолётом и без этого достаточно трудно.

— Так точно, сэр.

— Между прочим, вы сдали экзамен.

Капитан Уиллис знал, что не следует благодарить полковника, и, размяв онемевшую руку, просто сказал:

— Принимаю управление на себя.

Пи-Джи убрал руки с рычагов управления.

— Второй пилот управление сдал, — отозвался он. — Между прочим...

— Да, сэр?

— Примерно через неделю мне предстоит специальная операция. Вас это может заинтересовать?

— В чём она заключается?

— Об этом не положено спрашивать, — упрекнул его полковник. — Назовём её ВСЗ. Недалеко отсюда. Полетим на этом вертолёте.

— Отлично, — кивнул Уиллис. — Я готов. А кто ещё...

— Говоря попросту, никто. С нами отправятся Циммер, Чайлдс и Бин, а также группа поддержки. Для всех остальных мы осуществляем тренировочные полёты с побережья Калифорнии. Пока это все, что вам нужно знать.

Под маской шлема брови Уиллиса поползли вверх. Циммер служил с полковником ещё с Таиланда, где они летали на «весёлых зелёных гигантах», и был одним из немногих сержантов с опытом боевых действий. Бин славился как лучший пулемётчик эскадрильи, а Чайлдс если и уступал ему, то совсем немного. Каким бы ни было это ВСЗ — временное самостоятельное задание, — оно явно было делом серьёзным.

Это значило также, что Уиллис останется вторым пилотом дольше, чем он рассчитывал, но в такой ситуации это было неважно. Всегда приятно быть вторым пилотом у чемпиона боевых операций по спасению. По первым буквам этих слов составился сигнал вызова полковника; «БОС».

* * *

Чавез изумлённо переглянулся с Джулио Вегой:

— Jesuscristo!

— Есть вопросы? — спросил офицер, проводивший инструктаж.

— Есть, сэр, — послышался голос радиста. — Что произойдёт после того, как мы передадим эту информацию?

— Самолёт будет перехвачен.

— Как перехвачен, сэр? По-настоящему?

— Это зависит от экипажа самолёта. Если они не послушаются приказа, отправятся плавать. Больше мне нечего сказать. Джентльмены, все, что вы слышали здесь, является совершенно секретным. Никто — я подчёркиваю, никто! — не должен знать, о чём я говорил. Стоит услышать про это не тем, кому надо, и многие пострадают. Цель операции — помешать ввозу наркотиков в Соединённые Штаты. Не стану обманывать: дело может оказаться опасным.

— Наконец-то, — заметил кто-то негромко.

— Так вот, теперь вы об этом знаете. Повторяю, джентльмены, эта операция может оказаться опасной. Мы даём вам возможность все обдумать. Ваш отказ от участия не вызовет возражений. Против нас там серьёзный противник. Разумеется, — он улыбнулся, — у наc тоже парни что надо.

— Это точно, — подтвердил кто-то.

— Как бы то ни было, у вас целая ночь на раздумье. Отправляемся завтра в восемнадцать ноль-ноль. Вот тогда передумывать будет поздно. Все понятно? Хорошо. Мне больше нечего добавить.

— Встать! Смирно! — скомандовал капитан Рамирес. Все вскочили и вытянулись. Офицер вышел. Теперь наступила очередь капитана:

— О'кей, вы слышали, что он сказал. Подумайте как следует, парни. Мне хотелось бы, чтобы все вы приняли участие в операции — чёрт возьми, да мне понадобится каждый из вас, — но если предложение вам не по душе, лучше скажите сразу. Есть вопросы ко мне? — Вопросов не было. — Хорошо. Кто-то из вас знает таких, кто пострадал из-за наркотиков. Родственники ли это ваши или друзья, я не знаю. Теперь у нас есть возможность расквитаться. Эти мерзавцы разлагают нашу страну, и наступило время преподать им небольшой урок. Подумайте об этом.

Если возникнут сомнения, сразу сообщите мне. Я не буду против. — По его лицу и голосу было ясно, что всё обстоит как раз наоборот. Всякий, кто пожелает уклониться от участия в операции, окажется слабаком в глазах их офицера, а это будет вдвойне неприятно, потому что Рамирес вёл за собой отделение, разделяя с ними все лишения и трудности, также, как и они, обливаясь потом всё время подготовки. Он повернулся с вышел.

— Черт побери, — заметил, наконец, Чавез. — Я подозревал, что дело окажется серьёзным, но чтобы так... проклятье...

— У меня был приятель, который умер от слишком большой дозы, — произнёс Вега. — Он даже не принимал наркотики всерьёз, баловался, что ли, по-видимому, состав оказался плохим. Это перепугало меня до смерти. С тех пор я сам не притрагивался ни к чему. Я тогда страшно разозлился. Томас был другом, близким другом. Попадись мне тот мерзавец, что продал ему эту отраву, я познакомил бы его со своим пулемётом.

Чавез задумчиво кивнул, насколько это позволял его возраст и знание окружающего мира. Он вспомнил банды своего детства, казавшиеся ему такими жестокими, но теперь это напоминало шалости. Теперь схватки за свою территорию перестали определять, кто правит кварталом. Теперь были схватки за большие деньги, за право торговать наркотиками в определённом районе, и суммы, о которых шла речь, более чем оправдывали убийства. Вот это и превратило место, где он вырос, из района нищеты в зону военных действий. Бывшие соседи Чавеза порой боялись ходить по улицам своего квартала — там сновали люди с наркотиками и револьверами. Пули случайно залетали в окна и убивали сидящих перед телевизорами, а полицейские зачастую опасались заглядывать сюда и приезжали лишь группами, такими многочисленными и так вооружёнными, что они походили на оккупационную армию... и все из-за наркотиков. А те, кто был этому причиной, жили в роскоши и безопасности в полутора тысячах миль отсюда...

Чавез даже не задумывался над тем, как искусно управляли им и его товарищами — даже капитаном Рамиресом. Все они были военнослужащими, постоянно готовыми защитить свою страну от врагов, являлись продуктом системы, забравшей у них молодость и энтузиазм и наградившей взамен целеустремлённостью и чувством гордости за свои успехи, направлявшей их безграничную энергию в определённое русло и требовавшей от них только преданности. Поскольку военнослужащие рядового и сержантского состава приходят в армию главным образом из бедных слоёв общества, они быстро узнают, что их принадлежность к национальным меньшинствам не имеет значения — армия ценит поступки независимо от цвета кожи или акцента. Все они ещё до армии близко познакомились с несчастьями, вызванными наркотиками, и принадлежали теперь к той части общества, где применение наркотиков не допускается, — усилия военных, направленные на то, чтобы очистить свои ряды от наркоманов, были болезненными, но плодотворными.

Те, кто остался в армии, понимали, что для них употребление наркотиков исключено. На них смотрели как на удачников, сумевших вырваться из плена трущоб, добившихся успеха в жизни. Они принадлежали к числу смелых, не боящихся риска, дисциплинированных «выпускников» уличных банд.

А теперь им предлагали принять участие в такой операции, они получали возможность защитить не только свою страну, но и barios, где выросли. Уже завоевавшие видное место в рядах самых требовательных частей армии, прошедшие дополнительную подготовку, позволившую гордиться собой все больше, они не могли отказаться от участия в такой операции, как не могли отречься от мужественности. Среди них не было ни одного, кто хоть раз в жизни не задумывался бы над тем, чтобы прикончить торговца наркотиками. А теперь армия предлагает им нечто несравненно лучшее. Разумеется, они согласны.

— Пусть сбивают этих мерзавцев! — воскликнул радист. — В зад им «Сайдуайндером»! У тебя есть право на смерть, сволочь!

— Да, — кивнул Вега. — Хотелось бы мне взглянуть на это. Черт побери, с каким удовольствием я поохотился бы за их главарями прямо у них дома. Думаешь, мы смогли бы взять их, Динг?

Чавез усмехнулся.

— Шутишь, Джулио? Кто, по-твоему, у них в телохранителях, солдаты? Как-бы не так. Бандиты с автоматами, которые они даже не чистят. И это против нас? Чепуха. Может быть, такая охрана и годится для защиты от тех, кто угрожает им там, но не против нас. Да я подкрадусь поближе, аккуратно прихлопну часовых тихо, без единого звука — из своего «Хеклер и Кох» и дам вам, молокососам, закончить дело.

— Опять эти рассуждения о ниндзя, — шутливо заметил стрелок.

Динг достал из нагрудного кармана рубашки одну из металлических звёзд и лёгким движением кисти послал её в притолоку двери, что находилась в пятнадцати футах.

— Надеюсь, ты шутишь, парень, — засмеялся Чавез.

— Послушай, Динг, когда ты научишь меня этому? — спросил стрелок. Больше никто не говорил об опасности, обсуждали только методы проведения операции.

* * *

Его звали Бронко. А настоящее имя было Джефф Уинтерс. Он совсем недавно получил звание капитана ВВС США и как лётчик-истребитель имел код вызова. Его код вызова — Бронко — своим происхождением был обязан давней пирушке в Колорадо — он тогда только закончил академию ВВС и там, празднуя выпуск, ухитрился свалиться с лошади такой смирной, что несчастное животное едва не испустило дух от испуга. Шесть банок пива «Куэрс» содействовали падению, сопровождаемому смехом однокашников. После этого события один из них — он так и не стал настоящим лётчиком, с холодной улыбкой вспомнил Уинтерс — тут же прилепил ему эту кличку. Парень умел ездить на лошадях, сообщил Бронко темноте ночи, но так и не научился летать на истребителях F-15. Нельзя сказать, что миром правит справедливость, но её всё-таки порой кое-где можно встретить.

Уинтерс был молодым мужчиной небольшого роста. Говоря точнее, ему исполнилось двадцать семь лет, и он успел налетать семьсот часов на истребителе фирмы «Макдоннел-Дуглас». Подобно тому как некоторые рождены для бейсбола, автогонок или сцены, Бронко Уинтерс появился на свет с единственной целью — быть лётчиком-истребителем. Зрение у него было таким, что повергло в шок офтальмологов, а по координации он превосходил эквилибриста на трапеции под куполом цирка; кроме того, Бронко обладал гораздо более редким даром, известным в небольшом обществе лётчиков-истребителей как нюх на ситуацию. Уинтерс всегда ощущал, что происходит вокруг. Самолёт был такой же неотъемлемой частью этого молодого человека, как мышцы собственной руки. Он передавал свои желания самолёту, и F-15С немедленно повиновался им.

Сейчас Бронко барражировал в двухстах милях от побережья Флориды, со стороны Мексиканского залива. Сорок минут назад он взлетел с базы ВВС в Эглине, пополнил баки от воздушного танкера КС-135, и в настоящий момент у него было достаточно топлива, чтобы оставаться в воздухе не меньше пяти часов, если экономить горючее, что он и собирался делать. Вдоль бортов самолёта находились топливные ячейки. При обычных условиях там находилось бы до восьми ракет, но для операции, предстоящей сегодняшней ночью, ему требовались только снаряды для 20-миллиметровой вращающейся авиапушки, а эти снаряды всегда хранились на борту самолёта, потому что их вес был необходим для поддержания равновесия.

Бронко описывал гигантские овалы над предписанным ему районом, до предела уменьшив скорость. Его тёмные, ничего не упускающие глаза непрерывно смотрели то в одну, то в другую сторону, разыскивая ходовые огни другого самолёта, но вокруг виднелись одни звезды. Ожидание ничуть не беспокоило его. Откровенно говоря, Бронко испытывал чувство невыразимой, тихой радости от того, что налогоплательщики его страны были настолько глупы, что платили ему свыше тридцати тысяч долларов в год за то, что он с готовностью делал бы бесплатно, а то и сам готов был приплачивать. Ну что ж, сказал он себе, пожалуй, именно это я делаю сегодня.

— Два-шесть «Альфа», говорит восемь-три «Квебек», как слышите? — раздалось по радиосвязи. Бронко нажал кнопку на ручке управления.

— Восемь-три «Квебек», это два-шесть «Альфа». Слышу вас хорошо. — Канал радиосвязи был шифрованным. Только два самолёта пользовались этой ночью для обмена шифрованными донесениями — единственным в своём роде алгоритмом; любой, включивший радиоприёмник на их частоте, услышал бы завывание радиопомех.

— Видим цель на экране, пеленг один-девять-шесть, расстояние два-один-ноль от нас. Двухмоторный. Курс цели ноль-один-восемь. Скорость два-шесть-пять. Конец.

Никакого приказа не последовало. Несмотря на защищённость радиосвязи, переговоры были сокращены до минимума.

— Принято. Конец.

Капитан Уинтерс передвинул штурвал влево. Курс и скорость, необходимые для перехвата, автоматически возникли у него в уме. Истребитель повернул к югу.

Уинтерс опустил нос самолёта и чуть-чуть увеличил скорость. Гирокомпас указывал курс 180. Вообще-то ему казалось, что он жестоко обращается с истребителем, совершая полёт на такой малой скорости, однако на самом деле двигателям ничто не угрожало.

Капитан Уинтерс увидел перед собой двухмоторный «Бич» — самолёт, чаще всего используемый для перевозки наркотиков. Это означало, что на его борту находится скорее кокаин, чем марихуана, занимавшая куда больше места, Бронко остался доволен — его мать наверняка искалечил кокаинист. Он выровнял свой F-15 прямо в хвост «Бича» примерно в полумиле от него. Ему доводилось перехватывать самолёт с грузом наркотиков уже восьмой раз, но впервые он мог что-то предпринять. Раньше ему даже не разрешали передавать информацию о контрабандистах таможенной службе. Бронко проверил курс цели — для лётчиков-истребителей любой самолёт, кроме чётко опознавшего себя как «свой», являлся целью — и взглянул на приборную панель. Радиопередатчик с направленной антенной находился в подвесном обтекаемом контейнере под центром фюзеляжа и был соединён с радиолокатором, замкнувшимся на «Биче». Лётчик вызвал по радио летящий перед ним самолёт и включил мощные посадочные прожекторы, осветившие «Бич» ослепительными лучами. Маленький самолёт мгновенно нырнул к поверхности залива, и F-15 последовал за ним. Бронко сделал повторный вызов и снова не получил ответа. Он передвинул кнопку на верхней части штурвала в положение «огонь». Третий вызов сопровождался очередью из автоматической пушки. «Бич» тут же осуществил серию манёвров уклонения, бросаясь из стороны в сторону. Уинтерс пришёл к выводу, что цель не собирается повиноваться его приказам. О'кей.

Рядовой пилот, сидящий за штурвалом маленького самолёта, был бы перепуган ослепительным светом прожектора и мог бы повернуть, чтобы избежать столкновения, но обычный пилот не совершил бы манёвр, на который пошли контрабандисты. «Бич» снизился до самой поверхности залива, едва не касаясь гребней волн, уменьшил скорость и выпустил закрылки. Самолёт летел теперь с посадочной скоростью, намного меньше той, на которую был способен F-15 без срыва воздушного потока. Такой манёвр часто заставлял самолёты Управления по борьбе с наркотиками и береговой охраны отказываться от преследования. Но задача Бронко заключалась не в преследовании контрабандистов. Когда «Бич» повернул на запад в сторону мексиканского берега, капитан Уинтерс выключил огни, увеличил мощности и поднялся на полторы тысячи футов. Там он резко развернулся, опустил нос машины и осуществил круговой радиолокационный осмотр горизонта. Вот он направляется на запад со скоростью 85 узлов, всего в нескольких футах от воды. Смелый парень, подумал Бронко, лететь так низко и с такой малой скоростью. Впрочем, это не имело значения.

Уинтерс выдвинул закрылки и воздушные тормоза и опустил истребитель вниз.

Он убедился, что кнопка управления огнём находится в боевом положении, и неотрывно следил за экраном прицела, ожидая, когда мигающая точка сольётся с целью. Если бы «Бич» увеличил скорость и попытался маневрировать, это затруднило бы задачу Бронко, но особого значения не имело. Бронко был слишком хорошим пилотом, а в своём F-15 просто почти непобедимым. Когда расстояние сократилось до четырехсот ярдов, его палец на мгновение нажал кнопку.

Светящаяся зелёная линия прочеркнула небо.

Несколько снарядов, по-видимому, пролетели мимо «Бича», зато остальные попали прямо в его кабину. Бронко не слышал никаких звуков попадания, а увидел только мгновенную яркую вспышку и затем взлёт фосфоресцирующей белой пены в том месте, куда упал самолёт.

У него мелькнула мысль, что он только что убил человека, может быть, двух.

Ничего страшного. Их не будут искать.

Глава 9Первые контакты

— А дальше? — Эскобедо смотрел на Ларсона холодным взглядом, словно биолог на сидящую в клетке белую мышь. У него не было оснований подозревать Ларсона, но он был в ярости, а Ларсон являл собой ближнюю цель, на которую можно было выплеснуть эту ярость.

Однако Ларсон привык к этому.

— А дальше я не знаю, хефе. Эрнесто был хорошим учеником и стал отличным пилотом. То же самое могу сказать про второго — Круза. Двигатели на самолёте были практически новыми — всего двести часов налёта. Корпус служил уже шесть лет, но в этом нет ничего необычного — за самолётом хорошо ухаживали. На всём северном направлении погода отличная, редкая высокая облачность над Юкатанским проливом, вот и все. — Лётчик пожал плечами. — Случается, что самолёты исчезают, хефе. И не всегда удаётся выяснить, почему.

— Он мой двоюродный брат! Что я скажу его матери?

— Вы проверили аэродромы в Мексике?

— Да! И на Кубе, и в Гондурасе, и в Никарагуа!

— А сигналов бедствия не было? Никаких сообщений с кораблей или самолётов, находившихся в том районе?

— Нет, ничего. — Эскобедо немного успокоился, и Ларсон продолжал обдумывать вероятные причины, как всегда бесстрастно и профессионально.

— Если у него вышла из строя система энергоснабжения, он мог совершить где-то посадку, но... У меня мало надежд, хефе. Если бы они благополучно приземлились, то сообщили бы уже к этому времени. Мне очень жаль, хефе. По-видимому, он пропал. Такое случалось и раньше. И нельзя исключить вероятность подобных происшествий в будущем Существовала и ещё одна вероятность — Эрнесто и Круз решили работать на самих себя, совершили посадку в другом месте, а не в намеченной точке, продали свой груз — сорок килограммов кокаина — и исчезли, но такую вероятность серьёзно не рассматривали Да и о наркотиках даже не упоминали, потому что Ларсон, вообще-то, не являлся участником операции, он был просто техническим консультантом, пожелавшим не принимать участия в этой части дела. Эскобедо доверял Ларсону, считал его честным и объективным — в прошлом лётчик всегда проявлял эти качества. Он брал деньги и выполнял — причём выполнял хорошо свою работу. Эскобедо доверял Ларсону ещё и потому, что тот не был дураком, последствия обмана были лётчику хорошо известны.

Они сидели в роскошной квартире Эскобедо в Медельине. Она занимала весь верхний этаж здания. Этажом ниже жили его слуги и приспешники. Охранники у лифта знали, кого пропускать, а кого — нет. За улицей перед зданием следили. У Ларсона мелькнула мысль, что здесь хоть колпаки не снимут с колёс. Он всё ещё не мог понять, что случилось с Эрнесто. Может быть, просто несчастный случай?

Подобное происходило, и нередко. Ведь отчасти потому его и наняли лётным инструктором — при операциях, связанных с переброской наркотиков, теряли слишком много самолётов, причём часто по самым прозаическим причинам. Однако Ларсон был действительно не дурак. И он подумал о тех, кто навестил его недавно, и о недавних приказах, полученных им из Лэнгли; занятия на «Ферме» отучают верить в совпадения. Готовилась какая-то операция. Возможно, это её начало?

Вряд ли. ЦРУ уже давно миновало такую стадию, хотя, по мнению Ларсона, об этом следовало только сожалеть; и тем не менее факт был налицо.

— Он был хорошим пилотом? — снова спросил Эскобедо.

— Я сам учил его, хефе. Он налетал четыреста часов, хорошо разбирался в технике и неплохо — для молодого лётчика — владел слепым полётом. Единственное, что всегда беспокоило меня, — это его склонность летать низко.

— Почему?

— Лететь на малой высоте над водной поверхностью опасно, особенно ночью. В таких условиях слишком легко утратить ориентировку. Забываешь, где находится горизонт, и вместо того, чтобы смотреть на приборы, не отрываешься от ветрового стекла. Случалось, в таких условиях даже опытные пилоты загоняли свои самолёты прямо в воду. К сожалению, полёты на малой высоте доставляют огромное удовольствие, к тому же многие лётчики, особенно молодые, считают такие полёты испытанием мужества. Это глупо, и с течением времени пилоты начинают это понимать.

— «Хороший пилот — осторожный пилот»? — спросил Эскобедо.

— Я твержу это каждому ученику, — серьёзно ответил Ларсон. — Не все мне верят, и тем не менее это правда. Спросите любого инструктора военно-воздушных сил в любой стране мира. Молодые пилоты совершают глупые промахи, потому что они зелёные и неопытные. Здравый смысл приходит с опытом, и очень часто после какого-то ужасного случая. Те, кому удаётся уцелеть, познают истину, но дорогой ценой.

Эскобедо задумался на несколько секунд.

— Эрнесто был гордым парнем, — произнёс он. Для Ларсона эти слова прозвучали подобно эпитафии по погибшему.

— Я проверю журнал техобслуживания машины, — предложил лётчик, — и запрошу метеорологическую сводку на тот день.

— Спасибо, что вы приехали так быстро, сеньор Ларсон.

— Всегда к вашим услугам, хефе. Если узнаю что-нибудь новое, сразу сообщу.

Эскобедо проводил гостя к выходу, затем вернулся и сел за письменный стол.

Кортес вошёл в кабинет из соседней комнаты.

— Какое ваше мнение?

— Мне он нравится, — ответил Кортес. — Он говорит правду. Он — гордый человек, но не слишком гордый.

