Загадочный супруг [Эллен Марш] (fb2) читать онлайн

- Загадочный супруг (пер. И. Градель) (и.с. amour) 657 Кб, 334с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Эллен Таннер Марш

Настройки текста:



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах


Приятного чтения!




Элен Таннер МаршЗагадочный супруг

1

Солнечный луч, пронзив облака, упал на воду и осветил укрытую в тростниках плоскодонку. Ветер улегся, ветряная мельница вдалеке замерла, и на реке было тихо. Слышалось лишь, как бьется о нос лодки прибой да глухо всплескивает поднимающаяся из топи вода.

Огромные болотистые земли вокруг графства Норфолк, известные под названием топи, застыли в ожидании приближающегося вечера. Гладкое соляное болото было уже омыто золотистым светом, а небо затянуто облаками, принесенными с Северного моря. Вскоре на землю ляжет густой туман, он окутает топь и затруднит путь по реке, но это не пугало молодых путников, сидевших в плоскодонке.

– Они появятся слева, – шепнул юноша, склонившийся на корме, девушке на носу лодки, устремившей взгляд к бледневшему небу. – Помни, править надо сейчас посильнее. Они летают быстрей, чем ты думаешь.

Девушка кивнула в ответ и подняла с колен охотничье ружье. В это мгновение неподвижный воздух ожил от взмахов птичьих крыльев. Вскинув ружье, она прицелилась и нажала на спусковой крючок. Раздался выстрел. Одна из уток устремилась к горизонту, а другая отвесно рухнула в воду недалеко от лодки.

– Умница! – радостно воскликнул юноша. Подобрав лежавший у ног длинный деревянный шест, он оттолкнул лодку от берега, и его сестра выловила утку из реки. Опустив ее в плетеную корзину – вслед за теми, что были подстрелены раньше, она сдвинула на затылок шапку и улыбнулась брату. Лицо у нее имело очертания сердца – широкое у лба и суживающееся к подбородку, с тонким, вздернутым носиком над изогнутыми губками, достаточно пухлыми, чтобы у любой уважающей себя особы мужского пола участилось дыхание. Лучистые голубые глаза с густыми ресницами сейчас озорно сияли.

– Это значит, что твоих две, а моих – три, и ты мне должен шиллинг. Надеюсь, помнишь наше пари?

Геркуль Грейн налег на шест, направляя плоскодонку поперек небыстрого течения.

– Помню, помню. Но ведь это мой совет помог тебе сбить последнюю утку, и ты могла бы уступить ее мне.

– Пожалуй... – великодушно согласилась сестра. – Но тогда не жди, что я сдержу пари, которое мы заключили за ужином.

– А я и не рассчитывал на это, – поддел ее Геркуль. – Ты слишком любишь крыжовенный торт, чтобы с кем-то поделиться.

Таунсенд сделала вид, будто ничуть не задета его словами. Закрыла глаза, вздохнула и откинула голову на планшир. Покачивание лодки успокаивало, она и не глядя знала все изгибы реки и повороты, какие будет делать Геркуль, направляя лодку шестом к дому. Как все ее братья, Таунсенд выросла среди потаенных водных троп этой топи, необъятные просторы болот были не менее знакомы ей, чем дом и сады Бродфорд-Холла – родового гнезда Греев.

– Туман сгущается, – неожиданно проговорил Геркуль.

Таунсенд что-то пробормотала, не размыкая век. Угроза ничуть не испугала ее.

При взгляде на сестру лицо Геркуля невольно смягчилось. Между ними всегда существовала особая близость, потому что они были почти ровесниками: Геркулю исполнилось двадцать, а Таунсенд через месяц будет восемнадцать. В детстве их часто принимали за близнецов: у обоих темно-голубые глаза и светлые волосы, которые их старший брат Парис, подтрунивая, сравнивал с норфолкским медом. Хотя – в отличие от прочих Греев – фортуна не наделила их высоким ростом, она позаботилась зато, чтобы оба они и взрослея сохранили стройность фигуры и тонкость черт. Правда, необузданная ребячливость Таунсенд нисколько не смягчалась, но – с досадой отмечал Геркуль – смягчались очертания ее юного девичьего тела. Сестра оставалась такой же порывистой, вечно попадала в какие-то переделки и не теряла живости, отваги и неистощимой страсти к приключениям. Даже сейчас, глядя на ее умиротворенное наконец-то личико, выглядывающее из-под низко надвинутой шапки, она казалась Геркулю существом, готовым мгновенно ринуться в полет. Таунсенд полулежала, вытянув ноги в мешковатых штанах, которые он одолжил ей, но безмятежность позы была не больше чем иллюзией. По правде говоря, ему трудно было поверить, что не далее как через два дня в Бродфорд-Холле состоится ее первый бал, а вслед за тем отец и мачеха примутся всерьез обсуждать брачные предложения, которые уже почти год непрерывным потоком поступают в их дом.

Геркуль понимал, что стоит девушке появиться в свете, как ей уж не будут дозволены те вольности и забавы, какие дозволялись в детстве. Одной из них была охота на уток. Вероятно, именно по этой причине отец согласился сегодня отпустить их, несмотря на все дела, ожидавшие Таунсенд дома. Должно быть, знал, что это в последний раз.

Дыхание влажного воздуха коснулось щеки Геркуля. Быстро подняв глаза, он убедился в том, что туман сгустился еще более и полностью скрыл из виду разбросанные по берегам мельницы и деревья. В сущности, он не видел ничего, кроме короткой полосы воды перед собой да красноватых камышей у самой кромки трясины. Лодку слегка тряхнуло, когда он подогнал ее к берегу, и Таунсенд, сдвинув шапку с глаз, спросила:

– Что случилось?

– Нам лучше двинуться пешком, – ответил Геркуль. – В таком тумане мы не доберемся до Вулли-Энда и за несколько часов.

– Как же быть с лодкой?

– Утром заберем.

– У нас не будет времени. Кейт взяла с меня слово, что я не опоздаю к примерке. Модистка приедет в двенадцать.

– Тогда в пятницу.

– В пятницу с самого утра приедет Лурд со всем семейством, а гости приглашены к восьми.

– Лодка старая, – мягко напомнил Геркуль. – Неужели так страшно вообще бросить ее?

При виде ее упрямо вздернутого подбородка он не удержался от смеха.

– Ну, пожалуйста, можешь пригнать ее домой, если хочешь. Я же, к твоему сведению, двинусь пешком.

Таунсенд неожиданно сверкнула глазами:

– Спорим на гинею, что я приду первой. Геркуль, широко улыбаясь, хлопнул ее по спине.

– Спорим, дурочка. Жду тебя на пристани в Вулли-Энде.

Негромко посвистывая, он закинул за спину торбу с охотничьими трофеями и зашагал по заросшим травою кочкам к шаткому мосту, протянувшемуся поверх топкой грязи. Минуту спустя туман целиком поглотил его.

Подобрав оставленный братом шест, Таунсенд оттолкнулась от берега. Если она хочет достичь Вулли-Энда – вытянутой полосы прибрежных пастбищ, за которыми начинались земли Брод-форд-Холла, раньше, чем Геркуль, ей следует повернуть на север, к стремительной речке Оуз, и течение быстро примчит плоскодонку к шумной пристани Кинг-Линни, а там она повернет на восток и пройдет узкой протокой, которая милях в двух от города питает топь водой и приводит прямиком к Вулли-Энду. Выигрыш во времени полчаса, самое малое...

Таунсенд улыбнулась, предвкушая, какую мину скорчит Геркуль, выкладывая проигранную гинею, и, навалившись всем телом на шест, погнала плоскодонку по воде. Мгновение спустя она тоже растворилась в тумане.

В плотном плаще и фуражке, надежно прихваченной под подбородком кожаным ремешком, капитан Эван Элти перегнулся через борт и, щуря глаза, тщетно пытался что-либо различить в тумане. Ничто не могло проникнуть сквозь густую, как разваренная овсянка, пелену. В какое-то мгновение он разглядел коричневые водоросли, протянувшиеся по речному дну, – трудное препятствие на пути пакетбота. Ни один морской капитан в здравом рассудке не должен бы в подобных условиях пускаться в плавание по реке, даже прекрасно зная фарватер. А капитан Элти понятия не имел о какой-то там Оуз или о том замкнутом водном пространстве, именуемом Лужей, в которое она впадала, да и никогда прежде не имел намерения ближе познакомиться и с той и с другой.

Норфолк не вызывал у капитана ни малейшей симпатии. Даже родная его Шотландия казалась менее сырой и холодной. Приписанный к шотландскому порту пакетбот «Аурелия» шел из Кале в Абердин, и, если бы не печальное обстоятельство – заболевшая пассажирка, – Англия уже давно осталась бы позади.

Морщины на добродушном лице капитана стали глубже. Его очень тревожило состояние пассажирки, которая оказалась не кем иным, как герцогиней Войн, и даже если правда, что ее светлость крепка как камень, но ей уже под шестьдесят и капитан опасался, как бы она не скончалась у него на борту. Видит Бог, как может он обеспечить ей нужный медицинский уход, если корабль попал в штиль, а туман, будь он неладен, не дает даже измерить глубину дна! Он не смел отдаться воле течения из боязни сесть на мель или – еще хуже – столкнуться с каким-нибудь другим судном.

Услышав за спиной приглушенные шаги, капитан Элти обернулся и увидел, что из тумана вынырнула знакомая фигура. Он досадливо сдвинул брови: менее всего хотелось ему сейчас выслушивать поучения Яна Монкрифа, внучатого племянника захворавшей герцогини, недавно объявленного пятым герцогом Бойном.

Ян Монкриф принадлежал к числу людей, в которых сразу угадывается личность, хоть и не всегда приятная. Было что-то почти сумрачное в ястребиных чертах его лица, и если он к своей двоюродной бабке относился с учтивостью, с которой следует относиться к даме ее возраста и положения в обществе, то капитан Элти, да и никто другой, не слышал от него ни единого приветливого слова и не видел на его лице даже подобия улыбки.

– Я вижу, мы почти не продвинулись, – заметил Монкриф, подойдя к капитану. Оба они были шотландцами, однако этим сходство между ними и ограничивалось. Тучный Эван Элти ничем не походил на этого темноволосого, крепко сбитого великана, который сейчас возвышался над ним чуть ли не на целый фут и хмуро взирал на него, давая понять, что отнюдь не в восторге от навигационных талантов капитана.

Капитан оскорбленно выпрямился, но, прежде чем успел вымолвить хоть слово в свою защиту, Монкриф продолжал:

– Хотелось бы знать, разрешите ли вы воспользоваться вашей шлюпкой и кем-нибудь из команды? Я намерен сам доставить на борт врача.

У капитана отлегло от сердца, и досаду как рукой сняло:

– Состояние герцогини ухудшилось?

– Пока, к счастью, нет. Но боюсь, что мы теряем драгоценное время.

– Мне не слишком улыбается мысль спустить шлюпку в такую погоду, – нерешительно проговорил капитан. – Никто из нас не знает в точности, как далеко отсюда до Кинг-Линна, а пытаться вести судно...

– Прошу прощения, капитан... – раздался за спиной герцога чей-то голос.

– Что у вас, мистер Торренс?

– К корме подошла весельная лодка. Мистер Уэлш переговорил с лодочником. Тот утверждает, что до Кинг-Линна всего три мили и готов за сходную плату отвезти туда кого нужно.

– Вот оно, христианское милосердие... – пробормотал герцог и, подойдя к другому борту, взглянул вниз на ялик, который покачивался возле просоленного корпуса «Аурелии».

Весла были подняты, и седой лодочник всматривался в туман.

– Я пошлю с вами двух лучших моих матросов, – обратился к герцогу подошедший к нему капитан.

Монкриф даже не обернулся.

– В этом нет нужды, я отправлюсь один. Ваши люди вам понадобятся здесь.

Его тон не допускал возражений.

– Но у меня на душе будет легче, если кто-то вас будет сопровождать, – настаивал капитан.

Оставив его слова без ответа, герцог Войн спустился в лодку.

– Говоришь, всего три мили до Кинг-Линна? – спросил он, усаживаясь на носу.

Лодочник в ответ только что-то буркнул.

Герцог извлек из кармана набитый монетами кошелек и швырнул его на доски настила между лодочником и собой. – Доставишь меня быстрей чем за полчаса – получишь еще.

Подобрав кошелек, лодочник тщательно пересчитал его содержимое. Снова пробурчав что-то, взялся за весла, и миг спустя видавшая виды лодка поплыла по течению, оставив позади себя окутанную туманом «Аурелию».

Менее чем в четверти мили ниже по течению Таунсенд Грей в то же самое время отложила ненадолго шест, чтобы поднять воротник. На воде было холодно, сырость, казалось, пронизывала до костей. Она уже жалела, что не догадалась взять у Геркуля перчатки, но, поскольку исправить эту оплошность было невозможно, она решила, что не остается ничего иного, как продолжать путь. Кроме того, знакомые очертания прибрежных деревьев свидетельствовали о том, что поворот уже близок, и одной этой мысли было достаточно, чтобы она с новой силой заработала шестом.

Однако в следующее мгновение ее чуть не сбило с ног – плоскодонка ткнулась носом во что-то не различимое в тумане. Судорожно ухватившись за борт, Таунсенд удержалась на ногах, выпрямилась и попыталась все же разглядеть, на что она налетела. В конце концов она различила очертания ялика – из тех, на каких обычно ходят обитатели местных болот. Ялик плыл по течению рядом с ее плоскодонкой, нос к носу. Там сидело двое. По причине то ли тумана, то ли ее буйного воображения Таунсенд вдруг почудилось, что эти двое обнимаются. От удивления у нее перехватило дыхание, но спустя секунду она поняла, что это драка. Оба вцепились друг другу в горло, и между их сплетенными телами поблескивал нож.

Ни мгновения не раздумывая, Таунсенд потянулась за своим ружьем. С колотящимся сердцем отвела затвор, зарядила и, присев на одно колено, выстрелила в воздух. На какой-то миг глухой выстрел остановил эту фантастическую сцену. Затем тишина была вспугнута громким всплеском – один из противников прыгнул или был сброшен в воду. Тут же последовал скрип уключин и легкий толчок – лодки расцепились. Таунсенд повернулась достаточно быстро, чтобы увидеть, как оставшийся в лодке исчезает в тумане.

Перегнувшись через борт, она, затаив дыхание, ждала, пока поблизости не вынырнула чья-то темноволосая голова, и тогда проворно подогнала плоскодонку ближе, так что пловец сумел ухватиться за борт. Долгое время он плыл так, пытаясь стряхнуть с лица налипшие пряди волос, и лишь после этого повернул голову, чтобы взглянуть на своего спасителя. И увидел наставленный на него ствол ружья.

– Оставайтесь там, где вы есть, не то стреляю! – услышал он резкую команду.

– Вы с ума сошли, – не веря своим ушам проговорил Ян Монкриф.

– Нет, я в своем уме, – прозвучал тот же голос – И не собираюсь брать на борт болотного тигра.

– Черт побери, да я понятия не имею, кто они такие, эти болотные тигры! – воскликнул Монкриф. – На меня напали, и если вы не согласитесь немедленно доставить меня в Кинг-Линни, вы тоже окажетесь в воде, как и я.

С этими словами он вскинул вверх мускулистую руку и, схватившись за ружейный ствол, предупреждающе дернул его.

– Ну что? Пустите меня в лодку? – прохрипел он.

Из лодки на него смотрела юная физиономия, на которой он смог разглядеть только большие глаза и острый подбородок. Минуту они пристально всматривались сквозь туман друг в друга.

– Так и быть, залезайте. Только смотрите, не опрокиньте лодку...

Когда Монкриф перевалился через борт, плоскодонка угрожающе накренилась, но тут же выпрямилась, когда он плюхнулся на дно. Секунду он сидел, откинув назад темноволосую голову, с лица и шеи струилась вода, и вдруг раскатисто засмеялся. Таунсенд чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Боже праведный! – воскликнул он, когда к нему вернулась способность говорить. – Еще немного, и я бы отморозил себе зад! Послушай, малый, дай чем-нибудь вытереться.

Таунсенд кинула ему кусок холста и смотрела, как незнакомец вытирает голову и лицо. Вдруг он, без малейшего предупреждения, поднялся, стянул с себя плащ, рубаху, даже насквозь промокшие бриджи! Раздетый догола, он перегнулся через борт, чтобы выжать их – на спине и ягодицах у него перекатывались мышцы. Потом он выпрямился во весь рост и повернулся к Таунсенд, натягивая бриджи из телячьей кожи на свои длинные ноги, тонкие и упругие, как плеть. Казалось, его ничуть не заботит вопиющая непристойность подобного поведения, он ничуть не спешил прикрыть наготу, несмотря на холод и вытаращенные глаза Таунсенд. Никогда прежде не представляла она себе, что мужчины носят бриджи прямо на голом теле и что мужские стати могут быть такими... такими большими.

– Ну вот, так-то лучше, хоть и не намного, – прервав ее мысли, проговорил незнакомец. Голос у него был глубокий, низкий, чувствовался легкий иностранный акцент.

Растерянная, она подняла голову – никогда и ни у кого она не видела таких темно-синих глаз и такого прекрасного лица, отчетливо вырисовывающегося на фоне окутанной туманом реки. Классические пропорции, острые скулы, квадратный раздвоенный подбородок и чувственный рот.

– Я... я надеюсь, вам уже лучше? – спросила она, не найдя от смущения иных слов. – Сожалею, но мне нечего дать вам переодеться...

– О Боже! – воскликнул он, пристальней вглядевшись в нее. – Вы, оказывается, девушка?

– Да... – с досадой ответила Таунсенд. – Что побудило вас думать иначе?

В низко надвинутой шапке, в широких штанах, прятавших ее стройные бедра, она, конечно, вполне могла сойти за парня. Однако, взглянув на нее еще раз, Монкриф был вынужден признать, что она очаровательна с этими роскошными, цвета меда, волосами, выбивающимися из-под шапки, личиком в форме сердца и горящими от негодования щечками. Обрамленные темными ресницами глаза были голубее, чем ему сперва показалось, и вряд ли когда-нибудь, подумал герцог, доводилось ему видеть более заносчиво вздернутый носик.

– Вы уж простите, – неожиданно произнес он тоном, каким обращаются к ребенку. Таунсенд в ее дерюжном одеянии и обвислой шапке больше напоминала семилетнюю девчонку, чем девицу на выданье. – Я не хотел вас обидеть. В сущности, мне следует поблагодарить вас за то, что вытащили меня из воды. Может быть, забудем мою неучтивость и станем друзьями?

И он с улыбкой протянул ей руку, нимало не заботясь, как эта улыбка подействует на нее, ибо, когда Ян Монкриф, пятый герцог Войн, давал себе труд улыбнуться, он выглядел самым привлекательным мужчиной на свете. У Таунсенд не осталось сомнений на этот счет. Ее гипнотизировала синева его глаз с такими славными морщинками и почему-то волновала изогнутая линия рта.

«Странно, – думала она, – ведь он, наверное, не старше моего брата Париса, но в обществе его друзей я никогда не испытывала смущения. Правда, никто из них, ни один мужчина не раздевался в моем присутствии...»

При этой мысли щеки ее вновь вспыхнули... Монкриф, по-видимому, догадался, о чем она размышляет, потому что улыбнулся еще шире и заглянул ей в глаза, как бы соглашаясь, что их встреча, несомненно, ничуть не походит на встречу двух незнакомых людей.

– Итак, друзья? – с подкупающей непосредственностью спросил он.

Таунсенд в ответ нерешительно протянула руку. Сила длинных пальцев, обхвативших ее кисть, обдала неведомым прежде теплом все ее существо. Горло перехватило, и ей пришлось глубоко вздохнуть, чтобы прийти в себя.

«Что же со мной творится?» – недоумевала она.

Никогда в жизни она так не краснела. Быть может, это связано с тем, что она видела его обнаженным?

Ответ был прост: Таунсенд была покорена. Как и тысячи других женщин, она стала добровольной пленницей человека, чья агрессивная мужественность и интригующе прекрасная внешность обезоруживающе умерялись юношеским обаянием. Капитан Элти, которому это свойство герцога Война было незнакомо, не мог бы и вообразить, что под суровым обличьем Яна Монкрифа таится адское пламя, способное растопить любое девичье сердце. Таунсенд же мгновенно это поняла – от ласки этого пламени в его улыбке, – от мерцания темно-синих глаз – и, несмотря на уязвленное целомудрие, не устояла и влюбилась...

Разумеется, сама она этого еще не сознавала. Чувствовала только, что при одном взгляде на эти улыбающиеся глаза щеки ее заливаются краской, дыхание учащается. Лишь ценой большого усилия она высвободилась от его чар, не догадываясь о том, что написанное на ее лице смущение не укрылось от Монкрифа, который наблюдал за нею из-под полуопущенных век, не вполне равнодушный к произведенному впечатлению.

– Прошу еще раз простить меня, – произнес он наконец. – знай я, кто вы, я бы, конечно, не посмел раздеться в вашем присутствии.

Таунсенд помедлила, прежде чем ответить:

– Помилуйте, в такую погоду было естественно выжать промокшее платье, не так ли? – с улыбкой проговорила она.

Монкриф с трудом скрыл свое удивление. Улыбка придала ей такую завораживающую красоту и женственность, что он понял – нет, перед ним не подросток, не девочка-школьница. Она явно старше, чем ему сперва показалось, тем более что к ней так быстро вернулось самообладание – нечто, подростку недоступное. Впрочем, отметим, что Таунсенд Грей и в детские годы было трудно вывести надолго из равновесия. И когда растерянность первых минут прошла, она быстро оценила комическую сторону создавшейся ситуации. Разумеется, никто из широкого круга знакомых ей людей никогда не принимал ее за юношу и вследствие этого не раздевался в ее присутствии. И ей никогда не приходило в голову, что она станет свидетельницей нападения на воде, спасет потерпевшего и тот окажется невиданным красавцем. Все это выглядело забавнейшим приключением и, без сомнения, стоило той гинеи, которую ей придется уплатить Геркулю за проигранное пари.

Однако приключение приключением, а следовало бы обдумать проблемы более насущные, из которых главнейшая – что уже завечерело. Саму ее это не тревожило – она не сомневалась, что и в полной темноте пригонит лодку домой, но незнакомец едва ли отнесется к этому так же спокойно. Он не был ни охотником, ни туристом – помимо местных жителей только их можно увидеть в этих краях, – следовательно, его привело сюда какое-то спешное дело.

Так оно и было, судя по тому как мгновенно сбежала с его лица улыбка и посуровел взгляд, когда Таунсенд осведомилась, куда он держал путь, когда на него напали. Взгляд был из тех, которые знавал капитан Элти, потому что только в эту минуту Ян Монкриф вспомнил о том, что его ограбил какой-то мужлан, которого при других обстоятельствах он бы с легкостью одолел. И хотя его так и подмывало пуститься в погоню за похищенным золотом, мысль о заболевшей герцогине заставила его в двух словах изложить свои затруднения Таунсенд. Та спокойно выслушала и благоразумно воздержалась от расспросов. Сказала только:

– В Кинг-Линни быстрее через топь. Видите вон там протоку. Свернем туда и выиграем верную милю.

Монкриф повернулся в ту сторону, куда она показывала, но не увидел в заросшем травой дальнем берегу никакого просвета. Он помрачнел при мысли, что вынужден довериться этому странному созданию, и в то же время сознавал, что выбора у него нет. Положение, в котором оказалась сейчас «Аурелия», убедительно показывало, что может случиться с любым, кто попытается плыть по этой проклятой Богом топи без помощи опытного лоцмана.

– Дайте мне тогда ваш шест, – сказал он, закатывая рукава.

– А вы когда-нибудь вели плоскодонку? – спросила Таунсенд, даже не шевельнувшись, чтобы исполнить его приказание.

– Разумеется, никогда.

– Тогда я лучше сама. Если только у вас нет желания перевернуть лодку вверх дном.

Монкриф метнул в нее взгляд, свидетельствовавший о том, что он не привык подчиняться. Но Таунсенд преспокойно отвернулась и, взявшись за шест, повела лодку с таким видом, будто его здесь и нет. Такого с герцогом Воином еще не бывало. Однако он быстро убедился, что девушка ведет неустойчивую лодчонку куда более умело, чем вел бы он, поэтому подчинился ее просьбе и сел.

Наступило долгое молчание. Монкриф, не произнося ни слова, наблюдал за тем, как Таунсенд проводит лодку по узкой протоке, заросшей с обеих сторон высокой травой. Впереди не было ничего, кроме постепенно расширяющейся полосы воды, стиснутой со всех сторон туманом, который застлал камыши и приглушал шепот прибоя. Даже девушка, стоявшая на корме, была опутана белыми космами тумана и казалась Монкрифу такой же роковой и бесплотной, как затянутая туманом топь.

Это было, разумеется, чистейшим вздором. Ничего эфемерного не было в этой розовощекой особе, которая, не колеблясь, спугнула грабителя выстрелом из какого-то допотопного ружья, пустила в свою лодку незнакомца, а когда он у нее на глазах стянул с себя все, что на нем было, повела себя так, будто ровно ничего не произошло.

Губы Монкрифа тронула улыбка при воспоминании о том, как девушка залилась краской, а миг спустя подняла на него смеющийся взгляд. Да, она была решительна и явно заслуживала той платы, которая предназначалась этому мерзкому бандиту, который отнял у него кошелек с золотом.

– Не объясните ли мне, что такое «болотный тигр»? – спросил он, чтобы выбросить из головы тягостное воспоминание о том, как он позволил какому-то мужлану схватить его за глотку... Его, Яна Монкрифа!

Таунсенд с сомнением посмотрела на него:

– Это долгая история.

Монкриф бросил мрачный взгляд на бежавшую мимо борта протоку, которой, казалось, не будет конца. Терпение никогда не было одной из его добродетелей, и он отрывисто проговорил:

– Сдается мне, что времени у нас впереди предостаточно.

На лице его проступило такое раздражение, что Таунсенд от страха затаила дыхание. Было ясно, что под внешней сдержанностью этого темноволосого джентльмена бушует злоба. Это открытие смутило ее, она не знала, есть ли в том ее вина или нет?

– Итак? – бесцеремонно напомнил он, и она сочла за лучшее тут же приступить к рассказу.

– Несколько лет назад окрестные крестьяне обратились к инженерам из Кембриджа с просьбой превратить болота в поля. Понимаете, они испытывали нужду в плодородных землях. Поэтому были сооружены насыпи, проведен дренаж, построены ветряные мельницы с целью осушить болота, отвести воду. Думаю, что никому из инженеров не пришло в голову, а возможно, им это просто было безразлично, что эти действия пагубны для пернатой дичи и промышляющих здесь рыбаков, которых лишают средств к существованию.

Таунсенд смолкла, чтобы передохнуть. Взглянув на него, она с облегчением увидела, что он слушает с интересом.

– Как я понял, местные жители не желали расставаться с привычным образом жизни? – догадался он.

Утвердительно кивнув, Таунсенд продолжала:

– Все они были единодушны, что нет у них иного выхода, кроме борьбы. И она началась – они сбились в шайки, назвали себя болотными тиграми и поклялись саботировать работы по осушению. Большинство заботилось лишь о том, чтобы топь уцелела, но были – и все еще есть – такие, которые прибегают к грабежам, а порой и к убийствам ни в чем не повинных людей.

– Вроде меня, – проговорил герцог, криво усмехнувшись. – Хотя вряд ли дело дошло бы до убийства.

Скользнув взглядом по его высокой сухопарой фигуре, Таунсенд мысленно согласилась с ним. По правде говоря, она и не сомневалась, что болотному тигру не удалось бы одолеть этого джентльмена даже и без ее помощи. Она своими глазами видела, какое сильное, мускулистое у него тело, хотя, конечно, не пристало ей размышлять об этом или о том странном замешательстве, которое охватило ее, когда он так понимающе заглянул в ее широко раскрытые глаза.

Плоскодонка слегка ткнулась носом в торчащий из воды пенек, и Таунсенд, подняв глаза, с удивлением увидела знакомые прибрежные домики Кинг-Линна, проглядывающие сквозь кружащую белую пелену. Маленькая аккуратная пристань с сухими доками и складами во всю ее длину была чуть дальше. Быстро преодолев оставшееся пространство, Таунсенд подплыла к ней, и Монкриф крепко привязал плоскодонку к одной из битых непогодой свай.

Перешагнув через корзину с охотничьими трофеями, он оказался ближе к корме. Впервые видела она его выпрямившимся во весь рост. Чтобы взглянуть на его лицо, ей пришлось сильно откинуть назад голову. Секунду она завороженно смотрела, как пульсирует на этой сильной шее жилка, и лишь затем подняла глаза к его твердому, чувственному рту. Уголки губ сейчас чуть подергивались, словно он отлично понимал ее смятение.

– Полагаю, что дальше я справлюсь и сам, благодарю вас, – холодно проговорил он.

– О-о... – протянула она, не отдавая себе отчета в том, какое разочарование прозвучало в ее тоне.

Он широко улыбнулся.

– Тем не менее полагаю, что вы заслуживаете вознаграждения.

– Вы очень любезны, – поспешила ответить Таунсенд, – но вряд ли в этом есть необходимость.

– Как? Даже за то, что вы спасли мне жизнь?

– Вы прекрасно знаете, что ничего подобного не было, – возразила она, и снова в ее глазах заплясали озорные огоньки. – Вы вполне могли сами обуздать этого «тигра». Но, должно быть, вас отвлекли тревожные мысли о заболевшей бабушке.

Заинтригованный, Монкриф наклонился к ней ближе. Она была на редкость хороша, когда улыбалась. Он впервые заметил, что уголки ее опушенных густыми ресницами глаз чуть вздернуты, а на щеках, когда она дерзко кривила губки, появлялись ямочки. Ни слова не говоря, он завладел ее тонкой рукой, положил мешочек с золотыми монетами на ладонь и крепко сжал ее пальцы в кулак.

– Нет, нет! – только и сумела вымолвить Таунсенд, растерянно глядя на него. – Мне не нужны ваши деньги.

– Отчего же? Могли бы купить себе какие-нибудь наряды. Знаете ли, в вашем возрасте девушки носят платья.

К немалому его изумлению, ее щеки от возмущения вспыхнули. Выходит, это обездоленное дитя болот не лишено гордости? Любопытнейшее открытие, если учесть все то, что ему было известно о человеческой натуре. И он почел за лучшее не настаивать, а позже узнать, как ее зовут, и позаботиться, чтобы вознаграждение было отослано ей на дом. Судя по всему, и ей и ее близким оно весьма пригодится.

– Итак, вы отказываетесь от денег, – вслух произнес он, и его глубокий, звучный голос прервал сердитые протесты Таунсенд. – Но, безусловно, есть нечто такое, что я мог бы предложить взамен? Я не люблю оставаться в долгу.

– Не сомневаюсь, – колко обронила Таунсенд, возвращая ему кошелек. – Но я решительно настаиваю...

– Один поцелуй... – произнес он. Таунсенд вытаращила глаза.

– То есть?

Секунду она молча смотрела на него и вдруг разразилась хохотом.

– Помилуйте, сэр! Это будет наградой вам, а не мне!

– Вы уверены, милочка? – мягко проговорил Монкриф. – Не думаю, чтобы вы многим мужчинам позволяли вас целовать.

Его глаза – Таунсенд ощутила теперь неотразимость их густой синевы – властно приковывали к себе, и она с испугом обнаружила, что не в силах отвести от них взгляда.

– Я дюжинам мужчин позволяла целовать себя! – дерзко заявила она.

– Неужели?

Она видела, что он с трудом удерживается от смеха. В негодовании попыталась оттолкнуть его, но это оказалось роковой ошибкой: едва ее ладони коснулись его груди, как он обвил рукой ее талию и привлек к себе. Руки Таунсенд словно сами собой скользнули вверх, к его широким плечам, обвили его шею, и, прежде чем она поняла, как это произошло, их тела прильнули друг к другу.

– Пустите! – приказала она.

– С какой же стати?

Ошеломленно подняв глаза, Таунсенд увидела в опасной близости от своего рта его алчные губы. Сердце подкатило к горлу, она с трудом перевела дыхание и дрожащим голосом повторила:

– Пустите! Умоляю вас.

– Полноте, – мягко воспротивился он. – Поцелуйте меня.

Его темноволосая голова медленно склонилась к ее головке, и в тот миг, когда Таунсенд ощутила прикосновение его губ, ей показалось, что все вокруг перестало быть тем безопасным, знакомым миром, в котором она обитала прежде. Этот мир выскользнул у нее из-под ног, оставив в качестве опоры лишь объятия человека, который так крепко прижимает ее к себе и чьи холодные, твердые губы медленно и сладострастно прильнули к ее губам. Наслаждение, восторг заполнили все клеточки ее тела, она была охвачена неодолимым желанием растаять в его объятиях, крепче прижаться к нему неопытными своими губами в ответ на дразнящую, неотразимую ласку. Зарывшись пальцами в его волосы, она притянула его голову еще ближе к себе, чего-то желая... к чему-то стремясь...

Но он неожиданно отстранился и мгновение стоял, молча глядя на нее, а затем мягко, с еле заметной усмешкой проговорил:

– А недурно вас обучили те дюжины мужчин, которые целовали вас, детка. Но будьте осторожны, как бы они не научили вас чересчур многому и чересчур скоро...

С этими словами он повернулся и ступил на приставную лестничку. Плоскодонка угрожающе осела, а он, ни разу, ни единого разу не оглянувшись, растворился в тумане. Таунсенд еще долго смотрела ему вслед, и на ее лице было написано то удивление, какое бывает, когда еще не совсем очнешься от ослепительно яркого сна.

2

Изабелла Хэйл Монкриф, вдовствующая герцогиня Войн, лежала на узкой корабельной койке в носовой каюте пакетбота «Аурелия». Веки ее были сомкнуты, плотная шерстяная шаль укутывала грудь по самый подбородок. Камеристка сидела подле нее на стуле и штопала чулки при тусклом свете фонаря, время от времени бросая встревоженный взгляд на морщинистое лицо герцогини. В ногах койки стоял, делая своим присутствием тесную кабину еще теснее, герцог Войн, вполголоса переговариваясь с доктором.

И камеристка и герцогиня – обе жадно прислушивались к их голосам, хоть и пытались делать это незаметно друг от друга. Камеристка прятала любопытство за работой, а герцогиня делала вид, что спит.

– В настоящее время она, безусловно, слишком нездорова, чтобы продолжать путешествие, – говорил доктор, рассеянно почесывая у себя за ухом.

«Блохи», – с презрением подумала герцогиня, наблюдая за ним сквозь чуть приоткрытые веки. – Вероятно, уже много лет не расчесывал свой парик.

– Настоятельно рекомендую поместить ее в гостиницу, пока не оправится полностью.

«Оправится... – подумала герцогиня. – Быть может, он имеет в виду «пока не умрет»? Убежден, что дни мои сочтены, это совершенно очевидно, иначе тон не был бы таким покровительственным. Старый болван! Я докажу ему, что не намерена умирать в этом неприглядном и ничтожном английском графстве. Дождусь возвращения домой». Она и впрямь не чувствовала себя умирающей, несмотря на терзавшую ее лихорадку, от которой болела голова, горло, грудь. И верила, что ничуть не похожа на женщину на смертном одре. По ее просьбе Берта перед его приходом поднесла ей ручное зеркальце, и она тщательно рассмотрела себя. О, быть может, слегка исхудала. Берта тщательно нарумянила ей щеки и припудрила волосы (что было, разумеется, проявлением тщеславия, поскольку они и так совершенно седы), затем укутала шотландской шалью с цветами Монкрифов – яркие сочетания голубого, белого и зеленого безотказно подчеркивали изумрудную яркость ее глаз, некогда слывших самым прекрасным на ее и без того приковывавшем внимание лице. И обе они – и Берта, и она сама – признали, что более чем удовлетворены результатами своих стараний.

– Дня три-четыре, возможно, неделю, – услышала она заключительные слова доктора и хотела было взглянуть на него, но, подняв глаза, обнаружила, что ее внучатый племянник полностью его загородил. Ян Монкриф стоял скрестив на груди руки и слегка сутулясь, чтобы не задеть головой потолка. Свет фонаря позволял разглядеть его резко выступающие скулы и гордый орлиный нос, поразительно похожий, как вынуждена была признать герцогиня, на ее собственный.

Эта мысль заставила ее улыбнуться, несмотря на ломоту в костях. Уже по одному этому носу она тотчас узнала его, когда они впервые увиделись в Париже меньше чем месяц тому назад. Нос да еще надменность, неизменно сопутствовавшая ему, которой он был обязан своему воспитанию в гораздо большей степени, чем сам это сознавал или соглашался признать. Высокомерие – этой чертой все Монкрифы были наделены в удручающей степени, и герцогиня весьма скоро обнаружила, что Ян Монкриф – при всем том, что он незаконнорожденный, – тоже обладал этой чертой в избытке. У французов есть для этого точное слово – «sang froid» или что-то подобное – ее притупившаяся память перевела его как «хладнокровие», что, безусловно, соответствовало характеру новоиспеченного герцога Война.

Герцогиня подавила зевок. Нет, их первая встреча, безусловно, была не особенно приятной, и она сейчас слишком утомлена, чтобы поразмышлять об этом. Утомленная, истерзанная болью, она чувствовала, как лихорадка точно железным обручем стягивает ей голову и шею, и всем сердцем желала, чтобы...

Низкий голос вырвал ее из навалившейся на нее дремоты.

– Можете открыть глаза, мадам. Доктор Кеннеди ушел.

– Да? – Превозмогая острую боль в суставах, герцогиня приподнялась в постели. – И что он счел нужным сказать вам?

– Бьюсь об заклад, что вы это слышали сами. Герцогиня с раздражением посмотрела на своего внучатого племянника.

– Вы отлично знаете, что я не могла расслышать ни слова, поскольку вы нависли надо мной, как медведь...

– Ну, он сказал, что ни оспы, ни холеры у вас нет.

– О-о! И сколько же он получил за столь блестящий диагноз? Разве я не говорила вам, что в детстве уже переболела оспой? Что же касается холеры...

Монкриф не дал ей договорить:

– Учитывая ваши годы и в связи с тем, что так и не сумел понять причину, вызвавшую вашу лихорадку, он порекомендовал задержаться на несколько дней здесь, в Норфолке.

– Я отказываюсь даже...

Но Монкриф не позволил себя прервать:

– Я узнал, что ближайшая гостиница находится в шести милях к северу, в селении Бродхэм, так что с вашего позволения распоряжусь, чтобы вас немедленно перевезли туда.

Бродхэм... В мозгу герцогини шевельнулось смутное воспоминание. Что-то неуловимо знакомое было в этом названии, но что именно – она не в состоянии вспомнить... Во всяком случае, пока не пройдет эта ужасающая боль.

– Мадам...

Она медленно повернула голову. Ее внучатый племянник смотрел на нее сдвинув брови, и сумрачная нетерпеливость, проступившая на его лице, придавала ему что-то поистине сатанинское...

– Это будет после десяти часов, – продолжал он. – Я пойду, а вы тем временем отдохните.

– Могли бы, по крайней мере, притвориться, что моя болезнь для вас нечто большее, чем просто обуза, – недовольно проговорила герцогиня.

Выражение его лица не переменилось.

– Зачем? Это ни на миг не обмануло бы ни вас, ни меня.

Герцогиня поджала губы.

– Да, вероятно.

– Можно подождать и до завтра, – неожиданно предложил он. – Сейчас холодно, и туман особенно густ. Если вы не готовы отправиться в путь...

Теперь он нависал над нею темной громадой, его широкие плечи заслоняли свет фонаря. Герцогиня подняла руку и погладила его по щеке.

– Разумеется, готова, мой дорогой.

Ей было приятно убедиться в том, что ее ласковый жест тронул его, и, когда он стремительно выпрямился и повернул к двери, она скривила губы в довольной усмешке.

– Знаешь, Берта, – заметила она, когда дверь за ним закрылась и можно было позволить себе наконец откинуться на подушки, – по-моему, он проникается ко мне симпатией.

– Ну уж... – произнесла Берта и, не поднимая глаз, перекусила зубами нитку.

– Слава Богу, мы на месте! Мне уже казалось, что нам никогда не доехать! – Геркуль Грей засмеялся, осаживая грызущую удила кобылу перед гостиницей у края книглиннской дороги. Ярко освещенная вывеска возвещала ее название – «Фрэзере Инн» и имя владельца – «Джозеф Карн».

Несмотря на поздний час высокие окна были освещены, и сквозь стекла наружу вырывались неясный говор и смех.

– Немало удивлюсь, если буду завтра в состоянии двигаться, – добавил Геркуль, кривясь от боли и потирая зад.

– Не преувеличиваешь? – насмешливо произнесла его сестра, тоже осаживая свою лошадь. – Признайся уж, что тебе просто приятней заночевать здесь, чем на конюшне в Вулли-Энде.

– Нет, я не слишком в этом уверен, – возразил Геркуль, спешившись, и, по-прежнему растирая нижнюю часть тела, повел кобылу мимо бесконечных розовых клумб в стойло.

Они пустились в этот долгий путь из Вулли-Энда в темноте и холоде на неоседланных лошадях потому, что нашли там лишь пару прогнивших уздечек и ни одного седла, да еще потратили битый час, пока наняли пару пугливых лошадок, которые паслись неподалеку от конюшни. Под конец и брат и сестра выбились из сил, потому что Таунсенд приплыла из Кинг-Линна на встречу с братом много позже восьми. Геркуль в ожидании ее нетерпеливо вышагивал по пристани и обрушил на нее жаркую отповедь, которую она вскоре прервала, пожаловавшись на адский голод. Геркуль сменил гнев на милость, ощипал подстреленных ими уток и изжарил на огне очага, сложенного в дальнем конце мрачной конюшни. А к тому времени, когда голод был утолен и остатки трапезы убраны, было уже поздно отправляться в неблизкий путь домой, в Бродфорд-Холл.

Это Таунсенд предложила добраться до гостиницы «Фрэзерс-Инн» и заночевать там, чем провести ночь на куче грязной соломы в вулли-эндской конюшне.

Придорожная, выбеленная известкой гостиница с почтой, множеством уютных обеденных комнат и пивных, с удобными кроватями находилась менее чем в четырех милях от селения Бродхэм. Почти столетие она представляла собой всего лишь непритязательное питейное заведение, посещавшееся мелкими арендаторами да наемными работниками Бродфорд-Холла. Но два года назад она была превращена в образцовое заведение сэром Джоном Греем, отцом Таунсенд, купившим землю, на которой она размещалась, и отказавшимся от намерения снести гостиницу, уступив мольбам... владельцев.

– Кейт позеленеет, узнав, что ты провела здесь ночь без горничной, что не подобает настоящей леди, – проговорил Геркуль, когда они подходили к ярко освещенной двери. При этой мысли он усмехнулся, ибо всем было известно, что их мачеха уже потеряла надежду обучить Таунсенд хотя бы азам общепринятых условностей – задача явно невыполнимая, поскольку, рано потеряв мать, девочка воспитывалась единственном отцом да тремя старшими братьями, несмотря на вечные попытки вмешаться со стороны их громкоголосой тетушки Арабеллы. – Впрочем, не сомневаюсь, что, если понадобится, ты сумеешь ее умаслить. Тебе это почему-то всегда удается.

– Моли Бога, чтобы так оно было и на этот раз, – отозвалась Таунсенд и шутливо толкнула брата.

– Не миновать тебе взбучки, если она решит, что это произошло по твоей вине.

– Да уж я знаю, – произнес Геркуль, но в его голосе не было и тени страха, потому что их мачеха, леди Кэтрин Грей, несмотря на все ее капризы и несдержанный язычок, обладала добрым сердцем, которое за шесть лет, что истекли со дня ее свадьбы с баронетом Джоном Греем, полностью покорило его детей. Особенно нежно привязалась к ней Таунсенд. Лишившись матери в трехлетнем возрасте, она не сознавала величину этой потери, потому что в ее Жизнь вошла деятельная, веселая, любящая Кейт.

– Я уверена, что мистер Карн отведет нам комнаты на втором этаже, достаточно отдаленные от пивной, чтобы даже Кейт осталась довольна, – сказала Таунсенд.

Геркуль был настроен скептически, потому что гостиница выглядела набитой битком, однако сестра оказалась права. Джозеф Карн был достаточно хорошо знаком с леди Грей, чтобы поостеречься скомпрометировать репутацию ее дочери. Он отвел им комнаты по соседству со своими, и, прежде чем пожелать ему спокойной ночи, Таунсенд от души поблагодарила его.

– Ты идешь? – спросила она, повернувшись к брату.

Геркуль, улыбаясь, кивнул головой и объявил, что намерен сперва наведаться в пивной зал, хотя бы для того, чтобы взглянуть, кто там из местных, и порасспросить о качестве отцовского эля.

– Я бы на твоем месте не стала задерживаться, – предостерегла его Таунсенд, думая о Кейт. – Завтра надо выехать как можно раньше, и я должна вернуться домой до полудня.

В сопровождении Томаса, черного хозяйского кота, она медленно поднялась по лестнице и оказалась свидетельницей забавной сцены: в дальнем конце темного коридора две служанки стояли перед закрытой дверью, совали друг другу поднос и шепотом переругивались. Она подошла ближе. Узнав ее, они вежливо присели, но выражение их лиц не изменилось.

– В чем дело, Мэгз? – обратилась Таунсенд к старшей из них.

– О мисс! – с готовностью откликнулась Мэгз, прослужившая в «Фрэзерс-Инн» достаточно долго, чтобы знать, что здесь всегда найдется ухо, которое выслушает тебя с сочувствием. – Это все из-за мистера Карна! Он велел отнести ее милости поссет[1], вон туда... – она ткнула пальцем в сторону двери, – а ее трясет какая-то жуткая лихорадка, и нам неохота подхватить заразу!

– Холера... – шепнула вторая служанка, толстая, круглолицая, чьи расширенные зрачки сверкали при свете свечи, как глаза загнанного зайца.

– Этого быть не может, – строго произнесла Таунсенд, стараясь не рассмеяться. – Мистер Карн в таком случае не предоставил бы ей ночлега.

– Да разве мог он сказать «нет!» – возразила Мэгз. – Это очень важная шотландская леди. – Это доктор Кеннеди написал в записочке, которой предупредил о ее приезде.

– И кому из вас велено принести ей посеет? – неожиданно резко спросила Таунсенд.

– Ей! – произнесли обе, указывая друг на дружку.

– Дайте мне поднос! – приказала Таунсенд. – Я отнесу вместо вас.

Служанки раскрыли рот от удивления.

– У меня уже была раньше холера, – с подобающей серьезностью заверила их Таунсенд. – А тот, кто раз переболел, имеет иммунитет, то есть больше не заразится.

Ямочка на ее щеке дрогнула, когда Мэгз с готовностью протянула ей поднос, на котором стояла высокая кружка с горячим напитком.

Отпустив служанок, она негромко постучалась, толкнула дверь и вошла. Дородная, неуклюжая камеристка тотчас поднялась со стоявшего у окна кресла, пытаясь заслонить собою от глаз Таунсенд кровать и лежащую там женщину. Но она была недостаточно проворна, и Таунсенд успела заметить впалые, пылающие от лихорадки щеки и длинный орлиный нос под четкой линией бровей, все еще придававшие выражение властности и силы некогда, должно быть, прекрасному лицу. Старая женщина спала, и в тишине комнаты ее прерывистое дыхание звучало пугающе резко.

У Таунсенд сжалось сердце.

– Она тяжко больна?

– А тебе что за дело? – оборвала ее толстуха и потянулась за подносом. Говорила она с сильным шотландским акцентом и с явной угрозой. Таунсенд благоразумно удалилась.

Мэгз унесла свечу, и в коридоре стало совершенно темно, но Таунсенд этого не замечала. В голове беспорядочно теснились мысли. «Женщина на кровати вполне может быть его двоюродной бабкой», – подумала она. В сущности, она была почти уверена, что это именно так. Ведь нелепо себе представить, что еще какая-то пожилая дама, проезжая Норфолком, заболела и прибегла к услугам того же доктора Кеннеди. И этот орлиный нос, который она успела заметить прежде, чем ее выпроводили из комнаты! Неужели у кого-нибудь, кроме членов этой семьи, мог быть такой? Таунсенд отказывалась этому верить. С другой стороны, у него, в отличие от камеристки, не было шотландского выговора. Во всяком случае, так ей показалось...

Плащ Таунсенд шуршал по полу, пока она ощупью пробиралась по длинному коридору, который вел к комнатам, занимаемым Карнами, и где ей и Геркулю предстояло провести ночь. Томас, чьи глаза были больше приспособлены к темноте, бежал впереди нее и успел увернуться, когда одна из дверей неожиданно распахнулась настежь и ударила Таунсенд по голове.

– Ой! – воскликнула она, отпрянув от двери и сердито потирая лоб. Подняв глаза, она увидела Дайну, старшую дочь Карна. Та испуганно смотрела на нее с порога. Обнаженные белые плечи Дайны явственно вырисовывались в дверном проеме, и Таунсенд, хорошо осведомленная о ее репутации, легко представила себе, что обнажены не только плечи, а испугана она так потому, что в комнате у нее мужчина.

– О, благодарение небу! – воскликнула Дайна, подтвердив подозрения Таунсенд. – Я думала, это отец!

В свои восемнадцать лет она была аппетитной толстушкой, столь же соблазнительной, как рубенсовские «ню», с копной медных волос и большой обольстительной грудью. Ни для кого (кроме, быть может, несчастных родителей) не было секретом, что ее милости – предмет яростного соперничества между всеми мужчинами Бродхэма, а также фермерами, грумами, слугами и работниками Брод-форд-Холла. Даже Геркуль как-то раз признался, что попытался отведать ее ласк, хотя Таунсенд сумела выведать у их кузена Перси (вывернув ему руку и усевшись на него верхом), что Геркуль вместо этого последовал освященной веками традиции и, поехав учиться, завел собственную любовницу. Оправившись от испуга, Дайна сообразила, что стоящему перед ней парню в мешковатых штанах нечего делать в этом крыле гостиницы, и строго прикрикнула на него:

– Возвращайся на конюшню! А скажешь хоть слово моему отцу или еще кому – лишишься места!

Томасу, которому было не по душе нависшее в воздухе напряжение, замяукал, подбежал к Таунсенд, стал тереться о край ее плаща. На ходу он толкнул открытую дверь, та распахнулась еще шире, так что Таунсенд могла заглянуть глубже в комнату. Она увидела высокого, по пояс обнаженного человека, который стоял перед камином и неторопливо натягивал бриджи. Словно почувствовав на себе ее взгляд, он обернулся, и отблески камина осветили его лицо.

Можно ли было не узнать эти высокие скулы или раздвоенный подбородок? Таунсенд похолодела. «Нет, – лихорадочно билась в голове мысль, – он не узнал меня, ведь в коридоре темно, а лицо спрятано под капюшоном. И даже если узнал, то, конечно, не вспомнит о том, что...».

– Боже милостивый! – неожиданно произнес он, шагнув ближе. – Дитя болот, не так ли?

В голосе звучало удивление и что-то еще – быть может, легкая насмешка, потому что он принял ее сейчас за простую гостиничную служанку? Или же с досады, потому что охотней приударил бы за ней, чем за этой грудастой Дайной, если бы знал, что она окажется здесь?

При этой мысли Таунсенд глухо вскрикнула и нырнула в темноту. Она бежала до своей комнаты, натыкаясь на стены и не замечая боли. Мысли стремительно проносились в голове. Как могла она – она! – провести вечер в мечтах об этом человеке, в воспоминаниях о том, как чуть не задохнулась, когда он улыбнулся ей, и как красиво, мужественно его лицо. Возможно, он так же таинственно прекрасен, как Люцифер, но явно, как и Люцифер, способен погрузиться в пучину порока. А она, Таунсенд Грей, позволила ему поцеловать себя и даже убедила себя в том, что это было ей приятно.

– Нет, ничуть! – горячо заверила она себя теперь, когда добралась до своей комнаты и, не зажигая свечи, бросилась на кровать. И я нисколечко не похожа на Дайну Карн, которая расточает свои милости любому самцу, который кружит возле нее, независимо от того, красив он, как сам сатана, или нет!

Повернувшись на бок, она зарылась лицом в подушку. Но сон еще долго не шел к ней.

Наступило утро, и солнце поднялось из-за горизонта, чтобы коснуться края неба, нежного и сверкающего, как жемчужина. На заднем дворе громко закукарекал петух, а с поля по ту сторону дороги долетело блеяние овец. В дальнем крыле гостиницы заскрипели, захлопали ставни – это поднялась миссис Карн, позволявшая себе по утрам подольше поспать. Ее муж, повара и судомойки уже несколько часов были на ногах, так же как и старшие дети. А вот Геркуль Грей, легкомысленно засидевшийся накануне в пивной, еще лежал с закрытыми глазами в постели, превозмогая отчаянную боль в голове и желудке, не поддаваясь нетерпеливым призывам сестры поскорее встать и одеться.

– Еще толком не рассвело, Таун, – жалобно произнес он, пряча голову под одеяло. – Приходи через час, а еще лучше через два.

Но Таунсенд снова сдернула с него одеяло.

– Я же тебе вчера предупреждала, что надо пораньше вернуться домой.

Геркуль, не открывая глаз, что-то проворчал, а Таунсенд недовольно прикусила губу и, расстроенная, обвела комнату взглядом. Ей не терпелось уехать – прежде чем Дайна Карн подаст постояльцам гостиницы завтрак в столовой. Боялась встретить на лестнице кого-то знакомого...

– Геркуль! – потянула она брата за руку. Рука безвольно упала.

– М-м?

Сердито сдвинув брови, Таунсенд схватила с ночного столика кувшин с водой и выплеснула его на голую спину брата. Воды было немного, но она была холодная, Геркуль охнул и отскочил в дальний угол кровати, откуда, часто моргая, изумленно таращил на сестру глаза.

– А теперь будь любезен одеться, – невозмутимо произнесла она.

– Ничего не поделаешь... – согласился он, потянулся за полотенцем и принялся вытирать голову, опасливо поглядывая на нее. Волосы у него торчали кверху, как мокрая, жесткая половая щетка. – И все это, – добавил он чуть погодя, – только ради того, чтобы не опоздать на примерку!

Тем временем в комнате под ними герцогиня Войн сидела у окна, под которым красовались клумбы с красными тюльпанами, розовыми и желтыми примулами и темно-лиловыми анютиными глазками. Однако их прелесть оставляла герцогиню равнодушной, потому что она тоже провела беспокойную ночь. Жесткие морщины пролегли по обе стороны ее рта, а руки, лежавшие на подлокотниках кресла, неудержимо дрожали. Ее терзала сильная боль, но она желала скрыть это ото всех. Впрочем, от Берты это, должно быть, не укрылось, судя по шуму, который она подняла, когда герцогиня настояла на том, чтобы ждать прихода врача не в кровати, а в кресле. Одно дело узкая койка в тесной каюте, – утверждала герцогиня, – а здесь ничто не может служить извинением дурным манерам.

– Да он, может, прибудет только через несколько часов, – ворчала Берта, в который раз вглядываясь в изможденное лицо своей госпожи.

– Что с того? – упрямилась герцогиня Изабелла, хотя втайне уже соглашалась с ней. Боже милостивый, минувшей ночью боль была невыносимой и сейчас тоже терзает. Она надеялась, что в кресле боль поутихнет, но нет, стало еще хуже. Почему этот болван не поторопится? Она с раздражением сорвала с себя шаль, которой укутала ее Берта, ей не хватало воздуха.

– Где же Монкриф?

Берта в ответ только крепко сжала губы. Больше часу назад, когда луна еще не зашла, а заря только узкой полоской окрасила небо, она видела, как молодой герцог, пока герцогиня беспокойно ворочалась в постели, куда-то ускакал с одним из конюхов. Оба были с ружьями, и Ян Монкриф, считала Берта, выглядел простым крестьянином в сапогах и плаще грубой шерсти, без парика, густые черные волосы перехвачены сзади лентой. Она не сомневалась, что он отправился пострелять диких уток, нимало не заботясь о том, что может понадобиться герцогине.

При этой мысли губы Берты сжались еще плотнее, так что почти совсем исчезли в мясистых складках лица. Почти сорок лет была она в услужении у Изабеллы Войн, теряя молодость и силы, толстея и старея вместе с ней. Она тоже схоронила мужа и детей в суровой земле Шотландии и лучше чем кто-либо знала, какой проницательной, умной и деятельной могла быть старая герцогиня. Никому еще не удавалось обойти ее, хотя – Бог свидетель! – пытались многие, причем дьявольски ловкие. Но, хитроумно затеяв передачу герцогского титула воспитанному во Франции выскочке – такому, как Ян Монкриф... – что ж, в глубине души Берта полагала, что герцогиня наконец нашла кого-то себе под пару.

По мнению Берты, Ян Монкриф не имел ни сердца, ни совести, ни преданности своему роду. Возможно, он так же хорош собой, как мраморный бюст Аполлона, но в точности так же и холоден. У него есть состояние, власть, ум, он в близкой дружбе с Людовиком XVI, королем Франции – доверенные люди герцогини разведали это и многое другое за те месяцы, что истекли после кончины Чарльза Монкрифа, четвертого герцога Война. То обстоятельство, что она прибегла к услугам шпионов, чтобы разузнать о нем все, что только можно, показывало, как страстно она желала, чтобы молодой герцог оставил полную удовольствий жизнь в Версале и вступил во владение своим законным наследством. Но Берта теперь ясно видела, что Ян Монкриф не станет дорожить герцогством Войн, затерянным в далеких и безлюдных горах Шотландии и связанным тесными узами с королем Ганноверским, чей народ и правительство Монкриф, по его собственному признанию, презирал.

«Скажу, что он поскакал навстречу докторскому экипажу, – решила Берта, отвернувшись от окна. – Жестоко будет открыть ей, что он отправился на охоту».

Герцогиня спала, склонив голову на тонкой, как стебелек, шее. Закутанная в шаль, она выглядела такой старой и хрупкой, что Берта наклонилась и ласково разгладила складки ее ночной сорочки.

– Ваша милость, – прошептала она, но ответа не было – в эти минуты герцогине снился Войн.

Она видела поросшие вереском склоны Бен Чалиша и каменный замок, высящийся над соснами в дальнем конце горной долины. Она вплывала в уютную спальню, которая была ее прибежищем последние сорок лет, прикасалась к балдахину из зеленого Дамаска над своей кроватью, его вышивала еще ее бабушка – по слухам, этот роскошный узор из цветов и птиц был начат во время посещения замка самой Марией, королевой Шотландской. Если б хоть на мгновение опустить голову на подушки и послушать, как внизу, в лощине, играет на свирели Мак Криммон – он играл каждый вечер в тот час, когда солнце начинало клониться к глади озера, а кучера, грумы и привратники сходились, по давней традиции, в помещение для слуг, чтобы осушить кружку виски за здоровье герцогини... Но «Аурелию», застигнутую жестоким штормом, швыряло на волнах, пронзительно завывал ветер, и узкая койка в каюте герцогини качалась, качалась...

– Ваша светлость?

Она мгновенно открыла глаза и сердито взглянула на камеристку:

– Что тебе?

– Доктор прибыл.

– Зачем? Кто-то болен?

Легкое шевеление над ее головой – и вместо толстощекого лица Берты перед ней возникло другое: моложе, добрей и куда умнее, чем у доктора Кеннеди.

– Герцогиня? Я доктор Лурд Грей, к вашим услугам. Мой коллега из Кинг-Линна, Эндрю Кеннеди, узнав, что я буду проезжать через Бродхэм, попросил меня осмотреть вас. Надеюсь, у вас нет возражений?

Герцогиня заморгала, туман в мозгу медленно рассеялся, и она уже отчетливо видела обратившегося к ней человека в аккуратном черном парике, того же примерно возраста, что Ян Монкриф. Несомненно джентльмен, хоть и менее хорош собой, чем ее внучатый племянник. Его черты показались ей странно знакомыми, и чем дольше она всматривалась в него, тем глубже погружалась в минувшие годы, пока, наконец, не нахлынул поток всех тех воспоминаний, которые она отгоняла от себя с той минуты, как Монкриф предложил ей остановиться в этом мерзком селении.

– Ну, разумеется! – вскричала она, напугав камеристку и доктора неожиданным взрывом смеха. – Бродфордские Грей!

– Прошу прощения?

– Вы сын Дженет Хэйл, не так ли? Ну, конечно же – вы точная ее копия! Я поняла это с первого взгляда!

Она откинулась в кресле, торжествующе глядя на него.

– Да, девичье имя моей матери Хэйл, – подтвердил доктор Грей. – Но ее уже больше пятнадцати лет нет с нами. Как случилось, что вы были знакомы с ней?

– Знакомы?! Да мы с ней в родстве! Я сама, да будет вам известно, урожденная Хэйл и только по мужу Монкриф. Тетушка Дженет вышла замуж за своего кузена Арчибальда Хэйла, который мне доводился племянником, и венчались они в пресвитерианской церкви у нас в поместье. Таким образом, многие Хэйлы и Грей состоят в родстве. – Она впилась в него взглядом, который впервые за много месяцев не был затуманен болью. – Вам случалось слышать обо мне?

– Да, – ответил Лурд, смутно припоминая, что отец много лет назад как-то упомянул о том, что в семье его матери есть герцогиня. И с обезоруживающей улыбкой продолжал:

– Ну что же, я охотно приступлю к осмотру, если, конечно, вы ничего – не имеете против того, чтобы вас осмотрел ваш правнук или внучатый племянник, или кем я вам довожусь?

– Я готова услышать от вас самое худшее, – заверила она его.

Они улыбнулись друг другу. Лурд откашлялся, шутливый тон исчез. Жена и дети ожидали его в экипаже. Они выехали из Кинг-Линна на рассвете, чтобы поскорее добраться до Бродфорд-Холла, и ему не хотелось задерживать их дольше, чем необходимо. Но по виду этой женщины было ясно, что она нуждается в помощи.

– Доктор Кеннеди сообщил мне, что вы страдаете от лихорадки, причина которой не установлена. Сопровождается ли она какими-то болями? Ломотой?

Отойдя в сторонку, чтобы не мешать, но не слишком далеко, на случай, если она понадобится, Берта не спускала с доктора прищуренных недоверчивых глаз. Сама она редко прибегала к услугам лекарей, но вынуждена была признать, что этот куда более ей по душе, чем запинающийся, бормочущий себе под нос олух, которого Ян Монкриф приволок накануне на пакетбот. Несмотря на то, что этот одет весьма скромно – в черном сюртуке и коротко стриженном парике, платье на нем аккуратно выглажено и руки безукоризненно чисты. По ее мнению, он выглядел именно так, как и подобает доктору.

Герцогиня была того же мнения, судя по любезному тону, каким она отвечала на его спокойные, методические вопросы, – ничего общего с тем презрительным молчанием, которое она хранила во время торопливого и неумелого визита доктора Кеннеди. Быть может, на нее успокаивающе действовало присутствие человека, с которым ее связывало какое-то, пусть отдаленное, родство? Неважно. Берта была готова поверить, что герцогине уже стало лучше: глаза сверкали, голос звучал оживленно, щеки наконец-то зарумянились не от лихорадки. Берту радовало, что эта упрямая, вспыльчивая старая женщина обрела на время друга, и эта мысль пробудила в ней надежду. Путешествие из Шотландии во Францию было для обеих нелегким, тем не менее появились основания верить, что судьба смилостивилась над ними и с этой минуты все пойдет по-другому.

Так оно и произошло, хоть и совершенно неожиданным для Берты образом.

3

– Хвала Всевышнему, мы приехали! – обратилась Вильгельмина к Таунсенд, когда кучер погнал лошадей вдоль длинной, вымощенной щебнем аллеи, которая вела от кованых железных ворот к Бродфорд-Холлу. – Я боялась, что мы опоздаем. До прибытия первых гостей осталось менее часа. Леди Кэтрин будет сердиться.

Таунсенд не ответила. Приподняв кожаную занавеску, она устремила взгляд на дом, который, хоть и раскинулся на трех акрах парка, был виден сразу, стоило свернуть с норфолкской дороги: вытянутое в длину кирпичное здание в стиле Тюдор с башенками, старомодными, темного стекла, слуховыми оконцами и фронтоном, увенчанным скульптурами. От главного здания отходили два одинаковых крыла с бесчисленными каминными трубами на крутых высоких крышах. Аллея яворов вела во внутренний двор, к парадному входу из дубовых, окованных железом брусов, сверху и по обеим сторонам обрамленных благоухающими вьющимися растениями.

Флигелей для слуг в Бродфорд-Холле не было, им отводились помещения нижнего этажа, а во всю длину западного крыла, отделенные от него засеянной маргаритками лужайкой, тянулись крытые плитняком конюшни и другие службы.

Строго распланированные сады располагались позади дома, и фасад выглядел бы суровым, если бы не было вьюнков, роз и шпалер тщательно подстриженных кустов и каштанов, обрамлявших оба крыла дома. Карета со скрипом остановилась, и лакей спрыгнул с запяток, чтобы открыть дверцу.

– Потрудись сейчас же отнести эти коробки в комнаты мисс Таунсенд, – распорядилась Вильгельмина, передавая лакею несколько свертков и шляпных коробок.

Лакей сказал что-то, по-видимому, важное, но оно потонуло в шуршании папиросной бумаги, потому что коробок было великое множество. Вильгельмина порой могла быть такой же резкой и властной, как ее хозяйка, леди Кэтрин.

– Вам лучше поторопиться, мисс Таунсенд, вы едва успеете одеться.

Таунсенд спустилась со ступенек кареты вслед за горничной своей мачехи, на миг замешкавшись, чтобы отряхнуть юбки. На ней было новое платье из светло-голубого флорентийского бархата, с кринолином и с разрезами внизу, открывавшими светло-желтые нижние юбки. А поверх платья – темно-голубая накидка. Пышные, золотистые ее волосы были убраны под широкополую шляпу, отделанную голубыми лентами и перьями. Она выглядела поразительно свежей, хорошенькой и – невероятно сердитой.

Таунсенд и Вильгельмина только что вернулись из Норвича, а предстоящий бал должен был начаться через час. Это было наказанием, сказала Кейт, за то, что она пропустила вчерашнюю встречу с портнихой. Хоть Кейт и понимала, почему это случилось, она хотела, чтобы Таунсенд подумала о бедной миссис Бартон, которая любезно совершила долгое путешествие в Бродфорд, притащив дюжину платьев, в том числе самое главное, предназначенное для ее первого бала, только для того, чтобы уехать с обидой (и со всеми платьями), узнав, что мисс Грей нет дома. Никакие уговоры, угрозы и посулы не подействовали, и Кейт настояла на том, чтобы Таунсенд немедленно отправилась в Норвич – примерить платья и принесла миссис Бартон свои извинения. Для хорошо воспитанной девушки не было иного выхода, да и как иначе вернуть бальное платье?

Таунсенд уступила без возражений. Она сочла, что еще легко отделалась. Так ей во всяком случае показалось. Она не учла того, что они с Геркулем вернулись в Бродфорд слишком поздно, чтобы съездить в Норвич и в тот же день приехать назад. Пришлось им с Вильгельминой заночевать в доме ее дяди и вынести бесконечную трескотню этой сплетницы – тетушки Арабеллы и общество молча глазевшего на Таунсенд отвратительного сына тети – Перси, и теперь оба они вместе с дядей Лео и кузиной Элинор следовали за ними в карете, отставая миль на пять.

Вообще говоря, это тетушка Арабелла виновата в том, что они так поздно выехали из Норвича, ибо настояла на том, чтобы обе кареты ехали вместе. А потом пришлось целый час ждать: ей померещилось, что горничная забыла уложить ее любимый пеньюар из бледно-желтого шелка, и пришлось запакованный багаж снять с кареты, распаковать и все в нем переворошить. Затем они двинулись в путь таким черепашьим шагом, что Вильгельмина, обеспокоенная потерей времени, приказала кучеру пустить лошадей в галоп. Тетушка же отказалась так безрассудно спешить, поэтому ее карета сильно отстала. Но ни Таунсенд, ни Вельгельмина не жалели об этом.

«Вот теперь я из-за них пропустила приезд Лурда и его семьи», – со злостью подумала Таунсенд. Так она и знала: они уже в Бродфорд-Хол-ле! Она поняла это сразу, как только карета повернула к дому, потому что шторы в окнах парадных покоев третьего этажа были отдернуты и окна с шумом растворились. Констанция, молодая жена Лурда, всегда любила соленый норфолкский воздух.

Таунсенд взбежала по ступенькам, не обращая внимания на лакея, который, спотыкаясь, спешил за ней, стараясь сказать что-то из-за горы качавшихся у него в руках коробок. Шествовавшая рядом Вильгельмина ткнула его зонтиком – давая понять, что произойдет, если хоть одна из шляпок мисс Таунсенд упадет на землю.

Бейли, дворецкий, встретил ее у входа, но Таунсенд прошла мимо, снимая на ходу перчатки и вытаскивая шляпные булавки.

– Они здесь, да? Когда приехали? Всех детей привезли с собой?

– Мисс Таунсенд, – начал Бейли, умоляюще раскинув свои толстые руки. Обычно сдержанный и полный достоинства, он выглядел сейчас усталым и был не похож на себя. Всегда безукоризненный парик сбился, а лента развязалась. Таунсенд взглянула на него.

– Мистер Бейли?

– Т-с-с-с, – прозвучало в ответ.

Ее взгляд метнулся мимо дворецкого к широкой лестнице, с двух сторон поднимавшейся из парадного холла, завершаясь деревянной галереей второго этажа. Лакеи украшали колонны и перила гирляндами из полевых цветов и устанавливали толстые белые свечи, которые будут зажжены, когда спустятся долгие северные сумерки. Столы уставлялись букетами душистой сирени и боярышником, а трое слуг расставляли на ступенях лестницы горшки с тюльпанами, нарциссами и гиацинтами, чтобы создать впечатление каскада из цветов. Чтобы отпраздновать приход весны, по словам Кейт. И придать свежесть и яркость тому, что, кроме свадьбы, будет самым важным событием девичьей жизни Таунсенд.

Таунсенд понимала, что эти приготовления должны были закончиться несколько часов тому назад. Как могла Кейт допустить, чтобы со всем этим так запоздали? Что случилось?

– Тсс-с! – повторил дворецкий.

Хмурясь, Таунсенд пригляделась пристальней и заметила Геркуля, который стоял в тени, под лестницей, и делал ей отчаянные знаки. Когда глаза их встретились, он приложил палец к губам. Не обращая на это внимания, она направилась к высокому позолоченному зеркалу, чтобы снять шляпу. Бейли позади нее продолжал жалобно причитать. Она притворилась, будто слушает его, а подошедшему Геркулю сказала сквозь зубы:

– В чем дело?

– Боюсь, что тебе крупно не повезло, крошка. Таунсенд рассердилась.

– Почему? Потому что мы запоздали? Тетя Арабелла...

– Нет, нет, не то. Потому что она здесь...

– Кто?

– Да та старуха из «Фрэзерс-Инн», которая, по твоим словам, тяжко больна. Ее внучатого племянника ты вчера выловила из топи, помнишь?

Сердце Таунсенд екнуло.

– Ты уверен?

– Да. Лурд привез ее с собой, и ты никогда не отгадаешь почему. Потому что она наша родственница по материнской линии. Лурд говорит, что тетка нашей матери была замужем за племянником старой леди, его звали Арчибальд Хэйл. Она оказалась герцогиней Войн, а значит, твой парень в реке – герцог. И хотя она здесь едва ли больше часа, она уже перевернула весь дом вверх дном. Можешь себе представить, как чувствует себя Кейт, хотя пока искусно скрывает это. Я решил, что лучше предупредить тебя.

– Да, – проговорила Таунсенд, помолчав. – Спасибо, что предупредил. Ей было не по себе. Геркуль прав, она попала в беду. Если Кейт узнает, что она провела почти час наедине с человеком, чья двоюродная бабушка – дальняя родственница ее покойной матери, с человеком, который сам герцог, и, значит, норфолкские кумушки с превеликой радостью раздуют скандал, едва почуют что-то неладное, то ей, конечно, придется горько сожалеть об этом.

Лурд, наверное, приехал в «Фрэзерс-Инн» вскоре после того, как они с Геркулем оттуда уехали. Таунсенд была бы не прочь посмеяться над иронией судьбы, если бы ей не вспомнилось худое, мускулистое тело, представшее ее глазам, когда этот человек – герцог Войн – снял с себя всю одежду. Она ясно вспомнила его смеющиеся глаза и тот взгляд, каким он посмотрел на нее, прежде чем поцеловать. О Боже, если Кейт узнает...

– Они заставят тебя выйти за него замуж, – прошептал Геркуль. – Даже отец даст согласие.

Он был, конечно, прав. Таунсенд судорожно сглотнула, чтобы унять возникающую в душе панику.

– Мисс Пикль в кладовке смешивает лекарства, а я просто не знаю, с чего начать, – закончил свои сетования Бейли у нее за спиной. – Мисс Таунсенд?

Геркуль поспешно нырнул во тьму, предоставив Таунсенд смущенно взирать на дворецкого. Она не слышала ни одного его слова.