Эскобедо согласно кивнул:

— Наёмник, но хороший, — ... подобно вам, мысленно добавил он.

Кортес никак не отреагировал на скрытый смысл его слов.

— Сколько самолётов мы потеряли за эти годы?

— Мы начали регистрировать пропавшие самолёты только восемнадцать месяцев назад. С того времени девять. Это одна из причин, почему мы решили воспользоваться услугами Ларсона. Мне казалось, что гибели самолётов объяснялась недостаточной квалификацией пилотов и слабым техническим обслуживанием. Карлос оказался превосходным инструктором.

— Но сам он никогда не проявлял желания принять участие?

— Нет. У него умеренные запросы. Он ведёт хорошую жизнь и занимается любимым делом. В этом есть свой смысл, — с улыбкой заметил Эскобедо. — Вы изучили его прошлое?

— Si. Все совпадает, но...

— Но?

— Но если бы он не был тем, за кого выдаёт себя, все тоже совпало бы. — В такой момент обычный человек говорит что-то вроде: «Но нельзя же подозревать каждого». Эскобедо не сказал этого, что свидетельствовало о его опыте и широте кругозора, решил Кортес. Его хозяин был хорошо знаком с правилами конспирации и понимал, что в этом деле приходится подозревать каждого. Нельзя сказать, что Эскобедо был профессионалом, но и простофилей тоже не был.

— Вы считаете...

— Нет. Он находился далеко от аэродрома, с которого взлетел самолёт, и не имел представления, что происходило той ночью. Я проверил: он был в Боготе со своей любовницей. Они пообедали наедине и рано легли спать. Может быть, происшедшее с самолётом явилось несчастным случаем, но нам совсем недавно стало известно, что североамериканцы что-то готовят против нас, и потому мы не должны считать это случайностью. Думаю, мне следует вернуться в Вашингтон.

— Что вы хотите обнаружить там?

— Попытаюсь что-то узнать про их замыслы.

— Попытаетесь?

— Сеньор, сбор развединформации — искусство...

— За деньги можно купить что угодно!

— В этом вы не правы. — Кортес посмотрел на Эскобедо бесстрастным взглядом.

— Лучшие источники информации никогда не работают за деньги. Опасно — глупо считать, что преданность можно купить.

— А как же тогда с вами?

— Этот вопрос вам следует обдумать, однако я уверен, что вы уже сделали это. — Лучший способ завоевать доверие этого человека — постоянно настаивать, что доверия не существует. По мнению Эскобедо, если доверие нельзя купить за деньги, его можно добиться страхом. В этом отношении хозяин Кортеса вёл себя глупо. Он предполагал, что его репутация человека крайней жестокости и насилия устрашит кого угодно, и редко задумывался над тем, что есть люди, способные и тут преподать ему урок. В характере Эскобедо было немало такого, что вызывало у Кортеса восхищение, но ещё больше того, что заставляло презирать его. По сути дела Эскобедо был дилетантом — правда, весьма одарённым, — который легко учился на собственных ошибках, но ему недоставало профессиональной подготовки, в результате которой он мог бы учиться на ошибках других. А что такое разведывательная деятельность, как не профессиональная память уроков, извлечённых из ошибок прошлого? Ему требовался не столько советник по вопросам разведки и безопасности, сколько эксперт по проведению тайных операций, но именно тут ни один из этих людей не захочет выслушивать советы и не будет следовать им. Они вышли из поколений контрабандистов и потому полагались на собственный опыт по части коррупции и подкупа. Дело в том, что они так и не научились вести игру против хорошо организованного и грозного противника колумбийцы тут в счёт не шли. Наркосиндикату просто повезло, что янки пока не обнаружили в себе мужество и решительность, необходимые для того, чтобы полностью использовать своё могущество. А КГБ вдолбил Кортесу, что везения не существует.

* * *

Капитан Уинтерс вместе с представителями Вашингтона просматривал видеоплёнку, снятую через прицел своей пушки. Они сидели в угловом кабинете одного из зданий для спецопераций — в Эглине таких зданий было немало. Двое, прилетевшие из Вашингтона, были в мундирах офицеров ВВС, причём у обоих были знаки различия подполковников — удобное промежуточное звание; множество подполковников наезжало в Эглин в состояний полной анонимности.

— Отличная меткость, сынок, — заметил один.

— Он мог бы затруднить мои действия, — спокойно отозвался Бронко. — Но не стал.

— Как относительно судов в этом районе?

— Ничего в радиусе тридцати миль.

— Поставьте плёнку с «Хокая», — приказал старший. Плёнка в три четверти дюйма, популярная среди военных, позволяла получать больше информации.

Видеокассета была уже обработана. На ней виднелся летящий «Бичкрафт», помеченный на дисплее как XXI, одна из многих светящихся точек, большинство которых было чётко обозначено как авиалайнеры, летящие высоко над местом атаки.

Кроме того, на поверхности моря виднелось много судов, однако все на большом расстоянии от зоны нападения, и эта плёнка закончилась ещё до момента атаки.

Как и планировалось, команда самолёта раннего обнаружения не была непосредственным свидетелем того, что произошло после передачи информации истребителю.

— О'кей, — произнёс старший из офицеров. — Условия операции соблюдены.

Они снова заменили кассеты.

— Сколько снарядов израсходовано? — спросил младший.

— Сто восемь, — ответил капитан Уинтерс. — Стреляя из «Вулкана», трудно израсходовать меньше, слишком большая скорострельность.

— По «Бичу» словно прошлись механической пилой.

— Я к этому и стремился, сэр. Можно было бы сбить его чуть раньше, но ведь вы предпочитаете, чтобы снаряды не попали в топливные баки, правда?

— Совершенно верно.

— На случай, если кто-нибудь увидел бы вспышку, было готово объяснение здесь часты учебные стрельбы самолётов из Эглина, при которых сбивают воздушные цели и беспилотные снаряды, но куда лучше, чтобы этого никто не видел.

Бронко не нравилась атмосфера секретности. По его мнению, было вполне справедливо и правильно сбивать мерзавцев. Цель операции, сообщили ему при вербовке, состояла в том, чтобы помешать транспортировке наркотиков в Соединённые Штаты, что угрожало национальной безопасности страны. Подобная формулировка делала операцию совершенно законной.

Являясь лётчиком-истребителем системы противовоздушной обороны, Бронко был готов бороться со всякой угрозой национальной безопасности единственным доступным ему способом — сбивать мерзавцев, очищая небо с равнодушием стрелка по глиняным тарелочкам К тому же, полагал он, если это действительно угрожает национальной безопасности, почему нужно скрывать подобные действия от общественности? Но рассуждать не входило в его обязанности. Он всею лишь капитан, и его дело — действовать. Кто-то в высших эшелонах власти решил, что будет правильно сбить самолёт, так что ничего больше ему не требовалось. Сбив «Твин-Бичкрафт», он практически совершил убийство, но во время боевых операций происходит то же самое. В конце концов, если люди хотят использовать равные возможности, пусть соревнуются на Олимпийских играх, а тут речь идёт о жизни.

Если кто-то настолько глуп, что позволяет загнать очередь себе в зад, это его не станет беспокоить, особенно когда против его страны фактически ведутся военные действия. А ведь «угроза национальной безопасности» означала именно это, правда?

К тому же он по всей справедливости предупредил Хуана — или как там звали этого мерзавца, правда? Если засранец считает, что может ускользнуть от лучшего истребителя в мире, — ну что ж, ему дали понять, что он ошибается. Сам виноват.

* * *

— У вас пока нет проблем, капитан? — спросил старший.

— Каких проблем, сэр? — Что за идиотский вопрос, подумал Вронко.

Аэродром, куда они прибыли перед началом подготовки, был слишком мал для настоящего самолёта военно-транспортной авиации. Сорок четыре участника операции «Речной пароход» приехали на автобусе на базу ВВС Питерсон, в нескольких милях к востоку от академии ВВС в Колорадо-Спрингс. Разумеется, в темноте. За рулём автобуса сидел один из «лагерных советников», как привыкли называть их солдаты, и поездка была спокойной, без происшествий, так что после изнурительных тренировок, проходивших накануне, многие заснули. Остальные ушли в свои мысли. Чавез наблюдал за тем, как мимо окон мелькали горные вершины автобус ехал по извилистой дороге, минуя последний хребет. Солдаты достигли пика готовности.

— Живописные вершины, дружище, — сонным голосом заметил Джулио Вега.

— Особенно если учесть, что автобус спускается с них.

— Это уж точно! — усмехнулся Вега. — Знаешь, когда-нибудь я вернусь в тот лагерь покататься на лыжах. — Пулемётчик поудобнее устроился в кресле и провалился в глубокий сон.

Через тридцать пять минут, после того как они миновали ворота базы, их разбудили. Автобус подкатил прямо к хвостовому пандусу самолёта С-141 «Старлифтер». Солдаты быстро и чётко разобрали снаряжение; капитаны, командиры отделений, прежде чем все вышли из автобуса, убедились,что ничего не забыто.

Направляясь к самолёту, оглядывались по сторонам. В самом вылете не было ничего необычного — даже службы безопасности, всего лишь группа обслуживания, которая подготовила транспортный самолёт к немедленному взлёту. На другой стороне аэродрома взлетел заправщик КС-135, никто и не подумал, что с этой птичкой им ещё вскоре предстояло встретиться. Сержант ВВС разместил солдат внутри транспортного самолёта как можно удобнее — насколько позволяла спартанская обстановка; главным образом это сводилось к тому, что всем раздали защитные наушники.

Экипаж завершил обычную предвзлетную подготовку, и наконец «Старлифтер» тронулся с места. Несмотря на защитные наушники, шум был оглушающим, но экипаж состоял из резервистов ВВС, все они летали на гражданских авиалайнерах, и полет проходил неплохо — если не считать дозаправки в воздухе. Как только С-141 поднялся на заданную высоту, он сблизился с танкером КС-135, чтобы пополнить запас горючего, сожжённого во время взлёта и набора высоты. Для пассажиров это означало обычную болтанку, как на аттракционе в парке, разве что ощущение усиливалось из-за почти полного отсутствия иллюминаторов В результате желудки у некоторых решительно поползли к горлу, хотя со стороны казалось, что привыкшие ко всему солдаты спокойно переносят это испытание. Через полчаса после взлёта С-141 окончательно повернул к югу, и солдаты от усталости и скуки погрузились в сон на всё время перелёта.

Вертолёт МН-53.1, пополнив топливные баки после прогрева двигателей, взлетел с базы ВВС в Эглине примерно в то же самое время полковник Джоунс поднял его на тысячу футов и лёг на курс два-один-пять в направлении Юкатанского пролива. Спустя три часа самолёт заправки и боевой поддержки МС-130Е догнал его, и Джоунс решил доверить процедуру заправки в воздухе капитану Уиллису. Им придётся заправляться ещё трижды, так что танкер будет следовать за ними до места назначения с группой технического обслуживания и запасными частями на борту.

— Готов к вводу, — сообщил Пи-Джи командиру танкера.

— Действуйте, — ответила капитан Монтань на МС-130Е, удерживая танкер на прямом курсе и высоте.

Джоунс следил за тем, как Уиллис ввёл зонд в конус, что тянулся на шланге за танкером.

— О'кей, ввод завершён.

Капитан Монтань, сидящая в кокпите танкера, заметила, что включилась сигнальная лампочка, и нажала на кнопку микрофона.

— О-о-о! — прошептала она со страстью в голосе. — Только вы способны на это, полковник!

Джоунс рассмеялся и дважды нажал на кнопку своего микрофона — раздался двойной щелчок, означающий согласие, затем он переключился на систему внутренней связи.

— Стоит ли расстраивать женщину? — бросил он Уиллису, который, к сожалению, был нетерпимым в вопросах нравственности. Заправка длилась шесть минут.

— Как вы думаете, сколько времени мы пробудем там? — спросил капитан Уиллис после того, как операция закончилась.

* * *

— Мне об этом не говорили, но если пребывание затянется, обещали прислать замену.

— Приятно слышать, — заметил капитан. Его взгляд перемещался с приборов на контрольной панели в пространство за бронированной кабиной вертолёта.

Винтокрылая машина была загружена боевым снаряжением даже больше обычного. Джоунс твёрдо верил в огневую мощь, — а крепления для средств электронного глушения были пустыми. Какой бы ни была предстоящая операция, им не придётся заботиться о радиолокаторах противника, а это означало, что операция не будет проводиться в Никарагуа или над Кубой. В результате освобождалось больше места для пассажиров и устранялась надобность во втором механике.

— Вы были правы относительно перчаток. Жена сшила мне пару, и действительно стало много легче управлять вертолётом.

— Есть пилоты, которые просто летают без них, но мне не нравится, когда за штурвал держатся потными руками.

— Неужели будет так жарко?

— Жара бывает разной, — напомнил Джоунс. — Руки могут потеть не только от высокой температуры снаружи.

— А-а, понятно, сэр. — Боже, неужели и он не лишён чувства страха — как и все мы? — подумал молодой пилот.

— Я не устаю твердить: чем тщательнее вы обдумаете предстоящие действия, прежде чем ситуация станет по-настоящему захватывающей, тем менее захватывающей она будет в действительности. А она и так будет достаточно захватывающей.

— Если вы будете и дальше рассуждать таким образом, сэр, мы можем даже напугаться, — послышался третий голос по системе внутренней связи.

— Сержант Циммер, как обстоят дела у вас в хвосте? — осведомился Джоунс.

Обычно сержант сидел сразу за спинами обоих пилотов, наблюдая за множеством приборов на своей контрольной панели.

— Что вам подать, сэр, кофе, молоко или чай? Во время полёта будут готовить куриные котлеты по-киевски с рисом, ростбиф с печёным картофелем, а для тех, кто сидит на диете, — апельсиновый мусс и овощи, припущенные без мосла. Впрочем, если вы поверите этому, сэр, значит, слишком долго не отрывались от контрольной панели. Почему, черт побери, у нас нет на борту стюардессы?

— Потому что мы с тобой, Циммер, слишком старые для таких глупостей, — рассмеялся Пи-Джи.

— Нет, сэр, такая акробатика на вертолёте очень даже... Вся эта вибрация и тому подобное...

— Я пытаюсь наставить его на путь истинный с самого Кората, — объяснил Джоунс капитану Уиллису. — Сколько лет твоим детям. Бак?

— Семнадцать, пятнадцать, двенадцать, девять, шесть, пять и три года, сэр!

— Господи! — воскликнул Уиллис. — Ну и жена у вас, сержант.

— Она боится, что я заведу себе кого-нибудь на стороне, и потому лишает меня всех сил, — объяснил Циммер. — Вот я и стараюсь проводить побольше времени в полётах — чтобы улизнуть от неё. Только так мне и удаётся выжить.

— Судя по тому, как сидит на тебе мундир, она неплохая повариха.

— Неужто полковник снова принимается за своего сержанта? — спросил Циммер.

— Ничуть. Просто мне хочется, чтобы ты выглядел гак же хорошо, как и Кэрол.

— Боюсь, это невозможно, сэр.

— Это точно. Чашка кофе не повредила бы.

— Сейчас приготовлю, сэр.

Циммер вернулся в кокпит меньше чем через минуту. Контрольная панель вертолёта была большой и сложной, но Циммер уже давно установил на ней держатели на кардановом подвесе, в которые устанавливал чашку для полковника Джоунса. Пи-Джи отхлебнул глоток.

— И кофе она отлично готовит, Бак.

— Какой странной иногда бывает судьба, верно? — Кэрол Циммер знала, что её муж поделится кофе с полковником. Кэрол не было именем, полученным ею при рождении. Она родилась в Лаосе тридцать шесть лет назад и была дочерью вождя племени ххмонг, длительное время боровшегося за страну, переставшую быть его страной. Она оказалась единственной из десяти членов его семьи, кому удалось остаться в живых. Пи-Джи и Бак сняли девушку и горстку её соплеменников с вершины холма во время заключительного этапа вьетнамского наступления 1972 года. Америка не оправдала надежд семьи этого человека, но по крайней мере не обманула ожиданий его дочери. Циммер влюбился в неё с первой минуты, и теперь все соглашались, что их семеро детей — самые прелестные во всей Флориде.

— Это точно.

* * *

В Мобиле был поздний вечер, а тюрьмы — особенно тюрьмы на Юге — славятся жёстким соблюдением правил. Для адвокатов, однако, правила часто смягчают, и, как ни парадоксально, в случае этих двух к применению тюремных правил относились с большой снисходительностью. Этим двум предстояло встретиться когда, ещё не было известно, — с электрическим стулом в тюрьме Эдмор, поэтому тюремщики в Мобиле опасались каким-то образом нарушить конституционные права заключённых, доступ адвоката или разрешённые законом удобства. Адвокат по имени Эдвард Стюарт получил исчерпывающий инструктаж до приезда в тюрьму и свободно говорил по-испански.

— Как они сделали это?

— Не имею представления.

— Ты визжал и дёргал ногами, Рамон, — сказал Хесус.

— Знаю. А ты пел, как канарейка.

— Все это не имеет значения, — сказал им адвокат. — Они не обвиняют вас ни в чём, кроме убийства, связанного с провозом наркотиков, и пиратства. Сведения, полученные от Хесуса, в этом деле не будут использованы.

— Тогда примените свои адвокатские знания и выручите нас!

Лицо Стюарта недвусмысленно отразило его реакцию на это требование.

— Передайте нашим друзьям — если нас не выручат, мы все расскажем.

Тюремщики уже объяснили обоим с самыми трогательными подробностями, какая их ждёт судьба. Один но же продемонстрировал Рамону плакат с изображением электрического стула и надписью: «Хорошо прожаренный или с хрустящей корочкой».

Хотя Рамон был жестоким и сильным человеком, мысль о том, что его посадят на деревянный стул с высокой спинкой, затем подсоединят медное кольцо к левой ноге, а небольшую круглую пластинку наложат на выбритое накануне тюремным парикмахером голое место на макушке, о губке, пропитанной соляным раствором, чтобы увеличить электрическую проводимость, о кожаной маске, не позволяющей глазам выпасть из орбит... Рамон был храбр, когда судьба жертвы находилась в его руках и одна из этих рук сжимала пистолет или нож, нацеленный на безоружную или связанную жертву. Вот тогда он был по-настоящему бесстрашен. Ему и в голову не приходило, что когда-нибудь он может оказаться в подобном положении сам. За последнюю неделю он похудел на пять фунтов, у него пропал аппетит, и он начал проявлять необычный интерес к электрическим лампочкам и настенным розеткам.

Рамон был испуган, но ещё больше был зол — на себя из-за охватившего его страха, на тюремщиков и полицию за этот страх и на своих бывших партнёров за то, что те не торопились выручать его из беды.

— Мне многое известно, многое из того, что может оказаться полезным.

— Это не имеет значения. Я говорил с federales — их не интересует ваша информация. Федеральный прокурор утверждает, что ему не нужны эти сведения.

— Но такого не может быть. Раньше они всегда смягчали наказание в обмен на информацию, всегда...

— Но не в данном случае. Правила игры изменились.

— Тогда что вы можете сказать нам?

— Я сделаю все, что от меня зависит, — произнёс Стюарт. Меня просили передать, чтобы вы умерли как мужчины, подумал, он, но не смог сказать этого вслух. — За несколько недель многое может измениться.

Лица подзащитных выражали скепсис, но не лишённый надежды. Сам адвокат ни малейшей надежды не питал. Федеральный прокурор намерен был лично участвовать в процессе, чтобы попасть в программу новостей «Глазами свидетеля», которая демонстрируется по телевидению в 5.30 и 11.00. Этот процесс закончится очень быстро, и место в сенате США освободится чуть больше, чем через два года. Будет хорошо, если прокурор сможет напомнить о своей неустанной борьбе с преступностью, за закон и порядок. Стюарт знал, что смерть на электрическом стуле двух торговцев наркотиками, пиратов, насильников и убийц несомненно получит одобрение граждан суверенного штата Алабама. Сам адвокат был принципиально против смертной казни и потратил немало времени и денег, добиваясь её отмены. Однажды ему удалось довести апелляцию до Верховного суда и добиться пересмотра дела, причём голоса судей разделились — пять к четырём. А однажды смертный приговор был заменён пожизненным тюремным заключением плюс девяносто девять лет. Стюарт считал это победой, хотя его клиент прожил после этого ровно четыре месяца, пока кто-то из обитателей тюрьмы, питающий неприязнь к детоубийцам, не вонзил заточку в поясничную часть его позвоночника. Стюарт не считал, что должен испытывать расположение к своим клиентам — и большей частью его не испытывал. Иногда он боялся их, особенно контрабандистов наркотиков. Они наивно ожидали, что за определённую сумму наличными — обычно это были наличные, — которыми оплачивались его услуги, в обмен получат свободу Они не понимали, что у правосудия нет гарантий, особенно для виновных. А эти двое были виновны да ещё как. И всё-таки они не заслуживали смерти. Стюарт был убеждён, что общество не могло позволить себе опуститься до уровня... его клиентов. Такая точка зрения не пользовалась популярностью на Юге, но он не собирался становиться народным избранником.

Как бы то ни было, он являлся их адвокатом, и его задачей было обеспечить им наилучшую защиту. Стюарт уже прощупал возможности добиться смягчения наказания в обмен на признание вины — пожизненное заключение за информацию. Он внимательно изучил позицию обвинения. Доказательства были косвенными — свидетелей не было, за исключением его клиентов, разумеется, — но вещественные доказательства выглядели невероятно убедительными, причём береговая охрана намеренно покинула место преступления, собрав лишь некоторые улики, которые теперь замкнули необходимую цепь доказательств. Тот, кто обучил и готовил этих людей, отлично справился со своим делом. Здесь вряд ли удастся чего-нибудь добиться. Значит, его единственная реальная надежда заключается в том, чтобы поставить под сомнение правдоподобие улик, собранных береговой охраной.

* * *

Несмотря на поздний час, специальный агент Марк Брайт тоже был занят работой. Дел было немало. Пришлось произвести обыск в конторе и дома длительная процедура, хотя и первый шаг в процессе, которому, возможно, суждено затянуться на месяцы, потому что все документы, все телефонные номера, обнаруженные в каждом из одиннадцати мест, все фотографии на столах и стенах, а также всё остальное, найденное при обыске, должно подвергнуться изучению.

Каждый деловой партнёр убитого будет допрошен, равно как и соседи, те, чьи офисы были поблизости, члены загородного клуба и даже прихожане его церкви. И несмотря на всё это, удача пришла к ним уже на втором часе четвёртого обыска, производимого в доме убитого, через целый месяц после того, как началось расследование. Интуиция подсказывала, что где-то здесь должно находиться что-то ещё. И в самом деле, в кабинете убитого обнаружили встроенный в пол сейф (при отсутствии всяких сведений относительно его покупки и установки), тщательно спрятанный под незакреплённым участком огромного ковра, покрывавшего пол от стены до стены. Чтобы отыскать сейф, потребовалось тридцать два дня. Чтобы открыть его — девяносто минут; опытный агент сделал это, начав экспериментировать с цифрами дней рождения всех членов семьи убитого, а затем перешёл к вариациям на ту же тему. Оказалось, что комбинация из трех сочетаний цифр была составлена из порядкового числа месяца рождения убитого, к которому прибавили единицу, дня рождения с прибавлением двойки и года рождения с прибавлением тройки. Дверца дорогого мослеровского сейфа открылась, шурша по откинутому краю ковра.

Внутри не было ни денег, ни драгоценностей, ни письма адвокату — всего лишь пять дисков, совместимых с персональным компьютером компании Ай-би-эм.

Агентам стало всё ясно. Брайт тут же перенёс диски и компьютер убитого в собственный офис, тоже оборудованный компьютерами Ай-би-эм и устройствами, совместимыми с ним. Марк Брайт был хорошим следователем, а это значило, что у него было терпение. Первым делом он вызвал по телефону местного специалиста по компьютерам, время от времени помогавшего ФБР. Это был выполнявший отдельные работы консультант-программист. Сначала он начал возражать, говоря, что занят, но после того, как Брайт сообщил ему о крупном уголовном расследовании, возражения стихли. Подобно большинству людей, неофициально помогающих ФБР, он считал деятельность полиции волнующим и интересным делом, но не настолько интересным, чтобы перейти совсем работать в лабораторию ФБР. Работа в государственных учреждениях оплачивалась куда хуже, чем он получал на стороне.

Брайт угадал его первую просьбу: принести собственный компьютер убитого с жёстким диском.

Эксперт сделал сначала точные копии пяти дисков, пользуясь программой под названием «Пояс целомудрия», отдал их Брайту и приступил к работе. Информация, содержащаяся на дисках, была, разумеется, зашифрованной. Существовало множество способов шифрования, и эксперту были известны все. Как и предполагали они с Брайтом, шифровальный алгоритм хранился на жёстком диске. Начиная с этого момента оставалось всего лишь выяснить, какой вариант и какой личный шифровальный ключ использовался при накоплении информации на дисках. Для этого потребовалось девять часов непрерывной работы, во время которых Брайт кормил своего друга бутербродами, готовил ему кофе и пытался понять, что заставляет его выполнять эту работу бесплатно.

— Вот и все! — Грязный палец нажал на клавишу «Печать»; лазерный принтер загудел и начал выбрасывать листы бумаги. Информация с пяти дискет заняла более семисот страниц текста, напечатанного через один интервал. К тому моменту, когда была отпечатана третья страница, консультант уже ушёл. На то, чтобы прочитать все, Брайту понадобилось три дня. Затем он снял шесть ксерокопий для остальных старших агентов, занимающихся расследованием. Сейчас они сидели вокруг стола, перебирая страницы.

— Господи, Марк, это настоящая фантастика!

— Согласен.

— Триста миллионов долларов! — воскликнул ещё один. — Боже, да я сам совершаю там покупки...

— Какова общая сумма? — задал трезвый вопрос третий.

— Я всего лишь просмотрел материалы, — ответил Брайт, — по моим расчётам, около семисот миллионов. Восемь торговых центров от Форт-Уэрта до Атланты. Инвестиции проводятся через одиннадцать разных корпораций, двадцать три банка и...

— Я застрахован в этой компании! — Они занимаются моими налогами и...

— Все организовано так, что знал обо всём лишь он один. Настоящий артист, вроде Леонардо...

— Просто сукин сын захотел слишком много. Если я правильно понимаю, он снял в свою пользу, не сообщая никому больше, примерно тридцать миллионов...

Боже милосердный...

Замысел, как и все великие замыслы, был прост и элегантен. Существовало восемь объектов недвижимого имущества. В каждом случае убитый являлся старшим партнёром, представляющим зарубежные капиталовложения, всякий раз они значились принадлежащими нефтяным компаниям Персидского залива или японским промышленным корпорациям, причём деньги были отмыты через невероятный по сложности лабиринт банков за пределами Соединённых Штатов. Старший партнёр пользовался «нефтедолларами» — термин, ставший почти общепринятым при описании капиталовложений в коммерческие предприятия, — для приобретения земельных участков и начала строительства, затем добивался получения займов для дальнейшего развития объектов у партнёров, не имеющих права голоса в управлении этими объектами, но чьи доходы почти гарантировались прошлой успешной деятельностью синдиката. Даже торговый центр в Форт-Уэрте приносил прибыль, несмотря на недавний спад в деловой активности местной нефтяной промышленности. К тому моменту, когда начиналось само строительство на каждом участке земли, фактическое право владения ещё больше маскировалось крупными вложениями со стороны банков, страховых компаний и частного капитала, причём основная доля первоначальных заокеанских вложений полностью изымалась и переводилась обратно в Банк Дубая и множество других банков, хотя контрольный пакет акций всегда оставался у тех, кто сделал начальные инвестиции. Таким образом, иностранные вкладчики быстро получали обратно свои деньги вместе с немалой прибылью и продолжали извлекать крупные доходы, готовясь к будущей продаже объекта местным компаниям по огромной цене. По оценке Брайта, за каждые сто миллионов долларов, вложенных в строительство объекта недвижимости, вкладчики получали сто пятьдесят миллионов уже отмытых долларов. И это было самым главным. Сто миллионов долларов, возвращённых после начала строительства, и пятьдесят миллионов прибыли оказывались чистыми, как мрамор на памятнике Вашингтону. Придраться было не к чему.

Если бы не эти диски.

— Финансирование каждого из этих объектов, каждый цент, израсходованный на инвестиции и полученный в качестве прибыли, — все это прошло через Главную налоговую инспекцию, Комиссию по биржевым операциям и ценным бумагам. Все это проверялось таким количеством юристов, что они могут заполнить весь Пентагон, и никто ничего не заметил Он хранил эти материалы на случай, если сгорит, но тогда он надеялся воспользоваться ими в обмен на применение к нему программы защиты свидетелей и ..

— И стать самым богатым человеком в Коди, штат Вайоминг, — заметил Майк Шратц. — Однако об этом пронюхали не те люди. Интересно, как они догадались?

Что говорят наши друзья?

— Им это неизвестно. Они всего лишь получили задание убить всех четверых и обставить это как исчезновение. Их боссы явно ожидали, что парней арестуют, и потому полностью лишили их остальной информации. Ты считаешь, так уж трудно нанять подобных парней для контрактного убийства? Да нет ничего проще, все равно, что во время вечеринки пригласить девушку на танец.

— Это верно. А в Вашингтоне уже знают о том, что ты обнаружил?

— Нет, Майк. Мне хотелось сначала ознакомить всех вас, — ответил Брайт. — Итак, каково ваше мнение, джентльмены?

— Если мы будем действовать быстро... можно захватить огромные деньги... может быть, они уже куда-нибудь перевели их? — размышлял вслух Шратц. — Они умные парни, если судить по этим материалам... Впрочем, готов поспорить, что это не пришло им в голову. Кто согласен?

— Можешь спорить, но только не со мной, — объявил другой агент. По специальности он был юристом и дипломированным бухгалтером-ревизором. — Думаешь, они станут беспокоиться? Это почти идеальный — нет, черт побери, просто идеальный план. Полагаю, нам нужно выразить своё восхищение — в конце концов, они окажут немалую пользу в решении проблемы нашего торгового баланса.

Во всяком случае, парни, эти деньги не принадлежат никому — их не будут требовать обратно. Можно конфисковать все.

— Эта сумма равняется бюджету бюро за два года...

— Плюс эскадрилья истребителей для ВВС. Конфискация такой суммы причинит им серьёзный ущерб. Марк, мне кажется, ты должен сообщить об этом директору, — подвёл итог Шратц. — Сидящие вокруг стола закивали.

— А где сегодня Пит? — Пит Мариано был специальным старшим агентом и возглавлял отделение ФБР в Мобиле.

— Скорее всего в Венеции, — ответил один из агентов. — Здорово расстроится, когда узнает, что пропустил такое крупное дело.

Брайт закрыл папку Он уже забронировал место на утренний рейс в международный аэропорт «Даллес».

* * *

Транспортный самолёт С-141 совершил посадку на аэродроме Говард-Филд на десять минут раньше расписания. После чистого сухого воздуха Колорадских Скалистых гор и ещё более сухого, разреженного и чистого воздуха, которым они дышали в полёте, влажность Панамского перешейка была такова, что им казалось, будто в дверях они наткнулись на плотную завесу. Солдаты собрали снаряжение, и сержант, ответственный за транспортировку, вывел их из самолёта. Все были спокойными и серьёзными. Перемена в климате была физическим доказательством того, что время игр кончилось. Началась операция. Они тут же вошли в зелёный автобус и приехали к полуразвалившимся казармам Форт-Коббе.

Вертолёт МН-53J совершил посадку на том же аэродроме несколькими часами позже, и его без особых церемоний закатили в ангар, где окружили вооружёнными часовыми. Полковника Джоунса и его экипаж отвели в соседнюю казарму и предложили подождать.

Ещё один вертолёт, на этот раз СН-53Е «Суперстэллен», принадлежащий корпусу морской пехоты, перед самым рассветом взлетел с палубы вертолётоносца «Гвадалканал». Он направился на запад через Панамский залив к Корезалу, маленькой военной базе рядом с Гейллард-Кат, наиболее трудным участком первоначального проекта по сооружению канала. Перед вылетом обслуживающий персонал присоединил к стропу, свисающему с нижней части вертолёта, какой-то крупный предмет, и СН-53Е неуклюже доставил его через двадцать минут к намеченному месту. Пилот уменьшил скорость до нуля, завис над точкой назначения и осторожно опустил свой груз на землю, прислушиваясь к указаниям сержанта, ответственного за транспортировку. Наконец связной фургон опустился на бетонную площадку. Строп отсоединили, и вертолёт тут же ушёл в сторону, уступая место вертолёту транспортно-десантной группы СН-46, который высадил рядом с фургоном четырех человек и вернулся на свой корабль. Высаженные специалисты тут же принялись за работу, приводя фургон в состояние готовности.

Связной фургон имел самый обычный вид и больше всего походил на грузовой контейнер на колёсах, хотя и имел стандартную для большинства военных автотранспортных средств маскировочную пятнистую окраску Однако облик ею быстро изменился, как только связисты начали устанавливать на нём различные радиоантенны, в том числе и круглую спутниковую антенну диаметром в четыре фута. Кабели энергоснабжения подсоединили к генераторам, уже размещённым рядом, и тут же включили кондиционеры для защиты чувствительного электронного оборудования, а вовсе не ради комфорта связистов. Все связисты были в комбинезонах военного образца, хотя ни один из них не являлся военнослужащим.

Теперь всё было готово.

Или почти все. На мысе Канаверал начался окончательный отсчёт перед запуском ракеты «Титан-IIID». Трое старших офицеров ВВС и полдюжины штатских следили за работой сотни техников, завершающих приготовления. Настроение у всех было подавленное. Запланированный груз был снят в последнюю минуту и заменён менее важным (с их точки зрения). Полученное объяснение не показалось убедительным, а количество ракет для вывода спутников на орбиту было недостаточно для того, чтобы играть в такие игры. Но никто не пожелал рассказать им, что это за игры.

* * *

— Вот он, вижу цель, — доложил Бронко.

Его истребитель находился в полумиле от цели и чуть ниже её. На этот раз целью являлся, по-видимому, четырехмоторный «Дуглас» типа С-4, -6 или -7 — самый большой самолёт, который до сих пор приходилось перехватывать Бронко Четыре поршневых двигателя и один вертикальный руль-стабилизатор указывали на то, что это продукт фирмы «Дуглас» и по своему возрасту он был несомненно старше человека, преследующего его сейчас. Уинтерс видел голубое пламя, что вырывалось из выхлопных труб огромных радиальных двигателей, и лунный свет, отражающийся от пропеллеров.

Лететь теперь было труднее. Он сближался с целью и был вынужден сбавить скорость, чтобы не обогнать «Дуглас». Уменьшив подачу топлива в двигатели «Пратт энд Уитни», а также выпустив закрылки, чтобы увеличить подъёмную силу и воздушное сопротивление, Бронко заметил, что скорость упала до двухсот узлов.

Когда F-15 оказался в сотне ярдов от хвоста цели, Бронко уравнял свою скорость со скоростью «Дугласа». Тяжёлый истребитель потряхивало — это мог заметить только пилот — от турбулентности воздушного потока летящего впереди большого самолёта. Время. Он глубоко вздохнул и размял пальцы рук, удерживающие штурвал, затем включил мощные посадочные прожекторы. Капитан Уинтерс тут же убедился, что экипаж «Дугласа» настороже. Через мгновение после того, как ослепительные лучи его прожекторов осветили бывший авиалайнер, кончики крыльев качнулись.

— Находящийся передо мной самолёт — опознайте себя! — скомандовал он на частоте береговой охраны.

Самолёт начал поворот — да, это, судя по всему, ОС-7В, подумал Бронко, последний из поколения огромных поршневых авиалайнеров, так быстро снятых с эксплуатации в конце пятидесятых после появления реактивных машин. Пламя выхлопных газов резко удлинилось после того, как пилот увеличил скорость.

— Находящийся передо мной самолёт, вы находитесь в запретном воздушном пространстве. Немедленно опознайте себя! — скомандовал на этот раз Бронко.

Слово «немедленно» имеет для лётчиков особое значение.

Теперь ОС-7В пикировал вниз, к гребням волн. Истребитель следовал за ним словно привязанный.

— Находящийся передо мной самолёт, повторяю, вы находитесь в запретном воздушном пространстве. Сейчас же опознайте себя!

«Дуглас» поворачивал на восток, к полуострову Флорида. Капитан Уинтерс взял на себя штурвал и при-готовил к бою бортовую авиапушку. Затем быстро оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что на морской поверхности нет судов.

— Самолёт передо мной, если вы немедленно не опознаете себя, я открываю огонь!

Никакой реакции.

Самым трудным теперь было то обстоятельство, что система вооружения истребителя, готовая к бою, делала все, чтобы облегчить пилоту попадание в цель. Но они захотели получить один самолёт в целости и сохранности, так что Бронко пришлось приложить все силы, чтобы не ударить очередью по самолёту. Он нажал на спуск, словно погладив его.

Половина снарядов в магазине были трассирующими, и шестиствольный пулемёт выплюнул очередь со скорострельностью, близкой к сотне снарядов в секунду. В результате перед истребителем появился длинный язык зелено-жёлтого пламени, напоминающий лазерный луч в научно-фантастическом фильме, и на мгновение повис всего в десятке ярдов от кокпита ОС-7В.

— Самолёт передо мной, выровняйтесь и опознайте себя — в противном случае следующая очередь попадёт в вас!

— Кто это? Какого черта? — «Дуглас» выровнялся.

— Опознание! — резко скомандовал Уинтерс.

— Транспортный «Кариб» — совершаем специальный рейс из Гондураса.

— Вы находитесь в запретном воздушном пространстве. Поворачивайте налево на курс три-четыре-семь.

— Послушайте, мы ничего не знали относительно запретного пространства. Скажите, куда лететь, и мы уйдём отсюда, хорошо?

— Поворачивайте налево на курс три-четыре-семь. Я буду следовать за вами. Готовьте убедительные объяснения, «Кариб». Вы выбрали плохое место для полёта без опознавательных огней Надеюсь, ваш рассказ будет весьма доказательным, потому что полковник недоволен вами. Поворачивайте свою толстозадую птицу — немедленно!

На мгновение все осталось по-прежнему. Бронко почувствовал раздражение оттого, что они не принимают его всерьёз, отвёл истребитель чуть вправо и выпустил ещё одну очередь, стараясь поторопить цель.

И «Дуглас» повернул налево и лёг на курс три-четыре-семь. Вспыхнули опознавательные огни.

— Вот так, «Кариб», сохраняйте курс,и высоту. Никаких радиопереговоров. Повторяю, полное радиомолчание до тех пор, пока не получите указаний. Не ухудшайте и без того плохую ситуацию. Я буду следовать за вами. Конец связи.

Потребовалось около часа, причём каждая секунда казалась Уинтерсу бесконечной, словно он в час пик ехал в гоночном «Феррари» по улицам Манхэттена. Облака катились с севера, и в них сверкали молнии. Но мы успеем совершить посадку, подумал Уинтерс. И тут же, словно кто-то услышал его мысли, внизу вспыхнули посадочные огни.

— «Кариб», заходите на. посадку на освещённую перед вами дорожку и в точности исполняйте все их приказы. Конец связи. — Бронко взглянул на индикатор запаса горючего. Хватит ещё на несколько часов. Чтобы сбросить напряжение, он позволил себе взвиться на высоту в двадцать тысяч футов, наблюдая за тем, как мигающие огни «Дугласа» вошли в голубой прямоугольник старого аэродрома.

— Все в порядке, он наш, — послышалось в наушниках лётчика-истребителя.

Бронко не ответил. Он развернул свой F-15 в сторону базы ВВС в Эглине, рассчитывая совершить посадку до наступления грозы. Завершилась ещё одна ночная смена.

* * *

DС-7В докатился до конца посадочной дорожки и замер. В тот момент, когда самолёт остановился, вспыхнули огни вокруг. В пятидесяти ярдах от носовой кабины «Дугласа» стоял джип с пулемётом М-2 калибра 0.50 на турели; с левой стороны свесилась большая коробка с патронами. Дуло пулемёта было направлено прямо на кабину самолёта.

— Быстро выйти из самолёта, amigo ! — загремел из громкоговорителей чей-то яростный голос.

С левой стороны кокпита открылась дверца. Оттуда выглянул мужчина, ему было далеко за сорок. Его лицо казалось бледным от испуга. Ослеплённый ярким светом прожекторов, направленных ему прямо в глаза, он ничего не понимал. Это, разумеется, было частью общего плана.

— Вниз на бетон, amigo, — послышался голос откуда-то из-за прожекторов.

— Что здесь происходит? Я...

— Вниз на бетон, проклятый красный шпион, — быстро, черт побери!

На аэродроме не было лестницы. Рядом с пилотом появился второй мужчина. По очереди они сели на порог, опустились вниз, пока не повисли на руках, и затем спрыгнули на потрескавшуюся поверхность дорожки, пролетев оставшиеся четыре фута. Их встретили сильные руки солдат в закатанных до локтя маскировочных комбинезонах.

— Лечь на бетон лицом вниз, проклятый красный шпион! — громко крикнул молодой голос.

— Черт побери, наконец-то удалось поймать одного! — произнёс другой. — Только посмотрите, да мы выловили шпионский самолёт кубинцев!

— Какого дьявола... — попытался заговорить один из лежащих на дорожке и тут же замолчал — ему в шею упёрся трезубый пламегаситель автоматической винтовки М-16. Одновременно он почувствовал горячее дыхание на лице.

— Если мне понадобятся твои замечания, amigo, я вырву их из тебя, — послышался голос, который явно принадлежал человеку старше остальных. — Кто ещё в самолёте?

— Никого. Послушайте, мы...

— Проверить самолёт! И будьте поосторожнее! — скомандовал сержант.

— Слушаюсь, Ганни, — отозвался капрал морской пехоты. — Прикройте меня у дверцы.

— Как тебя зовут? — спросил сержант и, чтобы придать больше убедительности вопросу, ткнул пламегасителем в шею лежащего пилота.

— Берт Руссо. Я...

— Ты выбрал неудачное время, чтобы шпионить за манёврами, Роберто. На этот раз мы приготовились к встрече, парень! Интересно, захочет ли Фидель получить обратно своего педераста?..

— Эй, Ганни, мне кажется, он не похож на кубинца, — заметил молодой голос.

— Думаешь, это русский?

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — запротестовал Руссо.

— Да, Роберто, конечно. Я... мы здесь, капитан!

Послышались приближающиеся шаги, и заговорил кто-то другой:

— Извините, что я опоздал, Ганни Блэк.

— Все взято под контроль, сэр. В самолёт поднимаются мои парни для осмотра. Наконец нам удалось поймать кубинских шпионов. Вот этого зовут Роберто. Со вторым ещё не разговаривали.

— Переверните его.

Чья-то грубая рука перевернула пилота на спину, словно тряпичную куклу, и тот увидел, наконец, откуда исходит горячее дыхание. Огромная немецкая овчарка — самая большая, которую ему приходилось встречать, — смотрела на него с расстояния в три дюйма. Когда он взглянул на собаку, она угрожающе зарычала.

— Не смей пугать моего пса, Роберто, — заметил сержант Блэк безо всякой необходимости.

— Имя?

Берт Руссо не мог различить окружающие его лица. Они скрывались за слепящими глаза прожекторами. Он всего лишь видел карабины и собак, одна из которых стояла рядом с его вторым пилотом. Едва он открыл рот, чтобы заговорить, собака у его лица шевельнулась, и дыхание застыло у него в груди.