– Наконец-то, хвала Господу! Ты уже дома! Таунсенд подняла взор к галерее, где на отделанных панелями стенах висели портреты предков Греев. Цветные стекла высоких решетчатых окон пропускали достаточно света, чтобы она могла различить отца, перегнувшегося через балюстраду.

Где ты была, черт возьми? – сходя по лестнице, продолжал сэр Джон Грей. Он был уже одет к вечеру: черный камзол, отделанный серебром, и соответствующие камзолу бриджи, тщательно завитой и напудренный парик. Глаза его метали молнии. Таунсенд была потрясена, редко случалось ей видеть на красивом, умном, невозмутимом лице отца такое негодование. Он был адвокатом, двадцать лет прослужившим в Королевском суде в Вестминстере, славился своим красноречием и мог нагонять страх как на ответчиков, так и на истцов, когда появлялся перед ним в своем алонжевом парике и развевающейся черной мантии. Но дома он был всегда приветлив, добр и спокоен. Была ли герцогиня Войн повинна в необычном его настроении?

– Немедленно поднимайся наверх, – сказал сэр Джон, бегло целуя дочь. – Твои гости скоро будут, и Кейт считает, что у тебя мало времени, чтобы одеться. Мне бы хотелось, чтобы ты доказала, что она ошибается.

– Хорошо, папа, – Таунсенд знала, что возражать бесполезно. Его голос остановил ее на ступенях лестницы.

– Удалось ли тебе, по крайней мере, выцарапать свое бальное платье у этой людоедки Бартон?

Таунсенд утвердительно кивнула.

– Ну, я надеюсь, что это в последний раз, – проговорил он вдогонку, но тут же прервал себя: – Ради Бога, что это такое, Бейли?

Таунсенд воспользовалась возможностью и поспешно убежала.

«Не может быть!» – думала она, взбегая наверх и позабыв об отце. Она отказывалась верить. Геркуль просто дразнил ее. В парадных помещениях не было герцогини Войн и не было красавца-герцога, способного по неосторожности погубить ее репутацию, узнав ее. Ясно, что это приезд Лурда, его жены и четырех их крошек вызвал ту суматоху, которую она наблюдала внизу... Ничего больше. И отец ее расстроен не потому, что незваная капризная родственница неожиданно появилась в доме, он просто, как и Кейт, волновался, что она не будет готова к началу бала. Конечно же, он бы упомянул о присутствии герцогини, если бы та была здесь. «Я готова свернуть сейчас шею Геркулю!» – подумала разъяренная Таунсенд. Но она не доставит ему удовольствия, показав, как он напугал ее. Она не скажет ему ни слова, а позже, исподтишка, как-нибудь с ним рассчитается. Она всегда поступала так, а пока забежит на минутку поздороваться с Лурдом и его семьей, черт с ними, с гостями.

Двери парадных комнат были закрыты, и Таунсенд костяшками пальцев нетерпеливо постучалась в одну из них.

– Констанция?

– Входи, дорогая, – послышался нежный голосок ее невестки.

Таунсенд удовлетворенно вздернула голову: значит, она была права. Геркуль подшутил над ней, причем весьма неумно. Никого, кроме ее родных, в спальне не было. С горящими глазами она толкнула дверь и вошла, шурша юбками по натертому полу.

– Здравствуй, Констанция! – весело проговорила она. – Ты не поверишь, какую шутку на этот раз сыграл со мной твой несносный деверь! Он пытался убедить меня... И замерла на полпути. Юбки водоворотом обвились вокруг ног. С минуту ей казалось, что сердце остановилось. Она увидела, что все в замешательстве: Констанция взволнованно приподнялась со стула около кровати, Лурд заботливо склонился к кому-то, кто лежал в кровати, горничная, убиравшая поднос с ночного столика, уставилась на нее. Сама огромная спальня, с искусно вырезанными фестонами в виде цветов и фруктов, прекрасными лепными потолками и превосходными картинами, была полностью переустроена со вчерашнего утра, когда Таунсенд видела ее в последний раз. Очаровательные голландские шкафчики, резные столы и вестминстерские ковры, которые сохраняли свои привьиные места на протяжении последних двух столетий, сейчас были все передвинуты, будто по капризу нового, требовательного владельца.

Владелец, вернее, владелица, лежала в кровати, глядя на Таунсенд с тем же встревоженным выражением, что и остальные. Это была морщинистая старуха с ярко-зелеными глазами и длинным крючковатым носом, проговорившая дрожащим голосом, от которого, тем не менее, кровь могла застыть в жилах.

– Кто вы, черт побери?

Тем временем со стула, стоявшего возле окна, поднялся высокий, стройный человек, выпрямился во весь свой рост и подошел к Таунсенд с понимающей улыбкой на губах. Таунсенд увидела забрызганные грязью бриджи и сапоги, острые скулы, красные от холода, и растрепанные черные волосы, словно он только что быстро скакал под пронизывающим норфолкским ветром. Его синие глаза впились в ее, когда он поднес руку Таунсенд к губам. Если он и был удивлен при виде ее, то не показал этого. Просто оглядел ее с ног до головы, задерживаясь взглядом на каждой детали ее элегантной накидки и голубого дорожного платья.

– Скажите, Бога ради, которая же из вас настоящая? – спросил он вполголоса, чтобы расслышала только она. – Дитя болот, трактирная служанка или юная хозяйка Бродфордского замка?

Таунсенд не хотелось показать, как она расстроена и как колотится у нее сердце от его близости. Запах соленого ветра, исходивший от его высокой, сильной фигуры, вызвал в ней странное, пугающее желание вновь почувствовать его губы на своих губах, вновь ощутить его поцелуй.

– Монкриф, – послышался ворчливый голос из-за бархатного полога кровати. – Кто эта особа? Таунсенд подняла голову, тонкие ее плечи распрямились. Она привыкла к властным женщинам, ибо росла при назойливом вмешательстве тетушки Арабеллы и знала, как лучше всего держать себя с ними. Высвободив руку из руки герцога Война, она подошла к кровати и низко присела в реверансе. – Извините меня, – произнесла она своим низким гортанным голосом, который звучал, хотя она этого и не осознавала, на редкость приятно. – Я Таунсенд Грей. Я не ожидала никого встретить здесь, кроме брата и его семьи, и прошу Вас извинить мою неучтивость... – И она улыбнулась герцогине.

Герцогиня не удостоила ее ответной улыбки. Сквозь пелену усталости и боли она видела перед собой худенькую девушку, невысокую и хорошо сложенную, с копной длинных красивых волос цвета спелой пшеницы, с голубыми, как небо над Бен Чалишем, глазами и трогательной улыбкой на прелестном, заостренном книзу личике.

– Ба, – произнесла герцогиня, хотя смягчилась немного, заметив, как Монкриф посмотрел на девчонку, когда та впорхнула в комнату. Герцогиню обрадовало, что в жилах ее холодного, бесстрастного наследника течет, как выяснилось, горячая мужская кровь. – Вы порывисты и плохо воспитаны, дитя мое, – резко сказала она девушке. – Еще один из отпрысков Дженет с нелепым, я полагаю, именем.

– Да, мадам.

– И откуда она откопала это имя? Надо думать, оно больше подходит для мальчика.

– Я была названа так в честь моего крестного отца.

Кого? Не лорда ли Таунсенда Рейнама? Господи, неужели этот старый скряга еще жив! Ну и ну! Дженет всегда имела слабость к титулованным особам.

– Я думаю, она надеялась, что я в конце концов выйду за него замуж, – честно призналась Таунсенд. Констанция у нее за спиной покраснела, а Лурд прикрыл рукой улыбку.

Герцогиня открыла рот, чтобы что-то сказать, но в дверь постучали. Горничная, скрывая разочарование от прерванной беседы, поспешила открыть дверь и отойти в сторону, когда тщедушная миссис Пикль внесла поднос с пузырьками микстур и чайник с чаем из кипрея. Ее появление положило конец разговору. Ян Монкриф быстро поклонился герцогине и удалился, ни на кого не глядя, в то время как Таунсенд делала вид, будто увлеченно рассматривает что-то в саду. Затем она подбежала, чтобы обнять невестку и брата, который широко улыбнулся и укоризненно погрозил ей пальцем, прежде чем повернуться снова к своей пациентке.

– Мы поговорим потом, – шепотом пообещала Констанция. – Тебе пора одеваться. Ты не можешь себе представить, что здесь творилось с тех пор... – она кивнула в сторону кровати.

Таунсенд медленно обвела глазами изменившуюся комнату, прежде чем остановить их на хрупкой фигуре, лежащей в громадной кровати с бархатным балдахином.

– О да, могу себе представить, – сказала она, почему-то зябко поежившись. Она не была уверена, что сумеет сделать перед родителями вид, будто никогда в жизни не встречала прежде герцога или герцогиню Войн. «Смилуйся, Господи, – молила она, – помоги мне пережить ближайшие несколько часов!»

4

Арабелла Симпсон Грей тяжело опустила свое величественное тело на стул, чтобы лучше рассмотреть танцоров, которые кружились и кланялись в зале перед ней.

Она была задрапирована ярдами ярко-желтого в коричневую полоску шелка, а выкрашенные в те же тона перья выглядывали из ее напудренной головы с зачесанными кверху волосами. Подведенные выпученные глаза без устали шарили по комнате, останавливаясь то на одном смеющемся лице, то на другом, хотя в действительности она ничуть не интересовалась гостями, собравшимися под хрустальными люстрами бродфордской столовой, отделанной панелями из каштанового дерева. В отличие от других загородных дворцов, перестроенных за последние годы, Бродфорд мог похвалиться только небольшой, довольно просто обставленной гостиной, куда гости могли удалиться, пока столовая освобождалась для танцев от массивного обеденного стола. Благодаря тому, что она относилась еще к XVI веку, столовая по-прежнему оставалась самой главной комнатой в замке – ни сэр Джон, ни его супруга не собирались изменять этой славной традиции, за что Арабелла всегда осуждала их.

Задолго до того, как она уселась в углу танцевального зала, Арабелла оценивающе оглядела съехавшихся гостей и сочла, что они не выдерживают критики. Она уже решила, что со стороны ее невестки было бестактным выманить дряхлого и слабоумного Джона Хабарта, графа Букингемпшира, из его уединения в замке Бликлинг и притащить сюда. Она также недоумевала, почему все считали такой честью, что Кок, граф Лестер, почтил своим присутствием сегодняшнее торжество. Он был всего-навсего генеральный почтмейстер, а никакой не король, хотя его почитатели в последние годы называли его «Королем Томом», что не вызывало у него возражений.

Но больше всего раздражало Арабеллу полное безразличие общества к присутствию высокого, красивого вдовца и заманчивого жениха Джорджа Таунсенда Рейнама, который сейчас танцевал у открытого окна со своей крестной дочерью и тезкой. Все словно полностью забыли о том, что он был в свое время отстранен от обязанностей лорда-лейтенанта в Ирландии из-за недовольства, вызванного проводимой им политикой. Как могла Кейт пригласить в дом человека со столь подмоченной репутацией?

– Где этот герцог Войн, который у всех на устах? – брюзгливо спросила Арабелла свою дочь, сидевшую подле нее, обмахиваясь веером с ручкой из слоновой кости.

– По-моему, он еще не спускался. Кузен Геркуль сказал, что герцог был на охоте, когда герцогиню привезли сюда из Бродхэма, недавно вернулся и, наверное, не успел переодеться.

Арабелла прищурилась. Она бы предпочла быть представленной герцогу и герцогине Войн до приезда гостей, хотя бы для того, чтобы вместе с дочерью в узком кругу побеседовать с ними. Господи, она очень сердилась на Лео за то, что тот ни разу за все годы не сказал ей о том, что его семья в родстве с герцогом! И подходящим женихом, как она успела выяснить.

Ему тридцать три года, сообщила ей Кейт, и он прожил большую часть жизни во Франции – в Гасконии, в районе виноградников, затем в Париже, а в последнее время – в Версальском дворце.. Говорят, он близкий друг Филиппа Орлеанского, кузена короля, – а это, так же как пресловутая репутацию двора Людовика XVI, создавало герцогу Войну слегка скандальную славу, что тотчас заинтриговало любопытную Арабеллу.

Смерть его двоюродного деда в Шотландии сделала его наследником герцогства Войн, продолжала Кейт, поэтому герцогиня, несмотря на преклонный возраст, отправилась во Францию, чтобы известить его об этом. Сейчас они на пути в Шотландию, чтобы предъявить права нового герцога на наследство, – это все, что знала о нем Кейт, больше он не хотел ничего о себе сообщать.

– Как, по-твоему, это большое наследство? – наседала Арабелла.

– Да, – нетерпеливо ответила Кейт, – полагаю, большое, и Ян Монкриф – человек очень богатый.

«И все еще неженатый», – подумала Арабелла.

В эту минуту по залу прокатился шепот, на время заглушивший громкую смесь музыки и смеха. Арабелла быстро повернулась и вытянула шею. В дальнем конце комнаты стоял в дверях Парис, ее старший племянник и наследник Бродфорда, разговаривая с одним из самых красивых людей, каких Арабелле довелось видеть. Она перевела дух. При том, что Парис был красив, его совершенно затмевал стоявший рядом человек, выше него и шире в плечах, с лицом, от которого ни одна женщина не могла отвести глаз. Он производил впечатление человека богатого и благополучного, свободно чувствующего себя в обществе и подчиняющего общество себе; человека, который знает, чего он хочет, и неизменно достигает желаемого.

«Боже, – подумала Арабелла, поправляя кружева на своей пышной груди, – я бы и сама поохотилась за ним, будь я лет на пять моложе и, конечно, еще не замужем».

Музыка смолкла только теперь, хотя все танцующие давно уже перестали танцевать и толпились вокруг Париса в надежде быть представленными герцогу. Арабелла видела, как тот раскланивается и беседует то с одним, то с другим, видела, как кривятся в улыбке его полные губы и как в ответ быстрее колышутся веера окружающих его дам.

– Не подойти ли и нам, мама? – выдохнула Элинор.

– Господи, помилуй, в нас слишком сильно чувство собственного достоинства, – резко возразила Арабелла. – Подождем приглашения.

Музыка возобновилась, и пары постепенно закружились вновь. Герцог что-то сказал Парису, который кивнул в ответ и повел его вглубь зала. Они медленно приближались к стульям, где сидели Арабелла и Элинор, и сердце Арабеллы забилось быстрее. Но прежде чем она успела пощипать бледные щеки Элинор, мужчины прошли мимо. Арабелла чуть не задохнулась от бешенства, когда Парис сделал знак Таунсенд, и она, извинившись, покинула кружок плотно обступивших ее поклонников.

– Знаешь, он имеет право танцевать с ней, – сказала Элинор, наблюдая, как герцог склонился к руке ее кузины. – Ведь это ее первый бал.

– Непременно встань рядом, когда кончится танец, – выпалила Арабелла. – Таунсенд придется представить тебя. Не забудь упомянуть о том, что ты с ним в родстве. И, Бога ради, произнеси что-нибудь умное по-французски. Не зря же я платила твоему учителю все эти годы.

– Да, мама, – послушно проговорила Элинор. А про себя подумала, что у нее не очень-то много шансов очаровать герцога. Элинор честно признавала, что Таунсенд восхитительна в своем белом бальном платье с широкими юбками и тугим корсажем, подчеркивающим ее завидную стройность. Юбки были расшиты гирляндами цветов, той же яркости, что ее голубые глаза, в блестящих волосах – перья, а тонкую шейку обвивала нитка жемчуга. Даже неопытной шестнадцатилетней Элинор она казалась свежей, юной и прелестной.

И явно потрясенной – судя по ее румянцу, когда герцог пригласил ее танцевать. Никогда прежде не видела Элинор, чтобы ее кузина краснела от внимания, проявленного к ней мужчиной. Правда, никто из знакомых мужчин даже отдаленно не походил на герцога Война, одетого в прилегающий камзол из темно-зеленого бархата, который подчеркивал ширину его плеч. Он был без парика, просто попудрил свои темные волосы и стянул их сзади лентой, отчего черты лица обострились. Его лицо было по-настоящему прекрасным. Классическое, с глубокой впадиной на подбородке и горящими синими глазами, от которых женщин обдавало жаром с головы до ног. Нет, она не осуждала Таунсенд за то, что та покраснела.

Элинор умерла бы, если узнала, что румянец на щеках кузины лишь в очень малой степени вызван внешностью герцога Война. Причина была в тех словах, которые он обратил к Таунсенд, когда они остались одни. Он беззастенчиво упомянул об их первой встрече в лодке, хоть и видел, в какое смущение это ее приводит. Более того, он имел еще дерзость усмехнуться при этом.

– Я полагаю, что обязан вам за то, что вытащили меня из воды, – говорил он. Говорил тихо, зная, что некоторые дамы напрягают слух, чтобы подслушать их разговор. – С моей стороны было некрасиво не поблагодарить как следует мою очаровательную родственницу.

Сама мысль о родстве с этим красавцем-полубогом показалась Таунсенд такой абсурдной, что она не смогла удержаться от смеха. Любопытные головы тотчас повернулись в их сторону. Смех Таунсенд звучал так чудесно, в нем было столько мелодичности и безудержного веселья, что многие молодые люди не сдержали улыбки. Она тоже улыбнулась им искренне и весело.

– Наше родство мне кажется несколько туманным, – чуть насмешливо ответила она герцогу. – Кто-то из семьи моей матери женился на ком-то из вашей семьи, но это было так давно, что, право, нельзя брать в расчет.

Он пристально заглянул ей в глаза.

– Нельзя, говорите вы? На протяжении истории за троны Англии и Франции боролись люди, которые состояли в гораздо более отдаленном родстве.

Таунсенд упрямо тряхнула головой. Она не хотела показать ему, как волнуют ее его близость, его улыбка.

– Позвольте кое о чем попросить вас, – сказала она минуту спустя.

Монкриф вежливо склонил голову, все так же не сводя с нее глаз.

– Дайте мне слово, что вы ничего не скажете моему отцу и мачехе о нашей предыдущей встрече. Мой брат Геркуль, конечно, знает о ней, но он меня не предаст.

Она искоса взглянула на него, так как согласно фигуре танца оказалась от него сбоку.

– Дело не в том, что он так уж добр, просто отец выпорол бы его за то, что оставил меня на реке одну.

Монкриф улыбнулся уголком рта, хотя изо всех сил старался сохранить серьезность.

– Вы можете быть спокойны, мисс Грей, я никогда никого не предаю. «В особенности невинных юных леди, – подумал он, – от чьей репутации камня на камне не останется в то мгновение, как скандальная правда выплывет наружу. Ей следовало бы понимать, как бестактно с ее стороны предположить, что он способен на такой неджентльменский поступок. Впрочем, по ее представлениям, настоящий джентльмен, очевидно, не сбрасывает одежду в присутствии благовоспитанной девицы и не затаскивает в кровать дочерей трактирщиков». О да, он видел, что она думает об этом сейчас, потому что вдруг залилась краской и спрятала глаза за длинными ресницами, чтобы он не прочитал ее мысли.

Ян Монкриф улыбнулся про себя. Она была вся как на ладони. И так необычно мила и забавна. Он должен был признать, что встреча с ней – первое интересное приключение на протяжении всего этого тягостно-скучного, опротивевшего ему путешествия. Дитя болот с ангельским личиком и заразительным, как у цыганки, смехом. Странная, соблазнительная девушка, которой, по правде говоря, следовало бы в ужасе оцепенеть от его поцелуя, а не дерзко заявлять о своей опытности в любовных делах. Девушка, которая под его грубым натиском раскрыла свои мягкие, неопытные губки и, в сущности, ответила на его поцелуй, неосторожно разбудив в нем такую страсть, которую даже чувственная Дайна Карн при всем ее искусстве не могла утолить.

Монкриф нахмурился: его раздражало, что эта девица так волнует его. Как бы сладко ни поцеловала она его, у него не было сомнений, что она поднимет жуткий визг, попытайся он взять ее, чего он, впрочем, делать не собирался. Он давно убедился, что лишить невинности девицу, особенно из хорошей семьи, значит навлечь на себя слишком много хлопот: объяснения, слезы, упреки. А главное, их робкие попытки заниматься любовью не стоили этих утомительных сцен. Он допускал, что желание, которое вызывает в нем Таунсенд Грей, – результат его долгого пребывания с этой волчицей Изабеллой и того обстоятельства, что, если не считать Дайну Карн, он не спал с женщиной со дня отъезда из Версаля несколько недель тому назад.

Версаль...

Монкриф нарочно отгонял от себя мысли о тех прелестных женщинах, которые скользили по его сверкающим салонам. Он взглянул на Таунсенд и увидел, что она наблюдает за ним, и смех начисто смыло с ее личика. Господи, помилуй, не может быть, чтобы эта девчурка читала его мысли!

– Скажите, – обратился он к ней, чтобы отвлечь ее, – кто эта дама, что наблюдает за нами с таким свирепым выражением на лице? Вот та, разодетая так пестро и безвкусно?

Таунсенд обернулась.

– Это тетушка Арабелла, – сказала она, весело смеясь. – Жена моего дядюшки Лео, вот он, толстячок, который разговаривает с моим отцом возле шкафа. Они родные братья, хотя многие считают, что в это трудно поверить. Тетя Арабелла – вторая жена дяди Лео. Мне кажется, у вас скоро будет возможность познакомиться с ней, возможно, как только закончатся танцы.

Монкрифа позабавил ее тон:

– Это прозвучало как предостережение...

– Так это и есть. Тетя Арабелла – главный законодатель в графстве Норфолк. Ничто не ускользает от ее взора, и не сомневаюсь, что она не обошла вас вниманием. Рядом с нею – ее дочь Элинор, вот та, костлявая, в кремовом платье. Они с тетей Арабеллой приезжают сюда раз в неделю, чтобы посмотреть, кто у нас гостит, и быть в курсе всех местных сплетен.

– И вы полагаете, она избрала меня для своей дочери?

– О, бесспорно! Так же, как меня – для моего кузена Перси, вон того одутловатого юноши, который танцует с моей невесткой. Как терпелива Констанция! По ее лицу видно, что он отдавил ей все ноги.

Монкриф нахмурился.

– Вы собираетесь выйти замуж за собственного кузена?

– Вообще-то, Перси мне не кузен. Он и Элинор – дети тети Арабеллы от первого брака. У них с дядей Лео нет общих детей. Думаю, что он слишком для этого напуган ею.

На сей раз смех Монкрифа заставил любопытные головы повернуться к ним. Однако ни он, ни Таунсенд этого не заметили.

– Вы всегда говорите все, что придет в голову? Голубые глаза Таунсенд были серьезны.

– Да, всегда.

Когда танец закончился и Монкриф повел ее на место, ее тонкие пальчики покоились на его руке. Она была так мала ростом, что он мог смотреть поверх ее головы, искусно украшенной жемчугом и перьями. В свете люстр ее волосы отливали золотом. Она была прелестна.

– Таунсенд, дорогая!

Ян быстро поднял глаза, а наткнулся взглядом на огромную грудь главной законодательницы графства Норфолк. Таунсенд подавила смешок. Он повернулся к ней и перехватил насмешливый взгляд ее голубых глаз. Она широко улыбнулась ему озорной ребяческой улыбкой. Монкриф не мог сдержать ответной улыбки.

– Таунсенд, дорогая, – величественно повторила Арабелла. – Представь нас, пожалуйста.

Тем же вечером, но попозже, после того как последний экипаж укатил по аллее и зевающие лакеи запирали двери и гасили свечи, Ян Монкриф прогуливался по обширным садам Бродфорда. Всходила молодая луна, свежий ветерок шевелил кроны каштанов и рябил гладь декоративного пруда с водяными лилиями. До этого Ян заглянул к своей двоюродной бабушке, но, очевидно, этот замечательный доктор Грей был прав, установив воспаление мочевого пузыря и прописав настойки из кипрея. Возможно, через день-другой она настолько оправится, что сможет продолжать путешествие.

Обычно спокойная, Берта была возбуждена. Для Яна было загадкой, что кто-то мог мечтать о возвращении в пустынную холодную страну, жители которой были в его глазах немногим лучше дикарей. И неважно, что он сам родился в Шотландии. Правда, не в герцогстве Войн, а от незаконнорожденного отца, которому с рождения было отказано в праве называться Монкрифом. Как и отец, Ян родился на уединенной ферме, высоко в горах, над величественным господским домом, в котором все законные отпрыски герцогов Войн впервые являли миру свои красные, вопящие рожицы.

Ян горько усмехнулся, когда вспомнил гордость, всегда смягчавшую морщинистое, усталое лицо матери, когда она напоминала ему: что бы там ни было, он все же внучатый племянник правящего герцога. Не имеет значения, что родной его отец был казнен как предатель, когда Ян был младенцем – ему было меньше года. Вердикт об измене был вынесен за участие в заговоре принца Чарльза Эдуарда Стюарта, пытавшегося в 1745 году отнять у Ганноверского короля английский престол. Шотландцы – в особенности жители горной Шотландии – всегда были отчаянными глупцами в своей преданности Стюартам, претендовавшим на то, что не законами людскими, а волею Господа им даровано священное право занимать английский трон. И в то время, как отец Яна, Камерон Монкриф, сложил голову в борьбе за дело Стюартов, первые герцоги Войн, сами горцы, как ни странно, пришли к власти, оказывая им сопротивление.

Тор Монкриф, первый герцог, со своей буйной черной шевелюрой и воинственными кликами, от которых кровь стыла в жилах, почти в одиночку нанес поражение Старому Претенденту, Джеймсу III, в битве у Война в 1690 году. За эту победу он был награжден земельными угодьями в Шотландском высокогорье и соответственно титулом Войн; по слухам, король Георг дико хохотал, поздравляя себя с тем, что у него хватило ума создать этот титул. Подобным же образом сын Тора Монкрифа, второй герцог, выступил против Джеймса III во второй, тоже безуспешной, попытке в 1715 году и был убит в завершающей битве при Шерифмюире.

К тому времени, когда сын Джеймса III принц Чарльз Эдуард Стюарт приплыл из Франции летом 1744 года, чтобы вновь поднять на борьбу кланы горцев, внук Тора, третий герцог Войн, уже стал взрослым. Грэхэм Войн Монкриф, известный под именем Герцог-Воитель, благодаря устрашающему умению владеть палашом, этим смертоносным геральдическим оружием горцев, отринул при поддержке своей жены-ирландки Изабеллы Хэйл верность своего отца Ганноверской династии, сражался под знаменами принца Чарльза и погиб в кровавой битве при Каллодене, а его брат Ангус и его единственный сын, шестнадцатилетний Джеффри, были оба тяжело ранены членами собственного клана, ибо сражались на стороне англичан под предводительством Вильяма, герцога Кумберлендского.

После этого сокрушительного поражения принц Чарльз бежал во Францию, бросив своих верных шотландцев, обреченных на пытки и казни. Герцогство Войн попало в руки последнего из уцелевших братьев Грэхэма – тридцатилетнего Чарльза, слабоумного от рождения. Это было большим ударом для только что овдовевшей Изабеллы: потерять и мужа и единственного сына и быть вынужденной наблюдать, как Войн стенает от тиранического правления человека с интеллектом пятилетнего ребенка.

По счастью, Чарльз, спустя несколько лет, полностью лишился рассудка, и Изабелла поспешила отдать его на попечение родственников на далеких Гебридских островах. Она была достаточно хитра и умна, чтобы взять на себя бразды правления, которые держала с величавым достоинством, управляя железной рукой всеми членами клана – до того дня, когда весной 1787 года Чарльз скоропостижно скончался, а в клане начались горячие споры о том, кто законный наследник герцогства.

Монкрифы, связанные с Войнами брачным контрактом, подписанным от имени молодого Джеффри Грэхэмом Воином и Изабеллой до гибели их сына под Каллоденом, считали себя следующими наследниками герцогства. Их претензии неистово оспаривались Монкрифами из Драмклога, которые прослеживали своих предков до младшего брата бесславного Тора.

Сама Изабелла, встревоженная угрозой того, что Войн станет жертвой алчных до земли родственников, поддерживала совершенно иную кандидатуру: Яна Монкрифа, давно забытого внука ее зятя – Ангуса. И пусть мать мальчика увезла его из Шотландии в раннем детстве и с той поры о нем ничего не было слышно, она сделает Яна Монкрифа своим наследником. Ни вопли протеста, когда ее намерения стали известны, ни сложность предстоящих розысков его ничуть не страшили ее.

Нет, наверное, ничего удивительного в том, что победу в конце конов одержала Изабелла благодаря своему упорству, непреклонности и уму. Однако и ей пришлось использовать свое немалое влияние, находчивость и дружбу с всесильными Тори, чтобы узаконить сына Ангуса Камерона в Вестминстерском дворце, объявить его наследником Война. Для Изабеллы не имело значения, что Камерона нет в живых, что он обезглавлен более тридцати лет тому назад за участие в якобистском заговоре в пользу Стюартов. Ей был важен сын Камерона, ее внучатый племянник Ян Монкриф, давно забытый остальными членами клана и живущий во Франции. Разыскать его оказалось нелегко. Заклейменная семьей и друзьями, как жена предателя, мать Яна вскоре после гибели мужа сбежала в Париж. Изабелла, которая тайно передавала Анне Монкриф деньги и сама помогала ей уехать во Францию, потеряла ее след, когда год спустя между двумя странами разразилась война, длившаяся семь лет. «Я знаю, что Вам горько оттого, что никто до сих пор не сделал попытки найти Вас», – писала Изабелла в первом из многочисленных своих писем тридцатидвухлетнему Яну, когда он был, наконец, найден зимой 1788 года при Версальском дворе. – И надеюсь, Вы простите старой женщине ее ошибки и будете думать о будущем и своих обязанностях по отношению к клану».

«Горько? Обязанности?» – Ян чуть не расхохотался. Как можно испытывать горечь по поводу того, что тебе безразлично. Герцогство Войн ничего для него не значило, и если он вообще испытывал какие-то чувства к своей шотландской родне, то это было вовсе не преданностью, а глубоко затаенной обидой за те трудности, которые в первые годы жизни во Франции выпали на долю его матери, изгнанной из Шотландии родственниками мужа. Жесткие складки прорезали лицо молодого герцога при воспоминании о тех тяжких временах. Мучительная бедность, постоянный голод и ледяной холод крохотной комнатушки, которую он делил с матерью в подвальной прачечной величественного дворца, принадлежавшего могущественной семье Роган около острова Сите. Как она трудилась, пока не стирала до крови пальцы, крахмаля тончайшее белье избалованных дочерей Роганов, починяя их простыни, нижние юбки и кружева! Он помогал ей изо всех сил, бегая вверх и вниз по бесконечным лестницам, чтобы принести воды для лоханей, дров для громадных каминов, суп из кухонь, чтобы поесть перед сном. Остальное же время проводил в драках с уличными мальчишками, которые, как и он, бродили по близлежащим улицам в надежде подобрать монетку, из милости брошенную аристократами из громыхавших мимо огромных карет.

И всегда, всегда горело в нем страстное желание создать для себя и матери более сносную жизнь. Не потому, что он доводился правнуком одному герцогу и внучатым племянником другому. Он поклялся никогда не использовать ненавистное родство себе в помощь, как бы мать ни цеплялась за их былое великолепие. Он бы голыми руками убил любого Монкрифа, прежде чем унизиться до этого.

Где-то в темноте заухала сова, оторвав его от этих дум и как бы высмеивая за сны детских лет. Да, он был здесь, в деревенском захолустье английского графства, по дороге в Шотландию, для встречи с бесславными Монкрифами из Война, несмотря на то, что хорошо помнил, как говорил не верившей ему Изабелле, прямо ей в лицо, что никогда не объявит себя главой клана этих дикарей и не станет управлять герцогством в одной из самых варварских стран, какую он мог себе представить.

Но это было до того, как он испытал на себе все упорство Изабеллы Монкриф и, главное, до его дуэли с герцогом де Вереном из-за его костлявой любовницы с красным, лживым ртом. Это было скандалом, по поводу которого даже сам Людовик высказал неодобрение и который заставил лакея Яна робко предположить, что его хозяину, наверное, лучше на некоторое время покинуть Версаль.

Никто не был удивлен больше самого Яна, когда он выразил согласие отправиться в Шотландию. Даже сейчас он не совсем понимал, отчего он это сделал. Конечно, у него не было настоятельной необходимости уезжать, несмотря на то, что король выслал де Верена и приказал Луизе де Бертен удалиться в ее северное поместье. И, как всегда, покачал головой, осуждая горячий темперамент герцога Война. Тем не менее герцог не впал в немилость, ибо был одним из любимых спутников Людовика на охоте, а также близким другом Филиппа, герцога Орлеанского.

Но Ян сам вдруг решил, что готов на время покинуть Версаль. Он понял, что устал от политических трений, возникших во Франции в этом году, а еще – от бесконечно ссорившихся из-за него придворных дам, таких как любовница де Верена, эта наглая маленькая чертовка. И, честно говоря, было немного любопытно повидать Глэн Войн, родину Монкрифов.

Сова заухала снова, а затем слетела с ближайшего дерева, испуганно хлопая крыльями. В то же мгновение подстриженные кусты тиса, окаймлявшие лужайку около пруда, затрепетали, и оттуда с громким лаем выскочил крохотный щенок и набросился на герцога.

– Гарри, нехорошая собачка!

Таунсенд Грей, тяжело дыша, появилась перед герцогом, который стряхивал с бриджей грязь от собачьих лап.

– Извините, – сказала она, отдуваясь. – Он еще щенок и довольно необузданного нрава.

«Как и его хозяйка», – подумал Ян, заметив грязь у нее на щеке и выбившиеся пряди золотистых волос. Она не высказала удивления при виде его, потому что, говоря по правде, прекрасно знала, где он.

Она без устали смотрела в окно над кирпичной галереей, которая вела в сад, и в лунном свете видела длинную тень герцога возле пруда. Наблюдала, затаив дыхание, как он бродит по песчаной дорожке, по временам исчезая за деревьями, и странное волнение охватило ее, подобное тому, какое случилось в детстве, когда в ответ на поддразнивания Геркуля прыгнула с высокой крыши мельничного амбара на груды затхлого сена внизу.

Не раздумывая, она поддалась внезапному порыву, хотя и понимала, как были бы шокированы ее родители, невестка и горничная, если бы узнали о ее поступке. Набросила накидку поверх ночной рубашки и, подхватив Гарри под мышку, устремилась в сад, чтобы перехватить герцога.

Собачонка, сама того не зная, прекрасно сыграла свою роль, когда вырвалась из ее рук и бросилась на герцога. По его красивому лицу Таунсенд с облегчением увидела, что он не заподозрил преднамеренности этой встречи. Тем не менее, когда он заглянул ей в глаза, ее всю с ног до головы бросило в жар, шея, щеки и лоб покрылись пятнами, и она изумленно спросила себя, что толкнуло ее на столь дикий, безрассудный, непростительный поступок.

Но было уже поздно что-то изменить. Она здесь, и он смотрит на нее, приподняв одну бровь, как бы ожидая от нее каких-то слов, и было бы глупо, не правда ли, повернуться и убежать? Она откашлялась.

– Вы не можете уснуть? Вам не понравились ваши комнаты?

– Они более чем удобны, – заверил ее Монкриф, хотя, сказать по чести, чуть было не рассмеялся, когда увидел их впервые. Несмотря на то, что семья Грей принадлежала к числу самых знатных семейств Норфолка, они вели здесь, в Бродфорд-Холле, довольно скромный образ жизни. Ян легко мог представить себе, как высмеивали бы их надменные французы, если бы Грей жили подобным образом в изысканных окрестностях Парижа или Версаля.

Одним из примеров служила его спальня, вся заставленная ветхой мебелью, с потертым ковром на сосновом полу. Его рассмешило изобилие «сладких мешочков» с сушеной лавандовой травой, рассованных для запаха в ящики сосновых бельевых шкафов, а также старомодная туалетная комнатка, прятавшаяся за узкой дверью возле гардероба. Даже посеет, поданный ему, когда он, замерзший на холодном ветру, прискакал из бродхэмской гостиницы, показался ему деревенским пойлом из домашнего пива и цветочного меда.

– Вы, наверное, живя в Версале, привыкли к роскоши, – проговорила Таунсенд, словно читая его мысли.

Ян взглянул на нее. Она пыталась переступить через грязь в своих домашних туфельках, голова была опущена, и он не видел ее лица, а только посеребренную луной макушку. И невольно вспомнил, как она взглянула на него в лодке после того, как он поцеловал ее, как затрепетали ее ресницы, открыв огромные, ослепительно сверкавшие голубые глаза.

– Да, жизнь в Версале несколько отличается от жизни в Норфолке, – согласился он. И мысленно улыбнулся тому, что так преуменьшил разницу.

– Должно быть, мы кажемся вам несколько деревенскими, – продолжала Таунсенд. – В Бродфорде действительно большое хозяйство. У нас две тысячи акров посевных земель и винокуренный завод, которым управляет мой брат Парис. – У нее на щеке появилась ямочка. – Как бы ни хвастала за ужином тетя Арабелла, мы всего лишь фермеры. – В ее тоне не было ни иронии, ни смущения.

Она явно гордилась этим. И это само по себе было интригующе новым для него.

– Расскажите мне о вашей жизни, – попросил Ян. Она удивленно посмотрела на него:

– Уверена, что моя тетушка и Парис уже все вам рассказали про нас.

– Нет, ваш брат, в сущности, очень мало рассказывал о семье. Мы говорили об охоте. Он утверждает, что на куропаток лучше всего охотиться во время пахоты.

Таунсенд рассмеялась. Ей нравилось ощущение своей смелости, ведь она компрометирует себя тем, что беседует с ним в саду в темноте. Он смешил ее, как обычно смешили братья, и стало уже неважно, что он герцог или что он раздевался перед ней при их первой встрече. По какой-то необъяснимой причине она чувствовала себя с ним так, будто давно его знала.

Тем не менее она должна была признать, что, когда он смотрит на нее, в ней происходит что-то странное: дыхание учащается, а сердце колотится, как барабан. Она не понимала почему, быть может, это связано с тем, что он так ошеломляюще хорош собой или же она надеялась на новый поцелуй. «Интересно, – подумалось ей, – поцелует или не поцелует?»

Она взглянула на него. Ей было трудно увидеть его лицо оттого, что он был очень высок, да еще и луна то выглядывала из-за деревьев, то снова пряталась, так что свет сменялся кромешной тьмой. Он шел рядом с нею – они бродили по берегу пруда и беседовали, и Таунсенд были видны четкие линии его носа и скул на фоне кустов и воды. Возможно, он ждал от нее ответного отклика. Во всяком случае, он пока что не был похож на человека, который собирается кого-то поцеловать.

– Мы каждое лето собираем урожай лаванды с сотни гектаров, – торопливо сказала она, смущенная собственными мыслями. – Парис заботится о ее переработке. Если вам любопытно, я уверена, что он охотно покажет вам. Бродфордское лавандовое масло продается парфюмерам и фармацевтам по всей Англии и на континенте.

Это объяснило обилие сухих лавандовых духов в каждой комнате и почетный прием, оказанный в тот вечер Коку, графу Лестеру Джоном и Парисом Греями. Ян уже слышал, что этот человек слывет отцом современного сельского хозяйства Англии.

– У вашего брата, у всех вас довольно необычные имена, – сказал он, больше интересуясь самой семьей, чем ее хозяйством.

Таунсенд засмеялась:

– За это надо благодарить мою мать. Родную... После свадьбы они с отцом провели год во Франции. И город Лурд произвел на них неизгладимое впечатление.

– А Геркуль и Парис?

– Это в честь героев мифологии, о которых она читала в детстве.

– А вас назвали в честь человека, за которого она надеялась впоследствии выдать вас замуж? Впрочем, думаю, что ваша мачеха отдаст предпочтение кузену Перси?

Таунсенд рассмеялась:

– О, нет! Кейт скорее отдаст меня за какого-нибудь бродячего лудильщика, чем за Перси. Это все тетя Арабелла. Она уговаривает моего отца и дядю Лео заключить этот брак. – Она скорчила гримасу и добавила: – Что касается меня, то я охотней вышла бы за лудильщика.

Теперь пришел черед рассмеяться Яну. Громкие, низкие звуки прокатились сквозь тьму до самого замка, и кирпичные стены отозвались на них гулким эхом. Монкрифу вдруг пришло в голову, что он давно не смеялся так, во всяком случае, со времени его дуэли с де Вереном и назойливого вторжения в его жизнь Изабеллы...

– Пойдемте, – сказал он, внезапно отрезвев, ибо знал, как неприятны порой иные воспоминания. – Я провожу вас. Час поздний, и я не хочу, чтобы кто-нибудь обнаружил ваше отсутствие.

Он взял ее за руку, и они повернули назад, к дому, когда Гарри, закончив охоту на кроликов, выбежал из-за купы розовых кустов. Своим худым тельцем он стремительно бросился к Таунсенд и толкнул в объятия Монкрифа.

Покидая в спешке комнату, Таунсенд не дала себе труда одеться как следует, и под накидкой не было ничего, кроме тонкой батистовой рубашки. А под рубашкой – обнаженные упругие груди, которых ненароком коснулись руки Монкрифа, когда он прижал ее к себе. И оба они тотчас ощутили влечение, от которого у Таунсенд перехватило дыхание, а Яну бросилась в голову кровь.

Рискуя получить пощечину, он все же наклонился и поцеловал ее. К его удивлению, она не сопротивлялась, а еще плотнее прижалась к нему.

Поцелуй был долгий, требовательный и жаркий, и Таунсенд почувствовала, как что-то в ней тает. Даже первый его поцелуй не привел ее в такое состояние, а сейчас все ее тело обмякло и жаждало чего-то большего. Его руки медленно заскользили по ее бедрам, обхватили ягодицы, плотнее вдвигая ее между своих ног. Соски, прижатые к его груди, затвердели.

– Таунсенд...

Ее имя хриплым шепотом прозвучало возле самого рта. Она заглянула в его горящие глаза, вопрос, читавшийся в них, не требовал слов. Она ответила твердым взглядом, в ней не было страха. Она знала, что между ними произойдет. Знала, что не должна этого желать, что это навсегда изменит ее жизнь, но ей было все равно. Она до боли желала этого человека, его одного, пусть даже она потеряет невинность.

Губы Таунсенд медленно и страстно слились с губами Яна в бесстыдном древнем, как мир, зове. Она чувствовала, как твердеют его губы, а потом забылась в его объятиях, и они вместе упали в траву.

Руки Яна подняли ее рубашку, обнажили тело, его ласки становились все более дерзкими, заставляя ее ловить ртом воздух. Он прильнул к ее шее, к впадине между грудями... И все более нарастал в ней жар. Она чувствовала, что желание пульсирует у нее между ног, заставляя ее дрожать и задыхаться.

– Ян, – прошептала она, и это тоже было запретным, но его имя, произнесенное ее севшим гортанным голосом, звучало лаской.

Он со стоном оттолкнулся от нее и быстро сбросил с себя одежду. Таунсенд смотрела на его красивое, могучее тело, серебряное в лунном свете, пробивавшемся сквозь кусты и деревья. Его мужской орган стал огромным, налился кровью, и она задохнулась, мельком взглянув на него, но в ее широко раскрытых, потемневших глазах по-прежнему не было страха.

Ян склонился над ней, одной рукой обвив ее голову. Его горячий рот прижался к ее шее. Таунсенд, затрепетав, тоже обняла его. Он придавил ее всем весом своего тела, язык нащупал пульсирующую жилку на шее. Ее губы были теплыми, мягкими, податливыми и таким же будет – он это знал – ее женское естество. Вклинив свое колено меж ее бедер, он широко раздвинул их, и они охотно ему покорились.

– Я сделаю тебе больно, – прошептал он. – Тут уж ничего не поделаешь.

Таунсенд не ответила, лишь доверчиво уткнулась лицом в его шею.

Он быстро вошел в нее, понимая, что не может уберечь ее от боли. Таунсенд на миг скорчилась под ним, но потом лежала уже спокойно. Ян ждал, целуя губами ее лоб. И сам дивился тому, что может быть так нежен и терпелив, погрузившись в мягкую женскую плоть и сдерживая желание излиться.

– О, – мягко выдохнула Таунсенд, когда он, наконец, начал медленно двигаться внутри нее.

– Все еще больно? – спросил он на ухо.

В ответ она обвила его ногами, и он ощутил шелковистую мягкость ее кожи. Глаза ее сверкали, как звезды, когда она взглянула на него, и он негромко засмеялся. Таунсенд содрогнулась, когда он стал входить в нее и выходить, сперва осторожно, затем все быстрее по мере того, как боль отступала и на смену ей пришли дивные ощущения. Они крепли в ней, накатывали волнами, и каждое его проникновение, каждая интимная ласка возносили ее все выше и выше – к небу.

И когда ей показалось, что она больше не в силах выдержать это, что-то словно взорвалось у нее в голове. Она тихо вскрикнула, весь мир куда-то исчез, унося с собой сознание – на сомкнутые ее веки навалилась тьма. И в это мгновение Ян издал негромкий стон, и что-то жаркое излилось в нее.

– Господи! – выдохнул он. Качавшийся, кувыркавшийся мир постепенно снова затих, и ощущение реальности медленно возвращалось. Они лежали на голой земле, все еще в объятиях друг друга. Долгое время никто из них не шевелился, не говорил. Наконец Ян прервал молчание:

– Бог мой! – снова воскликнул он и поцеловал ее закрытые глаза и кончик носа легким, как перышко, поцелуем.

Таунсенд никогда даже в мечтах не чувствовала себя такой счастливой. Она немного подвигала бедрами и радостно вздохнула, почувствовав, что он по-прежнему часть ее самой. Ей казалось, что она никогда не захочет встать. Она хотела, чтобы Ян снова завладел ею.

И открыла уже было рот, чтобы шепнуть ему это. Луна взошла над деревьями и теперь лила свой свет на четкие линии его лица. Таунсенд засмотрелась на него, но вдруг резко отвела взгляд, и Ян почувствовал, что она оцепенела от страха. Быстро приподнявшись на локте, он взглянул через ее плечо и натолкнулся взглядом на застывшую физиономию Арабеллы Грей, главной законодательницы графства Норфолк.

5

Арабелла сидела в маленькой синей гостиной, которая отделяла столовую от библиотеки в глубине замка Бродфорд. Дождь барабанил в окна, потоками извергался из водосточных труб, заливал сады, цветочные клумбы, лужайки. Лампы на столиках были зажжены и освещали дивный лепной потолок, голландские шкафчики и великолепный вестминстерский ковер, который Кейт привезла с собой из родительского дома. Тяжелые массивные картины висели на отделанных каштановыми панелями стенах: портреты членов семьи, соседей и друзей, именитых вигов, которые делали политику в Норфолке на протяжении последних двухсот лет. Самым большим был портрет Георга II Толстого, непопулярного упрямца, который несколько раз посещал Бродфорд-Холл по приглашению деда Таунсенд, первого баронета Грей, хотя все знали, что он делал это, чтобы досадить Волполам, своим политическим врагам, которые жили по соседству и чьих приглашений тот никогда не принимал. Этот портрет, подаренный сэру Джону королем Георгом III после смерти его отца, многие годы висели в парадных комнатах, но накануне был снесен вниз по просьбе герцогини Войн, которая потребовала заменить его портретом Чарльза II, висевшим в парадном холле.

– Ганноверцы, – с насмешкой сказала она, – всего лишь блудливые глупцы!

Арабелла не обращала внимания ни на портрет, ни на очаровательную, хотя и находящуюся в беспорядке, уютную комнату. Она сидела, теребя огромное рубиновое кольцо на своем толстом пальце, и думала совсем о другом. Она не обращала внимания и на непозволительный смех слуг, накрывавших стол к ужину в соседней комнате. Не слышала, как спотыкалась на каждой ноте Элинор, игравшая на рояле этажом выше, не слышала топота ног, скрипа передвигаемых стульев и детского визга на длинной галерее в передней части дома. Это резвились четверо отпрысков Констанции, которых погода загнала под крышу.

Арабелла не замечала ничего. Она снова и снова думала о той кошмарной, невероятной сцене между своей племянницей и герцогом, на которую наткнулась прошлой ночью. После этого она много часов пролежала без сна, пытаясь справиться с неожиданным ударом и придумывая, как склеить во единое осколки ее многолетних сокровенных мечтаний. Хорошо, что она не потеряла хладнокровия и могла тщательно обдумать ситуацию. Она была совершенно уверена в том, что способна поступить наилучшим образом. Не зря же она всегда гордилась своим умением понять, что лучше всего для нее и семьи и как защитить интересы Лео и детей.

Конечно, теперь и речи не могло быть о том, чтобы поощрять герцога Война сделать предложение Элинор. Каковы бы ни были ее амбиции, Арабелла не собиралась разрешить дочери пойти под венец с таким ужасающе беспринципным человеком. И Перси тоже не получит теперь так давно ожидаемого им разрешения ухаживать за своей кузиной Таунсенд.

Грудь Арабеллы вздымалась. Она все сильнее крутила на пальце кольцо. В отчаянии старалась отогнать прочь мерзкие картины, возникавшие у нее в голове, вид белого тела Таунсенд, извивающегося под телом герцога Война. Она все еще не верила своим глазам, когда он, увидев Арабеллу, спокойно помог девушке подняться, накинул ей на плечи свой камзол и спокойно отправил домой, а затем коротко, насмешливо поклонился потерявшей дар речи Арабелле и удалился. Какова наглость этого человека, как оскорбительно он обошелся с ней, будто это не им, а ею совершено нечто абсолютно недопустимое!

Грудь Арабеллы снова стала вздыматься. Разве не она так близко приняла к сердцу интересы Таунсенд, что тотчас же поспешила из дома, едва услышав, что та на цыпочках вышла из комнаты? Разве не она рискнула выйти навстречу опасной темноте сада, чтобы убедиться, что племяннице ничто не угрожает...

Боже праведный, разве ее вина, что она наткнулась на сцену, которую ей лучше бы не видеть.

Арабелла ненадолго закрыла глаза, но тут же открыла их снова. Она должна сохранять спокойствие. Сейчас жизненно важно напрячь весь свой ум, прежде чем встретиться лицом к лицу с таким человеком, как Ян Монкриф, пятый герцог Войн. Он может вернуться с минуты на минуту. Дворецкий сказал ей, что герцог после завтрака поехал с Парисом на винокуренный завод и что обоих ожидают к ужину. Она осведомилась также о том, где все остальные, не желая, чтобы кто-нибудь помешал ей объясниться с герцогом. К счастью, Вильгельмина помогала Констанции развлекать детей на галерее этажом выше, а Лурд и Кейт были с визитом у герцогини. Джон, Лео, Геркуль и Перси уехали в замок Холкэм посмотреть новый насос, который, по уверению герцога Лестера, может выкачивать воду из болот эффективнее, чем ветряная мельница.

Арабелла понятие не имела, что сейчас с Таунсенд. Как и все, та завтракала у себя в комнате и еще не спускалась вниз. «Наверняка стесняется показать свое хорошенькое, лживое личико, – с чувством мрачного удовлетворения подумала Арабелла. – И правильно делает, что боится гнева своей тетушки». – Однако Арабелла не собиралась даже намеком запятнать фамильную честь и тем погубить шансы Перси и Элинор на блестящие партии.

Нет, Арабелла не имела намерения компрометировать своих детей из-за этой вульгарной потаскушки, этой безнравственной змеи с лицом ангела, которую Перси – ее Перси! – всего лишь год тому назад так мечтал назвать своей женой. Сначала Арабеллу страшно возмущала эта идея, но потом она постепенно осознала преимущества более тесного союза своего возлюбленного чада с Греями из Бродфорда. И не важно, что сама она замужем за единственным братом сэра Джона Грея. У нее и Лео нет общих детей, наследников, которые могли бы претендовать на громадное богатство – поместье Бродфорд, а Лео так толст, флегматичен и бесхарактерен, что люди порой забывали, что он из семьи Греев!

В течение нескольких лет Арабелла составляла и держала в тайне пространный список тех, кого она называла «подходящими партиями» для своего Перси, но чем больше она приглядывалась к племяннице мужа в качестве своей будущей невестки, тем больше ей нравилась эта идея. Хотя, по мнению Арабеллы, Таунсенд слишком своевольна, шумна и порывиста, она несомненно унаследовала хрупкую красоту матери и недюжинный ум отца, а также его слепую любовь. Кроме того, было бы глупо игнорировать ее приданое, которое, по сведениям Арабеллы, было значительным.

Она глубоко вздохнула. К сожалению, все было кончено. Она уже не позволит этой ужасной соблазнительнице завлечь Перси на путь разврата, какое бы состояние они из-за этого ни упустили. После того, что случилось – никогда! Да, она твердо решила присмотреть за тем, чтобы ни один из ее любимых чад...

– Миссис Грей? Вы желали меня видеть?

Неожиданно прозвучавший глубокий голос и высокая мужская тень в проеме двери заставили Арабеллу вздрогнуть. Она и забыла, как высок и прекрасен – точно греческий бог – был герцог Войн. На один позорный миг Арабелла перестала винить Таунсенд за то, что та подняла для него свои юбки, но эта мысль была тотчас погребена под горячей волной стыда и возмущения.

Арабелла стремительно встала. Горячая краска залила ее плечи, шею, щеки, но трудно было сказать, было ли это от смущения или от порывистого движения. Однако Арабелла всегда гордилась своим самообладанием. Она, конечно, никому не позволит отвлечь себя от дела. Она тщательно подготовилась к этому разговору, надела новое шелковое платье с желтоватыми и зелеными полосами и все свои драгоценности. Ее волосы были тщательно напудрены и взбиты на висках. Она знала, что ее вид достаточно величав, чтобы нагнать робость даже на такого искушенного человека, как герцог Войн. Подняв голову, она устремила на него надменный взгляд.

Довольно долго они изучающе смотрели друг на друга. Дождь барабанил в окна. В соседней комнате звенела серебряная посуда. Герцог стоял, небрежно привалившись к косяку двери, скрестив ноги в сапогах перед собой, прядь влажных, разметавшихся от ветра волос спадала на лоб. Но вот Арабелла расправила плечи и поплыла вперед, точно фрегат на всех парусах.

– Вам придется жениться на ней.

Ни один мускул не дрогнул на его красивом лице.

– Жениться?

– Да, конечно, – в ее тоне была сокрушительная уверенность. – Семья не допустит скандала, и герцогиня, ваша двоюродная бабушка, тоже этого не потерпит. И заверяю вас, что не намерена хранить случившееся в тайне, если вы не поступите так, как обязаны.

– Обязан?! Уверен, что десятки других молодых мужчин будут ей гораздо лучшими мужьями, чем мог бы стать я.

– Вы забываете, что она теперь никому не нужна. Вы погубили ее.

– Погубил?

Арабелла посмотрела на него свысока, что было трудно, ибо он был гораздо выше ее ростом.

– Я знаю, что вы прожили большую часть жизни во Франции, где дела чести остаются без последствий, а добродетель считается не более чем пустой обузой. Но даже в Версале должны были знать, какая судьба ожидает скомпрометированную девушку: рабство, проституция или смерть на операционном столе от руки неквалифицированных врачей.

– Вам не кажется, что вы несколько драматизируете, – мягко возразил герцог. – Ничего подобного с мисс Грей не случится, и, если вчерашний вечер останется нашей с вами тайной, я не вижу причин для тревоги.

Внезапно Арабеллу пронзило ужасное подозрение:

– Значит... значит, вы не намерены жениться на ней?

– Да, мадам, не намерен.

Впервые в жизни Арабелла лишилась дара речи. Она молча уставилась на него, а герцог насмешливо улыбался. О да, он прочел ее мысли: она заботилась вовсе не о благополучии Таунсенд, а о своем размазне Перси, очевидно, безнадежно влюбленном в свою златокудрую кузину. Он, наверное, не откажется от удовольствия поныть и поканючить, что мечты его не сбылись, и наотрез откажется выслушать невнятное объяснение своей мамаши, почему он не может взять Таунсенд в жены.

– Возможно, мне не следовало сбивать ее, миссис Грей, с пути истинного, – холодно согласился он, – но я не вижу причин, по которым бедная девушка должна будет расплачиваться за эту ошибку до конца дней своих. Уверяю вас, из меня вышел бы ужасный муж. Между тем, насколько я знаю, ее родители рассматривают несколько других претендентов на ее руку, среди которых и ваш сын. И, если у нее не будет ребенка – в чем можно почти не сомневаться, – почему бы вам не дать Перси согласия на брак с нею.

Арабелла изумленно уставилась на него. Она отказывалась верить своим ушам. Как ей объяснить Перси, отчего она противится этому браку, не открыв ему правды? А может, и в самом деле просветить его насчет того, что скрывается за простодушным личиком Таунсенд Грей и ее невинными глазками!

И вдруг ей стало ясно, что Перси – туповатому, но верному и упрямому – будет совершенно все равно, что бы она ему ни открыла. Он способен, пожалуй, взять и удрать с этой девчонкой, несмотря на непреклонную волю матери. При этой мысли Арабелла содрогнулась, и перед ней возникло мучительное видение: улыбающийся Перси сияет и кланяется. Когда по прошествии менее чем девяти месяцев после свадьбы его жена принесет всем на обозрение вопящего темноволосого и синеглазого незаконнорожденного младенца.

Это было невозможно вынести.

Арабелла пошатнулась и ухватилась за руку герцога.

– Я не могу поверить, что вы никогда не задумывались о собственной женитьбе, – она чуть не плакала от отчаяния. – Ведь мой Лео в тридцать лет был уже вторично женат. Таунсенд неплохая девочка, только упрямая и избалованная, хотя в свои семнадцать лет она достаточно молода, чтобы из нее можно было сформировать что угодно, если частенько поколачивать.

Ян бросил на нее холодный, презрительный взгляд.

– Поверьте моему слову, за ней дают хорошее приданое, – быстро добавила Арабелла. – Доходы от фермы Милл-Энд, а также половина ренты от Элм-Хим. Я уверена, вы видели эти фермы. Парис наверняка показал их вам по дороге на винокуренный завод. А сверх того – бриллианты ее бабушки и Дженет.

Арабелла поняла, что заболталась, но была не в силах остановиться.

– Ах, да, я забыла о собственности во Франции, которую она получит, достигнув восемнадцати лет. Ее отец уже установил ежегодную сумму в триста...

– О какой собственности идет речь? – перебил он ее.

Арабелла быстро взглянула на его холодное надменное лицо, и в ней, наконец, шевельнулась надежда. Она резко вздохнула, несмотря на боль от туго зашнурованного корсета, и постаралась говорить спокойно.

– Это замок, если не ошибаюсь, к югу от Парижа. Насколько мне известно, он всегда переходил дочерям семьи Хейл. Последней владелицей его была Дженет, после ее смерти Джон распорядился, чтобы там был управляющий. Герцогиня, вероятно, говорила вам об этом? Ведь она сама урожденная Хейл, не так ли?

– Да, – медленно протянул Ян, хотя в действительности Изабелла никогда и словом не обмолвилась на этот счет. Преднамеренно или просто забыла о существовании этого замка? Ему было ясно, что она в отчаянии, а он не любил иметь дело с женщинами, доведенными до такого состояния. Однако ее сообщение его заинтересовало. Правда, не следовало это показывать.

– Я подумаю, – отрывисто произнес он, поклонился оскорбительно коротким поклоном и вышел из комнаты.

Арабелла долго смотрела ему вслед, чувствуя, что пудра на лбу затвердела от пота. Затем доковыляла до ближайшего стула и тяжело опустилась на него.

«О, Боже! – сказала она. – Мне нужно выпить бренди».

Таунсенд стояла в темном конце коридора, двери парадных комнат были закрыты. Несколько минут назад из них вышли ее отец и Кейт, а Констанция и Вильгельмина, как стайку гусят, увели детей за собой. Они наносили визит герцогине, которая, судя по тому, как долго они пробыли, быстро поправлялась, никакой больной не мог бы вынести шумной возни маленьких Джона, Каролины, Клары и Вильяма.

Теперь пришла очередь Таунсенд, хотя никто об этом не знал, и менее всего герцогиня. Таунсенд чуть не полчаса прождала здесь в темноте, дрожа от холода и волнения и стараясь взять себя в руки. Как только Вильгельмина со свечой скрылась, она пересекла холл и, не постучавшись, вошла в парадную комнату. Это само по себе было ужасно, но не ужасней, чем то, что она собиралась сделать.

Огромная спальня освещалась одной свечой, горевшей на прикроватном столике. Тени мрачно скользили по лепнине потолков, проникая своими щупальцами в темноте вокруг стоявшей на возвышении кровати. Оба боковых полога были отдернуты, а третий, обращенный к двери, задернут. Таунсенд видела возлежавшую на подушках герцогиню. Ее лицо было бледным и морщинистым, но уже не искажено болью. Она выглядела настолько лучше, что Таунсенд подумала, что Лурд был прав, когда пренебрег советами доктора Кеннеди и лечил ее не от мигрени и дурного настроения, а от инфекции. Прекрасно! Она надеялась, что старуха чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выслушать то, что она собиралась ей сообщить.

Глаза герцогини были закрыты, но она повернула голову на звук открывающейся двери и недоверчиво воззрилась на маленькую фигурку, возникшую из тьмы и приближающуюся к ее кровати.

– Что означает это вторжение? – спросила она.

Что-то екнуло внутри Таунсенд от этого надменного ледяного тона. Она подбежала еще ближе, сжав руки в кулачки.

– Зачем вы вмешиваетесь, чванливая старуха! Как вы смели обратиться к отцу за моей спиной!

Со стула у окна послышался шелест платья, но герцогиня не отвела своих глаз от разгневанного лица Таунсенд.

– Оставь нас, Берта. Чего вы хотите, дитя мое? Глаза Таунсенд сверкнули.

– Вы прекрасно знаете, что меня привело. Час назад отец позвал меня в свой кабинет и сообщил, что ваш внучатый племянник просит моей руки. Что предложение исходит от вас и вы настаиваете, чтобы оно было принято. Но отец никогда бы не стал слушать эти глупости, если бы вы не принудили тетю Арабеллу рассказать вам...

– Замолчите!

Таунсенд уставилась на нее с открытым ртом. Голос Изабеллы прозвучал, как пощечина.

– С каких это пор девушка вашего возраста вправе обсуждать решения родителей? С каких это пор она забывает о манерах, о своем положении в обществе и позорит себя, свою семью, врываясь без разрешения в чужие спальни да еще с бранью?

Таунсенд понимала, что все, что говорила герцогиня, было истинной правдой. Но была слишком взволнована, чтобы сдерживаться. На рассвете она украдкой выбралась из дома и бешено скакала по пустым полям, как будто церберы гнались за ней по пятам, а дома витал злой дух. У Таунсенд был панический страх перед тем, что предпримет эта вульгарная, хитрая интриганка ее тетушка теперь, когда Таунсенд Грей стала «падшей женщиной».

Она ожидала, что тетка после завтрака отправится со своей историей прямиком к отцу, и когда Таунсенд вернется в полдень домой, ее выпорют. Однако, к ее удивлению, этого не случилось. Вместо этого обед отложили, так как большинство членов семьи задерживались по каким-то делам, и Таунсенд попросила у Кейт разрешения поесть в детской вместе со своими племянниками и племянницами. После чего уединилась в своих комнатах, шагала там из угла в угол, как зверь в клетке, и сослалась на головную боль, чтобы не спускаться к обеду.

«Возможно, мне дана отсрочка», – думала она по мере того как вечерние сумерки сменялись ночною тьмой, а за ней никто не приходил. Но вскоре ее позвали к отцу. Она неохотно повиновалась. Не веря своим ушам, слушала обращенные к ней слова отца.

– Да, – признал он, – это было неожиданным и следует тщательно все взвесить, прежде чем принять решение. – У них для этого достаточно времени, пока герцог будет находиться в Шотландии. Он не скрыл, что этот брак очень обрадовал бы покойную мать Таунсенд, как обрадовал и Кейт. И как, несомненно, должен обрадовать его милую дочку, верно? Красивый малый этот Монкриф. Какая девушка не влюбилась бы в него без памяти?

Сэр Джон подмигнул, говоря это, он не видел выражения лица своей дочери и не догадывался, что она изо всех сил старается подавить рвущийся из горла крик. Ей хотелось кричать, визжать и вонзить кинжал в жирное, ненавистное сердце тетки Арабеллы...

...А сейчас она стояла перед бархатными пологами кровати, пристально глядя на лежащую там старуху, и на лице у нее было такое же упрямое, жесткое выражение, как и на лице герцогини.

– Ваш отец пока только обдумывает мое предложение, – сказала, помолчав, герцогиня. – Еще ничего не решено. Но если будет...

– ...то потому, что вы его заставите. Из-за того, что тетя Арабелла, очевидно, прибежала к вам и все выболтала.

Тут дверь из гостиной распахнулась, и в комнату быстрым шагом вошел Ян Монкриф, а за ним семенила запыхавшаяся Берта. Подойдя к Таунсенд, он взял ее за руки.

– Вот вы где!

Тон и улыбка были нежными, но рука, схватившая ее руку, была грубой.

Таунсенд изо всех сил старалась не заплакать. Всем существом своим она восставала против несправедливого обращения с ней, но, когда взглянула на него, чтобы высказать это, негодующие слова замерли у нее на устах. Она увидела, что он в бешенстве. Его синие глаза потемнели от гнева, и ей показалось, что, будь она мужчиной, он бы убил ее. И сразу же ее собственный, тлевший в ней гнев превратился в остывший пепел, и она в отчаянии забормотала что-то невразумительное. Она уже и сама не понимала, что говорит. Ян быстро закрыл ей рот рукой.

– Радость по поводу предстоящего брака делает речь мисс Грей бессвязной.

– Тогда уведите ее, Бога ради, – раздраженно произнесла герцогиня.

Таунсенд пыталась укусить Яна в руку, когда он тащил ее из комнаты, но он держал ее сзади за шею, как упирающуюся собаку, и она не сумела вонзить зубы в его руку. Дверь за ними захлопнулась.

– Честное слово, я рада, что все кончено. Запыхавшаяся, багровая от волнения, Берта подбежала к герцогине и принялась укутывать ее в шаль.

– Она вас не очень расстроила?

– Она уязвила мою гордость! – резко ответила герцогиня. – Клянусь, никто еще мне так не дерзил, не говоря уж о том, что девчонка в три раза моложе меня. – Она села на кровати, оттолкнув руки Берты. – Оставь меня, пожалуйста, в покое. Девчонка не напала на меня! Но, Господи, надо признать, что это невоспитанное, отчаянное существо. Джон, как я вижу не сумел воспитать ее должным образом. Ни терпения, ни сдержанности, ни манер. Я бы избила ее до бесчувствия. А впрочем, допускаю, – добавила она, понемногу успокаиваясь, – что она сделается для меня достойной соперницей, когда чуть повзрослеет и научится держать себя в руках.

Смягчившись при этой мысли, она позволила Берте поудобнее усадить себя в подушках. И минуту спустя улыбнулась, как та кошка, которая слизала хозяйскую сметану.

– Мне также кажется, что из нее выйдет подходящая жена для нашего дорогого Монкрифа.

Сейчас я тебя отпущу! – сказал Ян, грубо вталкивая Таунсенд в комнату напротив. – Но предупреждаю, если ты хоть раз меня ударишь, то я отплачу тебе тем же.

Он отпустил ее, и с минуту они стояли, глядя друг на друга и тяжело дыша, как после долгого бега. Затем Монкриф отвернулся, чтобы зажечь лампу. Фитиль загорелся, он поправил пламя и снова повернулся к ней. Она с облегчением увидела, что недавний гнев миновал, хотя что-то на его красивом лице предостерегало ее от объяснений. Однако благоразумие оставило ее.

– Я ненавижу вас, – произнесла она, не глядя на него.

– Прекрасно. Это все, что ты хотела мне сказать?

– Я не выйду за вас замуж.

– Нет? Уверен, что теперь слишком поздно держаться подобным образом, ты не находишь? И все же должен сделать тебе комплимент по поводу сцены в комнате герцогини. Думаю, что Изабелла Бойн не привыкла к столь бурным проявлениям такого вздорного характера. Не будь я так зол на тебя, я бы получил удовольствие. А знаешь ты, почему я разозлился? Знаешь?

Говоря это, он сделал шаг по направлению к ней. Комната, в которой они находились, была давно пустующей спальней для горничной и, следовательно, очень маленькой. Таунсенд казалось, что широкоплечий герцог заполнил собой всю комнату. Она отпрянула, взволнованная его близостью, но он наступал на нее шаг за шагом, пока она не оказалась прижатой к шкафчику у стены. Она заложила руки за спину – ручка дверцы впилась ей в позвоночник – и, откинув назад голову, старалась придать себе смелый вид.

– Так знаешь? – повторил он, так как она молчала. Его полные, чувственные губы почти касались ее рта. Сама того не желая, она уставилась на его рот и покачала головой.

– Моя двоюродная бабка ничего не знает о том, что произошло между нами прошлой ночью. Абсолютно ничего. Ты чуть было не погубила себя, пытаясь рассказать ей.

Таунсенд широко раскрыла глаза, при свете свечи они казались голубее, чем всегда. И почему-то, он не понимал почему, раздражали Монкрифа.

– Ни твой отец, ни мачеха не знают, никто, кроме твоей тетки, – коротко закончил он. – Господи, не смотри на меня так. Ведь это же было тебе ясно, когда ты разговаривала с отцом! Разве он вел себя как человек, которому только что сообщили, что его дочь скомпрометирована в его собственном доме?

– Не-нет, – хрипло ответила Таунсенд. Ее отец и вправду выглядел довольным. А она была слишком расстроена, чтобы заметить это.

– Твоя тетка и я пришли нынче вечером к... взаимопониманию, – продолжал Ян. Его губы были крепко сжаты, лицо бесстрастно. – Теперь, когда я решил жениться на тебе и спасти твою репутацию, она согласна, что нет смысла говорить твоему отцу о нашем неподобающем поведении.

– Так это вы... вы сами приняли решение жениться на мне? – прошептала Таунсенд.

Ян рассмеялся коротко и высокомерно, и она поняла, каким глупым был ее вопрос. Конечно же, не пожелай он этого сам, никто не мог бы его заставить.

– Но... но отец сказал, что герцогиня обратилась к нему с этим предложением.

Он нахмурился – она была не в состоянии понять очевидное.

– Конечно, она, но по моей просьбе, а не наоборот. Ради Бога, Таунсенд, подумай! Изабелла по мужу была когда-то в родстве с вашей семьей. Она довольно хорошо знает твоего отца, встречалась с ним раза два, когда он был еще женат на твоей матери. Поэтому придала этому предложению достойную, подобающую форму, иначе оно выглядело бы поспешным и неприемлемым. – Говоря это, он приблизился к ней еще на шаг и, наклоняясь, уперся обеими руками в дверцы шкафа по обе стороны от ее головы. Таунсенд оказалась в плену его рук. Его лицо было так близко, она видела его темные ресницы, вдыхала знакомый ей теперь запах мужского тела и в первый раз за этот день не отбросила непрошеных видений прошлой ночи: его близость, прикосновения его рук, губ, его медовые поцелуи.

Она посмотрела на жилку, бившуюся у него на шее, и на миг ощутила неодолимое желание прижаться к ней губами. Она вздрогнула и поспешила поднять глаза, перехватив при этом его взгляд, который ему не удалось скрыть.

Таунсенд замерла. Сердце бешено забилось, как птица в клетке. Как хорошо знала она этот взгляд, хотя видела его только дважды: в лодке, когда он впервые поцеловал ее, и вчера ночью, когда он обладал ею в саду. Ян дал понять ей, что может произойти между мужчиной и женщиной, когда они обмениваются такими взглядами.

И вдруг волна радости затопила ее сердце: он желал ее! Желал даже после того, как овладел ею. И он сам объявил герцогине, что хочет на ней жениться. Никто – ни ее отец, ни тетя Арабелла – не подсказывал ему этой идеи. Ведь брак связывает людей навеки, и ясно, что он не делал бы этого, если бы не любил ее хоть немного!

«Бог мой, – думал Ян, глядя на смягчившееся лицо Таунсенд, на котором были отчетливо написаны ее мысли. – Она вообразила, что влюблена в меня, и все потому, что сочла меня джентльменом.

Решила: я сделал ей предложение потому, что настолько люблю ее, что хочу уберечь от скандала».

Господь милостивый, будь у него совесть, это могло быть правдой. Но он знал, что совести-то у него нет. Он был честен с собой и сознавал, что хочет взять Таунсенд Грей в жены лишь по одной причине, и эта причина – ее приданое, земельная собственность во Франции, замок Сезак в долине Луары.

Днем он решил порасспросить об этой собственности Лео Грея, справедливо считая, что тот достаточно прост, чтобы не заподозрить истинной причины проявленного им интереса. Собственно говоря, и расспрашивать-то незачем. Ян знал Сезак. Много лет назад, во время поездки в Турин, он проезжал мимо и был очарован местоположением и всей атмосферой великолепия этого начавшего разрушаться замка. Даже в те времена, опьяненный юношеской свободой, не имея намерений где-либо прочно осесть, он подумал, что подходящий человек при наличии подходящей суммы может превратить это имение в восхитительное место, способное у многих вызывать зависть.

И, конечно, позже у него появились другие, более веские причины домогаться такого замка, причины, не существовавшие в то время, когда ему было четырнадцать и тучи еще не омрачали его горизонта. Да, это правда, он хотел владеть Сезаком, даже нуждался в нем по причинам, которые не собирался открывать ни Арабелле Грей, ни ее прелестной, но глуповатой и ничего не подозревающей племяннице.