— Вы, кубинцы, ничего не поняли. Мы предупреждали вас, чтобы вы не шпионили за нами, ещё в прошлый раз, но вам захотелось проделать это снова, правда? — заметил капитан.

— Я не кубинец — я американец. Не понимаю, о чём вы говорите, — сумел, наконец, выдавить пилот.

— Есть документы? — спросил капитан.

Берт Руссо поднял руку, чтобы достать бумажник, однако на этот раз рычание собаки было по-настоящему пугающим.

— Не дразни пса, — предостерёг его капитан. — Они немного нервничают, понимаешь?

— Проклятые кубинские шпионы, — заметил сержант Блэк. — Может, их лучше просто прикончить, сэр? Кого это интересует?

— Эй, Ганни? — донёсся голос из самолёта. — Это не разведывательный самолёт. Здесь полно наркотиков! Мы поймали контрабандистов!

— Сукины дети! — разочарованно произнёс сержант. — Всего лишь наркотики?

Вот дерьмо!

— Мистер, вы уж действительно выбрали неудачное место для полёта этой ночью, — рассмеялся капитан. — Сколько там наркотиков, капрал?

— Полный самолёт, сэр. Травка и кокаин.

— Проклятый контрабандист, — повторил сержант и на мгновение задумался. — У меня есть предложение, капитан.

— Слушаю.

— Видите ли, сэр, эти самолёты совершают посадку, команды разбегаются, и никто не может потом их найти, сэр.

Словно кто-то прочитал мысли сержанта — из болота, окружающего аэродром, донёсся гортанный рёв. Альберт Руссо вырос во Флориде и знал, кому он принадлежит.

— Понимаете, сэр, кто будет разбираться с этим? Самолёт совершил посадку, члены экипажа выпрыгнули из кабины и бросились в разные стороны, прежде чем мы успели их остановить, попали в болото, мы услышали крики... — Наступило молчание. — Я хочу сказать, это всего лишь контрабандисты — и везли к тому же наркотики. Всем на них наплевать, правда, сэр? Мир станет от этого только лучше, верно? Черт побери, да и аллигаторов нужно подкормить. Судя по реву, сэр, они изрядно проголодались.

— Никаких доказательств, — задумчиво произнёс капитан.

— Поверьте, сэр, никто не будет задавать вопросов, — настаивал сержант. Ведь об этом знаем мы одни, сэр.

— Нет! — пронзительно завопил второй пилот, впервые открыв рот и заставив вздрогнуть стоящую рядом собаку.

— Молчать, мы занимаемся делом, — заметил сержант.

— Джентльмены, доводы сержанта представляются мне весьма убедительными, — произнёс капитан после недолгого раздумья. — Аллигаторы действительно проголодались. Но сначала пристрелите задержанных, сержант. Не надо проявлять излишнюю жестокость, а аллигаторам всё равно. Только не забудьте забрать у них все документы.

— Слушаюсь, шкипер, — ответил сержант. Как он, так и остальные солдаты из дежурного отделения — на аэродроме их было всего восемь — прибыли из Центра специальных операций в Макдилле. Все они принадлежали к разведывательному подразделению корпуса морской пехоты, и необычные виды деятельности были для них скорее правилом, чем исключением. Их вертолёт стоял в полумиле отсюда.

— О'кей, приятель, — сказал Блэк, наклоняясь к лежащему пилоту. Одним мощным рывком он поднял его на ноги. — Это верно, ты выбрал неудачное место для провоза наркотиков, парень.

— Подождите! — закричал второй пилот. — Мы не... мы можем рассказать...

— Рассказывай сколько угодно, парень. Я получил приказ. Пошли. Если хочешь помолиться, у тебя ещё есть время.

— Мы прилетели из Колумбии...

— Это действительно сюрприз, правда? — заметил Блэк, подталкивая пилота к деревьям. — Постарайся лучше поговорить с Господом, парень. Может, он выслушает тебя. А может, и не выслушает.

— Я все расскажу, — взмолился Руссо.

— Меня это не интересует.

— Но вы не можете...

— Могу, конечно. Как ты думаешь, чем я зарабатываю на жизнь? — На лице сержанта появилась удивлённая улыбка. — Да ты не беспокойся. Все произойдёт быстро, не успеешь ничего почувствовать. Я не заставляю людей мучиться, как делаете это вы своими наркотиками. У меня все просто.

— У меня семья, — в голосе Руссо уже чувствовалось отчаяние.

— Почти у всех людей семьи, — согласился Блэк. — И неплохо живут. Надеюсь, у тебя есть страховка. Смотри!

Ещё один морской пехотинец направил в кусты луч своего фонаря, осветив огромного аллигатора, — Руссо никогда не доводилось видеть такого — длиной больше двенадцати футов. В свете фонаря глаза рептилии жёлто мерцали, а тело походило на зелёное бревно. С пастью.

— Все, больше не пойдём, — решил Блэк. — Отведите собак, черт побери!

Аллигатор — солдаты звали его Никодемус — открыл пасть и зашипел. Звук был невыразимо страшным.

— Прошу вас... — прошептал Руссо.

— Я все расскажу! — снова выкрикнул второй пилот.

— О чём? — с отвращением пробормотал капитан. — Почему вы отказываетесь умереть, как подобает мужчинам? — казалось, хотел сказать он.

— Откуда мы прилетели. Кто передал нам груз наркотиков. Место назначения. Радиокоды. Кто должен нас встретить. Расскажу все!

— Да, конечно, — кивнул капитан. — Сержант, соберите их личные документы и всё остальное. Впрочем, лучше пусть сначала разденутся, и уж потом расстреляйте. Сделайте это поаккуратнее.

— Но мне всё известно! — в ужасе закричал Руссо.

— Ему всё известно, заметил сержант Блэк. — Разве это не здорово? Раздевайся, парень.

— Минутку, сержант. — Капитан подошёл поближе и направил свет фонаря в лицо пилота. — Вы знаете что-то, что может заинтересовать нас? — Это был голос, которого раньше они не слышали. Несмотря на то, что мужчина был в маскировочном комбинезоне, он не принадлежал к корпусу морской пехоты.

Десять минут спустя все показания были записаны на магнитофонную ленту.

Конечно, основную часть сведений они уже знали, однако информация о расположении посадочной площадки и радиокодах была новой.

— Итак, вы добровольно отказываетесь от адвоката? — спросил штатский.

— Да!

— И готовы сотрудничать с нами?

— Да!

— Отлично. — После этого Руссо и второму пилоту по фамилии Беннетт завязали глаза. Их отвели к вертолёту. К полудню следующего дня они предстали перед полицейским судьёй, а затем перед федеральным судьёй округа; ещё до заката они оказались в отдалённой части базы ВВС в Эглине, в недавно построенном здании, окружённом высоким забором. Его охраняли молчаливые часовые в военной форме.

Руссо и Беннетт не подозревали, как им повезло. Для получения звания аса требовалось сбить пять самолётов, и Бронко успешно продвигался к цели.

Глава 10Сухие ноги

Марк Брайт зашёл к помощнику заместителя директора ФБР Мюррею, считая это долгом вежливости. Затем он собирался пойти к директору Джейкобсу.

— Вижу, ты успел прилететь первым рейсом. Как идёт расследование?

— «Дело пиратов» — так называют его в газетах — продвигается хорошо. Но я прилетел в Вашингтон из-за того, что косвенно с ним соприкасалось и прояснилось неожиданно. Убитый оказался намного теснее связан с преступным миром, чем мы предполагали. — Брайт объяснил создавшееся положение за несколько минут, достав из кейса одну из папок.

— О какой сумме идёт речь?

— Мы ещё не уверены. Для оценки потребуется тщательный анализ, проведённый людьми, превосходно разбирающимися в финансах, особенно в корпоративных и международных, но... по-видимому, это семьсот миллионов долларов.

Мюррей заставил себя поставить чашку, не расплескав кофе.

— Ты можешь повторить ещё раз?

— Да, слух тебя не обманул. Я не знал об этом ещё позавчера и закончил чтение документов всего сутки назад. Господи, Дэн, я всего лишь просмотрел их. Если я и ошибаюсь, то скорее в сторону недооценки упомянутых сумм. Как бы то ни было, я решил, что директор захочет ознакомиться с материалами как можно быстрее.

— Не говоря уже о министре юстиции и президенте. Когда ты идёшь к Эмилю?

— Через полчаса. Хочешь пойти со мной? Ты лучше разбираешься в международных финансах, чем я.

В ФБР было много помощников заместителей директора, и должность Мюррея определялась достаточно смутно; сам Мюррей в шутку называл свой пост «свободный полузащитник». Являясь главным экспертом по терроризму, он был также специалистом в вопросах, связанных с тем, как различные международные группы перевозят людей, оружие и деньги из одной точки мира в другую. Это вместе с его огромным опытом агента-оперативника позволяло ему исполнять поручения директора или Билла Шоу, заместителя Джейкобса по расследованию преступлений, — Мюррей осуществлял функции надзора над некоторыми особо важными делами. Брайт вошёл в кабинет Мюррея совсем не случайно.

— Насколько надёжна эта информация?

— Как я уже говорил, мы ещё не принимались за проверку, но у меня здесь номера счётов, даты банковских операций, переведённые суммы и убедительный след, ведущий к месту, откуда первоначально переводились деньги.

— И все это благодаря тому, что береговая охрана...

— Нет, сэр. — Брайт заколебался. — Впрочем, может быть. Мы поняли, что убитый имел контакты с преступным миром, и потому расследовали его прошлое более тщательно, чем обычно. Может быть, мы получили бы эти сведения в любом случае. Но при создавшемся положении я всё время возвращался в этот дом. Ты ведь знаешь, как это бывает.

— Да. — Мюррей кивнул. Одним из качеств хорошего агента является настойчивость. Другим — инстинкт. Брайт возвращался в дом, принадлежавший жертвам, пока его не покидало чувство, что там должно быть что-то ещё. — Как ты обнаружил сейф?

— У бывшего владельца под креслом на колёсиках был подложен такой коврик из резины, чтобы колёсики свободно катались. А ты знаешь, что такие коврики, если всё время поворачиваться в кресле, постоянно сдвигаются? Я просидел за этим письменным столом в общей сложности не меньше часа и заметил, наконец, что коврик сместился. Тогда откатил кресло в сторону, чтобы убрать коврик, и тут мне пришла в голову мысль — какое это идеальное место для тайника. И оказался прав. — Брайт улыбнулся. У него были для этого все основания.

— Тебе следует написать об этом для «Следователя». — Мюррей имел в виду информационный бюллетень для внутреннего пользования. — Пусть все знают, где следует искать тайники.

— У нас в отделении хороший специалист по сейфам. Ну а дальше понадобилось всего лишь найти ключ к информации, накопленной на дисках. В Мобиле есть специалист, который иногда помогает нам в этом, — нет. он не знает, что в них содержится. Он привык не обращать на это внимания, да и не так уж это интересует его. Я решил, что все полученные сведения лучше хранить в полной тайне, пока не примем решение о конфискации вкладов.

— Знаешь, по-моему, бюро ещё никогда не доводилось загрести торговый центр. Однажды, насколько я помню, мы прихватили бар со стриптизом. — Мюррей засмеялся, поднял трубку телефона и набрал номер кабинета директора.

— Доброе утро, Мойра Это Дэн Мюррей, Передай боссу, что у нас есть для него что-то крайне интересное. И Биллу Шоу будет полезно послушать. Подойдём через пару минут. — Мюррей положил трубку. — Пошли, агент Брайт. Не часто случается выиграть «Большой шлем», принимая участие в турнире в первый раз Ты встречался с директором?

— Всего лишь раскланивался раза два на приёмах.

— Он — хороший парень, — заверил Мюррей молодого агента, выводя его в коридор. Пройти нужно было всего несколько шагов. По пути они встретили Билла Шоу.

— Привет, Марк. Как отец?

— Ловит много рыбы.

— Сейчас он живёт на Флорида-Кис, не так ли?

— Да, сэр.

— Эта информация придётся тебе по вкусу, Билл, — заметил Мюррей, открывая дверь в приёмную директора ФБР. Он пропустил вперёд Шоу и Брайта и замер на месте от удивления, увидев секретаршу Джейкобса. — Господи, Мойра, да ты красавица!

— Следите за собой, мистер Мюррей, иначе я сообщу вашей жене! — Но наблюдательность не изменила Мюррею. На Мойре был отменный костюм, идеальный макияж, а лицо её прямо-таки светилось от вновь познанной любви.

— Почтительнейше прошу извинить меня, мадам, — галантно произнёс Мюррей. Этот красивый молодой человек — Марк Брайт.

— Вы пришли на пять минут раньше назначенного времени, агент Брайт, — заметила миссис Вулф, не глядя на расписание назначенных встреч. — Хотите кофе?

— Нет, мадам, спасибо.

— Хорошо — Она убедилась, что директор не говорит по телефону. — Заходите.

Кабинет директора ФБР был достаточно просторным для проведения совещаний.

Эмиль Джейкобс пришёл в Бюро после завершения безупречной карьеры на посту федерального прокурора США в Чикаго и занял должность директора, отказавшись от назначения в Апелляционный суд. Само собой разумеется, что он мог бы стать партнёром в любой юридической фирме страны, занимающейся уголовным судопроизводством, но с того самого дня, как Джейкобс стал адвокатом, он посвятил жизнь преследованию преступников. Отчасти это объяснялось тем, что его отец пострадал во время «пивных войн» периода сухого закона. Джейкобс до сих пор не забыл шрамы отца, после того как тот отказался исполнить требования гангстера из банды Саут-Энда. Небольшого роста, как и его отец, Эмиль Джейкобс видел своей миссией в жизни защиту слабых от преступников и осуществлял её с религиозным пылом, скрывающимся за блестящим умом аналитика. Еврей — что было редким исключением в Бюро, состоящем главным образом из ирландских католиков, он был избран почётным членом семнадцати ирландских лож. Тогда как Дж. Эдгар Гувер был известен сотрудникам ФБР как «директор Гувер», для сегодняшних агентов Джейкобс был Эмилем.

— Ваш отец когда-то работал вместе со мной, — заметил Джейкобс, протягивая руку агенту Брайту. — Он живёт сейчас на Маратон-Кис? Все ещё ловит тарпонов?

— Да, сэр. Откуда вы знаете?

— Каждый год в праздник Ханука он присылает мне открытку, — засмеялся директор ФБР. — Это длинная история. Удивительно, что он не рассказал её вам. Итак, что у вас?

Брайт сел, открыл кейс и достал из него скреплённые вместе копии документов. Затем он начал рассказ, сначала неуверенно, запинаясь, но уже через десять минут продолжая с увлечением. Джейкобс быстро перелистывал страницы, но не упустил ни одного сказанного Брайтом слова.

— Мы полагаем, что общая сумма превышает полмиллиарда долларов, — закончил он.

— Из того, что я вижу, сумма покрупнее, сынок.

— У нас не было времени проверить полученные сведения, сэр. Подробный анализ можно сделать позже Я решил, что следует проинформировать вас как можно быстрее.

— Вы приняли правильное решение, — ответил Джейкобс, не отрывая взгляда от документов. — Билл, кому в Министерстве юстиции лучше всего поручить но?

— Помните парня, который занимался банковским расследованием: банк брал вклады у населения и давал деньги взаймы? Парень оказался прямо-таки волшебником, когда понадобилось проследить перевод денег из одного места в другое. Его зовут Марти — фамилию не помню, — произнёс Шоу. — Молодой парень. У него нюх, как у ищейки. Думаю, следует подключить и Дэна.

Джейкобс поднял голову.

— Каково ваше мнение?

— Не возражаю. Жаль, что мы не можем получить комиссионные от общей суммы конфискованных денег. Но нужно действовать как можно быстрее. Стоит им пронюхать, как...

— Может оказаться, что это не будет иметь значения, — задумчиво сказал Джейкобс. — Но и затягивать расследование не стоит. Потеря такой суммы окажется для них серьёзным делом. А если прибавить к этому другие вещи, которыми мы... извините меня. Отлично, Дэн, принимайтесь за работу не теряя времени. А с делом «пиратов» никаких осложнений?

— Никаких, сэр. Вещественные доказательства достаточно убедительны для вынесения обвинительного приговора Федеральный прокурор принял решение полностью отказаться от признания, данного одним из них, когда адвокат начал возражать по поводу обстоятельств, при которых оно получено. Говорят, он улыбнулся при этом. Заявил адвокату, что не пойдёт ни на какие сделки, что у него достаточно доказательств, чтобы послать обоих на электрический стул — и он именно это и собирается сделать. Настаивает на скорейшем начале процесса и будет сам участвовать в нём в качестве обвинителя, с начала до конца.

— Похоже, мы являемся свидетелями многообещающей политической карьеры, заметил Джейкобс. — Сколько во всём этом рекламы и сколько подлинной решительности?

— В Мобиле он относится к нам очень хорошо, сэр, — ответил Брайт.

— Да, друзья в Капитолии всегда пригодятся, — согласился Джейкобс. — Значит, вы вполне удовлетворены готовностью дела к процессу.

— Да, сэр. Доказательства весьма убедительны. То, что лишь косвенно связано с делом, может расследоваться само по себе как самостоятельный случай.

— Если они всего лишь собирались убить его, почему на яхте было так много денег? — спросил Мюррей.

— Приманка, — ответил агент Брайт. — В признании, от которого мы отказались, говорится, что эти двое должны были доставить деньги кому-то на Багамских островах. Из находящегося перед вами документа видно, что убитый временами сам перевозил крупные суммы. По-видимому, по этой причине он и купил яхту.

— Звучит убедительно, — кивнул Джейкобс. — Дэн, ты объяснил этому капитану...

— Да, сэр. Он усвоил полученный урок.

— Отлично. Вернёмся к деньгам. Дэн, ты будешь поддерживать связь с Министерством юстиции и информировать меня через Билла. Мне нужно, чтобы мы установили день, когда будет осуществлена конфискация вкладов, — даю вам три дня, чтобы согласовать эту дату. Агент Брайт и отделение в Мобиле получат благодарность за раскрытие этого дела, но оно останется под кодовым названием до того момента, пока мы не будем готовы действовать.

Кодовое название означало, что дело будет засекречено на уровне операций ЦРУ. Ничего необычного для бюро, которое занималось контрразведывательной деятельностью внутри страны, в этом не было. — Марк, выбери кодовое название операции.

— «Тарпон». Отец всегда охотился за ними, и эти рыбы легко не сдаются.

— Вот выберу время, поеду к нему и посмотрю сам. Мне никогда не удавалось поймать ничего больше щуки. — Джейкобс задумался. Интересно, о чём он думает, пронеслось в голове Мюррея. Что бы это ни было, выражение лица Эмиля было хитрым. — Трудно подобрать более удобное время для такого дела. Жаль, что я не могу посвятить вас во все подробности. Марк, передай отцу от меня привет.

Директор встал, давая понять, что совещание закончено.

Миссис Вулф обратила внимание, что все вышедшие из кабинета директора улыбались. Шоу даже подмигнул ей. Через десять минут она поставила в стальной шкаф новую папку, пока пустую, на которой было напечатано «Тарпон». Папка была помещена в секцию под заголовком «Наркотики», и Джейкобс сообщил ей, что через несколько, дней в неё будут вложены документы.

Мюррей и Шоу проводили агента Брайта к его машине.

— Что это происходит с Мойрой? — спросил Дэн, когда машина уехала.

— Все считают, что у неё появился друг.

— Давно пора.

* * *

В 16.45 Мойра Вулф опустила пластмассовый чехол на свой компьютер и второй — на пишущую машинку. Прежде чем выйти из комнаты, она ещё раз проверила макияж и лёгким пружинистым шагом направилась по коридору. Самым странным было то, что она не замечала, как все сотрудники поддерживают её. И секретарши, и помощники, и даже служба охраны директора старательно избегали каких-либо замечаний по этому поводу, опасаясь смутить её. Но сегодня она шла на свидание. Все признаки этого были налицо, хотя Мойре казалось, что она сумела это скрыть.

Миссис Мойра Вулф, являющаяся старшим исполнительным секретарём, имела право на собственное место для стоянки автомобиля, что было одной из многих привилегий, облегчавших жизнь. Несколько минут спустя она выехала на 10-ю улицу Северо-Запада и затем повернула на Конститьюшн-авеню. Вместо того чтобы направиться, как обычно, в Александрию и домой, она поехала на запад через мост Теодора Рузвельта в Арлингтон. Казалось, что поток автомашин, особенно тесный в часы пик, расступается перед ней, и через двадцать пять минут она остановилась возле маленького итальянского ресторана у Семи Углов. Прежде чем выйти из машины, она снова проверила макияж в зеркале заднего обзора. Её дети сегодня вечером поужинают в Макдональдсе, но они поймут. Мойра сказала им, что остаётся на работе допоздна, и была уверена, что они ей поверили, хотя ей следовало догадаться, что дети распознают её обман с такой же лёгкостью, как она распознавала их ложь.

— Извините меня, — обратилась она, войдя к Хостес.

— Вы, должно быть, миссис Вулф, — тут же отозвалась девушка. — Пройдите за мной, пожалуйста. Мистер Диас ждёт вас.

Феликс Кортес — Хуан Диас — сидел за угловым столиком в дальней части ресторана. Мойра была уверена, что он выбрал столик в тёмном углу ради большего уединения и сидел спиной к стене, чтобы видеть, когда она войдёт в ресторан. И в том, и в другом случае она была отчасти права. Но только отчасти. В этом районе Кортес чувствовал себя неуверенно. Штаб-квартира ЦРУ находилась всего в пяти минутах, тысячи сотрудников ФБР жили поблизости, а вдруг одному из старших офицеров контрразведки захочется посетить этот ресторан? Он был уверен, что никто не знает, как он выглядит, но разведчики рассчитывают дожить до пенсии, потому что действуют только наверняка. Его нервозность, таким образом, была не совсем притворной. С другой стороны, Кортес не имел при себе оружия Он занимался работой, в которой огнестрельное оружие не столько решало проблемы, сколько причиняло неприятности, какого бы мнения ни придерживалась общественность.