– Твой отец, естественно, проявляет осторожность, – сказал Ян, и от его хриплого голоса зрачки у Таунсенд расширились, как он и предполагал. – Ты младшая из его детей, его единственная дочь. И он, разумеется, желает тебе счастья. Надеюсь, ты сумеешь убедить его в том, что мысль о браке со мной тебе не совсем противна?

Она ощущала на своем лице его теплое дыхание, а когда он «провел рукой по ее шелковистым волосам с завитками на висках, дрожь восторга пронзила ее.

– Так я прав, ты поговоришь с ним?

– Д-да... – выдохнула она. Ян обхватил ладонями ее лицо, запрокинул его и, нагнувшись, поцеловал, призвав на помощь все свое искусство – а оно было велико – чтобы убедить ее, как глупо было бы с ее стороны передумать.

А у Таунсенд уже и мысли об этом не было. Как только губы Яна начали творить над ней свое волшебство, она почувствовала, что гнев и отчаяние, владевшие ею прежде, исчезают под воздействием других, более мощных эмоций. В ней росло желание, томление, упоительное ощущение надежности этих рук, обнимающих ее, и все это смешивалось с просыпающейся в сердце любовью и доверием к нему.

Расцветая, эти чувства поднимали ее ввысь, у нее вырастали крылья и уносили куда-то. Будущее раскрывало ей свои объятия и манило ее, и она уже не принадлежала себе.

6

– Ныне выйдешь замуж за него, ведь нет? Ради Бога, скажи мне правду, и я не поверю гнусным слухам, пока не услышу этого из твоих уст!

Перси Симпсон стоял в дверях гардеробной комнаты Таунсенд, надув губы, точно капризный ребенок, и смотрел на нее горящим, осуждающим взором. Круглая его физиономия была красной, он одевался явно в дикой спешке, чтобы поскорее прискакать из Норвича – чулки на ногах были разные, а плохо завязанный широкий галстук грозил вот-вот задушить его.

Горничная, которая заплетала Таунсенд косы, раскрыла рот от изумления и выронила длинные пряди из рук. Она одевала Таунсенд к легкому ужину, который в этот вечер давала герцогиня Букингемпширская в честь восемнадцатилетия Таунсенд.

– Перси! – Таунсенд повернулась на стуле, слишком удивленная, чтобы рассердиться. – Что ты здесь делаешь?

– Господи, я приехал узнать правду. По-видимому, я в этом графстве узнаю эту новость последним. – Входя в комнату, он от волнения споткнулся о завернувшийся уголок ковра. – Маме даже в голову не пришло самой рассказать мне. Это Элинор делала какие-то дурацкие намеки, и мне пришлось пригрозить ей... что я запру ее в подвал, если не объяснит, что же она имеет в виду.

– Оставь нас, – сказала Таунсенд горничной и плотно сжала губы, увидев выражение ее лица. И вправду, было бы несправедливо смеяться над ним, хотя бедный Перси имел особое свойство возбуждать в людях именно это желание, если не своей внешностью, то глупыми словесами.

– Скажи, что это неправда, Таун, – проговорил он, останавливаясь посредине ее бледно-голубой гардеробной, уставленной благоухающими цветами и увешанной изображениями любимых бродфордских животных: лошадей, пони, гончих собак, даже пушистой ангорской козы, которая была у Таунсенд в детстве. Столы, расставленные среди полок и шкафов, были завалены любимыми ребячьими «сокровищами» и подарками, сделанными ей уже позже. Засушенные цветы, птичье гнездо, флаконы духов, инкрустированная шкатулка из слоновой кости – все это приоткрывало тайны души девушки, которая прожила среди этого всю жизнь. Она порывисто встала из-за туалетного столика, и шелковые юбки обвились вокруг ее стройных ног.

– О помолвке еще официально не объявлено, – сказала Таунсенд, взяв трясущиеся руки Перси в свои, потому что ей вдруг стало жалко его. – Брачный контракт не будет подписан до тех пор, пока герцог не вернется из Война, и мои родители еще не дали окончательного ответа.

Перси ничего не сказал, но лицо его сохраняло негодующее выражение. В ее глазах он больше напоминал ребенка, которому не дали обещанных сладостей, чем мужчину, потерявшего свою единственную любовь.

У нее не хватило духу признаться ему, что она не сказала всей правды. Контракт был уже составлен ее отцом и герцогом Бойном с подробным перечнем приданого – ежегодного дохода, ограничений в правах пользования и всего прочего, что она принесет своему мужу. И хотя никто еще не был оповещен, кроме узкого круга родных, отец дал ей понять, что, если она пожелает выйти за Яна Монкрифа после его возвращения в Бродфорд, то он возражать не станет.

Перед отъездом в Шотландию герцог подарил Таунсенд перстень, но и об этом она не решилась сказать Перси. Это был перстень, который Ян носил сам, большой, тяжелый, с гербом Монкрифов Воинских. С внутренней стороны она обнаружила выгравированную надпись, которая, как объяснил Ян, гласила: «Берегись! Я иду!» – девиз клана Монкрифов из Война.

Перстень был велик для ее пальца, поэтому она продела сквозь него золотую цепочку и повесила на шею. Ян засмеялся, когда в первый раз увидел его во впадине на ее груди, и обещал в следующую встречу подарить ей настоящее обручальное кольцо. Говоря это, он поцеловал ее. Таунсенд взглянула на него с обожанием. Никогда прежде не была она так счастлива. Ян Монкриф ворвался в ее жизнь, точно многобалльный шторм, перевернул вверх дном ее безмятежную, спокойную жизнь и положил конец ее невинности, одновременно пробудив в ней понимание того, для чего созданы мужчины и женщины; и все же она чувствовала, что уже любит его всем сердцем и всегда, всегда будет любить.

Наверное, что-то из ее мыслей отразилось на ее лице, потому что Перси вдруг отпрянул от нее. Его толстая, некрасивая физиономия, так похожая на физиономию его матери, стала пунцовой от обуревавших его чувств.

– Ты влюблена в него?!

То был не вопрос, а резкое обвинение.

– Ну да, – спокойно отозвалась Таунсенд. – Иначе я не выходила бы за него замуж.

– Нет? А как насчет причин, по которым он женится на тебе? Элинор сказала, что это не имеет ничего общего с любовью. Она подслушала, как мама говорила нашей тете Пенелопе, что он и не думал о женитьбе, пока она не упомянула о твоем...

– Перси Симпсон! – звенящая властность этих двух слов остудила яростную вспышку Перси быстрей, чем пощечина. Красный, смущенный, он повернулся к двери в ту минуту, когда в комнату падчерицы влетела леди Кэтрин Грей, невысокая блондинка, вспыльчивая и задиристая, чей язычок мог сбить спесь с любого мужчины. Годы назад, когда отец Таунсенд начал ухаживать за темпераментной наследницей, норфолкские сплетницы горячо судачили о том, что сдержанный, высокообразованный сэр Джон Грей выбрал такую женщину, как Кейт, чтобы положить конец своей затянувшейся холостяцкой жизни. С самого начала было для всех очевидно, что привычки и склонности Кейт сильно отличаются от вкусов рассудительного сэра Джона, да Кейт никогда и не делала попыток скрыть свое отвращение к тихим научным занятиям, которые так любил ее муж.

Дети сэра Джона, бегавшие на свободе и без надзора по дому, где всюду чувствовалось отсутствие заботливой женской руки, задавали себе те же вопросы, но Кейт быстро сумела завоевать сперва их уважение, а затем и любовь. Когда их спрашивали, почему так получилось, члены семьи Грей просто пожимали плечами, трудно было объяснить посторонним, какие чувства испытывают они к Кейт. Организаторский талант, умение выслушать и быть беспристрастным судьей всех проступков помогли ей почти без всяких усилий справиться с хаосом, царившим в Бродфорде со времени болезни и смерти недалекой, но доброй Дженет Грей.

– Горничная Таунсенд любезно сообщила мне, что ты здесь, – сказала Кейт, окинув племянника недобрым взглядом. – И хотя я понимаю, что побудило тебя приехать, и, клянусь, искренне тебе сочувствую, ты ни под каким видом не получишь моего разрешения сейчас или когда-либо входить в спальню твоей кузины. Ступай вниз. Миссис Пикль подаст тебе чай. Я послала за Геркулем, чтобы он составил тебе компанию, и мы тоже скоро придем.

– Да, тетя Кэтрин... – Опустив голову, Перси молча вышел из комнаты. Провожая его взглядом, Таунсенд опять еле удержалась от смеха. Устыдившись этого, она зажала рот рукой. Ей не хотелось встречаться глазами с проницательной Кейт.

– Думаю, что мы недооценивали чувства Перси к тебе, – произнесла через минуту Кейт, которая, чуть прищурившись, наблюдала за падчерицей. В платье из бледно-голубого атласа, с пышными рукавами и отделкой из кремовых кружев, с волосами, ниспадавшими на плечи и на спину, как расплавленное золото, Таунсенд была прекрасна, как роза в расцвете своей красоты. Ее суживающееся к подбородку личико с лучистыми голубыми глазами поистине завораживало, и Кейт должна была сознаться, что не винит Перси за те чувства, которые он питает к своей кузине.

Вероятно, то же самое испытал и Ян Монкриф, когда в первый раз увидел Таунсенд Грей, иначе не устремился бы так быстро за желанной наградой, которую сэр Джон надежно скрывал все эти годы в глухом уголке Норфолка. Нет сомнений, что герцог Войн повидал на своем веку достаточно женщин, чтобы распознать, какое перед ним сокровище – голубоглазое, очаровательное и невинное.

Что-то кольнуло ее при этой мысли. Да поможет Бог Таунсенд, если герцог Войн замышляет что-то недоброе в отношении нее или будет плохо обращаться с ней после свадьбы, или нарушит заповеди настоящего аристократа. И да поможет Бог ей, Кэтрин, если она совершила ошибку, убеждая мужа дать согласие на этот брак, несмотря на явную поспешность, с какой сделал предложение Монкриф. Кейт не хотелось думать, что она обманулась, когда за нагловато-красивым лицом Монкрифа и высокомерием столичного жителя разглядела в нем нечто, тронувшее ее сердце и убедившее ее в том, что он – один из немногих, кто достоин Таунсенд, которая и сама-то одна на миллион невест.

Кейт кивком указала на столик и резко, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства, проговорила:

– Пусть это сделает горничная. Оденься. Мы опоздаем, если ты не поторопишься. А я постараюсь наилучшим образом отделаться от твоего кузена.

И с этими словами умчалась, не дав себе труда убедиться в том, что ее приказания исполнены. Будучи очень, даже слишком привязана к Таунсенд, она считала, что лучше этого не показывать такой порывистой плутовке, какой была ее падчерица.

После празднования своего восемнадцатилетия «порывистой плутовке» довелось узнать нечто такое, чего ей не хотелось бы знать, будь на то ее воля. Впервые в жизни на собственном опыте узнала, какую муку, какую тоску может испытывать глупая влюбленная девушка. Больше всего огорчало ее, что письма из Шотландии приходили слишком редко, чтобы утолить ее страстную тоску по Монкрифу. А когда он все же писал, это были не более чем короткие записочки, вложенные в письма к ее отцу с различными поправками к брачному контракту. Таунсенд знала, что писать длинные, романтические письма совершенно не в духе Яна, но не могла не жаждать таких писем.

– Какой ты еще младенец, – сказал ей наконец Геркуль, которому страшно надоел слезливый вид сестры, бродившей по залам Бродфорда и, казалось, потерявшей всякий интерес к охоте и рыбной ловле. Она оставалась совершенно равнодушной к зову весны, идущему от садов и лугов, как ни соблазнял он ее всем этим.

– Оставь ее в покое, – обрывала его Кейт всякий раз, как он жаловался на то, какой нудной стала сестра. – Тебе не понять, что она испытывает.

– Да мне безразлично, что она испытывает, – отвечал Геркуль. – Мне надоело смотреть, как она слоняется повсюду, точно помешанная.

Таунсенд слышала это, но не обращала внимания. Два дня назад пришел запоздалый подарок от Яна – пара мягких и гладких, как бархат, перчаток для верховой езды. В коробку, между папиросной бумагой, была вложена веточка вереска, и Таунсенд осторожно, почти благоговейно спрятала ее под свою подушку. Она знала, что более дорогой подарок был бы неуместен, поскольку они еще не были официально помолвлены, а вот перчатки прекрасно подходили для этого. Что же касается вереска, она любила вынимать и трогать его, стараясь не поломать хрупких цветочков, и представлять себе, как Ян аккуратно вкладывал эту веточку между страницами книги, чтобы сохранить для нее.

Мысли о его доброте облегчали ей тяжесть разлуки, и на сердце теплело оттого, что он так любит ее, что посылает кусочек Шотландии через все разделяющие их мили. Она никогда не узнает, что не Ян выбирал для нее этот подарок, что перчатки были посланы ей по приказанию Изабеллы, а романтически настроенная продавщица сунула в коробку ветку вереска, желая сделать подарочек молодой невесте герцога.

Самому Яну было не до таких романтических жестов. Возможно, Таунсенд лучше было не знать, сколь мало он думал о ней – изредка и равнодушно – как еще об одном, не имеющем конца долге, который отравляет его жизнь. Войн оказался таким, как Ян ожидал и чего опасался. В самом деле, человеку, привыкшему к непревзойденной роскоши Королевского двора Франции, не мог не показаться удивительно нелепым унылый этот край. В отличие от нежно-зеленой сельской природы Франции, он увидел голые горы, спускавшиеся к безлесым долинам и туманным болотам. Сам замок, построенный из мрачного серого камня, состоял из бесчисленного множества комнат, по которым гулял ветер и которые были набиты потемневшей мебелью времен Иакова I. Вороватые слуги в шотландских юбочках, ворчливо отвечавшие на его раздраженные вопросы, были полной противоположностью ливрейным лакеям в пудреных париках и белых перчатках, строго соблюдающим правила этикета.

Все вызывало в Яне протест, все – вплоть до косматых, упрямых, тугоуздых пони, которые везли его по голой долине и чей медленный аллюр заставлял его тосковать по прекрасным, хорошо объезженным и чистопородным лошадям, подаренным ему изысканным графом д'Артуа – братом Людовика XVI. Более того, его постоянно злили сырость, холод, а также наглость арендаторов-фермеров, кое-как перебивавшихся на неплодородных землях Война.

А сами Монкрифы! Господь милосердный, все они – будь то мужчина или женщина – оказались темноволосыми и зверски недоброжелательными. Высокие, сильные великаны, на которых, несмотря на лютый холод, не было ничего, кроме юбок и спорранов и сине-зелено-черного пледа своего клана. Их нрав был столь же высокомерным, резким и несговорчивым, как у Яна, и, как и можно было ожидать, они не предоставили ему достойного помещения, не оказали радушного приема, не удосужились скрыть своего возмущения его приездом.

Изабелла сделала все возможное, чтобы сгладить неловкость первой встречи, которая произошла в средневековом, отделанном деревом зале Война, увешанном геральдическими щитами и примитивным оружием. Но даже Изабелла с ее железной волей и несгибаемой целенаправленностью не смогла ничего поделать.

– Ты гляди в оба, – предупредила Яна беззубая старуха, – когда весь клан, мрачный и упрямый, съехался по просьбе Изабеллы из всех уголков страны, чтобы встретить своего главу. – Не то возьмут да и ткнут тебе кинжал меж ребер.

– Я твердо надеюсь, что никто не будет столь глуп, чтобы попытаться убить меня, – холодно сказал в ответ Ян, зная, что его слова будут переданы всему сборищу. – Я предупреждаю, что способен отплатить тем же. – И он вытащил французский дуэльный пистолет, который носил в кармане камзола.

На клан это произвело впечатление, хотя никто в открытую в том не признался. Новый герцог оказался таким, какого им было легко понять: рослый, широкоплечий, так же темноволос, как все они, необыкновенно схож с Грэмом Воином, Герцогом-Воителем, образ которого они хранили в памяти с почти сверхъестественным благоговением. Однако их мир был замкнутым миром, противившимся каким-либо изменениям, и при всем своем шотландском темпераменте Ян Монкриф оставался для них чужаком. И они разными мелкими и хитроумными способами упрямо оказывали ему сопротивление: скрытыми оскорблениями за ужином по адресу французского правительства, недобрыми воспоминаниями об отце Яна – незаконнорожденном Камероне Монкрифе, – или своим мрачным видом, когда Изабелла провозгласила тост за нового главу их клана.

Как удивились бы они, если б узнали, что этот невозмутимый и надменный человек так же сильно не желает брать в свои руки бразды правления, как они не хотят вручать их ему. Дело в том, что Войн, как быстро обнаружил Ян, находился в бедственном положении. Помимо всего прочего, существовали несчетные правовые и финансовые проблемы, которые требовалось решить, личные конфликты, которые следовало уладить, и упущения в хозяйстве, которые необходимо было привести в порядок. В последние годы стареющая Изабелла на многое закрывала глаза, а борьба за герцогский титул серьезно истощила ее ресурсы и ослабила некогда крепкие связи между членами клана. В течение нескольких коротких недель после приезда Яну пришлось играть роль дипломата, секретаря, банкира, адвоката и даже домоправителя, и каждая из этих обязанностей приносила с собой нескончаемую череду забот, которые не оставляли ему времени подумать о своих личных делах – и, конечно, о своей невесте.

– Ты, конечно, привезешь ее сюда, – сказала ему однажды вечером Изабелла, когда закончился парадный ужин и они трудились вдвоем над запутанными хозяйственными счетами, которыми она так долго не занималась, что их никак не удавалось распутать. Мокрый снег хлестал в оконные стекла тесной библиотеки, где они сидели, и ледяные сквозняки колебали огонь свечей. Изабелла в двух шерстяных шалях от холода сидела за заваленным бумагами дубовым столом, а Ян шагал по комнате, засунув руки в карманы; его огромная тень металась на стенных панелях позади него. В громадном камине потрескивал огонь, но и он не спасал от холода.

– Привезти ее сюда? – Ян даже остановился и оглянулся вокруг. Он вдруг понял, что совершенно невозможно представить себе златокудрую, смеющуюся юную Таунсенд в этом мрачном, непривлекательном замке. Если ее не убьют холод и тяжелые обязанности по дому, то это сделают коварство и враждебность клана Монкриф. Он мысленно увидел, как Таунсенд стоит среди них, пока он представляет ее, и кажется из-за их роста еще меньше, как она тщетно пытается храбро улыбаться, а они толпятся возле нее, тычут в нее пальцами и рассматривают ее, а под конец заявляют, что она не подходит для них. Ему удалось собрать их всех за одним столом усилием воли, подогреваемой памятью об измученном лице его матери, но у Таунсенд не хватит сил подчинить их себе. Нет, он решительно не хотел, чтобы прелестное личико стало напряженным и бледным, а нежный смех замер от грубости его родни.

– Нет! – произнес он вслух, и это восклицание напугало Изабеллу, решившую было по его долгому молчанию, что он согласен с ней.

– Я не привезу сюда Таунсенд. Сразу после свадьбы мы поедем во Францию.

Изабелла вскинула голову. Она выглядела царственно величественной и почти красивой в темно-зеленом пледе клана, окутывавшем ее костлявые плечи и заколотом на груди брошью дымчатого кварца.

– Поездка во Францию будет весьма уместна, – признала она, снова углубившись в цифры. – Это даст возможность бедной девушке привыкнуть к вам. Как долго вы намерены пробыть там?

Ян сдвинул брови.

– Вы не поняли меня. Возможно, мы совсем не вернемся.

Изабелла оторвалась от бумаг.

– О... – небрежно обронила она, но Ян, наблюдавший за нею, понял, что это притворство.

– Таунсенд приносит в приданое замок, – ровным голосом произнес он. – Поместье очень запущенно, но если управлять им должным образом, может стать процветающим. Даже очень. Мне знакомы эти места, и вам, возможно, тоже. Поместье и за Мок были некогда приданым Дженет Хэйл.

Изабелла нахмурилась.

– Крохотное именьице где-то в долине Луары, да? Совсем крохотное и запущенное, если мне не изменяет память. Ради всего святого, почему оно интересует вас? Ведь здесь у вас в три, а то и в четыре раза больше орошаемых земель, чтобы удовлетворить вашу неожиданную тягу к земледелию.

– Да, но здесь нет виноградников. Изабелла недоуменно заморгала:

– Простите, нет чего?

Ян привалился спиной к простенку между окнами и скрестил на груди руки. Его темные глаза вспыхнули огнем.

– В Сезаке более ста акров возделанных виноградников. Джон Грей перед моим отъездом показал мне цифры. Его доверенное лицо, хоть и с трудом, но ведет бухгалтерию. После того как Людовик несколько лет назад отменил запрет на торговлю вином, в мире возник огромный спрос на французские вина. И я, мадам, собираюсь заполнить брешь на этом рынке.

– Стать виноторговцем, ты хочешь сказать? – вспыхнула Изабелла. Она была явно огорчена и не пыталась скрыть это. – Ты огляделся и понял, что здесь у тебя будет много забот, верно? В замке Войн нет шелковых простыней и ливрейных лакеев, придворных балов, игорных домов и романов с раздушенными дамами? А ты привык ко всему этому, да?

Монкриф взглянул на нее. Ястребиное его лицо было замкнуто. Но Изабелла читала его мысли. Жесткие линии пролегли возле ее носа и рта.

– Вы долгие годы разыгрывали из себя в Версале изнеженного аристократа, – с раздражением произнесла она. – Но к тому времени, как появилась я, эта роль вам наскучила. Ясно, что Войн пробудил в вас любопытство, иначе вы бы не сопровождали меня сюда. Хотя, согласившись на это, вы затем доставили мне немало огорчений. И когда вы вчера укрощали этих дикарей, которые называют себя Монкрифами, – а сделали вы это блистательно, отдаю вам должное, – вы поняли, что укрощать их и распутывать проблемы и долги поместья – дело нешуточное. Производить разные вина, конечно, легче.

Она остановилась перевести дух, и в этой возникшей вдруг тишине было слышно громкое потрескивание поленьев. Ярость и отчаяние охватили Изабеллу при взгляде на застывшее лицо внука. Ее гневная вспышка никак не отразилась на нем, и теперь она знала Яна достаточно хорошо, чтобы понять – спорить с ним бесполезно.

– Поезжайте, – устало и с горечью сказала она. – Поезжайте играть роль хозяина французского имения со своей златокудрой женой, которая будет обожать вас и согревать по ночам постель. Я не стану вас удерживать, не стану просить передумать. Зная ваш нрав, я понимаю, что убеждать вас бессмысленно. Признаюсь, все время меня не оставляли сомнения, возьметесь ли вы исполнить свой долг здесь. Но вместе с тем я питала надежду, что, когда вы приедете в Войн и своими глазами увидите, что нужно тут сделать, вы охотно сделаете это, ухватитесь за возможность оставить пошлую придворную жизнь. Я не понимала, как вы привязаны к этой жизни, как она размягчила вас. – Ее голос прерывался от волнения. – Герцогский титул перейдет к Руану из клана Аррей. Его я наметила после вас. Возможно, он-то и был с самого начала правильным выбором.

На минуту Яну представились темные, жадные глаза его дальнего родственника Руана. Они одного возраста, одного роста и телосложения, одинаково искусны в верховой езде и стрельбе. Во время ужина оба ощутили внезапную и острую неприязнь друг к другу. Яна кольнула досада при мысли, что Войн попадает в эти загребущие руки. Он выпрямился.

– Быть может, вы подумаете о ком-то другом, менее...

– Ступайте! – прервала его Изабелла, указывая на дверь.

Ян метнул в нее сердитый взгляд:

– Мадам...

– Уходи-и-ите! – на шее у нее вздулись жилы, она была на грани истерики. В коридоре послышались приглушенные шаги. Должно быть, ее крик растревожил обитателей замка.

Старая женщина и молодой человек довольно долго стояли, сверля друг друга холодным, враждебным взглядом.

Затем Ян быстро и насмешливо поклонился и вышел из комнаты.

– Прочь с дороги! – рявкнул он на замешкавшихся в дверях слуг. И, растолкав их, исчез в темноте. Пожилой дворецкий, который служил герцогине так же долго, как Берта, робко, на цыпочках, вошел в библиотеку. Герцогиня сидела, уронив голову на стол, закрыв лицо руками.

7

Двадцатого мая Таунсенд лежала в постели, наблюдая, как лучи раннего солнца играют на потолочных балках, и размышляя о том, что она в последний раз просыпается в этой комнате под пенье жаворонков и перезвон колоколов бродхемской церкви, к которым примешивались фальшивые звуки рожка пастуха, выгонявшего коров на пастбище. Как ни странно, эта мысль не опечалила ее. Напротив, она даже зажмурилась от внезапного прилива радости, оттого что это в последний раз. Да, детство кончилось. Сегодня день ее свадьбы.

«Мне так повезло, – думала она. – Повезло, что судьба свела меня с таким человеком, как Ян Монкриф, и что родители согласились на наш брак, несмотря на неподобающую краткость знакомства. Судьба распорядилась так, что этот необыкновенный человек желает меня и, возможно, – да, да! – возможно даже немножко любит».

Таунсенд слегка покраснела от этой мысли и повернула голову, чтобы взглянуть на шкаф. Ее свадебное платье висело внутри, завернутое в полосы шуршащей папиросной бумаги, надушенной бродфордской лавандой. Вчера миссис Бартон вернулась из Норвича для последней примерки, а затем Кейт подарила ей драгоценности, которые должны быть на ней во время венчания: жемчуг ее матери и некоторые драгоценности Кейт. И на туалетном столике, завернутые в пучки мха, чтобы не завяли, лежали цветы, перевитые светло-лиловыми лентами; она украсит ими волосы и возьмет в церковь.

Таунсенд надеялась, что Ян одобрит цветы, выбранные ею и Констанцией, что он не станет смеяться над всем, что они сделали, и не сочтет их старания чересчур провинциальными. Она проводила целые дни, мучаясь над каждым пустяком, проявляя раздражение и нерешительность, совершенно ей несвойственные. Никогда прежде не чувствовала она пропасть между норфолкским воспитанием и миром, который герцог Войн называл своим; он был утонченным и светским человеком, близким другом короля Франции, и в последнее время Таунсенд испытывала все больше опасений, что ее молодость и неопытность будут его несколько стеснять. Ей было бы гораздо легче, если бы она могла признаться в своих опасениях самому Яну, но это было невозможно. Ян был в Шотландии, и Таунсенд не могла позволить себе докучать ему письмами. Разумеется, у него и так было достаточно хлопот в Бойне, чтобы надоедать ему вопросами о предстоящей свадьбе. Кроме того, как сказала проницательная Констанция только на прошлой неделе, всех мужчин отчаянно раздражает любое напоминание о свадьбе. Она, конечно, не могла заставлять Яна Монкрифа ломать голову над такими пустяками – украшать алтарь розами или гвоздиками. Таунсенд со смехом признавала, что единственное желание Яна – чтобы свадебная церемония была короткой и по возможности менее сентиментальной. Поэтому она постаралась сделать все как можно проще – ограничила число гостей и пышность приема, на чем сначала настаивали ее отец и Кейт. Она также постаралась занять свои руки, мысли и сердце, принимая участие во всех домашних хлопотах, которые были неотъемлемой частью жизни в Бродфорде весной.

Тем не менее дни, казалось ей, тянутся слишком медленно, в ней проявились какие-то новые черты – она стала нетерпеливее, и то, что прежде успокаивало ее, – получение эссенции из трав и лепестков, починка и проветривание зимних вещей, уход за новорожденными ягнятами и телятами, посадка растений и рыхление лавандовых клумб – стало почему-то ее тяготить. Возможно, ее просто огорчала необходимость так долго ждать того дня, когда она станет женой Яна. А может быть, это был вечно терзавший ее страх того, что однажды утром она проснется и окажется, что все это было лишь сном, или что Ян передумает, когда вернется.

Во всяком случае, Таунсенд могла успокоить себя тем, что он вернулся в Норфолк, как обещал, три дня тому назад, хотя ей ни разу не разрешили повидаться с ним. Он остановился в замке Хаутон, так как жениху и невесте не подобало до свадьбы жить под одной крышей. С его приездом Волполы устраивали всякого рода развлечения в его честь: званые ужины, биллиардные турниры, охоту на болоте, но все это были забавы для холостяков, на которые не приглашалась ни одна из дам замка Бродфорд. И потом, гордость не позволяла Таунсенд расспрашивать Париса или Геркуля, которые не пропускали ни одного из этих увеселений, о самочувствии и настроении Яна.

С другой стороны, Ян был внимателен и не упускал возможности прислать ей письмецо в Бродфорд, хотя Таунсенд втайне признавалась себе, что, на ее взгляд, письма были слишком краткими и прозаическими. Она стыдилась того смятения, которое охватывало ее всякий раз, когда она нетерпеливо срывала печати с этих писем и обнаруживала, что в них нет тех объяснений в любви, которых она так страстно ждала. Возможно, Кейт была права, говоря, что Ян Монкриф – человек сдержанный и что ей не следует слишком многого от него ждать, но в глубине души Таунсенд отказывалась этому верить. Ощутив сладостный жар его поцелуев, испытав трепещущее желание, которое он пробуждал в ней, она была уверена, что он человек сильных страстей.

Констанция сказала ей, что невесты всегда нервничают перед свадьбой и что нельзя винить Таунсенд в том, что от волнения она ведет себя не совсем разумно. Разве разумно с ее стороны опасаться того, что человек, просивший ее руки, может за эти несколько недель передумать? Что за годы их предстоящей совместной жизни не раз случится, что она не будет знать, как угодить ему?

Дверь спальни неожиданно распахнулась, положив конец всем воображаемым печалям Таунсенд. Мачеха и невестка ворвались в сопровождении небольшой армии служанок, чтобы провести ее через утомительный обряд одевания невесты. Раздалось шуршание папиросной бумаги, когда одна из горничных принялась распаковывать ее наряд, в то время как другие натирали Таунсенд с головы до ног лавандовым мылом и душистой водой. После этого ей пришлось долго сидеть обнаженной и дрожащей от холода в ванне, пока Кейт и Констанция спорили, чем прополоскать ей волосы. Констанция предпочитала лимонную воду, а Кейт настаивала на окопнике. Затем возник спор из-за корсета, как туго следует его затянуть. Они ссорились даже из-за того, сколько лент должна заплести Китти в косы Таунсенд.

Наконец Таунсенд была готова. И все они сошлись в одном – она выглядела как ангел. Ее атласное подвенечное платье, ниспадавшее широкими складками поверх расшитых серебром нижних юбок, подчеркивало ее стройную талию. Нитки жемчуга охватывали ее запястья и шею, волосы стекали на спину свободной, блестящей волной, а заплетенные у висков две косы были уложены короной на голове, где Китти связывала их бледно-лиловыми и серебристыми лентами так, что они падали одной толстой косой. Ее голубые глаза казались громадными на ее маленьком заостренном личике, которое светилось таким счастьем, что у Констанции перехватило дыхание, у служанок вырвались вздохи, а Кейт забыла свои прежние опасения. «Да, я думаю, так хорошо», – решила Кейт, и все вздохнули, на этот раз с облегчением, и улыбнулись друг другу.

Тяжелый шлейф Таунсенд шуршал, когда она спускалась по ступеням, а Кейт и Констанция гордо следовали за ней. На лестничной площадке она на миг остановилась, чтобы взглянуть на Большой зал, где, к своему удивлению, увидела всех домочадцев, собравшихся чтобы приветствовать ее, отец и братья вышли вперед, все – по случаю торжественного события – в темных камзолах и атласных бриджах, в напудренных париках. У Таунсенд сжалось горло при взгляде на них: на отца с его любящей улыбкой, обращенной к ней, Париса и Лурда с одобрительными кивками, Геркуля с его скучающим видом, за которым, она знала, скрываются гораздо более глубокие чувства.

Смеясь, она вбежала в зал, где слуги столпились вокруг нее с поздравлениями, прежде чем братья вынесут ее из дома к украшенному цветами экипажу, который ждал у порога. Отец внес ее в экипаж на руках, поцеловал в щеку и сказал, что находит ее очень красивой. Кейт, Констанции и другим сопровождающим помогли сесть в экипаж позади нее, остальные с трудом втиснулись на сиденье напротив, так как пышный наряд невесты из атласа и тафты занял очень много места. Накренившись, экипаж двинулся по аллее, провожаемый приветственными возгласами слуг и непристойным свистом Геркуля, который отскочил, чтобы избежать оплеухи разозлившегося Париса.

Двор церкви был залит солнцем и заполнен экипажами. Приходский священник сам спустился по аллее, чтобы приветствовать их и проводить невесту с подругами в комнатку за алтарем. Здесь ей пришлось невыносимо долго ждать, пока не был подан знак, что ей следует медленно и торжественно прошествовать под сводами храма.

– Иди, – сказала Констанция, посаженая мать Таунсенд, слегка подтолкнув ее.

Сначала в тусклом свете церкви Таунсенд не могла ничего различить, кроме нескольких лиц, наблюдавших за ней со скамей. Но к тому времени, как она приблизилась к алтарю, глаза ее привыкли к полумраку, и она без труда различила Яна, который стоял рядом с пастором Вудфордом, устремив на нее взгляд своих ярко-синих глаз на темном красивом лице. Когда глаза их встретились, Таунсенд почувствовала, что у нее подгибаются колени. Она невольно замедлила шаг, хотя отец шел рядом с ней. Ее маленькая племянница Каролина, которая несла шлейф, натолкнулась на нее. Этого Таунсенд даже не заметила. Она дивилась тому, что могла забыть, как хорош собой ее нареченный, как высок и широк в плечах, с какой грацией он идет, свойственной не всем высоким мужчинам.

Волнение и любовь нахлынули на нее с такой силой, что у нее сжало горло и к глазам подступили слезы. Через несколько минут она произнесет слова, которые сделают ее его женой перед Богом и людьми. И вдруг все сомнения, которые терзали ее со дня его отъезда, были внезапно сметены твердой уверенностью, что для нее не существует другого мужчины, кроме него, и никогда не будет существовать, пока она жива.

Ян наблюдал за приближающейся Таунсенд и думал, что она гораздо красивее, чем он помнил ее. Ему казалось невероятным, что платой за получение Сезака была всего-навсего женитьба на этом восхитительном ребенке, который в эту минуту повторял свои клятвы низким, гортанным голосом, спокойным и чистым, без тени неуверенности.

Ян знал, что из нее выйдет отличная герцогиня, он бессознательно повторял себе все то, что пришло в голову отсутствующей в церкви Изабелле. У него также не было сомнений в том, что она станет одним из самых замечательных украшений Двора Людовика. «Я буду...» – услышал он, как мягко произнесла Таунсенд, и, повернув голову, увидел в ее ясных голубых глазах что-то близкое к обожанию.

Помогло ему то, что он знал – она вообразила себя влюбленной в него. Девушки, к счастью, очень впечатлительны и ими гораздо легче руководить, чем увядающими любовницами. На них не надо тратить много времени, так как их счастье легко поддержать такими простыми способами, как подарок, приглашение на прогулку или обещание нового платья. Более того, соверши он даже неосторожность, благодаря которой Таунсенд узнала бы о его любовной связи, он знал бы все точно, что сказать и сделать, чтобы она простила его и не устраивала сцен. Да, он знал, как обращаться с влюбленными девушками, и, глядя на мягкий, улыбающийся рот Таунсенд, он решил, что у него нет, безусловно, причин быть неверным ей. Во всяком случае, сейчас. Когда обряд венчания окончился, свадебный кортеж отправился назад в Бродфорд-Холл, чтобы присутствовать при подписании документов женихом и невестой. После этого молодожены совершили традиционную прогулку вокруг сада, перед тем как присоединиться к приглашенным в гостиной, где были приготовлены торты и вино. Затем состоялся торжественный обед, и повар, который трудился несколько дней, готовя самые изысканные блюда из норфолкской дичи, свинины, говядины, каплунов, корнуоллские пироги и невероятное количество глазированных, маринованных и жареных овощей, имел удовольствие видеть, что все это – каждый кусок – было съедено. Вино и шампанское и кубок за кубком специального пунша сэра Джона сопровождали обед многочисленными тостами, а лакеев дважды посылали в погреба за бочками домашнего пива.

– Мне кажется, я не веселился так с тех пор, как мастер Геркуль заставил кабанов напиться пива в Бродфорде в прошлое Рождество, – говорил Бейли домоправительнице. Они стояли в дверях и смотрели, как Арабелла Грей, которая пила пунш весь вечер, шумно прошла мимо с мужем, виснувшим у нее на руке в отчаянной попытке не отстать от танцующей походки своей командирши.

Пикл уставился на них, а Бейли оцепенел.

– Я позабочусь о свечах, – прошептал он и прошмыгнул в зал мимо них.

– Да уж, веселье, – проворчал Пикл, бросая мрачный взгляд на опрокинутые стаканы и объедки, разбросанные на столах и на полу.

– Какой счастливой выглядит Таунсенд, – говорила в это время Кейт своему мужу, наблюдая, как ее падчерица танцует недалеко от нее с Геркулем, весело смеясь.

– Да, – сказал сэр Джон угрюмо. – Это единственная причина, по которой я сразу согласился на этот брак.

– Послушай, Джон...

– Нет, Кейт, выслушай меня. Мне вовсе не было приятно узнать, что этот человек вскружил ей голову своей привлекательной внешностью. Я бы хотел, чтобы ее счастье было более основательным и долговечным, а не просто первым пылом юности. Бог весть, сколько ошибок совершалось уже, когда молодая девушка...

– Монкриф – человек опытный. Он точно знает, как к ней относиться. И вы сами прекрасно знаете, что никогда не дали бы согласия на свадьбу, если бы не были такого же хорошего мнения о его нраве, как и я.

Сэр Джон нахмурился.

– Надеюсь, вы правы.

Кейт тоже надеялась. Она оглянулась, отыскивая глазами своего зятя, который стоял в другом конце комнаты и разговаривал с лучшим другом сэра Джона герцогом Бэдфордским. Она должна была признать, что он выгодно выделяется среди гостей своим черным костюмом и темными волосами, перехваченными простой лентой, а свет, излучаемый свечами, играет на его жестких мужественных чертах лица.

Кейт вздохнула и снова посмотрела на Таунсенд, которая перешла от Геркуля к Парису, и вдруг, совершенно неожиданно, что-то кольнуло Кейт, – дурное предчувствие.

Несмотря на уверенность, высказанную в разговоре с Джоном, она не могла не думать о том, какая Таунсенд хрупкая, какая она еще молодая, как много ей предстоит: трудности замужества, рождение и воспитание детей, удары, которые жизнь, несправедливая вообще, без устали наносит тем, кто менее всего их заслуживает. Более того, герцог Войн не был, конечно, сговорчивым человеком, не то что брат Джона Лео, например, который безропотно подчинялся грубому обращению своей жены. Задача Таунсенд – не из легких, роль герцогини Войн обещала быть трудной.

Чья-то рука нежно обняла Кейт за плечи, пробуждая ее от дум.

– Не надо недооценивать мою сестричку, – сказал ей Лурд нежно на ухо. – Я всерьез сомневаюсь, что вы с отцом бросили ее в пасть льву. Но даже если это так, лев скоро обнаружит, что у нашего львенка тоже очень острые зубы.

– Сейчас я слышу глас мудрости, – сказала Кейт, улыбаясь ему.

– Нет, – угрюмо обронил сэр Джон, – это всего лишь пиво.

Время шло, тьма медленно окутывала землю, и постепенно, неохотно танцоры выходили из круга по двое и по трое. Еще недавно шумная, переполненная столовая пустела, а холл наполнялся веселыми подвыпившими гостями, посылавшими лакеев за своими пальто, перчатками и накидками. Кареты отъезжали по аллее тесной вереницей, и громкие голоса невнятно желали доброй ночи, а собаки за конюшнями, разбуженные шумом, подняли отчаянный лай.

Ян и Таунсенд стояли с Кейт и Джоном в дверях, пожимая руки уезжающим гостям и терпеливо снося шутливые и грубоватые намеки на то, что ожидает молодых, когда они, наконец, останутся наедине. На все это Таунсенд отвечала краснея и улыбаясь по-девичьи, а когда Бейли закрыл входную дверь за последним гостем и семья осталась одна, чтобы осушить традиционный свадебный кубок, она вдруг опустилась в изнеможении на ступеньки, приподняв юбки.

– О Господи, помогите мне кто-нибудь, – смеясь сказала она. – Мои ноги отказали мне.

Все устремились к ней, однако именно Ян оказался первым. Подняв ее на руки, он бегло кивнул всем и, не говоря ни слова, быстро понес ее вверх по ступеням. У оставшихся внизу осталось мимолетное впечатление от улыбающегося сонного лица Таунсенд, помахавшей им из-за его плеча, прежде чем они исчезли за поворотом лестницы. Где-то вдалеке стукнула дверь, и внизу, в Большом холле надолго воцарилось неловкое молчание.

– Вот и проводили жениха с невестой в постельку, – заметил Геркуль усмехаясь.

– Идемте, Перси, Элинор, – живо воскликнула тетя Арабелла. – Нам и самим пора в постель. Ведь, кажется, свадьба закончилась. Перси! – ее голос стал резким. – Ты слышишь меня?

Но Перси продолжал стоять у основания лестницы, растерянно глядя вверх. Арабелла не могла устраивать сцену в присутствии слуг, и это сердило ее, так что она с трудом сохраняла самообладание.

Она была рада, что ее драгоценный сын избавился от ветреной девушки и что свадьба наконец позади. Ей потребовались все ее умственные способности и умение пилить Перси, чтобы помешать ему – при первом удобном случае – мчаться в Бродфорд и повторить ту жуткую сцену, когда он без доклада ворвался в спальню кузины месяц тому назад. Она содрогнулась при одном воспоминании об этом. Слава Богу, что ничего не произошло и что Кейт удалось так быстро от него отделаться. Что же до Яна Монкрифа и его шокирующего поведения, ну, она желает своей племяннице счастья и благополучия.

– Перси! – помимо ее желания в голосе ее прозвучало нетерпение.

Перси недовольно оглянулся.

– Простите, мама, но я не поеду с вами. Разве вы не понимаете, что никто ни разу до сих пор не удосужился предостеречь ее? Что никто даже не пытался остановить...

– Молчи! – голос Арабеллы прозвучал как удар кнута.

– Пойдем, Белла, зачем так спешить домой? – укорил ее шурин, взяв под руку и бережно ведя в гостиную. – Не надо торопить всех. Свадебный напиток – кодл – готов, и я лично намерен его выпить. Кто еще?

– Я с тобой, – тотчас отозвался Лео, и, когда он улыбнулся, обнаружилось поразительное сходство между братьями. Подойдя, он ударил сэра Джона по плечу. – Поднимем тост за твою дочь, друг Джонни, и еще один за Война, спокойствие духа которого, позволю себе сказать, приказало долго жить и требует достойного захоронения. – Он оглянулся на Перси. – Пойдем, юноша, – добродушно добавил он. – Все кончилось.

Тем временем в парадных покоях, которые до недавнего времени занимала вдовствующая Изабелла Монкриф, перед зеркалом стояла новая герцогиня Войн, молча ожидая, когда горничная разденет ее и расчешет волосы. Подняв руки, она позволила Китти надеть на себя красивую ночную сорочку розового шелка, подаренную Констанцией.

Таунсенд забавляло, что Китти нервничает. Яркий румянец покрыл щеки девушки, а ее обычно веселая болтовня затихла.

И нельзя было осуждать ее за это, учитывая, что за всем этим ритуалом отхода ко сну наблюдал от дверей герцог Войн собственной персоной, который ничего не говорил, а просто стоял там, скрестив руки на груди, – темная, массивная фигура в тусклом свете свечей. Как только Китти закончила, она присела в быстром реверансе и проскользнула мимо герцога, не взглянув на него. Дверь за ней закрылась, и в большой комнате внезапно воцарилась тишина.

Ян подошел, и Таунсенд медленно повернулась к нему. С минуту они стояли, молча глядя друг на друга без смущения. Затем, без слов, Ян протянул руку к волосам Таунсенд. Намотав прядь на руку, он нежно притянул ее к себе. Она не противилась, а когда оказалась сжатой между его ногами, она уже сквозь тонкую ткань ночной сорочки чувствовала степень его желания.

Его глаза испытующе впились в ее лицо. На нем не было страха, да он этого и не ожидал увидеть. Для Таунсенд Монкриф сегодня ночью не откроется тайны, она не испытает боли, когда он возьмет ее «драгоценную девственность». Это уже давно произошло. Странно, но он испытал раздражение при мысли, что Арабелла Грей причастна к тому интимному, что было между Таунсенд и ним.

– Ты знаешь, как ты хороша? – голос Яна был хриплым, и Таунсенд затрепетала, когда он стал перебирать пальцами ее волосы. Она едва могла поверить своему счастью от осознания того, что он желает ее и что наконец-то они одни и никто не может отвлечь их – ни благожелательные родственники, ни пьяные гости или соблазнительно улыбающиеся женщины (да, да, она видела всех, кто сегодня вечером флиртовал с ее мужем).

Она взяла руку Яна в свои и потянула его к кровати. Ее лицо напоминало ангельское личико – нежное, лучистое и восхитительно бесплотное, ее глаза были цвета осеннего неба, и Ян почувствовал, что тонет в их сиянии, когда опускал ее на кровать. Надушенные покрывала и тепло ее тела объяли его, притянули к себе, а затем их лица соприкоснулись, и он ощутил у своих губ страстную, притягивающую нежность ее рта, любимого, такого немыслимо сладостного!

Таунсенд изогнула спину, когда губы Яна приблизились к ее груди, и прозрачная сорочка была отброшена его нетерпеливой рукой. Ее пальцы перебирали его темные волосы, и она почувствовала знакомую слабость во всех членах, острую боль желания, которое, она знала, только Ян мог удовлетворить. Он уже снял камзол и теперь через мгновение избавился от остальных одежд с помощью Таунсенд, которая стояла перед ним на коленях на кровати, ее роскошные волосы струились у нее по спине и бедрам.

Интимное это занятие распалило обоих, и, когда Ян был наконец обнажен, он обвил ее своими сильными руками и утонул с ней в подушках. На какое-то мгновение он подумал, не был ли этот любовный акт слишком стремительным, его прелюдией не удовлетворившим ее, но, когда он вклинился между ее ног, она была влажной, мягкой и жаждущей и он погрузился в нее со стоном, закрыв глаза под сверкающей яркостью ее взгляда. Он понимал, что может привязаться к Таунсенд и всему этому больше, чем намеревался, но это мгновенно промелькнувшее в голове предостережение было смыто начисто, когда она руками и ногами обвила его, как свою собственность и прижалась губами к его губам.

Таунсенд отдалась требованиям его тела, пока оба они не стали двигаться вместе в ритме, старом, как само время, напряженно продвигаясь к конечной цели, когда душа и сердце мужчины и женщины сливаются в одно целое, и любовный акт переступает границы чисто физического завершения. И плавно, без усилий, они достигли его.

8

На подъездной аллее стоял экипаж с чемоданами и коробками, привязанными сзади и на крыше, лошади дрожали и били копытами.

Шел мелкий дождик, окутывая туманом парк и застревая в редеющих волосах Бейли, когда он стоял недвижно – весь внимание – у спущенных ступенек экипажа. Все слуги столпились за его спиной на переднем крыльце дома, в то время как конюхи, садовники и работники стояли полукругом на лужайке. Все они поеживались от холода. На лицах застыло сосредоточенное выражение, ибо никому из них, включая самую юную из судомоек, не хотелось, чтобы миссис Таунсенд навсегда уезжала из дома.

Они, конечно, не хотели провожать ее во Францию, дальнюю страну, которую никто из них никогда в глаза не видал. Только Вильгельмине и Джордану, престарелому слуге сэра Джона, довелось побывать там, но Вильгельмина не любила сплетен, а чванливый Джордан, когда его просили что-то рассказать, только пренебрежительно шмыгал носом и заявлял, что французы совсем погрязли в грехах.

Однако все в Бродфорде знали, – ведь они были слугами, преданными своим хозяевам, чьи надежды, страхи, мечты и разочарования были часто важны для них не меньше, чем их собственные, – они знали, что сэр Джон и леди Кэтрин сильно напуганы неожиданным открытием наутро после свадьбы, что герцог Войн намерен увезти свою молодую жену не в Войн, а во Францию.

Можно было ожидать, что надолго заброшенное шотландское наследство герцога потребует его немедленного внимания, но, по словам Китти, которой предстояло сопровождать свою госпожу во Францию, новая герцогиня принесла в приданое собственность, которую его светлости не терпелось осмотреть.

Их пребывание там не будет постоянным, тем не менее идея их поездки всем была не по вкусу, так как все знали – Бродфорд относился к числу тех немногих домов в графстве, которые получали газеты из Лондона, что Франция – это страна, находящаяся из-за слабости короля на грани анархии, что крестьяне умирают от голода на полях, парижские банки израсходовали всю свою твердую валюту и теперь на грани банкротства, а французскую королеву Марию Антуанетту так все ненавидят, что не исключена возможность покушения на ее жизнь.

Конечно, никто в действительности не верил, что герцог Войн решится увезти миссис Таунсенд во Францию, если бы было хоть малейшее подобие настоящей опасности или сэр Джон и леди Кэтрин не дали согласия на это. И нужно было только посмотреть на миссис Таунсенд, чтобы увидеть, что она вполне согласна сопровождать своего мужа, куда бы он ни пожелал, независимо от того, считает она ситуацию опасной или нет, а было ясно, что это не так.

В этот момент парадная дверь отворилась, и показалась Таунсенд. На ней было темно-зеленое дорожное платье, плащ того же цвета и шляпа с перьями, которая придавала ее зачесанным кверху волосам медовый блеск. Ее щеки покраснели от холода, а глаза сверкали, когда она прильнула к руке отца. Она ходила среди слуг, прощаясь с каждым в отдельности. Со слезами на глазах Таунсенд попрощалась со всеми родными, хотя и очень старалась не плакать, а в сердце была ноющая пустота, которой она никогда прежде не испытывала. Возможно, она взрослеет, и именно это имела в виду Кейт, когда сказала, что жизнь причинит ей немало сердечной боли, когда она станет женщиной.

Китти уже ждала в экипаже, выглядывая из окна и беззастенчиво флиртуя с грумом. Ян в отороченном мехом плаще сидел верхом на одной из охотничьих лошадей сэра Джона дальше по аллее. Он крепко держал поводья, а рослый конь гарцевал и нетерпеливо бил землю копытами.

– Ступай, – шепнул сэр Джон на ухо Таунсенд. – Твоему мужу не терпится двинуться в путь.

Братья стояли тесной группой около Кейт на ступенях, и Таунсенд оглянулась, чтобы взглянуть на них в последний раз, прежде чем Бейли поможет ей сесть в экипаж.

– Ты не замерзнешь? – заботливо спрашивала Кейт.

– Уже почти июнь, – ответил за дочь сэр Джон.

– Чем дальше на юг, тем лучше будет погода.

– Ты захватила микстуру от лихорадки и сердечные лекарства, которые я тебе дала? – Таунсенд кивнула. Никто из них не знал, есть ли у французских докторов необходимые лекарства, а Ян только рассмеялся, когда Таунсенд спросила, взять ли ей их с собой. Тем не менее она попросила Лурда составить список тех лекарств, которые, по его мнению, могут ей понадобиться, и отнести в одну из комнат, где Констанция и Пикль упакуют их.

– Смотри, не возвращайся домой с развязными лягушачьими манерами, – предупредил Геркуль.

Таунсенд в ответ показала ему язык. Твердо решив не плакать, она быстро забралась в экипаж и откинула голову на подушки.

Бейли захлопнул дверцу, и экипаж покатил по аллее. Огромный конь Яна галопом последовал за ним. Миновав ворота, где Вильям Бит, главный садовник Бродфорда, оторвавшись от прополки, выпрямился, чтобы приветствовать их, экипаж повернул на дорогу в Кинг-Линн, и родной дом и люди, машущие на парадном крыльце, быстро исчезли из виду.

– Ну, ну, мадам, – утешала Китти, – не надо плакать. Мы вернемся домой прежде, чем вы успеете соскучиться по ним. И у вас есть муж, чтобы заботиться о вас, не так ли?

Таунсенд села и вытерла глаза, чувствуя себя лучше от этой мысли. Да, верно, теперь у нее есть Ян и новая жизнь с ним, которая обещает быть безмерно увлекательной. Даже зная, что Китти видит, она не удержалась и подняла штору, чтобы взглянуть на мужа и убедиться, что он рядом. И он действительно скакал легким галопом чуть позади и справа от кареты. Он улыбнулся Таунсенд, заметив ее лицо в окне. Ветер бросил прядь волос ему на бровь и окрасил румянцем высокие, резко скошенные скулы, и Таунсенд почувствовала легкий трепет, когда их взгляды встретились.

Китти, которая следила за этим с противоположного сиденья, не сдержала вздоха.

– Как вы счастливы, – мечтательно проговорила она и тут же закрыла рот рукой и покраснела. Позволить себе такое высказывание по отношению к госпоже было в высшей степени неприлично, но она была не в силах удержаться. К ее облегчению, Таунсенд просто рассмеялась, и ее юное лицо вспыхнуло от удовольствия. Она сознавала, что была самой счастливой девушкой во всей Англии.

Был почти полдень, когда экипаж остановился перед придорожной гостиницей, находившейся на несколько миль к северу от древнего торгового города Эли.

Здесь надо было сменить лошадей и оставить коня Яна, которого, согласно предварительным распоряжениям, следовало засветло доставить в Бродфорд. Дальше герцог должен был ехать в экипаже, так как дорога между Эли и Лондоном была достаточно ровной, чтобы быстро добраться до Грейсвенда. Там их ждал корабль, на котором они переправятся через пролив в Кале.

Таунсенд вышла в холодный, продуваемый ветром двор гостиницы одна. Китти, которая всю дорогу от самого Бродфорда страдала от тряски, сидя спала в экипаже. Ян стоял с кучером у дверей конюшни, наблюдая за лошадьми. Таунсенд подняла воротник плаща и пошла в противоположном направлении, радуясь возможности подышать свежим воздухом и размять затекшие ноги. Не обращая внимания на моросящий дождь, она медленно шла по дорожке мимо столовой, откуда до нее сквозь тяжелые ставни донесся горячий, аппетитный запах еды. Желудок дал о себе знать. Может, ей удастся уговорить Яна поесть, прежде чем ехать дальше?

Эта мысль заставила Таунсенд рассмеяться. Она не сомневалась, что он согласится, потому что со дня свадьбы он соглашался почти на все, о чем бы она ни попросила. Действительно, он был чаще всего терпелив и добр к ней, и с недавнего времени она начала думать, что ей будет нетрудно, в конце концов, занять какое-то место в его жизни. Ведь должен же он любить ее хоть немного? Бывали дни, когда она твердо верила, что это так, потому что время от времени он вдруг останавливался и молча всматривался в ее глаза.

И ее сердце начинало биться быстрее от того, что читалось в его пылающем взгляде. Неважно, что он никогда прямо не сказал, что любит ее, так как она была уверена, что Кейт права. Она сказала, что просто это человек, который ни перед кем не раскроет душу. Кроме того, у Таунсенд было впереди много времени, чтобы убедить его сказать ей слова, которые она больше всего хотела услышать. В сущности, впереди вся жизнь. От этой мысли ее сердце забилось еще быстрее. Кейт была неправа в другом: жизнь не была чем-то тяжким или разочаровывающим, или невыносимым. Во всяком случае, пока Таунсенд чувствовала себя очень, очень счастливой.

– Таунсенд! – Она вздрогнула и круто обернулась, сбивая краем плаща головки цветов, окаймлявших дорожку. Лепестки сыпались на камни и были затоптаны полным молодым человеком в мокром плаще, который бежал к ней через лужайку^

Таунсенд изумленно уставилась на него.

– Перси! Что такое?..

Он приложил палец к губам.

– Шш... Где он?

– Кто?

– Твой муж.

– Разговаривает с кучером, там, во дворе.

Перси, что ты здесь делаешь?

Он заставил ее замолчать чуть заметным жестом.

– Дядя Джон сказал мне, вы остановитесь здесь, чтобы поменять лошадей. Я приехал из Нор-вича повидаться с тобой и ждал несколько часов. Мне надо было увидеть тебя, Таунсенд, и поговорить с глазу на глаз. Я не мог этого сделать в Бродфорде, так как тетя Кейт не разрешала мне приблизиться к тебе, но хотел предупредить тебя – кто-то должен был это сделать.

Брови Таунсенд сошлись на переносице.

– Предупредить меня? О чем? Что же такого он сделал?

– Что он сделал? – неожиданно взорвался он. – О, послушай, Таунсенд, неужели ты так наивна? Я говорю о том, что он тебя обманывает все время, разыгрывая роль преданного жениха, тогда как в действительности ты ему совсем не нужна. Он посватался к тебе только ради твоего приданого – замка, оставленного тебе покойной матерью. Не смотри на меня так! Клянусь, это правда! Моя мать рассказала мне, что герцог совершенно не собирался жениться на тебе, пока она не сказала ему об этом замке.

– Разве тете Арабелле нечего больше делать, как только тратить время на нелепые выдумки? – презрительно спросила Таунсенд.

Перси схватил ее за плечи:

– Господи, Таунсенд, ты считаешь, я это придумал, что намеренно обижаю тебя, когда все это время я ничего больше и не хотел, как только... – Он смущенно закашлялся, но не отпустил ее, а, напротив, слегка тряхнул, испугавшись возмущения, написанного на ее лице. – Я хочу, чтобы ты знала правду, – страстно твердил он. – Чтобы могла защитить себя от него и... решиться немедленно оставить его. Знаю, что теперь, когда вы женаты, это будет труднее, но я не имел возможности сказать тебе об этом раньше. Пожалуйста, Таунсенд, ради себя, оставь его сейчас же. Вернись в Норвич со мной.

Таунсенд закусила губу, так как ее вдруг охватило неудержимое желание рассмеяться, что было бы слишком жестоко. Бедный, все драматизирующий Перси! Он искренне верит, что спасает ее, хотя, конечно, не может не понимать, что попросту оскорбляет Яна и ее, повторяя такие глупости.

– Таунсенд! – умолял он.

Она высвободилась из его рук и, отпрянув, прислонилась к стволу соседнего дерева. Ее лицо вдруг побелело, будто вся кровь отхлынула от него. Перси шагнул к ней, выражение его лица смягчилось, он думал, что причинил ей боль, и хотел утешить, но Таунсенд оттолкнула его. Ее сила и бешенство, звучавшее в ее голосе, удивили его.

– Поезжай домой, Перси! Очень мило с твоей стороны проделать весь этот путь ради меня, но сознаюсь – я никогда не считала тебя способным принимать так близко к сердцу глупые сплетни твоей матушки.

Лицо Перси вспыхнуло.

– Это не сплетня! Ты прекрасно знаешь, что мама никогда бы... – Но Таунсенд метнулась мимо него и пошла по дорожке назад. С минуту Перси смотрел на ее прямую, напряженную спину, прежде чем пришел в себя и неуклюже последовал за ней, хлюпая сапогами по болотистой траве.

– Таунсенд! Таунсенд, вернись!

Она повернулась к нему:

– Я не хочу больше слышать ни слова! Возвращайся домой, Перси, возвращайся к своей назойливой мамаше! – Она погрозила ему кулаком и убежала.

Моросящий дождь перешел в ливень. Перси стоял, растерянно глядя ей вслед. Он видел, как Таунсенд вынырнула из-за деревьев и как герцог Войн, стоя на ступеньках экипажа, наклонился, чтобы подсадить ее. Дверца захлопнулась, и экипаж тронулся.

Карета тряслась по дороге к Эли. Таунсенд спрятала руки в складки плаща. Она была способна разорвать в клочья физиономию Перси, выдернуть все его волосы с корнем. Как только он осмелился сыграть с ней такую жестокую и несправедливую шутку?!

Она никогда бы не подумала, что кто-то, даже Перси, способен на такой идиотский поступок. Ни одному слову она не поверила. Ни единому слову, будь он проклят!

Устье Темзы было скрыто пеленой косого дождя, а дома на набережной Грейсвенда сотрясались от порывов ветра. – Балки стонали, стекла звенели, а Таунсенд сидела дрожа у камина в своей комнате и никак не могла решиться лечь на влажные простыни, несмотря на усталость и с трудом подавляемую зевоту.

Китти уже спала в соседней комнатушке, а Ян оставался внизу в зале за беседой с двумя джентльменами, с которыми они ужинали за одним столом и чьи замечания по поводу чего-то под названием EstatesJeneralзаинтересовали его. Таунсенд ничего не поняла из их разговора, хотя и старалась изо всех сил.

Разговор шел о каком-то сидячем диспуте, который произошел во время первой сессии Генеральных штатов. В конце концов, Таунсенд все-таки уразумела, что это было сообщество депутатов, представляющих дворянство, духовенство и простонародье, созванное Людовиком XVI в надежде, что они согласятся повысить налогообложение (Франция почти обанкротилась из-за дорогостоящей поддержки войны США за независимость) в обмен на ограниченные королевские реформы.

Однако комментарии, которые делал Ян и его собеседники о несговорчивом и требовательном третьем сословии – простолюдинах – только запутывали Таунсенд, она не могла понять, почему третье сословие упрямо настаивает на том, чтобы все решения сессии Генеральных штатов принимались путем голосования, а не по приказу. Обеспечивало ли это некие преимущества третьему сословию, которое численностью безнадежно уступало духовенству и дворянству? Таунсенд совершенно не была в этом уверена, да и усталость гасила в ней интерес к разговору.

Теперь она сидела, глядя на огонь, убеждая себя, что ничуть не огорчена неумением Яна почувствовать, как одинока и расстроена, как нужен он ей, потому что тоскует по Бродфорду и родным и еще потому, что восторг, который вызывала в ней мысль о чудесном путешествии, поубавился от бесконечных миль по мокрой, холодной, изрытой колеями проселочной дороге. Хотя Таунсенд старалась забыть слова, которые Перси сказал во дворе гостиницы в Эли, они проникали в ее сознание, заставляя все больше возмущаться Яном, отдающим предпочтение политике перед ней. Вместе с тем, чувствуя себя виноватой, знала, что ее обида на него не имеет ни малейшего основания.

«Я ненавижу тебя, Перси Симпсон», – произнесла она вслух, а потом, устыдившись своей глупости, встала и оправила юбки. Она могла бы лечь спать, не дожидаясь Яна, но в этот момент дверь распахнулась, и, обернувшись, она увидела на пороге Яна с бокалами в руках. Захлопнув дверь ногой, он пересек комнату и поставил бокалы на стол.

– Я подумал, что тебе надо согреться. Ничто не согревает лучше, чем бокал горячего вина, – сказал он с улыбкой, которая всегда заставляла сердце Таунсенд учащенно биться. Он выглядел при этом гораздо моложе своих лет и был похож на мальчишку, открывающего секрет близкому другу. В такую минуту она прощала ему все обиды, истинные и воображаемые, и вновь во власти его чар испытывала трепетный восторг.

– Тебе уже пора научиться ценить хорошие вина – я имею в виду французские. Нечто совсем иное, чем кое-как приготовленное сливовое вино, которое конюх твоего отца каждый год разливает по бутылкам.

Их руки соприкоснулись, когда он протянул ей бокал, и выражение его лица стало медленно меняться. Исчезла усмешка, и озорной мальчишка превратился вдруг в мужчину – алчущего, необузданного и в своем роде слегка опасного.

Таунсенд впилась взглядом в его синие глаза, которые, казалось, раздевали ее на расстоянии. Она почувствовала, что у нее пересохли губы, и смочила их кончиком языка, не сознавая, какую прелестную, обольстительную картину являет собой в это мгновение, отвечая на его взор смело и безбоязненно, со своими распущенными волосами и вызывающе вскинутой головкой.

Молча Ян отставил бокалы и подошел к ней. Огонь отбрасывал на стену танцующие тени: тень его фигуры, казалось, нависла над ней, как хищник. Он приподнял ее подбородок и не отпускал, чтобы можно было вглядеться в глаза. Ее губы раскрылись, дыхание участилось.

– Устала? – нежно спросил он.

– Немножко, – призналась она.

– Не слишком, надеюсь?

Она быстро взглянула на него и неожиданно улыбнулась.

– Никогда не бываю слишком усталой для этого.

– А что я, по-твоему, имею в виду? – продолжал он, приблизившись к ней так, что она ощутила тепло его крупного тела. Позади них тени на стене слились в одну.

Таунсенд поднялась на цыпочки и запустила пальцы в его волосы, притягивая его голову вниз, к своей, так что их губы почти соприкоснулись. Прильнув ближе, она обвила руками его бедра и тесно прижалась к нему. Ее губы изогнулись в медленной лукавой улыбке.

– Ради Бога, Ян, мы достаточно давно женаты, чтобы я могла понять, что у тебя на уме только одно.

Ян рассмеялся.

– Ты так уверена в этом? После недельного замужества? Даю слово, я, должно быть, навязывал тебе свое внимание слишком часто.

– О нет, – сказала Таунсенд напряженно. – Никогда.

Улыбка исчезла с лица Яна, и мускул дернулся на щеке. Подняв ее на руки, он понес ее к постели. Таунсенд вздохнула и прижалась к теплой широкой груди, дрожа от ожидания.

Однако романтичность момента была испорчена – когда Ян опустил ее на покрывало и лег возле нее, неустойчивая кровать не выдержала тяжести и с грохотом провалилась под ними. Грохот этот заглушил шум дождя и завывание ветра и привлек прибежавшую из своей комнаты в тревоге Китти. Остановившись в дверях, она смотрела, открыв рот, на герцога и герцогиню Бойн, лежавших на покрывале сломанной кровати с видом провинившихся детей.

Багровая от смущения, Китти захлопнула за собой дверь, что вызвало у них взрыв хохота.

– Ее лицо! – произнесла Таунсенд, задыхаясь от смеха. – Ты видел выражение ее лица?

– Очевидно, она думает, что я был столь страстен, что сломал ножки у кровати, – согласился Ян. Вновь притянув ее к себе, он лежал, смеясь так же весело, как и она, но смех постепенно затих и в комнате воцарилась тишина.

– Не могу даже выразить, насколько лучше я себя чувствую, – призналась Таунсенд. Она обенулась к Яну, который лежал, закинув руки а голову, и наблюдал за ней. – До этого я чувствовала себя такой несчастной.

– А-а... Я так и думал, что-то тебя тревожит. – Он коснулся ее щеки. – Расскажи, пожалуйста.

Интимность его прикосновения и нежность в голосе обезоруживали ее. Она уже было решила не говорить ему о встрече с Перси в Эли и, тем более, о его глупой сплетне, но сейчас не могла не рассказать ему об этом, посмеиваясь над собой и Перси. Потом она взглянула на Яна, чтобы увидеть, как он отнесся к ее словам, и на миг увидела что-то в его лице, чего он не смог быстро скрыть.

Таунсенд почувствовала себя так, как будто пушечное ядро взорвалось в ее груди, – она ясно увидела по суровому выражению лица Яна, что все сказанное Перси было правдой. Ему нужен Сезак, а не она. Сезак, этот полуразрушенный французский замок, который ее мать в незапамятные времена унаследовала от своей тетушки Хейл, наследство, которое приводило к большим затратам на его содержание, чем оно стоило, причина постоянных огорчений для ее отца и бесконечных поддразниваний со стороны братьев, когда, в день ее тринадцатилетия, его прибавили к ее приданому. Как узнал Ян о нем? И почему так жаждал его, что ради этого женился на ней? Таунсенд робко вздохнула.

Она ощутила щемящую тоску. Похоже было, что все радужные мечты, которые она тщательно и заботливо лелеяла для себя и Яна, лопнули. Осознание его предательства охватило ее, и она рывком поднялась, выбравшись из постели, и прислонилась к стене. На ее лице было выражение жестокой обиды.

– Не притрагивайся ко мне, никогда больше не притрагивайся ко мне! – голос ее был неузнаваем. – Ты получил, что хотел, этот чертов замок и что там еще мой отец обещал тебе, когда мы поженились. Не надо больше тратить времени и притворяться.

– Таунсенд, перестань!

Ее губы искривились от тона Яна. Она пыталась сказать еще что-то, но слова перешли в рыдания и, закрыв лицо руками, она выбежала из комнаты.

Ян долго смотрел ей вслед жестким и холодным взглядом, понимая, что преследовать ее бесполезно. Он подошел к столу, поднял бокал и осушил его залпом. Затем поднял другой, но не выпил, а с силой швырнул в камин.

9

Порывы ветра хлестали в окна дождем. Китти дрожала от холода. Ей не нравился этот огромный холодный дом, который от сверкающих полов до лепных потолков был набит картинами, старинным хрусталем и фарфором, дом, где казалось, что если ты не будешь ходить на цыпочках и говорить вполголоса, то что-то обязательно разобьется. Он напоминал Китти музей или театр, сцена которого чрезмерно украшена ненужными колоннами, а актеры движутся на подмостках, изливая на зрителей реплики из ужасной пьесы. Бутафория, а не настоящая жизнь.

С губ Китти сорвался усталый вздох. Лучше не задумываться над тем, во что превратилась жизнь – ее и леди Войн – со дня их приезда в Париж. Китти должна была признать, что она ненавидит Францию, ненавидит засиженные мухами гостиницы, которые давали им приют во время их утомительного путешествия, и переправу на корабле через канал, когда ее мутило от качки. Она ненавидела дом и слуг, живущих здесь, в особенности кособокого горбуна, который величал себя valetdechamberгерцога Война. Его звали Эмиль Гаспар, и он был самым уродливым человеком, какого когда-либо видела Китти. Первый раз, когда он увидел ее, то уставился на нее выпученными, любопытными желтыми глазами на длинном тонком лице. Голову он держал несколько набок, возможно, чтобы уравновесить деформированное левое плечо, прижатое к уху так, что левая рука казалась короче правой. Он двигался толчками, и на его походку было страшно смотреть.

Герцогу, казалось, ничуть не претило его уродство. Напротив, он даже бегло представил его, прежде чем посадить их в ожидавший экипаж и привезти в дом, который находился среди полудюжины акров болотистых земель в окрестностях Парижа.

Здесь им предстояло провести около недели, отдыхая от путешествия, перед тем как продолжить его до Сезака.

В этом доме герцог жил, когда не находился в Версале, и здесь его нашла Изабелла Монкриф, чтобы объявить ему, что он – новый наследник герцогства Войн.

Китти слегка вздрогнула при мысли о герцоге и герцогине. Она привыкла думать, что они счастливы и влюблены, но это было до того, как их жизнь так непонятно изменилась в ту последнюю, злосчастную ночь в Англии. С тех пор герцога можно было все чаще и чаще видеть погруженным в гнетущее молчание, а герцогиня худела и выглядела такой измученной, что у Китти сжималось сердце при взгляде на нее. Экипаж остановился на круглой подъездной аллее.

Наклонившись вперед, Китти увидела, как лакей поспешил опустить ступеньки и герцогиня Войн сошла на землю. Бриллианты сверкали при свете факелов на фоне ярко-синих юбок и на зажимах перьев, украшавших ее поднятые кверху волосы. Даже на расстоянии, сквозь пелену дождя и темноту, она выглядела очаровательной и прелестной, как сильфида.

Китти торопливо зажгла свечи, тяжелыми медными щипцами помешала в камине угли, заставив их снова разгореться, затем расправила на постели покрывало и налила воды из кувшина в эмалированный таз. Дверь отворилась, и Таунсенд величаво вошла в комнату, вытаскивая на ходу перья из волос. Она улыбнулась Китти, которая поспешила их принять, хотя эта улыбка мало напоминала те ослепительные улыбки, которые когда-то так чудесно освещали тонкое личико юной Таунсенд.

– Его светлость не вернулись с вами? – небрежно спросила Китти, расстегивая тяжелое бриллиантовое ожерелье.

Таунсенд пожала плечами.

– Ему захотелось поиграть в карты после окончания Souper, а я слишком устала.

«Итак, как обычно, он отослал ее домой и продолжил вечер без нее», – подумала Китти. Как он делал каждый вечер со дня их приезда в Париж. Таунсенд была довольна, что он не позорил ее, грубо обращаясь с ней на людях или оставляя дома, словно ее и не существовало вовсе. Губы ее дрогнули. Нет, в этом отношении она не могла упрекнуть Яна Монкрифа. Он всегда и всюду сопровождал ее: в оперу или на спектакли в Пале-Рояль, на бесчисленные приемы, танцы, балы, вечера в том или другом дворце – и относился к ней так учтиво и внимательно, что весь Париж только об этом и говорил.

Таунсенд тихонько всхлипнула и закрыла глаза, сидя неподвижно, пока Китти расчесывала тяжелые пряди ее волос. Только одна она знала то, чего весь Париж не знал: Ян Монкриф всего лишь великолепный актер, такой светский, такой искусный в своем деле, что никто не заподозрит, что его брак с ней был на самом деле отчаянной ложью.

Таунсенд отказывалась быть частью этого обмана дальше. Отпустив Китти, она медленно подошла к кровати.