Увидев Мойру, Феликс встал ей навстречу. Хостес, проводившая её, сразу же ушла, как только поняла смысл «деловой встречи», оставив возлюбленных — ей это показалось даже прелестным — наедине, чтобы они могли взять друг друга за руки и обменяться поцелуями, которые выглядели достаточно страстными, несмотря на то, что ресторан, в общем-то, место общественное. Кортес усадил свою даму, налил ей бокал белого вина и лишь после этого сам опустился в кресло. В его первых словах звучало робкое смущение.

— Я боялся, что ты не придёшь.

— Ты давно здесь? — спросила Мойра. В пепельнице лежало с полдюжины окурков.

— Почти час, — ответил он с улыбкой. По-видимому, он удивлён собственным поведением. подумала Мойра.

— Но я приехала раньше намеченного времени.

— Я знаю. — На этот раз он рассмеялся. — Здесь я веду себя по-дурацки, Мойра. Дома я совсем другой.

Она не правильно истолковала его слова.

— Извини, Хуан, я совсем не хотела...

Идеальный ответ подсказал Кортесу его ум. Лучше не придумаешь Он протянул руку к ней через стол и взглянул на неё сияющими глазами.

— Не беспокойся ни о чём. Иногда мужчине даже полезно вести себя по-дурацки. Это я должен просить прощения за то, что позвонил тебе так неожиданно. У меня возникла маленькая деловая проблема. Мне пришлось срочно вылететь в Детройт, и поскольку я оказался поблизости, то захотел повидаться с тобой, прежде чем отправиться домой.

— Что за проблема?

— Пришлось внести изменения в устройство карбюратора. Это связано с экономией топлива. Мне понадобилось заменить кое-какое оборудование на моих фабриках — Он махнул рукой — Проблема уже решена. Такие вещи происходят не так уж редко — к тому же у меня появился повод остановиться здесь по пути обратно.

Может быть, мне стоит благодарить ваше Агентство по охране окружающей среды или другую правительственную организацию, которая следит за вредным влиянием выхлопных газов.

— Если хочешь, я сама напишу им письмо.

— Я так счастлив, что мы снова встретились, Мойра, — произнёс Кортес дрогнувшим голосом.

— А я боялась, что...

Облегчение на его лице было очевидным.

— Нет, Мойра, это мне следовало бояться. Я — иностранец. Я редко бываю в вашей стране, и, уж конечно, здесь немало мужчин, которые...

— Хуан, в каком отеле ты остановился? — спросила миссис Вулф.

— В «Шератоне».

— Там обслуживают клиентов в их номерах?

— Да, но почему ты...

— Я проголодаюсь лишь через два часа, — ответила она и осушила бокал. — Может быть, поедем к тебе в отель?

Феликс бросил на стол пару двадцатидолларовых банкнот и вышел следом за ней из ресторана. Хостес это напомнило песню из «Король и я». Меньше чем через шесть минут они были в вестибюле «Шератона», быстро прошли к лифту, оба с беспокойством оглянулись по сторонам, надеясь, что их никто не заметит, хотя и по разным причинам. Комната Кортеса на десятом этаже отеля представляла собой скорее дорогой номер люкс. Мойра едва ли заметила это и в течение следующего часа видела только мужчину, которого ошибочно считала Хуаном Диасом.

— Как это великолепно, — произнёс он наконец.

— Что именно?

— Как это великолепно, что возникли проблемы с карбюратором.

— Хуан!

— А теперь я постараюсь придумать затруднения с контролем качества обработки деталей, тогда меня начнут приглашать в Детройт каждую неделю, — шутливо заметил он, нежно поглаживая её руку.

— Почему бы тебе не построить фабрику здесь?

— Слишком дорого обходится рабочая сила, — ответил он серьёзно. — С другой стороны, проблема наркотиков решится намного проще.

— Неужели и у вас?

— Да. Их называют «basuco» — это отвратительная смесь, непригодная для экспорта, и слишком много моих рабочих употребляют её. — Он замолчал на мгновение. — Мойра, я пытаюсь шутить, а ты заставляешь меня говорить о деле. Неужели я тебя больше не интересую?

— Как ты сам считаешь?

— Я считаю, что должен вернуться в Венесуэлу, пока могу ходить.

Пальцы Мойры скользнули по его телу.

— Мне кажется, ты быстро оправишься.

— Приятно слышать.

Он повернул голову, чтобы поцеловать её, и его взгляд замер на её теле в алевших лучах заходящего солнца, светившего в окно. Она заметила это и потянула на себя простыню. Кортес остановил её.

— Я уже не молода, — прошептала она.

— Каждый ребёнок в мире, глядя на свою мать, видит самую красивую женщину, хотя многие матери некрасивы. И знаешь почему? Ребёнок смотрит глазами любви и получает в ответ нежный взгляд. Любовь — вот источник красоты. Мойра, поверь, ты для меня прекрасна.

Свершилось. Он произнёс это слово. Кортес следил за тем, как расширились её глаза, шевельнулись губы, участилось дыхание. И уже вторично его охватило чувство стыда, но он мысленно отмахнулся. Вернее, попытался отмахнуться.

Разумеется, он поступал так и раньше, но это всегда было с молодыми женщинами, юными, прелестными, одинокими, ищущими приключений, жаждущими чего-то нового.

Мойра во многом отличалась от них. Отличается она от них или нет, напомнил он себе, дело прежде всего.

— Извини. Я смутил тебя?

— Нет, — тихо ответила она. — Теперь нет.

Кортес улыбнулся ей.

— А теперь ты достаточно проголодалась?

— Да.

— Это хорошо.

Кортес встал, принёс махровые халаты, висевшие на внутренней стороне двери, ведущей в ванную комнату. Обслуживание в отеле было превосходным. Пока официант вкатывал в гостиную их ужин. Мойра оставалась в спальне, Кортес открыл дверь, как только официант ушёл.

— Ты сделала из меня бесчестного человека. Официант так подозрительно посмотрел на меня.

Она рассмеялась.

— А ты знаешь, сколько лет прошло с тех пор, как мне приходилось прятаться в другой комнате?

— К тому же ты заказала слишком мало. Неужели можно насытиться ложкой салата?

— Если я растолстею, ты бросишь меня.

— Там, откуда я приехал, не считают у женщин ребра, — ответил Кортес. — Если я вижу слишком худого человека, тут же приходит в голову мысль о basuco. В моей стране такие люди даже забывают о еде.

— Неужели дело обстоит так плохо?

— А ты знаешь, Мойра, что такое basuco?

— Судя по материалам, которые поступают ко мне, это кокаин.

— Очень низкого качества, даже преступники отказываются переправлять его к norteamericanos, и с химическими добавками, от которых гибнет человеческий мозг. Basuco превращается в проклятье моей страны.

— И у нас положение очень плохое, — заметила Мойра. По лицу любовника она поняла, что все это весьма беспокоит его. Совсем как директора Джейкобса, подумала она.

— Я даже обратился в свою полицию. Разве могут мои рабочие нормально трудиться, если эта отрава разрушает их мозг? И что сделала полиция? Они пожимают плечами и находят себе оправдания — а люди умирают. Умирают от basuco.

От этих пуль торговцев наркотиками. И никто не предпринимает никаких действий, чтобы прекратить это — Кортес беспомощно развёл руками. — Ты ведь понимаешь, Мойра, я не просто капиталист. Мои фабрики обеспечивают людей работой, чтобы они могли строить дома и давать образование детям, в страну поступают деньги из-за рубежа. Я богат, это верно, но я помогаю моей стране — вот этими руками я помогаю ей. Мои рабочие... они приходят ко мне и говорят, что их дети... Но я бессилен что-нибудь предпринять. Наступит время, и торговцы наркотиками придут ко мне и захотят отнять мою фабрику, — продолжал он. — Я обращусь в полицию, и полиция откажет мне в помощи. Ты работаешь на своих federales, правда? Неужели нельзя сделать что-то? — Кортес затаил дыхание, ожидая ответа.

— Ты бы прочитал доклады, которые я печатаю для директора.

— Доклады, — презрительно фыркнул он. — Все умеют писать доклады. У меня дома полиция пишет много докладов, судьи ведут расследования — и никаких результатов. Если бы я так же руководил свой фабрикой, мне скоро пришлось бы жить в трущобе на склоне холми и выпрашивать подаяние на улице! А вот что предпринимают твои federales?

— Куда больше, чем тебе кажется. Прямо сейчас готовятся операции, о которых я не имею права говорить. Мои начальники говорят между собой, что правила меняются, — но я не знаю, что это означает. Директор скоро вылетит в Колумбию для встречи с министром юстиции и... Господи, я не должна была говорить об этом. Это секрет.

— Я никому не расскажу, — заверил её Кортес, — Впрочем, я и сама мало что знаю. — В её голосе звучала осторожность. Готовится что-то новое, я не имею представления, что. Но директору это не нравится.

— Если это наносит ущерб преступникам, почему такие действия не нравятся ему? — произнёс озадаченно Кортес. — Пусть всех этих мерзавцев застрелят прямо на улице, и в благодарность я приглашу твоих federales на торжественный ужин!

Мойра улыбнулась.

— Я передам твою просьбу. Именно об этом говорится в письмах — мы получаем письма от самых разных людей.

— Твоему директору следовало бы прислушаться к их пожеланиям.

— И президенту тоже.

— Может быть, он и впрямь прислушается, — небрежно заметил Кортес.

Возможно, ведь приближаются выборы...

— А вдруг он уже прислушивается? Какие бы ни были изменения, они исходят от него — А твоему директору это не нравится? — Он недоуменно покачал головой. Даже у себя дома я не понимаю деятельности правительства, так что вряд ли сумею разобраться в поступках твоего.

— Знаешь, всё-таки это странно. Впервые я ничего не знаю — впрочем, об этом нельзя говорить. — Мойра доела салат и посмотрела на пустой бокал. Феликс-Хуан тут же наполнил его.

— А ты можешь сказать мне одну вещь?

— Какую?

— Позвони мне, когда твой директор отправится в Колумбию, — сказал он.

— Но зачем? — Мойра была настолько удивлена этой просьбой, что ей в голову не пришло отказаться.

— Государственные визиты длятся несколько дней, правда?

— Да, пожалуй. Я не знаю этого.

— Когда твой директор отсутствует на работе, ведь тебе, его секретарше, нечем заниматься?

— Да, вообще-то, работы немного.

— Вот я и прилечу в Вашингтон. — Кортес встал со своего стула и сделал три шага к ней. Халат Мойры распахнулся. Феликс сразу воспользовался этим.

— Завтра, рано утром, мне нужно вернуться домой. Одного дня, проведённого с тобой, мне уже мало, милая. Гм, вижу, ты уже готова.

— А ты?

— Посмотрим. Я никак не понимаю одного, — заметил Кортес, помогая ей встать.

— Чего именно?

— Зачем пользоваться этой дурацкой пудрой, когда лучше всего запах настоящей женщины? — Действительно, Кортес не мог понять этого, но в его обязанности не входило понимать.

— Любой женщины? — спросила Мойра, направляясь к двери, ведущей в спальню.

Кортес снял халат с её плеч.

— Нет, не любой.

— Боже мой, — прошептала Мойра спустя полчаса. Её грудь блестела от пота, и его тоже.

— Я ошибся, — произнёс Кортес, лёжа лицом вниз и тяжело дыша.

— В чём?

— Когда твой директор federales отправится в Колумбию, не звони мне! — Он засмеялся, показывая, что шутит. — Мойра, я не уверен, что выдержу такое чаще одного дня в месяц.

Она хихикнула.

— Может быть, тебе не следует так трудиться, Хуан.

— Да разве я могу упустить такую возможность? — Он повернулся и взглянул на неё. — Я не испытывал ничего похожего с юношеских лет. Но ведь я больше не юноша. Почему женщины могут оставаться молодыми, тогда как мужчины — нет?

Мойра улыбнулась, не скрывая удовольствия от очевидной лести. Он доставил ей огромное наслаждение.

— А я и не могу позвонить тебе.

— Почему?

— У меня нет номера твоего телефона. — Она рассмеялась. Кортес вскочил с кровати, вытащил из кармана пиджака бумажник и тут же пробормотал что-то похожее на ругательство.

— У меня нет визитных карточек... ага! — Он взял со столика блокнот и написал на нём номер. — Это телефон в моём кабинете. Обычно меня там не бывает — я провожу весь день в цехах, — недовольно проворчал он. — Я провожу на фабрике ночи. Я провожу там уикэнды. Иногда я даже сплю там. Но Консуэла найдёт меня, где бы я ни был.

— А мне пора идти, — заметила Мойра.

— Передай своему директору, пусть он уезжает на субботу и воскресенье. Мы проведём с тобой пару дней ни природе. Я знаю отличное тихое местечко в горах, моего в нескольких часах езды отсюда.

— Думаешь, тебе это по силам? — спросила она, обнимая Кортеса.

— Я буду хорошо питаться и займусь физическими упражнениями, — пообещал он.

Последний поцелуй, и дверь за Мойрой закрылась. Кортес вошёл в ванную. Ему стало известно не так уж много, но эти сведения могут оказаться исключительно важными. «Правила меняются». Что бы они там ни меняли, директору ФБР Джейкобсу это не нравится, но он вынужден подчиниться. Он отправляется в Колумбию для обсуждения этой проблемы с министром юстиции. Джейкобс, вспомнил Кортес, хорошо знал министра юстиции. В своё время, больше тридцати лет назад, они учились на одном курсе в колледже. Колумбийский министр прилетал в Америку на похороны миссис Джейкобс. Да и президент одобрил эту операцию. Так. Два сотрудника находятся сейчас в Новом Орлеане. Там они встречаются с адвокатом двух кретинов, не сумевших должным образом справиться с убийством на яхте. ФБР, несомненно, сыграло в этом какую-то роль, и случившееся там может дать Кортесу ключ к разгадке проблемы.

Он поднял голову, продолжая намыливать руки, и взглянул в зеркало на человека, сумевшего раздобыть отрывки этой секретной информации. Он пришёл к выводу, что человек ему не нравится И тут же пожал плечами. Не впервые. И уж точно не в последний раз.

* * *

Запуск произошёл в 23.41. Две мощных ракеты-ускорителя, работающих на твёрдом топливе, включились в положенное время, создав тягу больше чем в миллион фунтов, и «Титан-IIID» сорвался со стартовой площадки, волоча за собой ослепительный газовый шлейф, который увидят от Саванны до Майами.

Ракеты-ускорители действовали в течение 120 секунд, а затем были отстрелены.

Тут же включились ракетные двигатели на жидком топливе, расположенные в центральной части, и швырнули оставшийся груз дальше, все быстрее и выше, к намеченной цели. На протяжении всего времени приборы, находящиеся на борту, передавали данные на наземную станцию, расположенную на мысе Канаверал. Кроме того, эти же данные поступали на советскую станцию слежения на северной оконечности Кубы и на «рыбацкий траулер», плывший неподалёку от мыса Канаверал, тоже под красным флагом. Ракеты «Титан-IIID» использовались исключительно для запуска военных спутников, и Советы проявляли интерес к запуску потому, что в ГРУ поступила неподтверждённая информация о том, что спутник в головной части ракеты сконструирован специально для перехвата очень слабых электронных сигналов — каких именно, неизвестно.

Все выше и быстрее мчалась ракета. Её нижняя часть упала вниз после разделения ступеней, топливо во второй ступени выгорело, и на высоте тысячи миль включилась третья ступень. В бункерах управления на мысе Канаверал технические специалисты отметили, что все идёт как надо, чего, впрочем, и следовало ожидать от ракеты-носителя, впервые испытанной в конце 50-х годов.

Третья ступень отработала необходимое время и точно выполнила свою задачу.

Полезный груз вместе с четвёртой, заключительной, ступенью продолжал движение по заданной траектории. Там ждали команды о включении последней ступени, которая и должна была вывести полезный груз на запланированную геоцентрическую высоту, где он должен был повиснуть над заданной точкой экватора. За это время персонал, обслуживающий запуск, успел налить свежий кофе, посетить туалет и сделать оценку данных, переданных из космоса, которые, по всеобщему мнению, были, как и следовало ожидать, идеальными.

Неприятности начались через полчаса. Последняя ступень включилась, по-видимому, сама по себе, без команды с Земли, и вывела полезный груз на необходимую высоту, но не в точке с заданными координатами; кроме того, вместо остановки в стационарном положении полезный груз начал двигаться по эксцентрической траектории, описывая кривобокую восьмёрку над экватором — как к северу, так и к югу от него. Даже если бы полезный груз находился на требуемой долготе, подобная траектория не позволила бы обслуживать высокие широты, нарушая связь на непродолжительные отрезки времени, что тем не менее было очень неприятно. Несмотря на то, что всё было сделано совершенно точно и многие тысячи деталей внутри ракеты функционировали нормально, запуск оказался неудачным. Техники, обслуживающие первые ступени, сочувственно покачивали головами, глядя на своих коллег, которые несли ответственность за последнюю ступень и теперь, подавленные и удручённые, осматривали приборы на панели управления. Запуск своей цели не достиг.

Однако полезный груз не знал этого. В предписанный момент он отделился от четвёртой ступени и начал действовать в соответствии с программой.

Десятиметровые рычаги с утяжелениями на концах выдвинулись из корпуса. Сила земного притяжения, действующая с расстояния, превышающего двадцать тысяч миль, будет отныне влиять на них подобно приливным силам, и спутник окажется навсегда повёрнутым в сторону Земли. Далее открылись солнечные панели, преобразующие солнечный свет в электричество для подзарядки находящихся на борту спутника аккумуляторов. Наконец, начала разворачиваться огромная дисковая антенна. Её каркас, сделанный из специальной металлокерамики, «помнил» заданную ему форму и под нагревом солнечных лучей за три часа разворачивался до тех пор, пока не превратился в почти идеальную параболическую антенну тридцати метров в диаметре. Окажись кто-то поблизости, он мог бы заметить на борту спутника пластинку с названием фирмы, изготовившей его. Это был один из анахронизмов, потому что читать такие надписи было некому, но таков был обычай. На золотой фольге значилось, что главным подрядчиком была фирма «Трансуорлд», а спутник назывался «Риолит-1». Последний в серии устаревших спутников такого типа, он был изготовлен в 1981 году и с тех пор состоял на хранении, что обходилось в сто тысяч долларов в год, в ожидании запуска, надеяться на который, вообще-то, не приходилось, потому что за прошедшие после этого годы ЦРУ и АНБ разработали новые, более компактные спутники электронной разведки, несущие на борту приборы для сбора информации, основанные на последних достижениях высокой технологии.

Правда, кое-какое новейшее снаряжение было установлено и на этой устаревшей птичке; оно стало ещё более эффективным благодаря огромной приёмной антенне.

Первоначальным назначением «Риолита» было подслушивание электронных излучений в Советском Союзе, получение телеметрических данных при запуске космических ракет, гармоник радиолокационных установок ПВО, побочных излучений микроволновых релейных линий и даже передач разведывательных установок, размещённых агентами ЦРУ в особо важных районах страны.

Но для обслуживающего персонала на мысе Канаверал это не имело значения.

Пресс-офицер ВВС сделал заявление, в котором говорилось, что секретные запуск потерпел неудачу и спутник не вышел на заданную орбиту. Это было подтверждено советскими источниками, уверенными, что спутник повиснет над Индийским океаном, тогда как он сейчас двигался по траектории не правильной восьмёрки над границей между Бразилией и Перу, откуда территория СССР даже не просматривалась.

Странно, пожимали плечами советские специалисты, что американцы вообще допустили его включение, получив сообщение с борта ещё одного «рыбацкого траулера» у побережья Калифорнии. Антенны «траулера» обнаружили периодические зашифрованные передачи со спутника на какую-то наземную станцию. Но эти передачи мало беспокоили Советский Союз.

Передачи принимались в Форт-Хуачаче, штат Аризона. Техники, что сидели внутри ещё одного ничем не выделяющегося связного фургона со спутниковой антенной на крыше, принялись за калибровку своих приборов. Они не подозревали, что запуск оказался неудачным. Им было известно лишь одно — все связанное с запуском являлось совершенно секретным.

* * *

Джунгли, подумал Чавез. Здесь отвратительно пахло, но запах мало его беспокоил — он опасался только змей. Чавез никогда не рассказывал об этом, но он ненавидел и боялся их. Причём он ненавидел и боялся всех змей. Чавез не знал почему, но его беспокоило и то, что страх перед змеями обычно типичен для женщин, а не для мужчин; однако при одной мысли об этих ползающих, скользких, безногих ящерицах с глазами без век и мелькающими расщеплёнными языками он чувствовал, как его тело покрывается холодным потом. Они свисают с веток или прячутся под упавшими деревьями, ожидая, когда он пройдёт вблизи, чтобы ужалить его в ту часть тела, которая окажется ближе. Чавез был уверен, что змея неминуемо ужалит его, если только ей представится такая возможность, и тогда он обязательно умрёт. Поэтому он постоянно был настороже. А пока ты настороже, тебя не укусит никакая змея. Во всяком случае, у него было оружие бесшумного действия, так что он сможет убить любую змею, не поднимая шума. Проклятые змеи.