Все не было бы так ужасно, думала она, если бы Ян постарался загладить то, что произошло между ними в Грейсвенде. Если бы пришел к ней и признался, что хотя и женился на ней из-за приданого, но с тех пор понял, что они подходящая пара и в нем появилось нежное чувство к ней, что, несмотря на неудачное начало, он не мыслит своей жизни без нее. Вместо этого он совершенно отдалился от нее и разделявший их холод более всего ранил Таунсенд, убедительно показывая, как глупо с ее стороны надеяться на примирение.

Поэтому она решила назавтра отправиться в Британское посольство и оформить передачу Сезака и всего, что ей принадлежит, своему мужу. Затем она вернется в Бродфорд и проведет остаток жизни, помогая Парису управлять мельницей и фермами, воспитывать его детей, когда он женится. А тем временем она уговорит отца употребить свою удивительную способность убеждать на то, чтобы пэры в Парламенте дали согласие на развод.

Она знала, что развод потрясет и опозорит семью, но в данный момент это ее не волновало. Жизнь была низведена лишь до жестокого обмана, в котором она вынуждена играть роль красавицы-герцогини Войн, за короткий срок после приезда покорившей Париж, благодаря живости ума, хрупкой прелести и необычайной преданности человеку, за которого вышла замуж. Конечно, это были не ее слова, – это Китти собрала о ней сплетни, и Таунсенд смеялась, слыша о себе такую несусветную чепуху.

Она хотела вернуться домой. Назад, в Бродфорд, – к отцу, Кейт и братьям, или, по крайней мере, в Сезак, если Монкриф откажет ей в разрешении покинуть Францию, потому что мирная жизнь в замке в долине Лауры привлекала ее больше, чем Париж, – темный, грязный, зловонный. Таунсенд успела понять, что этот прославленный город состоит всего-навсего из потрясающих контрастов между великолепными бульварами и изысканно украшенными церквами, с одной стороны, и грязными, немощеными улицами и клоаками, кишевшими крысами, с другой. Она обнаружила, что принцы крови обитают в величественных дворцах в Фобур-Сен-Жермен и по берегам Сены, тогда как зеленые воды этой реки нередко несут сброшенные туда трупы нищих детей.

Более того, Таунсенд чувствовала, что под ярким, пульсирующим и сверкающим богатством города крутится что-то злобное, что нагоняло на нее страх, хотя она никому об этом не говорила. Это проявлялось в нескрываемом презрении, которое она замечала на лицах тех самых нищих, что просили у нее милостыню; в скрытом пренебрежении, ощущаемом за вежливыми словами парикмахеров, швей, булочников и ремесленников, которые обслуживали город и чье благосостояние зависело от щедрот богатых.

Очевидно, Китти чувствовала то же, хотя они никогда открыто не обсуждали это между собой. Ведь это Китти приносила Таунсенд новости с улиц, которые иначе ей бы никогда не услышать: о лютой ненависти, которую питали парижане к чуждой им легкомысленной австрийской королеве, об их уверенности в том, что Францией правит не Людовик XVI, а продажные и развратные аристократы, об их громких требованиях в Генеральных штатах, которые в данный момент были в Версале на встрече с Людовиком для выработки нового и, на первый взгляд, более справедливого свода законов о налогах, причем ожидалось, что он каким-то образом будет гарантировать всему народу Франции высшую власть, – абсурдное заблуждение, которое, как понимала даже Таунсенд, предвещало неминуемые беды.

Конечно, она понимала не все, о чем рассказывала ей Китти. Монкриф никогда не утруждал себя объяснениями всех сложностей французской политической жизни, а в Норфолк, в последние месяцы ее пребывания дома, поступало очень мало сведений на этот счет. Тем не менее даже то немногое, что она понимала, беспокоило ее, и она предпочла бы услышать, что Монкриф собирается отправить ее в Англию, – ведь не намеревался же он остаться во Франции навсегда. А как же его обязательство по отношению к жителям герцогства Войн?

Таунсенд много размышляла в последние недели о герцогстве Войн, хотя Монкриф ни словом не обмолвился ни о своих шотландских владениях, ни о том, что он там делал и с кем встречался прошедшей весной. Но, конечно, Монкриф (так она его мысленно называла теперь, – он уже не был для нее Яном из прошлого) не отвернулся навсегда от людей Война. Изабелла никогда бы этого не потерпела.

Таунсенд хотелось бы обладать хоть долей мудрости и мужества вдовствующей герцогини, – она забыла, что в свое время отвергла ее как властную, назойливую старуху. Изабелла знала бы, как защитить свои интересы, чего Таунсенд не умела. Может, написать, спросить совета у вдовствующей герцогини?

«Слишком поздно, – шептал ей внутренний голос. – Слишком поздно».

Она, должно быть, снова уснула, потому что через несколько часов ее разбудил скрип двери в конце коридора. Она лежала тихо, слушая стук по стеклам и какое-то движение в соседней комнате. В конце концов она узнала медленные, шаркающие шаги Эмиля Гаспара, лакея Монкрифа.

Значит, Монкриф дома? Часы на камине были плохо видны, и Таунсенд приподнялась на локте, чтобы искоса взглянуть на циферблат. Было около пяти. Она снова легла, мысленно возблагодарив французские обычаи, предоставляющие мужу и жене разные спальни. Она знала, что не могла бы вынести Монкрифа, если бы он лег сейчас к ней в кровать, пропахший алкоголем и женщинами, которыми наслаждался. О да, она прекрасно знала, что он был неверен ей. Как же иначе? Он ни разу не дотронулся до нее со времени отъезда из Англии, а он был не из тех, кто способен надолго воздерживаться от чувственных наслаждений.

Полы в соседней гардеробной скрипнули. Таунсенд глубже закрылась одеялом. Перегородки в доме были тонкими, а она не хотела, чтобы Эмиль слышал ее плач.

Это только обрадовало бы его. Он ненавидел ее. Это было ясно с первой минуты, когда он ступил на корабль в Кале и Монкриф объявил ему о своей женитьбе. Таунсенд заметила, как улыбка, обнажавшая удивительно белые звериные зубы лакея, сменилась гримасой, а его страшные желтые глаза холодно впились в нее, – он не делал даже попытки скрыть свою антипатию. Она, со своей стороны, поразилась видом его изуродованного тела и худого безобразного лица и была еще слишком слаба после морской болезни, чтобы скрыть от него свое отвращение.

«Я тоже ненавижу его, – прошептала Таунсенд, – и всегда буду ненавидеть».

Но сейчас она думала уже не о горбуне.

На следующее утро она сидела одна в комнате внизу, среди высоких ваз с оранжерейными цветами, в светло-лимонном платье, казавшемся блеклым на фоне алых стен и занавесок, шкафчиков, заполненных цветным китайским стеклом и фарфором. Шляпа с перьями и меховое манто висели на спинке стула. Когда, кончив свой завтрак, она встала, чтобы одеться, от двери донесся какой-то звук. На пороге стоял Монкриф. Она тут же отвернулась и принялась рассеянно завязывать тесемки манто.

– Куда-то едете? – спросил он. Таунсенд гордо подняла голову.

– Да. Мы с Китти едем кататься. Погода кажется чудесной после дождя.

Он ничего не сказал, только стоял скрестив руки и наблюдая за ней ясным, настороженным взглядом. Он не был похож на человека, который спал меньше трех часов в эту ночь. Таунсенд не ожидала увидеть его внизу так рано, таким отдохнувшим и таким чертовски красивым. Кроме того, она намеревалась быть уже под защитой британского посла к тому времени, когда он проснется и заметит ее отсутствие.

Таунсенд судорожно вздохнула. Ей не нравился его упорный молчаливый взгляд и внезапная неподвижность фигуры.

Это наводило ее на мысль, что он преградит ей путь, если она захочет пройти мимо него. Нервный спазм сжал ее горло. Она подняла воротник манто, пытаясь скрыть от него свое состояние.

– Вы не хотите, чтобы я выходила? – вызывающе спросила она, смело глядя ему в лицо.

Его синие глаза в упор смотрели в ее.

– Разве у меня могут быть возражения? Она напряженно рассмеялась.

– Конечно, нет. Я ведь уже сказала вам, я только собираюсь...

– Как бы то ни было, вряд ли у вас будет время для прогулки. Я приказал слугам запереть все двери. Мы с вами сегодня уезжаем в Версаль.

Таунсенд вытаращила глаза.

– В Версаль?

Ян подошел к ней:

– Да, вчера вечером я случайно встретил герцога Орлеанского, и он любезно передал мне письмо от своего кузена – Людовика.

– Людовика? Вы имеете в виду короля? Лицо Яна приняло жесткое, насмешливое выражение.

– Кого же еще? Это означает, что кому-то, наконец, пришло в голову известить его о моей женитьбе, и он, не теряя времени, пеняет мне за то, что я не представил вас ко Двору. Мне предложено тотчас исправить эту оплошность.

– О! – Таунсенд вдруг опустилась на ближайший стул. Она в смятении посмотрела на Монкрифа. – Значит, нам и в самом деле надо ехать? Сейчас же?

– Моя дорогая невинная крошка, как много вам еще предстоит узнать! Если Людовик требует, мы обязаны повиноваться. В противном случае мы нанесем умышленное оскорбление королю Франции, и нас навсегда удалят от Двора.

«Разве это было бы так уж скверно?» – строптиво подумала Таунсенд.

– Вам следовало бы поторопиться, если мы хотим быть готовы вовремя, – отрывисто заметил Ян. – И переоденьтесь перед отъездом. Желтый цвет вам совсем не к лицу.

– Мне очень жаль, – сказала Таунсенд, глядя на него широко раскрытыми от возмущения глазами. – Я не знала, этого больше не произойдет.

Она проскользнула мимо него и быстро поднялась по лестнице. Ян смотрел ей вслед, почему-то злясь на себя. Зачем, ради всего святого, он так на нее набросился? Говоря откровенно, она была очаровательна в светло-желтом муслиновом платье, несравненно свежее и прелестнее, чем грубоватые, не первой молодости дамы, сидевшие напротив него вчера за игорным столом. Он помрачнел от этой мысли. Возможно, именно это его и рассердило с самого начала.

Китти надевала шаль перед зеркалом, когда Таунсенд влетела в спальню. Горничная поправляла покрывало на постели, но, взглянув на лицо своей госпожи, Китти быстро удалила ее.

– Наши планы изменились, – с дрожью в голосе сказала Таунсенд, стягивая перчатки и расстегивая манто. – Король приказал нам приехать в Версаль.

Внешне Китти сохраняла спокойствие. Она уже привыкла ожидать всего в этом доме.

– Я сейчас же начну упаковывать вещи. Таунсенд сказала:

– Сначала дай мне какое-нибудь другое платье. Китти сдвинула брови.

– Разве что-нибудь не так в вашем туалете?

– Я хочу переодеться.

– Слушаюсь. Я принесу парчовое зеленое, а это отдам погладить, прежде чем...

– Нет.

Китти уставилась на нее. Таунсенд глубоко вздохнула.

– Извини, Китти, ты неправильно меня поняла. Я никогда больше не надену это платье.

– Что же с ним делать?

– Сегодня понедельник, да? Китти кивнула.

– Значит, на Гревской площади сегодня ярмарка вместо казней. Отвези его туда. Продай перекупщику, а деньги возьми себе.

Китти поджала губы. Она была еще очень молода, но камеристкой Таунсенд служила достаточно долго, чтобы знать – сейчас лучше не задавать вопросов.

– Я пошлю какую-нибудь другую девушку, если вы не возражаете, чтобы Его величеству не пришлось ждать по моей вине.

Эти слова пришли Китти на ум спустя три дня, когда Таунсенд влетела в спальню голубых с золотом апартаментов, предоставленных ей в южном крыле Версальского дворца, над галереей принцев. Она выглядела как гневный ангел в своем белом атласном платье, из разрезов которого красиво выглядывали светло-голубые нижние юбки. Ее прелестную головку украшала пудреная прическа с искусно вплетенными перьями и жемчугом, но ее голубые глаза пылали гневом.

Китти, стоя на коленях перед бельевым шкафом, спросила:

– Вам все еще не дали аудиенцию?

Таунсенд молча покачала головой. Выпрямившись, Китти поспешила к гардеробу. Этикет требовал, чтобы дама появлялась при Дворе в соответствующих утренних, дневных и вечерних туалетах, и леди Войн пора было переодеваться.

– Не понимаю, почему Его величеству так не терпелось сперва пригласить, а потом заставлять вас ждать.

Таунсенд не ответила. Подойдя к зеркалу, она начала яростно выдергивать перья, украшавшие прическу, а когда ей не удалось сразу освободиться от них, села на скамеечку и, закрыв лицо руками, расплакалась. Китти тотчас подбежала, вытащила перья, затем принялась отстегивать драгоценности и освобождать свою госпожу от платья ласковыми движениями, которые, может, и не очень помогали, но наверняка успокаивали.

«Это невыносимое ожидание, – думала Таунсенд, – так расстраивает. Бесконечно долгие часы стояния в переполненном зале, пока королю Франции вздумается пригласить вас к себе». Ритуалы посещений, нескончаемая череда которых, видимо, определяла весь ход жизни в Версале. Три долгих дня она и Монкриф ожидали, когда их допустят в кабинет короля, при этом ничего не делая и никуда не отлучаясь, потому что им обоим следовало быть наготове в то мгновение, когда их пригласят. Более того, Таунсенд с огорчением узнала, что не вправе нигде появиться – ни в театре, ни в опере, на ужине или обеде, скачках или охоте, – пока не будет официально представлена Людовику и его Двору.

А король был просто недосягаем, ибо на целые дни уединялся с министрами и советниками, был на встречах с Генеральными штатами, где, как говорят, представители третьего сословия все больше ожесточались против него. После этого он, как правило, удалялся в Малый Трианон оплакивать потерю своего старшего сына, дофина, скончавшегося менее двух недель назад от пневмонии.

Искренне соболезнуя горю Его величества, Таунсенд возмущалась тем, что ей ничего не оставалось, как только ждать всегда одетой в лучшее платье и в бриллиантах, чтобы его приглашение не застигло ее врасплох. Ждать ей приходилось не в уединении собственных небольших апартаментов, а в одном из официальных залов с высокими потолками, каких было множество во дворце и где она не могла избежать бесконечного соперничества с другими придворными из-за ничтожно малого числа стульев.

– Вот, – сказала Китти.

Таунсенд взглянула. Непокорное выражение появилось у нее на лице при виде светло-зеленого парчового платья, переброшенного через руку Китти. Жесткая парча была украшена розами ручной работы, а кринолиновые юбки были широкие и тяжелые. И вдруг она почувствовала, что все это выше ее сил. Мысль о том, что ей предстоит провести еще один бесконечный день в душном переполненном зале, стараясь не выглядеть сникшей или усталой, или очень скучающей, в то же время не обращая внимания на перешептывания и лукавые взгляды других дам, вызванные, как она догадывалась, нарочитым молчанием Монкрифа, стоящего в противоположном конце зала и открыто пренебрегающего ею. Все это ужасало ее.

Неожиданно она вскочила и перебежала через комнату в одних чулках к высокому гардеробу у стены.

– Возьми, – сказала она Китти и бросила ей на руки бархатное платье жемчужного цвета без всяких украшений. – Я надену его.

Китти ужаснулась:

– Ко Двору?

– Нет, в парк.

Прежде чем одеть туфли, Таунсенд натянула платье через голову и просунула руки в рукава. Она торопливо подошла к зеркалу, свернула волосы в узел. Лицо, смотревшее на нее из зеркала, было более худым, усталым и бледным, чем в Англии, но это было лицо, которое ей знакомо, тогда как еще недавно перед ней представало чужое, накрашенное и напудренное существо.

– Таунсенд Грей, – прошептала она тихо, чтобы Китти не услышала. – Где, черт возьми, ты была?

– Леди Войн!

– Что такое, Китти?

– Что я скажу герцогу, когда он придет за вами? Таунсенд засмеялась, закинув голову. Она не могла сдержаться и чувствовала себя невероятно свободной. И скверной, изумительно, великолепно скверной.

– Скажи ему, что он может отправляться ко всем чертям!

И она сбежала по длинной изгибающейся лестнице, мимо лакеев в синих ливреях, которые старались не обращать на нее внимания, затем по галерее, сверкавшей, как все в Версале, золотом и серебром, выскользнула через боковую дверь в теплый тихий день.

Хотя сады Версаля были всегда открыты для публики, а совещание Генеральных штатов увеличивало число людей, живущих в замке, до двенадцати тысяч, сырость выгнала большую их часть из садов. Никто из садовников, пропалывавших клумбы около фонтана Аполлона, не обратил внимания на стройную девушку в простом светло-сером платье, которая, подняв юбки, сбегала с высокой лестницы, ведущей со ступенчатых террас ParterreduMidiк окаймленной скульптурами аллее внизу.

Экипаж на высоких колесах, запряженный шестью усталыми лошадьми и сопровождаемый многочисленными всадниками, катил навстречу ей от GrandCanal. Вероятно, кто-то из членов королевской семьи возвращался с прогулки, а может быть, богатый дворянин ехал засвидетельствовать свое почтение королю. Не желая встречаться ни с кем из них, Таунсенд спустилась по тропинке, которая вела к прелестному уединенному саду со скульптурами, украшавшими TheatredeI'Eau. Здесь она на минутку опустилась на мраморную скамейку перевести дух.

Сад был таким очаровательным и тихим, какие она видела только в Англии, хотя он был разбит с геометрическим совершенством, которое, как Таунсенд подозревала, поставило бы в тупик даже Вильяма Бита, очень талантливого бродфордского садовника.

Перед ней лежали бесконечные акры партеров анютиных глазок, гвоздик, примул и маргариток, аккуратно рассаженных, как на вышивке, – ни одного лепестка лишнего. От клумб отходили многочисленные тропинки, также хорошо ухоженные, окаймленные вечнозелеными деревьями.

Так как Таунсенд никогда, в сущности, не видела таких садов, она пришла в восторг от возможности сидеть и любоваться ими в свое удовольствие. Особенно очаровал ее сам дворец, кирпичные красновато-коричневые стены которого виднелись за распускающимися каштанами. Балконы и террасы окружали каждое крыло дворца. Балюстрады с бесчисленными статуями – ярко позолоченными или покрытыми тонким слоем меди – сверкали в подернутом дымкой солнечном свете. Повсюду были окна, открывающиеся наружу, – за ними можно было видеть огромные хрустальные люстры, которыми Версаль славился во всем мире.

Не желая терять ни минуты своей свободы, Та-унсенд наконец пошла мимо огромного ParterredesFleurs[8], целого моря цветов, переливавшихся разнообразнейшими красками и окруженных балюстрадой с каменными вазами, разрисованными под фарфор. Внизу были еще цветы, бесчисленные фонтаны и статуи и даже мраморный храм, к которому вела тропинка с тремя великолепными арками. Портрет Аполлона был выбит на медальоне, свисающем с центральной арки на золотых пластинах – в виде лучей солнца, исходящих от его головы.

Из дальнего конца храма низвергались струи скрывающихся внутри него фонтанов, но Таунсенд не отважилась войти, так как там гуляли придворные дамы и кавалеры. Вместо этого она углубилась в парк и вскоре затерялась в густом смешанном лесу, где путь ей преграждали то лабиринты заросших плющом стен, то железные перила, то подстриженные кустарники, которые разделяли парк на правильно разбитые сады и площадки. Она все шла и шла, зачарованная цветами, высокими деревьями, заросшими мхом берегами ручьев, пока, наконец, не пришла к лугу, поросшему лютиками. Здесь, в высокой траве Таунсенд увидела небольшое стадо овец, но, подойдя ближе, она была поражена, так как овцы катались по земле от боли. Молодая женщина в соломенной шляпе склонилась над ними и обернулась с облегчением, увидев спешившую к ней Таунсенд.

– О, пожалуйста, не знаете ли вы, что с ними? Я шла мимо и увидела что-то неладное.

Таунсенд посмотрела на овец. Дыхание у них было неровным, а глаза тусклыми. Она вспомнила холодную сырую весну два года назад, когда овцы в Вулли-Энде страдали такой же болезнью. Отец и мачеха были в это время в Лондоне, и она, Парис и Геркуль работали далеко за полночь, стараясь спасти бедных животных. Фермеры Норфолка называли эту болезнь травяной вертячкой, но Таунсенд не знала, как ее называют здесь, во Франции.

Ее французский был, однако, достаточно хорош, чтобы объяснить – что же случилось. Кто-то совершил ошибку, позволив молочным овцам пастись на молодой траве. В Англии, объяснила она, считается, что в первой весенней поросли содержатся яды, которые токсичны для овец.

Если сейчас же убрать стадо с пастбища, был бы шанс, что оно уцелеет, хотя не исключено, что несколько овец погибнут.

– Тогда я сейчас же позову пастуха, – сказала женщина. – Он никогда не слышал об этом, но ваши слова кажутся мне разумными. Может, еще не поздно спасти их. И я должна убедиться, что никто больше не сделает этой глупости – не пустит их сюда пастись. – Она тепло улыбнулась Таунсенд. – Благодарю Вас.

Таунсенд ответила ей улыбкой. Ей очень понравилось, что она, наконец, встретила кого-то в Версале, кто показался ей добрым, открытым и даже дружелюбным. Эта женщина была, по крайней мере, лет на десять старше ее, но, как ни странно, они были похожи: обе ниже среднего роста, стройные и изящные. Как и у Таунсенд, глаза француженки были голубыми, а волосы тоже белокурыми, но с красноватым отливом.

– Вы знаете, – призналась она Таунсенд, сопровождая слова самодовольной улыбкой. – Я привязалась к этим несмышленым животным. Я знаю, что это глупое чувство, но... – Она внезапно прервала себя и уставилась на кого-то позади Таунсенд. – Бог мой .'Кто это так сердито скачет сюда? Может быть, он ищет Вас, мадемуазель?

Таунсенд быстро обернулась. Иссиня-черная лошадь скакала к ним по окаймленной деревьями дорожке вдоль противоположного берега ручья. Таунсенд похолодела, узнав во всаднике Яна Монкрифа. Он заметил ее в тот же самый момент, потому что вдруг направил коня через ручей и поспешил через луг к ним.

– Боюсь, это мой муж, – призналась Таунсенд. – О, он, кажется, сердится? Извините. Наверное, мне лучше уйти.

– Господи, нет! Я бы ни за что не хотела пропустить эту сцену!

Таунсенд уставилась на нее, а Монкриф в этот момент резко осадил лошадь около них, забрызгав грязью подолы их юбок.

Растрепанный, в одной рубашке, Ян спешился. Таунсенд уже было приняла горделивую позу, но, к ее удивлению, он молча устремился мимо нее. Не веря своим глазам, она взирала на Яна, склонившегося в низком поклоне перед ее собеседницей.

– Судя по всему, ваш характер не улучшился за время вашего отсутствия, – упрекнула его француженка, улыбаясь. – Как вам не стыдно так плохо обращаться с вашей очаровательной женой?

Красивое лицо Яна было холодным, и он не потрудился ответить ей улыбкой.

– Извините великодушно, Ваше величество. Я не знал, что она с вами.

– Вы хотите сказать, что отругали бы ее, будь на моем месте кто-то другой?

– Да, и сделал бы еще что-нибудь, – мрачно ответил Монкриф.

– Тогда я чувствую, что оказала вам небольшую услугу, – сказала она Таунсенд. – И это, скажем, было платой за ваш ценный совет в отношении заболевших овец. – Ее глаза сверкнули при взгляде на Яна, казалось, не замечая, в каком он гневе.

– Я, конечно, слышала, что вы женились, хотя и не знала вашей невесты. Мне сказали, что она англичанка, что и объясняет ее акцент, хотя, могу вас заверить, ваш французский весьма хорош, – поспешно добавила она, обернувшись к Таунсенд.

– И я получила удовольствие от нашей встречи. Будем надеяться, не последней. Надеюсь также, мадам, что вам не придется раскаиваться в том, что вы вышли замуж за этого вспыльчивого человека.

– Говоря это, она улыбнулась Яну и удалилась.

– Маленькая дуреха! – взорвался Ян, как только он и Таунсенд остались вдвоем. – Какого дьявола вы здесь делали?

Таунсенд готова была заплакать, но держалась, можно сказать, героически.

– Овцы. Я проходила мимо, и она спросила меня, что с ними.

Ян уставился на страдающих животных с отвращением.

– Они явно больны и дурно пахнут, идемте! Схватив ее за руку, он потащил ее за собой и взялся за поводья коня. Когда Таунсенд попыталась вырваться, не желая ни в коем случае возвращаться с ним, он грубо дернул ее за руку.

– Прекратите, дуреха! Может быть, она еще наблюдает за нами.

– Кто? Эта женщина? А кто она? Кто-то из королевской семьи?

– Кто-то из?.. – Он удивленно воззрился на нее. – Господи, Таунсенд, неужели вы такая бестолковая? Это была Мария-Антуанетта, королева Франции.

Таунсенд раскрыла рот от изумления. Она быстро оглянулась, но дорожка позади нее была пуста.

– Антуанетта любит изображать из себя крестьянку, – мрачно продолжал Ян, перебросив поводья через голову коня. – Это одна из причин, почему французские крестьяне ее так презирают.

Она живет в этом уголке Версаля точно во сне и тратит сумасшедшие деньги. Людовик поощряет все ее прихоти, включая вон ту деревню – точную копию настоящей. Отсюда не видно, но у нее есть ферма с джерсейскими призовыми коровами и овцами. Антуанетта настояла на том, чтобы сюда привезли настоящих крестьян из деревни ухаживать за скотом и обрабатывать землю, хотя и сама она не гнушается сбивать масло и порой играть роль пастушки.

Таунсенд молчала. Уловив предостережение в тоне Монкрифа, она сочла за лучшее не раскрывать рта. В нем бушевала ярость, и, когда он посадил ее перед собой в седло, то обхватил за талию так сильно, что она чуть не вскрикнула от боли, пытаясь высвободиться, но этот утонченный аристократ грубо одернул ее и прижал вплотную к себе.

– Сиди смирно, слышишь?! – раздраженно прошептал он ей на ухо.

Оскорбленная, Таунсенд закрыла глаза. Ей были ненавистны руки Монкрифа, охватившие ее так, что она касалась головой его подбородка. Она слышала биение сердца Яна за тугими мускулами его грудной клетки, и почему-то соски на ее груди набухли. Смущенная этим, она стыдливо шевельнулась, но получилось, что она еще интимнее прижалась к его бедрам, что вызвало боль в сердце и странную, волнующую слабость между ногами. И она дивилась тому, что может желать этого человека, которого поклялась ненавидеть.

Таунсенд пыталась убедить себя, что никогда больше не захочет заниматься любовью с Яном Монкрифом, что испытывает такое только потому, что была так одинока после отъезда из Англии, а Монкриф, хоть и в самом деле презираемый, но был рядом.

– Слезай! – вдруг скомандовал он ей на ухо, резко осадив коня.

Подняв голову, Таунсенд с удивлением увидела, что они подъехали к северному входу в дворцовые конюшни со стороны Аллеи святого Антуана. Монкриф даже не подал ей руки, а подозвал одного из грумов и приказал ему помочь ей сойти на землю. Он едва сдерживал свое нетерпение, пока она сходила с лошади.

– Извольте быть готовы, если Людовик даст нам аудиенцию сегодня. И надеюсь, мне не надо говорить вам, что произойдет, если мне придется искать вас снова, как на этот раз.

– Нет, – ответила Таунсенд, не глядя на него. Ничего больше не сказав, он повернул своего коня-великана и ускакал. Выражение его лица было свирепым. То обстоятельство, что он все еще желал эту глупую девчонку, которая была его женой, что одно прикосновение ее маленького зада, прижатого к его бедрам, могло возбудить его, – приводило в бешенство. Конечно, это объясняется долгим воздержанием после отъезда из Англии, но он знал, куда пойти, чтобы избавиться от таких ощущений. И он не сомневался ни на минуту, что женщина, которую он собирался разыскать, окажется такой же жадной до ласк, как и он.

10

Таунсенд сидела на роскошном стуле в белом с золотом SalondeGeu, в котором придворные отдыхали после обеда. Ее платье, ниспадавшее блестящими складками, было украшено нитками жемчуга, белыми и лиловыми бантами и замысловатыми сборками. Великолепный убор из перьев, драгоценных камней и орнаментов покрывал ее напудренные волосы. Она с жадностью смотрела на диваны, так заманчиво расставленные повсюду в салоне, испытывая желание присесть на один из них, но твердо знала, что, по непонятной причине, дворцовый этикет это запрещал.

До этого Таунсенд была, наконец, представлена королю, хотя эта церемония оказалась совсем не такой, какой она себе ее представляла. Снова, как во многих случаях прежде, ее и Моникрифа заставили ждать около трех часов в душном, жарком SalledesAmbassadeurs. Но на этот раз двери в дальнем конце комнаты открылись, и высокопоставленный секретарь дипломатического корпуса Людовика пригласил их войти.

Таунсенд ожидала, что окажется в еще одном блестящем зале для приемов, где король сидит на высоком троне в ожидании их. Вместо этого Монкрифа и ее повели вверх по бесчисленным лестницам и вниз по бесконечным коридорам в личные апартаменты королевской семьи. Они поклонились в быстрой последовательности всем: принцессе Виктории и принцессе Аделаиде, теткам короля, старшему его брату – толстому и пышно разодетому, и младшему – стройному, очаровательному графу д'Артуа, сестре Людовика принцессе Елизавете, хорошенькой и доброй, единственной из всех, кто обратил внимание на их присутствие. В течение всего визита Таунсенд лишь мельком видела богатые апартаменты королевской семьи. Но впечатление от каждой комнаты было огромное: богатство, чрезмерная пышность, бесконечные статуи, гобелены, бесценные хрусталь и фарфор. Потолки были украшены фресковой живописью, а стены и мебель обиты богатой парчой, сверкавшей золотом и серебром. Таунсенд казалось, что каждый из апартаментов больше и многолюднее, чем Бродфорд, и она не могла отделаться от чувства немого благоговения.

Наконец, ее и Монкрифа ввели по широкой лестнице с оленьими рогами и кабаньими головами в приемную короля, переполненную нарядно одетыми людьми, тоже ожидавшими приема. Из случайных обрывков разговоров вокруг Таунсенд заключила, что здесь были послы, посланники, министры из разных стран, которые явились засвидетельствовать свое почтение королю Франции. Ее раздражало, хотя она и виду не подавала, что Монкриф, казалось, был со многими из них близко знаком, но, представив ее, по-прежнему не замечал.

Вскоре секретарь Людовика впустил их в королевские покои. Таунсенд вошла, гордо вскинув голову, намереваясь показать Монкрифу, что его обращение с ней безразлично ей, и едва не налетела на спину какого-то чиновника, который вошел прежде нее и теперь отвешивал глубокий поклон кому-то в середине зала. Таунсенд быстро сделала низкий реверанс, а Монкриф, прежде чем поклониться, бросил на нее свирепый взгляд. Секретарь начал бормотать официальное представление, и Таунсенд не могла отказать себе в удовольствии рассмотреть короля.

Она была удивлена, что застала его еще в процессе одевания: он натягивал камзол, слуга тем временем подвязывал ему волосы, а придворный, чья форменная одежда сверкала от многочисленных крестов и знаков отличия, прицеплял ему шпагу. Затем король шагнул вперед – высокий, почти такой же высокий как Монкриф – и обратился с несколькими словами к двум-трем сановникам, стоявшим около него со склоненными головами. Остальных, включая Монкрифа и Таунсенд, он не удостоил внимания.

Тотчас же после этого король вышел из комнаты со своей свитой, следовавшей за ним по пятам, и в ту минуту, когда дверь за ним закрылась, секретарь проводил всех из комнаты через другие двери.

На площадке лестницы Монкриф крепко схватил Таунсенд за руку.

– Ради Бога, не кривляйтесь, пока кто-нибудь не увидел вас.

Она была слишком сердита, чтобы повиноваться.

– Вы хотите сказать мне, что мы ждали его все это время, чтобы он притворился, будто мы не существуем?

Ян поклонился, учтиво улыбаясь проходившему мимо немецкому принцу, затем с силой потащил ее дальше.

– Этикет запрещает королю Франции публично обратиться к кому-либо ниже чином, чем посол. Возможно, в следующий раз, если вы встретитесь с ним в менее официальной обстановке, он обменяется с вами словом или парой слов.

– Неслыханная глупость! – выпалила Таунсенд. – Когда моего отца приглашают в Сент-Джеймский дворец, король Георг всегда встречает его...

Монкриф резко прервал ее:

– Вместо того, чтобы болтать, лучше смотрите и слушайте, что я скажу.

Они проходили через SalondelaJuerre[11], мраморный зал парадных апартаментов короля. Отполированные стены отражались в зеркалах, которые, вобрав в себя сверкание позолоты и бронзы, освещали фрески Ле Брюна, на которые указывал Монкриф. Каждая из них изображала в ярких красках славные подвиги Короля-солнца Людовика XIV.

– Когда Людовик XIV превратил скромный загородный домик отца в то, что сейчас известно как Версаль, французское дворянство было разрозненным и своевольным, погрязшим в интригах и бесконечных заговорах. У Людовика хватило ума собрать их всех под одной крышей здесь, где он мог не спускать с них глаз. Всегда держите своих врагов в поле зрения, мадам. Этой стратегией пользовались Александр Великий и Юлий Цезарь для достижения своих ошеломительных успехов, что вы должны знать, если хорошо изучали историю.

– Уверяю вас, что...

– Наделяя каждого из этих дворян специальными обязанностями и следя за соблюдением норм поведения при дворе – священных правил этикета, если хотите, Людовику удавалось так занять их, что им некогда было думать о собственных честолюбивых планах.

– Глупости! Я никогда не видела места, где бы люди так погрязли в интригах и предательстве, как в Версале, – возразила Таунсенд. Она дрожала от гнева.

Монкриф сурово взглянул на нее.

– Вы правы в какой-то степени, – неожиданно согласился он. – Правила этикета стали с годами слишком консервативными, но, в то же время, придворные привыкли относиться к ним очень серьезно. Они ссорятся, интригуют, их хорошие манеры доведены до абсурда, но, тем не менее, они больше заняты борьбой за высокие места в придворной иерархии, чем интригами за овладение троном.

На лице Таунсенд все еще было выражение непокорности.

– Вы найдете Людовика очаровательным человеком с прекрасным чувством юмора, – сказал Монкриф мягче. – В менее официальном окружении, чем в зале послов, конечно.

– Я с нетерпением жду этого, – сдержанно ответила Таунсенд.

Монкриф поджал губы.

– Иногда я забываю, какой вы еще ребенок. В самих словах было что-то обидное, но именно тон – нетерпеливый и презрительный – больно задел Таунсенд. Они пошли на ужин – их первое официальное появление в Версале после приезда – в холодном молчании. Таунсенд стало немного легче в предвкушении ужина в веселой атмосфере Двора Людовика, но эта церемония оказалась еще более невероятной, чем аудиенция у короля.

Открытый ужин, называвшийся так потому, что всякий, кто хотел наблюдать, как ужинает королевская семья, мог легко быть допущенным в GrandCouvert[12], величественную, роскошно отделанную, с портретами мадам Вижи-Лебрюн. В течение почти двух часов Таунсенд вынуждена была сидеть с другими придворными дамами, а также многочисленными горожанками на театральных стульях у одной стены громадного зала, мужчины сидели у другой, и все они наблюдали – будто за актерами в пьесе, – как король и королева Франции вкушают суп, жаркое из куропаток и палтуса, приготовленного на пару, в передней части зала. Все присутствующие должны были подниматься и кланяться, когда вносили королевские блюда. Кроме того, им не разрешалось обмениваться ни единым словом друг с другом.

В течение этой длительной трапезы Таунсенд очень старалась не заплакать. Она не могла понять, как можно было выносить столь нелепое действо. В животе у нее урчало от вида и запаха многочисленных аппетитных яств, потому что она весь день не ела, и голова болела от перегретого и перенасыщенного духами воздуха.

Сейчас она сидела в бело-золотом зале, съев немного из того, что было, наконец, предложено придворным, после того как королевская семья удалилась. Она ни с кем не разговаривала, потоки смеха и слов перекатывались, ничуть ее не трогая. Ей нечего было сказать кому-либо, так как она никого не знала, а Монкриф не дал себе труда представить ее, приведя на ужин в этот душный официальный зал.

Со своего места Таунсенд могла видеть его высокую фигуру, удобно прислонившуюся к мраморной каминной доске в конце зала. Как и все в Версале, он носил парик. Несмотря на то, что везде в мире парик быстро выходил из моды, здесь нужно было все еще соблюдать этикет. В своем традиционно черном камзоле с белым жабо он был, однако, самым заметным мужчиной в зале, и Таунсенд не могла не видеть, что глаза дам снова и снова останавливались на нем. Она смахнула ресницами неожиданные слезы, ненавидя Версаль, его пышность, его высокомерное великолепие и дух тайных интриг. Она ненавидела скуку на лицах мужчин и женщин, а больше всего – унизительность сцен, которые постоянно устраивали король и королева Франции. Прежде она считала Францию одной из самых просвещенных стран мира. Однако правитель – абсолютный монарх, получивший свою власть от Бога, согласно взглядам ancienregime[13], – позволял подчинять свою жизнь глупым традициям. Объяснение Монкрифа было разумным, если оно относилось к беспокойному государству, которое Людовику XIV пришлось подчинить себе, но, по мнению Таунсенд, времена изменились и необходимости в таких порядках не было.

– Здесь, в Версале не принято хмуриться, мадам. Людям может прийти в голову нелепая мысль, что вы несчастливы.

Таунсенд взглянула на говорившего. Высокий мужчина в парчовом красном камзоле стоял около нее улыбаясь. Он был гораздо старше Монкрифа, но волнующе хорош собой, в его красоте было что-то трагическое. Крупный, очень сильный, с дуэльным шрамом на подбородке, он казался воплощением мужественности. Его темные глаза сверкали, и взгляд, устремленный на нее, был смелым и беззастенчиво испытующим. Таунсенд почувствовала, как кровь прилила к ее щекам.

– Я слышал о том, что жена Война очень молода, – сказал он мягко, его голос был гораздо утонченней его грубоватой внешности. – Но не знал, что она так чарующе прелестна. Несомненно, придворные дамы не склонны обсуждать это. Я – Анри Сен-Альбан, мадам. А вы, конечно, герцогиня Войн.

– Да, – ответила Таунсенд с некоторым облегчением, потому что кто-то, наконец, обратил на нее внимание, тем более потому, что этот красивый человек был в годах и несколько беспутного вида, что говорило об интригах и опасностях в его жизни, но который мог быть таким обаятельным и говорить комплименты.

– Вы позволите принести вам бокал шампанского?

Это было смелое предложение, и он слегка наклонился вперед, произнося эти слова и глядя ей в глаза с интимной улыбкой. Через его плечо Таунсенд видела, как Ян пересек комнату и подошел к темноволосой женщине, гибкой как кошка, полулежавшей в кресле у окна. Таунсенд узнала в ней маркизу дю Шарбоно, главную камеристку королевы и одну из признанных красавиц Версаля. Присев около нее, Монкриф тихо заговорил с ней.

Таунсенд кокетливо кивнула головой Анри Сен-Альбану.

– Шампанское было бы как нельзя кстати, мосье. Благодарю вас.

– Вот! – заметил молодой человек в богато расшитом камзоле, который следил за ними из соседней ниши. – Разве я не говорил вам, что он не будет терять время зря и сразу примется за дело? Посмотрите, как он склоняется, чтобы лучше рассмотреть грудь герцогини.

– А маленькая англичанка даже не понимает, куда он пытается заглянуть, – согласился со злобным хихиканьем его нарумяненный собеседник. – Удивительно наивная простушка.

– Недолго ей оставаться наивной простушкой, если Сен-Альбану удастся уложить ее в кровать, – заметил молодой человек с уважением и завистью пополам. И низко поклонился, когда Сен-Альбан прошел мимо в погоне за слугой, разносившим напитки на золотом подносе. – Как дела сегодня, Анри?

– Гораздо лучше, чем я ожидал, Мансар. Вы, как всегда, очаровательны, Софи.

Молодая дама рядом с Эдуардом Мансаром стала обмахиваться веером, но Сен-Альбан уже отошел.

– Поглощен охотой, – сказал Эдуард, наблюдая за ним.

– Но скоро остынет или будет убит. Вы же знаете нрав ее мужа. Хотя Анри лишь недавно приехал в Версаль, его предупредят об этом. – Софи, княгиня де Сурбе, вздрогнула, говоря это, а ее собеседник только рассмеялся.

– Глупости. Посмотрите на Монкрифа и на его жертву. Маргарита явно изнывает от желания.

– Никогда не видела, чтобы она вела себя так смело на людях, – согласилась Софи, глядя на маркизу с нескрываемым отвращением. – Можно подумать, что она не слышала о женитьбе Монкрифа.

– А какая, собственно, разница? Мне известно из достоверных источников, что Монкриф отменил свой визит в долину Лауры с тем, чтобы вернуться в Версаль сразу после свадьбы.

– Но ведь не из-за Маргариты дю Шарбоно!

– А из-за кого же? Конечно, не из-за вас, хотя с вашей стороны не было недостатка в попытках, хм?

Княгиня де Сурбе вскинула голову.

– Держу пари на пятьдесят ливров, что Монкриф убьет Сен-Альбана, как только тот попытается дотронуться до его отчаянно скучной жены.

Мансар снова посмотрел на кресло у окна, где мадам дю Шарбоно беседовала с Монкрифом.

– А я ставлю сто ливров, что ему это совершенно безразлично.

– Он собственник, – напомнила ему Софи, не спуская глаз с ястребиного профиля герцога и облизывая нижнюю губу кончиком языка.

– Но не по отношению к женщинам, – возразил Мансар. – Он берет их и бросает, когда захочет. А сейчас, судя по всему, жена не слишком волнует его.

– Кто этот человек, который разговаривает с моей женой? – спросил Монкриф маркизу. – Тон был небрежным, даже скучающим, глаза полуопущенными, так что Маргарита не могла прочесть его мыслей. – Я никогда прежде его не видел.

– Вон тот? – маркиза небрежно пожала белыми плечами. – Его зовут Анри Сен-Альбан. Он приехал вскоре после вашего отъезда, держась за фалды этого мерзкого Филиппа.

– Такое высказывание о кузене Людовика можно счесть изменой, – предупредил ее Ян. – И сам Филипп крайне самолюбив, как вы знаете. – Он наклонился, его жесткое красивое лицо приблизилось к ее лицу. – Так вы говорите, – добавил он хрипло, – что он его друг?

Пылавшая в его темных глазах чувственность притягивала взгляд Маргариты, как огонь притягивает мотыльков. Ее губы раскрылись, дыхание участилось.

– Да... нет... Я не знаю. Мне кажется, он приехал из Шампани. Его жена недавно умерла, и теперь он примкнул к Филиппу Орлеанскому и его компании. Говорят, он очень хорош в постели, но... – Она замолчала, взгляд ее переместился на жесткий, резко очерченный рот Яна.

– Но не так хорош, как я?

– Нет, – выдохнула Маргарита. – Конечно, нет.

Ян взял ее руку и медленно поднес к своим губам. Его улыбка была интимной, ослепительной, убеждающей ее в том, что его интерес к Анри Сен-Альбану не был связан с откровенным ухаживанием этого пожилого человека за его женой и сам он сейчас не думает о герцогине.

Таунсенд подозревала все это, но никто не догадался бы о ее подозрениях, судя по тому, как она флиртовала с Анри Сен-Альбаном и смеялась с другими кавалерами, которым он предусмотрительно представил ее в этот вечер. Однако она быстро почувствовала, что устает от усилий улыбаться и шутить, делать вид, будто не понимает, что все они следят за каждым их – ее и Монкрифа словом.

Таунсенд уже усвоила, что при Дворе верные мужья – большая редкость. Для женатых мужчин было модным иметь любовницу и, даже не замечая шепота и бросаемых ей вслед взглядов, она знала, что Монкриф не делает тайны из своего выбора, проводя так много времени в обществе Маргариты дю Шарбоно, и откровенно пренебрегает женой. Она не могла дольше выносить унижение и при первой же возможности убежала к себе. Голова болела от шампанского и множества фальшивых улыбок, а сердце от горького сознания, что ее замужество разбито.

– Ступай, – сказала она Китти, как только та раздела ее и расчесала ей волосы. Задув свечи, она босиком подошла к окну и отдернула занавески. Бледный серп луны освещал булыжники двора, куда выходили ее окна, так что казалось, они омыты серебром. Вдалеке она могла различить процессию экипажей, приближавшихся к замку по авеню де Сен-Клод, и она догадалась, что игорные залы Версаля открылись для публики. Монкриф, очевидно, тоже будет сидеть за карточным столом с очаровательной Маргаритой рядом в качестве его талисмана.

Мысль эта была как удар ножа в сердце Таунсенд. Перебежав через комнату, она бросилась ничком на кровать. Ей следовало бы радоваться, что Монкриф искал удовольствий на стороне. Только вчера после ее неожиданной встречи с королевой она поклялась, что никогда не захочет, чтобы он дотронулся до нее. А сегодня вдруг сходила с ума при мысли, что его руки ласкают другую женщину.

Дверной засов тихонько звякнул, и Таунсенд резко приподнялась в тревоге. В бледном лунном свете она могла различить большую тень, медленно приближавшуюся к ее кровати. Она стала шарить по тумбочке в поисках оружия. Ее пальцы вцепились в медный подсвечник, но, когда она подняла его, матрас под ней прогнулся и она вдруг почувствовала у себя на талии руку. Подсвечник покатился по полу. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки Таунсенд почувствовала, как накопившаяся толща мужского желания прижалась к ее животу. Она задохнулась, попыталась отстраниться, но пара рук сомкнулась на ее плечах и не давала ей вырваться.

– Зачем ты борешься со мной? – спросил хриплый голос. – За кого, черт возьми, ты принимаешь меня?

Прежде чем Таунсенд смогла ответить, Ян повалил ее навзничь. Ночная рубашка под его руками разорвалась. Таунсенд вертела головой, чтобы избежать его ищущих губ, боролась с ним, стремясь выбраться из-под его тела. Но она была слишком слаба, а он слишком решителен. Его рука протиснулась между ее стиснутыми ногами, раздвинула их, и теперь он прикасался к ней, умело, интимно, ослабляя ее сопротивление и ее волю.

Таунсенд стонала, стараясь не отвечать на его страсть. Но знакомое желание начало обдавать жаром ее тело. Слезы скопились под закрытыми веками, и она, задыхаясь, откинулась назад. А когда открыла глаза, встретила твердый, пристальный взгляд Яна.

– Вот видишь, я все еще знаю, как взять тебя. Ты никогда не отдашь другому, даже этому глупому Сен-Альбану, то, что по праву принадлежит мне.

Его высокомерные слова взбесили ее, и, когда он приблизил губы к ее рту, она больно укусила его. Он отпрянул, ударившись о спинку кровати и, не веря своим глазам, смотрел на кровь, капавшую на белье из ранки на губе.

– Ах ты сучка! – простонал он. С бьющимся сердцем Таунсенд попыталась сползти с кровати, но Ян устремился за ней. Схватив ее за лодыжки, он подтащил ее обратно под себя и, широко раздвинув ноги, свирепо устремился между ними. Таунсенд сжалась, ожидая резкой боли, когда он войдет в нее, но его прежние действия оставили ее влажной и теплой, и она только громко охнула, когда он глубоко проник в нее. Он застонал, его губы раскрыли ее рот, и она ощутила во рту вкус его крови.

– О Боже, – Таунсенд вздрогнула и замерла, когда Ян начал грубо, свирепо двигаться внутри нее. Она не доставит ему удовольствия, отвечая на его страсть. Но она была бессильна противиться зову природы или чудесному желанию, пробегавшему по ней волнами с каждым его грубым проникновением в нее. Не в силах удержаться, она обняла его за шею и вжала в себя еще глубже, всплакнув, возможно, от того, что так сильно желала его и еще от того, что знала – он выбрал сегодня ее, а не маркизу дю Шарбоню.

– О! – простонала она, изгибаясь под ним в оргазме.

Ян погрузил лицо в душистый шелк ее волос и содрогнулся, извергнув в нее семя. Он решил показать ей, какой страшной глупостью с ее стороны было думать, что она когда-нибудь захочет покинуть его. И в этот краткий миг сам усомнился, сможет ли он когда-нибудь уйти от нее.

11

На следующее утро Таунсенд проснулась в большой комнате одна. Она почувствовала боль между ног, когда откинула одеяло и вытянулась, и улыбнулась самой себе. Могла ли она надеяться, что Ян так неистово ласкал ее ночью потому, что приревновал к Анри Сен-Альбану, уделившему ей столько внимания? Бывает ведь иногда, что муж влюбляется в жену после того, как брачный контракт подписан, а приданое перешло в его руки.

– Вам записка, мадам, – сказала Китти, появляясь в дверях.

Таунсенд сорвала печать. Она сразу поняла, от кого записка, хотя подписи не было. Довольная улыбка тронула ее губы.

– Это от герцога. Он хочет, чтобы я поехала с ним кататься сегодня утром.

– О, мадам, как чудесно!

– Да, – сказала Таунсенд.

Она ждала с нетерпением, когда Китти закончит ее туалет, а потом выбежала во двор к громадным каменным конюшням с сотнями лошадей, принадлежавших Королевскому двору. Как в садах и во всех общественных зданиях Версаля, во дворе было многолюдно. В одном конце двора мыли карету с гербом Бурбонов, а другая карета возвращалась из города, разгоняя группу грумов, которые выводили призовых породистых лошадей на утреннюю прогулку. Множество господ в костюмах для верховой езды и блестящих сапогах стояли кругом, ожидая, когда к ним подведут их лошадей. Таунсенд приветствовала Анри Сен-Альбана, выходившего из конюшни.

Он пересек двор и, улыбаясь, склонился к ее руке. В визитке и безукоризненных светло-желтых бриджах он выглядел импозантным и красивым.

– Итак, вы пришли, – сказал он, очень довольный. – Я не был уверен, что вы придете. Извините, что не пригласил вас заблаговременно.

С минуту она неуверенно улыбалась.

– Очень мило с вашей стороны было пригласить меня.

– Я знаю, что у вас нет своей лошади, – продолжат Анри, ведя ее по двору. – Но мосье Мансар был настолько любезен, что предложил вам одного из своих жеребцов. Думаю, он вам понравится.

– Мосье Мансар или жеребец? – спросила насмешливо Таунсенд.

Сен-Альбан расхохотался. Небольшая группа мужчин и женщин уже сидела верхом, и солнце, проникавшее сквозь утреннюю дымку, освещало дорогие заколки и перья на шляпах с загнутыми полями. Лошади тоже были богато экипированы в синий бархат, а на конюхах были летние пикейные костюмы с золотым шитьем. Таунсенд подавила вздох. Очевидно, никто из принадлежавших к Королевскому двору в Версале не мог появиться даже на простой утренней верховой прогулке не будучи изысканно одет.

Эдуард Мансар при виде их отделился от своих собеседников и подскакал к ним. Он окинул одобрительным взглядом Таунсенд в ее амазонке из темно-зеленого бархата. По сравнению с одеждой других дам простой, классический покрой ее платья делал ее особенно стройной, юной и свежей – интригующая новинка здесь, в пресыщенном придворном обществе.

– Я польщен тем, что могу предоставить вам одну из моих лошадей, – с этими словами он подал знак груму, и тот поспешил к ним с оседланной лошадью. – Надеюсь, она не покажется вам слишком норовистой.

Таунсенд не могла удержаться от смеха при мысли, что есть лошадь, с которой она не могла бы справиться. Ее смех был искренним, непоказным, и голубые глаза заискрились под шляпой с перьями. Сен-Альбан и Мансар наблюдали за ней, любуясь.

– Моя жена не нуждается в том, чтобы ей одалживали лошадь, мосье, – раздался глухой голос позади них. – Я распорядился, чтобы ей подали ее собственную.

Таунсенд быстро обернулась и увидела Яна Монкрифа, направлявшегося к ним от конюшни. Он был одет в костюм для верховой езды – серый редингот и сапоги выше колен. За ним следовал Эмиль. Горбун вел двух лошадей, в одной из них она узнала черного жеребца Монкрифа, другая – изящная белая кобыла – была под дамским седлом.

Она вдруг сникла.

Разве вы тоже собирались поехать с нами кататься?

Сен-Альбан внимательно взглянул на нее. Он расслышал в ее тоне все – она любит Яна Монкрифа. Но почему не признается в этом ни себе, ни ему?

– Нет, – отрывисто ответил Ян. – У меня дела в Париже. Но раз вы едете с друзьями, вам лучше ехать на своей лошади. Эмиль купил ее для вас вчера.

Таунсенд пробормотала слова благодарности, пока Ян подсаживал ее на лошадь. Она держала голову склоненной, когда он вдевал ее ногу в стремя.

– Вы уезжаете надолго?

– Нет. – Тон был резким, и он не смотрел на нее. – На один день, самое большее – на два. Эмиль, мои перчатки. Мосье, мадам, желаю хорошо провести день.

Ян стоял, наблюдая, как всадники скачут по каштановой аллее. Белая кобыла Таунсенд шла легким галопом рядом с коричневым жеребцом Сен-Альбана. Ян смотрел на изящную спину Таунсенд в элегантной зеленой амазонке до тех пор, пока она не затерялась в пятнах света и тени. Жеребец позади него тряс головой и нетерпеливо ржал. Ян медленно повернулся. Эмиль молча подал ему поводья, но не сразу выпустил их из рук.

Ян вскочил в седло, затем холодно посмотрел на слугу.

– Хочешь мне что-то сказать?

Тот пожал своими изуродованными плечами.

– Вы не собирались в Париж. Вы хотели ехать кататься с леди Войн.

Челюсти Яна сжались.

– Очевидно, я ошибся, полагая, что она найдет для меня время. Будь уверен, Эмиль, этого больше не произойдет.

– Тот мужчина, что поехал с ней, высокий, в коричневом камзоле...

Ян метнул в него хмурый взгляд.

– Что дальше?

– Я его никогда прежде не видел. Откуда он?

– Почему тебя это интересует? Эмиль счел за лучшее не отвечать.

– Вы действительно поедете сейчас в Париж?

Желваки на лице Яна задвигались.

– А почему бы и нет? Филипп пригласил меня на новый спектакль. Поскольку у меня нет других планов, я могу оказать ему эту любезность.

– Так вы думаете возобновить дружбу с этим подлым Бурбоном? – обеспокоенно спросил Эмиль.

– Здесь, при Дворе, многое изменилось со времени моего отъезда, – резко сказал Ян, стараясь сдержать жеребца, который нетерпеливо гарцевал под ним. – Негоже делать врагов из старых друзей. – И, пришпорив жеребца, ускакал.

Эмиль долго стоял неподвижно, глядя на пустую аллею. Но смотрел он не туда, где скрылся его хозяин, а куда направлялись герцогиня Бойн и ее друзья, и почему-то нахмурился.

Ян сидел в кресле, глядя в пустой камин. Высокие окна библиотеки были открыты, а ночь была такая тихая, что он мог слышать журчание фонтанов в саду и уханье совы далеко в парке. Несколько часов тому назад он вернулся из Парижа, и стоявшая перед ним бутылка вина уже опустела. Он не звонил слуге, чтобы тот принес другую, а сидел, сдвинув брови, глубоко засунув руки в карманы камзола, вспоминая снова и снова потрясение, которые испытал вчера утром, когда вышел из конюшни и увидел радостно оживленную жену, собравшуюся на прогулку верхом в обществе Анри Сен-Альбана и Эдуарда Мансара.

Сама по себе прогулка была безобидна – во-первых, в компании были и другие дамы, и во-вторых, обычаи разрешали Таунсенд как замужней даме свободу действий. Посему причин для досады не было, и все же он чувствовал себя настолько раздосадованным, что сидел здесь, размышляя о происшедшем, вместо того чтобы засесть, как он обещал, с принцем де Пуа, герцогом д'Аркор и остальными за Cavagnole.

Бронзовые часы на каминной полке пробили десять, но Ян не поднялся, а продолжал сидеть, размышляя, как ему быть с женой теперь, когда она стала претендовать на независимость. Конечно, он знал, что ее вызывающая красота привлечет внимание скучающих и праздных придворных Людовика, но он не ожидал, что это произойдет так скоро и вызовет в нем такое раздражение.

Мускул задергался у него на щеке, когда он вспомнил последнюю неприятную ночь, которую они с Таунсенд провели на английской земле. Он был последним болваном, позволив ей догадаться, что женился на ней только из-за Сезака. Хотя это и правда, но обычно он не был так неловок, чтобы позволить девчонке, почти на пятнадцать лет моложе него, понять это просто по выражению его лица. В свою защиту он мог ей сказать, что был обезоружен их общим смехом и сладостным ощущением ее стройного тела в его объятиях.

Как бы то ни было, он не мог забыть, как оскорбил Таунсенд в ту ночь, и только по этой причине отдалился от нее. Он не стыдился и не сожалел о содеянном, но он сделал неприятное для себя открытие – ему не безразлично, что он ее оскорбил. Никто не вызывал в нем таких чувств прежде, и он должен был признаться себе, что это ему не по вкусу.

С другой стороны, именно тогда, когда он решил исправиться – Таунсенд ведь та женщина, с которой ему предстояло провести остальную часть жизни и которая, в конце концов, будет матерью его детей, – именно тогда его до того верная, обожающая его жена недвусмысленно показала, что предпочитает общество других людей. Возможно, он правильно сделал, разбив ее ребяческое представление о нем, как о герое, в ту горькую ночь в Грейсвенде. Теперь он уже об этом не сожалел. Жизнь часто демонстрировала, как жестоко она обходится с человеческим сердцем, неразумно открытым для любви. И Ян почувствовал себя глупцом, позволив такому ребенку занять место в его сердце.

Еще больше помрачнев, он побрел к окну. Опершись руками о подоконник, высунулся наружу и глубоко вдохнул ночной воздух. Он не знал, что записка, которую он вчера утром послал Таунсенд в ее апартаменты, приглашая ее поехать с ним кататься – предложение мира между ними, – была доставлена спустя несколько минут после того, как Таунсенд уже отправилась к конюшням в ответ на подобное же приглашение от Анри Сен-Альбана. А Китти, думая, что произошла ошибка и ее госпожа получила одно и то же приглашение дважды, просто выбросила его в мусорную корзинку и ничего не сказала Таунсенд об этом.

Дверь позади него тихонько скрипнула. Он обернулся, ожидая увидеть Эмиля, который еще не показывался ему на глаза с тех пор, как Ян вернулся из Парижа, но увидел Таунсенд. Она стояла в луче света, проникавшего из холла в темную комнату. У него замерло сердце. Она была в вечернем платье из розового муара, которого он прежде не видел, с модным большим декольте, открывавшим ее прелестную грудь. Белокурые волосы были ненапудрены и собраны на затылке, и он с неожиданным раздражением подумал, так ли она была причесана к обеду. Поскольку он провел в Париже весь предыдущий день и большую часть сегодняшнего за выпивкой и картами с Филиппом, то не мог знать, посмела ли она и для кого предстать в столь обольстительном виде.

– Войдите, Таунсенд, – резко сказал он. Поколебавшись, она подошла. При взгляде на него ее лицо вытянулось.

– О, я вижу, вы одеты для выхода? – проговорила она.

Ян взглянул на часы.

– У меня есть несколько свободных минут. Не желаете ли бокал вина?

– Да, спасибо.

Таунсенд знала, что где бы ни находился Монкриф, он всегда привозил с собой свое вино. Дома или за границей, угрюмый Эмиль серьезно и церемонно вносил в комнату бутылки с вином, а Ян сам откупоривал их и разливал вино соответствующей температуры в соответствующие бокалы. Даже здесь, в Версале, этот обычай соблюдался, и оба они – и Ян и Эмиль – пренебрегали великолепным бордо, хранившимся в дворцовых подвалах. Таунсенд с удивлением убедилась в том, что вина Монкрифа вкуснее, чем вина, подававшиеся за столом короля Франции.

На этот раз, однако, Ян нарушил традицию и пошел за бутылкой сам. По правде говоря, ему надоело наблюдать ту враждебность, какая возникла между его женой и слугой в первую же минуту, как они увидели друг друга. Когда он вернулся с бутылкой, Таунсенд ходила по комнате, стены которой были уставлены книжными полками.

– Ваши апартаменты больше моих, – заметила она.

Он поджал губы. Если бы эта девчонка была лучше знакома с правилами этикета, известными всем обитателям в Версале, она бы поняла, что его ранг герцога и одного из немногих личных друзей Людовика давал ему право на покои, состоящие из двух спален, двух приемных, гостиной, столовой, ванной и библиотеки. Обладание личными апартаментами в Версале указало на определенный статус, и тщеславие побуждало придворных превращать их в подобие королевских и заводить непомерное число ливрейной прислуги.

Монкриф же считал забавным держать только Эмиля да двух горничных, хотя мог бы иметь любое количество слуг, ибо отведенные ему комнаты, выходившие на CourMonsieurи соседствовавшие с комнатами герцога де Шартреза, были так велики и великолепны, как у особ королевской крови.

– Меня ожидает принц де Пуа, – кратко сообщил он. – Зачем вы хотели видеть меня?

Таунсенд покраснела и опустила глаза.

– Извините, я только хотела поблагодарить вас за лошадь.

– Она понравилась вам? Таунсенд закусила губу.

– Она чудесная, спасибо. Я решила назвать ее Крем.

Ян ничего не ответил. Он стоял, глядя на нее с высоты своего роста с загадочным выражением лица, божественно красивого, которое преследовало ее во сне с первой их встречи.

– Что такое? – спросила она с дрожью в голосе, глядя на него сверху вниз, когда пауза в разговоре стала слишком длинной.

Ян приблизился на шаг, возвышаясь над ней, что делало ее маленькой, беззащитной и непонятно почему очень взволнованной. Он поднял пальцем ее лицо за подбородок и наклонился, чтобы ближе посмотреть на нее.

– Ты волнуешься, малышка?

Сразу узнав этот хриплый тон и его значение, Таунсенд нервно сглотнула.

– Я... я думала, принц де Пуа ждет вас.

– Ждет, но я всегда могу заставить его еще подождать.

Таунсенд показалось, что она сейчас должна закрыть глаза под его внезапным слепяще ярким взором. И, когда она закрыла их, то почувствовала, что его руки взяли ее за плечи и медленно привлекли к себе. Она тихонько вскрикнула и попыталась оттолкнуть его.

– Пожалуйста, не надо!

Ян уверенно прижал ее крепче, привлекая к себе, пока его рот не устремился жадно к ее рту. Его язык коснулся ее языка, и Таунсенд стала задыхаться. Ее колени подогнулись. Ян быстро подхватил ее, поднимая ее и сминая ее юбку между своих ног, и приник ко всем изгибам ее тела своим твердым, нетерпеливым телом.

Желание немедленно вспыхнуло меж ними, неизбывное, непреодолимое, и он с трудом оторвал свой рот от мягких податливых губ Таунсенд. Подняв ее на руки, он ногой распахнул дверь спальни. Очевидно, Эмиль побывал здесь, чтобы погасить свечи и отвернуть покрывало, прежде чем уединиться в свою комнату и ждать прихода хозяина из игорных зал.

Красивое лицо Яна было застывшим от желания, когда он опускал Таунсенд на постель и склонился над ней, снимая с нее платье. Он поцеловал ее нагие плечи. Голова Таунсенд запрокинулась, и она выгнулась под ним с тихим стоном.

– Наверное, я вообще отложу свое свидание с принцем, – прошептал Ян, жадно вглядываясь в нее. – Но только если ты сделаешь так, чтобы я не пожалел.

В ответ Таунсенд дотянулась до его головы и стала теребить волосы Яна. Притянув его к себе, она поцеловала его медленно, давая почувствовать свою страсть. С некоторым удивлением он понял, что хорошо научил ее. Таунсенд слегка улыбнулась, почувствовав, как он вздрогнул в ответ.

Она позволит ему играть в его глупые карты только после того, как он ее приласкает, если у него будут силы после этого.

На следующий вечер они стояли вместе под аркой Военного салона перед GaleridesGlaces, ожидая, пока большая толпа втиснется в высокие двери и они тоже смогут войти. Таунсенд была вся в белом, ее платье украшали лиловые ленты с крошечными блестящими поддельными аметистами. Золотая вышивка окаймляла вырез на шее и рукава платья, а настоящие аметисты сверкали в ушах и на пальцах. Ее напудренные волосы были собраны спереди и сзади и искусно убраны перьями, застегнутыми одним огромным аметистом. Она стояла – маленькая и грациозно изящная – около мужа, положив одну руку в перчатке на его, а другой играла веером из слоновой кости. Несмотря на то, что ее формы были сформировавшимися и изящными, она была похожа на ребенка, отправляющегося на день рождения, а глаза ее сверкали так же ярко, как надетые на ней драгоценности.

Зеркальный зал был освещен в этот вечер тремя тысячами свечей, горевших в ниспадающих хрустальных канделябрах в руках у позолоченных фигур в рост человека. Сверкали позолоченные мраморные колонны и панели бесценного венецианского стекла, а паркетные полы отдавали золотистым блеском. Фрески на потолках, изображающие многочисленные победы Короля-солнце, затмевались блестящими драгоценностями и изысканными атласными и парчовыми нарядами придворных, прогуливающихся под этими потолками. Богато украшенные столы, ломившиеся под тяжестью цветов и миниатюрных апельсиновых деревьев в серебряных кадках, стояли между высокими окнами. Между ними и везде, вдоль чрезвычайно длинного сверкающего зала, толпились придворные господа и дамы среди иностранных сановников, величественных швейцарских гвардейцев и вездесущих «голубых юношей», предлагавших шампанское. Придворные сплетничали и разглядывали друг друга, демонстрируя наряды, а также обменивались утонченными приветствиями.

– Дух захватывает от этого, правда? – спросил Ян, когда они остановились под аркой, рассмотреть получше эту ошеломляющую сцену. Таунсенд молча кивнула. – Вы привыкнете к этому.

Она решительно покачала головой, и губы Яна тронула улыбка. Более искушенная женщина сочла бы ненужным показывать такое неприкрытое восхищение, но Таунсенд, очевидно, не очень-то заботилась о том, что она выглядит, как любопытная школьница. Как ни странно, ему нравилось, что ее это не волнует. Когда она закинула голову, чтобы посмотреть на потолок, взгляд Яна упал на ее шею, где бился пульс. Он вспомнил свои ощущения, когда он целовал это место на ее шее прошлой ночью и как его ревность и ярость растаяли, перешли в трепетную страсть, когда Таунсенд наконец отдалась ему, обвив его своими стройными ногами и руками. При этих воспоминаниях он почувствовал знакомое напряжение в пояснице и заставил себя думать о другом. Повернув голову, он стал рассматривать собравшуюся толпу и вдруг застыл.

Женщина в темно-красном бархатном платье и огромном напудренном парике об руку с Эдуардом Мансаром устремилась к ним. Она была хороша чувственной красотой, но решительная складка губ старила ее и делала более жесткой. Луиза дю Бертен, бывшая любовница герцога де Верена и причина последней дуэли Яна, женщина, косвенно виноватая в его последующем за дуэлью решении удалиться из Версаля вместе с двоюродной бабушкой Изабеллой. Должно быть, Луиза вернулась из своего поместья на севере прошлой ночью и, очевидно, Эдуард не теряя времени рассказал ей о женитьбе герцога Война.

– Луиза, – вежливо пробормотал Ян, когда она и Эдуард остановились перед ним.– Это сюрприз, настоящий приятный сюрприз. Низко поклонившись, он поцеловал руку Луизы и, подняв голову, поймал промелькнувшее на лице Эдуарда разочарование. Это развлекло его, и он рассмеялся. Неужели этот молодой глупец ожидал, что он, Ян, поступит по-другому? Может, он ожидал, что Ян, как какой-нибудь зеленый юнец, выкажет гнев или смущение от неожиданного приезда Луизы? Она, очевидно, ожидала что-нибудь в этом роде, потому что вдруг нахмурилась и похлопала по руке Яна веером.

– Это мне надо удивляться, – сказала она ему холодно, очевидно, желая испортить встречу. – Только что Эдуард сообщил мне, что вы женаты. Какое потрясение! Вы – женаты?! – Говоря это, она повернула свое сердитое нарумяненное лицо к Таунсенд. – Так вот эта невезучая девушка, да? О, Боже, как она молода, еще совсем ребенок! Вам уже есть тринадцать, дорогая? Четырнадцать?

– Восемнадцать, – любезно ответила Таунсенд. – Несомненно, я родилась как раз, когда вы праздновали свой двадцатый, нет, – тридцатый день рождения, наверное?

Луиза побелела, так как немолодой возраст был ужасом, постоянно омрачающим ее жизнь.

– Да, вы, наверное, правы, – сказала она, стараясь вернуть себе свою величавость. – Конечно, я жила здесь, в Версале все эти годы. Моя мать была камеристкой мадам Помпадур.

Таунсенд с интересом рассматривала ее.

– О, а вы что здесь делаете?

– Ну, я, у меня здесь много друзей, – и Луиза остановила беспомощный взгляд на Яне. Он быстро прикрыл рот рукой. Веер Луизы резко закрылся.

– Я хочу пить, Эдуард, – многозначительно сказала она.

– Да, да, конечно. Я тоже, здесь очень жарко. – Он взял ее за руку и поспешно увел.

Оставшись одни, Таунсенд и Ян обменялись долгим взглядом. В его взоре была нежность, когда он предложил ей руку.

– Пойдемте, – сказал он мягко. – Здесь есть другие, с которыми вам нужно встретиться.

Всю свою жизнь Таунсенд вспоминала эту ночь. Как приятно ей было, когда ее представляли как жену Яна, у нее теплело на сердце от его тона собственника, с которым он произносил ее имя, и от его руки на ее талии, как будто он не мог отпустить ее от себя. Она светилась радостью, распуская крылья, потому что земля под ногами не была больше твердой, а мир вдруг оказался дивным, ослепительным чудом. Она помнила, что часто смеялась, обезоруживая всех своим очарованием и умом, особенно мужчин. Она обнаружила, что ее не смущает их могущество или титулы, или их величественный вид в раззолоченных камзолах, туфлях с пряжками и длинных пушистых париках, каких она никогда не видела дома в Норфолке. Она выросла в окружении мужчин и знала, о чем они любят говорить и как повернуть разговор на темы, лестные для них.

Купаясь в лучах явного одобрения Яна, она прогуливалась с ним, сладко улыбаясь всем и держась очень прямо, даже когда неожиданно появились король и королева по дороге из часовни. Узнав Таунсенд, королева ненадолго остановилась, чтобы переброситься несколькими словами, и, конечно, Людовик тоже вступил в разговор. Он по-настоящему заинтересовался, когда услышал, что брат молодой герцогини, английский врач, является ревностным приверженцем недавно открытой вакцины оспы. Как и семья Грей, Людовик XVI сделал прививки себе и своей семье, несмотря на резкие протесты своих министров и Двора. Он улыбался и кивал, когда Таунсенд рассказала ему немного о Бродфорде и упомянула свою гончую Гарри, так как охота на зайцев была одной из всепоглощающих страстей Людовика.

Многие придворные столпились вокруг, прислушиваясь к каждому слову и поражаясь тому, что эта хорошенькая англичанка, по-видимому, не понимала, какой чести она удостоилась, так как она непринужденно улыбалась королю, будто была с ним знакома всю жизнь. Людовик, обычно застенчивый и сдержанный с незнакомыми людьми, улыбался ей в ответ на глазах у всех.

– Я гордился тобой сегодня, – сказал ей Ян позже, когда они с Таунсенд гуляли вдоль галереи с мраморными колоннами, ведущей к парадной лестнице. Было далеко за полночь, и свечи в люстрах угасали с шипением. Внизу веселье продолжалось, но здесь в галерее было пусто, и тишина нарушалась только мягким шелестом платья Таунсенд.

Она быстро взглянула на него:

– Да, правда?

Вместо ответа он повернул ее к себе и взял et лицо в руки. Ее кожа была шелковистой, как лепестки розы.

– Людовик был очарован, и принц де Субизе тоже. Каждый мужчина был в восторге от вас сегодня. Вы всех их заворожили своей юностью, красотой и живостью.

– А вас? – робко спросила она. – Другие ее не интересовали. Выражение его красивого лица смягчилось. Таунсенд затаила дыхание. Она никогда не видела его таким нежным прежде.– Останьтесь со мной сегодня, – прошептала она, не обращая внимания на ливрейных лакеев перед дверью рядом.

– Конечно, – сказал он хрипло. – Неужели вы думаете, я вас покину?

Таунсенд вздохнула и закрыла глаза, и тотчас почувствовала рот Яна около своих губ. Он поднял голову нескоро.

– Пойдемте, – прошептал он. Голос его вызвал дрожь восторга во всем ее теле. Взяв под руку, он увел ее.

12

Эмиль откашлялся, стоя в дверях. Ян поднял на него глаза, гусиное перо застыло над письмом, которое он писал, сидя за столом.

– Что такое?

– Я должен поговорить с Вами наедине.

Нахмурившись, Ян отложил перо. Таунсенд спала, ее волосы рассыпались по подушке и горели золотом в свете утреннего солнца. Поднявшись, Ян сделал знак Эмилю пройти в другую комнату, гостиную, обитую темно-синим шелком, где он принимал посетителей, которых неудобно было приглашать в свое святилище – спальню.

– Что такое? И где, черт возьми, ты пропадал весь день вчера? На тебя это не похоже – отлучаться, ничего мне не сказав.

– Я был в Шампани, – ответил Эмиль. – Хотел повидаться там с друзьями. Задать им вопросы об этом человеке.

– Каком человеке?

– Анри Сен-Альбане. – Хотя Эмиль редко проявлял свои эмоции, сегодня он явно выглядел самодовольным. Вот поэтому я решился побеспокоить вас так рано. Дело в том, что я нашел его, и у меня есть доказательства, что это он.

Они помолчали. В соседнем салоне одна из горничных, убираясь, тихонько напевала. Внизу, в Королевском дворце, рота королевских гвардейцев верхом разъезжалась по утренним постам. Ян повернулся и молча подошел к изысканному шкафу из вяза. Вернувшись с двумя рюмками коньяка, он подал одну Эмилю. Ни один из них не счел странным тот факт, что герцог обслуживает своего слугу. Усевшись, Ян положил длинные ноги на оттоманку с золотыми кистями.

– Рассказывай, – приказал он.

– Особенно и рассказывать-то нечего. Его лицо показалось мне знакомым, когда я увидел его во дворе возле конюшни в то утро. Когда вы уехали в Париж, я думал и думал об этом часами, пока, наконец, не вспомнил, где я его видел прежде. И я сказал себе – не может быть! После девяти лет поисков, он так просто, ничего не подозревая, входит в наши жизни?

– Что ты имеешь в виду? – голос Яна прозвучал резко. – Не хочешь ли ты сказать, что Анри Сен-Альбан на самом деле Анри Бенуа?

Эмиль нервно кивнул.

– Говоришь, у тебя есть доказательство?

– О да. Понимаете, он получил это имя, женившись на богатой вдове из города Оверн, где мой близкий друг жил много лет. Мы не могли найти его, казалось, он исчез, растворился в воздухе, и Анри Бенуа больше не существует. Но зато есть Анри Сен-Альбан.

Ян задумался.

– Ты уверен? На твоего друга можно положиться?

Эмиль кивнул.

– После того как вдова дала ему под зад, он прожил несколько лет на юге, пока не встретился с Филиппом Орлеанским и его малопочтенной компанией. Так он очутился здесь, в Версале, а Филипп представил его королю.

– Да, – медленно произнес Ян, – Ну и ну. – Не было необходимости дальше задавать вопросы, достаточно было слова Эмиля.

– Что же нам делать?

– Делать? – Ян взглянул на него и вдруг улыбнулся. Это была волчья улыбка, никогда не появлявшаяся на его лице в присутствии Таунсенд. – Ну, мы должны сейчас же поехать в Париж и предупредить Филиппа относительно его новоприобретенного друга. Без сомнения, он придет в ужас, узнав, что Анри Сен-Альбан – мошенник и убийца. При существующих обстоятельствах он не может позволить себе быть прилюдно связанным с таким человеком.

– Я думаю, да.

– Ты, кажется, разочарован. Ты ожидал, что я скажу тебе – давай сейчас же поедем и убьем его.

– Что-то в этом роде.

– Хладнокровно убить? Нет, нет, Эмиль. Что с твоим чувством долга? В качестве друга Филиппа я считаю своим долгом указать ему на то, как решительно будет возражать его кузен против компании, с которой он общается.

Взгляд Эмиля просветлел.

– А! так как герцог Орлеанский уже находится в оппозиции к королю, он не может позволить себе еще раз разгневать его.

– Правильно, Эмиль.

– Тогда, наверное, мы должны взять на себя ответственность за предотвращение скандала, за то, чтобы сохранить в чистоте имя Бурбонов. Мы предложим герцогу Орлеанскому убить Анри для него.

Ян сделал маленький глоток.

– Прекрасное предложение, Эмиль. – Глаза лакея засверкали от удовольствия.

– Тогда я сейчас иду укладывать ваши вещи. Э... эта женщина в вашей кровати – что делать с ней?

– Моя жена, – ответил раздраженно Ян, – конечно, вольна оставаться здесь до своего пробуждения. Я напишу ей записку.

Эмиль удалился, поклонившись, а Ян медленно вернулся в спальню, где все еще спала Таунсенд. С минуту он смотрел на нее, представляя себе ее обнаженной под простынями и сознавая, как он хочет ее. Он лишь позволил себе удовольствие представить, что произошло бы, если бы он опустился на кровать рядом с ней и разбудил ее поцелуем. Он пришел в возбужденное состояние, когда припомнил, какой пылкой она была прошлой ночью, поднимая его на невероятные высоты страсти каждой лаской своих маленьких ищущих рук, ее сладкие поцелуи и свои собственные сокрушительные оргазмы.

Дверь соседней комнаты тихо хлопнула, и Ян резко выпрямился. Господи Боже мой, он не имеет права стоять здесь, испытывая вожделение к своей жене, пока Эмиль упаковывает их вещи для поездки в Париж на непредвиденную встречу с несколько слабоумным кузеном Людовика. Он, как и Эмиль, готовился к этому моменту годами, и результат этой встречи был, конечно, гораздо важнее для него, чем любые быстротечные удовольствия, получаемые от жены.

Выражение лица Яна было мрачным, когда он подошел к столу и взял лист бумаги. Ян подозревал, хотя и не мог бы доказать, что Филипп претендует на французский престол, а поэтому он не мог позволить себе, чтобы его имя открыто связывали с именем человека, известного здесь в Версале как шевалье Анри Сен-Альбан, хотя на самом деле он был бывшим виноторговцем из Гиенны по имени Анри Бенуа, человеком, который девять лет тому назад был обвинен в пытках, изуродовавших чиновника этого округа Эмиля Гаспара, и в убийстве другого человека – Антуана, графа де Лакано, которого Ян мальчишкой любил, как отца.

«Берегитесь! Я иду!» – гласил старинный девиз Монкрифов из Война. Эти слова отзывались в голове Яна, когда он торопливо набрасывал записку спящей жене. Да, пусть лучше Сен-Альбан поостережется, потому что Ян несет в себе ужасную ярость мщения, которая может править человеком так же безжалостно, как страсть, и гореть в его крови, как жестокое желание. И на этот раз он не будет раздумывать, прежде чем свершить что-то.

Таунсенд Монкриф нервно ткнула вилкой в кусок мяса и отправила его в рот. Хотя она выглядела ангелоподобной этим утром в жемчугах и широком синем платье с волнами, расшитом серебром, никто не заподозрил бы, что ее душа кипела от гнева снова из-за Яна Монкрифа. Как мог он так страстно и долго предаваться любви с ней прошлой ночью, всем своим поведением показывая, что ни одна женщина в мире еще не возбуждала его так сильно, а утром исчезнуть без всяких объяснений? В записке, которую она утром нашла на подушке, было только сказано, что он и Эмиль уехали в Париж. Ни почему уехали, ни с кем собираются встретиться, ни как долго пробудут там, – об этом не было ни слова.

Таунсенд поняла, что он не собирался продлить их примирение дольше чем на ночь. Она чувствовала себя полной дурой, поверив в то, что его чувства хоть на дюйм выходят за пределы спальни.

Она подцепила на вилку еще один кусок мяса. Другой причиной того, что она была вне себя от гнева, было отсутствие маркизы дю Шарбоно на вечернем ужине, где она обычно бывала. Таунсенд подслушала, как кто-то говорил, что маркизы нет ни во дворце, ни в Малом Трианоне с королевой. Говорящий думал, что она уехала утром в Париж.

– Разве мадам находит мясо слишком жестким?

Таунсенд чуть не задохнулась от внимательного взгляда лакея, наполнявшего ее бокал вином. Обычно этикет запрещал ему обращаться к кому-то за столом, но, очевидно, ее рассерженный вид встревожил его.

– Нет, – быстро успокоила его Таунсенд. – Я просто думала, каким удовольствием было бы есть голову моего мужа вместо этого мяса.

Принцесса де Ламбель, сидевшая напротив, и Анри Сен-Альбан, сидевший рядом, услышали ее слова. Принцесса сильно покраснела, а Сен-Альбан закрыл салфеткой рот, чтобы не рассмеяться.

«Эта маленькая англичанка действительно приятная неожиданность, – думал он, – такая солнечная, умная и сводящая с ума своей красотой». Здесь, при Дворе, не было мужчины, который с радостью не ухватился бы за возможность переспать с ней, хотя мало кто хотел бы очутиться лицом к лицу с разгневанным герцогом Бойном со шпагой в руке.

С другой стороны, Сен-Альбан был совсем не прочь рискнуть. Так как он только недавно в Версале, у него еще не было возможности убедиться в легендарном мастерстве, с которым герцог Бойн владел шпагой и пистолетом, и поэтому настоятельные предупреждения относительно горячего нрава герцога совершенно его не беспокоили. «Почему надо опасаться человека, – спрашивал себя Анри, – чей героизм существует только в воображении сплетников, человека младше Анри на добрых десять лет и ниже его внушительного роста почти на три дюйма?» По правде, Анри не видел ничего замечательного в герцоге, кроме его высокомерной привлекательности. Он был, по-видимому, весьма ограниченным субъектом, если по каким-то необъяснимым причинам предпочитал чары этой стареющей суки Маргариты дю Шарбоно чарам своей жены.

По мнению Анри, маленькая англичанка была гораздо более интригующей и, несмотря на то, что герцог обращался с ней с видом собственника накануне и все остальные мужчины придерживались иных, чем Анри, взглядов, она созрела для того, чтобы взять ее. Да что там, любой дурак мог видеть, что девчонка отчаянно влюблена в мужа, который пренебрегал ею, и из-за этого ужасно одинока. Анри хорошо знал, что одиночество и отчаяние – две главные причины уязвленного самолюбия, а в таких случаях он имел большой опыт победителя.

– Ваш муж, этот прожигатель жизни, снова покинул вас? – осведомился он не осуждающим, но конфиденциальным тоном. Это был тон настоящего друга – друга с большим, неотразимым обаянием.

Таунсенд повернула голову и увидела, что Анри Сен-Альбан добродушно смотрит на нее. Он тоже видел пустой стул, на котором обычно сидела мадам дю Шарбоно и, должно быть, слышал, что она и герцог Бойн неожиданно уехали в Париж этим утром. Мало что остается тайным здесь, при Дворе.

Сочувствие в темных глазах Анри доконало ее, убедив в правильности подозрений. Фактически, она и Ян достигли примирения вчера ночью. Пропасть, которая разделяла их с той ужасной ночи в Грейсвенде, все еще существовала и была только временно преодолена, потому что Ян так был горд ею в Зеркальном зале, что проявил внезапный интерес и занялся с ней любовью. И Анри Сен-Альбан знал это или, по крайней мере, догадывался.

Вдруг гнев Таунсенд растаял, оставив горячий комок слез, подступивших к горлу. С той ночи в Грейсвенде она мечтала о ком-нибудь, кому она могла излить свои печали, о ком-то вроде мосье Сен-Альбана, который тонко понимал, что она чувствовала и который был всегда только добр и заботлив. То, как он улыбался ей, будучи почти так же красив, как Монкриф, – крупный, со смуглым лицом, невыносимо привлекало. Она не помнила, чтобы кто-нибудь улыбался ей так открыто и по-дружески. Вчера вечером люди были добры к ней только потому, что видели, с какой легкостью она завоевала симпатию короля.

– Он снова ускакал в Париж, – призналась она, тряхнув головой, – и я умираю от скуки.

О, скука была женской слабостью, которую Сен-Альбан хорошо понимал. Но он также понимал, как важно начало в обычной игре обольщения такой невинной, но настороженной женщины, как Таунсенд Монкриф. Поэтому он постарался придать своему тону легкость и безразличие.

– Мне кажется, что сегодня будут давать новый спектакль Расина «Атали» в садах Трианона. Конечно, это как раз то, чего с нетерпением должна ожидать любая скучающая юная дама.

– Смогу ли я посмотреть его? – спросила Таунсенд с расстроенным видом, так как вспомнила, что собиралась просить Яна сопровождать ее туда. Король и королева намеревались посетить спектакль, несмотря на продолжающийся траур по дофину, и только по этой причине этикет запрещал дамам являться без мужа или какого-либо подходящего спутника.

– Я буду весьма польщен, если вы присоединитесь к моей маленькой компании, – пригласил Анри. – Вы, конечно, знаете Конде, маркиза де Во и мадам Жильбер. Они все будут со мной, а также мосье Мансар и его сестра.

Настроение Таунсенд поднялось при мысли об этом. Не будет ничего предосудительного, если она пойдет на спектакль в такой большой компании, а близкую подругу принцессы Елизаветы – вдовствующую Генриетту Жильбер вполне можно счесть респектабельной спутницей.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала она, приняв решение. – Мне бы очень хотелось пойти.

Сен-Альбан опустил глаза в свою тарелку, чтобы скрыть торжествующую улыбку.

– Вы оказываете мне честь, мадам, принимая предложение.

Таунсенд, чтобы скрыть улыбку, быстро потянулась за бокалом. Мысль о том, что по приезде из Парижа Монкриф обнаружит, что она ушла на весь вечер из дома с новыми друзьями, чрезвычайно радовала ее. Она хотела, чтобы он – высокомерное чудовище – видел, что у нее может быть своя жизнь и в ней больше нет места неверному мужу.

Она едва смогла усидеть на месте, пока Китти одевала ее в этот вечер, чувствуя себя взволнованной школьницей, приглашенной на запретную вечеринку. Желая выглядеть как можно лучше, она велела Китти вынуть свои самые изысканные драгоценности и новое платье из бледно-розового атласа, сшитое Розой Бертен – портнихой королевы. Ян сам заказал и оплатил его и распорядился, чтобы Таунсенд не надевала его до созыва королевской сессии, которая состоится через три дня. Жан Некер, министр финансов Франции, немало потрудился вместе с королем, чтобы подготовить эту сессию, и все надеялись, что предложенный на сессии блок реформ выведет из тупика Генеральную ассамблею, находившуюся в этом тупике с мая. Однако все знали, что настоящей целью Некера было изолировать беспокойных экстремистов справа и слева, так как они будут категорически отвергать все реформы, в то время как остальные депутаты – все еще преданные Людовику – несомненно с ним и тем самым еще теснее сплотятся вокруг трона. Ожидалось, что сессия будет величественным зрелищем, которого ни весь Двор, ни многочисленные граждане Парижа и Версаля не захотят пропустить.

Сейчас, глядя на себя в зеркало, Таунсенд не думала о предстоящем политическом зрелище. Она не могла отказать себе в удовольствии повернуться и так и эдак перед зеркалом, чтобы полюбоваться на себя. Надо признаться, что неопытная Китти становилась все более искусной камеристкой благодаря строгим указаниям своей новой приятельницы Терезы Ламбер, которая была главной камеристкой Габриэлы де Полиньяк – одной из первых красавиц Версаля и близкой подруги Марии-Антуанетты. Китти научилась заплетать, зашпиливать и пудрить прелестные белокурые волосы Таунсенд так, что они чудесно обрамляли ее утонченное личико, научилась украшать ее шею, запястья и пальцы драгоценностями и использовать маленькие тяжелые расчески и румяна, чтобы еще больше подчеркнуть и так очаровательную внешность своей госпожи.

Удовлетворившись видом спокойной, утонченной женщины, смотревшей на нее из зеркала, Таунсенд еще раз повернулась на каблучках. Ее юбки раздулись вокруг нее широким колоколом. Взяв шаль и перчатки, она порывисто обняла Китти, прежде чем выбежать из комнаты.

– Я расскажу тебе все, когда вернусь, – бросила она ей на ходу.

– Веселитесь, мадам, – отозвалась Китти, но улыбка ее исчезла, когда она стала завинчивать крышки на флакончиках и баночках, расставленных по туалетному столику. Сказать по правде, Китти не одобряла появления леди Войн в обществе в то время, когда ее мужа не было в городе, особенно когда она выглядела соблазнительной мечтой и вся эта красота предназначалась для сомнительных друзей, с которыми она так недавно подружилась.

Китти не одобряла большинство из них, а Анри Сен-Альбана в особенности. Тереза, которая знала обо всем происходившем при Дворе, шепотом сообщила, что Анри Сен-Альбан ненасытен в любви, а так как он был весьма искусен в постели – дамы дрались как кошки за преимущество переспать с ним. При этой мысли Китти закусила губу. Она знала, что леди Войн никогда не изменит мужу, во всяком случае, не сделает это сознательно. Но Анри Сен-Альбан был красив почти так же, как герцог Войн, который продолжал обращаться с женой, как с чем-то второстепенным в его жизни, и Китти не знала, как долго ее одинокая госпожа может противиться неотразимому обаянию Сен-Альбана. И ее в дрожь бросало при мысли о том, что сделает герцог, когда узнает об этом.

Китти не нравился Версаль, так же как и Париж. Она прекрасно знала, какие неприличные сцены будут происходить в освещенных только факелами садах Малого Трианона сегодня, и какие опасности подстерегают ее хорошенькую, уязвимую госпожу после большого количества выпитого шампанского, когда мужчины под его влиянием становятся слишком, на ее взгляд, смелыми.

Нахмурясь, Китти отвернулась от туалетного столика, чтобы собрать раскиданные повсюду домашние туфли, шали и головные украшения, которые Таунсенд примеряла и забраковывала. Нагнувшись, чтобы поднять чулок, завалившийся за кровать, Китти подняла голову от звука хлопнувшей входной двери. Она услышала звук волочившихся шагов, пересекающих толстый ковер, и вдруг увидела низкорослого, широкоплечего человека в черном капюшоне и перчатках, стоящего на пороге спальни герцогини.

– Герцог Войн вернулся из Парижа и просит свою супругу принять предложение поужинать, – холодно сообщил ей Эмиль Гаспар.

Китти выпрямилась с чулком в руке.

– Сообщите господину, что герцогиня отправилась в Малый Трианон в компании друзей и вернется поздно, и зарубите себе на носу, что вы не имеете права входить в комнаты герцогини без ее разрешения.

Эмиль вытаращил на нее глаза. Он никогда не мог бы вообразить, что этот несмышленыш, который, как и ее госпожа, годится ему во внучки, найдет в себе смелость отчитать его так нахально. Она в упор смотрела на него, сверкая глазами, не страшась его уродства. Эмиль не мог сдержать смеха.

– Я, конечно, буду помнить ваше очаровательное предупреждение, дорогая, – сказал он и вышел из комнаты.

– Я думаю, что больше всех ненавижу его, – громко сказала Китти. Ни один слуга в Бродфорде никогда не посмел бы сделать то, что сделал этот нелепый человек, да еще рассмеяться ей в лицо, когда она сделала ему замечание.

Китти вздохнула. Она терпеть не могла все, что происходило с ней и миссис Таунсенд здесь, во Франции. Она надеялась, что их пребывание в Версале скоро окончится, и герцог и герцогиня смогут начать более счастливую жизнь где-нибудь в другом месте. Она не отваживалась думать о том, что произойдет, если они будут не в состоянии это сделать.

–Я не возражаю против того, чтобы вы выезжали одна, дорогая. Будучи замужней дамой, вы вправе развлекаться, как вам угодно. Мансар и его друзья – беспутные гуляки, конечно, но, уверяю вас, они принадлежат к числу наиболее популярных людей в Версале. И я рад, что вы, в конце концов, тоже решили приобрести популярность, войти в моду.

Ян снова занялся булочкой, которую он намазывал маслом, и в маленьком позолоченном салоне, где они с Таунсенд завтракали, воцарилось молчание. Она уткнулась в свою тарелку, подавляя в себе желание швырнуть это изысканное изделие из лиможского фарфора ему в голову. Как он смеет сохранять такое дьявольское спокойствие?! Она ожидала от него скрежета зубовного из-за своего позднего возвращения накануне, но вместо резкой отповеди он повел ничего не значащую светскую беседу, которую заключил небрежно оброненной фразой о том, что она, видите ли, входит в моду.

Она не желала быть модной светской дамой. Не желала, раз это означает терпеть непристойные замечания придворных кавалеров, возмутивших ее излишней смелостью рук и взглядами исподтишка. Не желала, если для этого нужно мчаться сломя голову в скрипучей, качающейся карете в сен-Жермен, где в доме старшей сестры Эдуарда Таунсенд выпила столько шампанского, что все поплыло у нее перед глазами. Солнце уже вставало из-за крыши замка, когда ее наконец привезли домой, где Китти ждала свою госпожу, чуть не плача от беспокойства. Сама она была так утомлена, что позволила Китти раздеть ее, как маленькую, и уложить в постель.

Менее чем через три часа после этого ее разбудили, передав настойчивое требование мужа позавтракать с ним в его салоне. Пошатываясь от усталости, Таунсенд отправилась в его комнаты. Ян сидел за столом с видом чертовски хорошо отдохнувшего человека, хотя тоже очень поздно вернулся накануне в Версаль. При ее появлении он встал и склонился над ее рукой. Лицо его не выражало ничего, кроме вежливого интереса, и Таунсенд почему-то почувствовала себя старой и измученной по сравнению с ним. Это ощущение не ослабило кипевшего в ней раздражения, но если Монкриф и заметил это, то не подал вида.

Взглянув на яичницу в своей тарелке, Таунсенд вдруг забыла и о дурном настроении и о желании запустить чем-нибудь в мужа, так как ее затошнило. Никогда прежде не замечала она, что яйца могут выглядеть так отвратительно при утреннем солнце. Она закрыла рот рукой и вскрикнула. Ян вопросительно посмотрел на нее. Вы плохо себя чувствуете?

Таунсенд заставила себя говорить спокойно.

– Вполне хорошо, спасибо. Он посмотрел, прищурившись.

– Вам следует научиться переносить алкоголь, если вы намерены пить по-настоящему, – посоветовал он.

– Запомню на будущее, благодарю вас.

Он отвернулся. Таунсенд с негодованием взглянула на его резкий профиль. Она хотела услышать от него что-нибудь по поводу ее длительного отсутствия минувшей ночью. Неужели его ничуть не волнует, что она провела где-то многие часы в обществе друзей? Быть может, его мысли заняты иными, более важными для него делами? Таунсенд тряхнула головой. Нет, она не позволит ему больше унижать ее. И пусть себе увивается вокруг Маргариты дю Шарбоно, ей это безразлично.

А-а, спасибо, Эмиль, поставь сюда.

Таунсенд взглянула на блюдо с ветчиной, которое Эмиль поставил на стол перед ней. Она видела, как Монкриф резал ветчину, как потек на его тарелку жир. Ее рот дернулся, и она быстро выскочила из-за стола.

– Извините меня, пожалуйста.

Ян молча наблюдал, как она нетвердой походкой подошла к окну и прижалась лбом к стеклу.

– Мы сегодня приглашены в Малый Трианон на концерт, – проговорил он минуту спустя. – Вы, очевидно, понравились королеве, потому что она редко приглашает кого-либо, кто не входит в интимный круг ее приближенных. Сказать ей, что вы нездоровы?

Таунсенд, не оборачиваясь, качнула головой.

– Отлично. Думаю, что Анри Сен-Альбан тоже будет там.

Монкриф наблюдал за ней, но она продолжала стоять там же, только высунула голову в окно, глубоко вдыхая утренний воздух. В ослепительном солнечном свете четко вырисовывался ее прелестный и удивительный юный профиль. В раздражении он заставил себя отвести от нее взгляд. Ему было досконально известно, где и с кем провела она прошлую ночь и когда вернулась домой. Он с трудом укрощал свой гнев и держался с напускным безразличием, желая в то же время избить ее до бесчувствия и душить Анри Сен-Альбана голыми руками до тех пор, пока кровь не пойдет у того горлом и носом.

На виске у него пульсировала жилка. Он напомнил себе, что в Версале неверные жены были в моде, так же как и мужья. Не обронил ли он нескольких глупых замечаний относительно того, что хотел бы видеть свою юную, неопытную жену светской львицей? Но, черт побери, уж во всяком случае не с Анри Сен-Альбаном! Почему из двенадцати тысяч придворных, живущих здесь, но дворце, Таунсенд вздумалось завести флирт с единственным человеком, которого он жаждал увидеть мертвым? Это смехотворно, противоестественно, но это случилось, и ему придется заняться этим всерьез.

– Ну, – сказал он, натужно улыбаясь, – вы пойдете со мной или нет?

Таунсенд выпрямилась и обернулась.

– Я буду готова вовремя, – устало произнесла она. – Могу я сейчас пойти к себе?

Ян отодвинул свой стул.

– Нет. Я хочу, чтобы вы сначала поели.

И, не обращая внимания на ее недовольный вид, он обошел стол и усадил ее. Затем собственноручно наполнил доверху ее тарелку и намазал хлеб маслом, а у нее, когда она наблюдала за этим, к горлу подкатывала тошнота.

– Вам станет лучше, если вы последуете моему совету, – сказал он, ставя тарелку перед ней. – Выпейте кофе. Это помогает при похмелье.

Он отвернулся и стал надевать сюртук. Таунсенд с любопытством посмотрела на него.

– Вы уезжаете?

– Да, – кратко ответно он. – У меня нынче утром встреча с герцогом д'Аркором.

Она поиграла вилкой, не поднимая глаз.

– О? По какому поводу?

– Не знаю. Он не сказал. Ничего такого, что касалось бы вас. Если вам понадобится еще что-нибудь, скажите Эмилю.

Дверь за ним закрылась. Таунсенд сжала зубы. Господи, как она ненавидела его сегодня! Он еще раз дал ей понять, что она для него абсолютно ничего не значит. Ведь он ошибается, полагая, что ей безразлично, о чем герцог д'Аркор намерен с ним говорить. Герцог д'Аркор – человек болезненно застенчивый, не пользующийся особым влиянием при дворе, но он восхищается Яном и в числе немногих состоит в близкой дружбе с Людовиком. Таунсенд не сомневалась, что он пригласил Яна для того, чтобы поделиться с ним своими страхами по поводу приближающейся королевской сессии или Генеральных штатов, а возможно, даже в связи с появлением во дворце последних подрывных памфлетов.

Таунсенд вздохнула. Вероятно, не следует винить беднягу за то, что все происходящее так волнует его. Как и другие близкие королю люди, д'Аркор искренне опасается за безопасность королевской семьи в эти тревожные времена. Однако она недоумевала, зачем ему беспокоить Монкрифа своими страхами. Правда, Монкриф тоже близок с Людовиком, но лишь потому, что король ценит его как искусного наездника и любит брать с собой на охоту. Их отношения основаны на одном общем интересе, не более того. Монкриф всегда говорил Таунсенд, что старается держаться подальше от политики и ожидает от нее того же.

Таунсенд гордо вскинула голову. Монкриф ошибался, считая, что ей лучше оставаться в полном неведении политических событий. У нее были глаза и уши, и она вовсе не была той глупышкой, за какую он принимал – женщиной, ничем не интересующейся, кроме нарядов, сплетен и побрякушек. В действительности Таунсенд отлично понимала, что, несмотря на кажущееся спокойствие, царившее в Версале, французское правительство находится в затруднительном положении и главные его заботы с ненадежными Генеральными штатами, которые продолжают ежедневно заседать в Малом зале забав и увеселений. До нее доходили слухи о бурных дебатах по поводу распределения мест и о дерзких – кто-то называл их даже предательскими – речах нескольких представителей третьего сословия. Слышала она также о противоречивых выступлениях какого-то аббата Сиеса и некоего графа де Мирабо, которые призывали положить конец деспотическому правлению Людовика и установить более справедливое налогообложение для народа. Даже последний дурак ощущал напряжение в атмосфере любого из людских сборищ, хотя многочисленные депутаты, компрометирующие все три сословия, держались подальше от обитателей дворца.

Таунсенд решила, что она не станет вести себя, точно провинившаяся девчонка. Нет, она поступит как раз наоборот. Сразу после завтрака она найдет Анри, который всегда так добр к ней, и постарается уговорить его прогуляться с ней по дворцовым садам. Она не намерена сидеть в комнатах, пока не придет час отправиться на концерт к Антуанетте.

Но сперва она съест еще одно из этих вкуснейших пирожных, потому что Монкриф оказался прав, она действительно почувствовала себя лучше теперь, когда поела.

В это время двери салона открылись и из комнаты перед спальней ясно донесся женский голос, говоривший:

– О, пожалуйста, Эмиль, не беспокойтесь, я сама доложу о себе.

Послышалось шуршание юбок, а затем на пороге застыла в изумлении незнакомая молодая женщина. С минуту они с Таунсенд молча, недоуменно взирали друг на друга.

Должно быть, еще одна из его любовниц, подумала Таунсенд вне себя от возмущения. Больше никто не посмеет явиться сюда одной, без сопровождения. Сердце ее при этом сжалось. Гостья была едва ли старше нее, с прелестным личиком, окаймленным густыми каштановыми кудрями. Она казалась мягкой, нежной и какой-то незащищенной. Возможно, она знала, как угодить Яну Монкрифу, когда он уставал от долговязой, деятельной Маргариты. У Таунсенд при этой мысли перехватило дыхание.

От пристального взгляда Таунсенд девушка вспыхнула и отступила к двери.

– Из-звините, – запинаясь произнесла она, – я искала брата.

– В таком случае вы ошиблись. Это апартаменты герцога Война.

– Да, я знаю. Но я вижу, его нет здесь. Я... я только что приехала из Метца и надеялась сделать ему сюрприз... – Голос ее оборвался, и она убежала бы, если бы Таунсенд не вскочила со стула.

– Подождите! Его сестра? Вы его сестра? Девушка неуверенно кивнула. В эту минуту она выглядела даже моложе Таунсенд.

– Вообще-то его сводная сестра. Меня зовут Флер де Сакс. Неужели он никогда не упоминал обо мне?

– Нет.

Таунсед вынуждена была опуститься на стул, так как ноги не держали ее. Она довольно долго рассматривала Флер, затем коротко хохотнула.

– Извините меня. Вы, наверное, приняли меня за сумасшедшую. Но я не поняла... Я не знала... Я Таунсенд Монкриф, жена Яна.

Теперь настала очередь ее собеседницы изумленно уставиться на нее.

– Его жена? Боже правый! Я подумала...

– Да, я знаю, что вы подумали. Признаюсь, я подумала то же самое.

Флер широко раскрыла глаза.

– Обо мне?

И они снова посмотрели друг на друга, критически оценивая ситуацию.

– Вы совсем не такая, как я себе представляла, – сказала наконец Флер.

– Да, вероятней всего. Это плохо или хорошо?

Флер вдруг звонко рассмеялась:

– Очень хорошо, уверяю вас.

Казалось, она перестала смущаться и поспешила к Таунсенд через комнату.

– Должна признаться, я в восторге от выбора Яна! – воскликнула она. И, обняв Таунсенд, тепло добавила: – И я горжусь тем, что первая приветствую вас в вашей новой семье.

– Садитесь, – пригласила Таунсенд, стараясь скрыть охватившее ее волнение. – Я очень прошу вас закусить.

– Эмиль, мне, пожалуйста, такое же, – приказала Флер, указывая на пирожное, покрытое медовой глазурью, на тарелке Таунсенд. – И чашку чая.

Она хихикнула, когда лакей, неуклюже переваливаясь, вышел из комнаты.

– Эмиль терпеть не может, когда ему сверх обязанностей камердинера доводится исполнять роль дворецкого. Но он сам виноват – не терпит других слуг рядом с собой.

– Он давно служит герцогу?

Флер засмеялась.

– Герцогу? Какой у вас официальный тон! Я порой забываю, что Ян теперь герцог. А Эмиль с ним... о, лет десять, я думаю. Вскоре после смерти моего отца. Я была тогда совсем маленькой.

– Расскажите мне о вашем отце и других членах вашей семьи, – сказала Таунсенд, стараясь сохранить небрежный тон.

Флер пожала плечами.

– Вы, наверное, все это слышали от Яна. Нет? Думаю, мне не следует удивляться. Он о вас тоже мало что рассказывал нам.

– Я, в сущности, ничего не знаю о нем, кроме того, что он и его мать бежали из Шотландии и поселились в Париж незадолго до Семилетней войны, – призналась Таунсенд.

– Господи! Он и впрямь не был с вами откровенен. Хотя и винить его за это было бы несправедливо, потому что он не любит вспоминать и говорить о прошлом.

– О?

– Да. Видите ли, его матери приходилось тяжко трудиться, чтобы заработать на жизнь. Несколько лет она работала прачкой в одном из этих огромных дворцов около острова Сан-Луи, принадлежавшем Роганам.

Таунсенд вытаращила глаза. Она представляла себе все что угодно в прошлом Яна, только не это. Никогда бы не подумала! Будущий герцог, подраставший в подвалах аристократического французского семейства. Достигший совершеннолетия на улицах, подобно тем худосочным нищим подросткам, которые всегда бередили ей душу своими запавшими, голодными глазами. О Боже, она не знала этого, даже и вообразить не могла!

– Его бедная мать почти умирала от истощения и болезни легких, когда встретила моего отца, – продолжала Флер, не замечая, как глубоко потрясена Таунсенд. – Я была совсем ребенком, когда он привез их жить в Нюи Домен, и помню только, как взволнована я была, увидев новую маму и брата. У меня было две сестры – Анетта и Клаудиа. Моя настоящая мать умерла при родах. И помню, как я рыдала, когда умерла мать Яна – это было вскоре после их приезда. Папа настоял, чтобы Ян остался с нами. К этому времени он уже настолько вошел в нашу семью, что мы часто забывали, что он Монкриф, а не Лакано, как мы. Неужели он действительно ничего вам не рассказывал об этом?

Таунсенд покачала головой. Флер удивленно повела глазами.

– Как похоже на него! Но поверьте, у нашей семьи нет тайн, которые нужно было бы хранить от вас. Нюи Домен находится в Гаскони, винодельческой провинции к юго-западу от Парижа. Недалеко от Бордо, если это вам более знакомо. Там у нас старый дом и еще более старая винодельня. Знаете, один из наших предков занялся виноделием еще в ту пору, когда провинция принадлежала Элеоноре Аквитанской, первой правительнице, поощрявшей своих подданных заниматься виноградарством.

Таунсенд наклонилась вперед, не сводя глаз с лица Флер.

– Так ваш отец винодел? Флер кивнула:

– Ян и отец были очень близки. Никому и в голову бы не пришло, что он ему не родной сын. Думаю, их сблизило производство вина, потому что Ян с самого начала заинтересовался этим. Можете себе представить, как приятно было отцу учить его выращивать виноград, извлекать сок, ферментировать и выдерживать. Мне кажется, что самым большим огорчением в его жизни – и в жизни Яна – было то, что он не мог унаследовать Нюи Домена. Оно перешло к Анетте, как старшей из детей, а Ян, конечно, не собирался спорить из-за наследства.

– Нет, конечно, – согласилась Таунсенд. Ян Монкриф мог иметь отвратительный характер, быть властным и грубым, но он не был ни бесчестен, ни интриганом.

– Отец умер десять, лет назад, – негромко продолжала Флер, – вскоре после того, как занял административную должность в Париже. Это Ян привез домой его тело. Мы – Анетта, Клаудиа и я – были тогда детьми, и, наверное, произошло нечто ужасное, потому что Ян никогда не распространялся на этот счет. Несчастный случай – вот все, что нам сказали. Имение Нюи Домен согласно с волей отца досталось Анетте, хотя ей в ту пору было всего четырнадцать лет. К счастью для нее, Ян управлял имением, пока она не подросла, не вышла замуж и ее муж смог взять бразды правления в свои руки. Я уехала из дома два года назад, когда вышла замуж за своего Армана, а Клаудиа, которой сейчас пятнадцать, все еще живет там. Видите ли, она родилась с искривленной ступней, и, хотя она хорошенькая и веселая, вряд ли кто-нибудь женится на ней, да она и не очень-то этого хочет. Она ухаживает за детьми Анетты, помогает по хозяйству и, кажется, очень счастлива. – Флер улыбнулась. – Вот видите, не так-то много можно рассказать о семье Лакано из Нюи Домена.

– Все это замечательно, – возразила Таунсенд, но она не поднимала глаз, чтобы Флер не заметила, как она обижена: почему Ян никогда не упоминал о них прежде, никогда не предлагал поехать вместе в Нюи Домен и познакомить ее со своими близкими? Видимо, потому, что она ничего не значит для него, абсолютно ничего!

Флер положила себе еще одно пирожное. И, понизив голос, продолжала свой рассказ.

– Не говорите Яну этого, – продолжала она, – но мне кажется, что он очень изменился после смерти отца и еще больше после отъезда из Нюи Домена. Раньше он был всегда такой надежный, такой трудолюбивый и вдруг увлекся... азартными играми, скачками и... и...

– Женщинами?

Флер, покраснев, кивнула:

– Хоть он готов будет кожу с меня живьем содрать за такое предположение, но, по-моему, он просто не знает, куда себя девать с тех пор, как потерял Нюи Домен. Потому что отец был прав: хотя он и не гасконец, у него в жилах течет кровь винодела. И я все еще думаю, даже сейчас, что он на все пойдет, чтобы возвратить это – я имею в виду Нюи Домен. Они с отцом ездили на другие винокуренные заводы, обсуждали их продукцию и методы. Самое большое впечатление на них произвели Тури, районы Орлеана и Ангумуа. «Вина долины Луары ниже качеством, – всегда говорил ему отец. – Тебе предстоит улучшить их». Но у Яна никогда не было такой возможности. У него нет своих виноградников.

Таунсенд закусила губу, чтобы не расплакаться. Теперь они у него есть...

– Мы очень редко виделись с ним после его отъезда из дома, – закончила Флер. – Как я уже говорила, он стал... неуправляем. До нас постоянно доходили слухи о том или другом его романе, и я помню, как муж Аннеты однажды поспорил с ним во время его визита к нам, так как Ян носился повсюду с герцогом Орлеанским и его компанией. Но Ян только посмеялся над Жан-Батистом и продолжал вести себя по-прежнему.

– Насколько я знаю, он перестал знаться с ним после того, как имя герцога стали связывать с появлением в типографиях Пале-Рояля памфлетов подрывного свойства, – сказала Таунсенд, понизив голос. – Я слышала, в них говорится, что герцог Орлеанский надеется низложить короля либо добиться для себя регентства.

– Здесь, – прошептала Флер, – министры короля убедили его, что он должен собрать телохранителей на случай волнений. Полк Армана – фландрская пехота – будет объединен со старым гвардейским полком, чтобы преобразоваться в так называемую Национальную гвардию.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Эмиль. Обе женщины сидели опустив глаза, пока он подавал им свежезаваренный чай. Флер, сочтя, очевидно, что достаточно наговорила о короле и королевской семье, после его ухода, сменила тему разговора.

– Теперь расскажите мне о себе, – попросила она, вытирая пальцы о салфетку. – Мне хочется узнать все о вашем доме, семье и о первой вашей встрече с Яном.

Таунсенд слегка улыбнулась. Она охотно рассказала бы Флер о Бродфорде, о своих братьях и отце, но отнюдь не о печальных обстоятельствах, связанных с ее замужеством. Она не сомневалась, что Флер вскоре сама увидит, какие скверные отношения у них с Яном.

Час спустя она молча сидела у себя в спальне, пока Китти расчесывала ей щеткой волосы. Эмилю она сказала, что чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы отправиться на концерт к королеве, и что Ян может идти без нее. У нее не было желания сейчас встречаться с ним – очень хотелось побыть одной.

Чуткая к настроению своей госпожи, Китти тоже молчала, выбирая платье из гардероба и надевая его на Таунсенд. Это было утреннее платье из бледно-зеленого шелка, отделанное голубой с серебром вышивкой. Голубые ленты были продернуты сквозь корсаж и по подолу широких юбок. Таунсенд была в нем упоительно хороша.

– Вот, – сказала Китти, наклоняясь, чтобы поправить юбки, – вы и готовы предстать перед Его величеством.

Таунсенд нахмурилась – была пятница, один из трех дней недели, когда король устраивал празднества для придворных. В двенадцать часов всех их ожидали в парадных апартаментах дворца, и горе тому, кто пренебрегал приглашением. Теперь Таунсенд уже достаточно хорошо знала обо всех придворных церемониях, чтобы понимать, что ее ожидает, потому и была так раздражена. Она прекрасно знала, что придворным придется ждать два часа, а то и больше, пока король наконец появится, и что в зале для приемов будет страшная жара. Знала она, что ей придется хорошенько подмести полы своим платьем, когда придет время склониться в реверансе перед королем и стоять в такой позе – как бы ни болели ноги и ни кружилась голова – до тех пор, пока он не прошествует мимо. Не разрешалось также ни заговорить, пока король сам не обратится к тебе лично, каким бы усталым и голодным ты ни был, – пока Его величество не соизволит удалиться.

– Какие перчатки желает надеть мадам? Китти подняла вверх две пары длинных белых перчаток, одни из них застегивались на локте жемчужиной, другие – сверкающим топазом. Таунсенд взглянула на них, плотно сдвинув брови – точное подражание мачехе в минуты гнева.

– Никакие, – вдруг сказала она. – Я еду кататься верхом.

Китти от изумления открыла рот. Подбородок Таунсенд упрямо подался вперед.

– Почему бы и нет?

Китти была огорошена этими словами.

– А как же король?

– Что как же? – Таунсенд прошуршала юбками к туалетному столику, чтобы взять перчатки и хлыст. – Ему совершенно безразлично, там я или нет. И всем остальным тоже. Я для них всего лишь малозначащая диковина, эдакая английская буржуазна, жена герцога Война. Пусть он объяснит им, что помешало мне явиться.

– Но ваше платье... Не можете же вы ехать верхом одетой в...

Таунсенд хлопнула дверью. Китти со вздохом положила перчатки в ящик. Она слишком хорошо знала Таунсенд, чтобы пытаться остановить ее.

Герцогиню невозможно было урезонить, когда она возвращалась после свидания с мужем. Бурные спады и подъемы в их взаимоотношениях сбивали Китти с толку. Что бы они ни сказали или сделали друг другу, сегодняшнее утро привело леди Бойн в особенно боевое настроение. Упрямая, строптивая, она явно порывалась устроить сцену, а у Китти не было ни малейшего желания подставить под удар свою безвинную голову.

14

Ян Монкриф повернул коня на длинную парижскую улицу. Уже с дальнего ее конца он мог видеть версальский дворец с его раскинувшимися зданиями и передним двором, переходящим в огромную Оружейную площадь. День был безветренный и жаркий, и светлые стены замка, казалось, блестели. Ян мчался из Парижа во весь опор, чтобы поспеть на концерт Марии-Антуанетты, и сам он и его лошадь вспотели и устали. Никакого удовольствия не доставила ему эта новая бешеная скачка в многолюдный зловонный Париж после поездки, которую он совершил накануне, но выбора не было. Он уступил просьбе герцога д'Аркора, который вызывал в нем симпатию, и, кроме того, новости, сообщенные д'Аркором, были весьма тревожны.

– У нас есть сведения, доказывающие вне всяких сомнений, что герцог Орлеанский энергично поддерживает растущую оппозицию королю, – сказал герцог, когда Ян наконец оказался в его комнатах с высокими окнами, из которых открывался прекрасный вид на северное крыло дворца и дворцовые сады. Это был невысокий, всегда тщательно одетый человек, отдавший предпочтение длинным искусным парикам прошлых лет. Сейчас он нервно накручивал на палец темно-каштановый локон.

Ян, все еще раздумывая над тем, не замышляет ли Таунсенд изменить ему с Сен-Альбаном, недовольно взглянул на него.

– Не проявляйте такое нетерпение, – возразил д'Аркор, – я знаю, для вас это не новость.

– Конечно, нет, – буркнул Ян. Все при дворе, кроме, быть может, самого Людовика, знали о том, что герцог мечтает о короне Франции и не гнушается ради этого никакими средствами.

– Но вы, наверное, не знаете, что он недавно сблизился с оппозиционно настроенным Шодерло де Лакло и убедил его не написать антиправительственных статеек.

Нетерпеливое выражение исчезло с лица Яна. Было широко известно, что другой писатель, Вольтер, уже использовал всю силу своих очерков, дабы вызвать бурное недовольство городской бедноты и угнетенных крестьян в провинциях. Пробудились также и политические амбиции третьего сословия, так что вся Франция, казалось, опасно созрела для реформ. Революционер такого неуравновешенного нрава, как Пьер Шодерло де Лакло, вполне способен запалить ту последнюю искру, которая подожжет фитиль бунта.

– Вы вчера провели день в Париже, – тихо проговорил д'Аркор, – и, вероятно, не знаете о том, что третье сословие...

– Национальное собрание, – рассеянно поправил Ян.

– Национальное собрание, – с досадой согласился герцог и продолжал: – не было допущено на свое очередное заседание дворцовой стражей. И Его величество и господин Некер сочли за лучшее запретить им собираться до заседания Королевской сессии, где король изложит перед ними окончательный свод своих предложений.

– Господи! – взорвался Ян. – Национальное собрание неделями болтало о том, что Людовик втайне замышляет лишить их власти и разогнать! Каждая газетенка и все до одного памфлеты в Париже полны обвинений в королевском заговоре, все верят, что Людовик и его министры намереваются растоптать Собрание и народ Франции своими автократическими каблуками. Как же реагировало Национальное собрание на запертые двери и приказание отправиться по домам?

– Хуже, чем можно было ожидать. Вместо того, чтобы разойтись, они игнорировали приказ короля и собрались в зале для игры в мяч, где каждый из них дал клятву не расходиться, пока не будет принята новая конституция.

– Господи! – повторил Ян, на этот раз тише.

– Это анархия, – гневно сказал д'Аркор. – Никто и никогда еще не осмеливался открыто бросать вызов королю!

– Нет, – спокойно возразил Ян, – это революция. – Его лицо внезапно осунулось, он повернулся, чтобы взглянуть в окно.

– Вы, конечно, правы, – произнес д'Аркор, помолчав. – Мне недостало мужества вслух произнести это слово. Но уверяю вас, что герцог Орлеанский не станет терять времени и постарается обратить случившееся в свою пользу. Боюсь, что очередной безумный памфлет де Лакло скоро появится в Версале, а вы, конечно, понимаете необходимость удерживать третье сословие в спокойном состоянии, а не подогревать его до кипения перед открытием Королевской сессии.

– Черт возьми, я не вижу, что я могу для этого сделать, – раздраженно заметил Ян.

– Вы были когда-то близки с Филиппом.

– Да, когда-то. Верней сказать, давно, до того, как тугодум и распутник Филипп превратился в искусного интригана с его опасной жаждой сесть на французский трон! В ту пору мы были неразлучны: карты, женщины, попойки... Не побоюсь сказать, что Филипп нашел верного собрата в том беспутном юнце, каким я тогда был.

Горестно прозвучало в устах Яна это признание, но оно не поколебало намерения д'Аркора, и он с прежним спокойствием и рассудительностью продолжал:

– Все знают, что вы открыто порвали с Филиппом, когда его подлая сущность стала очевидна и его родня стала привлекать к себе тех недовольных, которые ныне обосновались в Пале-Рояле. Людовик ценит вашу преданность, потому что верит в ее искренность. Оттого он всегда был терпим к вам и не обращал внимания на ваши гневные вспышки, которые несколько неуместны при Дворе, или же на ваши романы с несколькими дамами одновременно.

Д'Аркор улыбнулся, а Ян нахмурился. Любовные связи герцога Война были притчей во языцех, всех поражала ловкость, с каким он обманывал своих возлюбленных, и то изящество, с каким он выпутывался из самых затруднительных ситуаций. Всегда. И Людовик признавался, что его забавляет и ему нравится Ян Монкриф, а Яну нравился Людовик. Оба были почти одного возраста и роста, превосходные наездники и отличные стрелки. Их близость удивляла многих придворных, тех, кто не понимал – в отличие от д'Аркора, – что два человека со сходными интересами просто могут быть друзьями и сохранять полную свободу действий, даже если один из них король Франции.

– Вы один из немногих, кто не любит афишировать свою дружбу с Людовиком, – сказал д'Аркор, – кто никогда не просил милостей и не использовал эту дружбу, чтобы добиться большей власти для себя самого. Это сделает вас бесценным союзником, а Людовик, видит Бог, сейчас нуждается в союзниках.

– Так чего вы хотите от меня? – спросил Ян после минутного молчания. – Чтобы я посетил Филиппа в Париже и убедил его порвать связь с газетой де Лакло?

– Можно попытаться. Это уже однажды возымело действие. Понятно, что Людовик не хочет арестовывать своего кузена, а Филипп потратил много сил и времени, добиваясь преданности простых парижан. Они никогда не позволят королю причинить ему вред, вчера вы ездили к нему по другому – личному поводу?

– Ваши шпионы очень усердны, – сказал Ян раздраженно.

Д'Аркор улыбнулся. Он был человеком мягким и редко обижался.

– Не глядите так сердито, друг мой. Я не мог разузнать, зачем вы ездили к Филиппу, да и не имею такого желания. Мне нет до этого дела. Меня заботит Людовик и безопасность его семьи.

– Что естественно... – мрачно заметил Ян.

Итак, он снова в Париже, потому что приверженцы короля надеются, что его слово что-то значит для Филиппа Орлеанского, хотя Ян больше не знается с его компанией.

К счастью, Яну удалось выполнить свою неприятную миссию в весьма уместной и дипломатической форме, что было нелегко – ведь нельзя же просто-напросто обвинить члена королевской семьи в измене. Но Филипп оказался на редкость сговорчивым, и теперь, когда Версаль лежал перед ним, а шпили парижских церквей – позади, Ян обнаружил, что думает уже не о том человеке, с которым он имел столь важный разговор, а о Таунсенд, его беспокойной жене. Пешеходы и ливрейные лакеи с портшезами разбегались в стороны перед взмыленным от быстрой езды жеребцом Яна. Мрачное выражение на лице всадника заставляло думать, что он жаждет кого-то убить. Так оно и было. Он жаждал смерти Анри Сен-Альбана, хотя еще толком не знал, как это сделать. Эмиль склонял его к хладнокровному убийству, но Ян не мог на это пойти, во-первых, потому что король никогда не простит этого, и по другой, еще более веской причине, которую он не собирался открывать Эмилю: из-за Таунсенд. Какие бы трения ни существовали между ними, он не мог убить человека, а потом предложить ей примириться с этим. Она никогда не примирится. И он не хотел вовлекать ее в скандал, который неминуемо разразится сразу же после смерти Сен-Альбана, пользовавшегося при Дворе такой популярностью. С другой стороны, если Сен-Альбан намерен соблазнить его жену... Если только пальцем он до нее дотронется... Ян может и передумать.

Лицо Яна было холодно, как гранит, когда он большими шагами вошел в свою спальню и стал стаскивать с себя пропотевшую рубашку. Появился Эмиль с вином. Зная по опыту, что в таких случаях не следует ничего говорить, он молча ходил по комнате, наполняя ванну и раскладывая свежую одежду.

– Ужинать будете дома? – спросил он наконец.

– Нет. Меня ждут на концерт. Эмиль поднял брови.

– Вы все же пойдете на концерт? После такой дальней поездки? Ваша встреча с герцогом Орлеанским вряд ли была очень приятной.

Ян стиснул зубы.

– Да. Не очень.

– Вы предостерегали его, посоветовав держаться подальше от Анри Сен-Альбана. Он вас поблагодарил. Теперь вы предупреждаете его, что его дружба с Пьером де Лакло выглядит подозрительно. Он, вероятно, раздражен тем, что его дела все больше и больше становятся известными в обществе.

Раздевшись, Ян погрузился в ванну. Горячая вода ослабила боль в усталых мышцах. Он закрыл глаза и в ответ на слова Эмиля отсутствующе кивнул.

– Вы ступили на зыбкую почву, – неодобрительно заметил Эмиль.

– Я знаю. – Ян принялся намыливать грудь и плечи. – Не спрашивай меня, как это произошло, потому что я сам не знаю, Боже, как я устал!

– И тем не менее собираетесь пойти на этот музыкальный фарс?

– Я получил приглашение, написанное Ее величеством собственноручно, – сказал сердито Ян, – и не могу этим пренебречь.

Он нахмурился. Мысль о необходимости сидеть бесконечные часы на этом сборище льстецов вызвала пульсирующую боль в голове. Ему трудно было поверить, что он когда-то находил удовольствие в атмосфере Версаля, в балах и ужинах, что он трепетал, предвкушая обладание той или иной красавицей. Разумеется, не к этому стремился он, когда впервые приехал сюда много лет назад, сгорая от желания отомстить за смерть отчима, чье изуродованное, невероятно распухшее и неузнаваемое тело он привез домой в Нюи Домен в заколоченном деревянном гробу.

Даже сейчас воспоминание об этом наполнило его гневом. Судья, заточивший Антуана де Лакано в тюрьму, бежал из страны прежде, чем Ян сумел узнать его имя, и никто из участников этого дела, казалось, ничего не знал. Только скромный служащий из Гиенны, которого осудили и пытали вместе с де Лакано, некто Эмиль Гаспар, помнил что-то, а именно – имя – Анри Бенуа.

Сплоченные одним желанием – отомстить – Ян и Эмиль объединили свои силы и поселились в Версале. Потому что именно сюда, к самому большому и утонченному Королевскому двору Европы, стекались тысячами дворяне – и богатые и обедневшие, – чтобы засвидетельствовать свое почтение Людовику, испросить милостей и должностей, покрасоваться, играть в азартные игры и пить до рассвета. И если где-нибудь можно было получить сведения об Анри Бенуа, то Ян понимал – именно здесь, в месте, слывущем перекрестком нации, а может быть, Европы или даже всего мира. Сидя в ванне, Ян почувствовал, как даже лицо его исказилось от боли при этих воспоминаниях. Он не мог не признаться себе, что с самого начала был совращен Версалем. Расточительные увеселения, бесконечные балы и празднества, карты, интриги мгновенно вскружили голову беспомощному юнцу, каким он был тогда. И, в свою очередь, Двор горячо принял его, он без труда ослепил всех своим обаянием и способностью заводить любое количество любовниц – женщины следовали за ним с жаждущими взорами, а мужчин привлекали его беспутные, доходящие до буйства эскапады. Ему все это нравилось, он кутил, веселился и был весьма доволен тем элегантным, лихим, вызывающим всеобщее восхищение придворным, каким он стал.

Но сегодня мысль о том, чего он достиг, угнетала его так же, как и пришедшее к нему понимание того, что он, пожалуй, слишком уподобился французским придворным, которые низко склоняются перед священными правилами этикета и вышестоящими лицами и в то же время шпионят и, как некий принц крови, плетут интриги за спиной Людовика XVI. Его неприятная миссия в Пале-Рояль вчера и сегодня была немногим лучше этого. Может, ему следовало остаться в Шотландии, как просила Изабелла. Но тогда, конечно, он не имел бы удовольствия выследить Сен-Альбана и не получил бы Сезак, который он по-прежнему считал своим волшебным талисманом.

Сезак. Он вдруг ясно представил себе залитые солнцем виноградники и известковые холмы, тополя, орешники и поля цветущих подсолнухов. Эти картины манили его, напоминая о том, что когда-то он хотел в жизни лишь одного – смотреть, как виноградные лозы вокруг год за годом дарят благоухающий золотой нектар. При этой мысли, губы его скривились в усмешке. Как смеялись бы при Дворе, узнай они, что пресловутый герцог Войн в глубине души всего лишь фермер, усталый, разочарованный фермер, неведомым образом оказавшийся запутанным в те самые сети интриг и обмана, которых он упорно избегал в прошлом. Он вдруг понял, что завтра же покинет Версаль, хотя бы из-за слабой улыбки, мелькавшей на лице Таунсенд Монкриф, когда она говорила с ним об Анри Сен-Альбане.

С потемневшим лицом Ян резко поднялся, вышел из ванны и позвонил Эмилю вытереть себя и одеть. На этот раз парик был ему не нужен, потому что в Малом Трианоне не придерживались строго этикета, – Мария-Антуанетта тщилась жить, как обыкновенные граждане.

«Жаль, – думал Ян, – что у королевы так много врагов, которые находят удовольствие в публикации памфлетов и сатирических стихотворений, описывающих экстравагантные нравы ее небольшого личного двора». Ян по собственному опыту знал, как нелепы эти слухи: в ее апартаментах не происходило никаких вакханалий; королева не вступала в недозволенные связи со своими красавцами-лакеями и юными фрейлинами, однако французы, как бедные, так и богатые, предпочитали верить всему – оттого лишь, что Мария-Антуанетта была австрийкой и открыто проявила неуважение к законам старшинства, которые были священны для всех обитателей Версаля.

Тем не менее в минуты откровенности Ян вынужден был признавать, что Антуанетта неумна и легкомысленна, тратит слишком много денег на личные удовольствия и одаривает непомерно щедрыми синекурами своих фаворитов. Не замечая ропота как знати, так и крестьян, она продолжала игнорировать настойчивые просьбы министров, управляющего финансами и того путаника, который был ее мужем и не мог ей ни в чем отказать.

Ян сделал знак Эмилю, подвязывавшему его волосы лентой, оставить его одного. Натянув камзол, он вышел из комнаты большими шагами. В маленьких апартаментах своей жены он столкнулся еще с одним примером дамских капризов – Таунсенд, известившей Эмиля о том, что слишком плохо себя чувствует, чтобы идти на концерт к королеве, не было дома. Она не только не появилась в утренних королевских покоях, – на торжественной церемонии, посещение которой было обязательным, – но и не вернулась домой переодеться к концерту.

– Нет, – сказала Китти не поднимая глаз, – она понятия не имеет, куда отправилась леди Войн. Нет, ничего передать его светлости не велено.

Ян пристально посмотрел на нее, и краска залила щеки Китти. В отличие от своей госпожи она не умела гладко лгать, и было ясно, что она что-то скрывает от него. Неважно. Он догадывался, в каком настроении Таунсенд вернулась к себе после завтрака с ним. И, в сущности, не жаждал услышать последних слов, сказанных женой по его адресу.

Как бы то ни было, он не позволит ребяческим выходкам Таунсенд отвлекать его от своих обязанностей. Концерт уже давно начался, когда он вошел в небольшую приемную Малого Трианона, выходящую окнами во французский сад. Он всегда считал эту комнату одной из самых очаровательных в прелестном маленьком дворце, построенном Людовиком XIV для самой милой его сердцу любовницы – мадам Помпадур. Как и во времена Короля-солнца, основной темой украшений был растительный мир. Растения были везде: в изящной резьбе каминов и потолков, в светло-зеленых, по-весенному бархатных шторах и парчовой обивке мебели, на увешанных картинами стенах.

Сама королева сидела, играя на арфе под аккомпанемент клавикордов. На ней было платье с воланами из красновато-бурого шелка – того цвета, который ею самой был введен в моду.

Отдав перчатки и шляпу Тилли, пажу королевы, Ян задержался в дверях; он окинул взглядом гостей, большинство из которых следили за музыкой по нотам, и уже собрался было подойти к графу д'Аргенто, австрийскому послу и многолетнему наставнику королевы, который поманил его из дальнего угла, но вдруг застыл. У одного из открытых окон, спиной к нему, сидела Таунсенд, очаровательная в своем парчовом бледно-зеленом, отделанном голубым, платье. Ее ненапудренные волосы были искусно уложены на маленькой головке, а на шее красовались бриллианты, которые он подарил ей в Бродфорде к свадьбе. В отличие от других дам, на ней не было перчаток, и ее изящные ручки скромно покоились на коленях. Ян хорошо помнил, какое мучительное удовольствие могли доставлять эти ручки, и от того, что одна из них почти касалась бедра сидящего рядом с ней мужчины – Анри Сен-Альбана, – его обдало волной гнева, который подступил в горлу, как желчь.

С минуту стоял он в дверях, напугав пажа своей неподвижностью, прежде чем сумел взять себя в руки и пройти вглубь зала. Грациозно поклонившись в сторону Марии-Антуанетты и кивнув д'Аргенто, он пересек комнату и сел на свободное место позади жены. Сосредоточенная на музыке, она не заметила его, но Анри заметил. Слегка повернув голову, он поймал взгляд Яна. Какое-то мгновение оба хмуро смотрели друг на друга.

Почувствовав внезапно возникшую напряженность, Таунсенд вопросительно вскинула голову. Анри склонился, чтобы шепнуть ей что-то на ухо, и лица их очутились на миг в такой близости, что от его дыхания заколыхались завитки волос на ее затылке. При виде этого на скулах Яна задвигались желваки. Он наклонился немного вперед:

– Мне приятно видеть, мадам, что вы так быстро поправились. Мой слуга сказал, что вы испытывали сильное недомогание...

Взрыв приглушенных аплодисментов прервал его, затем послышался шум отодвигаемых стульев и шуршание шелка, и все устремились вперед, Чтобы поздравить с успехом королеву. Таунсенд тоже поднялась, но повернулась к Яну.

– Я, я надеюсь, вы не возражаете, что я пришла сюда с Анри? – робко проговорила она.

– Анри, – натянуто произнес Ян, кланяясь Сен-Альбану, – мне следует поблагодарить вас за то, что вы составили компанию моей жене. Я вынужден был задержаться в Париже.

Сен-Альбан в свою очередь поклонился.

– Завтра утром я снова покидаю Версаль, – отрывисто продолжал Ян, – и буду отсутствовать несколько дней. Могу я и дальше рассчитывать на вашу любезность?

Ничего в поведении Анри не выдало его удивления. Он достаточно давно жил в Версале, чтобы знать, как играют в такие игры; герцог Войн не мог бы выразиться яснее, даже если бы в открытую дал разрешение переспать с его женой.

Да и все знали, что их супружество уже потеряло прелесть новизны.

– Я постараюсь сделать так, чтобы леди Войн не тосковала, – заверил его Анри.

– Вы уезжаете?

На минуту забывшие о Таунсенд, оба посмотрели на нее. В ее широко открытых голубых глазах ясно читалось смятение, и лицо Яна стало еще жестче, когда он увидел это.

– Да, уезжаю, – ледяным тоном ответил он. – Я приглашен в Рамбуйн поохотиться с герцогом Орлеанским. Там собирается чисто мужское общество, дамы не принимают в этом участия.

Он потрепал ее по щеке, как будто для него нет ничего естественнее, как покинуть ее ради – она это знала – не столько ради охоты, сколько ради череды попоек, диких оргий и услад с доступными женщинами.

У нее сжалось сердце. Все ее умение радоваться жизни и веселиться, вновь пробужденное в ней приездом Флер, внезапно умерло. Несколькими часами раньше она помогла Флер строить планы, как удивить Яна ее неожиданным появлением. Даже Эмиль, к удивлению Таунсенд, согласился участвовать в этих планах – ничего не сообщать Яну. Теперь ей это было уже безразлично. Она хотела только убежать от него, убежать из этого жаркого, душного салона, пока она, к изумлению всех присутствующих, не завопила, не разрыдалась или, упаси Бог, не разбила какую-нибудь изящную безделушку в шкафчиках на стене над головой Яна.

– Простите, – выдохнула она. – Я должна уйти.

Ян и Анри наблюдали за тем, как она пробирается сквозь толпу гостей и склоняется в низком реверансе перед королевой, которая перекинулась с ней парой слов, прежде чем разрешить пажу проводить ее из залы. Двери за ней закрылись, и в тот же миг с лица Яна сбежала тусклая, притворная улыбка.

– Уверен, вы извините меня, сударь. У меня много дел до отъезда.

Сен-Альбан, хмурясь, снова повернулся к нему:

– Разумеется, я понимаю.

Ян, сощурившись, посмотрел на него.

– Не сомневаюсь.

В саду, наполненном ароматом летних цветов и жужжанием пчел, Ян нашел Таунсенд. Она стояла прижавшись к дереву, и хотя он не видал ее лица, но каким-то шестым чувством он понял, что она плачет. «Пусть поплачет, – подумал он устало. – Иди к себе и вели Эмилю начать укладывать вещи».

Он не собирался принимать этого приглашения на охоту. По правде говоря, даже удивился ему. Очевидно, надменный и всегда уверенный в себе Филипп желал показать старому другу, что между ними не существует трений. Или, быть может, надеялся вновь затянуть его в свой интимный кружок? Этого Ян не знал, но охота была последнее, о чем он думал, пока не вернулся в Версаль и не стал свидетелем лучезарных улыбок, посылаемых его женой Анри Сен-Альбану.

Анри, как было известно Яну, не приглашен в Рамбуйе. Филипп, как всегда, был скор на безжалостное изгнание. И Ян думал, что получит удовольствие, уведомив об этом Сен-Альбана. Однако никакого удовольствия не испытал, а только впал в еще большее раздражение, сознавая, что вел себя в салоне Антуанетты, как ревнивый двадцатилетний юнец. А теперь еще слезы жены, – не мог же он просто уйти и оставить ее плачущей у всех на виду?

Услышав за спиной его шаги, Таунсенд резко обернулась. Он остановился в нескольких футах от нее и, заложив руки за спину, молча глядел на нее. Солнечный свет и тени узором ложились на его точеное лицо, и сердце у нее сжалось от боли. Почему он всегда выглядит таким красивым, горделивым и сдержанным. Он – мужчина, за которого любая женщина отдала бы жизнь, как готова и она, если бы только он дал ей шанс любить его, как она того жаждала.

При этой мысли она закусила губу. Он не нуждается в ее любви и никогда не нуждался. Он мог быть удивительно добрым, когда хотел с ней близости, но едва страсть была утолена, как его доброта испарялась. Она не должна никогда показывать ему, как это ранит ее, и вскинула голову, чтобы посмотреть на него. Лицо распухло от слез, глаза покраснели, но она твердо выдержала его взгляд. Ян, против воли, был тронут тем, с каким достоинством она держалась. Он с удивлением понял, что все еще питает к ней нежные чувства, несмотря на ее слезы, вздорный характер и девчоночью дерзость. И хотя был уверен, что прошлой ночью она изменила ему с единственным человеком, которого он мечтал увидеть мертвым, он все еще находил ее соблазнительнейшей из женщин. «В ее игру можно играть вдвоем», – подумал он, и ноздри его при этом раздувались.

– Вы сказали Эмилю, что больны. Таунсенд вздрогнула от холодности его тона и взгляда. Она судорожно глотнула воздух, чувствуя себя так, словно сделана из стекла и может в любую минуту разбиться вдребезги.

– Я... я была больна. И подумала, что мне станет лучше, если я покатаюсь немного верхом на свежем воздухе вместо того, чтобы отправиться к королю. Но случайно встретила в парке господина Сен-Альбана, который сказал мне, что было бы непростительно пропустить концерт Ее величества. Он... он предложил мне сопровождать меня, поскольку вы снова уехали. За завтраком вы ничего не сказали мне о своем отъезде.

Она пытливо заглянула ему в глаза.

– Он истинный джентльмен, не так ли? – сказал Ян, не замечая ее невысказанного вопроса. – И, без всякого сомнения, был прав. Ваша репутация очень пострадала бы.если бы вы не откликнулись на приглашение королевы.

Они оба помолчали.

– Вы действительно едете в Рамбуйе? – спросила Таунсенд. И смешалась под его презрительным взглядом.

– А почему бы и нет?

Гнев пламенем заполыхал в голове Таунсенд. Да потому, что он женат, а намерен изменить ей Бог знает со сколькими женщинами! – могла бы она сказать ему. Она была наслышана об охотничьих пирушках в Рамбуйе и об особых сексуальных наклонностях и графа д'Артуа, и герцога Арлеанского! Как смел Ян делать вид, будто ни он, ни она не ведают, что там будет происходить? Таунсенд подмывало подскочить к нему, расцарапать до крови эту красивую физиономию, вырвать его сердце и растоптать каблуками, заставить его встать перед ней на колени!

– Надеюсь, вы будете хорошо вести себя в мое отсутствие?

Она воззрилась на него. Ей казалось, что она видит его сквозь пляшущие языки багрового огня, так неистов был ее гнев. Но, живя рядом с Геркулем с его постоянным подтруниванием, она научилась обуздывать себя и понимала, что лучше не показывать мужу, в каком она состоянии.

Она глубоко вздохнула и высоко вскинула голову, но все же чувствовала, что не в силах заговорить. Ее губы просто отказывались произносить слова, и она только кивнула молча, прежде чем уйти, расправив плечи.

Ян долго стоял, глядя ей вслед. Он-то думал, что она взорвется, и приготовился сломить ее непокорство. Его поразила глубина чувств, которые она сумела выразить одним легким прощальным кивком. Этот бессловесный жест был криком презрения к нему, равный по силе пощечине. Будь здесь Изабелла, она бы завопила от гордости при виде самообладания, высказанного ее взрослеющей чудо-девочкой.

Эти мысли почему-то заново разбередили в нем злость. Он поедет в Рамбуйе, а Таунсенд в его отсутствие может делать все, что ей вздумается. Пусть берет в любовники Анри Сен-Альбана, пусть тащит в постель весь этот развратный Двор! Он порывает с этой надоедливой капризной девчонкой, которую он взял в жены!

Стремительно повернувшись на каблуках, Ян быстро зашагал под пробивающимися сквозь листву лучами солнца и вскоре исчез из виду за стволами вековых деревьев.

15

Вечер следующего дня был тепл и полон опьяняющим благоуханием цветов. Всю неделю обитателей Версаля радовала прекрасная погода, и сегодня всем хотелось как следует насладиться ею. Дворцовые сады, как всегда открытые для публики, были заполнены мужчинами, женщинами, детьми и собаками. Здесь и там видны расстеленные на траве одеяла, из плетеных корзин извлекались съестные припасы. Дворцовые лакеи расставляли светильники вдоль дорожек, ведущих к Малому Трианону, где в этот вечер должен был происходить первый из бесчисленных летних праздников со спектаклем, концертом и фейерверком.

Нарядно одетые придворные прогуливались около дворца и вдоль фонтанов, сновали вниз и вверх по балконам, дамы – в огромных париках, кавалеры – со шпагами и орденскими лентами. Среди них выделялись яркие, как павлиньи перья, мундиры солдат вновь сформированной Национальной гвардии, которая прибыла накануне для усиления дворцовой стражи перед завтрашним открытием Королевской сессии. Никто, однако, не принимал их присутствия всерьез, потому что никто не верил, что король потерял контроль над Генеральными штатами, хотя клятва в Зале для игры в мяч продемонстрировала, что Национальное собрание больше не признает абсолютной власти монарха.

То есть никто, кроме, может быть, капитана Армана де Сакса, прогуливающегося возле Бельведера со своей хорошенькой женой Флер, и герцога Война, который провел утро, беседуя с Арманом о настроениях людей, встреченных им во время недавних поездок в Метц и Лион. Вряд ли можно сомневаться, сказал ему Арман, что Франция созрела для революции, ведь крестьяне и средние классы бурлят по поводу привилегий духовенства и аристократии, которые не платят налогов и по-прежнему получают огромные доходы со своих обедневших арендаторов. Старый порядок – презираемый ancienregime– обвиняют в отсутствии политических свобод, в банкротстве и несправедливом налогообложении, от которого изнемогает страна, и в средневековых методах ведения сельского хозяйства, которое производит недостаточное количество продуктов питания для народа и делает хлебные бунты все более обычными.

Ян серьезно выслушал зятя, хотя все сообщенное им не содержало ничего нового. Тем же утром, чуть раньше, до него дошел еще один слух: один из высокопоставленных членов кабинета Людовика сказал ему, что министру финансов Жану Некеру снова угрожает отставка. Если это правда – а у Яна были все основания верить этому, – тогда паникеры при Дворе вновь поднимут шум, потому что Некер очень популярен у народа и они опасаются, что его отставка не пройдет гладко.

Лично Ян верил, что министры правы, предсказывая бунты, но сейчас эта угроза не волновала его. Если герцог Орлеанский мог простирать свое безразличие к существующей в обществе напряженности до того, что беспечно удалился в Рамбуйе, чтобы отдаться забаве, являющейся наиболее ревниво охраняемой привилегией аристократов, значит, и он может это сделать. И в тот же день, когда часы пробили два, он покинул Версаль в карете, украшенной гербом клана Монкрифов, вслед за которой скакал его вороной жеребец. Одновременно к герцогине Войн был послан гонец с краткой запиской, напоминавшей ей, чтобы она не ожидала мужа раньше чем через несколько дней и до его приезда располагала собой, как сочтет нужным.

– Прекрасно, так я и поступлю! – воскликнула Таунсенд, прочитав записку несколько часов спустя по возвращении к себе после аудиенции у королевы. До последней минуты она не очень верила в то, что Ян действительно оставит ее надолго, но теперь разорвала записку в клочья и бросила на пол. – Я буду точно так же развлекаться, Китти! Ты увидишь.

И, подхватив свой тяжелый шлейф, выбежала из комнаты, по длинному сверкающему коридору мимо мраморных статуй и широких сводчатых окон устремилась навстречу теплому вечернему воздуху. Она мчалась вниз, по мраморным ступеням так, будто сами фурии гнались за нею. Судя по гневу и отчаянию, теснившим ее грудь, так оно, возможно, и было.

Спотыкаясь на длинном лестничном пролете, Таунсенд достигла, наконец, оранжереи и свернула на дорожку, которая вела к центру Малого парка, раскинувшегося под окнами апартаментов королевы. Ей не хотелось встретиться с группой весело смеющихся людей, направлявшихся, как она видела, к французскому саду, однако, торопливо проходя мимо кованых ворот, она столкнулась с человеком, внезапно появившимся из-за живой изгороди.

– Постойте!