Наконец Чавез вышел на дорогу. Вообще-то, следовало остаться в болоте, но ему хотелось лечь на сухом месте, которое он присмотрел в свой прицел ночного видения АN/РVS-7. Все в порядке, змей нет. Он глубоко вздохнул и достал пластмассовую флягу. Они были на ногах уже шесть часов и прошли за это время почти пять миль — вообще-то, слишком много, — но им нужно было добраться до этой дороги до рассвета, причём остаться незамеченными противником, которого предупредили об их приближении. Чавез уже дважды замечал противника, и каждый раз, по его мнению, это была американская военная полиция, служащие которой не являются настоящими солдатами, — по крайней мере, на его взгляд. Чавез провёл своё отделение вокруг них, обошёл их по болоту, двигаясь так же бесшумно, как... как змея, подумал он с кривой улыбкой. Он мог запросто снять всех четверых, но задача заключалась в другом.

— Молодец, Динг. — Рядом с ним появился капитан Рамирес. Они разговаривали шёпотом.

— Но ведь они спали.

Капитан усмехнулся в темноте.

— Ненавижу проклятые джунгли. Кругом столько насекомых.

— Насекомые — не самое страшное, сэр. Змеи куда хуже.

Они посмотрели в обе стороны. Пусто. Рамирес хлопнул сержанта по плечу и отправился проверить остальное отделение. Едва капитан ушёл, как из-за деревьев в трехстах ярдах появилась фигура. Человек шёл прямо на Чавеза. Так.

Динг отступил назад, в тень куста, и положил рядом автомат. Он всё равно не был заряжён, даже учебными патронами с восковыми пулями. На дороге появилась вторая фигура, но человек шёл в противоположную сторону. Неудачный тактический ход, подумал Чавез. Парням следует идти в одну сторону, чтобы обеспечить поддержку друг друга. Впрочем, сами виноваты. Последняя полоска луны исчезла за верхним краем трехэтажного леса, а у Чавеза был к тому же ночной прицел.

Мужчина шёл к нему, шёл неслышно — по крайней мере, он знал хотя бы это — и медленно, не отрывая взгляда от обочины дороги и прислушиваясь. Чавез ждал, выключив прибор ночного видения и убрав его. Затем он вытащил из ножен лезвие боевого ножа. Все ближе и ближе, теперь их разделяло всего пятьдесят ярдов; сержант собрался, подтянув ноги к груди. Когда мужчина приблизился на тридцать футов, Чавез затаил дыхание. Будь в его власти остановить биение сердца, он сделал бы это, чтобы уменьшить шум. Все это для забавы, подумал сержант. Если бы всё происходило на самом деле, в боевой обстановке, в голове мужчины уже была бы девятимиллиметровая пуля.

Патрульный прошёл совсем рядом с местом, где находился Динг; он взглянул на тёмную фигуру под кустом, но не увидел её. Он успел сделать ещё шаг, как услышал свистящий звук, но было уже слишком поздно. Он оказался сбитым на траву лицом вниз и чувствовал на шее рукоятку ножа.

— Ночь принадлежит ниндзя, парень! Ты уже в прошлом.

— Черт побери, ловко же ты прихватил меня! — услышал он ответный шёпот.

Чавез перевернул мужчину на спину. Это был майор, из «зелёных беретов».

Противник и впрямь был достойным.

— Кто вы? — спросил майор.

— Старший сержант Доминго Чавез, сэр.

— Ну что ж, старший сержант, вы только что убили инструктора по боевым действиям в джунглях. Молодец. Не возражаете, если я выпью пару глотков? Это была длинная ночь. — Чавез отпустил офицера, и тот перекатился в кусты; там майор достал фляжку и напился. — Что это за форма? Одну минуту... третий полк 17-й дивизии, верно?

— Ночь принадлежит нам, сэр, — кивнул Чавез. — Вы там служили?

— Меня переводят туда, в штаб батальона. — Майор вытер кровь с лица. Когда Чавез повалил его, офицер сильно ударился о камни дороги.

— Извините, сэр.

— Я сам виноват, сержант. Вы здесь ни при чём. Вон там у нас двадцать человек. Я не предполагал, что вы сумеете пробраться так далеко незамеченными.

С дороги донёсся шум автомобиля. Через минуту показались широко расставленные фары «Хаммера» — нового, более крупного воплощения древнего «джипа». Это означало, что учения завершились. «Убитый» майор встал и отправился за своими солдатами. Капитан Рамирес поступил так же.

— Это был последний экзамен, парни, — сказал он отделению. — Постарайтесь выспаться как следует. Отправляемся сегодня вечером.

* * *

— Этого не может быть, — произнёс Кортес. Он прилетел в Атланту из международного аэропорта «Даллес» первым же рейсом. Там его встретил сотрудник на взятом в аренду автомобиле, и теперь они обсуждали полученную информацию в полной безопасности, которую создавала случайная машина, едущая с предписанной законом скоростью по кольцевому шоссе вокруг Атланты.

— Считайте это этапом психологической войны, — отозвался спутник. — Никакого смягчения наказания в обмен на признание вины, ничего. Это рассматривается, как простой суд над убийцами. Рамону и Хесусу не на что надеяться.

Кортес смотрел на проносящиеся мимо машины. Его совершенно не интересовала судьба двух sicarios, которых было так же легко заменить, как всяких других террористов, и которые ничего не знали о причине убийства. Он думал о ряде сведений, на первый взгляд ничем не связанных между собой, которые так или иначе выстраивались в серию американских операций по сдерживанию. Исчезает необычно большое количество самолётов с грузом наркотиков. Изменилось отношение американцев к делу об убийстве. Директор ФБР занимается чем-то, что не нравится ему самому, и его личная секретарша об этом не знает ничего конкретного..«Правила меняются». Это может означать что угодно.

Что-то крайне серьёзное. Даже исключительное. Но что именно?

У Кортеса было немало хорошо оплачиваемых и весьма надёжных осведомителей в государственных учреждениях Америки, в таможенной службе, Управлении по борьбе с наркотиками, береговой охране, и ни один из них не сообщил ничего необычного. Сотрудники агентств по охране законности и порядка ни о чём не подозревают — за исключением, может быть, директора ФБР, которому это не нравится, но который скоро вылетает в Колумбию...

Какая-то операция по сбору сведений... нет. Активное противодействие? Эта фраза из обихода КГБ могла значить что угодно, начиная с подачи дезинформации и кончая мокрыми делами. Пойдут ли на это американцы? В прошлом этого никогда не происходило. Кортес, угрюмо нахмурившись, смотрел на проносящийся пейзаж. Он опытный разведчик, и его профессионализм в том, чтобы на основании отдельных бессвязных фактов определить, чем занимаются люди. То, что он работал на человека, которого презирал, не имело значения. Для Кортеса это было делом чести, и к тому же американцев он презирал не меньше.

Итак, чем они занимаются?

Кортес был вынужден признаться себе, что не знает; однако через час ему придётся подняться на борт авиалайнера, а через шесть часов сказать своему хозяину, что у него нет объяснений. Это тревожило его.

Что-то крайне серьёзное. Правила меняются. Директору ФБР не нравится происходящее. Его секретарша ничего не знает. Поездка в Колумбию сохраняется в секрете.

Кортес успокоился. Чем бы это ни было, непосредственной угрозы здесь нет.

Картель хорошо и надёжно обезопасил себя. У них будет время проанализировать ситуацию и принять меры В цепи контрабанды наркотиков участвует множество людей, которых можно принести в жертву, они даже будут бороться за то, чтобы им предоставили такую возможность. С течением времени картель, как всегда, сумеет приспособиться к новым условиям. Кортесу нужно всего лишь убедить своего хозяина в этом простом факте. Какое дело эль хефе до Рамона, Хесуса или другой мелкоты, что перевозит наркотики или в случае надобности занимается убийствами?

Главное — это обеспечить непрерывные поставки потребителям.

Он снова задумался об исчезающих самолётах. В прошлом американцам удавалось ежемесячно перехватывать одну-две машины — это ничтожно мало при всех их радиолокационных станциях и туче истребителей. Однако в последнее время пропало сколько? Четыре самолёта с грузом наркотиков за две недели? Почему?

Американцы не знали, что при транспортировке всегда происходили «технические» потери — за этим военным термином скрывались всего лишь катастрофы машин и ничего таинственного. Одной из причин, почему его хозяин нанял Ларсона, и было желание уменьшить эти случайные потери: причём на первых порах положение действительно улучшилось — до последнего времени. Почему такой неожиданный скачок? Если бы американцы перехватывали эти самолёты, их экипажи появлялись бы в судах и тюрьмах, ведь так? Кортесу пришлось отказаться от такой версии.

Может быть, саботаж? Что, если кто-то устанавливает на самолётах взрывные устройства, как это делали арабские террористы? Маловероятно... А если нет7 Кто-нибудь занимался проверкой? Для этого не требуется мощной бомбы. На низко летящем самолёте даже небольшое повреждение поставит пилота в опасное положение, из которого выйти намного труднее, чем на самолёте, совершающем полёт на большой высоте. Даже простой детонатор может привести к катастрофе, и взрывчатки не потребуется... да, это следует проверить. Но тогда кто устанавливает на самолётах взрывные устройства? Американцы? Вряд ли.

Слишком велик политический риск. Кто тогда? На эго могли пойти колумбийцы.

Какой-нибудь высокопоставленный военный чин, действующий по собственной инициативе... или получающий за это плату от янки? Не исключено. Во всяком случае, подобную операцию правительство проводить не станет. К тому же там у него тоже достанет осведомителей.

А нужна ли для этого бомба? Почему не загрязнённое авиационное топливо?

Или даже незаметное повреждение двигателя? Порванный проводок, а может быть, вышедший из строя прибор на контрольной панели? Помнится, Ларсон говорил что-то о необходимости во время полёта на малой высоте постоянно следить за приборами... Что, если механик провёл неверную калибровку прибора искусственного горизонта? Или сделал так, что он вышел из строя... скажем, нарушение электроснабжения? Насколько трудно вывести из строя небольшой самолёт? Кого спросить об этом? Ларсона?

Кортес что-то пробормотал себе под нос, недовольный ходом собственных мыслей. Это всего лишь бессмысленные размышления, недостойные профессионала.

Исчезновения самолётов могут вызвать бесчисленные причины. Пока он знал только одно — что-то действительно происходит. Но что именно? Да и происходит ли, усомнился он. Необычное число пропавших самолётов может быть всего лишь статистической аномалией, случайным отклонением от нормы — он не верил в это, но заставил себя рассмотреть и эту возможность. Серия случайностей — ни одна академия в мире, готовящая офицеров разведки, не поощряла у своих слушателей подобные размышления. И тем не менее разве мало необычных случайностей происходило с ним на протяжении его профессиональной карьеры?

— Правила меняются, — пробормотал он.

— Что? — спросил водитель.

— Поехали в аэропорт. Мой самолёт на Каракас отправляется меньше чем через час.

Авиалайнер взлетел точно по расписанию. Кортесу пришлось сначала вылететь в Венесуэлу — причина этого была очевидной. Мойра может проявить любопытство, захочет взглянуть на его билет, спросит номер рейса; к тому же сотрудники американских спецслужб меньше интересовались теми, кто летел в Каракас, чем теми, кто направлялся в Боготу. Через четыре часа он пересел на самолёт авиакомпании «Авианка», вылетающий в международный аэропорт «Эльдорадо». Там его ждал частный самолёт, на котором Кортес совершит заключительный перелёт через горы.

* * *

Снаряжение выдавали как обычно, но за одним исключением. Чавез заметил, что ни от кого не требовали расписаться в получении. Значительное отклонение от существующих правил. В армии в таких случаях всегда расписывались. Если снаряжение вышло из строя по твоей вине или ты умудрился потерять что-то, тебя, может быть, и не заставят платить, но вот отчитаться придётся — тем или иным способом.

Но не в данном случае.

Вес полученного солдатами снаряжения был различным — он отличался незначительно, но всё-таки отличался. Чавез, шедший впереди отделения как бы в роли разведчика, оказался нагруженным меньше всех, тогда как Джулио Вега, один из пулемётчиков, получил самый тяжёлый груз. Дингу выдали одиннадцать обойм для автомата МР-5, в общей сложности 330 патронов. Самым тяжёлым вооружением в отделении были гранатомёты М-203, прикреплённые к винтовкам двух сержантов.

Обмундирование Чавеза отличалось от принятого в американской армии: вместо комбинезонов с коричнево-зелёными пятнами на них были комбинезоны цвета хаки из нервущейся ткани, обычные для колумбийской армии. Вместо каски — мягкая зелёная шляпа и шарф, чтобы повязывать поверх неё. Маленькая канистра зелёного спрэя и два бруска маскировочной краски для лица. Водонепроницаемый планшет с несколькими картами — такой же у капитана Рамиреса. Двенадцать футов прочного троса со стальным карабином — это выдавалось каждому. Портативная рация коммерческого типа, дорогая, но все равно лучше и дешевле раций, применяемых в армии. Небольшой бинокль с семикратным увеличением, сделанный в Японии. Поясной и наплечные ремни американского типа, применяемые всеми армиями мира, но производства Испании. Две фляжки по кварте каждая, крепящиеся к поясному ремню, и ещё одна вместимостью в две кварты в рюкзаке, который можно купить во всех американских магазинах, торгующих туристским снаряжением. Большой запас таблеток для очистки воды — они будут пользоваться местными источниками.

Динг получил фонарь-мигалку с инфракрасным светофильтром — в число его обязанностей входил выбор посадочной площадки для вертолёта, — а также сигнальное полотнище для него. Зеркальце (стальное) для подачи сигналов на случай, если нельзя воспользоваться радиосвязью. Электрический карманный фонарик и бутановая газовая зажигалка — куда надёжнее спичек. Бутылка с таблетками тиленола, прозванного «леденцами лёгких пехотинцев». Бутылка с микстурой от кашля со щедрой дозой кодеина. Маленькая баночка вазелина.

Баллончик с концентрированным нервно-паралитическим газом С5. Набор для чистки оружия, в который включена зубная щётка. Запасные батарейки для всех приборов, нуждающихся в них. Противогаз.

У Чавеза было самое лёгкое снаряжение, если не считать четырех ручных гранат типа МК-20С1, сделанных в Голландии, и двух дымовых шашек, также голландского производства. У остальных членов отделения тоже были осколочные голландские гранаты, а также гранаты со слезоточивым газом. Вообще все оружие и все патроны были приобретены в Колоне, Панама. Этот город быстро завоевал репутацию самого удобного места торговли оружием в Западном полушарии. Каждый, у кого есть наличные, может купить там что угодно.

В качестве пищи выдали обычные сухие пайки. Наибольшее беспокойство вызывала питьевая вода, но их подробно проинструктировали относительно таблеток для её очистки. На случай, если кого подведёт память, имелся запас противодизентерийных таблеток, за которыми последует строгий выговор от капитана Рамиреса. Всем ещё в Колорадо сделали прививки от тропических болезней, свойственных той местности, куда они направлялись; кроме того, у каждого был лишённый запаха репеллент, отпугивающий насекомых, выпускаемый для армии той же компанией, что производит составы для коммерческого использования.

Санитар получил медицинскую сумку с полным набором, а каждый солдат одноразовый шприц с морфием и пластиковый баллончик с физиологическим раствором.

Кроме всего у Чавеза был мачете, острый как бритва складной нож с четырехдюймовым лезвием и, разумеется, три его собственные метательные звезды, о которых не знал капитан Рамирес. В общей сложности Чавезу досталось нести ровно пятьдесят восемь фунтов, что делало его груз самым лёгким в отделении.

Вега и второй пулемётчик взвалили на свои плечи самый тяжёлый груз — по семьдесят одному фунту. Динг подкинул рюкзак на спине, чтобы лучше распределить тяжесть, затем попробовал подтянуть лямки, чтобы было удобно. Это оказалось бесполезным. Ведь он взвалил на себя треть собственного веса — максимально допустимая нагрузка для продолжительных переходов. Несколько больше — и возникает опасность физического истощения. Его сапоги были хорошо разношены, а в рюкзаке лежала запасная пара носков.

— Динг, помоги мне, — попросил Вега. Чавез подтянул одну из лямок его рюкзака.

— Так лучше?

— В самый раз, приятель. Господи, приходится расплачиваться за то, что у тебя самое мощное вооружение.

— Это уж точно, Осо. — Джулио, который продемонстрировал, что может нести больше любого в отделении, получил новое прозвище — Осо, или «медведь».

Капитан Рамирес прошёл вдоль строя, осматривая каждого и проверяя снаряжение. Кое-кому он поправил лямки и ремни, приподнял рюкзаки, убеждаясь в готовности солдат. Когда осмотр закончился, Динг проверил снаряжение капитана, и Рамирес вышел на своё место перед строем.

— О'кей, парни. Есть какие-нибудь болячки, волдыри, мозоли?

— Нет, сэр! — дружно ответили солдаты.

— Значит, мы готовы к выполнению задания? — спросил Рамирес с широкой улыбкой, скрывающей то, что он нервничает не меньше любого из своих подчинённых.

— Да, сэр!

Только одно оставалось ещё невыполненным. Рамирес прошёл вдоль строя, собирая личные нашейные знаки каждого. Они попадали по отдельности в прозрачные пластиковые пакеты, где уже лежали их бумажники и документы. Закончив процедуру, капитан снял свой номерной знак, уложил его в пакет и пересчитал пакеты, затем оставил их на столе. Теперь не опознать никого. У входа каждое отделение погрузилось на свой пятитонный грузовик. Почти никто не обменялся приветствиями — обычно узы дружбы ограничивались пределами отделения. Каждая группа из одиннадцати человек представляла собой автономную единицу, способную к самостоятельным действиям. Все члены такой автономной группы знали друг о друге все — от подробностей отношений с женщинами до искусства меткой стрельбы.

Некоторые стали друзьями, некоторые — соперниками, что ценилось не меньше. По сути дела, их связали прочные узы, более тесные, чем могли когда-либо стать отношения между друзьями. Каждый знал, что его жизнь зависит от навыков товарищей, и ни один из них не хотел показаться слабым в глазах других.

Независимо от прошлых споров теперь они превратились в единое целое. Хотя едкие замечания не были редкостью, за последние недели солдаты стали одним сложным организмом, где капитан Рамирес был мозгом, Чавез — глазами, Джулио Вега и второй пулемётчик — кулаками, да и каждый из остальных являлся жизненно важным компонентом. Подготовка завершилась, отделение было готово к действию.

Грузовики подъехали к вертолёту, и отделения одно за другим начали погрузку. Первое, что заметил Чавез, — это шестиствольный пулемёт на турели калибра 7.62 с правого борта. Рядом с пулемётом стоял сержант ВВС в зелёном маскировочном комбинезоне и лётном шлеме такого же цвета, длинная пулемётная лента с необычно крупными патронами опускалась в огромный; удобнее устроился в кресле. Двадцать минут спустя они «замочили ноги», войдя в воздушное пространство над Карибским морем, где им предстояло одолеть самый длинный этап перелёта по курсу ноль-девять-ноль, направляясь точно на восток.

— Вы только гляньте! — воскликнул Уиллис, когда прошло минут двадцать. С помощью приборов ночного видения они заметили двухмоторный самолёт, который летел на север, милях в шести от них. Он был отчётливо виден из-за инфракрасного излучения своих поршневых двигателей.

— Действительно, не несёт ходовых огней, — согласился полковник.

— Интересно, что у него на борту?

— Да уж точно не груз из «Федерэл экспресс». — И что ещё более важно, подумал Джоунс, он не видит нашу машину, если только у пилота, как и у нас, нет очков ночного видения.

— Можно подлететь сбоку и нашими шестиствольными пулемётами...

— Только не сегодня. А ведь очень жаль. Я бы не возражал...

— Как вы считаете, наши пассажиры...

— Если бы считали нужным, нам сообщили бы об этом, капитан, — ответил Джоунс. Разумеется, и его не покидало любопытство. Господи, но ведь эти парни вооружены до зубов, подумал полковник. Одеты не в обычную армейскую форму...

Очевидно, тайная высадка — черт побери, да я знал об этом этапе операции уже несколько недель, — но им явно предстоит провести там длительное время. Джоунс не слышал, чтобы американское правительство когда-либо давало согласие на такую операцию. Интересно, проводится ли она вместе с колумбийскими властями?.. Вряд ли. А нам предписано оставаться на базе по крайней мере месяц, значит, придётся взять на себя снабжение, может быть, эвакуировать их, если положение окажется слишком опасным... Бог мой, да ведь это повторение той операции в Лаосе, мысленно заключил он. Хорошо, что я догадался захватить с собой Бака. Мы с ним единственные оставшиеся ветераны. Полковник Джоунс покачал головой. Господи, куда делась молодость? Ты провёл её пристёгнутым к вертолёту, занимаясь разными безумными штуками.

— Вижу на горизонте корабль в направлении примерно одиннадцать часов, — произнёс капитан и изменил курс на несколько градусов вправо. В этом отношении инструкции, полученные ими, были ясными и недвусмысленными, никто не должен видеть или слышать их во время перелёта. Это значило, что им надлежало избегать судов, рыбацких лодок и любопытных дельфинов, не приближаться к берегу, лететь на высоте меньше тысячи футов и без ходовых огней. Осуществление операции точно соответствовало тому, как проводился бы перелёт в военное время, причём многие правила безопасности переставали действовать. Даже при проведении специальных операций это последнее обстоятельство вызывало удивление, напомнил себе Джоунс.

Полная готовность открыть огонь и тому подобное.

Они подлетели к берегу Колумбии без инцидентов. Как только вертолёт приблизился к побережью, Джоунс привёл свою команду в готовность. Сержанты Циммер и Бин включили питание шестиствольных вращающихся пулемётов, приводимых в действие электричеством, и отодвинули дверцы, через которые смотрели их стволы.

— Так вот, мы только что проникли в воздушное пространство дружественной страны, — заметил Уиллис, когда вертолёт «высушил ноги» к северу от Толу. Они воспользовались приборами, способными различать предметы при слабой освещённости, стараясь обнаружить наземный транспорт, который им тоже надлежало избегать. Курс вертолёта был проложен таким образом, что они обходили населённые районы страны. Шестилопастный ротор вращался с шумом, не похожим на дребезжащий свист ротора небольших вертолётов. На расстоянии его шум не слишком отличался от звуков самолётных турбин; кроме того, он казался обманчивым, и угадать направление, откуда он доносился, было трудно — вы слышите шум, но нелегко определить, где находится его источник. Они пересекли Панамериканское шоссе и свернули к востоку от Плато.