Он схватил ее за руки. Таунсенд с трудом перевела дыхание, сердце стучало, как барабан. Она подняла глаза и увидела перед собой Анри Сен-Альбана. Лицо исказилось гримасой, из глаз хлынули слезы.

– Тише, – мягко сказал он, – не здесь. – И быстро отвел ее к мраморной скамье в нише между кустами, где они оказались в полном уединении. Он протянул ей свой носовой платок и сел рядом. Она, плача, раскрыла перед ним душу. Призналась, что ненавидит Версаль и мужа и страстно желает уехать домой, в Англию, и никогда не возвращаться. Словно рухнула, наконец, плотина, и все отчаяние, унижение и боли, терзавшие ее эти последние недели, изливались из нее потоком горючих слез.

– Бедная моя голубка, – нежно произнес Анри, гладя ее руки.

От его сочувствия она разрыдалась еще сильнее. Ей было немного стыдно, она понимала, что ведет себя, как ребенок, но не могла совладать с собой. Если бы Ян крикнул ей прямо в лицо, что терпеть ее не может и что их браку пришел конец, он не мог бы высказаться яснее. И это ранило ее гораздо больнее, чем она могла предположить.

Таунсенд лишь смутно сознавала, что Анри поднял ее со скамьи, при этом нашептывая, что готов помочь ей любым мыслимым образом, но сейчас они должны уйти, пока их кто-нибудь не увидел. Такая сцена могла разжечь пожар, который легко вызвать даже самой безобидной сплетней. Подав ей руку, он проводил ее обратно в Малый парк, и Таунсенд была рада, что он выбирал самые безлюдные аллеи, потому что не имела ни малейшего желания кого-либо сейчас встретить. Она опиралась на него, благодаря за то, что он рядом. Вскоре они дошли до широкой песчаной дороги Сен-Сир, где Анри поднял руку и подал знак карете, которая ждала в тени у ограды, тянувшейся вдоль оранжереи. Когда карета двинулась к ним, он повернулся к Таунсенд со словами:

– Я вынужден сейчас уехать, дорогая. Я собирался уехать из Версаля и... – Он остановился, увидев, как слезы вновь заблестели у нее в глазах. Она прильнула к нему, негромко всхлипывая. – Поедемте со мной, – настойчиво сказал он. – Мне кажется, вам будет полезно уехать на время. Я охотно отвезу вас в Париж, если таково ваше желание. У вашего мужа ведь там городской дом, не так ли? Советую вам поехать туда по крайней мере на то время, которое он пробудет в Рамбуйе. Вы сможете послать за вашей горничной и вещами потом.

– Да, Париж – это было бы прекрасно, – прошептала Таунсенд. Слезы струились у нее по щекам. Как это мило с его стороны, как он заботлив! Никто еще не был так добр к ней со дня приезда.

Она позволила ему помочь ей сесть в карету. Откинув назад голову, она глубоко вздохнула и закрыла глаза. Анри быстро прошел к упряжке бьющих копытами лошадей, чтобы посовещаться с кучером, и уже собирался сесть в экипаж, когда услышал, что кто-то просит его подождать. Резко обернувшись, он увидел молодую женщину в кремовом платье, которая сбегала со ступенек небольшого караульного помещения. Анри, знавший всех при Дворе, никогда прежде не видел ее. Он быстро спустился со ступенек кареты навстречу ей.

– Мадемуазель?

– Извините меня, – сказала она, задыхаясь от быстрого бега. – Дама в вашем экипаже – герцогиня Войн. Куда вы ее везете? Анри схватил девушку за руку.

– В Рамбуйе, – вполголоса ответил он. – Ее супруг заболел и просит ее приехать. Пожалуйста, никому не говорите об этом. Вы ведь знаете, как люди любят все обсуждать. А теперь прошу меня извинить. Она в страшном волнении.

И, бесцеремонно оттолкнув ее в сторону, прыгнул в ожидающий экипаж, который помчался вниз по аллее. С минуту девушка стояла, глядя ему вслед, затем, подобрав юбки, бросилась бегом обратно к караульному помещению.

– Арман! Арман!

Молодой человек в мундире Национальной гвардии вышел из дверей.

– Скорей сюда! – крикнула Флер. – Что-то случилось с Яном!

В карете Анри вытащил носовой платок и украдкой вытер шею и лоб. Взглянув на Таунсенд, он с облегчением увидел, что глаза ее закрыты. Казалось, она спит. Очевидно, слезы истощили ее силы. Анри вздохнул и прислонился спиной к богатой обивке кареты.

Кто бы ни была эта любопытная женщина, он рассказал ей глупую историю. Это было, конечно, смешно, но он не успел придумать что-нибудь получше. И теперь следует решить, как использовать то невероятное везение, которое привело в его объятия юную герцогиню Войн именно тогда, когда он сам отправлялся в Рамбуйе. Если бы он не проезжал мимо в тот самый момент, когда она сломя голову сбегала со ступеней дворца...

Анри выпрямился. Рамбуйе. Что он сказал этой странной девушке там, на Сен-Сир? Он резко постучал в потолок экипажа. Маленькая дверца приоткрылась, и показалась голова кучера. Анри шепотом отдал новые распоряжения. Его вдруг осенило – он возьмет герцогиню с собой в Рамбуйе. Когда она появится там с ним одна, без сопровождения какой-либо дамы, в то время как ее муж сам находится там, разразится скандал, который немедленно отдалит ее от Двора.

«Она будет обесчещена», – ликующе подумал Анри. У Монкрифа не будет иного выбора, как бросить ее, и Анри, конечно, окажется тут как тут, чтобы подобрать лакомый кусочек. Собственно говоря, зачем, ждать прибытия в Рамбуйе? Почему не овладеть ею сейчас? В конце концов, он долгие недели томится по ней, а между Парижем и замком Филиппа Орлеанского есть несколько гостиниц, которые с радостью предоставят им приют.

«Как я умен, – самодовольно подумал Анри. – А также удачлив». Лишь однажды удача изменила ему. Однажды он был принужден восстать против своей судьбы и проклясть Господа, который счел нужным разрушить все, чего он достиг, снова и снова издеваясь над горькой тайной его рождения. Как и отец, он трудился на скромных виноградниках своей семьи в Гиенне. Обуреваемый честолюбием, он еще юношей сбежал в Париж, где красивое лицо и прекрасные манеры легко распахнули перед ним двери, которые, будь он иным, были бы для него закрыты. Вскоре благодаря щедрости своих возлюбленных он зажил по-княжески, хотя и не так, как жаждал, и всегда нависало над ним клеймо его буржуазного происхождения.

Ему было почти тридцать, когда город, где он родился, опустошила оспа, унеся его родителей, брата с женой и их сыновей. Спустя несколько дней Анри Бенуа оказался владельцем семейной винодельни – ненавистного наследства, которое он решил немедленно сбыть с рук. Тогда, в апреле, он узнал, что Людовик XVI подписал Закон, отменяющий несправедливую средневековую монополию на виноторговлю во Франции. Теперь Закон не ограничивал виноторговца городом, где он жил, и давал полную свободу продавать свои вина, где он пожелает, что немедленно стимулировало и производство вина, и спрос на него.

Сразу оценив поразительные возможности выйти на новый, международный рынок, Анри не стал продавать свою винодельню и, действительно, вскоре несметно разбогател. Позже, в июне 1780 года, король Людовик, стремясь продвинуть дальнейшие правительственные реформы, учредил Экспериментальный комитет управления с целью повысить влияние французского народа на правительство. Пользующиеся избирательным правом представители духовенства, дворянства и буржуазии должны были избираться во Всеобщую ассамблею, и Анри Бенуа, видя свой шанс получить то, чего он домогался больше всего – титула, – немедленно обратился ко Двору с прошением от имени Гиенны и Гаскони.

Однако его прошение, как и многочисленные попытки купить высшее дворянское звание, было отклонено, и получил это звание некий Антуан де Лакано, винодел, живший где-то в другом краю той же провинции. Так как участие во вновь созданной Ассамблее давало депутатам право на дворянский титул, де Лакано вскоре стал графом, что привело Анри Бенуа в ярость. Единственно, что могло бы успокоить его, это – отделаться от незнакомого, но смертельно ненавидимого соперника. Это было несложным делом: путем подкупа местного судьи он сумел получить приказ о заточении без суда, – этот печально известный документ, который, будучи подписан королем или высокопоставленным правительственным чиновником, позволял держать человека в тюрьме во время следствия.

За пядьдесят луидоров Анри удалось добиться того, что и граф де Лакано, и местный депутат, который избирал его в ассамблею – Эмиль Гаспар, – были по ложному обвинению арестованы. Обоих привязали к дыбе, а затем пытали, после чего граф скончался.

В своей винокурне, на дальнем конце реки Жиронды, Анри Бенуа с нетерпением ждал, когда его призовут ко Двору на место де Лакано, но этого не случилось. Напротив, когда стало известно о смерти популярного де Лакано, разразился большой скандал. Даже король под воздействием своих министров был вынужден приказать начать расследование, – ведь менее чем за шесть месяцев до того он сам подписал Закон, ограничивающий указ о заточении без суда и запрещающий существовавшую практику применения пыток для получения признаний от заключенных.

Узнав о расследовании, Анри быстро убедил мирового судью бежать, затем продал винокурню и покинул провинцию, благодаря Бога за то, что он не знал де Лакано лично и не мог быть связан с его убийством. Судьба Эмиля Гаспара осталась ему неизвестной, и Анри даже забыл его имя.

Остальная часть истории была весьма несложна: переселившись западнее, в Шампань, он встретил там Мари Сен-Альбан – толстую, одинокую и весьма состоятельную вдовушку, которая поощряла знаки внимания с его стороны. Не прошло и года, как они сочетались браком, и Анри, – теперь величавший себя Сен-Альбаном, сочтя это имя куда более достойным, чем скромное имя Бенуа, – стал одолевать Мари просьбами перевести на него и ее долю наследства и титул ее покойного мужа – маркиза де Курсона. Весьма возможно, что она согласилась бы на это, если бы на той же неделе не узнала случайно, что ее молодой красавец-супруг состоит в тайной люборной связи с ее пятнадцатилетней дочерью Лизеттой.

После того как его надежды разбились вдребезги, Анри сбежал из Шампани и провел несколько лет на юге в безуспешной погоне за удачей. Усталый, разочарованный узкими пределами Ниццы и Марселя, он был привлечен блеском парижского полусвета и в конце концов логика событий привела его в интимный кружок кузена французского короля герцога Орлеанского, который немедленно принял его, как родственную душу. Со своей стороны Анри сразу понял преимущества дружбы с членом могущественного рода Бурбонов, в особенности еще и потому, что Филипп Орлеанский тоже был честолюбив и втайне намеревался свергнуть короля и самому занять престол.

По просьбе герцога Анри поселился в Версале и принялся распространять те радикальные памфлеты, с помощью которых распускались нелепые слухи, и сатирические листки, наносившие монархии непоправимый урон. Только на прошлой неделе Филипп обещал Сен-Альбану герцогский титул, как только станет королем, и при этом Анри почувствовал, что его время наконец пришло. Новое имя, титул герцога, дружба с человеком, который станет королем Франции... Но тут мысли Анри внезапно приняли тревожный оборот. Его удивляло, что Филипп не пригласил его в Рамбуйе, тогда как все остальные его дружки были им приглашены. Он не понимал также, почему приглашен герцог Войн. Анри знал, что в последние годы Филипп охладел к Войну. Решив, что это сделано по рассеянности, он и вознамерился отправиться в Рамбуйе. Теперь он, конечно, привезет с собой прелестнейшую герцогиню Войн, которая вскоре станет обесчещенной.

Анри залюбовался ее полной, красивой грудью, которая вздымалась и опускалась в спокойном, тихом ритме ее дыхания. Он даст ей поспать еще немного, прежде чем разбудит и сообщит ужасную весть о том, что ее муж заболел в Рамбуйе, и он, по доброте душевной, решил отвезти ее туда. Она, несомненно, забеспокоится, расстроится, возможно, поплачет. Но, конечно же, не станет возражать против изменения первоначального плана – поездки в Париж, – ибо захочет поскорее увидеть мужа. Анри слегка улыбнулся, подумав об этом. То-то удивится Войн!

Ян Монкриф нетерпеливо взглянул на часы, прежде чем сунуть их в карман жилета. Позади него солнце уже садилось за мягкие очертания окружающих Версаль холмов. Голуби возвращались на крыши городских домов по другую сторону улицы, мелодично воркуя в тишине.

Улица Сюр-Интенданс почти опустела. Все ушли или в сады Версаля смотреть фейерверк, или в близлежащие кофейни и клубы обсуждать последнюю новость: сегодня пополудни большинство духовенства, представителей второго сословия, заняли свои места в Зале для игры в мяч, чтобы продемонстрировать свою поддержку Национальному собранию, которое отказалось подчиниться королевскому приказу об отмене всех совещаний до начала завтрашней Королевской сессии. Однако новость эта никого не удивила. Все знали, что церковь очень много потеряет, если последние налоговые реформы короля станут законом. Поэтому епископы и прелаты решили, что им лучше проявить неповиновение, даже если это означает сближение с презираемым ими средним классом.

Ян с хмурым видом сидел верхом на лошади, которая била копытами от нетерпения. В эту минуту он не думал о политическом тупике, в который завели страну Генеральные штаты несмотря на все их благие намерения. Он хотел найти Эмиля. Апартаменты Анри Сен-Альбана были через дорогу, на втором этаже дворца, и выходили на Мраморный двор. Его лакею не могло потребоваться так много времени, чтобы узнать, там ли Сен-Альбан и Таунсенд. Морщины на изможденном лице Яна стали еще глубже. Он не сомневался, что оба они там. По словам немолодого друга Яна – Пьера дю Монморана, – менее часа назад герцогиню Бойн видели прогуливающейся с Анри Сен-Альбаном в садах за Водяным партером. И ни он, ни она не появились, чтобы приветствовать старшего из братьев короля и принцессу Елизавету, представляющих отсутствующих монархов на открытии сегодняшнего празднества в Малом Трианоне.

Ян положил руку на пистолет, засунутый за пояс бриджей. Благодарение Господу, он был в Рамбуйе недолго! Понадобилось менее часа, чтобы понять, как противен разнузданный образ жизни герцога Орлеанского. При этом воспоминании рот его скривился от отвращения. Совсем как в прежние времена, Маргарита дю Шарбоно ожидала там его приезда. Ян не знал о том, что она тоже приглашена сюда, но ее взгляд, когда она приветствовала его, дал ему понять, как легко им было бы начать все сначала. Но он не хотел этого, не мог. И поэтому тут же повернулся на каблуках и поскакал в Версаль, загоняя жеребца, чтобы поскорей покинуть это зловонное гнездо порока и разврата. Он рвался назад, к Таунсенд, хотя в тот момент и не понимал этого, к ее юности, невинности, ко всему, чего никогда не было в Маргарите и быть не могло. И все это лишь затем, чтобы узнать – Таунсенд дома нет. Последний раз ее видели в дворцовых садах в обществе Анри Сен-Альбана.

При этой мысли лицо Яна стало еще более изможденным. Он мог только надеяться, что Эмиль их отыщет. А тогда уж, видит Бог, наступит его черед.

Одинокий всадник неспешно ехал по дороге, оставляя за собой облака пыли. Выпрямившись, Ян пришпорил коня ему навстречу, и они встретились под сенью сучковатого дерева, которое было старым уже во времена Людовика XIV.

– Ее у себя нет! – резко бросил Ян. – Горничная ее не видела. Что тебе удалось выяснить?

Эмиль концом плаща вытер с лица пыль. Вид его был мрачен.

– Там их тоже нет.

– Что ты хочешь этим сказать? – медленно роняя слова, спросил Ян.

– Что они не вернулись в покои Сен-Альбана. Я разговаривал с самим мажордомом.

– Но и часа не прошло, как их видели в саду.

– Я не кончил. По словам мажордома, Сен-Альбан велел передать, что уезжает в Рамбуйе, чтобы принять участие в охоте с герцогом Орлеанским. Я пошел в конюшню, где узнал, что экипаж и впрямь был заказан на пять часов и еще не возвращался.

В ответ на резкий рывок поводьев лошадь Яна вскинула голову.

– Ради Бога, Эмиль, не думаешь же ты, что он увез Таунсенд с собой?

– Мне пришло это в голову.

– Мы бы встретили экипаж на дороге.

– Нет, не встретили бы, если он повез ее куда-то еще.

Ян стиснул зубы.

– Он не посмел бы! И Таунсенд никогда бы не позволила!

Эмиль ничего не ответил, но его мысли отразились у него на лице.

Неопытная, одинокая, оскорбленная герцогиня вполне могла стать легкой добычей такого угодливого обольстителя, как Анри Сен-Альбан.

– Едем! – сказал Ян с посуровевшим лицом, на котором было написано недоверие. – Я хочу поговорить с... – В это мгновение из-за угла улицы Гамбетты появился накренившийся и опасно раскачивающийся экипаж. Ян поднял голову и увидел своего зятя – Армана де Сакса, – тот махал им из окна кареты и кричал, чтобы они остановились.

Еще прежде, чем опустили ступеньки кареты, дверь распахнулась и к ним кинулась Флер. При виде ее слез Ян ощутил странный толчок в сердце. Спешившись, он схватил руки сестры.

– Таунсенд! Ради Бога! Что с ней случилось?

– Слава Всевышнему, ты здесь и здоров! – залепетала Флер, не слыша его слов. – Мы сами собирались в Рамбуйе, когда этот человек сказал мне, что ты заболел. Я так испугалась...

– Я заболел? Какой человек?

Флер отшатнулась, – руки Яна причиняли ей боль. Она начала торопливо объяснять что-то, когда сзади подошли Эмиль и Арман. Эмиль вел на поводу лошадь Яна.

– ...И я была совершенно уверена, что он говорит правду, – заключила Флер, дрожа теперь от непонятного страха, охватившего ее при виде выражения лица Яна, – потому что Таунсенд, казалось, потеряла от волнения голову. Понимаешь, я увидела ее в окно, когда экипаж проезжал мимо. Она плакала, и неужели ты думаешь, что с ней что-то случилось?

Ян не ответил. Вместо этого он на краткий миг прижал ее к себе, а глаза его поверх ее головы встретились с глазами Эмиля. Ян схватил протянутые Эмилем поводья, прыгнул в седло и, стегнув кнутом испуганного коня, послал его в галоп. Флер и Арман что-то кричали ему вслед, но он даже не обернулся.

– Куда, по-вашему, они направились? – прокричал Эмиль, безжалостно пришпоривая лошадь в стремлении догнать Яна. – В Париж?

Ян отрицательно мотнул головой. Маловероятно чтобы они поехали туда, просто потому, что их обоих там слишком хорошо знали.

– Возможно, он действительно решил отвезти ее в Рамбуйе, – догадался Эмиль, – но прежде остановиться с ней где-то по дороге.

Ян сжал губы, понимая, что все может быть именно так. Мысль эта сводила его с ума. Каким дураком он был. Набитый дурак, недооценивавший этого человека. А теперь могло быть слишком поздно, потому что у Анри, самое малое, час выигрыша во времени. Скоро стемнеет, а по дороге в Рамбуйе бесчисленное множество мест, где весьма удобно овладеть молодой, неопытной женщиной. Ян не мог и надеяться подоспеть вовремя. Если Анри надругался над ней, если только... Ян не мог додумать мысль до конца. Вместо этого он стегнул усталого жеребца, заставляя его скакать еще быстрее, пока изрытая колеями дорога не слилась для него в одно сплошное пятно.

16

– Да, – сказал кузнец при таверне на краю леса, у дороги в Шартр, – экипаж, подобный описанному, проезжал через деревню меньше часа тому назад. – Господин в экипаже очень спешил, поэтому кузнец его и запомнил. – И еще, – добавил он, вспомнив, – похоже, что дама, ехавшая с ним, – ее лицо он видел только мельком, – выглядела нездоровой.

Ян коротко поблагодарил его прыгнув в седло.

– Вы загоните лошадь, если не будете давать ей отдыха, – сказал Эмиль.

– Ну и пусть. Я не позволю им улизнуть. – Ян был немногословен. Они теряли драгоценное время, расспрашивая об Анри в каждой гостинице, в каждом крестьянском доме вдоль дороги и каждого крестьянина, которого видели в поле.

– Надо дать лошадям отдышаться хоть минуту, – настаивал Эмиль, хмурясь при виде тяжело вздымавшихся боков жеребца и кровавой пены у его губ. – Он опередил нас не больше чем на час.

Ян отрицательно качнул головой, и Эмиль не мог отогнать от себя мысль о том, что за время их бешеной скачки Ян постарел на десять лет.

– Решительный человек за час может успеть многое.

– Но он не подозревает еще о погоне, – возразил Эмиль. – И можете быть уверены, он не станет торопиться соблазнять ее.

Он сразу же понял, что сказал не то. Герцог изменился в лице и, не говоря ни слова, погнал своего жеребца дальше, пренебрегая опасностью с безрассудной отвагой, поразившей его лакея.

Менее чем пятью милями южнее они увидели на изрытой глубокими колеями дороге круто накренившийся экипаж, кучер и пассажир лихорадочно трудились над слетевшим колесом. Позади них металась взад-вперед по тропинке Таунсенд Монкриф, – растрепанная, подол платья в грязи. Она то и дело подходила к карете и, хмурясь, наблюдала за тем, как продвигается работа.

– Сколько еще времени вам понадобится? Нельзя ли мне распрячь одну из лошадей и верхом поехать вперед?

– Скоро стемнеет, – сквозь стиснутые зубы процедил Анри, связывая вместе с возницей треснувшие колесные спицы.

– Но туда, должно быть, уже не так далеко! Никак не предполагала, что потребуется так много времени, чтобы добраться до Рамбуйе.

При последних ее словах кучер испуганно вздрогнул. Он посмотрел в глаза Анри.

– Сударь! Мы свернули на шартрскую дорогу.

– Будь ты проклят! – рявкнул на него Анри. – Продолжай работать!

Таунсенд, пропустившая их диалог мимо ушей, с минуту продолжала молча наблюдать за тем, как они работают, потом, топнув нетерпеливо ногой, снова заметалась взад-вперед по тропинке.

Господи! Это ожидание сводило ее с ума! Возможно, в эту самую минуту Ян зовет ее, возможно, он... Нет! Она не должна этому верить. Даже думать не должна! По словам Анри, та женщина в дворцовом саду уверяла, что жизнь Яна вне опасности. Это не оспа, не холера, не какая-нибудь смертельная лихорадка. О, если бы Анри догадался сразу разбудить ее, чтобы она сама расспросила ее. Думая об этом, она ломала руки от отчаяния. Анри выглядел таким виноватым, так раскаивался в своей оплошности, когда, наконец, сообщил ей ужасную новость, объяснив, что хотел как можно быстрее доставить ее в Рамбуйе.

Эта мысль принесла ей некоторое успокоение. Милый Анри! Как он добр и терпелив, какое счастье, что он был возле нее, когда та незнакомка чуть не попала под колеса кареты! Ведь единственное, что имело теперь значение, – как можно скорее добраться до Рамбуйе, когда она нужна Яну!

«Как странно, – подумала Таунсенд, – что чувства обиды и злости по отношению к Яну полностью исчезли, едва я узнала о его болезни. Впрочем, странно ли это?» Она вдруг с потрясающей ясностью поняла, как много он для нее значит, поняла, что по-прежнему любит его всем сердцем и не в силах вынести даже мысли о том, чтобы потерять его. И он позвал ее и хотел, чтобы она была с ним в час беды. Она вся затрепетала при этой мысли. Если он будет любить ее, если будет любить...

Таунсенд всхлипнула и быстрым шагом направилась к экипажу. К своему огромному облегчению, она увидела, что экипаж стоит, наконец, прямо, а кучер загоняет колесо на место. Анри делал ей знаки, стоя на ступеньках кареты, и Таунсенд заспешила к нему, путаясь в длинных юбках, тяжело дыша и смеясь. Минуту спустя карета уже катила по дороге в быстро сгущавшейся темноте.

– Осталось недолго, – заверил ее Анри, откидываясь на подушки рядом с ней.

Таунсенд улыбнулась ему, глаза ее лучились.

– Вы так добры ко мне, Анри. Чем я смогу отблагодарить вас?

Он поднял ее руку и прижался губами к ладони, медленно и многозначительно, как это сделал бы любовник.

– Мне ничего не трудно для вас. Я не жду награды.

Глаза его загорелись, когда он встретился с ней взглядом, и на миг ее охватило смутное беспокойство и страх. Она уже видела такое выражение прежде в глазах Яна, когда он обладал ею. Поцелуй Анри был так интимен... Она покачала головой. Глупости! Придумывает Бог весть что...

– Как далеко до замка? – спросила она, выглядывая в окно на бесконечную полосу уплывающего назад леса.

Анри немного передвинулся на сиденье, так что его бедро еще теснее прижалось к ее юбкам.

– Осталось не более нескольких минут. Почему бы вам не отдохнуть? Закройте глаза.

Таунсенд удивленно взглянула на него:

– Отдохнуть? Могу ли я отдыхать...

– Стойте! Остановите лошадей! – откуда-то сзади донесся к ним приглушенный крик. Таунсенд побледнела и чуть не упала лицом вперед, когда экипаж остановился. Анри уже высунулся из окна. Она слышала, как он чертыхнулся. Выпрямившись, она неумело пыталась сдвинуть кожаную штору со своего окна.

– Что там такое? Это разбойники? Анри, умоляю вас, скажите же мне!

И, справившись, наконец, со шторой, высунулась из окна невзирая на возможную опасность и открыла от изумления рот: она увидела Эмиля Гаспара верхом на тяжело дышавшей лошади. Он сидел низко наклонившись в седле, туго натянув поводья. В это мгновение дверца кареты распахнулась, и Таунсенд круто повернула голову. В проеме дверцы, заполняя его своей могучей фигурой, стоял Ян. В его руке слабо поблескивал пистолет, а выражение лица заставило Таунсенд содрогнуться, а Сен-Альбана медленно опуститься на сиденье.

– Добрый вечер, – произнес Ян. Тон его не предвещал ничего хорошего.

Таунсенд схватилась за спинку сиденья, чтобы не упасть. Сердце ее гулко стучало.

– Вы... вы не больны? Анри везет меня в Рамбуйе. Нам сказали...

– В Рамбуйе? По шартрской дороге? – Ян даже не взглянул на нее. Его взгляд был прикован к Анри. – Такой окольный путь без всякой особой надобности, не правда ли?

Анри пожал плечами. Землисто-пепельный оттенок сбежал с его лица, и он слабо раздвинул в улыбке губы, как бы показывая, что сознает – притворяться бессмысленно.

– Сами понимаете, игра стоила свеч. А теперь, как я полагаю, вы желаете меня вызвать? – и почти легкомысленным жестом указал на пистолет Яна. – Когда и где?

– Нет, – спокойно ответил Ян. – Поединка чести не будет. По этому поводу – нет.

– Что вы имеете в виду? – требовательно и резко спросила Таунсенд. – Не собираетесь же вы застрелить Анри? Он только пытался оказать услугу! Ян, прошу вас...

– Оказать услугу? Сообщив о моей мнимой болезни? Предложив домчать вас до Рамбуйе, чтобы вы были возле меня?

Таунсенд молча кивнула. Никогда она не испытывала такого страха и перед Яном, и перед тем ужасным, что могло произойти между ним и Анри.

– Рамбуйе лежит к югу отсюда, – отрывисто бросил Ян. – Ехать по этой дороге, значит сделать большой крюк, и я удивлен, почему Анри захотел сразу отвезти вас туда.

Он не сводил с лица Анри глаз, и угроза в его голосе была вполне ощутима.

– Помилуйте, что вы такое говорите? – пролепетала Таунсенд. – По-вашему, Анри вез меня куда-то еще?

– Спросите у него. Моя версия такова: он собирался тайно отвезти вас в такое местечко, где вас никто бы не мог найти. Возможно, в Гиенну, провинцию, которую он, оказывается, отлично знает...

Анри снисходительно улыбнулся.

– Боюсь, что вы ошибаетесь, сударь...

– ...поскольку некогда был известен как винодел Анри Бенуа, – неспешно продолжал Ян, – тот самый человек, по вине которого мой отчим, Антуан де Лакано, был заточен в тюрьму.

Если Анри и был потрясен этим неожиданным разоблачением, то не подал виду. Снисходительное выражение не покинуло его лица. Но он слегка подвинулся на сиденье.

– Неудачное для меня стечение обстоятельств... – помолчав, сказал он. – Что ж, полагаю, за все в конце концов приходится так или иначе расплачиваться. Скажите, герцог, вы намерены убить меня, чтобы отомстить за смерть Лакано или за попытку соблазнить вашу юную жену?

Ян скосил глаза на побелевшее лицо Таунсенд. В тот же миг Анри быстрым движением руки выхватил из кармана нож и метнул его в Монкрифа. Таунсенд пронзительно закричала, но ее голос был заглушён выстрелом за окном кареты. Лошади испуганно заржали, дернулись, и карету сильно качнуло. А когда едкий дым, заполнивший ее, рассеялся, Таунсенд увидела, что Анри упал головой вперед на сиденье, из его пробитого горла хлестала кровь, а в окне стоял Эмиль Гаспар с пистолетом в руке и торжествующей улыбкой на лице.

– Это тебе за приказ о заточении без суда, который обрек меня на пытки, – произнес он сквозь зубы. – Тебе удалось искалечить мое тело, но ты не сумел ни убить меня, ни погасить жажду мести в моей душе. Вот теперь, Бенуа, клянусь Богом, я утолил эту жажду! – и он смачно плюнул на сапоги мертвеца.

– Эмиль, – услышал он хриплый шепот.

Таунсенд, которая забралась с ногами на сиденье и, прижав руки к щекам, прислушивалась к злорадным речам Эмиля, завизжала, увидев, что Ян падает на дверцу кареты. Из его груди сочилась кровь, покрывая пятнами жилет и рукава рубашки. На лице не было ни кровинки. Она бросилась к нему, чтобы обнять, подхватить, но он тяжело рухнул на пол. Вместе с Эмилем они уложили Яна на сиденье, Таунсенд придерживала его голову, а Эмиль, распахнув его плащ, быстрым движением извлек нож, по рукоятку вонзившийся в грудь у самого сердца. Ян застонал, и Таунсенд быстро прижала край юбки к кровоточащей ране.

– Задета только мякоть, – прошептал Ян. Таунсенд подняла на Эмиля побелевшее, испуганное лицо.

– Помогите ему! – взмолилась она.

– Мы поедем в Рамбуйе. Это ближе всего.

С помощью кучера Эмилю удалось вытащить из кареты потяжелевшее тело Анри и опустить на землю.

– Оставьте его здесь, – мрачно произнес кучер. – Утром кто-нибудь подберет его, если зверье не набежит еще раньше. – Он забрался на козлы. – Два года я работал на этого человека и не задумывался над тем, какой он негодяй... Что я могу сказать? Он хорошо мне платил. Но теперь, когда он обманом увез эту молодую даму, мне стыдно, что я принимал в этом участие. Поезжайте вперед, сударь. Показывайте дорогу.

Эмиль сел в седло и пустил лошадь в галоп. Карета последовала за ним, кренясь на разбитой дороге, словно собиралась развалиться на части. Таунсенд, не замечая тряски, крепко прижимала края своих юбок к груди Яна. Его голова покоилась у нее на коленях. Глаза были по-прежнему закрыты, пугающая бледность покрывала лицо. Его неподвижность приводила ее в ужас. Несмотря на все ее усилия заткнуть рану, кровь смачивала ей пальцы, и слезы струились по щекам – молчаливые слезы отчаяния.

– Таунсенд...

Она заглянула Яну в глаза, в темную жаркую синеву на мертвенно-бледном лице.

– Я не... не так уж тяжко ранен. Доводилось получать удары п-похуже...

– Тише, – прошептала она. – Берегите силы...

– Об... Об Анри, – тем не менее продолжал он. Она осторожно прикоснулась к его плечу:

– Умоляю вас, Ян, не сейчас.

– Я настаиваю...

– О, ради Бога! – закричала Таунсенд с исказившимся лицом. – Вы должны знать, что я никогда бы не поехала с ним, если бы не думала, что вы больны. Клянусь, я не знала, что он везет меня не в Рамбуйе. Я бы никогда... Ни с Анри, ни с кем!

В эту минуту карета, накренившись, остановилась. Ян тихо застонал, и Таунсенд, крепче обняв его, повернула голову к окну. Она различила крепостные стены средневекового замка Рамбуйе, огромные лесные угодья которого дарили Людовику XVI бессчетные часы наслаждения охотой и который Мария-Антуанетта презрительно прозвала жабой, ибо томилась там из-за отдаленности и отсутствия современных удобств.

Таунсенд не знала ни истории замка, ни теперешних его владельцев. Ее заботило сейчас только одно – чтобы это сооружение было обитаемым.

Бесчисленные экипажи стояли на дворе и в крытых конюшнях. Вдоль высоких стен ярко горели факелы, и несколько лакеев уже спешили к ним через двор. Эмиль соскочил на землю, выкрикивая приказания. Через несколько минут потерявший сознание герцог Войн был положен на носилки под руководством пожилого господина в большом, взлохмаченном парике, приказавшего осторожно внести раненого внутрь замка. Отводя пальцами спадавшие на глаза локоны безобразного парика, он торопливо склонился над рукой Таунсенд, когда та вышла из кареты. В сладкозвучных тонах, напоминавших об иной эпохе, он коротко представился как Альфред Ланарк, капеллан замка.

Таунсенд едва поблагодарила его. Она не сводила глаз с Яна, которого медленно несли по неровным булыжникам двора, молва о приезде герцога распространилась, ибо гости замка высыпали из дверей, возбужденно переговариваясь и проталкиваясь ближе, чтобы взглянуть на него.

Толпа мешала Таунсенд следовать за носилками. Ей преграждала путь лестница, заполненная людьми и сворой лающих собак, которых кто-то по глупости выпустил. Беспомощно наблюдала она издали за носилками, которые исчезли за входными дверями. Среди мужчин и женщин, собравшихся на ступенях лестницы, она вдруг увидела мясистое красное лицо герцога Орлеанского. Подняв руку, Таунсенд окликнула его, но он не услышал. Он слушал даму, что-то горячо говорившую ему, – высокую, темноволосую, в сильно декольтированном платье. Наблюдавшая за ними Таунсенд видела, как они быстро повернули назад.

– Мадам, мадам, сюда! – Это был Эмиль. Он прокладывал себе путь через толпу, разрезая ее толщей своего тела. – С дороги! Эй, вы там! Дайте пройти герцогине Войн!

Взяв Таунсенд за руку, он торопливо повел ее вверх по лестнице и чуть было не упал, когда она, вспыхнув от гнева, неожиданно оттолкнула его.

– Что случилось? – изумленно спросил он.

– Он умирает, Эмиль?

– Боже, да нет же! – ответил горбун. – Рана не смертельна, хотя и сильно кровоточит.

– Будет ли за ним должный уход?

– Тут неподалеку монастырь. У монахов есть необходимые эликсиры, а у здешнего кюре есть опыт в подобных делах. Можно также предположить, что среди гостей герцога Орлеанского есть врач. – Он попытался идти дальше, но Таунсенд не отпускала его.

– Мадам хочет что-то сказать? Мы должны спешить... – в голосе его звучало нетерпение.

– Уж я-то, безусловно, должна! – тон ее был резок. – А теперь слушайте меня внимательно. – Она потянула его в тень от стены, подальше от яркого света факелов и шумной толпы гостей. – Я хочу, чтобы вы проследили вот за чем – никто из этих пьяных болванов не должен даже прикоснуться к нему! Скажите кюре, чтобы он сперва обработал рану тысячелистником, чтобы остановить кровотечение, а затем продезинфицировал как следует лимонным бальзамом. Надо дать Яну настойку валерьянового корня, это облегчит боль.

Эмиль был поражен.

– Мой брат – врач, – сказала резко Таунсенд, – и могу вас заверить, что он поступил бы именно так. В этих корнях содержатся лечебные компоненты, которые господин Ланарк может счесть колдовством, но они помогут гораздо скорее, чем пиявки, сетования и заклинания, которые способны лишь отогнать все веселые мысли из головы. – Она грозно посмотрела на Эмиля. – Смотрите, не разрешайте давать ему что-нибудь еще, вы поняли меня, Эмиль? Да?

– Мадам разговаривает так, словно ее не будет здесь, чтобы самой давать указания, – заметил он.

Таунсенд глубоко вздохнула.

– Меня здесь не будет. – Она стиснула зубы. – Поскольку я верю, что его рана действительно не смертельная, я беру экипаж господина Сен-Альбана и уезжаю. Назад в Англию, Эмиль.

– Пресвятая матерь Божья! Теперь, когда вы так нужны мужу?

Таунсенд негромко вскрикнула от гнева и ухватилась за его жилет. Искалеченный Эмиль был едва ли выше ее, и ей не составило труда дернуть его вперед так, что их сердитые взгляды скрестились.

– Скажите мне, Эмиль, чей это экипаж стоит вон там под стеной? Не маркизы ли дю Шарбоно? И не сама ли маркиза разговаривала на лестнице с герцогом Орлеанским?

– Да, – сказал Эмиль мрачно. – Но пока мы с ним не приехали сюда, господин герцог не знал, что она здесь будет.

– О, в самом деле? Тогда поговорим о другом. Поговорим об Анри Сен-Альбане, которого я считала своим другом, несмотря на преступления, которые он, возможно, совершил в прошлом. – Таунсенд повысила голос. – Я не ставлю под сомнение, была ли заслуженной его смерть там, на шартрской дороге. Но ответьте, Эмиль, вот на какой вопрос: замышлял ли мой муж или не замышлял убить его? Не потому ли было мне позволено встречаться с Анри, что Ян надеялся использовать наши встречи как предлог для его убийства? – Теперь она уже просто кричала, вены на ее шее вздулись.

– Я... Уверяю вас, мадам, я не знаю...

– Зато я знаю. – Голос ее затих. – Знаю, что мой муж убивал раньше людей гораздо более невинных, чем господин Сен-Альбан! Конечно, конечно, он терпел нашу... нашу дружбу потому, что искал предлог для убийства!

Эмиль опустил голову. Трудно было спорить с такими доводами. И он помимо воли почувствовал себя немного смущенным. За последние несколько недель он стал испытывать уважение к молодой английской герцогине, которая переносила жестокое обращение с ней герцога Война с удивительным достоинством. Ни разу не закатывала истерик, ничего не разбивала в апартаментах Война, не грозила покончить с собой в самых драматических тонах, как это делали другие женщины до нее, когда интерес герцога к ним начинал заметно ослабевать.

– Отвечайте мне, Эмиль! – голос Таунсенд дрожал. – Не была ли я заложницей в вашем безумном плане мести?

Горбун потупился. Боже праведный, что мог он ей ответить? В каком-то смысле она была права.

Он услышал ее тихий стон, будто его молчание было для нее красноречивым ответом, а когда поднял голову, увидел, что Таунсенд подбегает к ожидавшему экипажу. Кучер, склонясь с козел, кивал головой в ответ на ее слова.

– Мадам, подождите! – Эмиль бросился бежать, но экипаж уже катил по двору. Проезжая мимо него, кучер стегнул лошадей, и Эмиль мельком увидел герцогиню. Она сидела, закрыв лицо руками, и ему показалось, что она плачет.

Было далеко за полночь, когда карета Сен-Альбана наконец достигла окраин Парижа. Заморосил мелкий дождик, но несмотря на темноту и сильный туман толстое облако желтого дыма висело над шпилями церквей и крышами городских домов. Карета, в пятнах грязи от многомильной езды, замедлила ход из-за скопления людей на мосту. Крики кучера, требовавшего дать дорогу, пробудили Таунсенд от беспокойного сна. Сдвинув кожаную штору, она выглянула в окно кареты. Вдоль моста горели факелы, освещавшие булыжную мостовую и людскую толпу. Таунсенд прижалась носом к стеклу. Теперь она могла видеть дым, клубившийся над кровлями домов по направлению к Лувру. Что, собственно, происходит?

Уродливые, злобно усмехающиеся рожи заглядывали в окна кареты. Кто-то ударил по стеклу палкой или топором, но оно не разбилось. Потрясенная Таунсенд отпрянула назад, когда высокий, худой, как скелет, человек в грубой домотканной одежде крикнул ей:

– К оружию, гражданка, к оружию! Или ты из тех, кто поддерживает королевский заговор?

– Смерть королеве! – донесся крик. – Смерть австрийской суке! Да здравствует Нация!

Таунсенд с колотящимся сердцем забилась поглубже в темноту кареты.

– Тащи ее оттуда! Тащи ее! Она из тех, кто поддерживает королевский заговор!

Таунсенд схватилась за ручку дверцы, чтобы помешать им открыть ее.

– Погодите! Погодите! – человек в домотканной одежде пробился вперед. – Гляди! – Зажженный факел в его руке осветил герб Сен-Альбана на стенке кареты. – Я видел этот герб в Пале-Рояле – это друг Филиппа, а не короля!

Толпа подалась назад, молчаливая и сомневающаяся, а кучер воспользовался замешательством, чтобы погнать лошадей дальше, сильно стегнув их кнутом. Послышались визги, когда карета разгоняла – а возможно, и давила колесами – тех, кто не был достаточно проворен, чтобы отскочить в сторону. А затем она набрала невообразимую скорость, мчась через мост во тьму противоположного берега Сены. Таунсенд, чтобы не упасть, ухватилась за ремень, так как экипаж бросало из стороны в сторону, пока он наконец не остановился в тени высокого дома в дальнем конце набережной.

Рев толпы доносился сюда отдаленным гулом, здесь не было горящих факелов. В темноте можно было различить покосившиеся дома с окнами, наглухо закрытыми ставнями. Дверца на крыше кареты откинулась, и появилось потное лицо кучера.

– Вы целы и невредимы, мадам?

– Да, да... Немного испугалась, и только.

– Господи Иисусе! Я думаю, они бы нас укокошили, если б могли.

Таунсенд терла себе руки, чтобы унять дрожь.

– Вы, вероятно, правы. Но что произошло?

– Не знаю. Подождите здесь, мадам, я пойду порасспрашиваю. На улице тихо, вас никто не побеспокоит. Но на всякий случай возьмите вот это.

Он передал ей пистолет, и Таунсенд, чувствуя, как бешено колотится сердце, сидела с пистолетом в руке, пока не увидела возвращающегося кучера. Она высунулась из окошка:

– Ну? Что это такое?

– Невеселые новости, мадам. Сместили министра финансов, и из-за этого народ обезумел. Бушует на улицах с рассвета. Рано утром они захватили монастырь Сен-Лазер и вынесли пушки и снаряды. После чего взяли штурмом Дом инвалидов.

– Боже милостивый!

– И это еще не все, мадам.

– Не все? Разве этого мало?

– К сожалению, мадам. Несколько часов тому назад была взята Бастилия. Начальник тюрьмы и несколько охранников казнены, а заключенные выпущены на свободу. Толпа надела голову Делонэ на пику и несла по мосту и по всей округе, подстрекая народ к бунту.

У Таунсенд комок подкатил к горлу. Все происходящее казалось ей нереальным:

– Не понимаю! Это немыслимо! Почему ничего не делается, чтобы остановить их?

– Говорят, что были образованы временные полицейские отряды, но они перешли на сторону народа. Теперь они грозятся идти маршем на Версаль и убить королеву. – Кучер обернулся, и в темноте блеснули белки его глаз. – В любом случае советую, пока не поздно, поскорей уехать отсюда.

– Да, – шепотом ответила Таунсенд. Мысли в голове ее путались. Она предполагала заночевать здесь, в Париже, и тотчас послать в Версаль за Китти и вещами. К утру она хотела уже быть по дороге в Кале. Теперь стало ясно, что медлить нельзя. Придется уехать сейчас же, без камеристки и смены одежды для дальнего пути. Она взглянула на свои юбки, на которых даже в тусклом свете были видны пятна пролитой Яном крови. Хриплые рыдания рвались у нее из груди, но она сдержала их.

– Мы немедленно направимся к побережью, – сказала она кучеру. – Я знаю, что час уже поздний и лошади устали, но вы, конечно, понимаете, как глупо оставаться здесь или ехать назад через эту беснующуюся толпу.

Она ожидала от него возражений, но, похоже, он не меньше ее хотел покинуть Париж. Вновь забравшись на козлы, он щелкнул своим длинным кнутом, и минуту спустя они мчались к пустынной набережной Малакэ.

Таунсенд подняла шторки и смотрела на дома с закрытыми ставнями, мимо которых они проезжали. Она не желала быть на этот раз застигнутой врасплох. Где-то в городе то и дело раздавались взрывы. На мгновение зубчатые верхушки крыш и дымное небо ярко освещались, а затем снова тонули во тьме. Захватило ли восстание и Версаль? Нет! Нельзя даже думать об этом. Она не разрешит себе тревожиться ни о Китти или Флер, ни о Марии-Антуанетте, этой доброй, но глуповатой молодой королеве, которой она симпатизировала и которую жалела. Что касается Рамбуйе – нет! Она отказывается даже думать об этом. Новость об отставке Некера, наверное, еще не дошла туда. На какое-то время они там в безопасности, но даже если они в опасности, то Ян Монкриф может катиться ко всем чертям, ей нет до этого дела!

Экипаж вдруг сильно встряхнуло, лошади стали. Таунсенд, сидевшая закрыв лицо руками, подняла голову. Они успели углубиться в темные болотистые места как раз позади Клиши, и, взглянув в окно, она увидела вдалеке отблески громадного костра.

Дверца кареты открылась.

– Что это значит? – шепотом спросила Таунсенд.

– Не знаю, мадам. Впереди на дороге что-то горит. Я решил, что лучше не подъезжать ближе, пока мы не узнаем, в чем дело. Здесь напротив таверна, спрошу там.

Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он вернулся, тяжело дыша, в сбившемся на бок парике.

– О, Боже, мадам, никогда не видел ничего подобного! Таверна закрыта, поэтому я прошел по дороге чуть дальше, откуда было видно, что впереди – толпа крестьян с дубинами и пиками. Они жгут ворота таможни. Было бы безумием пытаться проникнуть сквозь них.

– Но это необходимо! – настаивала Таунсенд.

– Нет!

Она изумленно взглянула на него. Он отрицательно мотнул головой и вытер лоб. Он не мог заставить себя рассказать ей остальное, что эти люди выставляли на пиках головы стражником. охранявших ворота, и, возможно, одного-двух несчастных путников, случайно проходивших мимо в это время. Ничто, ничто не могло убедить его продолжать путь после того, что он видел!

– Так что же нам делать? – беспомощно закричала Таунсенд.

Он развел руки в стороны – жест, который не требовал слов.

Обоими овладели страх и молчание. Таунсенд прижала к глазам кулаки. Господи, придумай что-нибудь! Есть же на земле место, куда они могли поехать, где было безопасно, тепло и сухо, хотя бы ненадолго, пока это безумие...

– Сезак! – вдруг сказала она.

– Извините, мадам?

Она посмотрела на него. Страх исчез с ее юного лица.

– Я прошу вас отвезти меня в Турень.

– Турень? Но это так далеко. И чтобы добраться туда, мы должны снова повернуть на юг.

– Но ведь можно в объезд? Направиться, например, на запад, а затем уже к югу... – голос Таунсенд окреп. Она заговорила громче. – Понимаете ли, у меня в Турени поместье. Если вы отвезете меня туда, вы получите большую награду, клянусь вам.

Внутри у нее все дрожало, но на этот раз от облегчения, потому что она вдруг поверила, что в Сезаке будет в безопасности от всего – от толпы, пушек и пожаров, и даже от Яна Монкрифа.

Кучер взглянул на нее. В тусклом свете дальнего костра ему видна была решительная линия ее подбородка. Он понял, что спорить с ней бессмысленно. Да ему и не хотелось спорить. Сказать по правде, мысль о том, чтобы покинуть на какое-то время Париж, пришлась ему по душе. Не только ради того, чтобы бежать от безумия, которое, казалось, охватило город, но еще и потому, что самым разумным, наверное, было скрыться, прежде чем тело его хозяина обнаружат на шартрской дороге или муж молодой герцогини скончается от ран. Видит Бог, у него не было желания оказаться замешанным в двух смертях.

– Хорошо, мадам, я сделаю это.

Из груди Таунсенд вырвался вздох облегчения. Она чувствовала себя измученной, истерзанной, неспособной что-либо ощущать.

– Благодарю вас.

В знак почтения поднеся руку ко лбу, кучер захлопнул дверцу и вскочил на козлы. Снова свистнул кнут, лошади напряглись, экипаж со скрипом и треском повернулся и покатил в темноту, в совершенно ином направлении, чем то, откуда прибыл.

17

Столице медленно садилось за платаны, и воцарились долгие летние сумерки. В деревушке внизу зазвонили церковные колокола, их звон слился с блеянием коз и рожком молодого пастуха, гнавшего стадо на скотный двор. Копытца стучали по деревянному настилу моста, перекрывавшего широкий рукав Луары. За мостом, стоя на верхней галерее серого каменного замка, стройная миловидная девушка махала рукой в ответ на веселое приветствие пастуха.

Таунсенд Монкриф, опершись руками о балюстраду, с улыбкой наблюдала за тем, как Этьен со своими козами исчезает за купами кудрявых деревьев по ту сторону моста. Она наконец выучила имена всех мужчин и женщин, парней и девушек, работавших у нее на виноградниках, на ферме и в садах, и тех, кто управлял замком, – ее замком, этим прекрасным, дивным ренессансным замком, известным под названием Сезак.

Поначалу они относились к ней с подозрением, но Таунсенд понимала их и не обижалась. В конце концов, она приехала внезапно, не предупредив, поздней июльской ночью во время жуткой грозы, приехала промокшая, усталая и совершенно подавленная. И пока господин Бретон, которому ее отец много лет назад поручил заботы о замке, тащился в коляске из тонувшей в грязи деревушки, чтобы тепло приветствовать ее, она успела, хоть и не без труда, расположить к себе слуг.

К счастью, Таунсенд отлично знала, как обращаться с ними. На следующее утро после приезда она объявила, что намерена побеседовать в отдельности с каждым из них, вплоть до самой младшей судомойки. Тех, чья внешность ей не понравилась, или тех, кто был небрежен в одежде и поведении либо же выразил хоть малейшую обиду и кляузничал на других, она уволила. Остальных же заставила старательно трудиться, наводя должный порядок в своем новом доме. Сперва это напугало их, но очень скоро они прониклись к ней уважением.

Господин Бретон не только хорошо исполнял свои обязанности, и в замке было на удивление мало следов недосмотра, его, – в отличие от Таунсенд, росшей под взыскательным оком леди Кейт, – никто не направлял, не воспитывал. Но все портьеры, драпировки, гобелены и ковры в положенный срок выносили из замка, чтобы выбить пыль, выстирать и расстелить на лугу для просушки. На мебели меняли обивку, чинили ее и полировали, тюфяки вытрясали, стены и полы скребли, окна мыли, бронзу и олово начищали, корешки книг в библиотеке вытирали, уберегая от пыли и плесени. В садах и на виноградниках предстояло подрезать ветви, мотыжить, пропалывать и сажать, а в конюшнях и амбарах заново составлять перечень и описание поголовья или хорошенько проверить старые.

Таунсенд ничего не понимала в виноградарстве, но она привезла из Норфолка достаточный запас знаний о скотоводстве, чтобы пресечь протесты даже самых сомневающихся в ней работников фермы. Можно было вполне ожидать, что слуги будут недовольны ее бурным вторжением в их тихий, спокойный мирок, а случилось обратное – приезд этой невозмутимой англичанки вселил в них приятное сознание осмысленности их труда. Праздные руки становились работящими, и Сезак медленно, но неуклонно возвращался к жизни.

Сам замок был очарователен. Когда Таунсенд впервые увидела его при свете дня, она поразилась. Хотя он был невелик в сравнении с величественными соседями – Шенонсо и Шамбор, он был того же стиля – Возрождения, который был так популярен во Франции XVI века. Построенный частично на сваях вдоль холодных, прозрачных вод Луары и окруженный рвами, он не мог похвастаться остатками феодальных башен, но вместо этого был украшен прекрасными башенками и амбразурами из серого туреньского камня. Остроконечные крыши были шиферными, окна – высокими и с фрамугами. Аллея вековых платанов с песком Луары у подножия вела к подковообразному парадному двору, на который выходили большие окна – эркеры. Открытая центральная лестница с крытыми галереями по бокам сбегала с центральной части замка, и на галерее второго этажа и стояла сейчас Таунсенд. Отсюда она могла видеть за верхушками деревьев аккуратные каменные флигельки, реку и дорогу, а позади них – небольшие, но хорошо ухоженные виноградники Сезака.

Мягкая краса вечера пленяла ее, как с самого приезда пленял ее Сезак. Легкий ветерок доносил до нее ароматы сена, цветов и спелых яблок, и в сердце ее проникло чувство покоя, даже счастья. Скоро осень, а к этому времени беспорядки в Париже закончатся. Поспеет новый урожай, простой люд сразу получит достаточно хлеба, жара перестанет мучить и подогревать его недовольство, умы обратятся на другое, и она сможет безбоязненно отправиться домой.

«Если только я этого захочу», – мечтательно подумала Таунсенд. Что скрывать – она была очарована Сезаком и своим образом умелой, заботливой хозяйки замка, какой, казалось ей, она стала. Здесь, в этой сонной долине, укрывшейся среди меловых холмов, по которой издревле пролагали себе путь реки Лаура, Шер и Индра, – здесь не было места бедам и горестям. У Таунсенд и вправду не было теперь более серьезных забот, чем решать, какая из ее коров еще не покрыта и следует ли случать ее с соседским быком.

А сосед Таунсенд, граф де Грив, всегда охотно приходил на помощь, если она обращалась к нему. Она с самого начала была с ним откровенна, ничего не скрывала о себе и своем замужестве, и месяц назад именно граф навел по ее просьбе справки и узнал, что Ян Монкриф вернулся в Версаль, видимо, оправившись от своих ран. Следовательно, больше незачем было о нем беспокоиться.

Оторвавшись от перил галереи, Таунсенд расправила свои длинные юбки и принялась думать об оставшихся на вечер делах. Вместе с домоправительницей она занималась сейчас починкой и чисткой сотен штук белья и вышитых тканей, которые они обнаружили на прошлой неделе в нескольких пыльных сундуках в одной из башен. Таунсенд даже слегка улыбнулась при мысли, как удивилась бы Кейт, если бы узнала, что ее падчерица, всегда бунтовавшая при одном только виде пяльцев, теперь стала так искусно владеть иглой. И, шурша юбками, она вошла в дом.

– Ах, мадам, вот и вы. – Это был Рене, ее изящный, утонченный дворецкий. Он вынырнул из темного угла холла, поправляя на ходу свой пудреный парик. – Я как раз шел сказать, что ужин готов.

Таунсенд прикрыла рукой улыбку. Из всех слуг Рене был больше всех рад ее приезду, потому что это означало, что у него снова есть настоящие обязанности. И он скрупулезно выполнял их, хотя в действительности было нелепо соблюдать все эти полагающиеся церемонии в доме, где живет одна-единственная молодая особа. Но Таунсенд не видела ничего дурного в том, чтобы подыгрывать ему.

– Спасибо, Рене. Можете открыть вино. Я скоро спущусь.

Рене выпрямился с чувством исполненного долга.

– Слушаюсь, мадам. Таунсенд повернулась и пошла было наверх, но задержалась на площадке лестницы, завидев въезжающих в парадный двор экипаж. Она нахмурилась. Час был поздний, и она чувствовала себя усталой. Да и вообще она не особенно жаловала посетителей. Кучер обошел карету, чтобы открыть дверцу, и раздражение Таунсенд вмиг исчезло, когда она увидела, что это мадам Оретт, пожилая теща графа де Грива. Мадам Оретт прониклась симпатией к Таунсенд в ту минуту, когда они были представлены друг другу, и с тех пор часто навещала Таунсенд со сплетнями и всяческими советами – обычно без предупреждения и всегда в часы обеда или ужина. Таунсенд заметила, что никто на свете не доставляет мадам Оретт большего удовольствия, чем еда.

Поспешив вниз, Таунсенд вышла из дверей в ту самую минуту, когда кучер опускал на землю свою престарелую хозяйку. Мадам Оретт была, как всегда, во всем черном, якобы в знак траура по любимому мужу, который почил чуть не двадцать лет тому назад. На самом же деле знала, что черный цвет ей к лицу. В ее ушах, на шее и костлявых пальцах сверкали бриллианты.

Мадам Оретт в свое время была фрейлиной Марии Лещинской, дочери польского короля Станислава I, впоследствии жены Людовика XV, и по этой причине всегда украшала себя этими знаками придворной изысканности, как ни провинциально было ее теперешнее окружение. Суровое ее лицо просияло при виде Таунсенд, спешившей к ней через двор.

– Привет, малышка! – радостно прокричала она, взмахнув тросточкой. – Идите сюда, я привезла вам сюрприз! Поглядите только, кто сопровождал меня сюда из Вилландри!

Тем временем какой-то господин медленно сошел со ступенек кареты. Он был высок ростом, темные волосы были перехвачены сзади лентой. Красивое лицо было худым и печальным, но темно-синие глаза его загорелись, когда он, выпрямившись, взглянул на Таунсенд.

Таунсенд застыла на месте. Ее сердце вдруг бешено забилось. Она с трудом удержала рвавшийся из груди истерический хохот. Мадам Оретт, прихрамывая и шурша шелковыми юбками, направилась навстречу Таунсенд, а впереди нее плыли ароматы помады и пудры.

– Разве вы не в восторге? – настойчиво допытывалась она, широко улыбаясь и показывая при этом не по возрасту белые и ровные зубы, которыми она по праву гордилась. – Я обогнала его на дороге, у него лошадь потеряла подкову, а я все равно ехала в Сезак и решила захватить его с собой. Можете себе представить мое удивление, когда он представился вашим мужем! Ну скажите, моя дорогая, скажите мне – вы счастливы? – Она нагнулась, чтобы поцеловать Таунсенд в щечку. – Мне кажется, он не очень хорошо себя чувствует, – добавила она вполголоса. – Надеюсь, вы будете к нему добры.

Таунсенд перевела глаза на Яна, который стоял неподвижно у ступенек экипажа. Мадам Оретт выжидающе помедлила, но когда стало ясно, что никто из них не произнесет ни слова, захлопала в ладоши.

– Пожалуйте, пожалуйте в дом, герцог! Ваше путешествие закончено.

– Я хочу сначала узнать, желанный ли я здесь гость? – тихо спросил Ян.

Мадам Оретт повернулась к Таунсенд.

Таунсенд подумала о том, как он ужасно выглядит, как он изможден и исхудал. Это был совсем не тот бодрый, улыбающийся человек, какой помнился ей с весны. Платье на нем было несвежим после дороги, и вид такой, будто он не спал несколько дней или даже недель.

Она заметила, что мадам Оретт хмуро, неодобрительно разглядывает ее.

– Как вы узнали, что я здесь? – спросила она мужа дрожащим, помимо ее воли, голосом.

– Ваш кучер. Я заставил его открыть мне, где вы находитесь, когда он вернулся в Версаль.

– Но это было недели, нет, месяцы тому назад!

– Я знаю. – Ян криво улыбнулся. – Но прежде я чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы отправиться в дальний путь.

Таунсенд закусила губу. Она не сводила глаз с его исхудавшего лица. Несмотря на небрежность тона, выглядел он так, словно и сейчас еще недостаточно хорошо себя чувствовал. И никогда не будет чувствовать себя хорошо. Как ни странно, сердце ее заныло от жалости при мысли о том, какой трудной была для него эта поездка.

– Разумеется, мой дом – это ваш дом, – сказала она.

Двумя часами позже Ян сидел в гостиной первого этажа Сезака, с бокалом белого вина в руке. Сквозь открытое окно позади него доносилось громкое кваканье лягушек и отдаленное журчание реки. Лампы не были зажжены, и в комнате было темно. Несколько минут назад приходил лакей со свечами, но Ян сделал ему знак удалиться. Больше всего ему сейчас хотелось побыть в одиночестве.

Гостиная была уютной, хотя в отделке ее, как и во всех остальных помещениях замка, царило дикое смешение стилей. Стены были украшены внушительного вида затейливыми бордюрами и небольшими, но необыкновенно красивыми гобеленами семнадцатого века. Гобелен, висевший напротив Яна, был несомненный Обюссон с изображением разнообразных пасторальных сцен, а над двумя парными креслами стиля Людовика XV висел прелестный натюрморт Араллано. Подбор картин – вернее, всех произведений искусства, собранных в этом деревенском замке – удивлял Яна. Только в Фонтенбло довелось ему видеть более красивую мраморную мозаику, чем та, которой был выложен пол в столовой Сезака, а флорентийские горки и стулья эпохи Генриха II могли сделать честь любому из роскошных королевских дворцов, которые он посетил во Франции.

В коридорах и холлах Сезака звенели многочисленные внутренние фонтаны, назначение которых – остужать одуряющую жару туреньского лета. Обилие дубовых балок, брусьев и ореховых панелей в спальнях замка также служило для того, чтобы сделать комнаты прохладнее и придать им вид средневековых покоев. В общем, Сезак производил гораздо более сильное впечатление, чем Ян себе представлял, но сейчас его уже не радовало, что, женившись на Таунсенд, он стал его владельцем. Он с грустью думал о том, как удивительно переменилась его Таунсенд, которая за ужином сидела во главе стола, с достоинством и любезностью куда более взрослой и более искушенной светской дамы.

Однако действительно ли она переменилась? Яну пришлось сознаться, что он редко видел, чтобы его жена так свободно и непринужденно держалась в светском обществе, ведь она фактически жила взаперти в его сыром парижском доме, а затем он выпустил ее в душные гостиные Версаля, не подготовив к этому. Ни разу не познакомил он ее с обычаями и нравами двора, на что обычно требуются месяцы, а то и годы, а удовольствовался тем, что она прослыла всего лишь самой юной и самой неопытной из придворных дам Людовика XVI. Не говоря уже о его жестоком обращении с ней.

Мускул задергался на щеке Яна. Он был слишком утомлен и от долгого путешествия слишком болела грудь, чтобы тщательно все обдумать сейчас или поразмыслить над тем, какую холодность выказала сегодня к нему Таунсенд, обращаясь с ним так, будто он был таким же гостем в ее доме, как мадам Оретт, причем не очень желанным.

Кто-то сзади него покашлял. Он с раздражением обернулся. Это был лакей или, возможно, дворецкий, – грудь выпячена, на старой голове тщательно завитой пудреный парик.

– Леди Войн просила передать вам, что ваша спальня уже приготовлена. Она предлагает вам удалиться пораньше, так как вы выглядите несколько утомленным.

Очевидно, даже слуги будут отныне держаться с ним, как с временным гостем замка. Ян стиснул челюсти. Как быстро встали они на сторону своей госпожи! Что она рассказала им о своем отсутствующем муже, когда вернулась сюда одна?

– Ваша светлость... – терпеливо напомнил слуга.

Ян поднялся и немного пошатываясь последовал за стариком. На площадке лестницы он чуть было не столкнулся с Таунсенд, которая вышла из двери, держа в руках книгу в кожаном переплете. Она отпрянула, пропуская его, но Ян остановился перед ней. Хотя боль и усталость ссутулили его плечи, его тень в мерцающем свете свечей все же возвышалась над ней. Он взял книгу у нее из рук.

– «Заметки и путешествия винодела XVII века»? Вот чем вы развлекаетесь перед сном?

– Мне надо многому научиться, – запальчиво ответила Таунсенд. – Виноградники Сезака были крайне запущены.

– Да, я заметил. Я сам собирался объехать их утром, если вы не возражаете.

Таунсенд потупилась и покачала головой.

– Нет, конечно нет. Буду признательна вам за любой совет.

Тон был сдержанный, сухой. Никогда прежде Ян не спрашивал на что-либо разрешения. Это было подозрительно. Кроме того, взгляд этих темных, суровых глаз лишал ее спокойствия, потому что объяснимо напоминал о том, что было между ними когда-то... несмотря на то, что усталость и боль проложили глубокие морщины у его рта, он оставался самым красивым мужчиной из всех, кого когда-либо видела Таунсенд – он даже стал еще красивее, если это вообще возможно, с этими заострившимися из-за худобы скулами. Ее вдруг охватило желание повернуться и убежать от него, но спина была прижата к стене, и потом – какой же у нее повод бежать? Это ее дом, а не Яна, и он не имеет больше над ней той власти, какую имел, когда она была в него влюблена.

Она сделала знак пожилому слуге, отступившему на почтительное расстояние от них.

– Рене, проводите, пожалуйста, герцога в его комнаты. – Повернувшись, она подала Яну руку. – Спокойной ночи. Надеюсь, вам будет там удобно.

– Не сомневаюсь. – Ян склонился было над ее рукой, но тут же отпустил. Заметив удивление в ее глазах – она ожидала, что он поцелует ей руку, – он улыбнулся. Улыбка все еще играла на его губах, когда слуга открывал дверь в конце коридора, но сразу исчезла, едва Ян вошел в комнату.

Комната была такой элегантной, как только можно было пожелать. Кровать XVI века под балдахином из зеленого Дамаска. Огромный испанский шкаф, инкрустированный слоновой костью и золотом, занимал почти противоположную стену. Остальные стены были увешаны гобеленами эпохи Ренессанса с королевской фабрики гобеленов, все с изображением галантных сцен. Напротив шкафа высился камин, по тяжелой каменной доске шла резьба, изображавшая саламандр – королевскую эмблему Франциска I в память нескольких посещений, которыми монарх удостоил Сезак осенью и зимой 1539 года.

Это была импозантная комната, к которой даже Изабелла Монкриф не могла бы придраться, и с минуту Ян постоял в дверях, ожидая, пока старый слуга зажигал свечи, и затем откланялся. У дальней стены, под одним из высоких окон стояла на резном комоде ваза с розами, и Ян медленно подошел к ней. Дотронувшись до одного темно-красного цветка, он наблюдал за тем, как несколько лепестков падали на мозаичный пол к его ногам. Синие глаза его ярко горели.

Улыбаясь про себя, он отвернулся от комода и перевел задумчивый взгляд на широкую кровать. Таунсенд была права: он действительно устал. Слишком устал для тех сомнений, которые, он знал, возникнут у него к утру. И поэтому поспешно разделся, умылся в эмалированном умывальнике, стоявшем в маленьком алькове за занавеской. И, стащив сапоги, задул свечу, вытянулся во весь рост на кровати и почти мгновенно уснул крепким сном, какой по справедливости должен бы дароваться лишь праведникам.

18

«Ба», – подумала Таунсенд, наклонясь, чтобы сорвать пучок листьев пижмы и положить в корзинку, которую она несла в руке. Повар и его помощники ухаживали за огородом, где на ровных грядках росли лук, сельдерей, капуста, морковь, клубника, но травы Таунсенд выращивала сама. Она была удивлена, узнав, что никто в Сезаке или в соседней деревне ничего не смыслит в медицине, а так как ближайший доктор жил в восьми милях от замка, в городе Вилландри, она решила обучить свою домоправительницу смешивать эликсиры, мази и жаропонижающие средства. Она рассчитывала заготовить достаточное количество лекарств, чтобы хватило всем обитателям замка на предстоящую зиму, когда она уже будет в надежном месте – дома, в Бродфорде.

«Ба», – снова подумала Таунсенд, поглубже надвигая шляпу, чтобы ее не унесло ветром. Солнце немилосердно припекало, спина у нее болела. По правде говоря, у нее не было уверенности в том, что она вернется в Норфолк до наступления зимы. Ян Монкриф находился в Сезаке уже целых четыре дня и до сих пор ничего, ни единого слова не сказал о том, с какой целью приехал, как долго собирается пробыть здесь и что намерен предпринять в отношении их брака; ничто даже намеком не подсказывало ей, чего она может в будущем от него ожидать.

«Ни одного часа из этих четырех дней не провел он в моем обществе», – с огорчением подумала Таунсенд. Вместо этого Ян то и дело выезжал на виноградники с виноделом господином Серо и двумя его сыновьями, а по вечерам обсуждал с ними состояние почвы, сорта лоз и виды на предстоящий урожай. Таунсенд ценила помощь Яна и видела, как все Серо уважали за его знания. Однако ее обижало, что он легко сходится с работниками Сезака, но, судя по всему, совершенно не собирается посвящать ее в свои планы. Была ли это с его стороны игра, рассчитанная на то, чтобы заставить ее врасплох? Или он просто хотел подразнить ее?

– Да, это, конечно, действует, – процедила Таунсенд вслух.

– Что именно?

Она удивленно ахнула, круто повернулась на каблуках и ткнулась прямо в широкую грудь Яна. Пунцовая от смущения, она наклонилась, чтобы подобрать высыпавшиеся из корзинки растения, думая о том, как несправедливо, что он выглядит таким свежим и спокойным после целого утра на жаре и в пыли. Ей был неприятен уже сам его вид – с непокрытой головой, в рабочей одежде и тяжелых сапогах, потому что без напудренного парика, башмаков с пряжками и вышитого шелкового белья, – столь непременных для Версаля, – он представал перед ней в своей истинной сути.

Он больше не выглядел изможденным, измученным, каким был по приезде сюда, и ей страшно не хотелось признаваться себе в том, что скрытое женское начало в ней не может оставаться равнодушным к его мужской силе. При этой мысли она вновь залилась краской и с нескрываемой враждебностью взглянула на него.

– С вашей стороны некрасиво подсматривать за мной.

– Подсматривать? Я уже десять минут стою у ворот. Разве вы не заметили?

Таунсенд перевела дух. Она не даст ему вывести себя из терпения.

– Нет, прошу прощения, не заметила.

У Яна дернулись от волнения губы при виде белокурого локона, выбившегося из-под широкополой соломенной шляпы, и скромного шейного платка на груди ее муслинового платья. Он не хотел признаваться, но он намеренно следил за ней, очарованный неожиданно представшей перед ним картиной: его юная белокурая жена собирает в саду цветы, руки и плечи ее обнажены, а лебединая шейка выступает из выреза платья. На память невольно пришла их первая встреча – ведь тогда она тоже была непричесана, тоже краснела, смущалась. И растревоженный воспоминанием об этой «дочери болот», он вдруг помрачнел. Слишком большое расстояние отделяло ту девчушку от этой настороженной взрослой красавицы, смотревшей на него с откровенной враждебностью. Прошло менее полугода, если измерять временем, и бесконечно давно, если учесть нанесенные ей обиды и глубину разделявшей их пропасти.

– Может быть, вы сочтете нужным послать за Китти, – коротко сказал он и, вынув свой носовой платок, наклонился, чтобы стереть грязь со щеки Таунсенд. – Таланты вашей теперешней горничной кажутся мне несколько э... э... деревенскими.

– Разве Китти все еще в Версале? – быстро спросила Таунсенд. Она могла бы пропустить мимо ушей это неприятное замечание о ее внешности, соблаговоли он сообщить ей о Китти, не дожидаясь расспросов. Из всех огорчений – видит Бог, у нее их теперь множество! – самым большим было то, что Китти осталась в Версале. Но что она могла поделать? Она собиралась послать за Китти, как только вернулась из Рамбуйе в Париж, но в городе возобладало насилие, и пришлось под страхом смерти бежать на юг.

А здесь, в Сезаке, Таунсенд, конечно же, не решалась послать Китти весточку из боязни, что даст знать о своем пребывании и Яну. Впрочем, это оказалось тщетной предосторожностью, потому что он явился и поколебал уважение к ней слуг, критикует ее одежду и при этом выглядит, на беду ей, дьявольски красивым. И Таунсенд внезапно решила, что с нее всего этого довольно, и открыла рот, чтобы заявить ему об этом.

– Китти и Эмиль в Париже, – неожиданно произнес Ян.

– Что? – она так изумилась, что позабыла все, о чем хотелось сказать.

– Я оставил их в Париже, а сам приехал сюда, в Сезак. У меня было предчувствие, что вы все еще здесь.

– Да? – холодно обронила Таунсенд.

– Я полагал, что вряд ли вы успели уехать в Англию. Ведь все лето по деревням бродили вооруженные дубинками крестьяне.

Тон его был резок, и Таунсенд горделиво вскинула голову. Вряд ли его привело сюда беспокойство о ней. После того, как он использовал ее как приманку для Сен-Альбана!

– Сегодня же пошлю за Китти, – сказала она решительно. – И за Эмилем тоже. Если, конечно, вы намерены пробыть здесь достаточно долго, чтобы нуждаться в его услугах.

– Мне казалось, вы сказали мадам Оретт, что я здесь желанный гость? – отплатил он ей той же монетой.

Она подавила в себе желание ударить его.

– Конечно. Оставайтесь здесь, сколько хотите. В конце концов, это также и ваш дом.

Тряхнув головой, она повернулась и ушла, а он еще имел наглость улыбнуться ей вслед. Будь он проклят! Видно, не забыл, как легко обезоруживала ее его улыбка. Но теперь верх взяла она. И будет терпеть его присутствие только до осени, а затем уедет домой, в Англию.