— Циммер, МВ-1 через пять минут.

— Ясно, Пи-Джи, — ответил бортмеханик. Ещё раньше приняли решение оставить у пулемётов Бина и Чайлдса, тогда как Циммер займётся высадкой.

Не иначе это боевое задание, улыбнулся про себя Джоунс. Бак так зовёт меня лишь в том случае, когда ожидает огонь с земли.

В хвостовой части вертолёта Циммер прошёл по середине отсека, дал команду первым двум отделениям отстегнуть пристяжные ремни и поднял руку, показывая, сколько минут осталось до десантирования. Оба капитана, командующие отделениями, кивнули.

— Вижу МВ-1, — вскоре произнёс Уиллис.

— Беру управление на себя.

— Управление передано первому пилоту.

Полковник Джоунс облетел вокруг места высадки, описывая спиральные круги над поляной, выбранной с помощью спутниковых фотографий. Уиллис всматривался вниз, стараясь различить признаки жизни на земле, но всё было тихо.

— По-моему, все в порядке, полковник.

— Начинаю снижение, — произнёс Джоунс по системе внутренней связи.

— Приготовиться! — крикнул Циммер, когда нос вертолёта приподнялся.

Чавез встал вместе с остальными солдатами отделения, повернувшись лицом в сторону открывающейся в хвосте грузовой двери «Сикорский» коснулся земли, и колени сержанта слегка согнулись.

— Вперёд! — махнул рукой Циммер, указывая на открытую дверь грузового отсека и хлопая по плечу каждого пробегающего мимо солдата, чтобы не сбиться со счёта.

Чавез выпрыгнул вслед за своим капитаном и тут же, как только коснулся ногами земли, свернул влево, чтобы не попасть под лопасти хвостового пропеллера. Он пробежал десять шагов и бросился на траву. Ротор вертолёта все ещё вращался над головой с максимальной скоростью, удерживая смертоносные лопасти на высоте шестнадцати футов от земли

— Высадка закончена, высадка закончена — отрапортовал Циммер, когда все солдаты покинули вертолёт.

— Ясно, — ответил Джоунс и повернул рычаг управления шагом и газом, начиная взлёт.

Чавез повернул голову, услышав растущий рёв турбин. Вертолёт с выключенными огнями поднимался в небо, однако сержант ощущал неясные очертания машины и чувствовал, как его лицо обожгли частицы почвы, когда мощный воздушный поток, рвущийся вниз со скоростью в сто узлов, начал постепенно ослабевать и, наконец, исчез совсем. Вертолёт пропал.

Чавезу следовало ожидать этого, но его охватило неожиданное чувство одиночества. Он находился на вражеской территории. На этот раз это не было учебной высадкой, все обстояло по-иному, по-настоящему Единственный вид транспорта, на котором можно было выбраться отсюда, только что скрылся вдали, стал невидимым. Несмотря на то, что рядом находились ещё десять человек, ощущение уязвимости, одиночества было непреодолимым. Но Чавез был превосходно подготовленным бойцом, профессиональным солдатом. Он стиснул заряженный автомат, и это придало ему сил. Нет, он не один.

— Вперёд, — послышался рядом с ним голос капитана Рамиреса.

Чавез направился к тёмной стене деревьев, зная, что отделение следует за ним.

Глава 11Внутри страны

В трехстах милях от старшего сержанта Динга Чавеза полковник Феликс Кортес, бывший сотрудник кубинской секретной полиции, сидел в кабинете своего шефа и дремал. Когда он прибыл сюда несколько часов назад, ему сообщили, что высокий шеф в настоящий момент занят. Не иначе с любовницей, подумал Кортес, может быть, даже с женой — маловероятно, но возможно. Он выпил две чашки превосходного местного кофе; который был раньше наиболее ценным экспортным продуктом Колумбии, но это не помогло Кортес устал от напряжения предыдущей ночи, от утомительного путешествия, а теперь ему приходилось снова привыкать к разреженному воздуху высоты. Хотелось спать, но сначала следовало доложить хозяину о результатах. Ну разве не сукин сын этот Эскобедо? Сколько презрения и высокомерия! Даже служа в кубинской секретной полиции, можно было представить поспешно написанный отчёт и поспать несколько часов, прежде чем выйти на работу в обычное время. Но секретная полиция состояла из профессионалов, а он решил работать на дилетанта В половине второго ночи Кортес услышал шаги в коридоре. Он встал и стряхнул с себя остатки сна. Дверь открылась и в кабинет вошёл его шеф. Лицо Эскобедо было довольным и безмятежным. Ясно, провёл время с одной из любовниц.

— Что удалось выяснить? — спросил он, не теряя время на приветствия.

— Пока ничего конкретного — Кортес широко зевнул. Затем он говорил минут пять, повторив то, что сумел узнать в США.

— Я плачу вам за результаты, полковник, — напомнил Эскобедо.

— Это верно, однако для получения информации от источников, занимающих ответственные должности, требуется время. При тех методах сбора данных, которыми вы пользовались до меня, сейчас вы все ещё ничего не знали бы, кроме того, что исчезло несколько самолётов, а два ваших курьера попали в руки янки.

— Насколько правдив их рассказ о допросе на борту корабля?

— Звучит совершенно невероятно, скорее всего плод воображения — Кортес опустился в кресло, думая о том, что было бы неплохо выпить ещё чашку кофе — А может быть, и правда, хотя я сомневаюсь. Мне не приходилось встречаться ни с одним из них, и потому я не могу оценить достоверность их заявлений

— Они оба из Медельина. Старший брат Рамона верно служил мне. Он погиб во время боев с М-19 Умер как настоящий мужчина. Рамон тоже служил мне, так что я должен был предоставить ему шанс, — заметил Эскобедо. — Это дело чести. Он не слишком сообразителен, но в его преданности не приходится сомневаться.

— Его смерть не повлечёт за собой никаких неприятностей?

Эскобедо покачал головой не раздумывая.

— Нет. Он знал, на что идёт. Ему не было известно, почему следует убить американца. Тут он не сможет ничего рассказать. Что касается американца, то он был вором, и к тому же глупым вором. Ему казалось, что мы никогда не узнаем про его воровство. Он ошибся. Поэтому мы ликвидировали его.

И всю его семью, подумал Кортес. Убивать людей — одно дело. А вот насиловать детей... совсем иное. Но ею все это не касается.

— Вы уверены, что они не могут рассказать американцам...

— Им сказано было подняться на борт яхты и спрятать там груз наркотиков. Убив находившихся на яхте, они должны были отправиться на Багамы, передать деньги одному из моих банкиров, как можно незаметнее уничтожить яхту и затем обычным способом провезти наркотики в Филадельфию. Они знали, что я недоволен американцем, но не подозревали причины.

— Эти двое не могли не знать, что американец отмывал деньги, и наверняка рассказали об этом во время допроса, — терпеливо объяснил ему Кортес.

— Si. К счастью, американец делал это очень хитро. Мы проявили тут немалую осторожность, полковник, и заранее убедились в том, что никто не сумеет выяснить, что делал этот вор и каким образом. — Эскобедо улыбнулся, с удовольствием вспоминая искусные ласки Пинты. — Этот американец был очень умён.

— Что если он оставил копии документации?

— Не оставил. Полицейский, живущий в этом городе, по нашему поручению обыскал его офис и дом, в котором жил американец, — причём так умело, что американские federales не догадались, что сделал это он, прежде чем я дал согласие на ликвидацию.

Кортес глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.

— Хефе, неужели вы не понимаете, что должны говорить мне о таких вещах до того, как они произошли. Зачем нанимать меня, если вы все равно не хотите воспользоваться моими знаниями?

— Мы занимались этим на протяжении многих лет. Свои проблемы мы решаем без посторонней помощи.

— Русские сослали бы вас в Сибирь за подобный идиотизм!

— Вы забываетесь, сеньор Кортес! — злобно откликнулся Эскобедо.

Феликс взял себя в руки и попробовал говорить спокойно и рассудительно.

— Вы считаете американцев дураками, потому что они не могут помешать вашим контрабандным перевозкам. Это вызвано всего лишь политическими причинами, а вовсе не отсутствием профессионального опыта. Вы не понимаете этого, поэтому разрешите мне объяснить. Их границы несложно нарушить, потому что у американцев традиционно сохраняются открытые границы. По вашему мнению, это глупо, а потому вы путаете это с недостаточной эффективностью. Это не так. У американцев очень действенная полиция, отлично справляющаяся со своими обязанностями, а их научные методы — лучшие в мире. Вам известно, что КГБ в России читает американские полицейские учебники и подражает их методике? Американская полиция вынуждена действовать не в полную силу, потому что их политики не разрешают ей работать так, как она считала бы нужным и как могла бы действовать с того момента, когда с неё сняли бы эти ограничения. Американское ФБР — их federales — имеет в своём распоряжении возможности, которые могут потрясти ваше воображение. Уж я-то знаю это — они преследовали меня на Порто-Рико и не схватили вместе с Ойедой просто чудом. А ведь я — профессиональный разведчик!

— Да-да, — терпеливо произнёс Эскобедо. — Понимаю. Но зачем вы все это мне говорите?

— Конкретно — какие поручения выполнял для вас этот американец?

— Он отмывал колоссальные суммы денег, и эти деньги продолжают приносить нам доход, но уже чистый, источник которого законный Он создал систему отмывания денег, и мы продолжаем пользоваться ею и ..

— Немедленно заберите все свои средства. Если этот янки был настолько умён, как вы считаете, он наверняка оставил доказательства. А если он действительно оставил какие-то документы, скорее всего их найдут.

— Но тогда почему их federales до сих пор не приняли никаких мер? Ведь прошло уже больше месяца. — Эскобедо повернулся и взял бутылку бренди.

Вообще-то он пил редко, но в такой момент следовало выпить. Пинта сегодня вечером доставила ему небывалое наслаждение, да и не стоит отказывать себе в удовольствии указать Кортесу, что, хотя его опыт кое-чего стоит, он вовсе не решает всего.

— Хефе, сейчас это может сойти с рук, но придёт время и вы убедитесь, что риск, на который вы пошли в этом деле, просто глуп.

Эскобедо водил бокалом у носа, наслаждаясь ароматом.

— Будем считать, полковник, что вы объяснили мне свою точку зрения. А что это за новые правила, о которых вы говорили?

* * *

Чавез получил, разумеется, исчерпывающий инструктаж. Они участвовали в «походном» учении на макете местности, что составляло часть подготовки к проведению операции, и каждый её участник наизусть запомнил рельеф местности и способы передвижения по ней. Целью этого этапа операции был аэродром под кодовым названием «Рено». Чавез видел снимки местности, сделанные из космоса, и фотоперспективы, сделанные с небольшой высоты. Сержанту не было известно, что именно на этот аэродром навёл их некто Берт Руссо, подтвердивший достоверность разведывательной информации, собранной ранее. Аэродром представлял собой покрытую гравием взлётно-посадочную дорожку длиной около пяти тысяч футов, вполне пригодную для двухмоторных лёгких самолётов и более или менее подходящую для больших с малым грузом на борту — скажем, с лёгкой травкой, которая занимает много места.

Сержант вёл свою группу по компасу. Каждые пятьдесят ярдов он смотрел на его стрелку, брал пеленг на дерево или другой предмет, расположенный в нужном направлении, и двигался к нему. Там процедура повторялась. Он двигался тихо, не слеша, прислушиваясь к любому звуку, даже отдалённо напоминающему исходящий от человека, и всё время оглядываясь по сторонам с помощью прибора ночного видения. Его оружие было заряжено и курок взведён, но предохранитель он не снимал. Вега, второй, или «свободный», член группы, являлся буфером между Чавезом, представлявшим острие отделения, и остальными солдатами, которые следовали в пятидесяти метрах позади. Его пулемёт служил грозным буфером на случай, если авангард натолкнётся на кого-нибудь. Чавез и Вега постараются уклониться от контакта, но если это окажется невозможным, они должны будут устранить того или тех, кто оказался на пути группы, как можно быстрее и жёстче.

Пройдя два километра за два часа, Динг нашёл место для отдыха, это был заранее согласованный пункт сбора Он поднял руку и покрутил ею над головой, словно бросая лассо, тем самым давая понять следующим за ним о своих намерениях. Можно было бы поднапрячься и пройти дальше, однако этот перелёт, как и все продолжительные перелёты на вертолёте, оказался утомительным, и капитан предпочёл обойтись без лишнего напряжения. К тому же их прибытие к месту назначения ожидалось лишь следующей ночью. А вот при инструктаже чаще всего повторялось слово «осторожность». Чавез вспомнил, что ухмылялся всякий раз, когда слышал его. Теперь, однако, было не до веселья. Этот Кларк был прав. В джунглях все оказалось иным. Здесь цена неудачи не измеряется твоим смущением от совершенного промаха или гудением нагрудного сигнального устройства, означающего, что тебя якобы убили.

Чавез тряхнул головой, стараясь избавиться от этой мысли. У него есть задание, для выполнения которого он отлично подготовлен и снаряжён и которое намерен выполнить.

Местом отдыха он выбрал невысокий сухой холм, который, прежде чем сесть на траву, внимательно осмотрел. Змей не было. Чавез в последний раз окинул взглядом окружающую местность и лишь после этого выключил очки ночного видения, чтобы продлить срок действия батареек. Затем достал фляжку. Хотелось пить. Было жарко, правда, не очень — где-то около тридцати градусов, подумал Чавез, да и влажность очень высока. Если такая духота ночью, то не хотелось ниже думать о дневной жаре. По крайней мере. в светлое время суток они будут отдыхать. К тому же Чавез привык к жаре. При подготовке в лагере Хантер-Лиггет ему приходилось совершать переходы по горам при сорока градусах. Нельзя считать, что это доставляло удовольствие, но он выдерживав и такое, причём без особого труда.

— Как дела, Чавез?

— Muy bien, Capitan, — ответил сержант. — Думаю, мы прошли две мили, может быть, две с половиной. Вот там находится контрольный пункт «Гаечный ключ», сэр.

— Ничего не заметили?

— Нет. Только птицы и насекомые. Не попадалось даже диких свиней или чего-то вроде... Как вы думаете, здесь охотятся?

— Пожалуй, — ответил Рамирес после недолгого размышления. — Это нужно иметь в виду и быть наготове, Динг.

Чавез огляделся вокруг. Он различил одного из солдат, зато остальные сливались с растительностью вокруг. У него вызывал беспокойство цвет формы расцветка хаки представлялась ему менее эффективной, чем та, к которой он привык, — но в джунглях она оказалась отличной. Динг выпил ещё глоток, затем потряс фляжку, чтобы проверить, насколько громко плещется вода. Действительно, в пластмассовых фляжках вода плещется не так громко, как в старых алюминиевых.

Но всё-таки плещется, и этого забывать нельзя. В джунглях тебя может выдать любой шум. Он сунул в рот таблетку от кашля, чтобы не пересыхало во рту, и сделал знак. что готов продолжать движение.

— Следующая остановка — Контрольный пункт «Цепная пила». Скажите, капитан, а кто придумывает такие идиотские названия?

Рамирес негромко рассмеялся.

— Я, конечно. Но не стоит расстраиваться по этому поводу. Моей бывшей жене мой вкус тоже не нравился, поэтому она и ушла от меня к торговцу недвижимостью.

— Да, есть бабы — настоящие стервы.

— Уж моя-то точно относилась к их числу.

Вот и у капитана, подумал Чавез. Господи, ни у кого из нас не осталось дома семьи или хотя бы невесты... Эта мысль почему-то беспокоила, но сейчас главным было миновать контрольный пункт «Гаечный ключ» и меньше чем за два часа добраться до «Цепной пилы».

При следующем переходе нужно было пересечь дорогу — то, что здесь называлось дорогой. Она представляла собой широкую прямую тропу, местами покрытую гравием, которая исчезала в бесконечности в одну и другую стороны.

Приблизившись к дороге, Чавез не спешил пересекать её. Отделение остановилось в пятидесяти метрах от обочины, чтобы идущий впереди разведчик убедился в безопасности перехода. Проверив участок влево и вправо от места перехода, сержант по-испански коротко доложил по радио капитану Рамиресу: «Все в порядке». В ответ Чавез услышал в наушниках двойной щелчок — это капитан дважды нажал на клавишу передачи. Чавез ответил тем же и остался на обочине, ожидая, пока отделение не окажется на противоположной стороне.

Местность здесь оказалась ровной, отчего сержант с недоумением подумал о необходимости подготовки в скалистых безвоздушных горах. Скорее всего из-за того, что лагерь там хорошо укрыт, решил он. Местные леса, или джунгли, были густыми, но всё-таки не такими непроходимыми, как в Панаме. Повсюду виднелись следы людских рук — многочисленные вырубки свидетельствовали, что крестьяне очищали здесь поляны для посадок, сжигая срубленные кусты и деревья. Чавез заметил с полдюжины полуразрушенных сараев, где бедняки пытались поселиться со своими семьями, чтобы выращивать бобы или что-то ещё, и в результате потерпели неудачу. Свидетельства такой нищеты действовали угнетающе. Жители этих мест носили имена, мало отличающиеся от его собственного, и говорили на языке, очень похожем на тот, которым пользовался в детстве он сам, — разве что без акцента.

Не переселись его прадед в Калифорнию, чтобы стать сборщиком овощей, может, и он сам вырос бы в таком месте? И тогда кем бы он стал? А вдруг контрабандистом, перевозящим наркотики, или наёмным убийцей для главарей картеля? Думать об этом было неприятно. Гордость не позволяла серьёзно рассматривать подобную вероятность, однако мысли о её правдоподобии всё время таились где-то рядом.

Здесь царила нищета, а бедняки хватаются за первую предоставившуюся им возможность. Да разве может человек посмотреть в глаза свои детям и объяснить, что не в состоянии накормить их, не совершив что-то, нарушающее закон? Нет, конечно. Разве ребёнок понимает что-то, кроме боли в пустом желудке? У бедняков невелик выбор. Чавез попал в армию едва ли не случайно и нашёл там уверенность в завтрашнем дне, дружбу, уважение и чувство локтя. Кроме того, перед ним открылись новые перспективы. Но здесь?..

Бедняги. Но ведь и у жителей его barrio жизнь отравлена, разлагающе действует среда. Кто виноват во всём этом?

Меньше думай и больше делай, приятель, напомнил он себе и включил прибор ночного видения для следующего этапа перехода.

Он двигался в полный рост, а не пригнувшись, как можно было бы ожидать.

Ступни его касались земли осторожно, почти нежно, проверяя, нет ли там сучка, который может треснуть под ногой. Чавез старался избегать кустов — их листья или шипы, цепляясь за одежду, издают характерный шорох. Он стремился пересекать поляны у края леса, не выходя на открытое место, где его силуэт был бы заметён на фоне неба, покрытого облаками. Но его главным ночным врагом был шум, а не опасность быть замеченным. Поразительно, каким острым становится человеческий слух в джунглях. Чавезу казалось, что он слышит каждое насекомое, каждый птичий крик, каждое дуновение ветерка в листве высоко над головой. Но здесь не было звуков, издаваемых человеком. Сержант не слышал кашля или шёпота, позвякивания металла, характерных для человека. Хотя напряжение всё-таки не покидало Чавеза, он двигался уверенно, совсем как во время учений Каждые пятьдесят метров сержант останавливался и прислушивался к звукам, издаваемым идущими следом. Но всё было тихо, даже Осо со своим пулемётом и тяжёлым грузом двигался бесшумно Их безопасность таилась в тишине Насколько хорошо подготовлен противник? — думал Чавез. Снаряжён скорее всею неплохо. С такими деньгами можно приобрести любое оружие как в Америке, так и где угодно. Но имеются ли у него обученные солдаты? Конечно, нет. Итак, насколько опасны те, кто противостоит нам? — задал себе вопрос Динг.

Наверно, они походят на членов нашей старой банды. Скорее всего, просто громилы, смелые и уверенные, когда оказываются в большинстве или с оружием в руках перед безоружными. Так что они не отличаются ни искусством владения оружием, ни мастерством при проведении полевых операций — они будут полагаться на устрашение и несказанно удивятся, когда против них выступят люди, которых не возьмёшь на испуг. Некоторые из них могут оказаться хорошими охотниками, но вряд ли способными действовать вместе, объединёнными силами. Им неизвестны методы несения караулов, огневой поддержки и флангового манёвра. С засадами эти парни, по-видимому, знакомы, а вот постигнуть тонкости разведки и рекогносцировки им не дано. И с дисциплиной наверняка дело плохо. Чавез не сомневался, что, выйдя к назначенной цели, они увидят часовых, курящих на посту. Чтобы приобрести навыки армейской службы, требуется время — и не только время, а также желание и дисциплина. Нет, им определённо будут противостоять обычные громилы, а громилы всегда трусливы. Они всего лишь наёмники, исполняющие свои обязанности за деньги. Сам Чавез гордился тем, что выполнял обязанности из чувства патриотизма, любви к своей стране и, хотя он не задумывался об этом, преданности своим товарищам-солдатам. Его опасения, возникшие при подъёме вертолёта, теперь рассеялись. Несмотря на то, что им предстоит провести только рекогносцировку — собрать разведданные, он почувствовал, что ему хотелось бы проверить в деле свой МР-5 802.

Он достиг контрольного пункта «Цепная пила» точно по графику. Здесь отделение снова остановилось для короткого отдыха, и затем Чавез повёл его дальше к заключительному контрольному пункту ночного перехода — «Рашпилю». Это был небольшой холмик, поросший лесом, расположенный в пяти километрах от цели.