Теперь они сидели в столовой вдвоем, друг против друга, за длинным и узким столом, а слуга подавал им свежевыловленного в Лауре палтуса и тушеные овощи. Высокие окна были открыты, и легкий ветерок колебал красные занавески из дамасского шелка. Решив сохранять вежливость, Таунсенд рассказывала Яну услышанную от господина Бретона историю Сезака. Она объяснила, что замок оказался во владении Хейлов благодаря ирландцу по имени Ричард Блейкли, который прибыл во Францию на том же корабле, на котором был отправлен в изгнание шотландский король Яков II.

– Ричард Блейкли женился на девушке из семьи Боревэ, которая построила замок Сезак на земле, пожалованной им Франциском I за службу короне. Когда Ричард умер, не оставив потомства, замок перешел к сестре его жены, а затем, после нее, к другим потомкам по женской линии. Последней владелицей Сезака была Генриетта Боревэ, которая в 1780 году незадолго до своей смерти заново его обставила. Она была незамужней, не имела здравствующей родни, и наследство поэтому вернулось в Ирландию, снова к Блейкли. Моя прабабушка по материнской линии была урожденной Блейкли. Это она вышла замуж за одного из Хейлов, родственников Изабеллы.

– И была еще тетка вашей матери, которая вышла замуж за другого Хейла, – напомнил Ян, – племянника Изабеллы, Арчибальда. Таунсенд кивком подтвердила его слова и продолжала:

– Так замок перешел ко мне. Хотя думаю, что, будь я мужчиной, он достался бы родственникам Изабеллы. Странная семейная причуда, не правда ли, передавать такие обширные земли и такой замок дочерям, а не сыновьям?

Ян подумал о том, что Таунсенд выпала нелегкая задача – вернуть к жизни разрушавшийся замок. Жак Серо кое-что рассказал ему о состоянии здешних дел и отозвался о своей молодой госпоже чуть ли не с благоговением. Но Яна, знавшего леди Кэтрин Грей, не особенно удивляли недюжинные успехи ее падчерицы и он честно признал:

– Нет, – это было, наверное, самое мудрое из всех решений Ричарда Блейкли.

И при этом так взглянул на нее, что Таунсенд затрепетала и мысленно порадовалась, что их разделяет такой длинный стол.

– Мне, пожалуй, пора за работу. Предстоит просмотреть множество разных бумаг, – сказала она и, резко отодвинув стул, встала.

Она чуть не запуталась в своих юбках, спеша покинуть комнату. Ян закусил губу, чтобы скрыть от лакея улыбку. Его жена была упряма и недоверчива, как дикая кобылка, и чем неувереннее она становилась в его присутствии, тем более самоуверенным становился он, хотя после той сцены с Сен-Альбаном на дороге в Рамбуйе считал, что он навеки потерял ее.

При этом воспоминании улыбка сбежала с лица Яна. Сильнее резкой боли, которую он ощутил, когда, наконец, очнулся в мрачном зимнем салоне замка Рамбуйе, было отчаяние, охватившее его от мрачных слов, произнесенных Эмилем. Он не хотел им верить и, вместе с тем, не сомневался в их правдивости. Добравшись при первой же возможности до Версаля, он сам убедился, что Таунсенд там нет.

Он был тогда слишком слаб, чтобы совершить еще одно путешествие, поэтому послал Эмиля в Париж разузнать, где она, но узнал лишь о том, что город объят пламенем. Его зять винил во всем короля и министров. Пытаясь вернуть себе контроль над страной после того, как клятва в Зале для игры в мяч фактически лишила его власти, Людовик пошел на неслыханные уступки Национальному собранию: предложил новую систему законов, объявил конец крепостничеству и ненавистному приказу о заточении без суда. Однако упрямо и, по мнению некоторых, глупо отказался отменить привилегии духовенства и дворянства, отделявшие их от прочих слоев общества. Известие об этом было встречено гробовым молчанием третьего сословия, хотя остальные депутаты с неописуемым энтузиазмом возглашали: «Да здравствует король!» Затем Людовик зачитал им решение, по которому создание Национального собрания объявлялось незаконным с самого начала, и посему приказывалось немедленно его распустить. После чего, не добавив ни слова, он покинул зал.

Депутаты третьего сословия, тем не менее, остались на своих местах. Графу де Мирабо не потребовалось много времени, чтобы убедить их подтвердить клятвы, данные ими в Зале для игры в мяч три дня назад. Как ни странно, к ним присоединились некоторые представители духовенства и дворянства, очевидно, разделявшие их взгляды. Именно это неожиданное отступничество и знаменовало собой конец правления Людовика XVI.

В Париже эти новости были отпразднованы фейерверком и шествиями. Последовали хлебные бунты, а так как эмоции достигли немыслимого накала, – ни в чем не повинных людей избивали и убивали за отказ перейти на сторону третьего сословия. Поскольку в Париже не хватало полиции, чтобы защитить город и обеспечить распределение хлеба, Людовик был вынужден отозвать шесть полков со швейцарской границы. Многие восприняли это как жест отчаяния, каким он и являлся, и когда известие о штурме Дома инвалидов и Бастилии достигло наконец Версаля, Яна больно кольнула мысль о том, что Таунсенд находится в городе одна. Он бросился в Париж, не обращая внимания на слезные мольбы Флер и ее предостережения, что он истечет кровью. Сестра была права, почти так и случилось, силы вернулись к нему только через месяц с лишним, и тогда он отправился в Сезак, где был принят как чужой, как человек, вторгшийся в богатую и полнокровную жизнь, которую Таунсенд удалось создать без него.

Охваченный внезапной тревогой, Ян вышел из столовой и принялся бродить по саду. Солнце сильно припекало, и относительную прохладу можно было найти только возле стен. Засунув руки в карманы бриджей, Ян запрокинул голову, чтобы рассмотреть изумительную резьбу, украшавшую окна и открытые галереи. Он думал о том, как смягчился голос Таунсенд, когда она рассказывала ему за обедом историю Сезака. Да, она все больше привязывалась к этому месту, хотя, возможно, сама того не замечала. Тоскливое чувство, пугающее и раздражающее одновременно, наполнило его душу. А следом вернулась былая, на время забытая, мечта – мирная жизнь с Таунсенд здесь, в Сезаке, вдали от интриг и наскучившего этикета Версаля или сурового нищенского существования в Шотландии. И он мучительно размышлял над тем, осуществима ли эта мечта?

Он усмехнулся. Мог ли он предвидеть, что его ненависть к Анри Бенуа и жажда мести, которые жгли его и придавали ему силы на протяжении девяти долгих лет, уничтожат то, что, возможно, возникло бы между ним и Таунсенд? И что ему, оказывается, так дорого!

Он опустил голову. Выражение его лица показывало, что в эту минуту он впервые в жизни ощутил угрызения совести. Но он знал, что ему будет непросто признаться в этом жене. Эти слова никогда не заставят ее забыть нанесенную ей обиду, да она им и не поверит. Слишком часто предавал он ее незамутненную веру в него и ее любовь и обращался с ней так, словно она ничего для него не значила. По жестокой иронии судьбы, именно он имел глупость сам в это поверить.

Ян побрел назад по мосту, перекинутому через замковый ров. Лебеди плескались среди водяных лилий, и он на миг склонился над низким каменным парапетом, наблюдая за ними.

Поверь он в то, что Таунсенд разлюбила его, не колеблясь, вернул бы ей свободу. Но он был не в силах поверить, что сам разрушил всю радость, счастье и любовь к нему, которые переполняли ее юное сердце. Нет, за показным ее равнодушием по-прежнему таятся эти чувства. Он замечал это во взглядах, которые она невольно бросала на него иногда, в ее настороженности, с какой она держалась с ним, и любопытстве, которое всегда пылало в ее чистых голубых глазах, когда их взгляды встречались. Ведь если бы она его больше не любила, ее не интересовали бы ни его планы на будущее, ни где он провел два последних месяца, ни его чувства к ней, если они у него были.

И он верил, что сумеет заставить ее простить его, если снова влюбит ее в себя. У него хватит и ума и решительности, чтобы заново добиться ее расположения. Пусть она дуется и грубит ему, пусть дерзко вскидывает головку и разговаривает с ним с надменностью вдовствующей герцогини Изабеллы Монкриф, которую она иногда напоминала. Он будет терпеливо выжидать и лаской приманивать ее к себе, используя все свое искусство в занятиях любовью – и в любви.

Ян выпрямился, улыбаясь своим мыслям. Он не рассчитывал на быстрый успех, путь предстоял нелегкий, но он с удовольствием предвкушал его, потому что ясно представлял себе, какая сладостная награда лежит в конце его.

19

Был вечер. От конюшен и скотных дворов, расположенных южнее замка, доносилось мычание и блеяние загоняемого на ночь скота. Скрипели колеса повозок, на которых возвращались работники с виноградников по дорогам, обсаженным такими высокими липами, что их кроны образовывали тенистый, прохладный свод. В лесу куковали кукушки, и эти однообразные звуки смешивались с журчанием реки, протекавшей у восточных стен замка. Из распахнутых окон просторной гостиной открывался чудесный вид на темнеющие цветочные клумбы и шпалеры самшитовых деревьев вдоль итальянского сада. Свет дня угасал, были зажжены свечи. Легкий ветерок мягко колыхал бархатные портьеры, по обеим сторонам которых висели фландрские гобелены с изображением трех парок. Молодая герцогиня Войн с книгой на коленях сидела под самым большим из них. Полосатый кот мирно умывался у ее ног, но умчался прочь, размахивая хвостом, едва открылись позолоченные двери, – в комнату вошел Ян Монкриф.

Таунсенд подняла голову. Она не подозревала, что темно-синие портьеры создавали для нее прекрасный фон, на котором она смотрелась как дивной красоты портрет. За последние недели лета солнце высветлило ее волосы и подрумянило щеки, так что она больше не походила на ту бледную, напудренную особу в придворном наряде, какой она была в Версале.

– Что случилось? – испуганно спросила она, видя, что Ян остановился в дверях и пристально смотрит на нее. В воображении ее мгновенно возникли толпы вооруженных пиками людей и пылающие дома на улицах Парижа.

– Ничего, абсолютно ничего. – Справившись с волнением, Ян шагнул в комнату. – Я просто хотел пригласить вас испробовать вместе со мной вино.

Таунсенд, не раздумывая, качнула отрицательно головой. Разделить с мужем стакан вина было делом интимным. Слишком многое может произойти между мужчиной и женщиной за бутылкой вина, да она и не очень-то хорошо переносила алкоголь.

– Вам пора научиться ценить хорошие вина, – сказал он, и она бросила на него быстрый взгляд, заподозрив, что он догадывается о причине ее отказа и это забавляет его. – Настоящий винодел должен уметь отличать свое вино от всех прочих.

– Хорошо, – со вздохом произнесла Таунсенд. Отложив в сторону книгу, она поднялась и оправила платье. – Ради приобретения знаний.

– Разумеется, – самым серьезным тоном подтвердил Ян и посторонился, пропуская ее вперед.

В летнем салоне был накрыт самый большой стол, на котором красовалось множество бутылок и несколько хрустальных бокалов. При виде их у Таунсенд отлегло от сердца. Очевидно, Ян и впрямь хотел лишь преподать ей урок дегустации, ничего больше.

– Среди французских вин наибольшим успехом пользуется сейчас бордо – его пьют в Англии и Шотландии, – говорил Ян. Он ходил вдоль стола, тогда как Таунсенд опустилась на стул. – И так, вероятно, будет и в дальнейшем, хотя Людовик поднял налоги и снизил пошлины, чтобы дать и другим французским виноделам возможность конкурировать на мировом рынке.

– Почему бордо так ценится? Из-за его качества?

– Отчасти. – Он подал ей бокал, плеснув в него немного темно-красного вина. – Оно легко поддается транспортировке. Нельзя и надеяться, что Сезак сможет когда-нибудь отправлять в Англию тоннаж, достаточный чтобы оправдать стоимость перевозки. Даже если нам удастся производить вино такого качества, которое сможет конкурировать с лучшими винами Гиенны и Гаскони.

– Тогда каковы же ваши планы относительно Сезака? – спросила Таунсенд, осушив бокал. Ян немедленно налил ей еще, на этот раз из другой бутылки.

– Я хотел бы ознакомиться со скандинавским рынком и французскими колониями в Африке и Индии. До сих пор экспорт вина в те страны едва поспевал за спросом, и я думаю, что рынок будет продолжать расти по мере того, как будут расширяться колонии. Я рассчитываю также на то, что жителям колоний совершенно безразлично, откуда вино, лишь бы оно было хорошим. Не то что вам, англичанам, у которых так чертовски сильны собственнические инстинкты, – вы не в состоянии забыть, что Жиронда когда-то принадлежала вам.

Таунсенд не улыбнулась в ответ на его улыбку. Она не поднимала глаз от бокала.

– Сезак не сможет экспортировать вино в заморские колонии Франции, – медленно, не глядя на него, проговорила она. – Наши виноградники недостаточно велики, чтобы производить так много, даже если мы отведем под виноград невспаханные земли.

– Совершенно верно, – согласился Ян. – Но если мы объединимся с моей семьей в Нюи Домен... – Голос его оборвался, потому что Таунсенд сидела потупившись, совершенно безучастная к его словам. – Таунсенд... – окликнул он. Она подняла голову. – Вам не нравится розовое вино? Мне хотелось, чтобы вы сравнили...

– А как насчет Война? – неожиданно спросила она.

Лицо Яна вытянулось.

– А что насчет Война? Она перевела дух:

– Вы не собираетесь возвратиться туда? Все ваши планы в отношении Сезака... конечно, они требуют больших денежных вложений, упорного труда и... и времени. Значит, вы намерены остаться... здесь?

Ее голос перешел на шепот, а Ян пристально смотрел в эти широко расставленные, серьезные глаза, в которых он так легко мог читать когда-то, но которые теперь остались закрытыми для него.

– Я уеду, если вы попросите меня об этом, – мягко произнес он.

Глаза Таунсенд широко раскрылись, и она уже открыла рот, чтобы ответить, но Ян перегнулся через стол и приложил палец к ее губам.

– Тсс-с... – сказал он, его нахмуренное лицо, его ясные синие глаза были от нее так близко. – Сейчас не время и не место говорить об этом. – Он выпрямился. – Лучше попробуйте вот это. Хороший пример того, каково на вкус вино Сезака. Раз попробовав собственное вино, вы никогда его не забудете. Любопытно будет узнать, что вы о нем думаете.

Таунсенд подняла бокал, смущенная его словами. Она не знала, что думать и чего ожидать от него. Прежде для нее не составляло труда понять, как он относится к ней, а теперь он, похоже, прячет свои мысли под маской дружеского безразличия. «Почему?» – недоумевала она.

Спустя полчаса ей показалось, что нашла ответ.

Благодаря огромному количеству вина, которое он заставил ее выпить – каплю одного, каплю другого, рассуждая при этом о букете, сладости, кислоте, крепости и выдержанности, – она явно опьянела. Из-за многочисленных горящих в комнате свечей – а может, из-за ее затуманенного взора – самый воздух, казалось, стал каким-то сказочно светящимся, и Ян в одной рубашке с открытым воротом склонялся к ней как красивый, улыбающийся Бог, парящий в золотом свете.

Уверенная, что он собирается соблазнить ее, Таунсенд подняла на него непокорный взгляд. Она склонилась вперед и хотела поставить свой пустой бокал на стол. Комната так кружилась перед ней, что она не сомневалась – попробуй она встать, сразу же упадет на пол.

– Осторожно! – Яну удалось подхватить падавший бокал. Таунсенд не рассчитала расстояние до края стола. Отставив бокал в сторону, он повернулся к ней, она же вскинула голову, взгляд стал еще угрюмей. Ян не мог сдержать смеха при виде ее лица, но в этом смехе нежность, от которой у нее, как от физического прикосновения, пробежал по спине трепет. А он вновь наклонился к ней, охватив ее стул обеими руками и фактически поймав в капкан. Его лицо было так близко, что Таунсенд легко могла бы коснуться его губ, даже не приподняв головы. При мысли о поцелуе она вздрогнула.

– Сдается мне, вам пора спать, – сказал он, и она увидела, как его твердые, сильные и страстные губы слегка сжались.

Раздражение Таунсенд усилилось. Ее возмущал его покровительственный, чуть насмешливый тон.

– Пойдемте, – неожиданно произнес Ян и легко, без усилий заставил ее встать. Она слегка качнулась, когда он отпустил ее, поддержав за локоть. Она с досадой стряхнула его руку.

– Благодарю вас, я вполне могу дойти сама, – сказала она.

– Вы уверены?

– Да, – голос был ледяной. Он пожал плечами и отошел.

– Поступайте, как знаете. Только поосторожнее на ступеньках, хорошо?

Таунсенд метнула в него свирепый взгляд. Он склонил свою темную голову на плечо, ожидая ответа, но она не произнесла ни слова.

Таунсенд была в замешательстве. Разве сейчас не самый подходящий момент, чтобы схватить ее руки и – несмотря на ее протесты и сопротивление – отнести в спальню? Конечно, попытайся он это сделать, она сразила бы его наповал каким-нибудь уничтожающим замечанием или ударила по этому красивому, наглому лицу, чтобы стереть с него глупую усмешку. Или лучше было бы отложить это до той минуты, когда они окажутся в спальне?

Пока она ломала над этим голову, Ян склонился к ее руке с подчеркнутой старомодной вежливостью придворного.

– Желаю вам приятных сновидений, мадам. – И, выпустив ее руку, покинул комнату.

Таунсенд смотрела ему вслед с таким бешенством, что готова была от злости запустить в него бутылкой. Как смел он заставить ее поверить, что намерен соблазнить ее, а сам повернулся и ушел? Что с ним происходит? И что происходит с ней? Неужели она за эти несколько месяцев так похудела и огрубела от работы, что не в силах прельстить его? Чем можно соблазнить его изнеженный вкус?

Таунсенд топнула ногой. О, все это приводило ее в ярость. Зачем же он дал ей почувствовать себя отвергнутой, как будто она хотела затащить его к себе в постель?

– Прошу прощения, мадам.

– Да? – крикнула она, резко повернувшись.

Казалось, что вместе с ней повернулись и стены, и она поспешно ухватилась за ближайший стул. – Да? – повторила она более спокойно.

Это был Рене, – его седеющая голова показалась в полуоткрытой двери.

– Господин герцог просил меня проводить вас в ваши комнаты.

– Зачем?

– Не знаю, мадам.

– Я прекрасно себя чувствую, – светским тоном проговорила Таунсенд. – Нет никакой необходимости провожать меня. Спокойной ночи, Рене.

– Спокойной ночи, мадам.

На втором этаже Таунсенд остановилась на минуту, держась за перила. Из-под дверей зеленой комнаты, которую занимал Ян, пробивался свет. Она попыталась представить себе, что он делает: готовится ли лечь спать, или стоит в задумчивости у окна, как всегда перед сном (мало что оставалось для нее неизвестным здесь, в замке), и если так, то думает ли о ней?

При этой мысли перед ее мысленным взором вдруг возник Ян, лежащий в огромной кровати под балдахином, закинув руки за голову. Его красивый профиль четко вырисовывается на подушке, глаза устремлены в потолок. Она представила себе, что отодвигает задвижку на двери и неслышно входит в его комнату. Даже, казалось, различала шуршание подушки, когда Ян повернул голову и увидел ее. Она заранее знала, как он улыбается, и по выражению его лица будет ясно, что он хочет ее. Он раскроет объятия и шепнет: «Приди», и тогда она...

Нет! Она не придет! Она никогда не позволит ему прикоснуться к себе. Из груди Таунсенд вырвался глухой звук, похожий на рыдание. Круто повернувшись, отчего юбки встали колоколом вокруг ее ног, она схватила свечу и убежала.

На следующий день они были приглашены на скромный ужин графом де Гривом и его женой графиней Натальей Анаровской, русской баронессой по рождению. Таунсенд была не совсем уверена, что Ян согласился сопровождать ее, она знала, что он не любит общества малознакомых людей, за исключением тех случаев, когда этого требовали правила версальского этикета. Поэтому крайне удивилась, когда он проявил интерес к этому визиту.

– Граф, как я понимаю, стал для вас чем-то вроде наставника, – сказал он, когда она довольно угрюмо напомнила ему за завтраком об этом приглашении. – Я уже не раз слышал от вас его имя.

Таунсенд, намазывавшая в эту минуту хлеб маслом, не заметила на себе его пристального взгляда.

– Он очень мне помог, когда я приехала сюда. Мне столь многому следовало научиться, и, поскольку он обладал сеньориальным правом над Сезаком и монополией на наши вина, то никто не мог дать мне лучших советов, чем он. Конечно, господин Бретон тоже часто приезжал сюда, но он лишь выполнял свой долг. Граф же, я уверена, помогал мне просто по доброте сердечной.

– Да, – раздраженно обронил Ян. Он понимал, что мало кто из мужчин упустит случай кинуться очертя голову на помощь покинутой, беззащитной молодой герцогине. – Полагаю, что так.

Таунсенд подняла на него глаза, но Ян с мрачным видом занялся завтраком. Она поджала губы и отвернулась. Затевать спор было бессмысленно, хотя очень, очень хотелось накричать на него. Это, наверняка, уменьшило бы пульсирующую в голове боль, которая была результатом чересчур большого количества выпитого накануне вина, а также расплатой за бессонные часы, которые она провела в постели, внушая себе, что уже перестала быть той наивной, беззаветно любящей девочкой, готовой помчаться к мужу, стоит ему улыбнуться и поманить ее пальцем.

– Прошу меня извинить, – учтиво сказана она, поднимаясь из-за стола, – у меня сегодня уйма дел.

– Да, конечно, – с не меньшей учтивостью ответил Ян.

Она решила не оглядываться, чтобы не испортить впечатления от того, с каким достоинством она вышла из комнаты. Когда дверь за ней закрылась, Ян не мог удержаться от смеха. Он вынужден был признать, что это прелестное дитя болот, эта девочка, на которой он женился, явно взрослеет.

А вечером Таунсенд, к великой ее досаде, потратила на свой туалет страшно много времени. Она успокаивала себя тем, что причиной тому – отсутствие Китти, а молоденькая горничная еще не умеет толком ни причесать, ни затянуть корсет. Эта несносная Марианна нещадно дергала ее волосы, колола булавками и накладывала на щеки столько румян, что Таунсенд приходилось стирать их платком.

Тем не менее, когда она наконец появилась на верхних ступенях лестницы и увидела огонек, вспыхнувший при виде ее в глазах Яна, ожидавшего внизу, в прохладном холле, это повергло ее в трепет. Она вдруг ощутила себя привлекательной и желанной. Так оно и было. Она надела одно из вечерних платьев, сшитых ей деревенской портнихой, и хотя ему недоставало элегантности и затейливых вышивок ее придворных туалетов, но простой, ничем не украшенный корсаж кремового шелка и широкие кримплиновые юбки из бледно-розовой парчи придавали ей девственную свежесть, она выглядела такой же юной, невинной и обворожительной, как в день их первой встречи.

Таунсенд грациозно спустилась вниз. Ян взял обе ее руки и поднес к своим губам. Таунсенд затрепетала от прикосновения этих прохладных твердых губ и, не удержавшись, вскинула голову, чтобы поймать его взгляд. Они пристально посмотрели в глаза друг другу, и в это мгновение были так близки, как будто никакие обиды никогда не разделяли их.

Вместе вышли они в темный передний двор. Ян сорвал белый вьюнок, обвивающий террасу, и, наклонившись к Таунсенд, вплел цветок в ее волосы.

– Вам сегодня не нужно других украшений, – сказал он, и она задрожала от того, что услышала в его голосе и увидела в его глазах.

Сидя в карете близко к нему и ощущая тепло его тела, Таунсенд испытывала волнение, вызванное отнюдь не перспективой провести вечер в доме де Гривов. Откинув голову на подушки, она закрыла глаза. Сегодня вечером, только сегодня, она будет делать вид, что Ян любит ее, что он никогда не слышал о Сезаке до того, как сделал ей предложение, никогда не изменял ей и не воспользовался ею так бессердечно для того, чтобы убить Анри Сен-Альбана.

Завтра она скажет ему о решении, которое приняла минувшей бессонной ночью: она вернется домой в Бродфорд, отправится в путь, как только дождется Китти; скажет, что оставляет ему замок со всеми угодьями, чтобы он мог построить большой винокуренный завод – предел его желаний.

Но не сегодня. Пусть сегодня все между ними будет так, как могло бы быть, тогда она будет вспоминать о нем с нежностью.

– Это, вероятно, Торно, – проговорил Ян. Таунсенд приподнялась. Экипаж подъезжал к красивому ренессанскому зданию с многочисленными сводами, башенками и дымоходными трубами. Замок Торно, еще более величественный, чем Сезак, принадлежал семье де Грив с тех давних пор, когда Ричард Блейкли еще и в мыслях не имел покинуть свою родную Ирландию. Тем не менее де Гривы были людьми скромными: несмотря на древний род и богатство, они воздерживались от роскошного образа жизни, к которому имели пристрастие другие знатные семьи в округе.

Теперешнего графа – так же, как его отца и деда до него, – всегда больше занимало виноделие, чем служение королю со шпагой в руке под сводами Версаля. Ему было под шестьдесят, его многочисленные дети рассеяны по всему королевству, и легко предположить, что годы, проведенные только в обществе его второй жены, значительно его моложе, и бывшей тещи – острой на язык Клотильды Оретт, не подавили в нем искрометного юмора. И, вероятно, нет ничего удивительного в том, что они с герцогом Воином мгновенно прониклись взаимной симпатией друг к другу и вскоре повели между собой увлеченный разговор о проблемах виноградарства. Число приглашенных было невелико, Таунсенд почти всех знала и не испытывала одиночества или недостатка в партнерах для танцев и бесед. Напротив, она танцевала и флиртовала со всеми подряд и удивлялась тому, что чувствует себя здесь гораздо свободнее и веселее, чем когда-либо в Версале.

Выть может, это объяснялось тем, что Ян был рядом с нею. Ян, который был выше и красивее всех присутствующих кавалеров, а то, что она читала в его взоре, когда их глаза встречались, делало ее гордой и смелой. Сегодня, по крайней мере, она была очень счастлива сознавать, что он ее муж.

За ужином она сидела за столом напротив него. Разговор шел о политике, которая в эти дни занимала мысли всех присутствующих. Красноречивый и образованный, граф де Грив не принадлежал к числу хозяев, останавливающих серьезные дискуссии за столом из-за присутствия дам. Казалось, всем хотелось говорить о терроре, охватившем Париж месяц назад, когда Людовик вынужден был ввести в Париж и Версаль войска, после того как Национальное собрание дерзко отвергло все уступки, сделанные им во время Королевской сессии двадцать третьего июня.

– Конечно, у Людовика не было другого выхода, как только счесть возникшую ситуацию кризисной, – заметил один из гостей, – и нельзя винить его за то, что он принял срочные меры, чтобы защитить и собственные интересы и интересы Парижа.

– Но была ли необходимость призвать тридцать полков швейцарской гвардии, хорватов и немцев? – возразил второй гость. – Да еще под командованием такого маршала, как герцог де Бролье? У этого идиота недостало ума понять, что создание штаб-квартиры в Версале натолкнет Национальное собрание на мысль, что Людовик замышляет переворот с целью распустить Собрание.

– Дорогой мой, – возразил с тем же пафосом третий, – народ Парижа начал мятеж и взял Бастилию вовсе не потому, что Национальному собранию угрожали королевские войска! Смещение Жана Некера – вот что разъярило толпу и подняло на бунт.

– Чепуха! Я думаю, что прежде всего их привело в неистовство отсутствие в булочных хлеба, – заявила мадам Оретт, как всегда великолепная, вся в черном, осыпанная сверкающими рубинами, сидя во главе стола рядом с бледной и хрупкой Натальей. – Ситуация неминуемо должна была из-за этого обостриться. Беспорядки вспыхивают тогда, когда люди голодны.

– Вы были в Версале четырнадцатого июля, не так ли? – обратился граф к Яну, безучастно потягивавшему вино.

Ян утвердительно кивнул.

– Тогда как вам представляется ситуация, сударь?

Ян отставил бокал.

– Мне пояснил мой зять, лейтенант Национальной гвардии, который сам был в тот день в Париже, что бунт начался лишь после того, как князь де Ламбез, командир немецкого отряда, врезался на коне в толпу в садах Тюильри, пытаясь разогнать ее. Думаю, было весьма глупо замахиваться шпагой на невооруженную Национальную гвардию и сбивать с ног женщин и детей. Толпа, естественно, пришла в ярость и кинулась громить арсеналы в Доме инвалидов, чтобы в свою очередь вооружиться. По этой же причине была взята и Бастилия.

– Я надеюсь, вы не считаете, – холодно произнес тот гость, который высказывался ранее, – что героический поступок дворянина подтолкнул этих нищих, этот грязный сброд к бунту? К штурму крепости, освобождению заключенных, убийству коменданта? Они подняли на пику его голову, а он титулованный дворянин.

– Вы отлично понимаете, что один-единственный инцидент не объясняет всех бед, постигших сейчас Париж, – холодно возразил Ян. – Как полагает мадам Оретт, народ был готов к насилию в ту самую минуту, когда остался без хлеба.

– И штурмовали Бастилию вовсе не нищие, – вспылила мадам Оретт, как всегда готовая встать на сторону своих менее удачливых соотечественников. – Это были ремесленники и мастеровые из Сент-Антуанского предместья. Рабочий люд – спинной хребет Франции.

В ответ на это замечание послышался шепот возмущения или одобрения в зависимости от политических взглядов гостей, и разговор еще какое-то время шел, главным образом, о тех же материях. Таунсенд слушала, с трепетом и болью вспоминая недавнее свое бегство из Парижа. В ушах снова звенели леденящие душу крики: «К оружию! К оружию!»

– Не перейти ли нам в гостиную, – предложил граф, заметив, наконец, взволнованность присутствующих дам, в том числе молодой герцогини Бойн. – Не станем больше говорить об этих тревожных хлебных бунтах, толпе и захваченных пушках. Хотя господин Некер действительно смещен, и простолюдины почувствовали, что потеряли своего самого сильного союзника в правительстве, тем не менее мы еще можем рассчитывать на хладнокровие графа де Мирабо, который способен в конце концов убедить Национальное собрание самораспуститься.

– Людовик должен был распустить его под дулами винтовок, – проворчал кто-то в дальнем конце стола. – Само существование собрания незаконно теперь, когда король самолично составил конституцию и объявил, что все правовые ограничения отменяются.

Возбужденные голоса приветствовали его слова, и граф был вынужден повысить голос.

– Более того, – продолжал он, – мы не должны забывать, что Его величество сделан очень благородный и разумный шаг, посетив Париж семнадцатого июля, и те самые граждане, которые повинны во взятии Бастилии, приветствовали его возгласами: «Да здравствует король и Национальное собрание!» Подождите, вы увидите – монархия утвердится и Национальное собрание даст согласие уйти в отставку. Есть все основания верить, что будет достигнут компромисс.

– Вы заблуждаетесь, Жан-Клод! – крикнул кто-то.

– ...и монархия сохранит свою власть, а депутаты Национального собрания согласятся со всеми прежде отвергавшимися уступками, прежде чем удалиться по домам, – благополучно закончил граф.

Последовали довольно жидкие аплодисменты, и графиня подала лакею знак.

– Шампанское, – распорядилась она, чтобы выпить тост за короля и Францию.

Позже, в экипаже по дороге домой, Таунсенд спросила Яна, верит ли он, по примеру четы де Гривов, что опасность для монархии миновала. Хотя Сезак находился в отдалении от Парижа, она знала, что недавние парижские беспорядки распространились на другие провинции и что причина волнений не только в упрямом желании Национального собрания получить конституционные права. Она знала, что, по крайней мере, среди сельского населения волнение вызывалось непроверенными слухами о спровоцированных правительством голодных бунтах, о бандах наемных разбойников, которые рыскают по деревням, уничтожая урожай, чтобы путем голода заставить народ смириться.

Все это было, конечно, ерундой. Как слухи, так и быстро растущие цены на хлеб были чем-то обычным для июля и августа, когда запасы предыдущего года исчерпаны, а хлеба нового урожая еще не было. Людей пугало, что они не знают, когда удастся поесть в следующий раз, а если люди голодны и напуганы, могут возникнуть беспорядки.

Ян долго не отвечал на вопрос Таунсенд. Вместо ответа он пристально глядел в окно, словно не зная, что сказать. Но когда Таунсенд, вдруг испугавшись его молчания, положила руку на его рукав, он тут же обернулся и взглянул на нее. Прочитав на ее лице невысказанный страх, он приподнял пальцем ее подбородок и пристально заглянул в глаза.

– Когда я уезжал, в Версале все было тихо, – заверил он, – ив нашей провинции тоже ничего не слышно о волнениях. Сейчас нечего опасаться, Таунсенд. Совершенно нечего. И он привлек ее ближе, словно защищая от воображаемой беды.

Задрожав от его прикосновения и близости их тел, Таунсенд не пыталась отстраниться. В это мгновение экипаж накренился, и ее голова упала ему на плечо. Ян сидел не шевелясь, и она снова не сделала попытки отодвинуться. Ее нежный и душистый локон щекотал его щеку, он закрыл глаза, и на его лице заиграли желваки.

Наконец экипаж остановился в освещенном факелами дворе Сезака, и Рене заспешил вниз по лестнице, чтобы открыть входную дверь. Ян помог Таунсенд сойти. Стоя на земле, он поднял ее на руки и не сразу опустил на землю. Таунсенд подняла на него глаза, и у нее перехватило дыхание от того, что она прочитала в его взоре. Губы ее раскрылись, и Ян понял, что стоит ему только дотронуться до нее, прижать свои изголодавшиеся губы к ее губам, как исчезнет все обидное, неприятное, что было между ними.

Внезапная судорога свела его лицо.

– Спокойной ночи, – неожиданно произнес он. – Утром увидимся.

Таунсенд открыла рот от изумления. Ее разочарование было очевидным даже для стоящего поодаль дворецкого.

– Разве вы не останетесь, чтобы выпить со мной бокал вина?

Яну пришлось отвести взор от ее умоляющих глаз. В его взгляде было страдание.

– Извините меня, Таунсенд. Это было бы нечестно. Не то что я не... Нет, извините, я просто не могу...

И, не добавив больше ни слова, круто повернулся и быстро зашагал в сторону сада, по дорожке, на которую падал свет от факелов.

20

«Почему он не остался со мной?» – Это было первое, о чем подумала Таунсенд, когда проснулась на следующее утро. Жаркий, дремотный аромат лета проникал через открытые окна, и она долго лежала в постели, наблюдая, как пляшет на потолке солнечный луч, и вспоминая вчерашнюю ночь. Она ничего не понимала. Ян явно желал ее – она видела это по его глазам и чувствовала по едва сдержанному нетерпению его прикосновений. И, тем не менее, он отверг ее ласки. «Это было бы нечестно...» – что означали его слова? Нечестно по отношению к кому? К ней? Она считала, что гораздо менее честно с его стороны пренебречь тем страстным влечением, которое они испытывали друг к друг и отказаться от ее ласк.

Послышался легкий скрип двери – вошла Марианна с водой для умывания. Подождав, пока она уйдет, Таунсенд медленно поднялась с кровати. Все тело было тяжелым, точно свинцом налилось, и усталым, как и ее сердце. Одеваясь, она пыталась вспомнить, какие дела ожидают ее сегодня, потому что лучше было думать о хлопотах и заботах, чем о Яне. Первая жатва в Сезаке подошла к середине, на полях стояли высокие хлеба. Временные работники прибыли неделю назад – после уплаты десятины графу де Гриву, которому принадлежали феодальные права на пахотные земли Сезака. Они, наверное, уже в поле с самой зари вместе с местными крестьянами, так что она могла поехать и посмотреть, как они трудятся, либо остаться дома и заняться... чем? Наблюдать за стиркой? Распорядиться о меню на неделю? Составлять списки всего имевшегося в доме или посмотреть за приготовлением лекарств?

Но она сегодня слишком утомлена для всего этого. С тех пор, как приехал Ян, она плохо спала, ворочалась и металась в кровати, сгорая от желания. Какая чудовищная несправедливость, что он все еще имеет такую власть над ней! Желание рождало в ней слабость и презрение к себе самой, потому что в глубине души она понимала, что ничем не лучше Маргариты дю Шарбоно или Дины Карне, этих женщин, которых Ян завлек в постель, едва сверкнув своей ослепительной улыбкой. Почему, о Боже, она не в силах избавиться от его власти над ней?

Таунсенд завтракала одна, за стулом стоял молчаливый лакей, готовый исполнить любое ее желание, но у нее не было желаний. Поднявшись, наконец, из-за стола, она вышла в холл, где домоправительница ставила в вазу букет лилий.

– Не желает ли мадам проверить сегодня список простыней? – осведомилась мадам Ларуз.

Таунсенд отрицательно покачала головой.

– Правильно, – одобрила та. – Слишком хорошая погода, чтобы оставаться дома.

Опустив свой изящный носик в душистые желтые цветы, Таунсенд равнодушно кивнула.

– Именно это сказал господин герцог, выходя утром из дому, – добавила мадам Ларуз и повернулась, чтобы уйти.

Таунсенд резко вскинула голову.

– Что? Что он сказал?

– Что едет в поле со жнецами.

– О да, я и забыла, что они приехали. Таунсенд медленно поправила цветок, который готов был выпасть из вазы. А затем она как бы небрежно произнесла:

– Может, мне лучше самой поехать и посмотреть, как продвигается работа.

– Да, конечно, поезжайте, – согласилась домоправительница.

Урожай в этом году был очень важен для Сезака. Не только потому, что следовало обеспечить на зиму кормами скот, но и для того, чтобы хорошо кормить крестьян, которым предстояла тяжелая работа на виноградниках, когда Ян в будущем году приступит к осуществлению своих далеко идущих планов.

Жнецы отдыхали в тени под деревьями, когда вдали показалась Таунсенд. Безоблачное и прохладное утро сменилось жарой, и теперь девушки разносили жнецам охлажденный сидр и булки хрустящего хлеба. Ян, сидевший с ними, встал при виде Таунсенд и направился, улыбаясь, к ней. На нем были сапоги и бриджи, рукава тонкой батистовой рубашки закатаны выше локтя. Он показался Таунсенд красавцем-аристократом, играющим роль крестьянина, но, конечно, не так, как Мария-Антуанетта, которая развлекалась, сбивая масло на своей игрушечной ферме, надев простую косынку и соломенную шляпу. В темных волосах Яна застряли пучки соломы, скуластое лицо потемнело от загара, на его рубахе проступили пятна пота от работы, а когда он подошел, чтобы снять ее с седла, она ощутила исходившие от него запахи полей, лугов и воздуха.

– Таунсенд, – нежно произнес он, опуская ее на землю перед собой. – Как приятно вас видеть. Взгляните, как хорошо они работают.

Заслонив глаза от солнца, Таунсенд обвела взглядом золотое жнивье вокруг, но на самом деле она ничего не видела. Она только ощущала близость Яна, жаркую мужественность его тела и свое желание раствориться в нем.

– Я не могу здесь долго задерживаться, – сказала она, тяжело дыша и пытаясь сохранить самообладание. – У меня сегодня очень много дел по дому. Мне хотелось лишь убедиться, что вы наняли достаточное число работников.

– Но вы, конечно же, останетесь, чтобы разделить с нами трапезу? – с улыбкой проговорил Ян. Он стоял подбоченясь и казался ей сейчас молодым Богом.

Она не сумела устоять перед огоньками, плясавшими в его глазах, и кончилось тем, что она все утро провела в поле. Она вскоре, как девчонка, смеялась и болтала с жнецами, а когда они прерывались для отдыха, пила с ними сидр и домашнего изготовления пиво и с томлением в глазах наблюдала за Яном, разъезжавшим по полю на своем громадном вороном жеребце.

Когда жара стала непереносимой, Ян отослал ее домой. Таунсенд была уже не в силах в чем-либо ему отказать. Он помог ей сесть в седло и задержатся, пристально глядя на нее. Его темно-синие глаза сверкали на бронзовом от загара лице, а рука на миг накрыла собой ее руку, державшую поводья.

– Я вернусь через несколько часов.

– Вас будет ждать горячий ужин.

– Лучше холодная ванна.

– Считайте, что она вас ждет.

– А вы не присоединитесь ко мне там?

Она перевела дух и посмотрела на него, затем поспешно отвела глаза.

– Поезжайте, – произнес он хрипло, глядя на ее склоненную голову. – До вечера!

Он стоял на фоне раскаленных голубых небес, наблюдая, как ее лошадь медленно исчезает за краем поля. Сердце властно влекло его к Таунсенд, но он не хотел признаться себе в этом. Не хотел примирения с ней подобным образом, несмотря на ее манящие взоры и грациозность движений. Считал бесчестным подчинить ее своей воле лишь благодаря тем ощущениям, которые он дарил ей в постели.

– Господин герцог! Господин герцог, мы ждем вас!

Ян вздрогнул, точно разбуженный от сна, и, внезапно помрачнев, побрел назад по жнивью.

...Он вернулся в замок, когда уже давно стемнело. Таунсенд ждала его в салоне, сидя у окна с книгой на коленях. Услышав в холле его голос, она перестала делать вид, будто читает, и вскочила со стула. Она отложила ужин на несколько часов, чтобы сесть за стол вместе с ним, и оделась особенно тщательно – в бледно-розовое платье, вышитое желтым и зеленым. Ее не заплетенные в косы волосы ниспадали на плечи и спину, потому что она знала, что такая прическа нравится Яну. В предвкушении встречи она затаила дыхание и, открыв дверь, выглядывала из комнаты в холл.

– Не желает ли господин герцог стакан вина перед ужином? – спросил Рене.

– Нет, благодарю, – устало произнес Ян, стягивая с себя сюртук. – Я грязный и даже есть не хочу. Я хочу только ванну и в постель.

– Но мадам ждала весь вечер, чтобы поужинать с вами.

Ян остановился, одна нога была уже на лестнице. Таунсенд замерла, стоя в тени дверного проема.

– Передайте, пожалуйста, мои извинения герцогине. Я слишком утомлен и грязен, чтобы ужинать с ней. – Говоря это, он даже не повернул головы.

– Слушаюсь, господин герцог. Таунсенд медленно закрыла дверь и снова опустилась на стул у окна. Взяв в руки книгу, она уставилась на нее, но затем перевела взгляд на изящный браслет, украшающий ее запястье, и вспомнила, с каким радостным ожиданием надевала его. Сердце ее пело, а глаза сияли, как у юной беззаботной девушки, когда она наряжалась для Яна. Она мечтала о несбыточном: как за ужином ослепит его своей красотой, поразит умением владеть собой и вести остроумную беседу. Она собиралась быть такой неотразимой, чтобы он не думал ни о вине, ни о еде, а только о ней.

– Я дура, – вслух произнесла Таунсенд, и книга выскользнула из ее рук и упала на пол. – Законченная дура. – И эти слова сверлили ей мозг, когда она поднималась по лестнице к себе в комнату.

Она проснулась после восхода солнца от сильного шума во дворе. Настойчивые голоса и ржание лошадей доносились к ней из окон, и Таунсенд быстро отбросила одеяло, думая, что это приехала, наконец, Китти.

Она не стала звать Марианну, оделась сама, дрожащими от волнения пальцами застегивая крючки. Китти олицетворяла для нее дом и семью, и Таунсенд удивилась, когда поняла, как сильно ей не хватало ее.. Растерянная и горящая от нетерпения, она сбежала по лестнице в холл, но приветливая улыбка мигом сбежала с ее лица, когда она увидела на крыльце, позади хмурящегося Рене, не Китти, а господина Бретона и с полдюжины крестьян. Она остановилась на последней ступеньке и хриплым, осевшим голосом спросила:

– Что это значит? Что случилось?

– Мы пришли предупредить вас об опасности, мадам. – Господин Вретон, обычно сдержанный и даже раздражающе спокойный, сильно вспотел, а рука, которой он вытирал пот со лба, заметно дрожала.

– Есть сведения, что полчища бандитов направляются сюда из Вилландри. Они поджигают стога, амбары, грабят замки. Убедительно прошу вас принять необходимые меры немедленно. Вооружайтесь, прячьте ценности, выпускайте скот и забаррикадируйте окна и двери. Где ваш супруг?

– В... в поле, – проговорила Таунсенд еле слышно. – Он выехал на заре вместе со жнецами.

Господин Бретон нахмурился:

– Значит, он ничего не знает...

– Да... – У Таунсенд подкосились ноги, и она опустилась на нижнюю ступеньку.

– Нужно немедленно предупредить его, – сказал один из крестьян, и остальные согласились с ним.

– Я пошлю кого-нибудь – начал Рене, но Таунсенд не дала ему договорить.

– Нет, Рене, я поеду сама. Соберите всех слуг и делайте все так, как советует господин Бретон.

– Но, мадам! Вы не можете поехать в поле. Это слишком опасно.

– Спасибо за предупреждение, господин Бретон, – добавила Таунсенд и протянула ему руку. – А теперь прошу меня извинить...

Она исчезла прежде, чем кто-нибудь успел ей ответить, и слуги, толпившиеся в холле, слышали, как она громко звала во дворе конюха.

Через несколько минут она уже мчалась по узкой пыльной дорожке, что вела в поле. Солнце нещадно припекало ее непокрытую голову, пыль и песок хрустели на зубах. Она этого не замечала. Все ее мысли, все молитвы сосредоточились на Яне. Если бандиты действительно приближаются со стороны Вилландри, то они достигнут полей, где идет жатва, гораздо раньше, чем перед ними покажутся верхушки дымовых труб и башенки сезакского замка. И прежде всего им бросится в глаза Ян, наблюдавший верхом за уборкой урожая, одетый в сшитые на заказ сапоги и тонкую батистовую рубашку, его внешность просто вопиет о том, что он аристократ, титулованный угнетатель крестьян, работающих на глазах у него под палящими лучами солнца. И он безоружен, как и жнецы, которые, конечно же, пришли на поле без всякого оружия. Да и зачем? Серпы и грабли мало чего стоят против заряженных ружей...

– О Господи, Господи, – взывала Таунсенд к небу. Она низко склонилась в седле, почти касаясь щекой шеи лошади и понукая ее хлыстом и пятками.

Перед ней была невысокая возвышенность с несколькими деревьями, разбросанными по гребню, откуда дорожка сбегала вниз. Таунсенд снова хлестнула лошадь перед подъемом, разгоняя испуганных коров и овец. Достигнув вершины, она увидела простиравшиеся внизу поля Сезака, а за ними длинную ленту лениво струившейся реки.

Какой-то всадник мчатся навстречу ей. Увидев Таунсенд, он поднял руку и окликнул ее по имени. Она всхлипнула – это был Ян. Он мчался к ней на бешеной скорости, и они съехались на вершине холма. Таунсенд мигом спрыгнула наземь и кинулась к нему. Ян, спешившись, поймал ее в объятия и крепко прижат к себе. Она ухватилась за лацканы его сюртука.

– Бандиты, – задыхаясь проговорила она. – Господин Бретон утверждает, они идут сюда, чтобы разграбить замок! Я боялась, что вы... – голос ее прервался, она не могла продолжать.

– Спокойней, любимая, спокойней, – нежно прошептал Ян, прижимаясь своей прохладной твердой щекой к ее щеке. – Это неправда. Никаких бандитов нет. Я посылал Серо в Вилландри, как только про это узнал, и он только что вернулся. Я как раз ехал, чтобы сказать вам – это очередной слух. Вам совершенно нечего опасаться, совершенно!

Не в силах больше сдерживаться, Таунсенд разрыдалась.

– Я так испугалась, – прошептала она. – Боялась за вас, вы ведь здесь один...

Ян обнимал ее за плечи, шепча слова утешения, любовь его была такой же пылкой и надежной, как его руки. Когда рыдания затихли, он нежно вытер ей глаза. Она подняла к нему распухшее от слез лицо, и он с минуту молча смотрел на нее. Затем грубовато спросил:

– Так вы беспокоились обо мне? Не о Сезаке?

Таунсенд высморкалась в его платок и кивнула.

В ответ Ян запрокинул голову и расхохотался. Солнечный свет озарил его мужественные черты и заиграл в глазах, но он тотчас овладел собой и снова взглянул на нее. И совершенно неожиданно для нее притянул к себе и впился в ее губы жадным поцелуем, в который, казалось, вложил всю душу.

– Таунсенд, – шептал он у самых ее губ. – Бог мой, неужели ты и впрямь все еще любишь меня?

Не дожидаясь ответа, его рот снова стал искать ее губы, и Таунсенд почувствовала, как дурманящее тепло и нежность заполняют всю ее. Его язык коснулся ее языка, и тепло сменилось вдруг вспыхнувшим страстным томлением. Когда Ян изо всех сил прижал ее к себе, она ощутила на своем теле твердый, пульсирующий жар его плоти и застонала, падая вместе с ним в траву.

Не отрывая рта от ее губ, он расшнуровал корсаж и нетерпеливо отбросил в сторону. За корсажем последовали чулки, сорочка и корсет. Обнажая ее тело, он с наслаждением касался каждого дюйма руками и губами, а Таунсенд изгибалась под ним, восхищаясь его умением любить. Темноволосая голова Яна склонилась к ее груди, и соски твердели от нежных прикосновений его языка. Затем он опустился ниже, целуя тугой, шелковистый живот. Ее руки нетерпеливо дергали его за пояс, и он на миг отпрянул, чтобы стянуть с себя бриджи. Солнце играло на его обнаженном мускулистом теле, и Таунсенд затрепетала, взглянув на него.

Понимающе улыбнувшись, Ян растянулся на траве рядом с нею. Его руки заскользили по бедрам вниз, к ягодицам, и он подложил ее под себя так, чтобы она ощутила между ног жаркое прикосновение твердой, пульсирующей плоти. Голова ее запрокинулась, и он целовал шею, а она приглашающе раздвинула ноги, и его имя со стоном слетало с ее губ.

Он медленно, не спеша, проник в нее. Она приподняла бедра ему навстречу.

– Ян, – еле слышно прошептала она. – О, Ян, я хочу...

Но слова ее замерли, когда он вошел глубже, заполняя ее каждым миллиметром своей плоти, и уже незачем было говорить ему, чего она хочет. Он и так знал это, как знал и то волшебство, которое в миг завершения наполнит ее блаженством. Он мерно и яростно входил и выходил из нее, и эти ощущения уносили обоих куда-то ввысь, а когда он взорвался внутри нее, перенося ее за пределы времени, за пределы всего, что можно вообразить, Таунсенд вскрикнула и всем телом прильнула к нему.

А затем они лежали рядом не шевелясь. Трава под ними была теплой и душистой, в безоблачном небе парили ласточки. Когда Ян, наконец, попытался освободиться из ее объятий, опасаясь, что ей тяжело лежать под ним, Таунсенд обвила его шею руками и не отпускала. Он посмотрел на ее лицо, смягченное теперь любовью и утоленной страстью, еще более, чем когда-либо, прекрасное.

– Если бы ты знала, как давно я хотел отдаться любви с тобой, – прошептал он, сжав ладонями ее лицо.

– Почему же ты медлил тогда? Ты уже давно приехал, – сказала она и тут же пожалела о сказанном, испугавшись, что упоминание о прошлом разбередит старые раны. Но близость их не пресеклась – Ян склонился над ней и, любовно перебирая пальцами ее волосы, поведал ей обо всем, что было у него на сердце с тех пор, как он уехал с Эмилем из Версаля в Рамбуйе. Как он любил ее. Как слеп он был, полагая, будто ему нужна не она, а Сезак. Как понял, что не может без нее жить, когда со страхом думал о том, что она одна в охваченном мятежном Париже.

– Теперь я вижу, что моя ненависть к Анри Бенуа окрашивала все, что я делал и говорил в последние девять лет, – заключил он, криво усмехнувшись. – Иначе я понял бы сразу, что не жажда мести доводила меня до бешенства, когда я видел вас вместе. Это была ревность, обычная ревность. Потому что я не мог выносить, что другой мужчина смотрит на тебя, прикасается к тебе...

Таунсенд улыбнулась ему, глаза ее сияли любовью, и он умолк, ослепленный этим сиянием.

– Нет нужды больше говорить что-либо, любимый мой, – прошептала Таунсенд, нежно касаясь шрама на груди Яна, шрама, оставшегося от ножа Сен-Альбана. – Я понимаю. И, конечно, прощаю тебе все, – и Таунсенд прижалась лицом к его шее. В этот миг ей казалось, что нет большего счастья на свете, чем то, которое так внезапно свалилось на нее.

Одна из лошадей, пасшихся поблизости, вдруг фыркнула от пыли в ноздрях. Они совсем забыли и о лошадях, и о жатве.

– Нам надо вернуться, дорогая, – сказал Ян, разжимая объятия Таунсенд и пытаясь подняться. – Я хочу убедиться, что твои слуги не разобрали замок на части в отчаянных стараниях спрятать его.

Таунсенд обвила руками его шею и заставила его лечь рядом.

– Сейчас они уже знают, что бандиты не идут на Сезак. Оставь их, – шепнула она.

Он улыбнулся.

– И будем манкировать нашими обязанностями землевладельцев?

– Еще какое-то время. Ян прикусил губу.

– Не должно ли это означать, мадам, что вы снова хотите предаться любви?

Таунсенд беззастенчиво прижалась к нему своим теплым стройным телом. – Да, именно так, – ответила она. – У вас есть возражения?

Ян обнял ее за бедра, посадил к себе на колени и склонил к ней свое красивое лицо.

– Нет, – хрипло ответил он.

Опустив голову Таунсенд на сгиб своей руки, он поцеловал ее долгим, медленным поцелуем, от которого она задохнулась, а потом, чуть отстранившись, прошептал у самых ее губ:

– Ты убедишься, малышка, что я крайне редко отклоняю столь соблазнительные предложения.

– Только, если они исходят от меня, – предостерегающе произнесла Таунсенд.

– Разумеется, – услышала она в ответ, и сердце ее замерло от хищной улыбки на его прекрасном лице.

21

Это лето с его дремотными днями и длинными безлунными ночами получило название лета Великого страха. Потому что каждый француз думал о том, что крестьяне находятся на грани бунта, подстрекаемые слухами, невежеством и возрастающим беспорядком. Местные мятежники, по мере усиления жары, становились все многочисленнее; крестьяне похрабрее штурмовали замки феодалов, чтобы грабить, жечь и уничтожать древние земельные архивы. К середине августа в провинции Анжу и Мен уже полыхали пожары. Существовавший несколько столетий стекольный завод в Бак-каре был разрушен, а вековые деревья в лесу Сен-Жермен пошли на дрова. Местная администрация была парализована, а король, к которому обратились за помощью, ответил, как всегда, что бессилен что-либо сделать.

Однако в очаровательной долине Лауры дни проходили в безмятежном спокойствии. В деревнях царила тишина, жатва благополучно закончилась. В этих местах между горожанами, крестьянами и дворянами не существовало особой вражды. Большинство богатых землевладельцев, таких, как Боревезы – бывшие владельцы Сезака, либо давно отказались от своих феодальных прав, либо, как граф де Грив, возвращали крестьянам значительную часть получаемых податей.

«Тем не менее было бы глупо с моей стороны считать, что нет повода для беспокойства», – писала Таунсенд родителям в ответ на их недавнее письмо, в котором они настоятельно убеждали ее и Яна вернуться в Англию. – «Мы слушали вчера, что в Дофинэ были разграблены и сожжены дотла два замка, и говорят, что королевский чугунолитейный завод в Эльзасе разрушен толпой, вооруженной пушками. Но это отдельные эксцессы, и Ян считает, что только что созданная Национальная гвардия вскоре наведет порядок. Его зять назначен командиром парижской городской гвардии, и он уверяет нас, что людей можно убедить сложить оружие, и Национальное собрание намерено обратиться с воззванием на этот счет. В сущности...»

Она подняла голову, и перо застыло над письмом. В сущности, ей не хотелось ехать домой. Пока еще нет. Ей хотелось, чтобы это длилось вечно. Никогда в жизни не была она так счастлива. И в самом деле, перед глазами Таунсенд, когда набирало силу лето Великого страха, были не бунты, не феодальное рабство и убийства, а зреющие виноградные лозы Сезака, ясное небо и река, катившая по их владениям свои чистые и глубокие воды.

Она понимала, что просто закрывает глаза на все происходящее во Франции, притворяется, будто за стенами Сезака ничего не существует, но этого она в письме не написала. Не хотела пугать родных, дать им понять, что она отгоняет от себя мысль об опасности. Ей хотелось сохранить в памяти эти несколько драгоценных дней, которые, если смотреть правде в глаза, могут очень скоро закончиться. Она столько вынесла, что поняла: Таунсенд прежних дней и счастливые дни девичества безвозвратно ушли. Но, молодая, охваченная своей первой, всепоглощающей любовью, она сейчас думала лишь о том, как строить жизнь для себя и Яна, ничто другое ее не интересовало.

«Я учусь виноделию», – писала Таунсенд, – решив, что сложные вопросы лучше отложить или вовсе оставить без ответа.

«Вас удивит, отец, как легко мне понять это теперь, после наставлений, полученных от вас и Париса относительно винокуренного завода в Бродфорде. По правде говоря, перегонка лавандового масла намного сложнее, чем выжимание сока из винограда и превращение его в вино.И должна вам признаться, что у меня великолепный учитель».

– Ты и вправду так считаешь?

Это был Ян. Положив руку ей на плечо, он склонился, чтобы прочесть написанные ею строки. Он только что вернулся с полей, и Таунсенд ощущала чистый запах пота и кожи, земли и воздуха, пропитавший его одежду. И слегка шевельнулась, когда его загорелая щека коснулась ее щеки.

– Ты поел? – спросила она, обернувшись. Его похожие на темные сапфиры глаза впились в нее.

– Нет. Но должен сознаться, что жажду сейчас отнюдь не ужина. На шее Таунсенд забилась жилка.

– Вот как? – выдохнула она.

Он отнял у нее перо, отложил в сторону, сжал руками ее локти и поднял ее со стула. Лучи предвечернего солнца потоком лились в высокие окна за их спиной, когда он откинул назад ее голову и поцеловал.

– Приласкай меня, – прошептал он, оторвавшись на миг от ее губ.

Она чуть было не расхохоталась.

– Опять?

– Это было страшно давно, – возразил он. – Несколько дней назад.

– Часов, – поправила она. – И убеждена, что мысль об этом возникла у тебя в ту минуту, как ты переступил порог.

В действительности было иначе. Желание вспыхнуло в нем, когда он вошел в гостиную и застал Таунсенд за письменным столиком, увидел спадавшие на спину небрежно заплетенные золотые косы и сосредоточенно наморщенный гладкий лоб. И в особенности, когда наклонился прочесть, что она пишет, и ощутил свежий запах ее тела.

– Просто не могу тобой насытиться, – проговорил он, неся ее на руках к ней в спальню. – Ты пробуждаешь во мне голод и жажду. Каждый раз, когда я обладаю тобой, я все сильней и сильней хочу тебя.

Он усадил ее на кровать, опустился на колени и ловкими пальцами расстегнул лиф ее платья, высвободив спрятанные под корсетом гладкие, округлые соски, и прильнул к ним губами. Таунсенд затрепетала. Она погрузила пальцы в его волосы, подняла его голову и заглянула глубоко в глаза.

– Отказа не потерплю, – шутливо предупредил Ян. – Как бы убедительны ни были доводы.

Таунсенд улыбнулась ему, лицо ее светилось любовью.

– А я и не собираюсь спорить, – сказала она и поцеловала его.

– Бессовестная кокетка, – пробормотал Ян, когда они наконец оторвались друг от друга.

– Вина целиком твоя, – отпарировала Таунсенд. И, снова откинувшись на подушки, притянула его к себе. – Это ты научил меня приемам любви. Поэтому я всегда хочу тебя и ничего не могу с собой поделать.

Глаза Яна приблизились к ее глазам.

– Докажи, что это правда, – прошептал он. И она доказала. Ее прикосновения, поцелуи заставляли его стонать от желания, пока свет, звуки, все вокруг не померкло и порыв страсти не привел обоих к неизбежному завершению.

Лето зрело, блистало зеленью. Золотые солнечные дни следовали за редкими и короткими часами дождя, который время от времени налетал с запада, – погода сулила Сезаку ранний сбор винограда. На протяжении жарких недель лета Таунсенд вместе с Яном объезжала виноградники, слушая, наблюдая, набираясь опыта.

По словам Яна, нельзя было еще суверенностью сказать, даст ли урожай этого года обычное вино или отменное. Это зависит от усердия виноградаря и капризов четырех стихий – земли, воды, воздуха и огня. «Усердие, – говорил Ян, – означает хорошую почву и хорошие саженцы, иначе хорошего вина нечего и ждать». В первых двух обстоятельствах Ян был уверен, что касается последнего, – нет. Во всяком случае, пока. Правда, сезакским винам уже более тридцати лет, и это прекрасно, хотя даже господин Серо признает, что в последние годы жизни Генриетты Боревэ при легкомысленном управлении Эрве Бретона виноградники не имели должного ухода.

Таунсенд узнала, что и от самого хорошего урожая можно ожидать любых сюрпризов. Никогда в точности неизвестно, когда следует начинать сбор. Что-нибудь столь незначительное, как лишний солнечный день – или даже несколько часов, может дать не просто хорошее вино, а превосходное. Но, с другой стороны, может хлынуть дождь или налететь гроза с ветром и градом, и весь урожай будет погублен.

– Сезак слишком мал, чтобы соперничать с винодельнями Бургундии и Бордо по тоннажу, – не раз говорил ей Ян. – Но я намерен сделать упор на качество сезакского вина. Я хочу, чтобы у нас грозди собирали выборочно, по мере созревания. В четыре-пять приемов, а то и больше. Сознаю, что иду на финансовый риск, но это единственный способ быть уверенным в том, что наши лозы дадут вина лучших сортов. Пусть Нюи Домен обеспечивает необходимые нам количества для отправки наших вин в заморские колонии.

Таунсенд слушала эти объяснения, спокойно сидя в седле. В этот день она была верхом на своей низкорослой кобылке, которую Эмиль привез из Версаля неделю назад, когда они с Китти приехали в Сезак. Час был ранний, солнце лишь чуть-чуть поднялось над кронами деревьев, однако жара уже чувствовалась. Таунсенд была в шляпе с большими полями и вуалью, чтобы защититься от солнца, и в плотно обтягивающей фигуру амазонке из голубовато-серого муслина. Впрочем, из-за жары и потому, что много времени проводила на виноградниках, она привыкла одеваться попроще, почти как крестьянка: соломенная шляпа, вязаная косынка, бумажные юбки поверх простых, ничем не подбитых нижних юбок. И все больше напоминала Яну ту шаловливую девчонку, которую он встретил в норфолкской глуши, и все меньше смелую красавицу-англичанку, покорившую Версаль.

Только когда речь заходила о вине и лозах, удавалось Яну ненадолго забыть о том, как очаровательна его жена. Он твердо вознамерился научить Таунсенд всему, чему научился сам у Антуана де Лакано на обширных виноградниках Нюи Домена. Причина тому очевидна – Таунсенд явно разделяла его мечты и не гнушалась тяжелой работы. Ян с самого начала понимал, что она никогда не удовольствуется тем, чтобы по примеру прочих жен вести дом, брать уроки греческого, латыни или фортепьяно. Он бы и не потянулся к ней, будь она как все. И принялся обучать ее виноградарству помимо всего прочего из эгоистического желания, чтобы она всегда была рядом – ведь работа на виноградниках вынуждала его проводить долгие часы вне дома.

И теперь, сидя в седле бок о бок с Таунсенд, он указывал хлыстом на золотистые гроздья, аккуратными рядами тянувшиеся перед ними, и говорил о том, что хочет создать сорта, которые намного превзойдут те столовые вина, которыми, главным образом, и известна долина Лауры. Ему хотелось, чтобы сезакские вина не имели себе подобных среди тех, что хранятся в погребах, прорубленных в окрестных известняковых холмах.

Таунсенд внимала ему, и он восхищался сосредоточенным выражением ее хорошенького личика, не подозревая, что слушает она совсем не так внимательно, как кажется, а думает о том, как он хорош собой, как играют свет и тени на высоких скулах его лица. Ей нравилось наблюдать за ним, когда он говорил, и хотелось поскорей вернуться с ним в прохладу спальни, чтобы Ян раздел ее и платье с шуршаньем упало на пол. Этот сон наяву был так ярок, что она почти слышала, как шелестят занавески под напором знойного ветерка, и чувствовала, как его руки скользят по ее телу и нежно раздвигают бедра...

– Возьми меня, – неожиданно произнесла она. Ян удивленно обернулся:

– Что?

Таунсенд нагнулась в седле, и ее губы оказались вблизи от его губ.

– Возьми меня, – повторила она.

– Сейчас?

– Сейчас!

Мгновение он смотрел в ее глаза, потом молча натянул поводья. И, ведя ее лошадь за своим конем, повернул к дому.

Рене был поражен, увидев, что герцог и герцогиня вернулась так рано. Он ковылял за ними по вестибюлю, заламывая руки и бормоча извинения, мол, ужин еще не готов, вино не остужено, укропный суп не успел остыть и стол еще не застелен свежей скатертью. И, провожая их до лестницы, казалось, не замечал выражения глаз герцога и пылающего лица герцогини.

– Кабы я знал, что вы вернетесь так скоро, я никогда бы...

– Успокойтесь, Рене, все хорошо, – сказал Ян, задержавшись на нижней ступеньке лестницы. – Можешь не спешить. Часа тебе достаточно?

Старик пришел в восторг.

– Больше чем достаточно, сударь!

Хохоча, точно проказливые дети, Таунсенд и Ян ринулись к двери Зеленой комнаты, предназначавшейся прежде для приемов, а теперь служившей супружеской спальней. Ногой захлопнув за собой дверь. Ян сорван с себя крестьянскую куртку и, сжав Таунсенд в объятиях, бросил ее на кровать. И не успела она перевести дух, как он был уже рядом и прижался губами к ее губам.

– Боже, как я хочу тебя! – вырвалось у него.

Таунсенд притянула его к себе, а Китти, которая, не замеченная ими, складывала в шкафу белье, неслышно выскользнула из комнаты. В коридоре ей встретился Эмиль, взглянувший на нее долгим, пытливым взглядом. Китти вспыхнула, потупилась и молча прошла мимо. Однако это послужило для него красноречивым ответом, и он с ворчаньем отказался от намерения проверить состояние многочисленных жилетов герцога – не понадобится ли приобрести что-либо к близящейся осени. Решил отложить это занятие до того часа, когда спальня вновь опустеет.

– Не уходи, – прошептала Таунсенд, когда Ян наконец оторвался от нее и сел, приглаживая растрепавшуюся шевелюру.

Он ласково рассмеялся и провел по ее носу кончиком пальца.

– Твоя бы воля, мы бы никогда не покидали спальню.

Она прижалась к нему.

– Разве это было бы так уж скверно? Его суровое лицо смягчилось.

– Нет, конечно. Но на меня после объятий нападает зверский аппетит.

Он оделся и, видя, что Таунсенд не собирается вставать с постели, игриво пошлепал ее по соблазнительным округлым обнаженным ягодицам.

– Останься, – повторила Таунсенд, почувствовав, что в нем тоже просыпается желание. Голос у нее был низкий, гортанный – такому трудно противиться.

Ян нагнулся к ней, прижал к груди.

– Вечером... – пообещал он шепотом, у самых ее губ.

– Тогда хоть поцелуй меня, – выдохнула она, обнимая его за шею.

Он охотно выполнил просьбу. Их языки соприкоснулись, сплелись, и в обоих неотвратимо вспыхнуло вновь желание.

– О Господи! – воскликнул Ян. – Это становится наваждением. – Его пальцы зарылись в ее волосы, стирая время, мысли, память...

– Ваша почта, сударь, – сказал Рене, когда они на следующее утро сидели за завтраком. – И одно письмо для мадам.

– Это от Геркуля, – радостно закричала Таунсенд, срывая печать.

Ян мысленно усмехнулся. Какое она еще дитя! И какое наслаждение это прелестное дитя доставляет ему.

– Что он пишет?

– Подрался на дуэли и чуть было не вылетел из заведения. – Она сощурилась и приблизила письмо к глазам. Почерк ее братца, насколько Ян мог судить, был чудовищно неразборчив. – А поводом послужил спор относительно беспорядков здесь, во Франции. Похоже, что в Англии большинство винит Национальное собрание за то, что намеренно не призывает к спокойствию, считая, что уничтожение привилегий – необходимое условие для выживания нации.

– Весьма возможно, что так оно и есть, – задумчиво произнес Ян.

– Геркуль того же мнения, но, в отличие от прочих, он не поддерживает насилия. Он пишет, что, если только народ не выйдет вовсе из повиновения, не будет ничего худого в том, чтобы благородные семейства были, наконец, принуждены отказаться от своих феодальных прав, поскольку это всегда было несправедливостью по отношению к бедному люду.

Она взглянула поверх письма на мужа.

– Похоже, твой брат умнее, чем я думал.

– Отец был в ярости, – продолжала Таунсенд, улыбнувшись. – Но имей в виду, не из-за взглядов Геркуля, а потому, что ему пришлось поехать в Кембридж, чтобы уладить дело. Зная Геркуля, я убеждена, что он предпочел бы, чтобы его во время летней сессии спровадили домой.

– Угу, – согласился Ян, хотя и несколько рассеянно. Слушая ее, он одновременно просматривал почту, а затем безраздельно углубился в стопку лежавших перед ним густо исписанных бумаг.

Уверенная в том, что он скажет ей, если там окажутся важные известия, Таунсенд поднялась из-за стола. Потягиваясь, зевая, она подошла к окну и выглянула в сад. Ничто на свете не любила она так, как эти долгие, праздные утра, которые они проводили с Яном за завтраком. Теперь, когда на полях шла жатва, Ян предложил раза два в неделю вставать попозже, чтобы насладиться обществом друг друга, неторопливо завтракая, не думая об ожидающих обоих трудах и заботах. Когда созреет виноград, придется достаточно много потрудиться, что вынудит их подолгу быть врозь.

Распахнув двери на галерею, Таунсенд шагнула в сад, и сразу же окружило ее пьянящее, буйное благоухание позднего лета. Она всей грудью вдохнула в себя запахи цветов, раскаленной земли и пыли, которую ветерок поднял с садовых дорожек. Сев на балюстраду, она закрыла глаза и подняла лицо к солнцу. Никогда прежде не знала она такого знойного, яркого солнца, как это. В Норфолке оно светило редко и никогда не было таким ослепительным. Таунсенд успела уже почти полюбить его и с сомнением подумала о том, сумеет ли привыкнуть к сырому, холодному Войну, когда они с Яном вернутся туда навсегда.

– Когда состаримся, – говорил он каждый раз, когда она спрашивала, как скоро это произойдет. И целовал, словно желая показать, что считает вопрос решенным, с чем Таунсенд охотно соглашалась. Если Ян желает остаться тут, в Сезаке, что ж, она очень рада. Правда, в глубине души она порой тосковала по дикой красоте северных краев и размышляла над тем, что же представляют собой их шотландские владения, которых она никогда не видела. По временам вдруг вспоминалась Изабелла Монкриф, которая написала им один-единственный раз, чтобы узнать, поправляется ли Ян после ранения, и беззастенчиво осведомиться, зреет ли уже в утробе Таунсенд дитя.

– Не сомневаюсь, – сказал тогда Ян, скомкав и отшвырнув письмо Изабеллы, – что она поставила на мне крест и надеется обрести нового, более сговорчивого наследника в моем сыне.

Таунсенд после его ухода подобрала письмо и, разгладив, прочла, чтобы написать затем любезный ответ. Она догадывалась, что прощание Яна с его двоюродной бабкой было горьким, и надеялась, что сумеет восстановить их отношения, разумеется, спустя какое-то время. Ян Бен Монкриф не из тех, кого легко подтолкнуть в ту или иную сторону. Однако Таунсенд теперь тоже принадлежала к роду Монкрифов, подданные герцога были и ее подданными, и она почему-то не могла о них забыть, как забыл Ян.

Чья-то рука погладила Таунсенд по щеке и пробудила от задумчивости. Она открыла глаза – над нею склонился Ян, он был без шляпы, и солнце припекало его голову.

– Что случилось? – голос ее звучал непривычно резко. Великий страх не был неведом и здесь, в Турени, вопреки всем заверениям Таунсенд в последнем ее письме домой.

– Я вынужден на какое-то время уехать, – спокойно ответил Ян.

Таунсенд соскочила с балюстрады.

– Уехать?

– Куда?

– Назад, в Версаль.

– Нет! – твердо заявила она.

– Я сам огорчен, но там неприятности, Таунсенд. В письмо, которое я получил от д'Аркора, вложен экземпляр воззвания, выпущенного Национальным собранием двадцать шестого августа. Они называют это «Декларацией прав человека и гражданина». Никогда не читал более удивительного, идеалистического и просвещенного документа.

– Тогда зачем тебе ехать? Чем он плох? Мне кажется, он послужит тем компромиссом между народом и монархией, на который так рассчитывал граф де Грив.

Ян сжал ладонями ее лицо. Таунсенд смолкла.

– Дело в том, что Людовик совершил ужасную ошибку, отверг его как слишком неопределенный. Ему представился последний шанс спасти монархию, но он, похоже, не сознает этого. Д'Аркор рассчитывает, что я сумею склонить его к благоразумию. Сам он уже отчаялся убедить Людовика.

– Ты и вправду обладаешь таким влиянием на короля? – удивилась Таунсенд.

– В данном случае я очень на это надеюсь.

– Тогда я поеду с тобой.

– Нет! – решительно бросил Ян.– Я поеду один. – Он увидел, как проступает на ее лице негодование, и продолжал: – Версаль теперь иной, Таунсенд. Это уже не место увеселений, каким он тебе запомнился. Напряженность, возникшая между королем и народом, с июля возросла до угрожающих размеров. Я не хочу подвергать тебя таким испытаниям...

– Неужели? А как насчет тех испытаний, которым ты подвергал меня прежде? Ты полагаешь, что Версаль был для меня и впрямь местом увеселений, когда я последний раз там была?

Он метнул в нее сердитый взгляд. Что мог он на это ответить? Она была права, ей действительно там пришлось нелегко.

– Я полагал, Версаль пришелся тебе по душе... – Это прозвучало по-мальчишески глупо, но ничего лучшего в ту минуту ему не пришло в голову...

– Так было раньше, – невозмутимо парировала Таунсенд. – Теперь будет иначе. Иные обстоятельства – гораздо более благоприятные для меня.

– Ты полагаешь? Я уже говорил тебе, что Сен-Альбан имел при Дворе много друзей. И хотя герцог Орлеанский выступил в мою защиту и Людовик простил мне его смерть, они-то наверняка не простили. Я нажил себе при Дворе новых врагов, Таунсенд, и они станут и твоими врагами тоже. Просто потому, что ты моя жена.

– И как твоя жена я настаиваю на том, чтобы поехать с тобою, – не сдавалась Таунсенд. – Просто потому, что хочу быть возле тебя. Но, может быть, ты этого не хочешь?

Ян тяжело вздохнул и поцеловал ее, ласково приподняв рукой ее подбородок.

– Я поеду с тобой, – повторила Таунсенд, когда он оторвался от ее губ.

– Таунсенд...

Она привстала на цыпочки и обхватила ладонями его лицо. В ее глазах была нежность и сила, и такими же нежными, сильными были ее губы, когда она прильнула к его губам. Это был поцелуй женщины, полной такой преданности и любви, что устоять было невозможно.

– Я по твоей милости состарюсь прежде времени, – проговорил Ян, когда она, отпрянув на шаг, улыбнулась ему сладостной улыбкой, от которой затрепетали все струны его души. И он уже больше не пытался помешать ее намерению снова последовать за ним.

22

– Я, кажется, велел тебе сменить лошадей в Блуа! – в бешенстве кричал на Эмиля Ян. – Почему ты не сделал этого, черт тебя подери! Или хотя бы не проверил их копыта!

Герцог и слуга стояли на пыльной, раскаленной дороге в трех милях к северу от владений герцога Орлеанского и обсуждали, что делать с пристяжной лошадью, которая была настолько нелюбезна, что потеряла подкову. Таунсенд и Китти, высунув головы из кареты, наблюдали за ними, а кучер по-прежнему сидел на козлах, низко надвинув шапку на глаза, – он счел за лучшее не спрыгивать на землю, чтобы не оказаться втянутым в спор.

– В последней деревне, которую мы проезжали, есть кузнец, – невозмутимо проговорил Эмиль. – Я съезжу за ним.

– Я с тобой, – поспешно предложил кучер. Ян мрачно взглянул на него.

– Нет, ты останешься здесь, будешь следить за лошадьми.

– Почему он так сердится? – шепотом спросила Китти.

– Урожай... – так же шепотом ответила Таунсенд.

– Я думала, он поручил виноградники заботам Серо и его семейства?

– Так оно и есть, но он все равно тревожится. Таунсенд еще больше высунулась из окна. Ян со злым лицом наблюдал, как Эмиль с кучером выпрягают лошадей. Она с трудом сдержала улыбку. Ей казалось забавным и трогательным, что блистательный герцог Войн уподобился ныне тем пресным людям из захолустья, к которым парижане относятся с таким презрением, стал таким же сельским жителем, как ее отец и братья, горячо заботящиеся о плодах своей земли.

– Смотри, не вздумай застрять там в кабаке, Эмиль. Я этого не потерплю.

– Разумеется, сударь, – даже внутри кареты Таунсенд могла различить в этом ответе чувство оскорбленного достоинства.

Топот лошадиных копыт смолкнул вдали, и Таунсенд поднялась с сиденья, держа в руке шляпу и перчатки.

– Оставайся тут, Китти, – крикнула она, ступив на изрытую глубокими колеями дорогу, и подошла к Яну. – Пойдем, – завязывая под подбородком ленты шляпы, позвала она. – Погуляем немного до возвращения Эмиля.

Ян сердито обернулся, но при виде улыбки на ее лице смягчился и подал ей руку. Кучер облегченно вздохнул.

День был тих и безмятежен. Близился октябрь, однако жара стояла еще летняя. Она была разлита на дороге, на склонах окрестных холмов, и только несколько облачков разрезало огромное пространство небосвода. В отдалении возвышался над рощицами церковный купол, ветерок донес до них мычание невидимого стада, и кроме этого на много миль вокруг ничто не указывало на существование человеческого жилья.

Шагая бок о бок по извилистой тропинке, Ян и Таунсенд вскоре оказались у поляны, где одинокое дерево отбрасывало тень, по которой с журчаньем струилась небольшая речка. Экипажа отсюда не было видно, а когда они перешли по упавшему стволу на другой берег, бурно поросший благоухающей травой, чувство уединенности окрепло в них еще больше.

– Какое счастье, что появилась эта возможность немного пройтись! – воскликнула Таунсенд, высоко вскинув над головой руки. Она подняла лицо к солнцу, и шляпа соскользнула ей на спину, удерживаемая лентами под подбородком, закружилась на каблуках, зеленые юбки ее дорожного платья плотно облепили ей ноги, и она напоминала бы теперь школьницу, если б не высокая грудь и бедра зрелой женщины, отчетливо проступающие сквозь тесно облегавшую ее ткань.

– В детстве, – продолжала Таунсенд, развязав ленты и отбросив шляпу в сторону, – я обожала переходить нашу речушку вброд.

– А вот я никогда в жизни не делал этого, – признался Ян.

– Неужели?

– На острове Сен-Луи не было речушек, – спокойно заметил он.

Таунсенд вспомнила, что Флер рассказывала о детских годах Яна, и у нее заныло сердце.

– Пойдем! – она порывисто схватила его за руку и потянула за собой. – Начать никогда не поздно.

– Таунсенд... – он хотел предостеречь ее, подумав о дорогих сапогах и платье, но слова застряли у него в горле, когда она подхватила юбки и нагнулась, чтобы снять башмаки и чулки. Ее маленький задик и ноги до самых колен были бесстыдно выставлены на обозрение, и, прежде чем он успел остановить ее, она проворно спрыгнула в воду, негромко охнув, – вода оказалась гораздо холодней, чем она ожидала.

– Иди сюда! – настойчиво звала она, стоя в воде, кружившей у ее босых ножек, и с ее лучистыми смеющимися глазами и ямочками на щеках была похожа на лесную фею.

Ян ступил в воду, даже не позаботившись снять сапоги.

– Что ты делаешь? – расхохоталась она.

Он помедлил с ответом, и Таунсенд вопросительно подняла к нему лицо. Его руки обхватили ее бедра, а губы впились в ее рот. Она прижалась к его теплому телу, давно уже привыкнув отбрасывать сдержанность и скромность, когда этот человек разжигал в ней страсть. Ее ответный поцелуй был непереносимо сладостен, и Ян мгновенно забыл о том, что они держат друг друга в объятиях посреди реки, тогда как горничная и кучер ожидают их в распряженой карете не больше чем в четверти мили отсюда.

Подняв Таунсенд на руки так, чтобы ее стройные ноги обхватывали его бедра, он вынес ее на берег, а когда опустил на траву, ее мокрые юбки обвились вокруг него, а сама она жадно, бесстыдно прильнула к нему и все крепче обнимала за шею, чтобы он не отстранился от нее.

– Люби меня, – прошептала она.

Ян уже срывал с нее промокшую одежду и с пылающим взором склонился над ней. Как случилось, что она по-прежнему остается такой упоительно многоликой? – дивился он, глядя на ее дышавшее страстью лицо. Искусительница, она лишила его рассудка своим стройным телом и смелыми, ищущими руками и вместе с тем каждый раз, когда он обладал ею, ему казалось, что он впервые приобщает ее к таинствам любви.

– Я люблю тебя, Таунсенд Монкриф! – шепнул он, зарывшись лицом в ее отливающие золотом волосы. – Люблю! – повторил он, скользя руками по ее бархатистым, влажным бедрам.

– Докажи, – шепнула она, лишь на миг оторвавшись от его губ.

Он улыбнулся, наслаждаясь пылкостью, с какой она отдавалась его ласкам и поцелуям.

– Ах, – выдохнула она, когда он наконец глубоко вошел в нее. – О, мой Ян!.. – и затихла, когда его движения стали все быстрей и быстрей, и в такт им все жарче становилось дыхание и все громче колотилось сердце.

– Ах! – вновь вырвалось у нее, когда наступил пронзительный и прекрасный миг оргазма и надолго вознес обоих в их жгучем объятии.

В церквах звонили колокола, когда на следующий вечер запыленная карета въехала в ворота парижского особняка герцога Война. Лакеи и грумы выбежали навстречу, поднялась суматоха, когда опускали ступеньки кареты, сгружали сундуки и коробки, вносили их в дом. Утомленная долгой дорогой, Таунсенд покорно позволила Яну на руках, как ребенка, внести ее в дом. Она лишь смутно помнила парадную спальню, которую занимала весной, но где испытала лишь отчаяние, и не сдержала легкой улыбки, увидев, что Ян пронес ее мимо этой комнаты в ту спальню, которую всегда считал своей.

– Поспи, любимая, – прошептал он, опустив ее на постель и заботливо укрывая. Таунсенд уютно свернулась клубком, длинные ее ресницы спустились на гладкие щеки, дыхание стало глубже, и она забылась сном.

Глядя на нее, Ян ощущал в сердце щемящую нежность. «Все меняется, – размышлял он, оглядывая затененную шторами комнату, которую столько лет занимал в холостяцкую пору жизни. – И вместе с тем остается неизменным». Ведь мебель прежняя, и прежние слуги, исправно выполняющие его приказания, и есть все основания думать, что те многочисленные дамы, которых он привозил сюда, не колеблясь согласятся вновь согревать его постель, буде он попросит... Но он не сделает этого.

Что уже само по себе показывает, как сильно изменилась его жизнь. Всего лишь потому, что он позволил этому бесконечно милому юному существу разделить с ним это ложе. Она сумела перевернуть его жизнь вверх дном, показала, как прекрасно смеяться и быть в веселом расположении духа, научила ценить те простые радости, которых он прежде не замечал в тепличной атмосфере Версаля. В отличие от матери и отчима, которых он также горячо любил, Таунсенд никогда не покинет его. Он уверен, что ее любовь будет столь же вечной, как и биение его сердца... От этой мысли на душе у него стало тепло и спокойно.

– Эмиль, – сказал он, выйдя в сумеречный вестибюль, где его ожидал лакей, – проследи, чтобы никто не потревожил герцогиню до самого утра. И пришли ко мне в кабинет мадам Броссар и повара.

– Повара? В этом нет необходимости. Мадам Броссар сообщила, что ужин ждет вас.

– Я не об ужине. Хочу обсудить с ним меню на предстоящую неделю.

Эмиль удивился. Никогда прежде герцог не интересовался, какие кушанья будут ему поданы, лишь бы они были съедобны, а съедобными они бывали всегда. Повар герцога Война славился во всем Париже.

– Я имею в виду герцогиню, – с досадой проговорил Ян. – Я заметил, что в дороге она не прикасалась к еде.

– Возможно, из-за жары?

– Возможно. Полагаю, она будет рада тому, что в Париже намного прохладней.

В ожидании экономки Ян набросал короткие записочки герцогу д'Аркору и австрийскому послу, который тоже был ему близким другом и заслуживал доверия, и приказал лакею утром отправить их в Версаль. Затем долго беседовал с мадам Броссар и поваром, обсуждая хозяйственные дела с тщательностью, которая удивила их обоих. А когда поднимался к себе, оставшимся внизу было слышно, как он негромко насвистывает. Лакеи, закрывавшие на ночь двери и окна, изумленно переглянулись. «Герцог явно рад возвращению в Париж, – понимающе подумали они. – Но с наступлением утра снова станет жестким и резким, как обычно».

Однако утром, когда герцог вместе с улыбающейся герцогиней спустился к завтраку, он был обходителен и приветлив. Прислуживающие за столом лакеи были потрясены, увидев, что ее золотистая головка и его темноволосая голова склонились друг другу, увлеченные негромкой беседой. Приборы, которые, согласно правилам, ставились в противоположных концах стола, теперь находились рядом, и герцог распорядился, чтобы отныне на стол накрывали именно так.

– Переутомился, – услышав об этом, сказал господин Пу, главный повар.

– Перегрелся на солнце Турени, – фыркнула мадам Броссар, считавшая себя знатоком по части болезней.

– Влюблен... – мечтательно произнесла молодая судомойка, и две другие удивленно воззрились на нее.

За обедом рядом с прибором Яна лежала стопка запечатанных писем. Таунсенд наблюдала за тем, как он просматривает их.

– Быстро же стало известно о твоем приезде... – заметила она.

– Половина адресована тебе, – возразил он. – Приглашения на чтения, на ужин, один-два бала по случаю дней рождения. И визитные карточки, в том числе от принцессы и герцогини Орлеанской. – Он одобрительно взглянул на нее. – Видимо, ты нажила меньше врагов, чем я предполагал. Рад, что у тебя по-прежнему много влиятельных друзей.

Она пожала плечами и принялась за еду. Видимо, ее ничуть не заботило, сохранила ли она свое положение при Дворе. «Прелестная, беспечная, простодушная девочка! Как живительно действует она на меня!» – думал он, глядя на жену.

– При первой же возможности нанесу им визит, – сказала Таунсенд, ощутив на себе задумчивый взгляд Яна. – Не хочу ни оскорбить их, ни нанести урон твоей чести.

– Умная моя девочка, – проговорил он, испытывая к ней особую нежность, потому что знал, как неприятна ей мысль о возвращении в Версаль, главным образом – что вполне объяснимо – из боязни, что откроются старые раны. – Я буду сопровождать тебя, – порывисто добавил он, хотя в былые времена ему не пришло бы подобное в голову.

Таунсенд подарила ему обожающий взгляд.

– Спасибо, – прошептала она.

Ян смотрел на нее, на волны шелковистых волос, большие голубые глаза, так сладостно взирающие на него, на изгиб длинной шеи и нежные ключицы, выглядывающие из выреза платья. Он резко отодвинул стул и протянул ей руку.

– Ваша светлость, – задыхаясь произнесла Таунсенд, и легкий румянец окрасил ее щеки. – Я думала, вы поскачете верхом в Версаль сразу после обеда.

Он обошел вокруг стола и с высоты своего роста улыбнулся ей.

– У меня было такое намерение, но я могу отложить отъезд на часок-другой, не правда ли?

– Да, так будет куда лучше... – Таунсенд собиралась его подразнить, но тут же забыла обо всем на свете, – он поднял ее на руки, и губы их слились в поцелуе.

А вот и они! – проговорил Эдуард Мансар, отделившись от стены и указывая пальцем на появившуюся в дверях пару.

– Где? – спросила Софи, принцесса де Сурбэ, вытягивая свою лебединую шею.

– Только что вошли.

Гостиная фешенебельного городского дворца мадам Виктуар Тибо-Ларуз была заполнена гостями. Хозяйка дома шла навстречу герцогу и герцогине Войн. Таунсенд была в платье из шуршащего голубого муара с кремовой верхней юбкой. Ее дивные волосы не были напудрены, высокую прическу поддерживали нити жемчуга. В свете канделябров кожа ее отливала золотом.

– Убеждена, что она проводила много времени под открытым небом там, в своем поместье, – осуждающе заметила Софи. – Ужас! Черна, как араб!

– Она кажется чудным видением! – воскликнул Эдуард Мансар, завороженный золотистым существом, рядом с которым все женщины выглядели бескровными и поблекшими.

Софи презрительно хмыкнула.

– Да полно вам! – сказала она, ткнув его веером. – Вы вожделеете к ней лишь потому, что так и не удалось затащить ее в постель.

– Обычная причина, вы не находите? – Эдуард сверкнул глазами, и Софи с трудом удержалась, чтобы не влепить ему пощечину. Ее сводило с ума, что репутация герцогини Войн и ее муженька стала лишь еще более блистательной после смерти Сен-Альбана и связанного с этим скандала. Весь Версаль был взбудоражен, когда однажды утром, в начале июля, во дворец неожиданно прибыли тяжело раненный герцог и бездыханное тело Сен-Альбана, а герцогиня, по слухам, бежала в Англию.

Принцесса де Сурбэ хмурилась, припоминая все сплетни, слышанные ею про эту супружескую пару. Рассказ о похищении англичанки и последовавшем за этим убийстве ее похитителя взбешенным герцогом Бойном оттеснил даже политические события, связанные с Декларацией Национального собрания о правах человека и гражданина. На протяжении нескольких недель горячо обсуждалось происшедшее, одни утверждали, что герцог имел все основания убить Анри, другие – по большей части женщины – утверждали, что маленькая герцогиня получила по заслугам. Подумать только! Села в его карету и...

К счастью, сплетни, в конце концов, иссякли. Слишком уж знойным выдалось лето и, кроме того, всегда случаются другие скандалы, дающие повод посудачить, посмаковать. И вскоре в модных салонах Парижа основное место стали занимать докучливые государственные дела, правда, лишь в той мере, в какой ухудшающаяся политическая ситуация затрагивала общественную жизнь каждого.

Принцессу де Сурбэ бесконечно раздражала все более напряженная атмосфера Парижа и Версаля, и в особенности возникший в связи с этим страх за жизнь короля и королевы. Этот страх безмолвно нависал над дворцом и питался возмутительнейшими грязными памфлетами, выходившими из печатен Пале-Рояля. Естественно, она читала все их с наслаждением, однако то обстоятельство, что они явно вызывали тревогу у королевской семьи, отчего резко сократились устраиваемые королевой приемы, вызывало у принцессы, большой любительницы развлечений, крайнее неудовольствие.

Теперь, слава Богу, наступила осень, стало прохладней, и жизнь потекла почти как обычно. Король многое сделал, чтобы успокоить народ, его поездка в Париж два месяца назад была успешной и вновь внушила ему уверенность в себе. Горожане тепло приветствовали его, и он согласился принять новую кокарду, на которой остановили свой выбор сторонники Национального собрания. Софи случалось видеть ее на шапках многих парижан и даже здесь, в Версале: белый цвет Бурбонов вместе с красным и синим – цветами Парижа.

На минувшей неделе Людовик и Мария-Антуанетта отослали свое столовое серебро на монетный двор.чтобы собрать денег на покупку хлеба для голодающего народа и – считала Софи – сделали многое для недовольного крестьянства Франции. По счастью, светская жизнь пострадала не слишком заметно, хотя многие этим летом потихоньку покинули Версаль. Софи с нетерпением ожидала банкета, который на следующей неделе намеревалась дать королевская гвардия в дворцовом театре, чтобы продемонстрировать свою поддержку королю и приветствовать пополнившие гарнизон недавно прибывшие фландрские полки. Принцесса так предвкушала это событие, что, вопреки обыкновению, уже несколько дней не предавалась тоске и скуке.

– Какая у вас кислая мина, – заметил ей в эту минуту Эдуард, беззлобно хохотнув. – Держу пари, что вам смертельно хочется подойти к этой маленькой англичанке и сказать что-нибудь колкое по поводу Анри. Однако это невозможно, не правда ли? Этот скандал перестал быть сенсацией, многие уже и забыли о нем.

– Подите к черту, Эдуард, – вспылила Софи. Она иногда просто ненавидела его, хотя он был самым верным из ее любовников с тех пор, как она тринадцатилетней девочкой лишилась невинности – целую вечность назад.

Эдуард приложил руку к сердцу.

– Вы поражаете меня, Софи. Такие выражения из благоухающих алых уст? О, как жестоко вы меня раните и как вдохновляет меня мысль, что вы поедете со мной, если я решусь исполнить вашу волю!

Принцесса не ответила. Она даже не слышала его. Она наблюдала за тем, как герцог, который и ростом и красотой превосходил всех присутствующих мужчин, вел свою жену к стульям в дальнем углу гостиной. Она видела, как сидевшие там тепло встретили ее, освобождая ей место, как рука герцога ласково коснулась обнаженного плеча жены, перед тем как он направился к расставленному на столах угощению.

– У них явное примирение, – проследив за ее взглядом, сказал Эдуард. Софи резко обернулась к нему. Что прозвучало в его голосе – зависть, сожаление?

– Не понимаю, что побуждает мужчин с таким глупым упорством увиваться вокруг этой тощей англичанки? – В ее голос прокралось рыдание. – Сперва Анри, потом Войн, а теперь вы! Право же, Эдуард...

Он улыбнулся, обрадованный тем, что она ревнует его, – это могло подогреть ее остывающий интерес к нему.

– Софи, – прошептал он, взяв ее за руку. – У меня здесь поблизости свои комнаты...

– Этого не может быть... – не слыша его проговорила принцесса.

Эдуард недоуменно обернулся и вытаращил от удивления глаза. В проеме двери стояла маркиза дю Шарбоно, как всегда великолепная, в темно-зеленом туалете, и медленно обводила надменным взглядом переполненную гостями залу. Голоса тотчас смолкли один за другим – ее появление было замечено. Всем было известно, что маркиза и мадам Тибо-Ларуз за последние десять лет не обменялись ни единым словом – с того дня, как влюбились в одного и того же человека. Между ними вспыхнула жестокая ссора, каждая пускалась во все тяжкие, чтобы похитить его у соперницы. Однажды их даже удалили от Двора за то, что на одном из театральных представлений Марии-Антуанетты они обменялись пощечинами. Двор был приятно взволнован этим скандалом, а также их твердой решимостью не замечать друг друга, даже после того как предмет их вожделений избрал для своих ухаживаний ни ту, ни другую, а третью. Их вражда продолжала щекотать нервы потому, что обе были хороши собой и тщеславны, а еще потому, что были родными сестрами.

«Она приехала сюда исключительно ради Яна», – подумала Таунсенд, тоже устремив взгляд к дверям, где мадам Тибо-Ларуз разыгрывала впечатляющий спектакль, выказывая старшей сестре ту любовь и радушие, какие требовались правилами этикета. В конце концов, это было первое появление Яна в свете после возвращения в Версаль два дня назад, и маркиза, естественно, об этом прослышала.

Таунсенд выпрямила спину, чувствуя, что все взгляды прикованы к ней. И, отвернувшись, возобновила беседу с сидевшей с нею рядом графиней де Веврэ.

Ее спокойствие не было притворным, хотя многим нравилось думать, что это именно так. Ян уверил ее в Сезаке, что никогда не был неверен ей с Маргаритой дю Шарбоно или с кем-либо еще, даже после размолвки той давней ночью в Грейс-венде. Он честно признался, что хотел ей изменить, но не смог. Просто потому, что по какой-то необъяснимой причине лицо Таунсенд возникало каждый раз перед ним, упрекая его и стыдя, заставляя чувствовать себя недостойным ее.

Услышав это, Таунсенд громко засмеялась звонким веселым смехом, который согрел его сердце, а потом, когда они лежали в постели, прислушиваясь к грозе, налетевшей из-за далеких холмов, она властно обвила руками и ногами его тело. Они занимались любовью, пока гроза не утихла, и уснули под ласковое постукивание дождя в стекла окон.

– Очень боюсь, что я всех разочаровала, – сказала Таунсенд, когда они возвращались от мадам Тибо-Ларуз по безлюдным улицам города.

Ян, обняв ее за плечи, искоса взглянул на нее.

– Безусловно, любовь моя. Все ждали, что ты поведешь себя вызывающе оскорбительно по отношению к мадам дю Шарбоно.

– По-моему, она была готова убить меня взглядом, – расхохоталась Таунсенд. – И всем безумно хотелось того же. Когда она подошла ко мне, тишина стояла такая, что муха пролети – и то было бы слышно.

– Ты повела себя очень мило, – заверил ее Ян. – И знаешь, кого мне в эту минуту напомнила?

– Твою двоюродную бабку? – Таунсенд позабавила эта мысль.

– Нет, мою матушку. Таунсенд удивилась.

– Матушку? Что ты хочешь этим сказать?

– Она была необыкновенно отважна. Знаешь, Таунсенд, за все тяжкие годы изгнания я ни разу не видел, чтобы она поступилась своим достоинством.

– А знаешь, – сказала она, – я не уверена, что так уж хорошо, если жена напоминает мужу мать.

Ян не шевельнулся.

– Почему же?

Она приподняла голову, и у него перехватило дыхание: он ощутил ее губы на ключицах, выступающих из ворота его сорочки, – должно быть, Таунсенд незаметно расстегнула верхние пуговки. Но вот губы ее скользнули ниже, к мускулистой груди, к соскам, которых она нежно коснулась языком. По его телу пробежала дрожь.

– Таунсенд...

Ее пальцы гладили его грудь, рот прильнул к шее. Он снова задрожал, а она, не поднимая головы, скользнула к нему на колени, где могла ощутить бедрами его твердеющую плоть. Она целовала его губы, глубокую впадину на подбородке, и он ответно застонал, запрокинул обеими руками ее лицо и запечатлел на губах жаркий поцелуй.

– Я, кажется, не дождусь возвращения домой, – хрипло проговорил он, задыхаясь. —' Разве ты не знаешь, что происходит со мной, когда так прикасаешься ко мне?

– Конечно, знаю. И тебе не придется ждать. Я велела кучеру везти нас домой через Марсово поле и ни при каких обстоятельствах не беспокоить, потому что мне нужно обсудить с мужем нечто крайне серьезное.

– Надеюсь, не слишком серьезное? – шутливо произнес Ян.

Пальцы Таунсенд снова затеребили пуговицы на его сорочке.

– Нет, нет! – задыхаясь проговорила она, стягивая сорочку и наклонившись ближе для поцелуя. – Совсем несерьезное!

23

«Мне очень жаль, Таунсенд, но я не разрешаю тебе ехать со мной». – Эти слова звучали в ее голове, когда она сидела одна в саду перед пяльцами с вышиванием. На ней была в то утро широкополая шляпа, защищавшая от солнца, юбки из кремового атласа широким веером раскинулись по скамье. Иголка усердно сновала по вышивке, однако картина безмятежного семейного счастья опровергалась упрямо выступавшим подбородком и сердитым блеском глаз.

За завтраком у них с Яном вспыхнула ссора. Первая настоящая ссора после долгого примирения. Он вознамерился после завтрака ехать в Версаль – второе посещение королевской резиденции после их возвращения из Турени пять дней назад. Таунсенд, естественно, полагала, что будет его сопровождать. Она еще ни разу не побывала в Версале после приезда и уже уведомила принцессу Элизабет, что будет присутствовать на церемонии утреннего вставания, и условилась о нескольких других встречах, которые, согласно этикету, нельзя отменить.

– Ты сам настаивал, чтобы я поддерживала отношения с этими особами, – напомнила она Яну, потрясенная его решительным отказом взять ее с собой.

– Это было раньше... – объявил он без обиняков.

– Раньше чего? Случилось что-то такое, что мне неизвестно?

– Пока нет. Но боюсь, что тебе будет неприятна та атмосфера, которая царит сейчас в Версале. Поэтому я решительно запрещаю...

– Мне надоело выслушивать твои жуткие предостережения о грядущей революции, – перебила его Таунсенд. – Мы здесь уже почти неделю, но я не видела ни малейшего признака беспорядков. Весною Двор тоже был напуган, ходило множество слухов и контрслухов, а также памфлетов, оскорблявших Марию-Антуанетту. Тем не менее все по-прежнему развлекались и развлекаются сейчас. От этого ты и хочешь вдруг меня защитить?

– Да, – коротко подтвердил Ян. И вновь стал тем холодным, неумолимым человеком, которого она так боялась и презирала в ужасную пору их отчужденности.

– Хорошо, – принудила себя произнести Таунсенд, – я останусь там, где, ты считаешь, мне не угрожают те опасности, которые грозят Версалю.

Она капитулировала, но уже не из страха перед ним, а потому, что успела понять: в схватке двух воль – его и ее – не будет победителя.

Каждый из них для этого слишком решителен и упрям. Она распознала самый успешный способ заманить упрямца-мужа в свою постель – пойти на уступки, по крайней мере для виду. И теперь всегда уступала, но так, чтобы он видел, на какую жертву она идет.

Однако на этот раз Ян, вопреки ее ожиданиям, не смягчился. Сухо поклонился и вышел из комнаты, а десять минут спустя она растерянно смотрела, как он удаляется от дома на своем рослом вороном жеребце. Не поцеловал ее на прощание, не пожурил за несдержанные речи, не посулил жаркого примирения по возвращении в Париж...

«Как странно», – думала Таунсенд. А когда завечерело и от него не было никаких известий, ей пришло в голову, уж не стоит за его тревогой нечто посерьезней, чем слухи и глупые бредни.

Сидя за своим вышиванием, яростно работая иглой, она размышляла над политической ситуацией, которую они застали в Париже: граф д'Артуа и граф Прованский, старший из братьев короля, отправлены в изгнание самим Людовиком, потому что парижское простолюдье, осмелевшее после победного штурма Дома инвалидов и Бастилии, фактически назначило цену за их головы. Члены могущественного клана Полиньяков, которые приобрели власть и несметные богатства благодаря полученным от королевы синекурам, спаслись бегством. И хотя Таунсенд не довелось видеть собственными глазами настоящее кровопролитие, но она знала из рассказов Китти о невинных людях, которых чуть не каждый день казнили в Париже и чьи головы носили затем по городу на пиках. А вина их состояла лишь в том, что они служили в министерстве или занимали еще какое-нибудь положение в правительстве.

Ян подтвердил кошмарные рассказы Китти, когда Таунсенд подступила к нему с расспросами. «Несмотря на то, что урожай в том году был отменным, – объяснял он, – города по-прежнему оставались без хлеба, потому что из-за засухи понизился уровень воды в реках и, следовательно, на мельницах замедлился помол. Города все еще страдают от голода, а голод толкает к насилию, так же как то обстоятельство, что половина рабочих рук осталась незанятой. Цены на хлеб подскочили до четырнадцати су, и люди часто целыми днями простаивают в очередях, чтобы получить под конец заплесневелую булку, а то и вовсе остаются ни с чем».

Но какая связь между всем этим и желанием Яна держать ее подальше от Версаля? Беспорядки начались во Франции задолго до их приезда, тем не менее он, не колеблясь, привез ее сюда. Разумеется, насилие не оставляло ее равнодушной. Что и говорить, нет ничего ужаснее тех беспорядков, которые она наблюдала из окна кареты, когда в июле проезжала парижскими улицами.

Теряясь в догадках и все более волнуясь, Таунсенд поднялась со скамьи. Постояла минутку, разглядывая свое вышивание, которое предназначалось в подарок Кейт. Стежки были страшно неровные, в уголке тонкое полотно прорвало там, где в приступе злости она нечаянно проткнула его иглой. При виде этой дырочки она неожиданно расхохоталась – ведь именно этого и могла Кейт ожидать от нее.

Эмиль покашлял у нее за спиной. Таунсенд обернулась все еще с улыбкой на устах.

– Что вам, Эмиль?

– Ужинать подано, мадам.

Таунсенд, приподняв юбки, торопливо взбежала по ступенькам.

Благодарю вас, Эмиль. Я через минуту буду.

Он хмуро посмотрел ей вслед – его тоже сердило, что Ян уехал без него. Таунсенд задержалась в дверях.

– Пойдемте со мной, Эмиль. Если не возражаете.

Его уродливая физиономия выразила крайнее удивление.

– Подобает ли мне возражать, мадам?

– Я знаю. Но вы, конечно, уже поняли, что я часто поступаю самым неподобающим образом.

Он заметил пляшущие искорки в ее голубых глазах – одну из причин, отчего герцог Войн потерял из-за нее голову.

– Да, мадам. Но вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что я держу себя всегда пристойно.

И он отошел с каменным видом, а Таунсенд легко взбежала по лестнице, весьма довольная своей выходкой. У них с Эмилем установилось как бы перемирие, оба были уже согласны терпеть присутствие другого, лишь бы этот другой не совался в обязанности каждого по отношению к хозяину дома. Таунсенд охотно предоставила Эмилю выполнять обязанности камердинера, а сама целиком отдалась тому, что Ян ожидал от своей жены. Ей нравилось брать роль герцогини перед грубоватым и упрямым герцогом, независимо от того, запрещает он ей сопровождать его в Версаль или нет.

Она улыбнулась – как глупо было ссориться из-за такого пустяка! Вечером он вернется и она скажет ему это в ту секунду, как он переступит порог. Если только он первым не шепнет ей эти слова, заключив ее в объятия. При этой мысли она рассмеялась и торопливо направилась своей обычной танцующей походкой в гардеробную, швырнула шляпу на стул и громко позвонила, призывая Китти.

Она была еще наверху, приводя себя в порядок к ужину, когда внизу, у подъезда, остановилась карета. Ливрейный форейтор поспешно опустил подножку, и, выгляни Таунсенд в окно, она узнала бы отороченную серебряным галуном ливрею слуг Луизы дю Бертен, бывшей возлюбленной Яна, которой она так искусно нанесла оскорбление в Зеркальной галерее Версаля. Таунсенд и не подозревала, что у нее гостья, пока не натолкнулась на площадке лестницы на экономку – Таунсенд спускалась вниз, к ужину, а мадам Броссар спешила наверх, чтобы самолично принести герцогине это неприятное известие.

– Где она? – спокойно спросила Таунсенд, выслушав ее.

– Господин Гаспар проводил ее в сад.

– Я приму ее там.

– Мадам не желает переодеться? Таунсенд взглянула на свое отражение в зеркале, висевшем среди портретов и пейзажей лестничного пролета. Думая, что ужинать предстоит в одиночестве, она не дала себе труда одеться более тщательно. На ней все еще было дневное платье, самое скромное из ее нарядов, с простой вязаной косынкой вокруг корсажа и незамысловатым кантом из голубого атласа вдоль рукавов. Правда, она позволила Китти причесать ее, и соломенную шляпу оставила наверху. По ее мнению, женщина, смотревшая на нее из зеркала, выглядела достаточно юной, свежей и прелестной, чтобы встретиться лицом к лицу с такой изысканной красавицей, какой слыла мадам дю Бертен.

Луиза стояла спиной к дверям и рассматривала вышивку на пяльцах, забытых Таунсенд в саду.

– Похоже на работу девятилетней девочки, не правда ли? – с улыбкой спросила Таунсенд.

Луиза рывком повернулась к ней. Застигнутая врасплох, она не успела изменить выражение лица, скрыть, что именно так и подумала. Тем не менее эта простушка, волею случая ставшая герцогиней Войн, не могла надолго вывести ее из равновесия.

– Я тоже никогда не была особенно искусна в вышивании, – призналась она и в ответ на холодное приветствие Таунсенд прижалась напудренной щекой к ее щеке.

Гостья была в роскошном, отделанном атласом бархатном платье цвета темной бронзы. На темных волосах красовались шляпка с зеленовато-коричневыми перьями, щегольски спадавшими на спину. На шее, в ушах и на пальцах переливались огнем изумруды, и герцогские слуги, пялившие на нее глаза из окон гостиной, были просто потрясены ее видом. Что касается Таунсенд, то она с юных лет привыкла к обществу знатных и богатых английских леди, которые время от времени посещали вместе с мужьями лондонский дом ее отца. Как бы внушительно ни выглядела сегодня мадам дю Бертен, она не могла соперничать с родной теткой Таунсенд, Арабеллой, когда та находилась в полной боевой форме.

– Я как раз собралась ужинать. Не желаете ли составить мне компанию? – учтиво предложила Таунсенд.

Легкая усмешка скривила алые губы Луизы.

– Благодарю вас, нет. Я сегодня, что называется, на побегушках.

– Вот как?

– Да, – произнесла Луиза, разглядывая нежные кончики своих ногтей. – У меня дела в городе, и я подумала, что могу заодно завезти Яну один сверток.

– Моего мужа, – подчеркнуто произнесла Таунсенд, – сейчас нет дома.

Гостья взмахнула тонкой ручкой, украшенной перстнями.

– Не имеет значения. Там всего лишь несколько его личных вещей, которые я все не находила времени вернуть. Кое-что из платья, бритвенные принадлежности и тому подобное. Я велела кучеру принести их.

Таунсенд окатило горячей волной. Нет сомнений, ей нанесено обдуманное оскорбление. У этой особы хватило наглости сделать это в ее собственном доме, на глазах ее слуг. Она чувствовала, что лицо ее пылает, а к глазам подступают злые слезы. Ян навлек на нее подобное после того, как поссорился с ней и категорически запретил ехать с ним в Версаль... О, она как следует отчитает его, когда он вернется!

Но сперва надо отделаться от этой дряни, понимающе кривившей злые губки – те самые, которые Ян, быть может, страстно целовал когда-то. Таунсенд так и подмывало хорошей оплеухой согнать с них улыбку, но она лишь надменно вскинула голову и в свою очередь улыбнулась Луизе.

– Прикажите вашему лакею передать пакет камердинеру моего мужа. Он будет знать, как с ним поступить. А сейчас я голодна. Прощайте, сударыня. – И, не добавив больше ни слова, удалилась, словно гостья перестала для нее существовать, – куда более явное нарушение этикета, чем обида, нанесенная Луизой.

Та на миг окаменела. Щеки, лоб, нежную шею залила краска оскорбленного самолюбия, глаза метали молнии и, подобрав юбки, она стремглав кинулась к выходу. Герцогские слуги чуть не посшибали друг друга с ног, торопясь перебежать в соседнюю комнату, откуда был лучше виден двор.

– Матерь Божья! – воскликнул повар. – Из нашей герцогини вышел бы отличный солдат. Вот это атака, а?

– У нее такой вид, словно она готова убить, – заметила мадам Броссар, наблюдая за тем, как мадам дю Бертен оттолкнула предложенную лакеем руку и без посторонней помощи села в карету.

– Кому-то и впрямь не сносить головы... – согласился дворецкий.

Все повернулись к нему.

– Вы сошли с ума! – хохотнув, проговорил повар.

– Я? Герцог не оставит такое оскорбление безнаказанным.

Все притихли, внезапно подумав, что он, пожалуй, прав.

– А ему не следует об этом знать, – нарушила, наконец, молчание мадам Броссар. Голос ее дрожал, потому что невольно вспомнилась кровавая дуэль герцога Война с герцогом де Вереном год назад. – Никто из нас не обмолвится ни словом.

– Герцогиня сама расскажет, – предсказал дворецкий. – Вот увидите.

– Не будет же она настолько неблагоразумна, чтобы пересказывать ему все то, что здесь сегодня произошло, – запротестовал господин Пу. – Мадам, конечно, молода и неопытна, но у нее достанет ума понять, что визит этой безнравственной женщины нанес ей оскорбление. И какие последствия это повлечет за собой, ибо герцог несомненно захочет отомстить.

– А ей и не придется ничего говорить, – негромко произнес дворецкий. – Герцог по ее лицу догадается о том, что произошло что-то неладное. И она будет неспособна солгать.

Точно к такому же выводу пришла и сама Таунсенд после того, как первое потрясение улеглось, и она тщательно обдумала все случившееся.Она знала о дуэли Яна с герцогом де Вереном и о ее причине. Знала также, что Луиза дю Бертен без колебаний вовлечет Яна в новый поединок. Тяжко раненный Яном Верен был принужден удалиться в свое поместье в Нормандии, тогда как Луизу этот скандал почти не задел. Она была всего лишь еще одной в сонме весьма безнравственных дам, которые – Таунсенд успела в этом убедиться – блистают в салонах Версаля.

Тем не менее она прекрасно сознавала, что у мадам дю Бертен влиятельные друзья, в то время как Ян, по собственному его признанию, после смерти Сен-Альбана нажил новых врагов. И среди них наверняка может сыскаться тот, кто будет только рад использовать Луизу как предлог, чтобы вызвать Яна.

При этой мысли Таунсенд содрогнулась. У нее не было ни малейшего желания, чтобы Ян дрался на дуэли по этому поводу или любому другому. Дуэли уже перестали быть чем-то романтическим, волнующим и почетным – они оканчиваются кровопролитием и смертью. Таунсенд вспомнилась кровь, струившаяся из груди Яна, и она была убеждена, что ничто, ничто на свете не стоит того, чтобы вновь испытать подобный ужас.

«Слуги будут молчать, – решила она, сидя за вкусным ужином, к которому едва притронулась. – Луиза тоже не станет болтать, поскольку есть опасность, что инцидент выставит ее в смешном свете».

И все же Таунсенд понимала, что нужно кое-что рассказать Яну – на случай, что об этой истории ему станет известно. Возможно, она изложит ему смягченную версию случившегося и будет при этом смеяться, чтобы он не заподозрил неладное.

Да, она это сделает, когда он вернется из Версаля, – успокаиваясь, решила она. – Ночью, когда они будут в постели.

Однако в ту ночь Ян не вернулся. Таунсенд несколько часов сидела, напряженно вслушиваясь, не прозвучат ли в вестибюле его шаги, его голос. Тщетно ломала она себе голову, что могло его задержать или помешало хотя бы прислать два слова в объяснение своего затянувшегося визита во дворец. Охваченная все большей тревогой, она послала Эмиля в город разведать, не случилось ли каких беспорядков. Вскоре после полуночи тот вернулся и сообщил, что на улицах спокойно. Даже тех радикально настроенных недовольных, которые всегда собирались в многочисленных кафе Пале-Рояля, чтобы печатать постыдные свои памфлеты, в эту ночь почти не было видно, а в их речах и пророчествах не хватало обычного дня. Возможно, сказал Эмиль, воцарившаяся в городе апатия объясняется жарой и признаками надвигающейся грозы. Тем не менее он почти целый час слушал разглагольствования этих исчадий дьявола, Камиля Демулена и Жана Марата, несших нескончаемую чепуху о короле и правительстве, и радовался тому, что из Версаля не поступало никаких тревожных известий, которые могли бы снова взбаламутить парижан.

– Вот увидите, мадам. Герцог задержался из-за какого-нибудь пустяка и вскоре даст знать о себе.

– Конечно, – согласилась Таунсенд, но на душе у нее было неспокойно. Когда она почти под утро смежила, наконец, веки, от Яна по-прежнему не было никаких вестей.

24

Прохладный ветер налетел с другого берега Сены, когда карета Таунсенд, направляясь в Версаль, громыхала по мосту Сен-Клу. Невыносимая жара последних нескольких дней была минувшей ночью побеждена грозой, которая ломала в саду ветви деревьев и разбудила Таунсенд раскатами грома и сверканием молний. Вслед за грозой пришел холодный, хмурый рассвет, и Таунсенд, которой так больше и не удалось уснуть, решила одеться и поехать в Версаль на поиски Яна.

Если бы он имел намерение провести там ночь, он бы, конечно, накануне предупредил ее, независимо от того, поссорились они или нет. Отмалчиваться бьшо не в его характере, и в сердце Таунсенд закрался страх. Времена были смутные, и она не могла отогнать от себя мысль, что с ним что-то стряслось. Не шли из головы слова Яна о том, что смерть Сен-Альбана принесла ему новых врагов. Со все возрастающей тревогой думала она о том, не таится ли за вчерашним визитом Луизы дю Бертен более зловещая причина. У нее не было иллюзий насчет чувств, какие испытывала эта женщина по отношению к ней или к Яну. Луиза наверняка прослышала о примирении между супругами и могла от отчаяния решиться на многое. Таунсенд даже вздрогнула при этой мысли.

Эмиль настоял на том, чтобы сопровождать ее, и теперь сидел напротив нее в углу кареты, молчаливый и мрачный. Тревожится ли он за Яна так же сильно, как она, со страхом думала Таунсенд, но спросить не решалась.

Мост Сен-Клу, как и многие другие парижские дороги, не был вымощен, и карета то и дело застревала в грязи. Несмотря на холодный ветер, на мосту кишели нищие, крестьяне, торговки, кричавшие: «Кофе с молоком, два су чашка!» Когда карета в очередной раз остановилась из-за дорожной пробки, Эмиль высунулся из окна и купил для Таунсенд и себя по чашке кофе. Таунсенд заметила на чепце у торговки бело-красно-синюю кокарду. Такие же кокарды носили большинство торговцев на мосту и довольно многие из крестьян.

– Трехцветье – это эмблема новой нации, – объяснил Эмиль, проследив за ее взглядом. – Заметьте, Нация написано с заглавной буквы. Потому что Декретом Национального собрания объявлена священной.

– Они весьма уверены в себе, не правда ли?

– Да, – хмуро подтвердил Эмиль. – В этом-то и таится беда.

Таунсенд вздрогнула и плотнее закуталась в свою накидку. Она начала понимать, что напрасно не вняла предостережениям Яна. Но в Сезаке это казалось таким далеким и куда менее грозным. Более того, те темные подводные течения, которые она ощущала в городе весной, теперь явно усилились, словно дремлющий великан проснулся и была уже явственно слышна его неумолимо приближающаяся поступь.

Таунсенд затосковала по залитой солнцем Турени и сезакским виноградникам, где они с Яном провели летом столько волшебных часов. И вдруг обрадовалась тому, что едет вслед за ним в Версаль. Не только ради Яна, но и ради себя самой. Ей было страшно без него, его присутствие вернет ей то чувство покоя и безопасности, в котором она сейчас так нуждается.

Река после ночного ливня разлилась, и поэтому было уже почти десять, когда карета покатила по длинному бульвару Сен-Клу и вдали показались знакомые стены дворца. Окна кареты были забрызганы грязью, но не настолько, чтобы нельзя было ничего разглядеть, и на Таунсенд нахлынул поток воспоминаний, по большей части неприятных. Она была вынуждена признаться себе в том, что без удовольствия думает о предстоящих при Дворе церемониях и встрече с людьми, которых она предпочла бы никогда больше не видеть. Возможно, Ян был прав, настаивая, чтобы она оставалась в Париже, но успокаивала мысль, что они вот-вот увидятся с ним. Несмотря на вчерашнюю размолвку, она тосковала без этого самонадеянного, вспыльчивого негодника.

Однако версальские апартаменты герцога Война были пусты. По словам горничной, их господина не было со вчерашнего дня. Нет, он не сказал, когда намерен возвратиться в Париж. Упомянул вскользь об ужине с герцогом д'Аркором, после чего, возможно, заглянет к зятю, а затем встретится за картами с герцогом Орлеанским, прибывшим накануне со своей обычной свитой.

Таунсенд, слушая ее, стояла у окна и задумчиво смотрела вдаль поверх крыш Версаля. Эмиль послал горничную принести кофе и какой-нибудь еды.

– Вам следует отдохнуть, мадам, – сказал он.

– А вы куда собрались? – спросила Таунсенд, неожиданно обернувшись.

Застигнутый вопросом врасплох, Эмиль поперхнулся. Собственно, он мог бы и не отвечать, потому что мысль его была очевидна: герцогине ехать на поиски мужа незачем. Если герцог и вправду провел вечер в обществе Филиппа Орлеанского, то совершенно ясно, где он находится сейчас.

Глядя на Эмиля, Таунсенд все так же задумчиво похлопывала пальцем по губам. Затем сбросила накидку и принялась лихорадочно рыться в ящичках бюро в поисках пера и бумаги.

– Вот, – произнесла она, опустившись перед бюро на стул и стремительно водя пером по бумаге. – Прошу вас передать эти письма принцессе Элизабет, герцогине Шартрской, принцессе де Ламбаль и королеве. Я извещаю их о своем приезде и буду счастлива предстать перед ними, когда они сочтут это удобным для себя.

Она поставила затейливую подпись и вынула воск, пряча улыбку, вызванную выражением лица Эмиля. Он ненавидел быть у женщин «на посылках», как он это называл. Но ей хотелось наказать его за то, что посмел хоть на минуту предположить, будто Ян был ей этой ночью неверен, посетив дурно пахнущие картежные сборища герцога Орлеанского. До женитьбы он, безусловно, их посещал. В горестные месяцы их отчуждения друг от друга тоже – что ж, Ян сам признался, что уступал тогда искушениям. Но теперь? Пока она всю ночь лежала в постели без сна, тревожась за него?

– А как же господин герцог? – желчно произнес Эмиль, когда она протянула ему письма.

– Я желаю занять свое место в королевском дворце публично, в полном соответствии с протоколом, – произнесла Таунсенд самым назидательным тоном, на какой была способна. – Мой супруг достаточно скоро узнает о моем приезде и по собственному побуждению прибудет сюда. Не сомневаюсь, что в данную минуту он находится в покоях Его величества, присутствуя при утреннем вставании короля. И совершенно уверена в том, что он может обойтись без вас то короткое время, какое займет мое поручение.

Эмиль бросил на нее взгляд, в котором присутствовали в равной мере и злость, и невольное уважение. Он натянуто поклонился и вышел. Таунсенд усмехнулась, когда дверь за ним громко хлопнула, и уже гораздо менее мрачно смотрела на все происходящее. Страх, терзавший ее в Париже, теперь исчез. Атмосфера в Версале была менее тревожной, чем она ожидала. Вероятно, она чересчур поспешила, примчавшись сюда. Всего вероятней, что обильные дожди, из-за которых карета ехала медленней обычного, и помешали Яну известить ее о том, что он задерживается. Нет сомнений, что в эту самую минуту дома, в Париже, ее ожидает письмецо от него.

Ободренная этой мыслью, Таунсенд опустилась на нарядный, с серебряными кистями пуф у окна и принялась намазывать медом одну из воздушных булочек, поданных ей к кофе. В течение ближайшего получаса письма ее будут вручены, и все узнают о том, что герцогиня Войн прибыла в свою резиденцию. Часа через два или три ей доставят официальные приглашения явиться ко Двору, а до тех пор она вольна делать, что хочет, – иными словами, без Эмиля и его непрошеных предложений разведать, где же, черт возьми, пропадает ее красавец и гуляка.

– Сесиль! – позвала она, заметив, что горничная забыла подать сливки. Ответа не было.

Таунсенд подошла к колокольчику позвонить, но ее остановил приглушенный смех, доносившийся из соседней комнаты, где Ян обычно в неофициальной обстановке принимал посетителей, писал письма или просматривал свою обильную почти в уединении, которое было невозможно сыскать где-либо еще в столь многолюдном дворце.

Позади этой комнаты располагалась спальня Яна с резными потолками, позолоченной мебелью, золотыми часами на каминной полке и изысканными изделиями из стекла, – все это имело целью придать комнате такую же пышность и величие, что и в парадной спальне короля Франции.

– Предполагался, говорят, просто-напросто очередной банкет, – говорила Сесиль, многозначительно вскинув брови. Таунсенд, не замеченная ею, остановилась на пороге у нее за спиной. – Пили, говорят, за королеву и дофина, они вместе с королем тоже ненадолго появились в зале. Говорят, весь полк выхватил сабли и приветствовал их, но, как только королевская чета удалилась, началась настоящая оргия.

– Оргия? – шепотом переспросила вторая горничная.

– А что? Что еще бывает, когда солдаты нахлебаются вина? – Сесиль говорила вполголоса, чтобы герцогиня, завтракавшая в соседней комнате, не могла услышать. – Кто-то протрубил сигнал атаки, и оперные ложи были взяты приступом и почти разгромлены. А еще Мишель рассказал, что один из швейцарцев вкатил со двора пушку и готовился уже пальнуть из нее, но помешали гвардейцы. А уж Мишель, можешь мне поверить, говорит истинную правду. Он там был и все видел собственными глазами.

– Что-то не больно похоже на оргию, – разочарованно произнесла вторая горничная.

– Сперва-то нет, а потом точно пошла настоящая оргия! – сказала Сесиль с уверенностью девицы, весьма сведущей в таких материях. – Всех прислужниц раздели и занимались любовью прямо на полу, в ложах, на креслах, даже на Мраморном дворе, ты вообрази только! Ни один человек ниже титулом, чем герцог, сроду не ступал туда без королевского дозволения! Говорят, все до одного, кто там был, оскоромились, а потом королевские гвардейцы принялись орать Бог весть что: «Смерть Национальному собранию!», «К черту Права человека!», провозглашали тосты за белую кокарду, трехцветье топтали сапогами...

– Сесиль, – ровным голосом произнесла Таунсенд.

Обе девушки похолодели. Наступила звенящая тишина. Таунсенд подошла ближе, бросив на зардевшихся горничных уничтожающий взгляд.

– Вряд ли герцогу понравится, что вы заняты не работой, а сплетнями, – сказала она.

– Это не сплетни, мадам, – с вызывающим видом отозвалась Сесиль. – Все толкуют про то, что этой ночью надругались над Нацией.

– Займитесь делом, – строго приказала Таунсенд. – Я ненадолго выйду. Если герцог вернется, передайте, что я в городе.

– Да, мадам, – вид у Сесиль был угрюмый, но без тени раскаяния. Таунсенд легко прочла ее мысли: коль офицеры королевской гвардии осмелились минувшей ночью оскорблять трехцветный флаг, то граждане Франции мигом поднимутся на его защиту.

«В этом-то и таится опасность», – всего лишь накануне утром услышала Таунсенд от Эмиля.

Надев накидку, она заторопилась на улицу. День был холодный и пасмурный, ветер надувал ее юбки, точно паруса. Она шла, выбирая самые потаенные аллеи, самые отдаленные ворота. Городские улицы были почти безлюдны, но на этот раз тишина настораживала. На лицах немногих встречных она замечала какое-то необычное беспокойство. Впрочем, может быть, ей это только казалось?

Она ускорила шаг, и совсем запыхалась к тому времени, когда достигла последнего дома в ряду высоких, тесно прижатых друг к дружке строений, выходивших передними фасадами на площадь, а задними на широкую Оранжерейную улицу. Поднявшись по скрипучей лестнице, она постучалась. После ожидания, показавшегося ей бесконечным, дверь открыл темноволосый молодой человек в мягком синем мундире, обросший щетиной так, будто неделю не брился. Он вытаращил на Таунсенд глаза и поспешно шагнул на площадку, захлопнув за собой дверь.

– Вы здесь, в Версале? Вот так сюрприз! Я слышал, вы в Париже. Мне очень жаль, но Флер нет. Она поехала навестить...

– Я приехала не к Флер, – перебила Таунсенд. – Арман, где мой муж?

– Э-э... Ваш муж...

– Я полагаю, он этой ночью был с вами?

– Со мной? Помилуйте, с какой стати? Таунсенд протиснулась в квартиру мимо него, ему оставалось лишь последовать за ней.

– Почему вы думаете, что Ян у нас? – не сдавался он.

Таунсенд обвела взглядом небольшую, но уютную комнату, в которой ей довелось быть лишь один раз, в июне, когда Флер и Арман сняли эту квартирку по приезде из Метца. «Флер сотворила истинные чудеса, – подумала Таунсенд, – и всего лишь на офицерское жалованье». Но ей было сейчас не до талантов Флер и не до этой неженки Армана, который взирал на нее чуть ли не с ужасом и выглядел жертвой жестокого похмелья.

– Вчера в оперном театре был офицерский банкет, – холодно проговорила Таунсенд. – Как бывает всегда, когда в гарнизон прибывает новый полк. Помнится, я всего лишь на прошлой неделе прочла в «Мониторе», что в скором времени ожидается прибытие в Версаль фламандцев, драгунов Монморанси и швейцарской гвардии. Вы ведь служите во Фламандском полку, не так ли? И взяли с собой Яна. Флер мне говорила как-то, что у вас издавна существует обыкновение вместе посещать подобные пиршества. И перед Яном встал выбор – отправиться с вами или попытать счастья за карточными столами герцога Орлеанского. Легко могу себе представить, чему он отдал предпочтение. – Она вздернула подбородок и впилась в него пылающим взглядом. – Отвечайте, где он?

Арман раскрыл рот, потом закрыл и посмотрел поверх ее плеча. Глаза Таунсенд сузились.

– Понимаю, – обронила она и попыталась пройти вглубь квартиры, но он схватил ее за руку.

– Постойте! Не ходите туда, умоляю вас! Я его приведу. Это... это не самое приятное зрелище.

– Воображаю, – процедила она сквозь зубы. – Но не трудитесь, я найду дорогу сама.

Она нашла Яна в полутемной спальне, он лежал полураздетый на нерасстеленной походной кровати. Когда она нагнулась и встряхнула его, он застонал, но не шевельнулся. В комнате было холодно, и Таунсенд поморщилась и осуждающе взглянула на Армана.

– Мы не были вчера на банкете, клянусь вам!

– бормотал Арман, пытаясь оправдаться. – Ян, я и еще несколько офицеров Национальной гвардии в «Семи лисицах». Вино было ужасное, что и объясняет...

– Подобное похмелье? – Таунсенд брезгливым жестом показала на неподвижное тело на кровати.

– Вроде вашего? Вы смотрелись сегодня в зеркало, Арман?

– «Семь лисиц» не то заведение, где...

– Да будет вам! – оборвала его она. – Даже ноги вашей не было в «Семи лисицах»! Я отлично вижу, что вы лжете, и понимаю, почему считаете нужным мне лгать.

Арман промолчал, хотя ее слова задели его. А выглядел он и впрямь совершенно больным. Таунсенд поджала губы, заметив на его мундире жирные пятна и несколько недостающих пуговиц. Какое счастье, что Флер нет здесь. Как это ни невероятно, но болтовня Сесиль о фантастическом вчерашнем дебоше, по-видимому, не была пустой, иначе Арман не выгораживал бы своего шурина с таким упорством.

– Я полагала, что на подобные банкеты приглашают только офицеров и волонтеров, – продолжала Таунсенд, повернувшись к окну, чтобы поднять жалюзи. Распахнув окно настежь, она впустила в комнату холодный воздух. – Тем не менее, вы взяли Яна с собой?

– Да не брал я его, – еле слышно проговорил Арман. – Мы встретились там случайно. Дело было около полуночи. Ян перед этим ужинал где-то во дворце, и, когда я увидел его в ложе герцога Шартрского, он был э-э... не вполне в себе.

– Пьян до бесчувствия, хотите вы сказать?

– Да, но... но он был один, совершенно один. Я попросил кое-кого из ребят помочь мне перенести его сюда, а сам вернулся на банкет. Поскольку Флер уехала, я решил, что ничего дурного в этом нет...

– Вы сегодня выходили на улицу? – требовательно спросила Таунсенд. Арман отрицательно мотнул головой и, поморщившись, сжал руками виски. – Следовательно, вы не слышали, как отнеслось население к вашим «невинным» развлечениям.

– Я помню, что пирушка была немного бурная...

– Немного? – повысила голос Таунсенд. – Немного бурная? – Она не сумела сдержать рвавшихся из сердца злых слов. – Я готова своими руками задушить вас обоих! – И она принялась тузить кулаками распластанное тело мужа.– Вставай! – кричала она. – Мы едем домой!

Тот, охнув, перевернулся на спину, и Таунсенд с гримасой отвращения взглянула на него и увидела устремленные на нее мутные карие глаза...

– Боже правый! – воскликнула она в ужасе и схватила Армана за отвороты мундира. – Кто это? Вы сказали мне, что Ян...

– Ступайте прочь, – пробормотал незнакомец на походной кровати, который ничуть не походил на Яна, а вид у него был такой, будто от звука ее голоса у него раскалывается голова.

– Куда вы дели Яна? – допытывалась Таунсенд у Армана. – Где он?

– Отпусти его, – прозвучало у нее за спиной. Она мгновенно повернулась. Ян стоял на пороге, привалившись к косяку двери, словно с трудом держался на ногах. И выглядел он еще хуже двух остальных: воспаленные глаза, растрепанные волосы, мятое, мертвенно-бледное лицо. От него исходил запах пота, алкоголя и скорее всего женщин.

Таунсенд не собиралась подходить к нему ближе, чтобы удостовериться в этом.

– Так вот чем вы были заняты, – севшим голосом проговорила она, задыхаясь, – пока я сидела дома, не находя себе места от беспокойства за вас, и терпела оскорбления от этой... шлюхи, которая похваляется, что была вашей любовницей. Хотелось бы знать, что вы скажете по этому поводу, Ян Монкриф! Ну? Ну же!.. – последние слова она уже не говорила, а кричала.

Арман, потрясенный, смотрел на нее. Даже лежавший на кровати человек привстал, чтобы взглянуть на нее. Только Яна, казалось, ничуть не взволновал ее необузданный гнев. Слегка пошатываясь, он постоял в проеме двери, потом выпрямился и устало проговорил:

– Идем. Я отвезу тебя домой.

Таунсенд хотела было опять на него обрушиться, но он тряхнул головой, приказывая ей замолчать. Ну что ж, пусть так, она постарается сдержаться – ненадолго. Круто повернувшись на каблуках, она быстро вышла из комнаты. Ян шел медленней, и она со злорадством это отметила. У него наверняка немилосердно болит голова. И прекрасно, так ему и надо.

В полном молчании они преодолели недолгий путь до дворца. Ян еле волочил ноги, и Таунсенд, наверное, прониклась бы к нему жалостью, если б не пришли на память слова Сесили: «Все до одного, кто там был, оскоромились». Да еще в ложе герцога Шартрского!

Когда они, наконец, оказались в его комнатах, ей стоило больших усилий не выплеснуть наружу боль, обиду, подозрения. Изменил он ей? Да или нет? Она могла бы простить все на свете, только не это. Любовные объятия – самое интимное, что существует между мужем и женой. И если он посмел нарушить клятву супружеской верности... Если он только посмел...

Она даже не удостоверилась, что они одни, что никто из слуг не может подслушать их, и, едва переступив порог, набросилась на Яна – зубы сжаты, на шее судорожно бьются жилы. Ян буквально рухнул на атласную кушетку у самой двери. Голова его была откинута на подушки, веки сомкнуты, и он казался таким постаревшим и больным, что у Таунсенд от ужаса сжалось сердце. Злость разом угасла, и она шагнула к нему. В эту минуту дверь у нее за спиной отворилась – на пороге стоял Эмиль. Мельком взглянув на лицо Таунсенд, он устремил взгляд поверх ее плеча.

– Слава Всевышнему! – вполголоса воскликнул он.

Ян улыбнулся, но улыбка его больше походила на гримасу.

– Ты меня искал, Эмиль. Как видишь, я здесь, но только что вернулся...

Мрачная, недоумевающая, Таунсенд стояла недвижно, тогда как Эмиль опустился на колени перед кушеткой.

– Пустяки, – коротко бросил Ян. – Оставь меня.

– Пустяки? Я видел д'Аркора. Даже из того немногого, что он был способен рассказать, видно, что этих «пустячков», как вы изволили выразиться, было немало.

– О чем вы? – встревожилась Таунсенд.

– Простая царапина, – стоял на своем Ян.

В ушах у Таунсенд застучало. Неверной походкой она приблизилась к мужу. Эмиль торопливо стянул с него сюртук и обнажил торс, грубо перевязанный чем-то. И перевязка и сорочка были в пятнах засохшей крови.

– Пистолет или шпага? – спросил Эмиль.

– Шпага. К счастью, Латернье не слишком искусен по этой части. Ни один жизненно важный орган не затронут.

Эмиль умело снимал с него повязку.

– Как это вы допустили, чтобы он ранил вас? Уму непостижимо! А что стало с ним?

– Бежал к себе в деревню. По крайней мере, надеюсь, что это так. Видишь ли, я первый проткнул его, а он меня ранил, когда я уже повернулся спиной. В высшей степени непорядочно. Даже его секунданты признали это. Хорошо, что я вовремя обернулся, так что он всего лишь слегка задел меня.

Эмиль даже похолодел:

– Вы отдаете себе отчет в своих словах?

Ян рассердился:

– Конечно! Этот болван пытался меня убить. И убедившись в том, что попытка не удалась, удрал.

– И вы дали ему уйти?

– Боже правый, Эмиль, а что я, по-твоему, должен был сделать? Пуститься за ним в погоню, когда сам ранен и хлещет кровь?

– Негодяй! Он заслуживает смерти! Ян усмехнулся.

– Не беспокойся, он умрет.

– А каким образом вы оказались в Опере?

– Искал Армана. Хотел, чтобы он отвез меня в Париж. Я был слишком слаб, чтобы ехать верхом, а если бы вернулся сюда, слуги разнесли бы молву по всему дворцу.

– Значит, пока что все остается тайной?

– Насколько я знаю. По дороге в Оперу мне никто не встретился. Но рана кровоточила все сильнее, и я зашел в ложу герцога Шартрского, чтобы хоть минутку отдохнуть. Кругом шум, гульба, ты, наверное, уже прослышал об этом. Мимо проходила одна из прислужниц, и с помощью ее фартука мне удалось как-то остановить кровь. Думаю, что Арман натолкнулся на меня и увез к себе после того, как я потерял сознание, хотя в точности не знаю. Помню лишь, что проснулся утром у него.

– Он, наверное, решил, что вы пьяны. Иначе тотчас послал бы за доктором, чтобы промыть рану и перевязать.

Говоря это, Эмиль развязывал окровавленный фартук, и Ян громко охнул, когда он отодрал ткань от длинной багровой раны. Подняв голову, Ян увидел Таунсенд – она стояла над ним, прижав ладони к лицу и, казалось, не верила собственным глазам.

– Прости... – произнес он.

Таунсенд потрясенно смотрела на него. Простить? За что? За то, что она поверила – как, очевидно, поверил и Арман, – что он был мертвецки пьян? За то, что поскакал в Версаль и втайне от нее дрался на дуэли? За то, что имел неосторожность повернуться спиной к человеку, у которого на уме не было ничего, кроме убийства?

Дуэль. Это слово сверлило ей мозг. Перед глазами вновь встала картина: истекающий кровью, полумертвый Ян в сумрачной гостиной замка Рамбуйе; темная кровь, струящаяся из раны, и дикий страх за его жизнь, черной пропастью разверзавшийся перед нею каждый раз, как она взглядывала на недвижное тело, распростертое на сиденье кареты. Она покинула его тогда потому, что была не в силах вынести боль от измены. А теперь...

– Кроме Латернье и д'Аркора кому-нибудь еще известно о дуэли?

Ян мотнул головой.

– Мы условились сойтись в лабиринте, после ужина, – еле слышно проговорил он. – Было темно, и я шел один. Вряд ли его секунданты станут болтать, ведь их могут обвинить в предумышленном убийстве. А уж д'Аркор, конечно, не проронит ни слова. Я сказал ему только куда иду – на тот случай, если что-то произойдет... о Боже, Эмиль, перевяжи ты меня, наконец!

Его слова перешли в стон, когда Эмиль, не вняв мольбе, принялся ощупывать рану твердыми, опытными пальцами.

– А у вас секунданты были?

– Нет. Я рассчитывал обойтись без них. Ты ведь знаешь, какой трус этот Латернье. Думаю, что он не вызвал бы меня, если бы его не натравила Луиза. Он воображает, будто влюблен в нее. И выдает себя за друга Сен-Альбана. – Ян поморщился. – Все равно не могу взять в толк, почему он вдруг так возжаждал моей смерти. Дуэли было бы вполне довольно, чтобы отомстить за Анри и возвыситься в глазах Луизы. Почему так срочно понадобилось меня убить?

При этих словах Таунсенд испуганно шевельнулась.

– Ничего, ничего, – поспешно обернулся к ней Эмиль, взглядом предостерегая ее. И, поднимаясь с колен, сказал:

– Пойду за бинтами. Рана легче, чем я опасался.

– И захвати бутылочку бренди, – крикнул Ян вдогонку ему. А когда они остались наедине, повернулся к Таунсенд. Что-то похожее на жалость промелькнуло на его осунувшемся лице. – Если бы все прошло, как обычно, я бы взял над ним верх и был в Париже еще до полуночи. – Губы его скривились. – Я не думал, что он способен на низость...

Белая как мел, Таунсенд не сводила с него глаз.

– Ты дрался на дуэли, – проговорила она, роняя слова так медленно, словно мозг отказывался воспринять эту истину. – Уехал, чтобы драться на дуэли, и ничего мне не сказал...

– Дуэль с таким фехтовальщиком, как этот Латернье? – презрительно усмехнулся Ян.

– Ты стоял на пороге смерти! – Таунсенд перешла на крик. – И тебе не пришло в голову, что я могла бы узнать об этом только, когда... когда тебя привезли бы домой бездыханным трупом! – Она со стоном спрятала лицо в ладонях, словно желая навсегда стереть из памяти эту кошмарную картину.

Взгляд Яна смягчился, он протянул к ней руку.

– Голубка моя, все обстоит лучше, чем тебе кажется. Жак Латернье один из самых слабых фехтовальщиков при Дворе. Я ожидал, что это будет всего-навсего безобидный поединок. Поэтому даже не позаботился взять с собой Эмиля.

– Я сперва подумала, что ты изменил мне! – выпалила Таунсенд, не слыша его. Казалось, она еще в шоке. – Что ты занимаешься любовью с какой-нибудь из прислужниц на вчерашнем банкете! И сказала себе, что все могу простить, все, кроме этого. Теперь я вижу, что ошиблась. Потому что ничего не могу простить тебе, Ян. Не могу простить, что ты держал от меня в секрете такую ужасную вещь! Что ты не доверяешь мне... – голос ее дрогнул, и она разразилась рыданиями.

– Таунсенд...

– Нет!

И хотя Ян, с трудом превозмогая боль, поднялся на ноги, она выбежала из комнаты. В ту же минуту в другую дверь вошел Эмиль. Увидев, что Ян стоит, пошатываясь, он выронил бинты и бросился к нему.

– Оставь меня в покое! – рявкнул Ян, оттолкнув его. – И Бога ради ступай за нею! Кажется, я только что совершил самую большую ошибку в своей жизни!

25

– Нет, не могу простить его! Не могу! – снова и снова твердила Таунсенд, пока карета катила по дороге в Париж. Эти слова тяжело бились у нее в ушах и жгли ей сердце вместе с воспоминаниями о ране на груди Яна. Мадам дю Бертен явно не теряла времени, тут же помчалась к этому Латернье, чтобы рассказать об оскорблении, нанесенном ей женою герцога Война, и побудить его не только драться с ним, но непременно убить. Нет сомнений, что она знала о предстоящей дуэли задолго до того, как появилась в доме Яна. Зачем она приезжала? Позлорадствовать? Удостовериться в том, что Таунсенд ничего об этой дуэли не знает?

Таунсенд не могла сдержать нервной дрожи. «Он промахнулся, жизненно важные органы не задеты», – сказал Ян. Сказал будто что-то забавное, но Таунсенд пришла в ужас. От того, как близко была рана от сердца. От дерзости, с какой он отметал опасность. От того, что он, казалось, не слишком дорожит жизнью или ею, своей женой. Тогда как для нее его жизнь дороже ее собственной.

Таунсенд смотрела в окно кареты на болотистую равнину, по которой они проезжали. Она велела кучеру отвезти ее назад, в Париж. Но, в сущности, хотелось ли ей туда? Перед мысленным взором неожиданно возникли башенки Бродфорда. Усилием воли она подавила в себе тоску по родному дому, которая разрывала ей сердце. Слишком рискованно было отправиться в столь дальний путь, во всяком случае, сейчас. Сезак тоже был для нее недостижим, потому что не достанет сил опять пережить все то, что выпало на ее долю минувшим летом.

– Я не могу простить его! – повторила она, теперь уже из упрямства, потому что гнев ее поутих.

Нет, конечно же, может. И простит. Ведь все переменилось. Она больше не сомневается в том, что Ян любит ее. И не позволит этой мерзкой Луизе дю Бертен лишить ее того единственного, что придает смысл ее жизни.

Конечно, все случившееся перевернуло ей душу – дуэль, его ранение... Но, проведя несколько часов в одиночестве в своих комнатах, борясь с воспоминаниями, которые в ней пробудила невольная резкость Яна, она решила вернуться в Версаль и простить его. И вымолить прощение...

Лошади неожиданно перешли с галопа на рысь, карету тряхнуло, и Таунсенд пробудилась от своих мыслей. Она постучала в потолок, дверца сдвинулась, и оттуда выглянула физиономия кучера.

– Почему вы сдерживаете лошадей?

– Нас нагоняют солдаты, мадам. Сигналят, велят остановиться.

– Что?!

Таунсенд выглянула в окно и с удивлением увидела шестерых всадников в красных с синим мундирах королевской гвардии. Как только карета остановилась, один из них, офицер, наклонился с седла и открыл дверцу.

– Таунсенд Монкриф, герцониня Войн?

– Да.

– Именем Его королевского величества Людовика Шестнадцатого вы арестованы...

Мгновение Таунсенд растерянно взирала на него, потом звонко расхохоталась:

– Это шутка, сударь?

Улыбка сбежала с лица Таунсенд. Она взглянула на остальных гвардейцев, и кровь отхлынула от ее щек. Кучер, с колотящимся сердцем наблюдавший с козел, сгорбился и пониже надвинул шапку на глаза.

– Можно узнать, в чем меня обвиняют? – спокойно проговорила Таунсенд, с удовлетворением отметив про себя, что в голосе нет дрожи.

– Приказано доставить вас для допроса, мадам. Это все, что мне известно.

– Вы хотите сказать, что вам выдан корол