Динг тщательно осмотрел контрольный пункт «Рашпиль». В первую очередь его интересовали следы животных, за которыми могут охотиться, и людей, охотящихся за ними. Однако никаких следов Чавез не обнаружил. Отделение прибыло через двадцать минут после того, как он оповестил их по радио, причём они сделали петлю и снова вышли на свой путь следования, чтобы удостовериться, что за ними никто не идёт. Капитан Рамирес осмотрел холм не менее тщательно, чем Чавез, и пришёл к такому же заключению. Солдаты разбились на пары и нашли места, чтобы поесть и выспаться. Динг оказался в паре с сержантом Вегой и занял позицию вдоль наиболее вероятного направления угрозы — северо-западного, чтобы именно здесь разместить один из двух пулемётов отделения. Санитар, сержант Оливеро, прихватив в помощь одного из солдат, отправился к ближайшему ручью, чтобы пополнить запас воды во фляжках, причём особенно позаботился о том, чтобы все пользовались таблетками для её очистки. Было выбрано место для временного туалета, и все пользовались только им, попутно выбрасывая туда же мусор от сухого пайка. Но прежде всего взялись за чистку оружия, хотя оно и не применялось. В каждой паре оружие чистили по очереди — сначала один, затем второй, и лишь после этого взялись за пайки.

— А ведь совсем неплохо, — заметил Вега, наблюдая за солнцем, поднимающимся над деревьями.

— Да, местность ровная и без особых препятствий. — Чавез широко зевнул. — День будет жаркий, правда?

— На, выпей. — Вега протянул Дингу пакетик с порошкообразным концентратом лимонада «Гаторэйд».

— Спасибо, дружище. — Чавез обожал лимонад. Он разорвал пакетик, высыпал содержимое во фляжку и поболтал её, чтобы порошок растворился. — Капитан знает об этом?

— Нет. Я решил не беспокоить его по мелочам.

— Правильно. — Чавез сунул пустой пакетик в карман. — Жаль, что ещё не научились делать растворимое пиво, правда? — Сержанты фыркнули от сдержанного смеха. Ни один из них, разумеется, не совершил бы такого глупого поступка, но оба согласились, что выпить холодного пивка — мысль совсем неплохая, если рассуждать теоретически.

— Кинем, кому спать первым? — предложил затем Вега. Для этой цели у него в кармане оказался американский двадцатипятицентовик. Каждому было выдано по пятьсот долларов в местной валюте, но только банкнотами, потому что монеты звенят. Выпал орёл, и Чавез занял место у пулемёта.

Динг устроился поудобнее. Джулио выбрал хорошее место. Они расположились за пышным кустом — сержант не разбирался в местных породах: впереди поднимался песчаный вал, похожий на бруствер, — хорошая преграда для вражеских пуль, в то же время не закрывающая обзор, так что перед пулемётчиком открывалось поле огня на добрые триста метров. Он проверил, в казённике ли находится патрон, но пулемёт был поставлен на предохранитель, и взял бинокль, чтобы осмотреться.

— Как обстановка, сержант? — тихо спросил капитан Рамирес.

— Ни малейшего движения, сэр. Почему бы вам не поспать немного? Мы не сомкнём глаз и будем настороже. — Динг знал, что за офицерами нужно присматривать, и если этого не сделают сержанты, то кто же тогда?

Рамирес осмотрел место расположения отделения. Выбрано превосходно. Его солдаты поели, освежились, как надлежит в армии, и к заходу солнца — до которого оставалось больше десяти часов — успеют хорошо отдохнуть. Капитан похлопал Чавеза по плечу и вернулся на своё место.

— Все готово, сэр, — доложил связист, сержант Инглес. Антенна спутниковой радиосвязи была установлена два стальных отрезка, напоминающие школьные линейки, соединённые в виде креста и опирающиеся на кусок проволоки. Рамирес взглянул на часы. Время для сеанса связи.

— «Переменный», говорит «Кинжал». — Радиосигнал сорвался с антенны и полетел на высоту двадцати двух тысяч миль к спутнику связи на геосинхронной орбите, который ретранслировал его вниз, к Панаме. На это понадобилось примерно две трети секунды, и прошло ещё две, прежде чем поступил ответ. Эфир был, ни удивление, свободен от радиопомех.

— «Кинжал», говорит «Переменный». Слышим вас хорошо.

— Мы вышли на позицию, контрольный пункт «Рашпиль». Все спокойно, докладывать не о чём. Конец связи.

— Понятно, приняли. Конец.

* * *

Мистер Кларк сидел в углу возле двери в фургоне связи, установленном на вершине холма. Он не имел отношения к руководству операцией — даже наоборот, однако Риттер хотел, чтобы он находился здесь на случай, если понадобится его тактический опыт. На стене фургона, напротив той, что была занята оборудованием связи, была прикреплена большая карта местности. На карту были нанесены координаты всех отделений и различных контрольных пунктов. Все четыре отделения прибыли на свои контрольные пункты в соответствии с графиком. По крайней мере те, кто планировал эту операцию, знали — или прислушивались к советам тех, кто знал, — что по силам людям, двигающимся в джунглях, и что нет. Расстояния между контрольными пунктами и время, выделенное для их прохождения, были вполне разумными.

Хоть это хорошо, подумал Кларк. Он огляделся по сторонам. В фургоне, кроме двух техников-связистов, находились два старших офицера из Оперативного управления.

Ни один из них не обладал тем, что Кларк называл опытом по проведению подобных операций, зато они работали рядом с Риттером и на них можно было положиться. Ничего не поделаешь, признался Кларк, люди, обладающие моим опытом, почти все на пенсии.

Кларк всем сердцем был там, в джунглях, вместе с солдатами. Ему никогда не приходилось участвовать в полевых операциях в Латинской или Центральной Америке, по крайней мере не в джунглях, однако он знал, что значит «побывать» там, — судьба забрасывала его в самые медвежьи углы, где испытываешь невыносимое одиночество, будучи связанным со своими только вертолётом, который то ли прилетит, то ли нет, и прикованным к месту невидимой нитью радиоизлучения. Теперь радиосвязь стала куда надёжнее, это изменило ситуацию к лучшему, насколько можно изменить к лучшему такое положение. Ведь случись что-нибудь трагическое, радиосвязь не выручит, не приведёт на помощь эскадрилью «небесных спасателей», чьи двигатели через пятнадцать минут, после того как ты попросил о помощи, на форсажном режиме взревут в небе, а сброшенные бомбы начнут сотрясать землю. Нет, на этот раз этого не случится.

Господи, да знают ли об этом парни, находящиеся в джунглях? Действительно ли они понимают, что это значит?

Нет, не знают. Не могут знать. Они слишком молоды, эти ребята. Да-да, совсем юные ребята. В данный момент не имело значения, что эти парни старше, сильнее и жёстче его собственных детей. Кларк был одним из тех, кто действовал в Камбодже и во Вьетнаме, как в Северном, так и Южном. И всегда в составе небольших групп с автоматами и рациями, почти всегда стараясь остаться незамеченным, собирая информацию и надеясь выбраться оттуда живым, прежде чем тебя обнаружат. И всякий раз успешно, хотя бывал и на волосок от гибели.

— Ну что ж, пока все идёт хорошо, — произнёс старший сотрудник Оперативного управления, протягивая руку за чашкой кофе. Его партнёр согласно кивнул.

Кларк только поднял брови. Да вы двое разве понимаете, что предстоит этим ребятам?

* * *

Мойра сразу заметила, что операция «Тарпон» волновала директора. И не мудрено, подумала она, делая записи. Потребуется примерно неделя, но уже готовились распоряжения о конфискации. Четыре сотрудника Министерства юстиции потратили больше суток, изучая предоставленные Марком Брайтом документы. Ей стало ясно, что электроника намного упростила банковские операции. Где-то в Министерстве юстиции был кто-то, имеющий доступ к электронным операциям, ведущимся компьютерами во всех банках мира. А может быть, и не в Министерстве юстиции. Скажем, в одной из спецслужб, или это даже частный подрядчик, потому что законность такого дела несколько расплывчата. Как бы то ни было, сравнивая документы Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям с многочисленными банковскими расчётами, уже удалось обнаружить, что деньги наркобизнеса использовались для финансирования проектов, в которых «жертва» — по крайней мере члены его семьи были настоящими жертвами, сказала себе Мойра, — старалась отмыть их. Ей ещё никогда не приходилось видеть, чтобы колеса правосудия вращались с такой быстротой.

Какие всё-таки это высокомерные и наглые люди, собирающиеся вкладывать и отмывать свои грязные деньги прямо здесь! Да, Хуан был прав, говоря об их самоуверенности. Ну что ж, теперь улыбки исчезнут с их лиц. Правительство намеревается конфисковать по крайней мере шестьсот миллионов долларов, вложенных в акции, и это не считая доходов, на которые они рассчитывали.

Шестьсот миллионов долларов! Сумма поистине колоссальная. Да, ей приходилось слышать о миллиардах наркодолларов, исчезающих из страны, однако надёжность подобных оценок была сродни метеорологическим прогнозам. Совершенно очевидно, заметил директор, диктуя заметки Мойре, что картель был недоволен существовавшей системой отмывания денег, а может быть, обнаружил, что при возвращении уже отмытых денег в Колумбии снова возникает не меньше проблем.

Поэтому можно предположить, что, произведя отмывание первоначально вложенных сумм — и получив при этом значительную прибыль, — они распоряжались своими средствами таким образом, что создавался колоссальный фонд капиталовложений, которым распоряжался по их доверенности кто-то иной. Затем эти инвестиции использовались для того, чтобы совершенно законно подчинить себе все коммерческие предприятия у себя дома или в любой другой стране, где им хотелось завоевать надёжные политические или экономические позиции. При этом весьма интересным, продолжал Эмиль, было то обстоятельство, что подобные шаги могли предвещать попытку очистить самих себя — используя старую американскую преступную фразеологию, «перейти на законное положение» — до такой степени, что боссы картеля рассчитывали стать полностью принятыми в местной латиноамериканской политической системе.

— Эти материалы нужны вам срочно, сэр? — спросила мисс Вулф.

— Завтра утром у меня встреча с президентом.

— Сколько экземпляров?

— Пять, и все пронумерованные. Имейте в виду, Мойра, всё это совершенно секретно, — напомнил ей директор ФБР.

— Закончив работу, я тут же проглочу дискету, — пообещала она. — Вы обедаете сегодня с заместителем директора Грэди, а министр юстиции отменил завтрашний ужин. Ему нужно срочно вылететь в Сан-Франциско.

— Отчего такая спешка?

— Его сын решил жениться, причём не откладывая.

— Да, это важная причина, — согласился Джейкобс. — А вам далеко до такого события?

— Не очень Вы уже знаете, когда состоится ваш визит в Колумбию, чтобы я могла заняться перестановкой в расписании ваших встреч?

— Извините, пока нет. Впрочем, это вряд ли нанесёт большой ущерб нашим планам. Поездка рассчитана на уик-энд. Так что крупных изменений не произойдёт.

— Тогда хорошо. — Мойра вышла из кабинета директора с улыбкой.

* * *

— Доброе утро. — Федеральный прокурор был тридцатисемилетним мужчиной по имени Эдвин Давидофф. Он надеялся стать первым за всю историю поколения сенатором США европейского происхождения от штата Алабама. Высокий и крепкий, весом в двести фунтов, бывший борец, выступавший в университетских чемпионатах страны, Давидофф был назначен на эту должность президентом и завоевал репутацию настойчивого, делового и безукоризненно честного защитника интересов народа.

Когда ему приходилось участвовать в процессах, затрагивающих гражданские права, в своих заявлениях он всегда ссылался на законы страны и на защиту интересов населения, на которое он рассчитывает. В общем-то прокурор выступал очень часто. В Алабаме не было клуба или общества, где бы он не выступал за последние три года, да и на собраниях полицейских управлений Давидофф был частым гостем.

Его должность главного представителя американского правительства в сфере юстиции в этом округе являлась в общем-то административной, но время от времени он выступал на отдельных процессах, как правило очень громких. Особенно строго Давидофф преследовал политическую коррупцию, к запоздалому раскаянию трех членов законодательного собрания штата. Сейчас они разравнивали песок на поле для гольфа в офицерском клубе базы ВВС в Эглине.

Эдвард Стюарт опустился в кресло напротив письменного стола прокурора.

Давидофф был вежливым и хорошо воспитанным человеком и при входе Стюарта встал.

Вежливые прокуроры очень беспокоили Стюарта.

— Нам удалось, наконец, получить подтверждение относительно личности ваших клиентов, — произнёс Давидофф голосом, в котором можно было бы заподозрить притворное удивление, но на самом деле он был всего лишь деловым. Оказывается, оба — граждане Колумбии и в прошлом неоднократно подвергались арестам — в общей сложности больше десяти раз. Вы вроде говорили, что они из Коста-Рики?

— Почему потребовалось столько времени для их опознания? — уклонился от прямого ответа Стюарт.

— Не знаю. К тому же это не имеет значения. Я обратился с просьбой о скорейшем начале процесса.

— А как относительно обещания, данного моему клиенту офицером береговой охраны?

— Это заявление было сделано после его признания — и к тому же мы не собираемся использовать это признание в ходе процесса, потому что не нуждаемся в нём.

— Оно было получено в результате возмутительного нарушения...

— Чепуха, и это вам отлично известно. Впрочем, мы не будем ссылаться на него. Я исхожу из того, что этого признания просто не существует, понятно? Эд, ваши клиенты совершили четыре убийства и должны расплатиться за это, причём сполна.

Стюарт наклонился вперёд.

— Я могу предоставить вам информацию...

— Я не нуждаюсь ни в какой информации, — прервал его Давидофф. — Рассматривается дело об убийстве.

— Но так не делается, — возразил Стюарт.

— Может быть, это и есть часть всей проблемы. Этим процессом мы хотим известить всех о позиции, которую занимаем.

— Значит, вы собираетесь казнить моих подзащитных только ради того, чтобы объяснить занятую позицию. — Это прозвучало утвердительно.

— Мне известно, что мы расходимся по вопросу о значении смертной казни как средства борьбы с преступностью.

— Я готов согласиться на то, что мои подзащитные признаются в совершенных убийствах и предоставят в распоряжение следствия имеющуюся у них информацию в обмен на пожизненное заключение.

— Нет.

— Вы действительно так уверены, что выиграете процесс?

— Вам известны все доказательства, которыми мы собираемся воспользоваться, — ответил Давидофф. В соответствии с законом обвинение было обязано предоставить в распоряжение защиты все улики, которыми располагает, тогда как от защиты этого не требовалось. Это являлось надёжным способом обеспечить справедливое рассмотрение дела в суде, хотя не все прокуроры и полицейские одобряли его. Тем не менее таков был закон, а Давидофф никогда не нарушал законы. Стюарт знал, что именно поэтому прокурор является очень опасным противником. Давидофф ещё ни разу не проиграл процесса или апелляции по процедурным соображениям. Он был блестящим юристом и знал все тактические уловки.

— Если мы убьём этих двоих, то опустимся на тот же уровень, где находятся, по вашим словам, они.

— Эд, мы живём в демократическом государстве. Окончательное решение о том, какими должны быть законы, принимают его граждане, и в данном случае они высказались за смертную казнь.

— Я приложу все силы, чтобы не допустить этого.

— Я был бы крайне разочарован, поступи вы иначе.

Боже мой, да из тебя получится превосходный сенатор, подумал Стюарт. Такой справедливый, так терпимо относящийся к людям, принципы которых ты не одобряешь. Неудивительно, что пресса так любит тебя.

* * *

— Значит, такова обстановка в Восточной Европе на этой неделе, — заметил судья Мур. — Похоже, там все успокаивается.

— Да, сэр, — ответил Райан. — В настоящее время похоже на то.

Директор Центрального разведывательного управления кивнул и сменил тему;

— Вы были вчера у Джеймса?

— Да, сэр. Он всё ещё не падает духом, но уже знает. — Райан не любил отчитываться о посещении адмирала. В конце концов, он не врач.

— Сегодня я навещу его, — произнёс Риттер. — Может быть, ему что-нибудь нужно? Или я могу в чём-то заменить его?

— Он всего лишь хочет продолжать свою работу.

— И мы удовлетворим его любое желание, — ответил Мур. При этих словах, заметил Райан, Риттер чуть заметно шевельнулся. — Итак, доктор Райан, вы отлично справляетесь со своими обязанностями. Я выскажу предложение президенту, что вы могли бы стать новым заместителем директора ЦРУ по разведке. Я понимаю ваши чувства относительно Джеймса; не забудьте, что я работал с ним дольше вас, правда? — и...

— Сэр, адмирал Грир жив, — запротестовал Джек. Он едва не сказал «все ещё» и мысленно выругал себя за то, что даже подумал так.

— Он не выживет, Джек, — мягко заметил Мур. — Мне очень жаль. Ведь он и мой друг тоже. Но наш долг — служить своей стране, а это важнее отдельных личностей, даже таких, как Джеймс. Более того, Джеймс — профессионал, и ваше поведение разочаровало бы его.

Райан едва удержался, чтобы не вздрогнуть от этого упрёка. Но ему всё-таки стало больно — хотя бы потому, что судья Мур был прав. Джек глубоко вздохнул и кивнул.

— На прошлой неделе Джеймс сказал мне, что видит в вас своего преемника и надеется, что вы займёте эту должность. Мне кажется, что вы уже готовы для такой работы. Как вы сами считаете?

— Сэр, на мой взгляд, я в состоянии исполнять обязанности заместителя директора. Мне знакомы технические проблемы, но у меня не хватает политического опыта и кругозора, необходимого для такой должности.

— Существует только один способ овладеть этой частью работы — к тому же, черт побери, политика не должна играть большую роль в управлении разведкой.

Мур улыбнулся, словно подчёркивая иронию подобного заявления.

— Вы нравитесь президенту и членам конгресса. Короче говоря, с данного момента будете исполнять обязанности заместителя директора по разведке. Назначение на эту должность будет производиться только после выборов, но пока вы будете временно исполнять обязанности заместителя директора. Если Джеймс поправится, тем лучше. Дополнительная работа под его руководством принесёт вам только пользу. Но даже в этом случае приближается время его ухода в отставку. Незаменимых людей нет, всем нам понадобится замена, и, по мнению Джеймса, вы готовы для этого поста. Я тоже так считаю.

Райан не знал, что ответить. Ему ещё не было сорока, и он занимает теперь пост руководителя одной из самых крупных разведок в мире. Практически он занимал этот пост вот уже несколько месяцев — даже несколько лет, можно сказать, — однако с этого момента назначение стало официальным, и это каким-то образом все изменило. Отныне к нему будут обращаться с просьбой высказать своё мнение, дать свою оценку ситуации. Так оно и было в течение длительного времени, но раньше Райан всегда мог обратиться за советом. Теперь ситуация изменилась. Он будет представлять свою информацию судье Муру и ожидать окончательного решения, но с этого момента ответственность за правильное решение лежит на нём. Раньше он высказывал своим начальникам точки зрения и варианты. Сейчас всё будет по-другому, и ему придётся представлять готовые решения тем, кто формирует высшую политику. Ответственность резко возрастала, хотя внешне мало что менялось.

— Принцип «знаешь лишь то, что требуется для работы» будет действовать по-прежнему, — напомнил Риттер.

— Разумеется, — ответил Райан.

— Я сообщу о своём решении Нэнси и руководителям отделов, — сказал Мур. — Джеймс подготовил письмо, которое я зачитаю. Вот ваш экземпляр.

Райан встал и взял лист бумаги.

— Теперь, мне кажется, у вас много работы, доктор Райан.

— Да, сэр. — Джек повернулся и вышел из кабинета. Он понимал, что должен испытывать приподнятое настроение, но вместо этого чувствовал себя в ловушке.

Ему казалось, что он знает причину.

— Слишком рано, Артур, — сказал Риттер, когда Джек ушёл.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Боб, но мы не можем оставить службу разведки без начальника лишь потому, что ты не хочешь посвящать его в операцию «Речной пароход». Мы будем держать его в стороне, по крайней мере, изолируем от деятельности Оперативного управления. Но Райана придётся посвятить в получаемую нами информацию. Господи, Боб, его опыт банковских операций очень пригодится. Просто ему необязательно знать метод получения информации. К тому же, если президент согласится и даст команду начинать после одобрения конгрессом, нам не о чём беспокоиться.

— Ты когда встречаешься с конгрессменами, Артур?

— Четверо приезжают сюда завтра после обеда. Беседа будет вестись в соответствии с правилом, касающимся сохранения тайны специальных и опасных операций.

Правило, при котором соблюдалась тайна проведения опасных и специальных операций — ПОСО, было неофициальным дополнением к правилам надзора и контроля.

Хотя конгресс имел в соответствии с законом право контролировать все разведывательные операции, два года назад в результате утечки информации из одного из особых комитетов конгресса погибли резидент ЦРУ, стоявший во главе отдела, и перебежчик, занимавший в своей стране видное положение. Вместо того чтобы возмутиться, возбудив публичный скандал, судья Мур встретился с членами обоих комитетов и заручился письменным заверением о том, что в отдельных случаях только председатель и заместитель председателя каждого комитета получат доступ к необходимой информации. После этого на них ложилась ответственность, связанная с принятием решения, следует ли огласить полученную информацию и поделиться ею со всеми членами комитетов. Поскольку в комитеты входили члены обеих партий, можно было бы полагать, что удастся избежать политической демагогии. Более того, судья Мур заманил их всех в искусно поставленную ловушку. Тот, кто настаивал на оглашении полученной информации перед всеми членами комитета, рисковал получить ярлык политикана. Наконец, повышенная избранность всех четырех конгрессменов, получающих доступ к информации ПОСО, уже создала атмосферу привилегированности, препятствующую дальнейшему распространению сведений. Таким образом, если операция не являлась особенно чувствительной с политической точки зрения, можно было гарантировать, что